Этой книгой редакция «Военно-исторической библиотеки» начинает публикацию серии работ, посвященных войне в Западной Европе в 1939—1941 годах. Первый сборник посвящен событиям, происходившим на протяжении 1939 года в Польше и на Западном фронте.

Окончание Великой Войны не привело к установлению «мира во всем мире». После распада Австро-Венгрии, Турции, России и Германии, на «освободившихся» территориях возникли молодые государства. Проведение росчерком пера победителей новых границ разрушило традиционные экономические связи, а резкое сокращение военного производства в крупных промышленных державах инициировало глубочайший промышленный спад 1920-х годов, стимулировавший революционную и националистическую активность. Па периферии «цивилизованного мира» эта активность вылилась в череду «релаксационных войн», а в Европе она способствовала превращению политики из государственной в националистическую. Фашизм в этих условиях становится популярным еще задолго до прихода к власти в Германии нацистов.

Гитлеровской Германии для выживания в созданной ей самой экономической ситуации было необходимо победить превосходящего противника, опираясь на ограниченные людские и материальные ресурсы и избегая губительной войны на истощение. Переосмысливая итоги Первой Мировой войны германские генералы увидели путь к победе в применении своего нового стратегического изобретения — «блицкрига». Эта теория считала единственным средством для достижения цели войны стремительное наступление в решительном пункте. Все, что происходит на других театрах, должно было потерять свое значение по сравнению с результатами одного сокрушительного удара, развитие которого ведет к тому, что организационные структуры у неприятеля разрушаются и война обращается уже в скачку к конечной цели. Борьба в этом случае заканчивалась прежде, чем неприятель успевал реализовать большую часть своих сил, средств и энергии. Победителю в итоге доставалась страна, не разоренная длительной войной. По своей сути это была старая система Шлиффена, доведенная до своих крайних форм в соответствии с новыми достижениями техники. Основным методом действий при проведении «блицкрига» должны были стать массированные танковые удары на главных направлениях, глубоко рассекающие оборону противника. Затем в прорыв вводились моторизованные части, а задачей обычной пехоты оставалось блокирование и уничтожение окруженного противника, да удержание обороны на второстепенных направлениях. Авиация должна была подавить оборону противника и нарушить его коммуникации.

В то время демократические страны Запада не видели в новой войне никакой серьезной опасности для себя. Итоги Первой Мировой войны, когда для прорыва фронта требовались колоссальные усилия и огромные потери, казалось, давали все основания для оптимизма сторонникам обороны и умиротворения. Скованная договорными ограничениями Германия не считалась серьезным противником, да и после отказа от соблюдения условий Версальского договора ее возможности считались умеренными. Тоже касалось Италии и Японии. Соответственно предполагалось, что германская экспансия будет направлена в сторону более слабых стран на востоке, желательно против страны-изгоя — СССР. При этом правые считали агрессивный национализм лучшим средством от «заразы большевизма», а либералы, что «экстремисты» просто уничтожат друг друга, после чего наступит всеобщее спокойствие и социальное процветание.

Полигоном для испытания новой теории должна была стать Чехословакия, но блеф в Мюнхене, к невероятному удивлению германского генералитета (уже замышлявшего мятеж), увенчался полным успехом. Следующей жертвой была назначена Польша...

Предлагаемая вниманию читателя книга посвящена первому периоду Второй Мировой войны (сентябрь 1939 г. — 21 июня 1941 г.). Из многих проблем истории этого периода, представляющих интерес для исследователя, автор рассматривает вопросы подготовки и хода вооруженной борьбы на сухопутных театрах Европы.

Никогда еще на полях Европы войны не развивались так стремительно, никогда еще катастрофы буржуазных государств с их армиями и парламентами, с их дипломатией и всеми политическими иллюзиями не были так многочисленны и быстротечны, как в эти двадцать два месяца от начала Второй Мировой войны до ее кульминационного пункта — нападения фашистской Германии на Советский Союз. Человечество увидело картину безмерного потрясения Европы. По дорогам шли миллионы людей: завоеватели в серо-зеленых мундирах, солдаты побежденных армий, жители городов и деревень, гонимые страхом оказаться под пятой оккупантов. Послы покидали столицы, буржуа спешили пристроить капиталы в нейтральных странах. Изрезанные гусеницами танков поля, кровоточащие руины Варшавы и Роттердама, завывание немецких пикирующих бомбардировщиков от Бреста на востоке до Бреста на западе и от Нарвика на севере до Крита на юге, первые воздушные налеты на мирные, не подготовленные к обороне города, шаги германских патрулей на замерших ночных улицах оккупированных городов, предательство буржуазных лидеров, первые лагеря смерти и первые герои Сопротивления — такова картина первого периода Второй Мировой войны. И все это шаг за шагом было подготовлено империализмом в 20—30-х годах нашего столетия.

Никакой другой период новой истории не показал доселе так неопровержимо, что германский империализм — один из злейших врагов народов всех стран. Оккупация гитлеровским вермахтом Польши, Норвегии, Дании, Люксембурга, Голландии, Бельгии, Франции, Югославии, Греции и других стран, террористические воздушные налеты на Англию стоили народам Западной, Центральной и Юго-Восточной Европы многих жертв. Гитлеровская армия не только открывала путь СС, гестапо и «зондеркомандам», но и, сливаясь с этими чудовищными организациями фашизма, принимала на себя в оккупированных странах многие их функции.

Вооруженные силы, которыми фашистская Германия развязала Вторую Мировую войну, создавались в течение двадцатилетия, с 1919 по 1939 г. Творцами вермахта были владыки Рура, германский милитаризм с его Генеральным штабом, нацистская партия. Вся международная реакция так или иначе участвовала в создании этой зловещей силы, направленной против человечества, против европейского революционного движения и единственного в мире социалистического государства. Деньги текли из банковских сейфов западных держав. Корабли и самолеты строились на верфях и заводах разных стран — Японии, Голландии, Турции, Испании и Аргентины. Прямая помощь США, Англии и Франции до предела облегчила германским милитаристам тайное вооружение в обход условий Версальского договора. Империалисты Запада снова отточили тевтонский меч, который, как они надеялись, будет занесен над Востоком. Но первый удар пришелся по Западу.

Вермахт, воплотивший в себе наиболее крайние и реакционные черты прусско-германского милитаризма, не был простым слугой фашистского режима, исполнителем присяги, данной Гитлеру, аполитичным орудием нацистской диктатуры, каким пытаются его изобразить современные адвокаты Третьего рейха. Нет, связь между германским милитаризмом, рейхсвером — вермахтом, с одной стороны, и германским фашизмом — с другой, была значительно сложнее. Корни, объединявшие их, лежали глубже. Германский милитаризм процветал в это двадцатилетие не милостями фюрера. Не Гитлер создал милитаристскую клику, а, наоборот, реакционная военщина в союзе с магнатами капитала — Гитлера. Германский империализм был одной из сил, породивших те зловещие процессы, которые со временем окутали Германию мраком фашистской ночи. Нет ни одного реакционного качества, присущего германскому милитаризму, которое не усвоила бы фашистская партия. Конечно, не весь офицерский корпус Веймарской республики придерживался крайних фашистских взглядов. Имелись аристократические круги, тесно связанные с Гогенцоллернами, которые не сразу отдали себя нацистам. Но дух и традиции германского милитаризма таковы, что он, как правило, всегда идет на службу самым реакционным силам данной эпохи. Дисциплинированный, жестокий, беспощадный германский милитаризм вскоре переплелся с фашизмом, стал его существом, и оба нашли друг в друге самое полное выражение.

Фашизм был орудием германского монополистического капитала. «Государственно-монополистический капитализм соединяет силу монополий с силой государства в единый механизм в целях обогащения монополий, подавления рабочего движения и национально-освободительной борьбы, спасения капиталистического строя, развязывания агрессивных войн»[1]. Гитлеровская армия представляла собой важнейший инструмент фашистского государства, предназначенный для решения этих задач, для борьбы за мировое господство германского империализма.

Германский милитаризм родственен гитлеровской партии духовно. Попытки доказать, будто гитлеровская партия внушила свои взгляды военным уже после прихода фашизма к власти, ошибочны. Дело обстояло как раз наоборот. Германский милитаризм был пропитан погромными идеями, националистической философией, мистической верой в германского «сверхчеловека», мистическим культом силы значительно раньше, чем ефрейтор Гитлер — вскоре фюрер Третьего рейха — услышал обо всем этом в мюнхенских кабаках и воспринял как духовное откровение. Кайзеровская армия, ее Генеральный штаб, окостеневшие в своих традициях, были наилучшими аккумуляторами идеологии нацизма, берущей начало в реакционной философии конца прошлого века.

В нагнетаемой ею атмосфере духовной деградации, в разгуле контрреволюции 20-х годов пышно расцвел германский фашизм.

Таким образом, не Гитлер после прихода к власти обратил «аполитичных» германских милитаристов в свою веру, а германский милитаризм был одним из главных источников, идейно вскормивших Гитлера, передавших его партии свою структуру, свои идеи и свои методы. Германские вооруженные силы, вопреки тому, что утверждают после 1945 г. германские генералы, никогда не были аполитичным орудием государства. Еще весной 1929 г., выступая перед офицерами, Гитлер заявил, что рейхсвер не должен стоять вне политики и что ему надлежит стать диктатором Германии. Приказ военного министра Бломберга от 25 мая 1934 г. под названием «Вермахт и национал-социализм» начинался словами: «С 30 января 1933 г. вермахт получил себе основу в национал-социалистском государстве»[2]. В конце приказа стояло: «Национальное мышление есть само собой разумеющаяся основа каждого солдата... Оно основывается на идее общности крови и общности судьбы всех немецких людей»[3]. Генералы хотели не только превратить вермахт в слепое орудие гитлеровской клики, но и сделать его рассадником фашистского мракобесия среди германского народа.

Фашизация армии перед Второй Мировой войной усилилась в феврале 1938 г., когда Гитлер объявил об отставке военного министра Бломберга, командующего сухопутными силами Фрича и некоторых других генералов. Функции главнокомандующего диктатор возложил на себя и создал Главный штаб вооруженных сил (ОКВ), ставший его личным военным штабом. Назначенный начальником штаба ярый нацист генерал Кейтель получил в помощь Штаб оперативного руководства во главе с Иодлем. Главнокомандующим сухопутных сил стал доверенный Гитлера генерал Браухич, до этого командовавший 4-й армейской группой. Богатый помещик и аристократ, пользующийся авторитетом у генералов, он присягнул фюреру с полной верой в его планы и дела. Начальником штаба сухопутных войск после ушедшего в отставку Бека был назначен фашист по убеждениям, личный советник Гитлера, педантичный и расчетливый баварец Гальдер. Заменой ряда нижестоящих командиров Гитлер еще больше укрепил фашистское ядро вооруженных сил.

Перед Второй Мировой войной высшее немецко-фашистское военное руководство выступало как классово замкнутая, хорошо организованная, тщательно подобранная каста, спаянная круговой порукой и традициями, которыми она безмерно гордилась и которые старательно сохраняла. Это были люди с немалыми военными профессиональными знаниями, целиком преданные политике войн и порабощения народов.

Вступая в войну, германская военная организация имела ряд противоречивых качеств.

Наиболее опасными для народов и армий Европы, самыми угрожающими, зловещими свойствами и качествами гитлеровского вермахта и всей германской военной системы накануне Второй Мировой войны были следующие.

Прежде всего полная милитаризация страны, позволявшая развернуть все ее ресурсы для службы вооруженным силам и захватническим войнам.

Наличие стабильного кадрового состава командиров и штабных офицеров высшего и среднего звена, отобранного путем тщательной фильтрации, обладавшего систематической и основательной подготовкой мирного времени, позволило обеспечить довольно высокий уровень профессиональных навыков армии. Активная, решительная доктрина преломляла в военной области основы гитлеровской идеологии и программы нацистской партии и являлась отражением всей государственной организации Третьего рейха. Эта программа и эта система автоматически поддерживали наиболее крайние и решительные концепции во всех областях военного искусства, опиравшиеся к тому же на традиционные взгляды германской военной школы Клаузевица — Мольтке—Шлиффена. Принципы массирования всех средств борьбы, особенно танковых соединений, на избранных направлениях, маневр и подвижность составляли главные оперативные козыри германского командования. Более современное, чем в других капиталистических странах Западной Европы, авиационное и отчасти бронетанковое вооружение, созданное в целом несколько позже, чем в этих странах, и в своей массе более полно отражавшее новые достижения технической мысли, давало германской армии ряд преимуществ перед армиями государств, отставших в модернизации вооружения. Не меньше преимуществ гитлеровский вермахт имел в связи с организацией танковых, моторизованных дивизий и корпусов, предназначаемых для выполнения оперативных задач, воздушно-десантных соединений оперативного назначения, а также соединений пикирующей бомбардировочной авиации. Все это были для вооруженных сил капиталистических государств новинки, которыми располагала пока лишь Германия.

Важным преимуществом гитлеровской армии была ее постепенная заблаговременная и скрытая мобилизация, начавшаяся фактически с 1938 г. и продолжавшаяся вплоть до войны. Многие дивизии германской армии в мирное время содержались по штатам, близким к военным, поэтому для приведения их в полностью отмобилизованное состояние требовался минимум времени. Такой метод мобилизации был новым, его мог позволить себе в те годы лишь агрессор, твердо решивший начать войну.

И наконец, следует учитывать, что основная масса войск была заражена милитаристской фашистской идеологией. Проникновение этой духовной отравы во многие звенья армейского организма наряду с политикой свирепых репрессий делало гитлеровский вермахт особенно опасным орудием в руках преступной клики, пользовавшейся над ним неограниченной властью.

Но военное орудие гитлеровских заговорщиков, несмотря на его силу и значительные возможности, накануне Второй Мировой войны не было все же в такой степени могущественным и всесторонне подготовленным, как это пыталась изобразить тогда гитлеровская пропаганда, как думали в западных странах напуганные мюнхенцы и как убеждали в этом других многие ответственные руководители капиталистического мира, мечтавшие о немедленной организации германской агрессии на Восток. Вермахт и вся германская военная организация имели перед войной немало слабых мест и недоработок. Используя узкие места гитлеровской военной системы, народы и армии стран, оказавшихся вскоре под пятой фашизма, могли бы своевременно отвести угрозу и раздавить агрессию в зародыше, если бы буржуазные правительства Запада на решающих поворотах европейской истории проводили политику, отвечающую национальным интересам своих государств.

К слабым сторонам гитлеровской военной организации следует отнести прежде всего недостаточную подготовленность в 1939 г. материально-технической базы рейха, его экономики для войны мирового масштаба против коалиции великих держав. Это было связано главным образом с отсутствием достаточных источников и запасов некоторых важнейших видов стратегического сырья, зависимостью вооруженных сил от ввоза его из-за границы и вместе с тем с постоянным ограничением этого ввоза. Общее сокращение экспорта и огромный государственный долг Германии создавали большие экономические трудности, непосредственно влиявшие на военное производство и на состояние вооруженных сил.

Далее необходимо отметить, что по сравнению с потребностями мировой войны вермахт располагал ограниченным количеством вооружения, в частности бронетанкового, и особенно боеприпасов. Отсутствие необходимого парка средних и тяжелых танков, преобладание легких, которые, как вскоре показал опыт, по своим конструктивным данным не соответствовали возможностям обороны, вынуждали ограничивать количество танковых соединений и прибегать к импровизациям в их формировании.

Что касается стратегической и оперативной концепций немецко-фашистского военного командования, то здесь наблюдалось переплетение целесообразных и с военной точки зрения эффективных тенденций в области ведения операций и устаревших клаузевицко-шлиффеновских традиционных авантюристических воззрений и методов в области стратегии.

Гитлеровское государство не могло выдержать бремени длительной войны против коалиции европейских государств. Мобилизовать всю нацию до последнего человека на максимальное, но кратковременное усилие, планомерно и тщательно подготовиться, внезапно напасть и одержать победу раньше, чем обороняющийся развернет свои ресурсы и организует эффективное противодействие, разбивать противников поодиночке, используя для этого политическое вероломство, ослабление вражеского государства «пятой колонной», запугиванием, обманом и шантажом — вот суть стратегической доктрины «третьего рейха».

Известная теория молниеносной войны постепенно складывалась перед Второй Мировой войной, как синтез прежде всего политических устремлений и авантюристических планов гитлеровской партии, направленных на установление мирового господства, а также военных теорий от Клаузевица до Людендорфа. Медленно развивавшийся процесс слияния и переплетения всех этих концепций и взглядов, окрашенных традиционными воззрениями германских военных теоретиков XIX и начала XX вв., скрепляемых «основополагающими» идеями гитлеровской «Майн кампф», дал в конечном счете доктрину блицкрига. К началу войны этот процесс не закончился. Теория еще не получила таких вполне завершенных контуров, как позже, в результате побед над Польшей и Францией. Но именно после 1940 г. действительность полностью отвергла и теорию и основанную на ней практику руководства войной.

В области оперативно-тактических проблем германская военная мысль 30-х годов лишь постепенно определяла новые формы. Тормозящее влияние на оперативную мысль оказывали генералы «старой» пехотно-артиллерийской школы (Бек, Фрич, Лееб, Гаммерштейн-Экоуорд и другие). Их взгляды к 1939 г. не ушли сколько-нибудь далеко вперед от оперативных принципов Первой Мировой войны. Они тяготели к могущественным ударам артиллерии и методическим атакам пехотных масс. Однако многие офицеры, причисляемые к «молодому поколению» Генерального штаба, предлагали более радикальные приемы ведения операций, отвечавшие духу нацизма и требованиям Гитлера. На первый план эти офицеры выдвигали доктрину стремительных действий бронетанковых войск. Маневр, перегруппировки, выход из-под удара превосходящих сил, экономное расходование средств — приемы, культивируемые еще в малочисленном рейхсвере до 1933 г., теперь могли быть использованы массовыми вооруженными силами. Именно на этой основе были разработаны методы массированного наступления танковыми соединениями и авиацией в оперативную глубину, принесшие гитлеровскому вермахту успехи в 1939— 1941 гг. Среди «молодых» наиболее последовательно за развитие доктрины, основанной на преимущественном использовании танковых и моторизованных войск, выступали Гудериан, Мецш, Лутц, Неринг, Рейнгардт и другие. Новые и эффективные концепции «танковой доктрины» явились результатом работы группы «молодых» офицеров.

В середине и во второй половине 30-х годов в германской армии уже достаточно хорошо поняли, что теперь развитие техники базируется вокруг мотора, что будущее принадлежит моторизации и механизации сухопутных сил — проблеме номер один для большинства крупных армий Европы. «Мотор пожирает мир» — такими словами закончил в 1932 г. свое исследование «Тенденции ведения войны» военный теоретик генерал Мецш. Мотор начинает рассматриваться как символ активизации и быстроты, а моторизация — как главное средство воплощения в жизнь давних идей германского милитаризма и фашизма. Но в середине и во второй половине 30-х годов в области военной теории все еще наблюдалось довольно сложное переплетение новых тенденций «быстроты и натиска», в основе которых лежало массированное использование танковых и авиационных соединений, с тяжеловесным методизмом доктрин Первой Мировой войны. Преодоление старых и полное утверждение новых взглядов превратились в процесс, который занял весь период от «возрождения» Генерального штаба вплоть до начала Второй Мировой войны и продолжался в ее ходе примерно до завершения первого этапа военных действий против Франции.

Мы здесь хотели бы подчеркнуть, что разработка принципов ведения операций подвижными соединениями на большую глубину не представляла собой оригинального творчества только немецко-фашистского генералитета. Даже сами создатели германской «танковой доктрины» отмечали, что прилежно учились в этой области иностранному опыту. Они не могли не признать, что многое заимствовали у советской военной школы (теория «глубокой операции»), они отмечали ее приоритет.

Говоря о слабых сторонах гитлеровской армии перед Второй Мировой войной, необходимо отметить, что при высокой в целом военной подготовке ее солдат и унтер-офицеров, основанной на муштре и дисциплине «прусского» толка, имелись весьма значительные контингенты резерва старших возрастов, обученные слабее (к 1939 г. из 3,8 млн человек действующей армии полностью обученных по-новому насчитывалось 1,8 млн). Следует далее сказать о значительной обособленности и замкнутости каждого вида вооруженных сил, о недостаточно продуманной системе организации верховного командования, при которой наиболее слабым звеном оказывался высший руководящий орган вермахта. И наконец, остается историческим фактом, что часть германского населения и даже некоторые военнослужащие, главным образом солдаты, призванные перед войной, не хотели, боялись новой мировой войны, со страхом относились к гитлеровскому режиму, к его военным планам. Они не считали войну наилучшей перспективой для Германии. Многие из них сочувствовали той героической борьбе, которую продолжали вести мужественные сыны Германской коммунистической партии. Мысли, настроения и действия этих людей могли в иных обстоятельствах стать еще одним тормозом, сдерживающим агрессивные силы фашизма.

Таким образом, к 1939 г. гитлеровский вермахт еще не был полностью готов к мировой войне. Он был намного сильнее вооруженных сил и военных систем некоторых стран капиталистического мира, взятых в отдельности, но он не мог в 1939 г. противостоять крупной коалиции, которая вела бы решительно войну против гитлеровского рейха. Трагедия мировой истории состояла в том, что этому еще далеко не совершенному и недостаточно подготовленному инструменту войны было позволено вступить в действие в самой благоприятной для него, искусственно созданной реакционной политикой Запада обстановке, что коалиция европейских государств, которая, объединив усилия, могла бы раздавить военное детище фашизма, не была создана из-за этой же политики.

Правительства США, Англии и Франции расчищали путь фашистским агрессивным устремлениям на восток, проводили самоубийственную политику наталкивания германского фашистского империализма на Советский Союз. Этому генеральному курсу — курсу Мюнхена были подчинены основные усилия дипломатии западных держав перед войной. «Германия, возможно, сумеет направить свою экспансию в восточном направлении, — говорил осенью 1938 г. посол США в Париже Буллит своему польскому коллеге. — Демократические страны желали бы, чтобы там, на востоке, дошло до разрешения спорных вопросов путем войны между Германией и Россией»[4]. Посол английского правительства в Берлине Гендерсон писал в Лондон 9 марта 1939 г.: «Гитлер заявил в “Майн кампф” совершенно ясно, что жизненное пространство для Германии можно получить только путем распространения на восток. Распространение на восток делает, однако, столкновение между Германией и Россией в какой-то день в значительной степени вероятным... Не является невозможным достижение соглашения с Гитлером, если иметь предпосылкой, что оно будет ограничиваться решениями, соблюдение которых можно разумно ожидать от Гитлера»[5].

Итак, договор с фашизмом против «Востока» — таков предполагаемый путь английской дипломатии. Характеристику всей политики Парижа и Лондона накануне войны Гендерсон дал в следующей формулировке: «Неплохо, если бы произошел ”Дранг нах остен”. Тогда никакого “Дранг нах вестен” не будет, пока Гитлеру не будут преграждать путь на Восток»[6].

И путь не преграждался!

«История предвоенных лет,— говорил Н.С. Хрущев, — убедительно свидетельствует о том, что западные державы делали Гитлеру одну уступку за другой, толкая его на восток, на нашу страну. Но дело обернулось так, что тот, кого тогдашние правящие круги Англии, Франции и США вскармливали, как своего цепного пса, намереваясь пустить его против СССР, сорвался с этой цепи и бросился на тех, кто его вскармливал»[7].

В сложной обстановке предвоенного политического кризиса Советский Союз отстаивал единственный способ предотвращения катастрофы: создать на пути агрессии германского фашизма, уже поглотившего Австрию,

Чехословакию, Клайпедскую область и угрожающего Польше, непреодолимый вал системы коллективной безопасности. Пакт о взаимопомощи и военный договор, предложенный Советским Союзом Англии и Франции, мог закрыть дорогу войне. Но руководители западных держав, отвергая миролюбивую политику СССР, неуклонно следовали курсу международной изоляции социалистического государства, вели секретные переговоры с Гитлером и одновременно провоцировали германо-советскую войну. Советское правительство быстро поняло, что действия английской и французской сторон на переговорах в Москве летом 1939 г.— фарс. Срыв английскими и французскими мюнхенцами московских переговоров поставил Советский Союз перед альтернативой: или оказаться в изоляции перед угрозой неизбежного нападения фашистского рейха, динамизм агрессии которого еще не знал преград, или, исчерпав все возможности для заключения желаемого союза с Англией и Францией, подписать предложенный Германией договор о ненападении и тем отодвинуть угрозу войны. Обстановка сделала неизбежным второй выбор. Его правильность подтвердила история. Вопреки холодным расчетам западных политиков взрыв мировой войны произошел внутри капиталистического мира. Но и когда горела земля Польши, и позже, когда цепная реакция войны распространялась на запад, реакционные силы Англии, Франции, США не оставляли надежд на сговор с Гитлером за счет Советского Союза, толкали фашизм на восток.

Прозрение наступало слишком поздно.

Первым актом новой мировой трагедии, в которую вверг народы империализм, было нападение фашистской Германии на Польшу.

Этой агрессией германский империализм надеялся совершить первый шаг к осуществлению своих давних намерений по колонизации Востока, порабощению славянских народов и стран Восточной Европы, расширению «жизненного пространства» за счет Польши, а затем — Советского Союза. Оккупация польских земель составляла первую фазу этого казавшегося вполне выполнимым плана, который одновременно предусматривал так называемую «германизацию» Польши, иными словами истребление значительной части населения страны. «Наш долг — обезлюдить страну»[8],— говорил еще в 1932 г. Гитлер тогдашнему президенту сената Данцига Раушнингу о Польше. Создав таким путем обширный плацдарм, фашисты предполагали, что в дальнейшем, накопив силы, они приступят к реализации второй, главной и конечной, фазы «восточного плана» — нанесению удара из «немецкой Польши» по Советскому Союзу.

Германские милитаристы полностью разделяли замыслы Гитлера. Они были наиболее ревностными носителями идеи уничтожения польского государства, ибо в его существовании видели угрозу своему родному гнезду — Пруссии, издавна считавшейся заповедником немецкой военщины. «В глазах прусско-германских милитаристов поляки всегда были неполноценным народом, годным в лучшем случае лишь для того, чтобы поставлять беззащитных батраков в имения помещиков, а в прежние века — пушечное мясо для прусских полков»[9].

Другим важным побудительным мотивом агрессии было стремление германских монополий захватить польские промышленные и сырьевые ресурсы Верхней Силезии и этим поправить свои дела, ликвидировав зависимость Германии от ввоза руды из-за границы, достигавшего 75% потребностей страны[10].

Разгром Польши был необходим гитлеровской верхушке и для того, чтобы нанести удар Англии и Франции, которые до войны считали Польшу своим опорным пунктом в Восточной Европе, а польскую армию силой, способной приковать к себе часть германских дивизий и в случае войны хотя бы на время отвести удар от Запада. Проводя в середине и второй половине 30-х годов политику «умиротворения» гитлеровской Германии, английские и французские правящие круги развязывали ей руки для наступления на Советский Союз. Однако германские захваты в Европе постепенно все больше затрагивали интересы западных держав не только на европейском континенте, но и во всем мире. Не оставляя надежд сговориться с Гитлером, правительства Чемберлена и Даладье тем не менее после захвата гитлеровцами Чехословакии и Мемельской области сделали в апреле 1939 г. угрожающий жест — заключили с Польшей соглашения о гарантиях границ, надеясь тем самым поставить последнюю в полную от себя зависимость, удержать ее от переговоров с Советским Союзом, успокоить общественное мнение в собственных странах и закрепить свои позиции на востоке Европы. И хотя военное соглашение о помощи Польше в случае германской агрессии не было ратифицировано, оно вселило в умы польских руководителей надежды и еще крепче привязало их к англо-французской колеснице.

Между тем правительства западных держав не собирались менять генеральный курс своей политики. Они лишь декларировали об «отпоре агрессору» и о «защите малых стран». На деле же продолжали заискивать перед Гитлером и готовить с ним сделку за счет Советского Союза и тех самых «малых стран», которым давали гарантии. Понимая смысл этой политики, немецко-фашистские агрессоры не теряли надежд, что Англия и Франция в критический момент откажутся от открытого военного выступления против Третьего рейха в случае германо-польской войны. Абсолютной уверенности, конечно, не было, и гитлеровцы вплоть до 1 сентября 1939 г. продолжали опасаться военного вмешательства Англии и Франции, ибо к войне с европейской коалицией готовы не были.

Война была нужна гитлеровцам и потому, что они создали большой военный потенциал. Проводившаяся в течение ряда лет интенсивная милитаризация германской экономики, свертывание промышленности народного потребления неизбежно должны были привести к глубокому кризису и хозяйственной катастрофе, если только вложенные в военную экономику огромные средства не будут реализованы путем ограбления других стран, что должно было «поправить» дела рейха.

Таковы были главные причины, определившие гитлеровскую агрессию против Польши.

Отсюда становится вполне очевидным, что эта агрессия не была результатом, как ныне часто утверждают на Западе, «спора из-за Данцига[11]» или стремления Германии «разрешить несправедливости Версальской системы на Востоке». Причины агрессии лежат глубже, они коренятся в давних планах германского империализма. Что же касается так называемого «данцигского кризиса», то он был чисто внешним поводом для развязывания агрессии.

На основе указаний Гитлера от 3 апреля 1939 г. германское командование к 11 апреля подготовило директиву «О единой военной подготовке вооруженных сил на 1939/40 г.»[12] Одним из приложений к директиве был план военного разгрома Польши, так называемый «Белый план», проект которого неделей ранее ОКБ разослал командующим тремя видами вооруженных сил[13].

Несмотря на имевшиеся уже тогда сведения, позволявшие предполагать, что Англия и Франция вряд ли начнут военные действия против Германии ради Польши, германское командование, и прежде всего Генеральный штаб сухопутных сил, все же опасались военного вмешательства западных держав. Никто не мог дать гарантий, что оно не состоится; в отдельные периоды между весной и осенью 1939 г. казалось даже, что союзники неминуемо откроют действия на Западном фронте, выполняя военные обязательства в отношении Польши. В Берлине достаточно хорошо понимали, что объединенные силы Франции, Англии и Польши намного превосходят вермахт, еще не вполне готовый к «большой» войне[14]. Война на два фронта всегда была кошмаром для германских милитаристов, а в условиях 1939 г. она могла иметь для «третьего рейха» катастрофические последствия. Все эти опасения наглядно видны из различных оперативно-стратегических расчетов Генерального штаба сухопутных сил. «Если станет ясно, что на Востоке будут введены в действие крупные германские силы, — писал начальник Генерального штаба, — то может возникнуть вероятность того, что французы примут решение начать наступление»[15].

Против ожидаемого англо-французского крупного наступления на 15-й день силами, по немецким расчетам, примерно 90 дивизий в распоряжении немцев имелось 22—26 дивизий[16] с очень слабой артиллерией и почти без средств противотанковой обороны. Генеральный штаб сухопутных сил с полным основанием приходил к выводу о крайне опасном положении, в котором могла оказаться Германия в случае англо-французского удара.

Нет сомнения в том, что, если бы все эти опасения немецкого Генерального штаба стали реальностью и союзники, используя свое преимущество, выполнили бы осенью 1939 г. долг в отношении Польши, авантюра Гитлера или вообще не началась бы, или же неизбежно закончилась бы катастрофой, а Вторая Мировая война не превратилась бы в то, чем она стала в действительности.

Но империалисты Запада хотели направить историю по другой дороге. Продолжая свою политику мюнхенского предательства, они отказались от предложенного Советским Союзом договора о совместных действиях, позволявшего в случае германской агрессии бросить против гитлеровской Германии с востока и запада в общей сложности не менее 270 дивизий с тысячами танков и самолетов и зажать вермахт в тисках двух фронтов. Они еще питали иллюзии об уничтожении Советского Союза германским фашизмом. Дивизии, которые могли двинуться через западные границы фашистской Германии, как мы дальше увидим, оставались неподвижными.

Возмездие не заставило ждать себя слишком долго.

Одной из особенностей германского Генерального штаба была тщательность разработки оперативно-тактических проблем в рамках авантюристических в целом планов войны. Германский Генеральный штаб создает агрессивные планы против государств, с которыми у Германии существуют нормальные дипломатические отношения, последовательно и методически, прикрываясь камуфляжем мирной дипломатии, чтобы застигнуть свою жертву врасплох.

Подготовка агрессии против Польши ни в какой мере не составляла исключения из общих традиций. Непосредственное оперативное планирование было начато за пять месяцев до назначенного срока агрессии, в период, когда в дипломатическом лексиконе слово «война» еще отсутствовало.

Указаниями от 3 апреля 1939 г. Гитлер требовал разгромить Польшу в кратчайший срок[17]. Необходимость «молниеносной» победы диктовалась прежде всего политическим обстоятельством: желанием поставить мир перед свершившимся фактом разгрома Польши, прежде чем ее западные союзники предпримут контрмеры. Немаловажную роль, кроме того, играло стремление гитлеровцев захватить в целости основные экономические районы Польши.

С самого начала вырисовывалась необходимость создания двух атакующих группировок: первой — на юге, которая могла бы ударом из Силезии захватить промышленные районы Юго-Западной Польши, и второй — в Восточной Польши. Здесь наступлением через Буг — Нарев в Юго-Западную Польшу германские милитаристы могли свести давние счеты с Польшей и снять «угрозу своим землям». Уже в апреле 1939 г. ОКВ и штабы сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил приступили к разработке оперативных планов. Были созданы так называемые «рабочие штабы» будущих армейских групп[18].

В мае 1939 г. оперативный план был в основном готов.

Главная задача германских вооруженных сил определялась в «Белом плане» как «уничтожение польских вооруженных сил путем внезапного нападения»[19]. Сухопутная армия должна была разгромить польскую армию; военно-воздушные силы — уничтожить польские ВВС, сорвать мобилизацию и развертывание польской армии, оказать непосредственную поддержку сухопутным войскам. В задачу военно-морского флота входило уничтожение или выключение из военных операций польских морских сил, блокада морских путей, ведущих к польским военно-морским базам, и блокада морской торговли[20].

Замысел главнокомандования сухопутных сил, сформулированный в первой половине мая 1939 г., состоял в том, чтобы «уничтожить польскую армию, прежде чем она завершит мобилизацию и сможет сосредоточиться западнее линии Висла— Нарев»[21].

Обе оперативные группировки наносили удары в общем направлении на Варшаву. Внезапность удара «замаскированными, сосредоточенными вблизи границы силами» представлялась генеральным штабам решающим залогом успеха[22]. В оперативных документах майской стадии планирования генеральный штаб неизменно подчеркивал необходимость быстрых, решительных действий, «беспощадного наступления». Чтобы обеспечить внезапность удара, Генеральный штаб по требованию Гитлера согласился начать вторжение в Польшу до завершения общей мобилизации сухопутных сил частью дивизий, специально предназначенных для этой цели. В их число вошли танковые, моторизованные и пехотные дивизии, находящиеся в боевом состоянии, то есть дивизии, обладающие так называемыми «ускоренными сроками мобилизационной готовности». Открытую мобилизацию предполагалось начать лишь в первый день войны, когда карты уже будут раскрыты. Даже современный западногерманский исследователь германо-польской войны Роос, один из апологетов германского милитаризма, называет такой метод открытия военных действий «по меньшей мере необычным»[23]. Слабость первоначальной группировки предполагали компенсировать обманом поляков и полной тайной подготовки. Но ОКХ (главное командование сухопутных сил) предусмотрело и другой вариант вторжения — после концентрации крупных сил, в случае, «если окажется, что оборонительная готовность польской армии будет находиться на высоком уровне и не допустит неожиданного начала военных действий частью сил»[24].

В июне 1939 г. оперативный план продолжал уточняться. В начале июля его разработка была завершена.

С точки зрения новых задач, которые теперь могло ставить верховное командование наземным войскам, любопытна формулировка главной задачи сухопутных сил: «...неожиданным прорывом во внутренние области Польши упредить организованную мобилизацию и сосредоточение польской армии и разбить массу польских войск западнее линии Висла—Нарев»[25]. Впервые на первый план выдвигалась неизвестная Первой Мировой войне задача срыва мобилизации и сосредоточения армии противника. Появление ведущей цели такого характера — прямой результат моторизации германской армии.

Группа армий «Юг» под командованием генерала Рундштедта в составе 14, 10 и 8-й армий получила задачу «нанести удар из Силезии сосредоточенными силами 10-й армии в общем направлении на Варшаву, разгромить противостоящие силы поляков, возможно скорее и возможно более крупными силами овладеть Вислой по обе стороны Варшавы и уничтожить во взаимодействии с группой армий “Север” польские силы, сражающиеся в Западной Польше»[26]. Центр всех усилий группы армий приходился на 10-ю армию, нацеленную из Силезии на Ченстохова и далее к польской столице. Армия имела 5 корпусов, в том числе 3 моторизованных; всего — 13 дивизий, из них 2 танковые (входившие в 16-й моторизованный корпус Гепнера), 2 легкие (15-й моторизованный корпус Гота), во втором эшелоне армии — 2 моторизованные дивизии (14-й моторизованный корпус Виттерсгейма). Иными словами, 10-я армия получала до 50% всех подвижных соединений вермахта — более 1000 танков. И не случайно, возлагая особые надежды на эту группировку, наносившую удар прямо на Варшаву, Гитлер доверил командование ею своему личному другу, одному из наиболее ярых нацистов генералу Рейхенау.

Задачи прикрытия ударной группировки возлагались на 14-ю и 8-ю армии, которые, помимо того, решали и самостоятельные задачи. 14-й армии в составе 10 дивизий, в том числе 22-го моторизованного корпуса Клейста (две танковые, одна легкая дивизии), предстояло ударом из Восточной Словакии и Верхней Силезии разбить польские войска в Западной Галиции, прорваться одной группировкой на Краков, другой — в направлении реки Дунаец. Задача 8-й армии, наступавшей на Лодзь четырьмя дивизиями, состояла в «прикрытии северного фланга 10-й армии против воздействия противника из северо-западной части Польши или района Познани»[27].

Резерв группы армий состоял из 5 дивизий. Всего группа армий «Юг» при полном развертывании насчитывала 34 дивизии[28].

Значительно меньшими силами — 23 дивизиями — переходила в наступление группа армий «Север» генерала Бока. Ей поручалось разрешить силой оружия политические задачи, ставшие пропагандистскими поводами агрессии — ликвидировать «несправедливость Версаля», присоединить к «рейху» Данциг, коридор и т.д. Для этого группе предстояло «прежде всего, взаимодействуя с группировками, наступающими из Померании и Восточной Пруссии, установить связь между рейхом и Восточной Пруссией. Одновременно значительными силами 3-й и 4-й армий, объединенными восточнее Вислы, наступать возможно быстрее в общем направлении Варшавы с целью разбить противника, укрепившегося севернее Вислы, и далее во взаимодействии с группой армий “Юг” уничтожить польские силы, которые будут еще удерживаться в Западной Польше»[29]. Между группами «Север» и «Юг» развертывалось слабое прикрытие для сковывания противника[30].

Уничтожив «историческую несправедливость» на севере, то есть заняв коридор, группа «Север» широким фронтом вторгалась в Центральную и Восточную Польшу с задачами, не имевшими ничего общего ни со справедливостью, ни с нравом[31]. Ее 3-я армия под командованием генерала Кюхлера, еще в мирное время составлявшая постоянный гарнизон «восточнопрусского форпоста», девятью дивизиями наступала из Восточной Пруссии, овладевала переправами через Нарев и развивала наступление на Варшаву и восточнее ее, чтобы во взаимодействии с группой армий «Юг» окружить польские войска в западных районах страны и не допустить их отхода за Вислу. По ту сторону коридора 4-я армия генерала Клюге наносила удар из Померании 19-м моторизованным корпусом Гудериана (одна танковая и две моторизованные дивизии) на Грудзяндз, решая «почетную задачу соединения рейха с Восточной Пруссией», а другой группировкой продвигалась на Быдгощ и далее вдоль Вислы к Варшаве.

Планы сторон накануне германо-польской войны

В числе предназначенных для войны против Польши 57 дивизий имелось: танковых — 6, моторизованных — 4, легких — 4.

Активное содействие наступлению должна была оказать «пятая колонна» в Польше, которой являлись организации немецких меньшинств («фольксдойче»), возглавляемые органами СС и СД. Действия этих организаций, заблаговременно и точно спланированные, направлялись на подрыв изнутри польского сопротивления. Они были главной составной частью психологической войны, о которой Гитлер мечтал еще в начале 30-х годов, говоря Раушнингу, что в современной войне «место артиллерийской подготовки заняла психологическая подготовка»[32].

Германские военно-воздушные силы нацеливались на решение новых по сравнению с опытом Первой Мировой войны задач, которые теоретически разрабатывались военной авиационной мыслью в Европе в 30-х годах: уничтожение первым же ударом военно-воздушных сил польской авиации, срыв мобилизации и развертывания, разгром польских оперативных группировок, разрушение транспорта.

Группу армий «Юг» поддерживал 4-й воздушный флот, группу армий «Север» — 1-й.

Военно-морское командование планировало с началом войны ввести в действие значительную часть своих сил, объединенных в оперативную группу «Восток»: 3 крейсера, 2 флотилии эскадренных миноносцев, все миноносцы, включая учебные, флотилию торпедных катеров, 14 подводных лодок. Кроме того, в операциях должен был участвовать линейный корабль «Шлезвиг-Голштейн», которому предстояло войти в порт вольного города Данцига и с началом военных действий блокировать его. Остальные силы флота находились в готовности в портах Северного моря на случай вступления в войну военно-морских сил Англии и Франции.

2

Агрессора, который готовился внезапно ринуться на жертву, не могли удовлетворить старые методы стратегического развертывания вооруженных сил, совершенно исключающие неожиданность удара и упреждение противника в развертывании. Эти ставшие классическими методы Первой Мировой войны предусматривали последовательность действий по схеме: объявление войны — мобилизация — сосредоточение — развертывание — начало военных действий. Гитлеровский Генеральный штаб разработал иную схему развертывания: предмобилизационные мероприятия — скрытая мобилизация в мирное время — скрытое сосредоточение и развертывание — начало военных действий — открытая мобилизация. Такая схема позволяла развернуть основную массу вооруженных сил скрытно в мирное время под покровом отвлекающих дипломатических маневров, а путем открытой мобилизации лишь завершить развертывание уже после начала войны. Разработанная в мобилизационных планах 1935—1937 гг. и 1939 г. эта схема и была осуществлена перед нападением на Польшу.

Точно определить начало предмобилизационных мероприятий и скрытой мобилизации германской армии перед Второй Мировой войной довольно трудно. Агрессивные действия Германии в 1936 — 1938 гг. позволили привести значительную часть военного механизма в состояние готовности, заблаговременно и планомерно приблизить сухопутные силы к организации военного времени. Фактически скрытая мобилизация началась уже во второй половине 1938 г.

«Белый план» указывал: «Тайная или открытая мобилизация будет проведена в возможно более поздний срок, т.е. в последние дни, предшествующие нападению». В целях маскировки начало открытой мобилизации и день вторжения гитлеровское командование назначило на один и тот же срок— 26 августа. К этому дню сухопутная армия, согласно расчетам, должна была иметь в состоянии мобилизационной готовности из 57 различных соединений, в том числе предназначаемых для действий против Польши, 36[33]. Следовательно, как это было и при планировании нападения на Чехословакию в 1938 г., сухопутным войскам предстояло вступать в военные действия не одновременно всеми силами, а первоначально «армией вторжения», которая, однако, теперь включала не 35% всех сил, как в 1938 г., а 63%. По существу, масштабы «армии вторжения» перерастают здесь довоенные теоретические представления, согласно которым она должна была включать одну треть развертываемых сил, и «армия» по своему составу приближается к главным силам.

Из таких расчетов исходило германское командование, планируя войну против Польши.

На деле получилось иначе[34]. Открытая мобилизация была начата в предусмотренный срок, то есть 26 августа 1939 г., и в этот же день по политическим соображениям, о которых речь пойдет ниже, наступление Гитлером было отменено, но мобилизация уже не могла быть приостановлена. К 1 сентября, когда началась агрессия, германские вооруженные силы имели отмобилизованными и развернутыми не «армию вторжения» в 36 дивизий, а главные силы — 53 дивизии из 57. Наступление было начато практически всеми силами, заранее отмобилизованными и развернутыми.

Это было шагом вперед от практики Первой Мировой войны в методах начала военных действий, не предусмотренных ранее самим гитлеровским командованием. Отныне оно полностью отказывается от предвоенной идеи создания «армии вторжения» и переходит к заблаговременному развертыванию всех сил.

Для достижения внезапности первого удара германский Генеральный штаб предусмотрел ряд мер дезинформации и маскировки. Танковые и моторизованные соединения сосредоточивались якобы для участия в маневрах, а усиление 3-й армии в Восточной Пруссии велось будто бы для празднования «25-летия битвы под Танненбергом», назначенного на период с 26 августа по 2 сентября. «Белый план» требовал осуществлять передислокацию воздушных соединений в Восточную Пруссию незаметно. Первый перелет авиацией польской границы должен был быть согласован по времени с открытием военных действий сухопутной армией, но ни в коем случае не раньше и т.д.[35]

Однако, несмотря на многие меры маскировки, польская разведка раскрыла силы и группировку германской армии[36].

Таким образом, уже в самом начале Второй Мировой войны становится вполне очевидно, что скрыть огромные армии, изготовившиеся у границ государства для вторжения, практически невозможно.

Польское военное командование располагало достаточными сведениями и временем, чтобы не быть застигнутым врасплох. И если польская армия все же вступила в войну неотмобилизованной и неготовой, то это было результатом крупного военно-политического просчета польского руководства, связанного, в частности, с недобросовестной политической игрой западных союзников Польши. Подписание 25 августа договора о взаимной помощи между Англией и Польшей заставило Гитлера отменить приказ о вторжении, назначенном на 26 августа. Но в ходе возобновленных переговоров между Германией, с одной стороны, Англией и Францией — с другой — Гитлеру стало предельно ясным, что западные державы, несмотря на свои торжественные обещания Польше, не собираются из-за нее воевать. Между тем польское правительство, надеясь на успех переговоров своих союзников с Германией, не объявляло мобилизации и медлило с приведением вооруженных сил в боеготовность. Лишь 29 августа оно решило начать мобилизацию, однако протест английского и французского правительств заставил его отложить мобилизацию еще на двое суток. Потеря времени оказалась роковой. 31 августа Гитлер объявил готовым к вторжению армиям «Директиву № 1 о ведении войны»[37].

Германский план войны исходил из учета ставшей ясной в конце августа возможности использовать англофранцузский курс «мюнхенской политики» и быстро разбить Польшу, не ввязываясь одновременно в действия на Западе даже в том случае, если великие державы объявят войну. В этой крайней ситуации предусматривалось ведение на первых порах торговой войны против западных держав, о чем была издана специальная директива. В ней ставились задачи военно-морскому флоту и авиации подготовиться к войне такого рода, имея в виду необходимость направить главные усилия прежде всего против Англии, а затем — против Франции[38].

Германский стратегический план не исходил из возможности ведения войны с европейской коалицией. К такой войне Германия еще не была готова. Оставляя на Западе всего лишь 33 слабые дивизии против в общей сложности около 120 французских, английских, бельгийских и голландских соединений, гитлеровцы шли на риск, имевший, однако, основания в известных политических тенденциях и в стратегии Англии и Франции, позволивших германскому командованию сосредоточить против Польши основную часть вооруженных сил. 47 дивизиям и бригадам поляков противостояло 57 германских дивизий, значительно лучше подготовленных и оснащенных. Против 166 польских танков немцы имели 2000, а против 400 самолетов — 1800. Само по себе полное численное превосходство при лучшей подготовке командования создавало предпосылки победы.

Система скрытой мобилизации позволила агрессору опередить польские вооруженные силы в стратегическом развертывании и нанести первый удар в наиболее выгодной для него обстановке.

Идея срыва в начале войны наступающей стороной мобилизации и развертывания обороняющейся армии была новой по сравнению с опытом 1914—1918 гг. Она стала осуществимой в связи с возросшими возможностями бронетанковых войск и авиации, способных теперь решать крупные оперативные задачи и, в частности, первыми же ударами сорвать мобилизацию и развертывание.

«Белый план» предусматривал завершение войны путем одной стратегической операции, которая должна была привести к полному уничтожению польской армии западнее Вислы. Но при всех своих преимуществах гитлеровское командование все же недооценило поляков. В ходе войны пришлось срочно менять планы, проводить вместо одной стратегической операции две и затратить на их осуществление гораздо больше усилий, чем предполагалось до войны. Срыв исходного плана стратегической операции во многом предопределялся диктуемым интересами монополий, но не вполне целесообразным с точки зрения военного искусства распределением сил между группами армий, когда группа «Юг», которой надлежало возможно скорее захватить промышленные районы Силезии, столь необходимые рурским владыкам, делалась чрезмерно сильной, а группа «Север» значительно ослаблялась.

У группировки, наступающей из Восточной Пруссии, — 3-й армии — не хватало сил для решения возлагаемых на нее задач. То обстоятельство, что, планируя стратегические «клещи» путем ударов с юга и севера, фашистский Генеральный штаб счел возможным южную группировку сделать танковой, а северную — преимущественно пехотной, еще раз подтверждает, что перед вступлением во Вторую Мировую войну германский генералитет в целом еще не был полностью уверен в возможности самостоятельных действий бронетанковых соединений, в частности, в том, что они смогут наступать намного быстрее пехоты. Даже Роос, автор вышедших в Западной Германии в самое последнее время работ о германо-польской войне, не может не признать, что перед войной у германского Генерального штаба имелись лишь «предварительные теоретические разработки танковой стратегии ...но вряд ли имелся практический опыт»[39].

Таким образом, вступая во Вторую Мировую войну, немецко-фашистское высшее военное руководство еще не было полностью уверено в возможностях доктрины «танковой войны».

3

Польша в период между Первой и Второй Мировыми войнами представляла собой отсталую аграрную страну. Промышленное производство, а вместе с ним военноэкономическая база находились на крайне низком уровне. Отсутствие собственной развитой индустрии определило военную слабость Польши, ее полную зависимость от сильных империалистических государств Запада.

На международной арене буржуазно-помещичья Польша выполняла роль антисоветского бастиона империализма. Франция, Англия и фашистская Германия рассматривали польское государство как военный плацдарм против Советского Союза. Власть в стране находилась в руках военной клики и крупных земельных магнатов. Жестокий классовый и национальный гнет ослаблял страну изнутри и вызывал острые противоречия, разрешать которые властвующая элита пыталась только репрессиями[40].

Ни польский диктатор Пилсудский, ни пришедший к власти после его смерти в 1936 г. Рыдз-Смиглы не смогли сделать польские вооруженные силы достаточно боеспособными.

План развития вооруженных сил, разработанный польским правительством в 1936 г., предусматривал серьезную модернизацию армии, особенно ее вооружения. Однако правительство не смогло выделить необходимых для проведения реформы 6 млрд злотых. Обещанные Францией заем и поставки на 2 млрд 250 млн франков были выполнены ею только на 13%. Французской помощи хватило лишь на постройку одного батальона танков. Из обещанной Англией ссуды в 8 млн фунтов стерлингов Польша вообще не получила ни пенса. Военную реформу к началу Второй Мировой войны Польше осуществить не удалось. Виной этому был экономический застой страны, неспособность буржуазно-помещичьего правительства создать собственную сколько-нибудь значительную оборонную промышленность. В стране имелось 57 фабрик, работавших на оборону, но они выпускали главным образом только пехотное оружие, порох и артиллерию. Авиационная и танкостроительная промышленность были развиты крайне слабо[41]. Зато армия располагала многочисленной кавалерией, в возможности которой польские офицеры по-прежнему слепо верили.

Польша располагала 30 кадровыми пехотными дивизиями, организационно входившими в состав 10 корпусных округов. При мобилизации общее количество дивизий могло быть увеличено. Кавалерия была сведена в 10 бригад, также входивших в состав корпусных округов. Бронетанковые войска состояли из отдельных танковых батальонов и одной танковой бригады. Всего Польша располагала немногим более 160 танков. Авиация насчитывала до 400 главным образом устаревших, тихоходных самолетов, истребителей и разведчиков. Бомбардировщики почти отсутствовали. Войска испытывали острый недостаток в противотанковом и зенитном вооружении.

Подготовку к войне польское руководство в течение ряда лет вело только в восточных районах страны, нацеливая вооруженные силы против СССР. План войны с Советским Союзом энергично разрабатывался еще при Пилсудском и был закончен Рыдз-Смиглы в 1938 г. В конце января 1939 г., когда неизбежность нападения Германии стала очевидной, Главный штаб провел большую военную игру, содержанием которой было наступление польской армии от Новогрудок на восток и прорыв Пинской речной флотилии «до Черного моря».

Польская армия носила на себе печать разлагающего влияния многолетней антинародной диктатуры фашистского режима Пилсудского —Рыдз-Смиглы. Желая изолировать армию от народа, правящие круги Польши вели среди личного состава реакционную пропаганду, направленную против Советского Союза и сил прогресса внутри страны, стремились сгладить те острые классовые противоречия, которые имелись в вооруженных силах.

Предвоенная польская армия характеризовалась самыми противоречивыми качествами. Традиционная доблесть польских солдат и офицеров — и пассивность, нерешительность высшего руководства; стремление стать в ряду наиболее сильных армий Европы — и наличие феодальных черт в структуре и традициях армии: переоценка роли кавалерии, остающейся «аристократическим» родом войск, недооценка новой техники, сложность взаимоотношений внутри офицерского корпуса, его замкнутость и т.д.

В целом состояние польских вооруженных сил отражало общую экономическую отсталость буржуазнопомещичьей Польши и внутреннюю гнилость ее общественного строя. Польская армия отстала на целую эпоху и, безусловно, уступала вооруженным силам фашистской Германии.

4

Начало угрожаемому периоду войны для Польши было положено событиями, которые произошли в промежуток от двадцатых чисел марта до второй половины апреля 1939 г.

21 марта 1939 г. Гитлер предъявил Польше в форме ультиматума требования о Данциге. 22 марта была присоединена к Германии Мемельская область, и этим укрепились военные позиции немцев в Восточной Пруссии. В целях военной демонстрации сам фюрер во главе германского флота прошел вдоль польского побережья. 23 марта фашистское правительство опубликовало договор о протекторате над Словакией. Теперь весь карпатский фронт подчинялся немецкому влиянию. Он представлял особую угрозу главным военно-промышленным центрам Польши. На словацко-польской границе началось строительство укреплений. В тот же день, 23 марта, генеральный инспектор польской армии приказал провести частичную мобилизацию[42]. День 23 марта ознаменовался также началом более тесного союза Польши с Англией. Развитие политических событий, казалось, должно было открыть глаза польскому руководству на истинное положение вещей и указать, откуда Польше грозит наибольшая опасность. В условиях нараставшей в 1939 г. угрозы вторжения со стороны Германии единственно правильным и естественным путем для польского руководства был бы путь политического и военного сближения с Советским Союзом. Но ослепленные ненавистью к единственному в мире социалистическому государству, польские правители надеялись на союз с Западом и вместе с тем все еще предпочитали заискивать перед Гитлером, больше уповая на его милость, чем на реальную поддержку Советской державы.

Переговоры с Францией об уточнении договора 1921 г., предусматривавшего оказание французским правительством «немедленно и непосредственно» военной помощи Польше при нападении на нее Германии, начались 28 апреля 1939 г., когда Гитлер расторгнул германо-польский договор о ненападении. 12 мая Рыдз-Смиглы откомандировал военного министра Каспшицкого в Париж, чтобы добиться конкретного военного соглашения[43]. Главком сообщил французскому Генеральному штабу о чисто оборонительном характере польского оперативного плана, целью которого являлось «причинить немцам наибольшие потери и не дать себя разбить до начала операций союзников на западе». Польское правительство настаивало, чтобы французские флот и военно-воздушные силы с самого начала поддерживали Польшу и чтобы Франция оказала материальную помощь, в частности артиллерией и танками. Во время парижских переговоров глава французских вооруженных сил генерал Гамелен обещал французское наступление в помощь Польше силами в 40 дивизий спустя 15 дней после начала вторжения Германии в Польшу. Именно это и было записано в соглашении от 19 мая 1939 г.[44] Но это были только слова, направленные на то, чтобы не допустить переговоров между поляками и немцами[45].

В период с 23 по 30 мая в Варшаве находилась британская военная миссия во главе с генералом Клэйтоном. Британцы уклонялись от оказания Польше помощи оружием для сухопутных сил и флота, но обещали значительную поддержку в воздухе путем передачи Польше 524 бомбардировщиков, 500 истребителей и 280 самолетов других типов, что казалось вполне достаточным для противодействия германским военно-воздушным силам[46]. На вопрос польского начальника военно-воздушных сил Уейского, будет ли английский воздушный флот в качестве репрессии бомбардировать немецкие военные объекты, если немецкие самолеты начнут первыми подавлять в Польше невоенные объекты, член миссии Давидсон заявил, что английская авиация будет это делать даже в том случае, если немцы не начнут бомбардировку Англии. Наконец 19 июля в Варшаву прибыл начальник имперского Генерального штаба генерал Айронсайд. Он обещал поставить Польше 100 бомбардировщиков новейшей конструкции и 40 истребителей типа «Харрикейн»; на более поздней фазе войны он обязался направить в Польшу через Румынию части из состава британских сухопутных сил в Египте.

Всем этим Франция и Англия взяли на себя военные и моральные обязательства по отношению к Польше и дали ей основания рассчитывать на свою широкую помощь и поддержку.

Другим направлением деятельности польского правительства и командования во время угрожаемого периода войны было продолжение активной антисоветской политики и подготовки войны против Советского Союза. Это решительно подорвало прежде всего процесс стратегического развертывания польской армии против Германии.

Согласно плану мобилизации, армия в случае войны должна была иметь: 7 командований армий, несколько командований оперативных групп, 39 пехотных дивизий (в том числе 9 резервных), 5 пехотных бригад, 9 крепостных батальонов, 55 батальонов гражданской обороны, 11 кавалерийских бригад, 38 дивизионов артиллерии, 2 моторизованные бригады, 3 танковых батальона, 2 авиабригады главного командования, армейскую авиацию и т.д. Фактически ввиду опоздания мобилизации было выставлено значительно меньше сил: вместо 1 млн человек, 474 пехотных батальонов, 236 кавалерийских эскадронов, 1 тыс. противотанковых орудий, 166 танков к 1 сентября находилось в строю 600 тыс. человек, 326 батальонов, 173 кавалерийских эскадрона, 700 противотанковых орудий, 16 танков. Соотношение сил, согласно польским данным, было (польские силы по плану, немецкие — фактические): по пехоте— 1,5:1, по танкам — 15:1, по артиллерии — 1,9:1, по авиации — 4,4:1 — все в пользу немцев. Поляки имели превосходство только в кавалерии — 11:1[47].

В условиях непосредственной угрозы нападения Германии польские руководители не приняли мер к усилению западных границ, все еще теша себя безумной идеей «похода против большевизма». По дислокации польских вооруженных сил мирного времени в западных районах страны (западнее меридиана Варшавы и в районе самой столицы) располагалось всего лишь 13 кадровых пехотных дивизий, 4 резервные дивизии, 4 кавалерийские бригады и 1 танково-моторизованная бригада. В то же время восточнее Варшавы, ближе к границам СССР, находились 17 кадровых, 5 резервных пехотных дивизий, 7 кавалерийских бригад и 1 танково-моторизованная бригада. Всего, таким образом, западнее Варшавы польское командование держало 22 соединения, а в восточных районах страны — 30[48]. Эти цифры красноречиво показывают, с кем собирались воевать польские правители. Но как такое размещение сил влияло на развертывание армии против Германии? Для формирования группировок, предназначаемых, согласно мобилизационному плану, к войне на Западе, значительную часть соединений приходилось снимать с востока и везти в эшелонах через всю страну. Так, для укомплектования развертывавшейся в юго-западных районах страны армии «Лодзь» 30-й пехотной дивизии предстояло передислоцироваться на 700 км из Пинска, а Волынской кавалерийской бригаде — из Ровно. Для армии «Поморже», которая развертывалась на северо-западе, 9-я пехотная дивизия перебрасывалась на 550 км из Брест-Литовска в Польский коридор. Подольская кавалерийская бригада перевозилась для армии «Познань» из района Трембовли почти на 800 км в Познаньскую провинцию. Формирование «главного резерва» — армии «Прусы» в районе Кельце — Радом требовало перевозок: 19-й пехотной дивизии из Новой Вилейки — на расстояние около 750 км, 13-й пехотной дивизии из Ровно — на 500 км, 12-й пехотной дивизии из Тарнополя — более чем на 550 км и т.д.

Ввиду того что значительная часть польской армии в условиях непосредственной угрозы нападения Германии продолжала располагаться на востоке, своевременно перебросить ее в западные районы польское командование не успело. При опоздании с началом мобилизации в условиях открывшихся военных действий и завоевания противником господства в воздухе, как это произошло в начале германо-польской войны, передвигать по нескольким железным дорогам одновременно в общей сложности до 700 эшелонов оказалось непосильной задачей.

Польский Генеральный штаб только в угрожаемом периоде войны завершил разработку плана военных действий против Германии.

Для ведения войны на западе предполагалось выставить 47 соединений: 30 кадровых и 5 резервных пехотных дивизий, 11 кавалерийских бригад, 1 танковую бригаду и примерно 400 самолетов. Ведущей идеей польского стратегического плана войны с Германией была оборона с целью выжидания начала наступления французских и английских вооруженных сил. Эта мысль была ясно сформулирована на одном из совещаний, проходивших в начале 1939 г. под руководством президента республики[49].

«1. Немедленный и решительный отпор каждой форме агрессии, как косвенной, так и прямой.

2. Доведение до немедленного и автоматического выступления западных государств с момента начала военных действий и, таким образом, с самого начала превращение польско-германской войны в войну Германии с коалицией западных государств и Польши.

Только при этих условиях можно ожидать полной и окончательной победы»[50].

Упорной обороной и контрударами резервов польское командование намеревалось остановить немецкое наступление, выиграть возможно больше времени и затянуть борьбу до тех пор, пока не выступят Франция и Англия. Согласно договоренности Каспшицкого с Гамеленом, 40 французских дивизий, как было обещано, должны были начать действия на 15-й день войны, а бомбардировку Германии английской авиацией планировалось осуществить в первые ее дни. На втором и третьем этапах военных действий предусматривалась возможность прекращения битвы «на избранных позициях» и отхода польских армий до 110—240 км с единственной целью — затянуть борьбу до того момента, когда французское наступление вынудит немецко-фашистское командование оттянуть из Польши на запад крупные силы.

Для войны с Германией польское командование решило подготовить следующую группировку сил.

На севере против территории Восточной Пруссии, вдоль рек Бебжа и Нарев развертывалась самостоятельная оперативная группа «Нарев», состоявшая из 2 пехотных дивизий и 2 кавалерийских бригад. Она прикрывала восточный фланг расположенной к западу армии «Модлин», которая своими двумя пехотными дивизиями и двумя кавалерийскими бригадами должна была прикрывать направления с севера на Варшаву и Плоцк (варшавское направление — главное), а в случае необходимости под натиском противника отойти на линию Висла— Нарев и удерживать рубеж этих рек. В районе Пултуска должен был находиться резерв «Вышкув» (2 дивизии)[51].

В Польском коридоре располагалась армия «Поморже» генерала Бортновского. Ее 5 дивизий, кавалерийская бригада и оперативная группа «Восток» были расположены настолько неудачно, что, как мы далее увидим, армия не смогла выдержать первого же удара немцев. Армии «Поморже» подчинялся так называемый «корпус вторжения», состоявший из двух ее пехотных дивизий. Он служил средством политического давления при переговорах о Данциге, однако не исключались и его активные действия против города.

Армия «Познань» под командованием генерала Кутшебы (4 пехотные дивизии, 2 кавалерийские бригады) развертывалась в Познаньской провинции, в выступе польской территории, который глубоко выдавался на запад. Эта армия, которой предстояло сыграть важную роль в ходе войны, имела задачу оборонять направление Франкфурт—Познань, обеспечить фланги соседних армий «Поморже» и «Лодзь», а «в случае наступления превосходящих сил противника не дать себя слишком быстро отбросить на главную линию обороны» и отрезать от соседних армий[52].

Развертывание войск к утру 1 сентября 1939 г.

Южнее развертывалась армия «Лодзь» (5 пехотных дивизий, 2 кавалерийские бригады) под командованием генерала Руммеля. Она обороняла 100-километровый фронт, прикрывая направления на Лодзь и на Пиотркув с задачей «безусловно удержать» районы этих городов, расположив главную позицию вдоль рек Варта и Видавка[53]. В планировании операции армии немалая роль отводилась поддержке ее со стороны резервной группировки главного командования — армии «Прусы» (7 пехотных дивизий, 1 кавалерийская, 1 танковая бригады), развертывающейся позади. Контрудар армии «Прусы» во фланг противнику, наступающему от Радомско на Пиотркув, должен был, по мысли польского главнокомандования, привести к разгрому немецких войск, наступавших в Юго-Западной Польше[54].

Для решения этой задачи привлекались также силы армии «Краков» (7 пехотных дивизий, кавалерийская бригада и танковый батальон) под командованием генерала Шилинга[55]. Обороняясь на 310-километровом фронте от Ченстохова до Новы-Тарг, армия выполняла особо важные задачи: прикрывала промышленный район Силезии и одновременно служила «опорой для всего польского фронта». На ее южном фланге в предгорьях Карпат на 150-километровом фронте находилась слабая армия «Карпаты» (до пехотной дивизии и несколько пограничных частей) под командованием генерала Фабриция. Создание этого растянутого заслона было очень слабым ответом польского командования на оккупацию гитлеровцами Словакии.

Весь этот план при недостатке сил, растянутом фронте и отсутствии хорошо подготовленных рубежей неизбежно приводил к дроблению польской армии на отдельные изолированные группы. Они растягивались в приграничной зоне на широких фронтах против компактных немецких ударных группировок.

Польское правительство и военное командование не смогли использовать угрожаемый период для своевременного стратегического развертывания вооруженных сил и создать группировку, предусмотренную планом.

И здесь решающую роль сыграли реакционная политика правящих кругов Польши, а также вероломство политического курса ее западных союзников. Уже во второй половине августа поступили первые тревожные сигналы, поколебавшие уверенность в честности намерений Франции и Англии. 23 августа французский главнокомандующий Гамелен заявил в Верховном совете национальной обороны: «Я верю, что Польша окажет почетное сопротивление, и это помешает немцам всю массу своих сил повернуть против нас (то есть против Франции. — Д.П.) до наступления весны; к этому времени Англия будет вместе с нами...» И дальше: «Сухопутная армия и флот готовы. В начале конфликта они мало что смогут сделать против Германии... Впрочем, французская мобилизация принесла бы сама по себе известное облегчение Польше»[56].

Итак, получалось, что вместо обещанной помощи Польше французская армия... сама рассчитывала на польскую помощь!

Последним аккордом всей трагической увертюры войны было опоздание с началом общей мобилизации в Польше, о котором говорилось выше. Мобилизация была начата лишь в последний день перед войной. Потеря времени оказалась невосполнимой. В итоге, когда утром

1 сентября немцы перешли границу, до одной трети польской армии оказалось не готовой к борьбе. 13 дивизий еще не прибыли в назначенные им по мобилизационному плану районы и были с опозданием, неукомплектованными направлены в другие районы развертывания[57].

В момент нападения гитлеровских армий 25 польских соединений еще не успели сосредоточиться, находились в железнодорожных транспортах и 22 сосредоточились, но полностью занять позиции не успели. Развертываясь на широких фронтах, армии имели преимущественно низкие оперативные плотности, а между внутренними флангами — разрывы до нескольких десятков километров.

Успела полностью отмобилизоваться только авиация. 31 августа польские эскадрильи передислоцировались с баз мирного времени на замаскированные полевые аэродромы. Приготовились к неравной борьбе и слабые силы на побережье и военно-морской флот. 30 августа три эскадренных миноносца ушли из польского порта Гдыня, чтобы присоединиться к британскому флоту.

Приказ — «Начало атаки — 1 сентября 1939 г. Время атаки — 4:30 утра» — был подписан Гитлером 31 августа. В тот же вечер немецкие войска вторглись в Данциг, а отряд Гиммлера, одетый в форму польских пограничников, провокационным налетом на немецкую радиостанцию в Глейвице дал последний пропагандистский повод для начала агрессии.

Простые люди во всех странах еще хотели в эти последние дни верить в разум тех, кто управлял государствами. Но что было вождям империалистического мира до желаний и надежд простых людей?! Политика британского и французского правительств зашла в тупик.

22 августа Гитлер объявил в Оберзальцберге командующим, что уничтожение Польши является его главной целью, даже если на Западе начнется война. Ровно через сутки в Париже открылось заседание Совета национальной обороны Франции. Министр иностранных дел Боннэ начал свою вступительную речь вопросом: «Какова должна быть наша позиция? Должны ли мы только слепо выполнять наш союз с Польшей? Не лучше было бы толкнуть Варшаву на компромисс?»

Какая зловещая гармония звучала в словах Гитлера и Боннэ! Один требовал, другой готовился удовлетворить требование, искал компромисса, едва возникла угроза необходимости выполнить взятые обязательства. Лишь одно сдерживало Боннэ. «Компромисс, — продолжал он,— имеет опасность ослабить франко-польский союз. А этот союз являлся всегда главнейшим для обороны самой Франции». Поэтому окончательное решение откладывалось до того момента, когда станут ясными реальные возможности Гитлера и сила польского сопротивления. Для истории остается особенно важным признание на этом заседании Гамелена и адмирала Дарлана о готовности французской армии и флота. Через неделю они скажут полякам, что армия не готова и не может прийти им на помощь.

Итак, международный империализм, прежде всего американский, английский, французский, подготовил Вторую Мировую войну, а его ударный кулак — германский фашизм — приступил к исполнению замыслов мировой реакции. На шесть долгих лет эта война погрузила во мрак континенты и многие страны мира, стоила десятков миллионов жизней и неисчислимых материальных затрат и в конце концов еще и еще раз с ужасающей яркостью раскрыла античеловеческую сущность империализма.

Над Европой опустилась последняя ночь мира. На рассвете 1 сентября впервые во Второй Мировой войне солдаты страны, подвергшейся агрессии, поднялись в своих окопах, чтобы отразить германский натиск.

Первые выстрелы Второй Мировой войны произвел в 4 часа 45 минут 1 сентября линейный корабль «Шлезвиг-Голштейн», заранее прибывший в бухту Гданьска. Он обстрелял казармы и склады пригорода Вестерплатте[58]. Находившийся в последующие семь дней под непрерывным артиллерийским огнем, постоянно атакуемый с воздуха, польский гарнизон отбил 13 сильнейших атак крупных сил немецкой морской пехоты и не отступил ни на шаг.

Одновременно утром 1 сентября германская авиация вторглась в польское воздушное пространство.

В западноевропейской исторической литературе давно принята и почти не подвергается сомнениям точка зрения, будто в первый день войны германская авиация в результате внезапного нападения уничтожила основную часть польских ВВС на аэродромах. Но справедливо ли такое утверждение?

Рассвет 1 сентября был туманным. Над Северной и Центральной Польшей стояла сплошная и густая облачность. Туман стлался по земле, закрывая авиационные цели. 1-й немецко-фашистский воздушный флот смог в эти утренние часы поднять в воздух лишь незначительную часть самолетов. В 4 часа 30 минут был нанесен первый авиационный удар. Объектом служили мост и казармы в пограничном городе Польского коридора Тчев (Диршау)[59]. «Операция в районе Диршау, по-видимому, не удалась. Воздушный налет, очевидно, не дал эффективных результатов», — подвел итог этому удару в своем дневнике утром 1 сентября Гальдер.

На южном участке фронта поднялись соединения 4-го воздушного флота. Три авиационные группы атаковали аэродромы в Катовицах, но польских самолетов там не оказалось, и немцы ограничились поджогом ангаров. Поднялось солнце туман рассеялся, погода улучшилась. В атаки включились новые воздушные эскадры. Действия были активными, но первые удары не дали ожидаемых результатов. Распыленность воздушных атак по множеству целей, потеря внезапности ограничили эффект авиационного наступления. Часть польских стационарных аэродромов была повреждена, но авиация успела главными силами своевременно перебазироваться на запасные аэродромы.

Попытка застигнуть польские ВВС врасплох в полной мере не удалась. У поляков оказалось достаточно времени, чтобы провести как активные мероприятия — подготовку истребительной и зенитной обороны, так и пассивные — перемещение соединений на запасные аэродромы. Вследствие раздробленности боевых действий германских ВВС они не смогли атаковать польские авиабазы одновременно.

Господство в воздухе было захвачено германской авиацией в последующие дни только благодаря количественному и особенно техническому превосходству немецких самолетов над польскими. В многочисленных воздушных боях польские самолеты терпели поражение, так как были тихоходными и плохо вооруженными.

С началом атак военно-воздушных сил перешли в наступление и немецко-фашистские наземные войска. Они пересекли границу и, нанеся свой первый удар, завязали бои с польскими частями, оборонявшими передовые позиции.

На северных участках польско-германского фронта образовалось три главных очага борьбы. Один — в районе Млавы, где армия «Модлин» вступила в сражение против главных сил 3-й немецкой армии, наступавших из Восточной Пруссии на юг; второй — северо-восточнее Грудзяндза, где правофланговые соединения польской армии «Поморже» вели бои с немецким 21-м армейским корпусом той же 3-й армии; третий — в районе Польского коридора. Здесь левофланговая группировка армии «Поморже» встретила атаки главных сил 4-й германской армии.

Фронтальные атаки трех немецких пехотных и одной танковой дивизий млавских оборонительных позиций, стойко защищаемых на 15-километровом фронте польскими 20-й пехотной дивизией и Мазовецкой кавалерийской бригадой, не принесли немцам ожидаемого успеха. Стремительного прорыва 3-й немецкой армии на Пултуск — Варшаву не получилось. Особенно много потерь понесло танковое соединение «Восточная Пруссия», которое использовалось неумело в лобовых атаках. Командующий 3-й армией должен был вывести танки из боя. Польская группа «Восток» также вполне успешно отразила атаки 21-го армейского корпуса на Грудзяндз.

Наступавшая из Померании через коридор 4-я немецкая армия имела в качестве ударной группы 19-й танковый корпус. Противостоявшая ей армия «Поморже» располагала войска в Польском коридоре без ясно выраженного плана. В западной части коридора, где угроза германской атаки была наибольшей, «Поморже» имела только самые незначительные силы, которые рассматривались штабом армии как прикрытие с запада. Здесь растянутая на 70-километровом фронте 9-я пехотная дивизия и расположенная севернее оперативная группа «Черск» создавали слабый и ненадежный заслон. На их боевые построения с рассветом и двинулись немецкие две моторизованные и одна танковая дивизии 19-го моторизованного корпуса, а также две пехотные дивизии. Превосходство немцев в пехоте было здесь пятикратным, в артиллерии— семикратным. Против более чем 300 немецких танков поляки имели немногочисленную артиллерию и свою кавалерию, готовую атаковать даже немецкие танковые соединения. В воздухе господствовала германская авиация, и польским войскам не приходилось надеяться на помощь своих самолетов.

Тем не менее поляков не смутило немецкое превосходство. Наступление гитлеровцев на первых порах было встречено упорным сопротивлением, на которое были способны польские войска, смутно представлявшие новый характер сражений, но готовые к борьбе до конца. Уланский полк Поморской кавалерийской бригады атаковал в старых кавалерийских построениях немецкую 20-ю моторизованную дивизию. Встреченный огнем бронемашин, полк погиб во главе со своим командиром[60], но задержал немцев. Передовой отряд польской 9-й пехотной дивизии дважды отбивал атаки крупных немецких сил, а затем отошел на главную позицию.

В штабе армии «Поморже» с раннего утра все внимание было привлечено к «корпусу вторжения». Основных событий ждали на севере, в районе Данцига, где накал политических событий накануне войны достиг высшей точки. Поэтому известие, полученное штабом от воздушной разведки, о выдвижении крупной немецкой танковой колонны на юге, из района Сепольно, оказалось для командующего армией генерала Бортновского и его штаба полной неожиданностью. Немцы с наступлением темноты сломили сопротивление польской пехоты и передовым танковым отрядом прорвались на 90 км до Свекатово. Парировать удар в глубине было нечем. Сравнительно легкой ценой германские войска достигли в коридоре успеха.

На южном участке польско-германского фронта главный удар наносила 10-я армия, располагавшая, помимо пехотных соединений, тремя моторизованными корпусами. Командующий армией отдал перед наступлением приказ, согласно которому армия должна была «разбить противостоящие слабые силы противника, чтобы достигнуть свободы оперативного маневра в излучине Вислы, в районах Краков, Демблин, Варшава, Бзура»[61].

10-й армии противостояли главные силы польской армии «Лодзь» и часть сил армии «Краков», принявшие на себя всю тяжесть удара немецкой группировки. К утру 1 сентября армия «Лодзь» еще не успела закончить развертывание на передовых позициях. Ее войска оборонялись в 100-километровой полосе и частично находились на марше.

Бои в Польском коридоре

Армия «Краков» занимала оборону также на широком фронте, с большими разрывами между соединениями. Ее правофланговая 7-я пехотная дивизия была растянута на 40 км, причем оба открытых фланга дивизии противник мог легко обойти. Соотношение сил и здесь по всем показателям было в пользу немцев. Особенно катастрофическим оказалось положение с резервами, столь необходимыми для обороны широкого фронта[62]. К началу войны командующий армией имел в резерве только 10-ю танко-моторизованную бригаду западнее Кракова и часть сил 6-й пехотной дивизии. Не случайно в главном штабе и штабе армии говорили в те дни о «кризисе резервов».

Автор исследования о подготовке армии «Краков» к военным действиям В. Стеблик пишет: «Таким образом, за два дня до начала войны в связи, во-первых, с увеличением угрозы со стороны Татр и, во-вторых, неготовностью дивизий второго эшелона, которые должны были создать резервы малопольского крыла,— создался заколдованный круг: что делать в этой трагической обстановке? То ли создавать искусственные резервы за счет ослабления и так уже ослабленного первого эшелона и этим самым обречь его на поражение или же занимать первую линию, как было спланировано, почти совсем отказавшись от резервов?»[63] Понятно, что при отсутствии минимально необходимых сил никакие ухищрения помочь не могли.

С рассветом 1 сентября войска 10-й и 8-й немецко-фашистских армий пересекли польскую границу. Особенно упорные бои завязались на том участке фронта, где 10-я армия наносила удар 16-м моторизованным корпусом (1-я и 4-я танковые дивизии)[64]. 4-я танковая дивизия с 8 часов в районе Мокры атаковала Волынскую кавалерийскую бригаду. Немецкий передовой отряд был решительно отброшен уланским полком. Через два часа тот же кавалерийский полк отразил артиллерийским огнем повторную танковую атаку. На поле боя осталось 12 немецких танков[65]. Около полудня немецкие части вновь перешли в атаку без разведки. Танки двигались густыми построениями и попали под огонь польских батарей. Танковая дивизия потеряла 20 легких танков и была вынуждена отступить. Польские потери превышали 100 человек и несколько орудий. Бой первой половины дня показал, что не имеющие боевого опыта немецкие командиры бросают в сражение танки густыми массами, не ведя разведку, что, несмотря на большие потери, они упорно фронтально атакуют позиции обороняющегося.

Около 15 часов 4-я танковая дивизия возобновила атаки Волынской бригады. Компактная масса немецких танков и мотопехоты при поддержке огня шести батарей атаковала 12-й и 21-й уланские полки восточнее деревни Мокра и вскоре достигла района Клобуцка. Вечерело. Командир польской кавалерийской бригады организовал контратаку. Смелая контратака и меткий огонь принесли успех. В боевых порядках немецких танков произошло замешательство. Танки, наступавшие сзади, продолжали двигаться вперед, в то время как головные машины стали поворачивать назад. Дошло до взаимного обстрела. Вся танковая масса отступила. По утверждению Руммеля, на поле боя осталось до 150 немецких танков и бронетранспортеров[66].

Эта цифра, возможно, преувеличивает действительные потери, но все же не вызывает сомнения тот факт, что польские части нанесли здесь немецкой 4-й танковой дивизии большой урон.

На левом фланге армии «Лодзь», в 8-километровое открытое пространство на стыке с армией «Краков», наступала 1-я немецкая танковая дивизия. Продвигаясь вперед, она создавала угрозу флангам армий «Лодзь» и «Краков». Командующий армией «Лодзь», несмотря на требования из Варшавы, отказался отступить к северо-востоку, на главные оборонительные позиции вдоль реки Прозна, Варта и Видавка.

В то же самое время вступили в действие войска армии «Краков», встретившие удар непосредственно на главных позициях, выдвинутых здесь к границе. К вечеру северный и центральный участки армии оказались прорванными. Наступающий вдоль долины реки Черный Дунаец 22-й моторизованный корпус двинулся на Тарнув.

Так заканчивался первый день войны.

Что касается верховного командования, то здесь с польской стороны наблюдается в первый день чрезвычайно любопытная реакция, ставшая затем характерной для генеральных штабов Франции, Норвегии и некоторых других стран: относительное спокойствие, уверенно оптимистический взгляд на события и как бы автоматическое продолжение идей и замыслов мирного времени. В Варшаве, в польском Главном штабе, вечером 31 августа царила атмосфера полного хладнокровия. Несмотря на тревожные события последних дней, ответственные офицеры, как обычно, разошлись по домам. Дежурить по штабу должен был заместитель начальника Главного штаба подполковник Яклич, однако, сославшись на недомогание, уехал и он.

Еще не занялся рассвет, когда оставшийся вместо Яклича подполковник Окулицкий принял сообщение из Данцига о том, что немцы в городе явно готовятся начать вооруженное выступление. В 5 часов 30 минут из штаба армии «Поморже» доложили о налете немецких бомбардировщиков на Тчев и о нарушении германскими войсками границы вблизи Грудзяндза. В 5 часов 45 минут Окулицкий объявил тревогу.

Война застала Главный штаб неотмобилизованным. Все его отделы, все органы управления находились на положении мирного времени. Чтобы сделать Главный штаб военным штабом главнокомандующего, как это предусматривалось мобилизационным планом, предстояло пополнить его отделы офицерами, сформировать в его составе штабы артиллерии, связи, военно-воздушных сил и противотанковой обороны[67].

Особо плохо обстояло со связью верховного командования. Рота связи Главного штаба заканчивала мобилизацию только на третий день, то есть вечером 2 сентября. Когда через несколько часов после объявления тревоги офицеры Главного штаба приступили к делу, оказалось, что в их распоряжении имеется лишь несколько телефонов, один телеграфный аппарат и одна радиостанция, пользоваться которой было невероятно трудно, так как ее передающее устройство находилось далеко от штаба, в районе Повонски, а приемник, соединенный кабелем с передатчиком, — в личном укрытии Рыдз-Смиглы, куда входить считалось не совсем удобным. Правда, вскоре на десяти автомашинах прибыла в форт Пилсудского еще одна радиостанция (типа А-1), однако ввиду своих огромных размеров, не позволявших разместить аппаратуру в укрытии, радиостанция могла начать работать лишь через сутки. 2 сентября немецкая авиация вывела из строя передатчик радиостанции. С тех пор станцией А-1 можно было пользоваться только на прием. Неудивительно, что уже на второй день войны отмечалась потеря связи с соединениями; в частности, вести переговоры из Главного штаба с армией «Краков» оказалось невозможным. На третий день войны длительные перерывы в связи отмечались со всеми армиями.

После объявления тревоги Главный штаб перешел в подвал одного из зданий на Раковецкой улице и приступил к работе.

Верховный главнокомандующий, прибыв в штаб, прежде всего заинтересовался положением 27-й пехотной дивизии армии «Поморже», выдвинутой в район Данцига, привлекавший накануне войны внимание всего мира. После переговоров с командующим армией Рыдз-Смиглы приказал оттянуть дивизию к югу. Затем он обратил внимание на дислокацию «главного резерва» — армии «Прусы». Двигавшиеся в эшелонах войска армии получили новое направление. Лишь во второй половине дня Главный штаб впервые начал заниматься югом. Уже вечерело, когда командующий армией «Лодзь» генерал Руммель сообщил в Варшаву о большом скоплении немецких танков севернее Ченстохова и просил бомбить их авиацией. Генерал Шиллинг — командующий армией «Краков» — доложил в пессимистических тонах о слабости обороны армии и о почти полном отсутствии резервов. Настроение на Раковецкой улице стало несколько более тревожным. Сообщение Шиллинга вызвало вскоре нервный разговор по телефону между ним и начальником Главного штаба Стахевичем, который старался узнать, «почему господин генерал имеет такие слабые резервы», и указывал на необходимость «охранять стык с армией “Лодзь”».

В Главном штабе лишь постепенно становилось ясным, что на юге, вблизи Ченстохова, наступает сильная немецкая танковая группировка.

Очевидно, что первый удар в германо-польской войне не принес немцам всех ожидаемых результатов. Его эффект был значительно ниже потенциальных возможностей вермахта. Но он создал предпосылки для успешного развития в последующие дни первоначальных операций.

Первый день войны весьма характерен не только в оперативном, но и в военно-психологическом отношении. Действия руководителей всех рангов, особенно тех, кто располагался дальше от поля боя, как мы уже отмечали, автоматически соответствовали идеям и тенденциям мирного времени. В предвоенной политической борьбе Польский коридор и Данциг были проблемой № 1. «Главный резерв» рассматривался перед войной как опора центрального и южного участков фронта, и поэтому с началом войны польское верховное командование уделяет ему больше внимания, чем армиям, вступившим в сражение. Медленно вырисовывались в высших штабах контуры происходящих событий. Последующие дни покажут, насколько польское верховное командование смогло понять эти события и перестроить свое мышление в соответствии с их требованиями.

Немецкие и в некоторой степени польские руководители начинают войну уверенно. Немцы убеждены в своих принципах — военных, идеологических, пропагандистских. Они не сомневаются в прочности и надежности своей военной системы. У обеих сторон в первый день — спокойствие и неторопливость, которые, как только прояснится ход событий, сменятся тревогами, а у польского руководства — растерянностью и паникой.

Чем быстрее в начале войны стратегическое и оперативное командование входит в курс развивающихся событий и отрешается от убеждений и гипноза мирного времени, тем больше оно приносит пользы и тем меньше можно ждать от него ошибок.

2

После того как в первый день войны достигнуть решительных результатов в уничтожении польской авиации не удалось, гитлеровское командование начало серьезно колебаться в вопросе о дальнейшем использовании своих военно-воздушных сил. С одной стороны, казалось необходимым для подавления польских ВВС осуществить новые, более эффективные удары. С другой — отсутствие решительного успеха наземных войск заставило перенацеливать все больше авиации на поддержку сухопутных сил и на срыв интенсивных польских железнодорожных перевозок, проводимых для завершения мобилизации. Начиная со второго дня войны немецкая авиация наносит удары по многим объектам одновременно[68]. Все эти удары, конечно, имели немалый эффект, но уничтожить польскую авиацию по-прежнему не удавалось. Штаб германских военно-воздушных сил, подводя итоги второго дня войны, констатировал, что посредством атак немецкой авиации удалось вытеснить польскую военную авиацию с ее авиабаз мирного времени и, в связи с ее рассредоточением на неподготовленных аэродромах, сильно ограничить возможности использования польских военно-воздушных сил.

Итак, даже теперь штаб Геринга не осмеливается говорить об «уничтожении» польской авиации. Немногочисленная и слабая, она продолжала сражаться против всей гитлеровских «Люфтваффе», хотя и не имела надежд на успех.

Поняв, что попытки атаковать одновременно множество объектов не могут принести серьезного результата, штаб вермахта решает начиная с 3 сентября «подавить с применением самых больших сил передвижение войск противника». Главные силы авиации теперь почти целиком переключаются на удары по железным дорогам и на поддержку наземных войск, наступление которых все еще не получило широкого развития. Массированными ударами против польских железных дорог гитлеровская авиация серьезно затруднила подвоз резервов и дальнейшее развертывание польской армии.

События в Польском коридоре, где 4-я немецко-фашистская армия в последующие несколько дней вела операцию по «установлению связи» между Померанией и Восточной Пруссией, завершились для поляков трагически. Успех, достигнутый 3-й танковой дивизией, прорвавшейся в первый день в Свекатово, дополнился наступлением 20-й моторизованной дивизии из района Тухель в направлении севернее Грудзяндза. Немцы осуществляли двойной охват польских войск, оборонявших коридор. Командующий этими войсками генерал Бортновский с утра 2 сентября потерял связь со своими дивизиями. Армия «Поморже», рассеченная пополам, сражалась в двух группах: южной и северной. Немногочисленная южная группировка заняла оборону на предмостном укреплении севернее Быдгоща. Здесь же находился бежавший с севера генералитет — командующий армией, командиры 27-й пехотной дивизии и группы «Черск». Северная группировка попала в окружение. Немецкие 3-я танковая и 20-я моторизованная дивизии прорвались к Висле, а пехота сжимала кольцо на севере. В штабе армии «Поморже» царила паника. Бортновский, считая, что все потеряно, ждал немедленного удара немецких танков на Быдгощ и Торунь. Он решил отвести остатки армии к югу, а сам бежал от войск в Торунь. Здесь злополучный командарм встретил генерала Кутшебу, командующего армией «Познань», который, беспокоясь о положении на своем северном фланге, уже давно разыскивал Бортновского. Кутшеба хотел уяснить, что же произошло на севере и что следует предпринять. Посовещавшись, генералы решили, что уцелевшие войска армии «Поморже» отступят за Вислу к Торуни. 5 сентября последовал приказ главного командования, предлагавший оставшимся частям армии «Поморже» «маршировать за армией “Познань”... на Варшаву»[69]. Немецкие танки, а с ними и пехота заняли коридор и стали поворачивать к югу.

Одновременно продолжалась борьба на млавских оборонительных позициях. Наступление 3-й немецко-фашистской армии из Восточной Пруссии к югу в течение трех суток не получало развития из-за упорного сопротивления частей армии «Модлин». Оказались безуспешными и попытки сломить оборону ударами авиации. Но в ходе этих боев польские войска понесли значительные потери. Генерал Пшедзимирский, командующий армией «Модлин», подобно своему соседу, потерял связь с дивизиями. Мазовецкая кавалерийская бригада под натиском корпуса Водрига отступила к югу, обнажив правый фланг млавских позиций. Вскоре покинули свои позиции 20 и 8-я пехотные дивизии, исчерпавшие свои боевые возможности после трехдневной обороны млавских позиций[70]. Сопровождаемые атаками германской авиации, обе дивизии отходили к переправам через Вислу у Модлина и Вышогруда. В центре армии «Модлин» образовалась 30-километровая брешь. Резервы отсутствовали. Генерал Пшедзимирский решил 4 сентября отвести войска за Вислу, реорганизовать их и принять меры к удержанию вислинского и буго-наревского рубежей.

Отход польских войск за Вислу хотя и был вынужденным, но сопровождался на ряде участков таким сопротивлением, что в конечном счете сорвал планы немецко-фашистской группы армий «Север», стремившейся, в соответствии с общим замыслом, ликвидировать польскую армию на левобережье Вислы, не допустив ее отступления за реку. Западногерманский автор книги «Поход в Польшу», бывший гитлеровский генерал и участник событий в Польше Форман пишет по этому поводу: «...в группе армий “Север” появилось сомнение в том, возможно ли еще уничтожить польские вооруженные силы западнее Вислы и нет ли необходимости изменить цели, поставленные первоначальным планом»[71]. Весьма знаменательно! Начиная признавать на третий-четвертый день войны иллюзорность своих расчетов, немецкое командование постепенно изменяет оперативные планы. Командование группы армий «Север» приходит к выводу о необходимости полной перегруппировки сил и создания новой ударной массы, теперь уже не в центре, а на восточном фланге группы армий. Наступление на Варшаву по обе стороны Вислы предполагается отныне вести только 3-м армейским корпусом 4-й армии, остальные же силы армии — 19-й моторизованный корпус (3-я танковая, 2-я и 20-я моторизованные дивизии), 21-й армейский корпус, вновь прибывшие 10-ю танковую и две пехотные дивизии — планируется перебросить к востоку для глубокого обхода отошедших за Вислу польских группировок. Главное командование сухопутных сил, убедившись, что польская армия не столь слаба, как это ему казалось до войны, начинает бояться слишком глубокого удара восточнее Вислы. Оно не хочет рисковать. Директива Браухича от 5 сентября о задачах группы «Север» гласила: «В намерения ОКХ входит наступление 4-й армии по обе стороны Вислы на Варшаву, 3-й армии — правым флангом на Варшаву, левым флангом — на Острув-Мазовецки. Намерение группы армий усилить 3-ю армию путем переброски сил — особенно подвижных — из 4-й армии соответствует мнению ОКХ. Нужно избегать далекого размаха движения восточного фланга и ограничить продвижение на линии Варшава— Острув-Мазовецки»[72]. Это довольно осторожное решение ОКХ — серьезный аргумент против тех, кто рисует ныне ход германо-польской войны, в частности действия на севере, как одну-единственную операцию германской армии, проведенную от начала и до конца на всех участках фронта с какой-то необычайной смелостью и стремительностью, как блестящее, чуть ли не автоматическое осуществление всех довоенных планов гитлеровского командования. Директива от 5 сентября положила начало подготовке новой, второй по счету операции на севере, что означало срыв первой. В соответствии с директивой, штаб группы армий «Север» в приказе от 5 сентября значительно сократил глубину и размах планируемого нового наступления.

4-я армия нацеливается частью сил на Варшаву, а 3-я армия получает задачу «захватить переправы через Нарев, направить правофланговые соединения к Варшаве, а левофланговые, наносящие главный удар, — немного восточнее, на Рожан»[73].

Так германское командование создавало новый план. Оно не использовало своего успеха против армии «Модлин», не смогло довести до конца начатую операцию и бросилось выполнять другую задачу. Польские войска получили передышку, отступили за Вислу и Нарев, укрепили оборону Модлина и Варшавы, приступили к созданию нового оборонительного фронта. Действия группы армий «Север» против армии «Модлин» вряд ли можно поставить в ряд значительных достижений военного искусства. Обладая крупным преимуществом в силах, группа «Север» ценой серьезных потерь добилась лишь фронтального вытеснения поляков за Вислу и Нарев.

Перед польским командованием на северном участке фронта теперь возникла задача создать новый оборонительный рубеж за Наревом, Бугом, Вислой и попытаться задержать немцев. Оно располагало сутками, выигранными в результате отхода за Вислу. Для создания нового фронта использовались отошедшие части, вновь прибывающие войска, а также гарнизоны, расположенные вблизи городов. Оборонительный рубеж, фронтом на север, вдоль водных преград, был создан за короткий срок, но он оказался слабым. Многие части, прибывшие после боев, были настолько истощенными, что не могло быть и речи об использовании их в дальнейших боях, а новые соединения еще не успели полностью сосредоточиться.

3-я немецко-фашистская армия лишь 6 сентября выдвинулась к нижнему течению Нарева. Попытка двух пехотных дивизий ее 1-го армейского корпуса форсировать реку по обе стороны Пултуска была решительно отражена Мазовецкой кавалерийской бригадой. Однако корпус Водрига занял Рожан и создал плацдарм на восточном берегу. Оборона нового польского фронта дала здесь первую трещину. В последующие дни группа «Север» выводила свою ударную группировку в пространство между Наревом и Бугом.

3

Развитие наступления немецкой южной группировки, в частности первая операция 10-й армии на варшавском направлении, оказалось решающим для дальнейшего хода войны. В связи с этими событиями вышли наружу в концентрированной форме все недостатки польской системы руководства войной и ведения оборонительных операций.

Первая наступательная операция 10-й армии от границы до Варшавы небезынтересна в том отношении, что она дает понять, как произошел первый в истории Второй Мировой войны танковый прорыв, положивший начало пресловутым «клиньям», с которыми обычно связывается представление о военном искусстве германского вермахта.

Весьма сомнительный успех 10-й армии 1 сентября несколько встревожил германское командование. Одновременно приподнялось состояние духа в польских штабах. Командующий армией «Лодзь» генерал Руммель еще вечером 1 сентября не без основания сообщал главнокомандующему: «С танками наши войска сражаются хорошо»[74]. Силы немцев перед армией Руммель оценивал довольно оптимистически. Он предполагал, что гитлеровцы наступают здесь всего лишь четырьмя-пятыо дивизиями и что все происходящее — пока еще лишь немецкая разведка[75]. Иные тенденции и настроения господствовали в польском Главном штабе. Если в армейских и дивизионных штабах, расположенных ближе к полю боя, взгляды на характер происходящих событий менялись постепенно, по мере ухудшения обстановки, то руководители, находившиеся в Варшаве, чрезвычайно импульсивно реагировали на вести с фронта. Их психологическое состояние ухудшалось быстро и как бы скачкообразно. Поражение в их умах наступало раньше, чем на полях сражений.

Уже утром второго дня войны Рыдз-Смиглы пришел к выводу, что армии «Лодзь» необходимо срочно отступить с передовых позиций обороны на главные. В 10 часов он передал телеграфное распоряжение генералу Руммелю: «...не дать противнику опередить себя в достижении главной позиции на Варте и Видавке и возможно дольше ее удерживать»[76]. Это был приказ на отступление. Но Руммель не торопился с его выполнением. Воодушевленные успехом первого дня, он и его войска хотели сражаться и еще рассчитывали дать врагу отпор на передовых позициях. В первой половине дня на всем фронте армии «Лодзь» разгорелись упорные бои. Однако после полудня в штаб армии поступили первые, пока еще смутные, но очень тревожные данные о продвижении немецких танковых колонн севернее Ченстохова. Одно из донесений, особенно поразившее штаб, гласило, что немецкие танки якобы появились у Каменска, в 40 км к северо-востоку от Ченстохова. Действительно, события ухудшились. В пустом, никем не обороняемом промежутке между внутренними флангами армий «Лодзь» и «Краков», который вскоре в польских штабах стал называться «ченстоховской брешью», теперь двигалась, не встречая сопротивления и лишь подвергаясь слабым атакам польской авиации, 1-я танковая дивизия немецкого 16-го моторизованного корпуса.

Произошло нечто совершенно неожиданное. Такого быстрого проникновения в глубину польской обороны не ожидали ни поляки, ни сами немцы. Польское командование, при всех его самых мрачных предчувствиях, не могло сразу поверить, что немецкие танки так быстро и так легко войдут в оперативный тыл и продвинутся к главной позиции. Хотя виной этому была только «ченстоховская брешь», по фронту стали ползти панические слухи. Но гитлеровские военачальники, подобно тому как с ними это случится вторично через восемь месяцев во Франции, испугались собственного успеха. Они были охвачены тревогой и замешательством. Их страшила возможность разгрома поляками 1-й танковой дивизии, оторвавшейся от пехоты и соседей. Ведь 4-я танковая дивизия отстала, втянувшись, как и накануне, в кровопролитные фронтальные бои у поляны Мокры. Беспокойство германского командования выразилось в приказе 16-му моторизованному корпусу... остановиться на полтора суток. Польские авторы «Сил збройных» пишут: «...приказ 16-го корпуса требовал от дивизий на день 3 сентября оставаться на месте (в связи с тем, что оба соседа оставались далеко в тылу) и ограничиться только расширением плацдарма»[77]. Распоряжение командира 16-го корпуса генерала Гепнера, отданное вечером 2 сентября, гласило: «16 ак перегруппировывается... имея в виду дальнейшее продвижение с направлением главного удара на Радомско. Предполагаемое начало дальнейшего продвижения утром 4.9»[78]. Преднамеренная полуторасуточная остановка на Варте в условиях, когда немецкие танки могли почти беспрепятственно двигаться дальше в глубину польской оперативной обороны, не только удивительна, но и весьма показательна. Ясно, что у немецкого командования в первые дни войны отсутствовали достаточные навыки использования танковых дивизий в оперативных масштабах; еще сильным оставалось влияние на германские оперативные умы старых линейных тенденций. Пока еще на практике преобладал взгляд, что танки не могут отрываться от пехоты, а если такой отрыв произошел, то танки должны остановиться и ожидать ее подхода. Мы не склонны придерживаться мнения, столь упорно навязываемого современными западногерманскими историками, что вермахт с самого начала Второй Мировой войны действовал на основе вполне и всесторонне разработанных оперативных принципов использования бронетанковых соединений.

Уже 1 сентября немецкое главное командование сухопутных сил вынуждено было отдать приказ о недопустимости беспорядка, который царил в танковых войсках. «Главное командование указывает, — пишет в своем приказе генерал Гепнер, — на необходимость строгой маршевой дисциплины и порядка движения. Никакого массирования машин. Маскировка!»[79] Путаница в руководстве, перегрузка дорог, скопление танков и автотранспорта были в немецких танковых соединениях в эти дни самым частым явлением.

Наступал вечер 2 сентября. Тревога, нараставшая в Варшаве, вылилась в категорическом приказе Рыдз-Смиглы командующему армией «Лодзь» — ночью отвести все силы армии на главную линию обороны и «создать сильный резерв»[80]. Теперь уже и Руммель не видел другого исхода, кроме оставления передовых позиций. В 20 часов 30 минут последовало его распоряжение «главными силами армии отойти в течение ночи за реки Варта и Видавка, где перейти к упорной обороне подготовленных позиций»[81]. Итак, на второй день войны армия «Лодзь» оставила передовые позиции. В последующие сутки она с боями отступила к северу, на главную позицию за Варту и Видавку.

Теперь все больше и больше вырисовывалась основная угроза на стыке армий «Лодзь» и «Краков».

Для наступления немецкой ударной группировки в «ченстоховской бреши» складывались благоприятные условия в значительной степени также и благодаря ошибкам командования армии «Краков». Оно недооценило угрозу со стороны открытого северного фланга и не приняло никаких мер к его защите.

Изучение материалов армии «Краков» приводит к выводу, что в этот период командование армии беспокоилось за свой южный фланг значительно больше, чем за северный. Генерал Шиллинг считал, что развитие немецкого наступления с юга в краковском направлении создает угрозу катастрофы для всего польского фронта[82].

Северный же участок он расценивал как менее опасный так как, видимо, надеялся, что «главный резерв верховного командования», то есть армия «Прусы», сможет парировать удар, наносившийся севернее Ченстохова.

Действительно, на юге немецкий 22-й моторизованный корпус вскоре пробился к Иордануву. Общее положение армии «Краков» становилось тяжелым. Немецкие прорывы на северном фланге дополнились разгромом центра южнее Катовице, где 5-я танковая дивизия, разбив 6-ю польскую дивизию, прорвалась к Освенциму. В руки немцев попали склады горючего и снаряжения. «Кризис резервов» лишал возможности закрыть многочисленные бреши. Переданная армии «Краков» по приказу главного штаба в качестве резерва 22-я пехотная дивизия еще только разгружалась западнее Кракова[83].

Генерал Шиллинг и его штаб единственно возможным решением теперь стали признавать только отход[84]. В 14 часов 30 минут 2 сентября командующий армией связался с Варшавой и доложил Рыдз-Смиглы: «...положение требует оставления Силезии и сосредоточения ближе к Кракову»[85]. Главком немедленно согласился и приказал отводить одновременно оба крыла, чтобы «не позволить разорвать армию на части». Однако через полтора часа Рыдз-Смиглы, представлявший себе обстановку довольно фантастически, передумал и приказал «обождать с отходом еще сутки». Он захотел, чтобы Шиллинг «создал резервы за счет войск, обороняющихся на менее угрожаемых участках», и продолжал оборону. Какие резервы? Где эти участки? Штаб армии «Краков» пережил еще два мучительных часа, пока решение главкома вновь не изменилось. В 18 часов главнокомандующий окончательно решил, что надо отходить[86]. Шиллинг отдал приказ уже отходившей армии на отступление к востоку и юго-востоку за линию рек Нида и Дунаец, то есть на 100—170 км.

Это решение имело далеко идущие последствия: немцам отдавалась Силезия с промышленным районом Кракова; уже на второй день войны фактически ликвидировался южный участок польского фронта, который, согласно первоначальным замыслам, рассматривался как его «опора»; обнажался южный фланг армий «Лодзь», «Познань» и «Прусы». Немецкая группировка получила возможность развивать наступление в южные и юго-восточные районы Польши. Польские оперативные планы срывались.

В таких условиях намеченная на ближайшие дни упорная оборона армии «Лодзь» на ее главных позициях вдоль рек Варта и Видавка, несмотря на возможность приостановить противника с фронта, была уже в оперативном отношении бесперспективна. Отход армии «Краков» обнажал южный фланг этих позиций. Однако ничего иного не оставалось: войска армии «Лодзь» отходили на позиции Варты и Видавки с намерением их удержать. В последующие дни здесь разгорелось упорное сражение, которое не могло принести и подобия успеха.

Тем не менее в штабах еще не были потеряны все надежды. Ведь позади находился «главный резерв» — армия «Прусы», которая, как думали в Лодзи, Кракове и Варшаве, могла существенно изменить обстановку.

Армия «Прусы», согласно плану войны, должна была развертываться за внутренними флангами армий «Лодзь» и «Краков». Ей предстояло сосредоточиться в треугольнике Томашув-Мазовецки — Кельце —Радом[87].

К началу войны из девяти соединений армии «Прусы» прибыли по железной дороге и выгрузились только три[88]. Остальные войска главного резерва 1 сентября еще отмобилизовывались, частично двигались в эшелонах или находились на погрузке.

Штаб немецкой группы армий «Юг» вечером 3 сентября считал, что поляки до сих пор ввели в действие еще только часть своих сил и что оказывать решительное сопротивление в пограничном районе они не собираются. В наибольшей мере штаб группы «Юг» угнетала та перспектива, что поляки сумеют избежать сражения западнее Вислы и Сана, выйдут из-под охватывающих ударов и сорвут тем самым весь германский стратегический замысел. Оценивая именно таким образом вечером

3 сентября обстановку, Рундштедт приказал войскам группы армий «быстрым продвижением всех частей вынудить противника к сражению впереди Вислы и Сана, разбить образующиеся группировки. При этом возникает необходимость, — писал он, — скорее добиться окончательного решения, не упуская из виду, что цель армии состоит в том, чтобы скорее продвинуться за Вислу и Сан»[89].

Соображения немецкого руководства не противоречили общей обстановке, но и не учитывали в полной мере всех ее особенностей. Оценка действий польской стороны была далека от действительности. Рундштедт и его штаб думали, что поляки преднамеренно не ввели в действие все силы и отводят свои армии из-под удара. На самом же деле армия «Лодзь», как мы знаем, еще 2 сентября получила задачу перейти к упорной обороне подготовленных позиций на Варте и Видавке и не собиралась их покидать. Немцы предполагали, что поляки стремятся отойти за Вислу и Сан, но польское руководство еще не имело таких намерений. Мысль немецкого командования о том, что поляки ввели только часть своих сил, была бы верна в том случае, если бы при этом имелось в виду, что в пограничной зоне отсутствуют те войска, которые не успели прибыть в связи с опозданием мобилизации польской армии. Но германское командование учитывало действия войск, уже находившихся на фронте, считая, что и они намереваются выйти из-под удара. В этом случае оценку действий польской стороны также следует признать ошибочной. Бросается в глаза преувеличение опасности флангам 10-й армии, особенно со стороны Кракова, нервозность — «враг со всех сторон». Особенно важно заметить, что задачи своим соединениям германское командование ставит пока еще с таким расчетом, чтобы они продвигались равномерно широким фронтом. Еще нет танковых «клиньев», о которых в недалеком будущем появится так много суждений и которые станут главной новинкой германского военного искусства[90]. В определении обстановки штабом группы «Юг» имелись умозрительные суждения. Полякам как бы навязывались немецкие методы ведения войны.

Вечером 3 сентября штаб 10-й армии, приняв отход армии «Лодзь» за Варту и Видавку за ее полное отступление к Висле и считая ее разбитой, отдал войскам приказ на «продвижение вперед через Варту и переход в беспощадное преследование разбитого противника в направлении Варшавы»[91]. Впереди главных сил армия должен был действовать 16-й моторизованный корпус. Он получил задачу «двигаться в качестве армейского авангарда... дальше через Пиотркув на Томашув»[92]. Здесь мы встречаем понятие «армейский авангард», под которым немецкое командование подразумевает выдвинутое впереди пехоты подвижное соединение. Далеко не точная оценка действий польской стороны штабами группы армий «Юг» и 10-й армии привела к преждевременному вводу второго эшелона 10-й армии — 14-го моторизованного корпуса. Образовалось перенасыщение войск на главном направлении. Дороги оказались перегруженными, управление войсками нарушилось, и общие темпы наступления упали.

4

Армия «Лодзь», отступившая к 4 сентября на главную позицию вдоль Варты и Видавки, начала свое последнее крупное сражение, пытаясь слабыми силами остановить натиск десяти германских дивизий. Это сражение получило название сражения на Варте и Видавке. Закрепиться на новом рубеже армия не успела. На ее правом фланге Кресовая кавалерийская бригада отошла с рубежа Варты. Вслед за отступавшими немецкие передовые отряды захватили мосты через реку, и вскоре открытый фланг армии «Лодзь» был обойден с севера.

На левом фланге армии «Лодзь» 1-я танковая дивизия дезорганизовала слабую оборону созданной здесь наспех группы генерала Томме и двинулась к северу, в тыл армии, на Пиотркув.

Генерал Руммель только около полуночи узнал о форсировании немцами Варты, о наступлении немецких танков к Пиотркуву и о других деталях той тяжелейшей обстановки, которая складывалась на фронте и о которой штаб так долго не имел сведений. Информация снизу вверх шла часами. Теперь командование армий все больше возлагает надежд на помощь армии «Прусы». Положение на левом его фланге, думал Руммель, мог поправить только сильный контрудар резервной армии, в который постепенно включились бы и левофланговые части армии «Лодзь»[93]. Поэтому в 22 часа 30 минут 4 сентября Руммель вызвал к телеграфному аппарату главнокомандующего и просил его о поддержке «главным резервом»[94].

Но Рыдз-Смиглы считал, что ввод армии «Прусы» преждевременен, так как неизвестно, в какую сторону повернут немецкие танки. Резервная армия получила из Варшавы пассивную задачу: «обеспечить Пиотркув и узел Опочно»[95]. Армии «Познань» было приказано отойти в тыл, чтобы «после перегруппировки перейти в наступление». Такое решение вновь свидетельствовало о недооценке главным командованием всей сложности обстановки на решающем участке фронта и незнании общего состояния войск. Все еще надеясь удержать армией «Лодзь» позиции на Варте и Видавке, оно теряло время, позволяя немцам все глубже охватывать ее фланги.

Наступило 5 сентября — последний день обороны армии «Лодзь» на главной позиции. В этот день правофланговая 10-я дивизия не смогла сдержать натиск четырех немецких дивизий. Массированными артиллерийскими ударами немцы проложили путь своей пехоте через тонкую нить польских боевых порядков севернее и южнее Серадза. Истекавшая кровью 10-я дивизия стала отходить под ударами авиации. Охватывающий маневр 10-й армии получал беспрепятственное развитие. Южный фланг армии «Лодзь» все глубже обходил немецкий 16-й моторизованный корпус. Командование армии окончательно убедилось, что линия Варта —Видавка потеряна. В 18 часов 15 минут начальник штаба сообщил в штаб главнокомандующего: «10-я пехотная дивизия рассыпалась, собираем ее в Лутомиерск. Поэтому оставляем линию Варта—Видавка, которую невозможно было удержать... Просим уведомить армию “Познань”, чтобы направила 25-ю пехотную дивизию на Унеюв и Поддембнице для обеспечения себя... Положение тяжелое. Это — конец»[96]. Через 15 минут Руммель в разговоре с Рыдз-Смиглы подтвердил оценку положения, данную его начальником штаба, и просил разрешить отступление, которое фактически уже совершалось на всем фронте. Ненужное согласие было получено, и штаб армии «Лодзь» отдал формальный приказ на отход своих разбитых, истекавших кровью полков в направлении города Лодзи.

Сражение на Варте и Видавке закончилось.

Теперь у польского командования оставалась лишь единственная надежда, что немецкая танковая группировка, двигающаяся через «ченстоховскую брешь», все же будет остановлена частями резервной армии «Прусы».

Мы знаем, что армия «Прусы» к моменту ввода в сражение еще не успела сосредоточиться. 4 сентября в район Пиотркува прибыли только две пехотные дивизии (19-я и 29-я) и Виленская кавалерийская бригада. Эти соединения заняли оборону на широком фронте в значительном отрыве друг от друга. Связь со штабом армии «Лодзь» отсутствовала.

Днем 5 сентября немецкая 1-я танковая дивизия вышла на подступы Пиотркува и при поддержке авиации атаковала 19-ю пехотную дивизию. Командир последней, как только начался бой, оставил свой командный пункт и уехал в штаб армии «договариваться о наступлении». Ночью на одной из дорог он наткнулся на немецкую танковую колонну и был взят в плен. 19-я пехотная дивизия отдельными группами отошла севернее Пиотркува, преследуемая передовым отрядом 1-й танковой дивизии, который вскоре оказался в тылу армии «Прусы».

Это вызвало панику в войсках, вскоре распространившуюся на весь участок фронта вплоть до Варшавы. Немецкие передовые танковые отряды, продолжая двигаться к северо-востоку, атаковали западнее Томашува только что прибывшие подразделения 13-й пехотной дивизии и нанесли им поражение.

Бои на лодзинском

направлении

Мысль о необходимости действовать активно все же не покидала командующего армией «Прусы» генерала Демб-Бернацкого, и поэтому когда он днем 5 сентября прибыл в штаб 29-й пехотной дивизии в Сулеюв, то немедленно отдал приказ о наступлении[97]. План командарма был прост: ударом всеми силами армии от Пиотркува и южнее, строго на запад, разбить немецкую 1-ю танковую дивизию.

29-я пехотная дивизия готовилась наступать двумя колоннами. Главная колонна формировалась в Сулеюве. Город, особенно его окраины, был забит беженцами, ранеными, обозами, отходящими солдатами. Все это перемешалось, никто не знал, где что происходит, где дерутся и где отступают, отовсюду шли панические слухи. Налеты немецкой авиации увеличивали хаос. Сюда и явился во второй половине дня генерал Демб-Бернацкий. Он изменил ранее отданный приказ. Теперь предполагалось Виленскую кавалерийскую бригаду отвести за Пилицу и охранять ее переправы, а пехотными дивизиями — наступать. Будучи уверенным в выполнимости такого приказа, генерал около полуночи уехал из Сулеюва в Пиотркув. Близ окраины он был обстрелян немцами из города, и только случайность избавила его от плена. Теперь командующий стал гораздо яснее представлять сложность обстановки. Он немедленно вернулся в Сулеюв, где его настигла радиограмма из Главного штаба, информирующая об отходе армии «Лодзь» и приказывающая войскам армии «Прусы» отступить севернее Пиотркува. Демб-Бернацкий отдает приказ 29-й пехотной дивизии повернуть на север, а Виленскую бригаду решает отвести за Пилицу к юго-востоку. Но 29-я пехотная дивизия уже двигалась по нескольким дорогам на запад, выполняя предыдущий приказ о наступлении; связи с ней не было.

Время шло. Офицеры, направленные в части, чтобы вручить новый приказ, не смогли их своевременно разыскать. Приказы вручались разновременно, дивизия стала расползаться в разные стороны и вскоре была разбита.

На этом закончила свое существование резервная армия «Прусы», а вместе с ней исчезла и последняя надежда польского командования изменить обстановку на юге. «Главный резерв» растворился в общем потоке событий, не оказав на их ход заметного влияния. Теперь для войск немецко-фашистской 10-й армии открывалась перспектива быстрого развития удара в Центральную Польшу.

Однако штаб группы армий «Юг» расценивал происходящие события без особого оптимизма. В штабе все больше росли сомнения о возможности втянуть все польские части в решающие бои западнее Вислы и тем выполнить первоначальный план. Командующий 10-й армией отдал 4 сентября приказ на преследование. Но упорно сражавшаяся весь день 5 сентября армия «Лодзь» нанесла немцам на Варте и Видавке значительный урон, и это стало убедительным доказательством чрезмерной торопливости Рейхенау и его штаба в оперативных расчетах, которые опережали действительные события. Оборона армии «Лодзь» еще в течение суток, быстрый отход поляков перед 14-й армией затрудняли окружение польской армии западнее Вислы. Чтобы все же добиться заветной цели, различные инстанции германской армии в своих приказах проводят теперь одну мысль: путем быстрейшего продвижения вперед вынудить противника к сражению перед Саном и Вислой, а создающиеся группировки разбить. Но поспешный отход армии «Краков» за Ниду и Дунаец окончательно сорвал намерения Рундштедта и его начальника штаба Манштейна. Командованию группы «Юг» не оставалось ничего другого, как отказаться от плана окружения армии «Краков» в Силезии и бросить 14-ю армию во фронтальное преследование за Сан с целью попытаться охватить польскую группировку с юга за Вислой и Саном. Уже 4 сентября в штабе группы «Юг» впервые формируется мысль о нанесении 14-й армией более глубокого удара на северо-восток через Дунаец в направлении Люблина вместо планируемого раньше наступления значительными силами к северу на Краков. Правда, первоначальный план все еще упорно отстаивал командующий 14-й армией Лист. Назревший на этой почве конфликт между командованием группы армий и Листом был разрешен вмешательством главнокомандующего сухопутных сил. Директива Браухича, отданная во второй половине дня 5 сентября, гласила: «ОКХ приказывает подвижные соединения 14-й армии направить возможно скорее в северо-восточном направлении восточнее Вислы, на Люблин. Соединение на Краков не входит в намерения ОКХ»[98]. Подвижным соединениям армии, в состав которых включалась еще одна (5-я) танковая дивизия, давалось направление южнее Вислы через Тарнув к переправам Нижнего Сана.

Теперь 14-я армия развернула к востоку, на Ясло, 18-й армейский корпус, главные силы которого для более глубокого охвата еще прежде были направлены в район Дуклинского перевала и здесь перешли польскую границу. 22-й моторизованный корпус 6 сентября достиг Тарнува и перешел Дунаец. 17-й армейский корпус занял оставленный поляками Краков. Таким образом, петлю, которую не удалось захлестнуть в Силезии, германское командование теперь пытается закинуть дальше к востоку.

Штаб группы армий «Юг» 5 сентября приказал 10-й армии наступать к северо-востоку по обеим сторонам Пилицы. Западнее и севернее реки ударная группировка армии в составе 16-го и 14-го моторизованных корпусов нацеливалась на Раву-Мазовецкую, чтобы преградить путь отхода армии «Лодзь» к востоку, в частности на Варшаву, и овладеть мостами через Вислу в районе Гура Кальвария[99]. Уточняя эту задачу, штаб 10-й армии в тот же день потребовал от 16-го и 14-го моторизованных и 11-го армейского корпусов «продолжать наступление на Раву и разбить создаваемое противником фланговое прикрытие между Пилицей и Лодзью»[100]. В результате этого маневра германское командование все еще рассчитывало, продвинув возможно скорее подвижные соединения к переправам через Вислу, занять их, не допустить отхода польских войск в восточные районы страны и тем выполнить на юге первоначальный стратегический замысел, предусматривавший разгром польской армии в Западной Польше.

15-й моторизованный корпус двинулся на Радом. Возобновились упорные бои. Германское командование, как и в первые дни, когда встречало упорное сопротивление поляков, стало нервничать. В штабах рождались противоречивые приказы. Командир 15-го корпуса направил под Лысой Горой идущую справа 2-ю легкую дивизию налево, а идущую слева 3-ю легкую дивизию — направо. Их пути перекрестились, создались заторы. В 14-м корпусе при переправе через Видавку пути движения двух дивизий совпали, началась неразбериха. Плохое управление подвижными войсками вызвало путаницу и снижение темпов. Даже Н. Форман вынужден признать, что «войска не понимали этих странных движений... Три больших драгоценных моторизованных соединения тратили много сил без достаточно полезного результата, они до сих пор вели боевые действия едва ли успешно»[101]. Однако польское командование не смогло предпринять действенные контрмеры, использовать неполадки немецкой военной машины.

5

Деятельность польского Главного штаба воплощала в эти дни все недостатки, присущие высшему руководству, совершенно не готовому к исполнению задач, возложенных на его плечи войной.

Многие офицеры Главного штаба и особенно верховный главнокомандующий примерно со 2 сентября стали смотреть на войну как на проигранное дело. Именно в этот день Рыдз-Смиглы бросает в своем окружении известную фразу о неминуемом разгроме польской армии. Несколько дней спустя он называет проигрыш войны «фатальной неизбежностью». Правда, имелись люди, которые верили в возможность каких-то изменений событий к лучшему. Но, кроме помощи западных союзников, они не видели других реальных средств, могущих повернуть течение событий в желаемое русло. Офицеры Главного штаба и ответственные руководители жили впечатлениями часа, быстро переходили от необоснованного оптимизма, вызываемого более или менее благоприятным сообщением, к упадку духа при получении докладов о событиях, которые постепенно развертывались на фронте и создавали у них, оторванных от полей сражения и замкнувшихся в обширном здании на одной из улиц Варшавы, самые зловещие картины. Все это порождало крайнюю неуверенность руководства. Вспышки энергии перемежались моментами безразличия и пассивности. Методам управления был присущ формализм, который охватывает обычно штаб, когда руководители психологически смирились с поражением раньше, чем оно стало фактом на полях битв. Главный штаб шел за событиями, развертывающимися помимо его воли, и не мог подчинить их своему влиянию.

Но не только психологическими мотивами, бесспорной бездарностью главнокомандующего и общей отсталостью военной системы буржуазно-помещичьей Польши объясняется пассивность высшего военного руководства страны в ответственные моменты борьбы. Далеко не исключено, что, придя к выводу о «фатальной неизбежности» поражения польской армии, Рыдз-Смиглы решил хоть чем-нибудь содействовать империалистам Запада, реакционерам, антикоммунистам всего мира и приблизить час военного столкновения фашистской Германии с Советским Союзом, создать условия для этого столкновения уже сейчас, в результате поражения Польши. «В связи со сложившейся обстановкой и комплексом проблем, которые поставил ход событий в порядок дня, — заявил он 3 сентября генералу Соснковскому, — следует ориентировать ось отхода наших вооруженных сил не просто на восток, в сторону России, связанной пактом с немцами, а на юго-восток, в сторону союзной Румынии и благоприятно относящейся к Польше Венгрии...».

Лишь постепенно польский Главный штаб приходит к пониманию того, что мощь противника заключается прежде всего не в пехоте, атаки которой польские солдаты в ряде мест весьма успешно отражали, а в его танковых дивизиях и многочисленной авиации, бороться с которыми польским пехотинцам и артиллеристам становилось не под силу. Главному штабу суждено было за несколько дней войны познать всю горечь разочарования в том, что он создал за предвоенное двадцатилетие, вернее, в том, чего он не создал. Но переоценка старых ценностей произошла слишком поздно.

Все больше проникаясь мыслью о «фатальной неизбежности» поражения, Главный штаб утрачивал моральное влияние на подчиненные штабы и на войска. Он быстро терял силы и все меньше контролировал свои поступки. Главнокомандующий и ответственные офицеры штаба большей частью лишь соглашались со всем, что им предлагали командующие армиями. Методы согласования действий армий сводились к теоретическим рассуждениям и не сопровождались энергичными действиями.

Плохое состояние связи также усиливало децентрализацию руководства. Уже 3 и 4 сентября штаб главнокомандующего теряет связь с некоторыми армиями, в последующие дни прерывается и теряется связь на длительные промежутки времени одновременно с несколькими армиями[102].

Последним импульсом к отказу Главного штаба от борьбы западнее Вислы был отход армии «Лодзь» с позиций на Варте и Видавке и откровенный доклад Руммеля о событиях, происходивших на фронте. Известное, приводимое нами ранее донесение штаба армии «Лодзь» от 18 часов 15 минут 5 сентября: «...оставляем линию Барта—Видавка, которую невозможно было удержать... Это — конец» — потрясло маршала Рыдз-Смиглы. Он вызвал Руммеля к телефону, надеясь услышать хоть что-нибудь обнадеживающее.

— Хочет ли господин генерал, — спросил главнокомандующий, — оставить позиции на Варте и Видавке на всем их участке или только на северном фланге?

— Пехота полностью обессилена вражеской авиацией, — последовал ответ. — Днем она может находиться только в лесах. Авиация рвет связь, бомбардирует артиллерию и каждую группировку пехоты. Пехота подорвана физически и морально.

Злополучный главком делает последнюю попытку:

— Нужно потребовать наивысшего напряжения от каждого.

Ответом было молчание.

Теперь главнокомандующий приходит к выводу, что надежд больше нет. По его приказу Главный штаб начинает готовить краткие директивы на общий отход всех войск, сражавшихся в западных районах страны. Поздно вечером 5 сентября эти директивы были разосланы. Отступление за Вислу предполагалось провести в компактной группировке всех армий. При этом армия «Лодзь» должна была отходить на Гура Кальвария, резервная армия, прикрывая ее фланг, — двигаться на восток вдоль южного берега Пилицы, армии «Познань» и «Поморже» — отступать на Варшаву[103].

Так общим отходом за Вислу главных сил польской армии завершались приграничные сражения в германо-польской войне.

К 6 сентября перед 10-й армией уже не существовало организованного польского фронта. Немецкие подвижные войска устремились по всем дорогам к северо-востоку, на Раву-Мазовецкую и Радом. Дальнейшую задачу моторизованных корпусов штаб 10-й армии рассматривает как преследование разбитого врага и 6 сентября отдает приказ: «Противник находится в полном отступлении к Висле южнее Варшавы. Варшава будет очищена. 10-я армия беспощадно преследует отступающего противника и прорывается на линию Вислы: Пулавы—Гура Кальвария, чтобы преградить противнику переход через Вислу. Будут созданы три группы преследования: справа 15 мк, в середине 14 мк, слева 16 мк...»[104] Теперь понятие «армейский авангард», введенное 4 сентября по отношению к 16-му моторизованному корпусу, заменяется понятием «группы преследования». Это были поиски определения характера действий крупных подвижных соединений в обстановке начавшейся дезорганизации польского фронта и постепенного отрыва их от наступающей позади пехоты.

Польский фронт на юге окончательно рушился. 14-я немецкая армия достигла подвижными частями реки Дунаец у Тарнува. 8-я армия приближалась к Лодзи и верховьям Бзуры, где вскоре разыгралось еще одно кровопролитное сражение.

Начинался самый катастрофический для польской армии этап борьбы.

Отступление на ряде участков становилось все более хаотическим. И все же дело было бы в какой-то мере поправимо, если бы в стране существовала организующая твердая воля, способная в критический момент сплотить народ на борьбу. Но глубокий кризис буржуазнопомещичьего режима Польши заключался именно в том, что он не смог в час испытаний объединить страну и армию для борьбы против фашизма, выдвинуть таких вождей, которые оказались бы в состоянии действительно возглавить ведение войны. Польский народ ненавидел фашизм, хотел сражаться с агрессорами и их «пятой колонной» в стране. Однако прогнившая государственная система сковывала героические стремления народа, обезоруживала его в решающий момент истории.

Изложенными выше фактами мы хотели показать, что германо-польская война в ее начале, вопреки картинам, рисуемым буржуазными авторами, не была сплошной цепью германских побед и триумфов. Польские солдаты храбро сражались, немцам было нелегко, и побеждали они главным образом за счет подавляющего численного превосходства и своих подвижных войск.

Но теперь гитлеровские генералы имели немало оснований быть довольными. Немецкие войска заняли коридор, расчленили армию «Поморже». Глубокие прорывы на южных участках фронта, где наносился главный удар, открыли немецким танковым группировкам путь на Варшаву, в Галицию и в Силезский промышленный район. Однако далеко не все у гитлеровского командования шло так гладко, как могло казаться на первый взгляд. Серьезно заблуждаются ныне те военные писатели на Западе, которые, подобно Роосу, утверждают, что «поход в Польшу представлял собой в целом только осуществление германских оперативных планов»[105].

Несмотря на очевидное поражение польской армии, несмотря на дезорганизацию ряда участков фронта и тяжелый урон, она в эти дни не позволила гитлеровскому командованию полностью осуществить его стратегический замысел — окружить польские соединения западнее Вислы. На северном и крайнем южном флангах польские войска сорвали германский план: выйдя из-под ударов, они заставили гитлеровское командование отказаться от охватывающего маневра и заменить его обычным фронтальным вытеснением. Здесь в полной мере сказались недостатки германского оперативного плана, отмеченные в предыдущей главе. Уже 5—6 сентября немецкое руководство признало нереальность окружения польской армии западнее Вислы, оказалось вынужденным изменить первоначальный план и начать новую, вторую по счету, стратегическую операцию. План этой операции был изложен в директиве Браухича, отданной во второй половине дня 6 сентября.

«1. Из сведений о противнике следует, что он отходит за линию Висла—Нарев и больше не собирается вести впереди этой линии решающие бои...

...Его уничтожение на западном берегу Вислы, будет едва ли возможно... (подчеркнуто нами.— Д.П.)

2. В связи с этим ставятся следующие задачи: группа армий “Север” быстро продвигается 3-й армией через Нарев, чтобы воспрепятствовать планомерному созданию обороны реки, и далее развивает наступление через Буг в направлении Варшава — Седлец, чтобы свернуть с севера фронта на Висле...

Группа армий “Юг”, одновременно с уничтожением группы “Лодзь”, препятствует созданию обороны на Висле... 14-я армия наносит удар через Сан в общем направлении Люблин...

Дальнейшая оперативная цель: охват остатков польских главных сил восточнее Вислы» (подчеркнуто нами.— Д. П.)[106].

Несмотря на все усилия немецко-фашистской авиации, ей не удалось полностью сорвать стратегические перевозки польской армии. Более того, эффект воздействия с воздуха против железнодорожной сети был в целом невелик[107].

В области политических отношений первые три дня войны означали переход от мюнхенского курса мирного времени к политике «странной войны» — военному варианту той же мюнхенской политики. Гитлер стремился в эти дни политическими средствами оттянуть вступление Англии и Франции в войну и выиграть время для возможно более глубокого продвижения своих войск в Польше.

Утром 1 сентября Гитлер выступил с речью, в которой сказал: «Германия не имеет никаких интересов на Западе»[108]. В те же часы Бек обратился к Парижу и Лондону: польское правительство уверено, что «...может рассчитывать на немедленную помощь союзников»[109]. Однако Боннэ немедленно ответил, что без согласия парламента ничего сделать нельзя, но что парламент соберется лишь 2-го[110]. Французское правительство ухватилось за предложение Муссолини созвать мирную конференцию[111], которая, как телеграфировал Боннэ в Рим, позволит «достигнуть всеобщего умиротворения»[112]. Опять жаргон и дела Мюнхена! Но Бек в 21:30 заявил французам: «Речь больше не идет о конференции, а о том, чтобы союзники дали совместный отпор и сопротивлялись наступлению»[113]. Тем временем английский посол вручил Риббентропу ноту: английское правительство без колебаний выполнит свои обязательства Польше, если Германия не отведет с польской территории свои войска.

Беспокойство поляков росло. Утром 2-го польский посол в Париже настаивал на немедленном выступлении Франции, но получил ответ, что парламент «соберется сегодня после обеда».

Наконец парламент собрался. Речь Даладье разочаровала Варшаву — премьер говорил только о французской обороне и о том, что «ни один француз не поднялся бы, чтобы вступить на чужую землю»[114]. Но речь и убедила Гитлера, что его расчеты верны. Через несколько часов Англия и Франция передали в Рим о своем стремлении к немедленной подготовке мирной конференции. Боннэ сообщил Галифаксу, что Франция не готова вступить в войну: эвакуация городов не начата, железные дороги забиты туристами, в случае воздушных атак могут быть большие потери[115]. Теперь у Гитлера не оставалось и тени сомнений. Он подхлестывал армии, наступавшие в Польше.

Объявление Англией и Францией войны Германии 3 сентября 1939 г. было неизбежной реакцией на гитлеровскую агрессию против Польши. Поступить по-иному правящие круги Англии и Франции не могли. Они слишком хорошо понимали, что еще раз отступить — значило бы потерять международные позиции и престиж, уже достаточно подорванный Мюнхеном, добровольно признать Германию победительницей в империалистической борьбе и гегемоном в Центральной Европе, сразу же оказаться в числе второразрядных держав. Это привело бы также к серьезному подрыву экономического и политического могущества британского и французского империализма. Война была объявлена, тем более что для этого не ощущалось недостатка в благородных мотивах, и первым среди них было выполнение обязательств перед Польшей. Однако очень скоро выяснилось, что союзники меньше всего намерены вести открытую борьбу с врагом[116].

Вступление в войну Англии и Франции приободрило поляков. Возникли надежды на поворот в ходе событий, которые, как теперь стали предполагать в Варшаве, смогут войти в русло, предусмотренное первоначальными стратегическими планами.

Полякам было что попросить у своих союзников. Прежде всего требовалась немедленная поддержка авиацией.

Вечером 6 сентября польский посол в Париже по поручению из Варшавы передал французскому министерству иностранных дел ноту, в которой выражалось мнение, что в Германии война воспринята народом с ясно выраженным пессимизмом. Поэтому, по мнению польских руководителей, надлежит сделать все, чтобы «нанести удар по моральному состоянию врага». Для этой цели предлагалось: «...1) Провести против территории Германии операцию военно-воздушных сил союзников, которая в результате энергичных бомбардировок военных объектов убедила бы население в том, что союзники ведут войну активно, и вызвала бы панику в центрах.

2) Прорвать хотя бы в двух пунктах линию Зигфрида с целью ликвидации мифа о ее неприступности...

3) Провести хотя бы небольшой морской десант на германское побережье»[117].

Вскоре после того как эта нота оказалась в стенах французского министерства иностранных дел, польскому послу был вручен ответ: «Завтра, а самое позднее — утром послезавтра будет проведена сильная атака французских и английских бомбардировщиков против Германии, которая, может быть, будет распространена даже до тыловых построений на польском фронте»[118]. На первых порах поляки большего и не ждали. Но в Варшаве никто не знал, что в тот же день командующий французской авиацией генерал Вюильмен заявил на совещании у Гамелена, что в обстановке общих германских успехов на польском фронте отправить в Польшу несколько подразделений французской авиации было бы слишком рискованно. Прошло два дня, а ожидаемые бомбардировщики не появлялись ни в германском, ни в польском небе. На конференции 8 сентября во французском Главном штабе с участием премьера Даладье все пришли к выводу, что не может быть и речи о направлении в Польшу каких-либо подразделений французской авиации. Гамелен в своем выступлении заявил: «Если решимся на бомбардировку целей, не носящих военного характера в полном смысле этого слова, то есть других целей, кроме самих войск... то это вызовет со стороны Германии немедленную реакцию, которая может серьезно затруднить наше сосредоточение»[119]. Через сутки, отвечая на очередную просьбу польских представителей о помощи, штаб Гамелена прямо заявил своим союзникам, что до окончания сосредоточения французская армия не предпримет никаких активных действий. Черчилль пишет в своих мемуарах: «Французское правительство просило нас воздержаться от воздушных атак на Германию, утверждая, что они вызвали бы ответные атаки на их промышленные предприятия, лишенные защиты. Мы удовлетворились сбрасыванием листовок, которые должны были морально воздействовать на немцев»[120]. Известный английский политический деятель консерватор Эмери вспоминает, как он зашел 5 сентября к министру авиации К. Вуду с предложением организовать поджог Шварцвальда, чтобы лишить немцев строевого леса. «...Я онемел от изумления, — пишет Эмери, — когда он объявил мне, что не может быть и речи даже о том, чтобы бомбить военные заводы в Эссене, являющиеся частной собственностью, или линии коммуникаций... Когда я спросил его, неужели мы даже пальцем не пошевельнем, чтобы помочь полякам, он вообще не ответил»[121]. 9 сентября польский военный представитель в Лондоне Норвид-Нойгебауэр узнал, что Англия не имеет никаких планов помощи Польше[122].

Все многочисленные попытки польского военного атташе в Париже побудить французское руководство к активным действиям оставались безрезультатными. 6 сентября атташе сообщал в Варшаву: «На французско-немецком фронте спокойствие. Взаимное наблюдение... Мое старание в деле выполнения конвенции ген. Каспшицкого не приносит доселе результата»[123].

Через два дня в очередном донесении атташе писал: «До 7.09.39 10 часов на западе никакой войны фактически нет. Ни французы, ни немцы друг в друга не стреляют. Точно так же нет до сих пор никаких действий авиации. Моя оценка: французы не проводят ни дальнейшей мобилизации, ни дальнейших действий и ожидают результатов битвы в Польше»[124]. Становился все более очевидным горький для поляков факт вероломного отказа союзников от выполнения торжественно взятых обязательств. Но польские руководители все еще не могли до конца поверить этому. Они продолжали настаивать и просить. Тогда французские вожди возмутились. «Польский военный атташе продолжает нам надоедать! — писал Гамелен.— Я знал также, что польский посол в Париже проявлял нервозность и даже несправедливость в отношении французской армии и особенно авиации»[125]. Единственным результатом настойчивых действий польского атташе было решение французского правительства послать в Польшу морем из Марселя через Галац и Румынию батальон танков и 5 дивизионов артиллерии с боеприпасами. Однако даже с этим французы безнадежно опоздали. Тем не менее в ноте от 10 сентября, обращенной к Рыдз-Смиглы, Гамелен, не стесняясь, утверждал, будто французская армия и авиация активно помогают полякам. «Большее сделать для меня невозможно», — писал он. Правда, еще 3 сентября было организовано демонстративное французское наступление в секторе Саара. Оно с самого начала не преследовало никаких реальных задач оперативного характера. Согласно приказу Гамелена командующему Северо-Восточным фронтом генералу Жоржу от 4 сентября, цель наступления состояла лишь в том, чтобы установить контакт с линией Зигфрида между Рейном и Мозелем и сковать здесь немцев. Робкая демонстрация не отвлекла с польского фронта ни одного немецкого солдата, ни одного орудия или танка. Уже 12 сентября Гамелен решил приостановить даже это подобие наступления «ввиду быстрого развития событий в Польше». В своей инструкции № 4 он потребовал начать отвод войск из района вблизи линии Зигфрида, который заняли французские войска, а вечером того же дня доложил высшему франко-британскому военному совету о необходимости приостановить атаки, которые не могут больше повлиять на события в Польше. Гамелен заявил: «В настоящее время больше нет необходимости немедленно обеспечить базу атаки против линии Зигфрида... Если осуществится атака противника через Люксембург и особенно через Бельгию, нам не хватит всех наших активных сил, чтобы противостоять ему»[126]. Совет поспешно одобрил решение Гамелена. Французский историк Гутар, автор труда о войне 1940 г., не без остроумия замечает: «Французы и англичане почувствовали облегчение, а так как немцы его тоже почувствовали, то можно оказать, что редко бывало, чтобы какое-нибудь решение вызвало в обоих лагерях такое единодушное облегчение»[127]. Однако, считая для себя невозможным активно помочь Польше, англо-французский военный совет был готов действовать более решительно, в случае если бы германские войска стали угрожать Балканам. В упомянутой инструкции Гамелена от 12 сентября имеется параграф, говорящий, что если главные силы противника будут продолжать наступление в направлении Балкан, то «ничто нам не помешает» действовать активно. Другая инструкция Гамелена, изданная 15 сентября, гласила, что, если немцы начнут наступать в Румынию, то есть опять-таки в направлении Балкан, «мы не будем оставаться полностью пассивными». Таким образом французские и английские руководители раскрывали карты: они не хотели помочь Польше, ссылаясь на отсутствие сил. Но этих сил оказывалось вполне достаточно для активных действий, когда создавалась угроза опорному пункту западного империализма на Балканах.

В Лондоне господствовала та же атмосфера, что и в Париже. В этом очень быстро убедилась польская военная миссия, прибывшая в Англию 3 сентября и тщетно пытавшаяся в течение недели добиться аудиенции у начальника имперского Генерального штаба Айронсайда. Когда же она была принята, то узнала, что может рассчитывать лишь на получение старых винтовок, и то через 5—6 месяцев.

Мистификация, проводимая западными союзниками и очень скоро ставшая предельно ясной для поляков, вызвала с их стороны гневный протест. Уже 12 сентября начальник польской миссии во Франции писал: «Ввиду того что польская армия, сражаясь героически в течение 16 дней, сдерживает одна все моторизованные силы и почти всю бомбардировочную авиацию немцев, вместе со всем польским народом неся огромные потери и жертвы, я имею честь, господин главнокомандующий, поставить вас в известность, что польский посол в Париже получил приказ передать сегодня его сиятельству господину председателю Совета ноту протеста в отношении недостаточных действий бомбардировочной авиации союзников»[128].

Это письмо осталось без ответа. Что же можно было ответить? «Мы вступили в войну,— пишет французский исследователь де Барди, — с целью помочь Польше, но не имея на то ни желания (подчеркнуто нами. — Д.П.), ни средств»[129]. Да, прежде всего именно желания. Не в планах правительств Чемберлена и Даладье было выполнять обеты, данные польскому союзнику. Гораздо лучшим исходом казалось пожертвовать Польшей и позволить гитлеровским армиям выйти к границам Советского Союза. Можно было предполагать — и для этого имелось немало оснований, — что в определенных условиях вермахт уже сейчас пересечет эти границы. Но правда ли, что у Франции не имелось средств для поддержки поляков? Действительно ли союзникам нечем было оказывать помощь? Это немаловажный вопрос, так как и доныне подобное объяснение остается главным в системе оправданий бездействия союзных армий на германской границе в период разгрома Польши.

Осенью Франция отмобилизовывала 110 дивизий. Из них 14 находилось в Северной Африке, 10 — на итальянской границе, 86 предназначалось против Германии. До 1 сентября во Франции было призвано 1550 тыс. резервистов. Всего к моменту начала войны французская армия насчитывала в строю на своей территории 2100 тыс. человек[130]. Всего вооруженные силы Франции имели в строю на 27 августа 2674 тыс. человек. Кроме того, на континент прибывали 4 английские дивизии. Этим силам противостояла очень слабая немецкая группировка — группа армий «Ц» в составе 33 дивизий, в их числе 19 резервных с немногочисленной артиллерией[131]. «Западный вал», вокруг которого фашистская пресса вела пропагандистскую шумиху и которым Гитлер намеревался прикрыть границу, еще не был готов. Резерв главного командования сухопутных сил составляли только 4 резервные дивизии[132].

Ясно, что Франция и Англия в начале сентября после объявления войны имели все возможности выполнить свои союзнические обязательства перед Польшей. Можно предположить, что, если бы в первой декаде сентября 1939 г. союзники перешли в наступление на западе примерно 80 дивизиями против 33 немецких, гитлеровскому командованию для ведения успешной обороны, а затем для перехода к активным действиям потребовалось бы на первых порах увеличить свою группировку на Западном фронте по крайней мере в два раза, то есть перебросить на запад дополнительно примерно 30—35 дивизий, а затем, чтобы превзойти союзников, еще около 25 дивизий. Не имея возможности быстро отмобилизовать новые соединения, гитлеровское руководство, чтобы защитить территорию рейха, вынуждено было бы, помимо ввода резерва ОКХ, последовательно снимать с польского фронта в общей сложности по крайней мере 25 дивизий, что решительно облегчило бы положение поляков, так как наступающая против них группировка уменьшилась бы почти в два раза. Однако союзное командование и пальцем не пошевельнуло, чтобы превратить реальную возможность в действительность. Оно стало верить в символическую, бескровную войну с Германией, войну, которая, подобно объявленной, но не состоявшейся дуэли, станет лишь поводом для «почетного мира» и даст моральное право, «не теряя чести», сговориться с Гитлером за счет Востока.

Так складывалось известное положение, которое вскоре получило наименование «странной войны»[133]. Союзные руководители не верили в настоящую войну и рассчитывали на мир с Германией. Л. Эмери пишет в своих мемуарах: «Концепция “странной войны”, как ее вскоре презрительно окрестили в Америке, была не нова. По существу говоря, именно эту идею Чемберлен и его коллеги по кабинету так усиленно старались внушить французам перед Мюнхеном»[134]. Мюнхенцы не теряли надежды, что, увлеченный своими победами, Гитлер уже сейчас продолжит поход дальше на восток и ввяжется в войну с Советским Союзом. Если этого не произойдет немедленно, то, во всяком случае, отсутствие такого буфера, как Польша, позволит гитлеровской армии прийти в соприкосновение с советской границей, а затем в какой-то момент при удобном случае перешагнуть ее.

Дезорганизация высшего командования завершилась отъездом в ночь на 7 сентября главнокомандующего Рыдз-Смиглы с частью офицеров Генерального штаба из Варшавы в Брест[135]. В Варшаве остался начальник Генерального штаба Стахевич с небольшой группой офицеров. Отъезд главнокомандующего мотивировался угрозой прорыва к Варшаве немецких подвижных войск.

Союзники предали Польшу. Но, сделав это, они обманули не только поляков, но и самих себя, ибо очень скоро гитлеровские армии, которым старательно открывалась дорога на восток, повернули на запад.

2

В то время, когда союзники тешили себя иллюзиями, когда солдаты французской армии на передовых позициях копали свои огороды и состязались в футбол, польский фронт, истекая кровью, рушился под ударами гитлеровских танковых и воздушных армад.

Германские подвижные войска развивали наступление. Их прорывы становились все опаснее. Удары авиации парализовали дневные передвижения. Организованная эвакуация населения прекратилась. Пылали города и деревни. Десятки тысяч беженцев, потерявших кров, объятых ужасом, толпами двигались на восток.

Перед лицом столь трагического развития событий польское верховное командование оказалось банкротом. Именно в эти дни развивается процесс распада системы польского политического и военного руководства. Реакционное правительство бежало из столицы, бросив на произвол судьбы народ и сражающуюся армию. Президент Мосьцицкий уехал из Варшавы в первый же день войны. 4 сентября началась паническая эвакуация государственных учреждений, документов и золотых запасов, 5-го выехали из столицы все члены правительства.

Министры думали временно обосноваться в Люблине. Но чиновники со всеми документами и канцеляриями не смогли прибыть в Люблин по короткому пути через Демблин, подвергавшийся воздушным налетам. Они двинулись разными дорогами и в Люблин не попали. Министры оказались без министерств. Одиночками и группами они разыскивали свой бежавший аппарат и друг друга, разъезжая на автомашинах по дорогам Польши. Многие высшие чиновники бросили государственные дела и занялись эвакуацией семей. Управление страной было парализовано. Мосьцицкий и Рыдз-Смиглы попытались учредить должность военного комиссара, который осуществлял бы в стране исполнительную власть. Назначенный на эту должность губернатор Полесья Костек-Бернацкий практически оказался бессильным что-либо предпринять. Министр иностранных дел Бек добился согласия французского правительства на право убежища для польских руководителей, которые должны были бежать через Румынию.

Старая крепость Бреста предназначалась для командного пункта главкома еще по стратегическому плану «Восток» в случае войны с Советским Союзом. Но когда постепенно в Брест начали съезжаться офицеры Главного штаба и после полудня 7 сентября прибыл главнокомандующий, они увидели крепостные помещения, совершенно не приспособленные к работе[136]. Телефонную связь удалось организовать только через 12 часов после прибытия главнокомандующего в Брест, и то лишь с армией «Люблин» и командованием 3-го корпусного округа в Гродно, а позже на короткое время — со штабом группы «Нарев». Единственной радиостанцией, прибывшей из Варшавы, длительное время нельзя было пользоваться: отсутствовали шифры, направленные в Брест по железной дороге. После налета немецкой авиации эта станция, которую из-за ее огромных размеров не могли даже поставить в укрытие, была серьезно повреждена и стала работать только на прием. Вскоре, однако, удалось достать коротковолновую морскую радиостанцию, и главком периодически связывался с Варшавой через Пинск. В таких условиях практически руководить военными действиями должен был Стахевич из Варшавы. Штаб главнокомандующего оказался неработоспособным. Однако Стахевич боялся самостоятельно принимать ответственные решения и постоянно обращался за указаниями в Брест, используя для этой цели главным образом офицеров связи, которые с огромным трудом пробирались на автомашинах по дорогам, забитым беженцами. Принимаемые решения безнадежно устаревали и, если доходили до исполнителей, уже не отвечали обстановке. Разделение Генерального штаба между Варшавой и Брестом привело всю его работу в хаотическое состояние. Долгое время не удавалось договориться, откуда, кто и какими войсками будет руководить. Документы и канцелярии, необходимые Стахевичу, оказались в Бресте. Стахевич в переговорах 7 сентября со своим заместителем Якличем, находившимся в Бресте, говорил: «...так работа не может продолжаться. Мы здесь совершенно истощены от усталости. У нас абсолютная нехватка офицеров... В течение целого дня из-за бомбардировок не имеем связи и только вечером можем поговорить, что заставляет меня самого принимать решения большой важности». А Яклич в ответ характеризовал Стахевичу положение: «У нас целый день постоянные поиски войск и высылка офицеров для восстановления связи... С внутренней организацией в крепости Брест большой балаган, который я должен сам ликвидировать. Постоянные налеты авиации. В Бресте бегство во все стороны»[137]. Развал управления резко углубил общий кризис войны. Командиры стали действовать на свой страх и риск, исходя из собственных расчетов, не зная намерений высшего командования и соседей. Одни спешили сложить оружие, другие, наоборот, мужественно и упорно сопротивлялись даже в безнадежной обстановке, третьи, как, например, генералы Демб-Бернацкий, Андерс и Скворчинский, бросали войска и дезертировали с поля сражения. Польский фронт постепенно распадался на отдельные очаги.

Изучая события тех дней, нельзя не прийти к выводу, что паника и растерянность, охватившие различные районы страны, верховное военное руководство и политическую администрацию, были лучшими союзниками гитлеровцев. Армия и население Польши оказались психологически не подготовленными к войне подобного рода и к борьбе с таким противником. Воспитанная в духе безусловных побед, армия переживала теперь несравнимое моральное потрясение, подрывавшее ее жизненные основы. Ощущение полного бессилия перед лицом опасного врага приводило к еще большему преувеличению его сил, порождало страх, давало почву многочисленным слухам и легендам, которые под влиянием действий «пятой колонны» разрастались, принимая гиперболические формы, и расползались по стране, парализуя волю менее устойчивой части населения и армии[138]. Гитлеровцы наделялись особыми качествами, в воображении людей их армия превращалась в необычайную силу, владеющую комплексом совершенно особых методов ведения войны. Здесь и начал зарождаться пресловутый миф о «непобедимости» немецко-фашистского вермахта.

После окончания приграничных сражений командование группы армий «Север» стремилось прежде всего развить наступление через Вислу, Нарев и Буг, чтобы не допустить стабилизации польского фронта.

В штабе группы теперь опасались, что польские войска, отошедшие за Вислу и Нарев, смогут уйти из-под германских ударов дальше на восток. Поэтому командующий группой 8 сентября приказал соединениям быстрее преследовать поляков с фронта и одновременно постараться отрезать им путь отхода. 4-я армия должна была «наступать на отходящего противника, чтобы его задержать», 3-я армия — захватить переправы через Буг и в дальнейшем двигаться к югу, на линию Миньск-Мазовецки—Седлец, чтобы преградить противнику путь отступления. 19-й моторизованный корпус, переброшенный на левый фланг 3-й армии, оставался в руках командующего группой и должен был теперь наступать на Седлец и восточнее[139].

Итак, созревало новое решение. Его смысл заключался в том, что группа армий «Север» направляет все больше сил на свой левый фланг для глубокого охватывающего удара через Восточную Польшу. По мере получения сведений о германских успехах на других участках здесь планируется все более решительный и глубокий удар 19-м моторизованным корпусом. Штабу этого корпуса были подчинены 10-я танковая, 20-я моторизованная дивизии и бригады «Летцен», а сам корпус вошел в подчинение непосредственно группе армий[140].

Наступление продолжало развиваться. 3-я армия перешла своим 1-м армейским корпусом Нарев у Пултуска, но 8 сентября части корпуса залегли на Буге под Вышкувом, встреченные огнем 1-й и 41-й польских дивизий. Восточнее корпус Водрига выдвинулся от Рожан к переправам через Буг у Брока. Здесь ему пришлось преодолевать мужественное сопротивление правофланговых частей польской 41-й пехотной дивизии. Лишь с большим трудом на южный берег переправилась кавалерийская бригада, которая, однако, развить успеха не смогла. Генерал Гудериан, вопреки требованию группы армий двигаться строго на юг, стремился развивать наступление к юго-востоку, в направлении Бреста. После ряда боев, особенно с контратакующей польской кавалерийской бригадой «Сувалки» и на переправах у Визны, а также после многих недоразумений, вызванных плохой организацией форсирования, подвижная группа, возглавляемая Гудерианом, в конце концов переправилась через Нарев и двинулась главными силами вдоль восточного берега Буга, встречая лишь разрозненное сопротивление польских отрядов. Она теперь глубоко охватывала с востока польские группировки, продолжавшие сражаться на Буге и Нареве. Тем временем пехотные соединения 3-й армии, с трудом перейдя через Буг у переправы Брок, наступали с северо-востока к Варшаве. Одновременно они осуществляли глубокий обход всего варшавского района двумя пехотными дивизиями и танковым соединением «Восточная Пруссия» через Седлец на Демблин. С северо-запада к Варшаве приближались войска 4-й армии.

На южном участке фронта события развивались все более стремительно.

В штабе группы «Юг» 6—7 сентября складывалось впечатление, что польские войска западнее Вислы уже полностью лишены свободы маневра и отказываются от борьбы. Поэтому на 7 сентября все корпуса получают задачу преследовать поляков с наибольшим маршевым напряжением. Выполняя этот приказ, 14-я армия широким фронтом двинулась к Сану. Командование группы армий сосредоточивает все больше усилий на южном фланге, имея в виду быстрым преследованием воспрепятствовать созданию нового польского фронта на Сане и одновременно облегчить 8-й и 10-й армиям трудную переправу через Вислу, которую им предстояло совершить в ближайшие дни. 14-я армия рассредоточивала усилия веерообразно, не создавая нигде ясно выраженной группировки. Более компактно продвигалась 10-я армия, имевшая теперь задачу прорваться своими тремя «группами преследования» к Висле на участке Пулавы — Гура Кальвария, Уже 6—7 сентября воздушная разведка донесла о сосредоточении значительных польских сил южнее Радома и севернее Илжи. Это были отошедшие части армии «Прусы» и армии «Люблин». На основе данных разведки задачи подвижных войск были уточнены. Цель состояла в том, чтобы скорее выйти к переправам через Вислу и занять пути отхода вновь обнаруженной польской группировки, одновременно глубоко охватив ее с флангов.

Осуществляя этот план, 15-й моторизованный корпус после тяжелых боев обошел с востока лесной район Илжи и 9 сентября установил связь восточнее Радома с частями 14-го моторизованного корпуса, наступавшими на Демблин. Подошедшие правофланговые соединения 10-й армии концентрическими ударами окружили польскую группировку между Радомом и Илжей.

Тем временем немецкий 16-й моторизованный корпус, наступавший севернее Пилицы, свободно продвигался к северо-востоку. Так как перед 4-й танковой дивизией не было противника и открывалось свободное шоссе на Варшаву, ей была поставлена задача ворваться в польскую столицу и овладеть мостами через Вислу. Темп марша нарастал. 1-я и 4-я танковые дивизии теперь двигались, не встречая сопротивления. Вскоре они оторвались от общего фронта до 70 км. 1-я танковая дивизия захватила мосты у Гура Кальвария. 4-я танковая дивизия, достигнув 8 сентября Варшавы, встретила на ее окраинах упорное сопротивление и остановилась. Все попытки преодолеть польскую оборону оказались безрезультатными.

Теперь германские войска вышли к Висле уже на ряде участков. Они перешагнули линию Буг—Нарев и выдвинулись к Сану. Но все же значительные силы польской армии ушли из-под удара.

3

Крупнейшим из сражений в центральной части Польши была битва над Бзурой, которая произошла западнее Варшавы в период с 9 по 18 сентября между польской армией «Познань», частью сил армии «Поморже» с одной стороны и соединениями немецких 8-й и 10-й армий — с другой.

Общий ход Польской

кампании 1939 г.

Участок, на котором развернулась битва, ограничен с севера рекой Висла, с юга — ее притоком Бзура, с запада и востока — городами Кутно и Сохачевом. В этот район и далее к Варшаве отходили из-под угрозы немецких фланговых охватов еще не вступившие в сражения войска армии «Познань». Тот факт, что армия более недели отступала, не вынув меча из ножен, когда враг уже глубоко проник на территорию Польши, составлял основу принятого вскоре командующим армией генералом Кутшебой решения не просто двигаться к Варшаве, избегая противника, а прежде нанести удар по немецкой 8-й армии. План этого удара складывался вопреки выводам, которые подсказывало неблагоприятное соотношение сил, вопреки прямому запрету Рыдз-Смиглы. Моральный момент — чувство горечи за тяжелые неудачи и потери армии, внутренний протест против отхода без того, чтобы испытать военное счастье, желание ответить врагу ударом на удар — играл здесь, по-видимому, значительно большую роль, чем оперативные соображения и строгие штабные расчеты.

Переходу в наступление армии «Познань» способствовала обстановка в районе Бзуры. Она сложилась в связи с просчетом немецкого командования, предполагавшего, что польская армия полностью и повсеместно разбита и больше не сможет угрожать активными контрмерами.

Немецко-фашистская 8-я армия после окончания приграничных сражений получила задачу преследовать поляков «с наивысшим маршевым напряжением» и прорваться на Лович, имея главную группировку между Лодзью и Бзурой. Поскольку армия не имела на севере соседа, то при этом «беге к Ловичу» неизбежно открывался северный ее фланг, которому угрожала отходившая в то же самое время на восток, но севернее, польская армия «Познань» с присоединившимися к ней частями армии «Поморже».

Генералы Рундштедт и его начальник штаба Манштейн допустили крупную ошибку. Они считали, что эта польская группировка, о появлении которой уже 7 сентября сообщала авиация, отходит на Варшаву и в бой ввязываться не будет и что река Бзура — достаточное прикрытие северного фланга 8-й армии. Ошибочности подобной оценки обстановки не может не признать даже Форман. «Приказ свидетельствует, — пишет он, — что Браухич также рассчитывал только на отход поляков в направлении Варшавы, но никоим образом не на сильное наступление против северного фланга 8-й армии»[141]. Германские высшие штабы недооценили поляков, поставили 8-ю армию под сильный фланговый удар армии «Познань» и вызвали кризис, чуть не стоивший немцам провала всей операции под Варшавой.

Польские командиры на этом участке фронта руководствовались иными соображениями, чем те, которые им приписывали немцы.

Инициатор битвы над Бзурой командующий армией «Познань» генерал Кутшеба пишет в своих мемуарах: «...мне казалось правильным действовать возможно дольше впереди усиленной линии озер (то есть впереди главной линии обороны. — Д.Я.)... В свободном предполье, имея резервы, я мог наносить частные удары или вести подвижную оборону, выигрывая время... Поэтому с тяжелым сердцем я видел наш отход без боев»[142].

Замысел командующего армией «Познань» от 7 сентября преследовал, по его словам, ограниченную цель: частью сил армии нанести удар из района Кутно на Стрыков, разбить северную фланговую группировку 8-й немецко-фашистской армии и тем обеспечить дальнейший отход армий «Познань» и «Поморже» на Варшаву[143].

Для нанесения удара генерал Кутшеба создал оперативную группу под командованием генерала Кноля в составе трех пехотных дивизий (25, 17 и 14-я) и тяжелого артиллерийского полка[144]. 8 сентября группа развернулась на северном берегу Бзуры между Ленчицей и Пионтеком на фронте 24 км.

Группа Кноля перешла в наступление темной ночью 10 сентября, когда германская авиация не могла прижать ее к земле. Неожиданный удар отбросил гитлеровцев на несколько километров к югу от Бзуры. В завязавшихся упорных боях польские войска сражались героически, особенно под Ленчицей, Пионтеком, Унеювом и Гелестынувом[145]. День победы под Гелестынувом справедливо был назван великим днем 17-й польской дивизии, разгромившей здесь части 17-й немецкой пехотной дивизии. В последующих боях 10 и 11 сентября была наголову разбита и 30-я немецко-фашистская пехотная дивизия. Группа Кноля захватила 1500 пленных, в том числе командира полка, более 30 орудий[146]. Прикрытия северного фланга 8-й армии теперь было ликвидировано, и польская группировка могла наступать далее к югу, прямо в тыл немцам, двигавшимся на Варшаву.

Все это, происшедшее за какие-нибудь сутки, было для немцев ударом грома среди ясного неба. Все перепуталось на центральном участке фронта. Германское командование стало снимать войска где только возможно и перебрасывать их к северу от Лодзи, чтобы предотвратить катастрофу. Первоначально сюда прибыли три пехотные дивизии из 8-й и 10-й армий, а вскоре были стянуты 16 немецких дивизий — значительная часть сил группы армий «Юг». Столь паническая реакция германских командиров свидетельствовала о том, насколько, в сущности, непрочными считали они в те дни свои успехи. Армия «Познань» втянулась в тяжелое сражение. Задача отхода на Варшаву сама собой отодвинулась на второй план.

Тем временем, в связи с продвижением 3-й немецкой армии в Восточной Польше и созданием ею угрозы глубокого обхода всей северной группировки польских войск, главное польское командование 10 сентября решило отвести возможно больше сил в Юго-Восточную Польшу и создать несколько новых группировок. Решение главкома гласило: «Группа армий Соснковского должна удержать восточную Малую Польшу и границу с Румынией. Армия Пискора должна обороняться по Висле от Сандомира до устья Вепша. Направление возможного отхода — на Томашув-Любельский. Отход с линии Висла—Вепш — отдельным приказом.

Мое желание — чтобы армия на этой линии выдержала до тех пор, пока не пробьется через Радом на Красник группа Кутшебы».

На основе этого указания армии «Познань» в ходе битвы над Бзурой была поставлена новая задача — вместо отхода на Варшаву отступать к Радому и Краснику. Так как шифр попал в руки немцев, Генеральный штаб передал приказ об изменении направления отхода в штаб армии «Познань» открытым текстом в виде «жаргонной» телеграммы[147]. Но 11 сентября главное командование вновь отменило свое решение и снова приказало двигаться на Варшаву.

Битва над Бзурой приближалась к кульминационному пункту, когда 11—12 сентября в район сражений стали прибывать части армии «Поморже», отступавшие из-под Быдгоща. Появились некоторые перспективы, но все зависело от того, насколько удастся организовать дальнейшие бои. Командующие армиями «Познань» и «Поморже» не смогли договориться о совместных действиях, о разделении командования и взаимной подчиненности.

В неувязках и колебаниях поляки потеряли трое суток (11—13 сентября). За это время танковые части немецкой 10-й армии, отброшенные 8 и 9 сентября от Варшавы, были повернуты фронтом на запад. 13 сентября при поддержке до 200 самолетов они перешли в наступление против армий «Познань» и «Поморже», нанося удар теперь уже с востока от Варшавы и отрезав польским войскам пути отхода. Отвергая неоднократные требования врага о сдаче, польские воины вновь и вновь шли в атаку с надеждой прорваться из кольца. Однако численное и техническое превосходство немцев было подавляющим. Их самолеты непрерывно бомбили и обстреливали на бреющем полете польские позиции и районы сосредоточения войск. Пылали леса и деревни. Мужество польских солдат в бою поражало немцев, приводило их в замешательство. Польская кавалерия, вооруженная пиками и саблями, неоднократно бросалась в отчаянные атаки, а пехота с песнями шла вперед и попадала под удары артиллерии и авиации. 8-я армия, неся тяжелейшие потери, шаг за шагом пятилась к югу. Немецко-фашистское командование было вынуждено срочно перебросить из-под Радома в район Кутно дополнительно 15-й моторизованный корпус и другие части. Польская группировка пробилась в Кампиносские леса восточнее Варшавы, но здесь была полностью окружена и расчленена. Лишь незначительная ее часть прорвалась в Варшаву и Модлин. К 18 сентября немцы захватили около 100 тыс. пленных.

Исход сражения над Бзурой, которым и поныне гордятся германские милитаристы, был следствием прежде всего их огромного перевеса в силах. Малая подвижность польской армии, отсутствие воздушного прикрытия, плохая связь, незнание командирами общей обстановки довершили дело. Гитлеровцы окружали польскую группировку танковыми и механизированными соединениями, которых поляки не имели. Они бомбили ее авиацией, которой у поляков здесь не было.

Поляки, сражавшиеся на Бзуре, надолго сковали ударные силы немецко-фашистской армии, отвлекли на себя часть гитлеровских соединений от Варшавы, облегчили общее положение польских войск на южном фланге и нанесли вермахту урон общей численностью в несколько десятков тысяч человек. Немецкий успех на берегах Бзуры был куплен немалой ценой. У буржуазной историографии нет оснований превозносить битву над Бзурой как «величайшее достижение военного искусства»[148].

После битвы над Бзурой центральное направление обнажилось. Сопротивление польских вооруженных сил западнее Вислы было сломлено. Немецкие войска в ряде мест переправились через Вислу. Основная часть территории Западной Польши до Вислы и Сана с ее крупными военно-экономическими центрами и хорошо развитой системой коммуникаций оказалась потерянной.

Под торжественно-траурные католические гимны, которые непрестанно передавало радио Варшавы, погибало польское буржуазно-помещичье государство.

4

Несмотря на тяжелые удары, обрушившиеся на армию, созданную режимом Пилсудского —Рыдз-Смиглы, ее воины на многих участках сражались храбро, вдохновляемые идеями защиты национальной свободы и независимости. Среди ярких эпизодов мужественной борьбы польских войск против захватчиков особенно выделяется упорная оборона Хеля и предместья Данцига —Вестерплатте.

«Вестерплатте еще борется» — эти слова, многократно передаваемые польским радио, воодушевляли польских солдат на борьбу.

Стойкая оборона Вестерплатте вписала героическую страницу в военную историю польского народа.

Однако наиболее ярким событием германо-польской войны была оборона Варшавы.

В условиях столкновения двух государств с реакционными общественными и государственными системами оборона Варшавы особенно наглядно свидетельствовала о том, что польские патриоты вели национально-освободительную борьбу, защищая не прогнивший общественный строй, а свою свободу и право на самостоятельное национальное существование.

Борьба за польскую столицу продолжалась с 8 по 28 сентября[149].

Приказ на организацию обороны Варшавы был отдан военным министром сразу же после начала войны, 3 сентября в связи с наметившимся немецким прорывом из «ченстоховской бреши». В письменных указаниях командования говорилось, что угроза прорыва немецких танков создает необходимость организовать оборону Варшавы с юга, подготовить оборону мостов и одновременно принять меры к их уничтожению в случае необходимости[150]. На Средней Висле создавалось два участка обороны: северный — от Модлина до Демблина, южный — далее до Сандомира. Оборона Варшавы готовилась в рамках северного участка, который по приказу главкома возглавил бывший главный комендант пограничных войск генерал Чума. Ему подчинялись пять батальонов с артиллерией.

Прорыв немцев на Варте под Серадзом 5 сентября привел польское главное командование к мысли, что угроза столице возникает не с юга, а главным образом, с юго-запада. Следовало немедленно усилить гарнизон, что можно было сделать только за счет войск, отходивших с запада. Поэтому на следующий день генерал Стахевич потребовал от армий «Познань» и «Поморже» направить часть сил к столице и одновременно приказал Чуме «оборонять варшавские мосты до прибытия генералов Кутшебы и Бортновского»[151]. Гарнизон Варшавы усиливался еще в общей сложности шестью батальонами с артиллерией[152]. Этих сил едва хватало даже для организации обороны города западнее Вислы. Но угроза быстро надвигалась и с востока. Следовало думать об организации обороны восточного предместья Варшавы — Праги. По приказу Чумы было сформировано еще три пехотных полка для обороны восточных районов города[153]. Так постепенно польская столица превращалась в изолированный бастион, к которому со всех сторон подступали вражеские дивизии.

В эти тревожные дни оборону Варшавы возглавил президент города Стефан Старжинский, показавший себя в трудной обстановке стойким и честным патриотом, энергичным руководителем. 5 сентября Старжинский приступил к организации так называемой гражданской обороны. Он поручил возглавить ее магистру Я. Регульскому, ставшему главным комендантом города.

В обращении Старжинского и Регульского к населению Варшавы 6 сентября разъяснялись функции гражданской обороны, содержался призыв к патриотизму и дисциплине. Под руководством Старжинского была проделана очень большая работа по организации населения для борьбы, поддержанию его духа, снабжению, эвакуации, созданию боевых групп, пожарных и санитарных команд и т.д.[154]

Численность гарнизона столицы постепенно возрастала за счет войск, прибывавших в город из западных районов страны. Однако вплоть до окончания военных действий регулярных частей в Варшаве оставалось очень мало. Так, по данным на 17 сентября, численность гарнизона составляла: людей — 17 825, лошадей — 3670, винтовок — 10 475, пулеметов — 475, противотанковых пушек — 34, пушек 75-мм и 105-мм — 30. В Варшаве и ее восточном предместье — Праге имелось только 36 зенитных орудий.

Организация обороны города была с военной точки зрения вполне целесообразной. Территория разделялась на два участка обороны — западный и восточный. Первый включал собственно город, расположенный на западном берегу Вислы; второй — предместье Варшавы — Прагу на восточном берегу реки. Западный участок состоял из трех подучастков, каждый из которых имел два-три батальонных района, носивших названия обороняемых ими городских районов («Воля», «Охота», «Мокотов»). Кроме того, имелись отдельные группы: обеспечения мостов, охраны Вислы, охраны цитадели.

Для прикрытия с воздуха варшавского оборонительного района польское главное командование назначило авиационную бригаду, имевшую 53 самолета[155]. Артиллерия ПВО действовала в районе столицы до 5 сентября, а потом часть ее была переброшена в Брест для прикрытия нового командного пункта Рыдз-Смиглы[156].

Казалось бы, ввиду слабости регулярных войск Варшавы оборона столицы не имела надежд на успех в борьбе против сильного противника. Тем не менее она продолжалась успешно 20 суток, сковала крупную группировку гитлеровских вооруженных сил, сорвала немецкие оперативные планы.

Необычайная для тех условий стойкость обороны Варшавы объяснялась участием в ней трудящихся масс, прежде всего героического варшавского пролетариата. Активная борьба народа — рабочих, солдат, трудовой интеллигенции — придала обороне столицы характер национально-освободительной борьбы. В первых рядах защитников Варшавы выступали польские коммунисты и представители левых социалистов. Вырываясь из тюрем, брошенных охраной, коммунисты вступали в отряды добровольцев и личным примером увлекали трудящихся Варшавы на самоотверженную борьбу. По призыву Старжинского тысячи варшавян пошли на строительство баррикад и противотанковых заграждений. Были созданы отряды Красного Креста, пункты первой помощи, пожарные и санитарные отряды. Организовался столичный комитет общественной взаимопомощи. 5 сентября на совместной конференции руководства ППС и командования обороны Варшавы принимается важное решение о создании рабочих батальонов обороны Варшавы, которые предназначались главным образом для саперных работ. Первоначально было сформировано шесть рот[157]. Рабочие батальоны впоследствии сыграли выдающуюся роль в ходе борьбы за Варшаву. Из них создавались боевые, строительные, диверсионные группы, которые выполняли наиболее сложные и опасные задания: проводили ночные нападения на вражеские отряды в окрестностях города, на штабы, бронемашины, танки и т.п. В одном из таких батальонов сражался Владислав Гомулка.

Рабочие батальоны стали одной из форм проявления активности варшавского пролетариата в борьбе за столицу. Они пополнялись главным образом за счет добровольцев. 12 сентября рабочие формирования получили название добровольческой рабочей бригады. В ее рядах насчитывалось 22 роты, всего около 6 тыс. человек.

Энтузиазм трудящихся был велик.

Когда Старжинский потребовал 600 человек, обреченных заранее на почти верную смерть, чтобы атаковать германские танки, на зов явилось больше 6000 добровольцев, из которых 3000 вышли из тюрем, оставшихся без охраны, так как вся тюремная стража и полиция были отосланы на переднюю линию. Народ возводил баррикады, выворачивая камни из мостовых, опрокидывая трамваи и автомобили, спиливая деревья бульваров и парков, нагромождая на улицах матрасы, мебель и всякого рода хозяйственную утварь. В каждом квартале образовался свой добровольческий отряд. Когда не хватало оружия, шли в ход топоры плотников, резцы и долота каменщиков, инструменты механиков, автомобильные рессоры, все попадавшиеся под руку железные брусья, даже ножи мясников и кухонные ножи, насаженные на палки от метелок. Образовались отряды вооруженных женщин и женщин-санитарок. Во всех госпиталях открыты были ускоренные курсы медицинских сестер. Появились военные мастерские, в которых женщины приготовляли корпию и бинты. Школьники средних школ образовали отряды курьеров и «национальные батальоны», на которые возлагалась обязанность подносить боеприпасы на первую линию.

На совещании у командующего армией «Варшава» 15 сентября было заявлено, что глава города может доставить любое количество добровольцев. Для их вооружения забрали оружие у нестроевых частей, раненых; часть волонтеров удалось вооружить.

Оборона Варшавы сплотила патриотов из всех классов и партий, объединила лучших сынов народа в общей борьбе против захватчиков.

Только благодаря широкому участию населения столицы, и прежде всего рабочих, удалось в короткий срок подготовить Варшаву к обороне, превратить ее в сильный укрепленный район. Днем и ночью работали трудящиеся в предместьях, на улицах и площадях города, возводя оборонительные сооружения.

Уже в первые дни войны над Варшавой завязались воздушные бои. Польская авиационная бригада смело вступала в схватки с превосходящими силами немецкой авиации. Она несла потери, но причиняла ущерб и врагу. Так, 3 сентября польские летчики сбили два немецких самолета и один посадили, 5-го — 9 самолетов, а 6-го — 15[158]. Однако этим ее успехи ограничились. 6 сентября, в связи с бегством Рыдз-Смиглы в Брест, бригада была снята с обороны Варшавы и переброшена к Бресту. Главком оставил защитников и жителей столицы без воздушного прикрытия.

Бои за Варшаву начались 8 сентября. Перед вечером 4-я танковая дивизия 10-й немецкой армии, наступавшая через Пиотркув, своим передовым отрядом ворвалась с юго-востока в город. Танки двинулись по Груецкому шоссе и атаковали оборонительный район «Охота» Здесь они неожиданно встретили активное сопротивление. Очень скоро четыре танка оказались подбитыми. Два из них уничтожили отряды добровольцев. На следующий день в 7 часов 45 минут 4-я танковая дивизия вновь атаковала 30 танками при поддержке артиллерии тот же район польской обороны. Несколько танков, которым удалось проникнуть на улицу предместья, попали в ловушки, вырытые жителями города накануне. Облитые бензином, они были сожжены вместе с экипажами. Два германских легких танка ворвались в город со стороны Повонски и подверглись нападению вышедшей из домов толпы. Очевидцы свидетельствуют, что, несмотря на яростный огонь, который вели экипажи из пулеметов, танки были буквально погребены под массой напавших на них горожан, разбиты разъяренным народом, а сидевшие в них люди убиты ударами ножей и дубин. Патриотический подъем трудящихся Варшавы нарастал. Помыслы каждого были только о борьбе с врагом. Каждый предлагал свои услуги на любом участке[159]. Еще две немецкие танковые атаки 9 сентября и попытки прорваться в город 10-го и в ночь на 11-е закончились для немцев столь же плачевно.

Это был явный провал, еще одна крупная неожиданность для немецко-фашистского военного командования, которое до этого ни на минуту не сомневалось в быстром падении польской столицы. Уверенность была настолько полной, что генерал Рейхенау, получив первые доклады о боях 4-й танковой дивизии под стенами польской столицы, в приказе, отданном 9 сентября, сообщил: «4-я танковая дивизия в соответствии с приказом очистила западную часть Варшавы (подчеркнуто нами. — Д. Л.), которая планомерно обстреливается сильной польской артиллерией всех калибров с восточного берега Вислы»[160]. Генерал не мог и думать, что поляки задержат его танки и что эти танки не выполнят его личного распоряжения — взять польскую столицу. Сообщение о захвате Варшавы сразу же передало по радио и ОКВ. Впоследствии командир немецкой 4-й танковой дивизии Рейнгардт вспоминал о разочаровании, постигшем немецкое командование в связи с неудачей под Варшавой[161]. Рассказывая о стремительном прорыве своей дивизии, он не мог не похвалиться, что, как он замечал, «в глазах у всех светила радость», так как вот сейчас, на восьмой день войны, дивизия вступит в столицу врага. Но вышло иначе, признает Рейнгардт: на окраинах танки были встречены сильным огнем, баррикадами, орудиями ПТО, которые «закрыли дорогу головным танкам». Дивизия остановилась. «В этих условиях,— продолжает Рейнгардт,— нельзя было и думать о прорыве в город...»

Ощутив прочность обороны города, командующий группой армий «Юг» отказался от дальнейших попыток взять Варшаву с ходу. Танковые соединения 10-й армии пришлось сменить пехотой. Осада Варшавы поручалась 8-й армии. Предстояло разрабатывать новые планы борьбы против польской столицы.

Защитники столицы были непоколебимы в своем намерении сражаться. 8 сентября польское главное командование отдало приказ о создании армии «Варшава», во главе которой был поставлен генерал Руммель — в недавнем прошлом командующий армией «Лодзь»[162]. По решению главного командования от 10 сентября Варшава становилась особым самостоятельным районом обороны. Это и понятно, так как в результате продвижения немецко-фашистской 3-й армии через Нарев и Буг к югу и выхода ее частей на восточные окраины столицы 13 и 14 сентября кольцо окружения вокруг Варшавы замкнулось с востока. Отныне гарнизон мог рассчитывать только на свои силы и ресурсы.

Оборона крепла. Она становилась все активнее. Диверсионные вылазки польских добровольцев приносили успехи. Как только 9 сентября городское радио передало указ о наборе в рабочие батальоны, к пунктам вербовки двинулись добровольцы. Только за первый день их пришло более тысячи. Быстро сформированные роты и взводы направлялись к переднему краю обороны для строительства противотанковых заграждений. 12 сентября варшавская добровольческая рабочая бригада насчитывала уже около 4 тыс. человек. Успешные вылазки Добровольческих отрядов натолкнули на мысль усилить добровольцами из рабочих батальонов войсковые части переднего края. С 13 сентября этот план проводится в жизнь. Если Варшавская добровольческая рабочая бригада насчитывала в конечном счете примерно 5 тыс. человек, распределенных в 22 роты, то из них тысяча человек несла службу в первой линии[163]. Это были главным образом представители варшавского пролетариата и рабочие других городов, школьники, студенческая молодежь, ремесленники. Среди добровольцев имелись группы польских коммунистов.

В период битвы над Бзурой активность немецкой артиллерии и авиации против Варшавы ослабла. Битва на время облегчила положение варшавян. Но после 17 сентября удары с воздуха и земли возобновились. Только в течение этого дня по городу было выпущено более 5 тыс. снарядов. Районы Старого Мяста и Дворцовой площади подверглись ожесточенной бомбардировке. В последующие дни огневые удары наносились по новым и новым районам столицы. Прекратилась подача воды и газа. Тушить пожары становилось все труднее. Однако сопротивление и энтузиазм защитников Варшавы не ослабевали. Гитлеровское командование пришло к выводу, что сломить оборону польской столицы можно лишь путем подавления ее массой войск, техники, сильнейшими авиационными ударами. В середине сентября ОКХ и штаб военно-воздушных сил приступают к подготовке генерального штурма.

Еще 12 сентября Гитлер, прибывший в район Варшавы, на совещании с Герингом и Кейтелем потребовал подвергнуть город беспощадной авиационной бомбардировке и артиллерийскому обстрелу. Одновременно гитлеровское командование пытается подорвать оборону польской столицы изнутри. На город были сброшены листовки, в которых гитлеровское командование обвиняло население Варшавы, что оно «ведет войну франтиреров» и тем... нарушает международное право. Поистине верх кощунства! Город приказывалось сдать в течение 12 часов без боя. Если же это требование не будет выполнено, то гражданское население получало 12 часов на то, чтобы уйти из города по шоссе на Седлец и на Гарволин. По прошествии этого времени, заканчивалось обращение, «весь район Варшавы станет военной областью со всеми вытекающими последствиями»[164].

Это обращение полностью выдавало гитлеровцев, так как свидетельствовало о признании ими народного характера польского сопротивления, внушавшего особый страх. Прикрываясь личиной гуманности, они стремились вывести из города гражданское население, составлявшее, как они поняли, главную силу варшавской обороны. Но добиться этого им не удалось. Варшава не сдалась. Сопротивление продолжалось.

19 сентября командующий 8-й армией отдал приказ о подготовке генерального штурма, который предполагалось завершить к 25 сентября. В ночь на 22 сентября немцы приступили к артиллерийской и авиационной подготовке окончательного штурма. Шквал снарядов и бомб обрушился на Жолибож, Марымонт, Старое Място. Уже через два дня оказались полностью выведенными из строя электростанции и телефонная сеть, замолкло радио. Город погрузился во мрак. Следующий день был для варшавян наиболее трудным — авиационные и артиллерийские удары достигли наивысшей силы. Волна за волной налетали немецкие бомбардировщики на жилые кварталы; не встречая почти никакого противодействия, они методически разрушали город. Сотни людей, засыпанных обломками, взывали о помощи. Госпитали, больницы были переполнены ранеными. Убитых хоронили в городских скверах, на огородах. Отсутствие воды делало невозможной борьбу с пожарами. Варшава представляла собой море пламени[165].

Общий штурм начался 27 сентября. Удар на западном участке обороны был отбит подразделениями 40-го и 41-го польских пехотных полков. Разгорелись бои также на других участках обороны. Наиболее ожесточенный характер они приняли в Черняхове и Жолибоже. Многочисленные атаки немцев защитники города отбили с большими потерями для наступающих.

Один из очевидцев боя писал, что, судя по настроению жителей, они расправились бы самосудом с властями, если бы последние высказали желание капитулировать. Каждый, кто покидал свой дом, не был уверен, что вернется живым, так же как, возвращаясь домой, нельзя было предвидеть, найдешь ли его уцелевшим. Но у варшавян не было сомнений в необходимости продолжать борьбу. Защита столицы стала делом национальной чести. Люди все еще не теряли надежды на помощь Англии и Франции, они еще не примирились с мыслью, что Польше изменили и в Лондоне, и в Париже. Всякий раз, когда жители города замечали вдали на горизонте стаю самолетов, они думали, что это английские бомбардировщики, но это шли немецкие эскадрильи бомбардировщиков или разведывательные самолеты.

Польское руководство пришло к выводу, что возможности обороны исчерпаны. Оно считало, что общая обстановка безнадежна и нужно прекратить сопротивление, что материальные потери невосполнимы, дезорганизация непоправима.

В 13 часов 15 минут 28 сентября был подписан акт о капитуляции Варшавы. Большая часть войск и жителей столицы не поддерживала решение властей о прекращении борьбы и о сдаче города. Некоторые офицеры кончали жизнь самоубийством, не желая сдаваться. Солдаты и целые подразделения игнорировали приказ о сдаче оружия на специальные пункты. Они закапывали или уничтожали свое вооружение, чтобы оно не досталось врагу.

Немецкий генеральный штурм не повлек за собой прорыва всей польской обороны, на что рассчитывало гитлеровское командование.

В ходе обороны Варшавы, согласно польским данным, погибло около 2 тыс. польских офицеров и солдат, в госпиталях в день капитуляции находилось около 16 тыс. раненых. Среди гражданского населения около 10 тыс. человек были убиты, много десятков тысяч — ранены. В плен попали 5031 офицер, 97 425 унтер-офицеров и рядовых[166]. До 20% зданий города оказались разрушенными, в том числе национальная святыня — Королевский замок, множество памятников искусства, библиотек, музеев.

В последние дни сентября гарнизон Варшавы покидал город, а утром 1 октября немецкая 10-я пехотная дивизия, командир которой генерал Кохенгаузен стал комендантом города, вступила на улицы. Ее встретила молчащая полуразрушенная Варшава. Открывался новый акт трагедии, новый этап борьбы польской столицы.

Обстановка на всех фронтах в середине сентября была для польской армии исключительно тяжелой. Единственное решение, которое считало возможным принять в этих условиях польское главнокомандование, заключалось в том, чтобы сосредоточить как можно больше сил в юго-восточных районах страны, вблизи границы союзной, хотя и не воюющей Румынии, и здесь продолжать сопротивление. Именно в таком духе и была составлена директива Главного штаба от 10 сентября. Новый оборонительный фронт предполагалось создать за счет войск, отходивших за Вислу и Сан в южном и юго-восточном направлениях, а также за счет резервных формирований. С севера сосредоточение войск должны были прикрывать части армии «Люблин».

Приказ от 10 сентября был последним общим распоряжением польского главнокомандования. Вслед за тем оно покинуло Брест и двинулось в направлении румынской территории, потеряв на несколько дней всякое управление войсками. Очень скоро обнаружилось, что выполнить новое решение не представляется возможным. В тылу польских южных армий под Львовом появилась немецкая горная дивизия, шедшая с Дуклинского перевала. Танки Клейста двигались через Средний Сан к Бугу. Польское верховное командование уже не могло управлять действиями вооруженных сил. Директиву от 10 сентября не удалось своевременно довести до всех штабов. Соединения действовали на свой страх и риск, не зная, что происходит на других участках фронта.

Польской армии как организованного целого начиная со второй половины сентября не существовало. Гитлеровские дивизии широким фронтом катились к границам Советского Союза, и кто мог поручиться, что этот вал затормозит свой бег у советских рубежей? Запад затаил дыхание. Желаемое могло стать явью.

Но 17 сентября по приказу Советского правительства войска Красной Армии перешли границу распавшегося польского государства и начали Освободительный поход в Западную Белоруссию и Западную Украину. Этот решительный акт сразу внес полную ясность и в события, и в перспективы.

Цель похода состояла, как известно, прежде всего в том, чтобы выйти на западные границы Западной Украины и Западной Белоруссии и взять под свою защиту жизнь и имущество местного населения, стремившегося к воссоединению с советскими республиками.

Поход на Запад был необходим и для того, чтобы не позволить Гитлеру в несколько ближайших дней подвести свои ударные силы к границе Советского Союза. Советское правительство было уверено в неизбежности в недалеком будущем германской агрессии против нашей страны. Поэтому стремление уменьшить стратегический плацдарм потенциального врага, отдалить исходный рубеж его будущего развертывания, остановить его марш к советским рубежам было вполне обоснованным и абсолютно необходимым с военной и политической точек зрения, особенно если рассматривать это событие в масштабах Второй Мировой войны в целом. «Польша — плацдарм Германии для будущего»,— заявил Гитлер сразу же после окончания польского похода[167]. Под «будущим», конечно, подразумевалось нападение на СССР.

Освободительный поход Красной Армии оказался в значительной мере неожиданным для всего германского командования и высших штабов, убежденных, что в результате разгрома польской армии вермахт быстро и свободно выйдет на советскую границу. Именно в этом направлении в середине и второй половине сентября разрабатывались некоторые планы. Если бы этим планам суждено было осуществиться, то удар 22 июня 1941 г. последовал бы с рубежа, расположенного на сотни километров ближе к жизненным центрам Советского Союза, чем это произошло на самом деле.

Проследим по приказам гитлеровского командования, как после форсирования немецкими войсками Буга и Сана оно старалось поскорее продвинуть свои дивизии к советской границе. Уже 10 сентября группа Водрига получила задачу на следующий день «по меньшей мере достигнуть линии Малишева — Руски»[168]. 11 сентября начальник штаба группы армий «Север» генерал фон Зальмут отдал приказ войскам занять Осовец и Белосток[169]. На следующий день командующий группой армий генерал фон Бок требует от 19-го моторизованного корпуса овладеть Брестом, после чего, согласно его же приказу, группа армий «Север» «собирает на левом фланге группу для удара в восточном направлении» (подчеркнуто нами. — Д. П.)[170]. Кто может сомневаться, что удар группы армий от Бреста на восток — а такой удар мог быть только очень сильным — рассматривался как самое решительное наступление до советской границы, и кто мог быть вполне уверенным, что при удобном случае гитлеровцы не решили бы двинуться и дальше? В тот же день 21-му армейскому корпусу было приказано «наступать через Замбрув в восточном направлении»[171]. 15 сентября Бок распорядился направить соединения левого фланга 3-й армии на Луков, Мендзыжеч (в 250 км от границы СССР), а командующему 4-й армией — организовать наступление к востоку с ближайшей задачей выйти на линию Волковыск —Гродно (150 км от советской границы). 19-му моторизованному корпусу ставилась задача «одной моторизованной и одной танковой дивизиями продвигаться на Влодава, Ковель (170 км от нашей границы). Одна моторизованная дивизия, усиленная танковым подразделением, подчинялась 4-й армии с целью достигнуть через Кобрин, Пружаны линии Барановичи—Слоним»[172] (50 км от советской границы).

Так обстояло дело на северном участке фронта.

Немецкая группировка, наступавшая на юге, также быстро продвигалась к границе СССР. 17 сентября она достигла тремя пехотными, двумя танковыми и одной легкой пехотной дивизиями Дрогобыча, Львова, Равы-Русской и Владимира-Волынского.

Таким образом, в середине сентября масса германских войск, не имея перед собой организованной линии обороны, широким фронтом вторгалась в Западную Белоруссию и Западную Украину. Нацеленная дальше на восток, она стремительно катилась по направлению к советским рубежам. К 17 сентября 21 немецкая дивизия, из них 4 танковые, 3 моторизованные и легкие и 14 пехотных, находились на удалении 150—250 км от нашей границы. Так как темп продвижения немецких танковых и моторизованных группировок достигал в это время 25—30 км в сутки, то при отсутствии организованного польского сопротивления выход этих войск на советскую границу можно было ожидать через 4—8 суток, то есть к 21—25 сентября[173].

В таких условиях выступить навстречу победоносному агрессору, чтобы остановить его и заставить отойти назад,— значило спасти в недалеком будущем сотни тысяч людей всех наций, которые окажутся втянутыми в пламя мировой войны, спасти сотни городов, отвоевать для мира сотни дней, на которые сократилась Вторая Мировая война в результате того, что ее решающее событие — Великая Отечественная война — началось в значительно менее выгодных для Гитлера условиях по сравнению с теми, в каких она могла бы начаться, если бы Красная Армия не двинулась навстречу гитлеровским армиям в дни их победы[174].

Вот приказ:

«Группа армий «Север»

1а № 0355/39

Аллентшайн

20.09.39.

По приказу фюрера германская восточная армия отходит на 2-ю демаркационную линию: Ужокский перевал — Хыров — Перемышль — течение Сана до устья — течение Вислы до устья Нарева — течение Нарева до устья Писсы — до границы рейха — граница рейха далее на восток... Приказы о дальнейшем отходе последуют.

Фон Зальмут»[175]

Это был первый приказ на отступление, отданный командованием гитлеровского вермахта во Второй Мировой войне. Символично, что он был отдан именно в связи с наступлением Красной Армии. Каждый километр ее продвижения на запад был километром на пути к будущей, пока еще очень далекой победе антигитлеровской коалиции; и кто знает, сколько людей в различных странах мира обязаны своей жизнью этим километрам, пройденным на запад Красной Армией в осенние дни 1939 г.?

В конце сентября гитлеровское командование направляло усилия к окружению польской армии в восточных районах страны.

На южном крыле фронта 14-я армия к 11 сентября форсировала Сан. В направлении Владимира-Волынского и Влодавы были высланы подвижные передовые отряды.

В то время как 3-я армия приближалась с северо-востока к Варшаве, 19-й танковый корпус перешел в наступление на Брест. Осуществляя удар по восточному берегу Буга, танковые части Гудериана выдвинулись к Бресту. Передовые отряды были высланы южнее, на Влодаву. Сюда же с юга подходили части 22-го моторизованного корпуса. Обе подвижные группировки 16 сентября соединились у Влодавы.

5

Первый акт мировой войны завершился в необычайно короткий срок. Польша оказалась под жесточайшим гнетом оккупантов. Но сентябрьское поражение не сломило волю польского народа. Борьба польских патриотов за национальное освобождение началась с первых же дней оккупации. Если часть польской крупной буржуазии уже осенью 1939 г. начала сотрудничать с оккупантами, если другая ее часть, ориентируясь на англо-американский империализм, призывала народ к пассивному выжиданию — то рабочий класс Польши уже в первые месяцы оккупации начал действовать как самый передовой и революционный отряд польского общества. Польские коммунисты, возглавляя антигитлеровские выступления рабочих, крестьян и партизанских отрядов, сплачивали патриотические силы и вовлекали в движение все новые группы людей. Слова одного из руководителей польского пролетариата Марцелия Новатко, произнесенные в сентябре 1939 г.: «Война не кончилась, необходимо организовать новые силы против оккупантов для борьбы за демократическую народную Польшу» — достаточно ясно характеризовали цели и настроения рабочего класса Польши в дни, когда гитлеровские захватчики приступали к осуществлению своей программы уничтожения польского государства. Развертывалась героическая борьба польского народа за национальную свободу, продолжавшаяся до его полной победы.

По своему характеру германо-польская война со стороны гитлеровской Германии была логическим продолжением империалистической политики фашизма и носила несправедливый, захватнический характер.

Польский народ вел справедливую, освободительную войну за независимость. Как пишут польские историки, война была не продолжением антинародной политики господствующих классов, а отрицанием этой политики и означала ее банкротство[176]. Беспощадная и свирепая агрессия, угроза национального порабощения и прямого подрыва основ существования польской нации и других народов, населяющих Польшу, сделали чрезвычайно сильным освободительный элемент в этой войне. Она стала продолжением освободительных стремлений польского народа, его тенденций борьбы с германской агрессией и насилием, за национальную самостоятельность и свободу. Со стороны польского народа война была справедливой, освободительной и антифашистской. Польский народ действовал вопреки политическим доктринам своих правителей и придал войне ясно выраженную демократическую окраску. Бегство буржуазных политических и военных вождей из страны и фактическое предательство ими национальных интересов в самый трудный для Польши час были выражением преступности обанкротившихся правителей режима санации, ненависти к тому характеру и тем методам ведения войны, которые придавали ей народные массы. Но даже уходя с арены истории в небытие, они и здесь попытались совершить зло: открыть фронт именно там и таким образом, чтобы ускорить столкновение Германии и СССР и хотя бы этим выполнить свою миссию перед силами международной реакции. Но теперь изменить ход событий они уже не могли.

Подлинными патриотами своей Родины показали себя в дни войны польские коммунисты. Владислав Гомулка говорил в 1958 г.: «Великая школа чувства ответственности за судьбу страны обусловила то, что коммунисты в этот тягчайший для себя и для страны период давали изумительные доказательства героизма и политической зрелости»[177].

Народные массы защищали в Варшаве и на других участках борьбы не прогнившую государственную систему, а национальную свободу и честь. В период обороны Варшавы, Вестерплатте, Модлина на первый план стали выдвигаться польские вековые традиции национально-освободительной войны, неоднократно на протяжении всей богатой и сложной истории польского народа порождавшие высокий моральный подъем. Польскую столицу гитлеровцам взять не удалось именно потому, что ее защищал народ во главе с варшавским пролетариатом.

Однако справедливая война польского народа совершенно не означала, что Вторая Мировая война в целом также приняла справедливый характер, что Англия и Франция также ведут справедливую войну. Правительства этих стран в период гитлеровской агрессии против Польши продолжали свой довоенный политический курс, не скрывая, что наиболее благоприятным для них исходом было бы продолжение после разгрома Польши германского похода дальше на восток и вторжение в Советский Союз. Они вступали в войну для того, чтобы прежде всего не допустить преобладания в Европе сильного империалистического конкурента и сохранить свои мировые позиции, которым стала угрожать гитлеровская Германия. Но правящие круги этих стран до поры до времени предпочитали достигнуть этой цели не борьбой, а сговором с Германией за счет Советского Союза.

Таким образом, является историческим фактом, что в самом начале Второй Мировой войны, в ее рамках как войны пока империалистической, именно польский народ первым начал поднимать знамя национально-освободительной борьбы. Известно, что В.И. Ленин неоднократно подчеркивал возможность и даже неизбежность национальных войн при империализме. В годы Первой Мировой войны он говорил о наличии национального элемента, например, в австро-сербской войне, которая велась в целом в рамках войны империалистической[178].

Причины поражения польского буржуазно-помещичьего государства в сентябре 1939 г. многообразны.

Прежде всего это полное превосходство сил агрессора. Гитлеровская военная машина намного превосходила польскую армию в количественном и техническом отношении. Она буквально задавила польскую армию массой своих войск и техники. Ее действия были решительными, значительно более умелыми и беспощадными. Массированная бомбардировка с воздуха столицы европейского государства в целях ее разрушения и уничтожения мирных жителей тогда еще была беспрецедентной.

Другой причиной поражения был отказ польской реакции от сотрудничества с Советским Союзом. Советская армия могла сорвать агрессию, противопоставив немецким 57 дивизиям и 2 тыс. танков 130 дивизий и 5 тыс. танков.

В области внешнеполитической сентябрьскую катастрофу подготовил мюнхенский курс внешней политики правящих кругов Англии, Франции и США с присущими ему тенденциями попустительства агрессору, подталкивания его на Восток. Роковую роль сыграли ошибочные надежды польских руководителей на помощь Англии и Франции. В критический момент правительства этих стран отказались от выполнения договоров и обещаний.

Одной из решающих причин поражения Польши было подчинение ее экономики иностранному капиталу, ее хронический застой.

Сентябрьскую катастрофу подготовила также политика разнузданного террора, подавления демократических свобод, национальной розни, проводимая господствующими кругами внутри страны. Острые классовые, национальные и религиозные противоречия внутри буржуазно-помещичьей Польши перед войной все более и более обострялись. И когда началась война, противоречия выступили наружу с особой силой.

В области военной, помимо отсутствия достаточного количества вооружения и его невысокого качества, важнейшей причиной катастрофы явились устаревшие, отсталые принципы ведения войны, недооценка роли крупных моторизованных соединений и авиации, переоценка значения кавалерии, плохое управление войсками со стороны высших инстанций. Особо пагубную роль сыграла ошибка в стратегическом развертывании армии. Крупные силы держались фронтом на восток, против СССР, тогда как угроза нависала с запада.

Наконец, поражение польской армии было ускорено действиями «пятой колонны».

Германо-польская война с чисто военной точки зрения свидетельствовала о том, что вооруженная борьба принимает иные формы. Практика войны подтвердила, что моторизация вооруженных сил открывает перед военным искусством новые возможности. Танковые и моторизованные соединения, которые применялись здесь в масштабах оперативного искусства, а не тактики, стали решительно менять характер операций, которые сделались более скоротечными, подвижными и маневренными и вместе с тем получили намного больший размах, особенно глубину, чем в любой из прошлых войн.

В ходе кратковременной войны еще не был выработан ясный взгляд по вопросу о том, как можно бороться с прорывами моторизованных корпусов. Казалось, что оборона теперь бессильна против новых средств наступления и что «молниеносная война», впервые проведенная гитлеровским вермахтом, станет неодолимой.

Ход войны показал, что отныне сражение перестает быть линейным. Оно развертывается на обширной площади, причем в активные действия одновременно или почти одновременно включается вся глубина оперативного построения войск. В войне на первый план выдвигается фактор скорости. Время становится более дорогим, чем раньше. Выигрыш в темпах стал обеспечивать успешный исход сражения в целом. Новые скорости предъявили новые требования к управлению войсками. Оказалось, что штабам и командирам необходимо быстрее мыслить и передавать свои мысли подчиненным; потребовались иные темпы реагирования на изменения обстановки.

Зона огневого удара намного возросла, прежде всего за счет оперативного использования авиации, глубина одновременного воздействия которой достигала 400— 500 км. Стали меняться представления о фронте и тыле, ибо прорывы танковых колонн и авиационные атаки городов и коммуникаций сделали легко уязвимыми районы глубокого тыла. Начали меняться формы оперативного взаимодействия: «локтевая связь» войск, идущих плечом к плечу, уступала место координации действий разобщенных группировок по одной цели. Многократно возросло значение начального периода войны — действия войск первых стратегических эшелонов, которые продолжались здесь примерно с 1 по 6 сентября. Начальный период оказался решающим для хода войны в целом.

Современные зарубежные, особенно западногерманские, авторы едины в точке зрения, которая им представляется само собой разумеющейся, что наступление германских армий в Польше шло точно по заранее разработанным планам, что польская армия оказалась не в состоянии даже в малейшей степени изменить их.

Но утверждения подобного рода не соответствуют фактам. Польская армия, несмотря на ее катастрофическое положение, закончившееся разгромом, нашла в себе силы, чтобы несколько раз сорвать планы германского командования. Гитлеровцы не смогли выполнить первоначальный план окружения польской армии западнее Вислы. Вместо одной запланированной стратегической операции германское верховное командование было вынуждено провести две — в Западной и Восточной Польше. Каждая группа армий провела также по две операции и, кроме того, по нескольку армейских операций, причем командующие и штабы обеих групп армий были вынуждены неоднократно отказываться от первоначальных планов и на ходу разрабатывать новые. Германская авиация не смогла парализовать мобилизационные перевозки польской армии и уничтожить польскую авиацию в первые дни войны, как об этом в один голос говорят буквально все историки на Западе. «Люфтваффе» не имели для этого достаточных средств. Использование авиации было далеко не всегда умелым, распыление сил авиации представляло собой главный порок в руководстве ею.

Польское сопротивление оказалось реальной силой, и поход гитлеровского вермахта в Польшу, какими бы ослепительными ни казались его внешние успехи, не был простой военной прогулкой.

Начальные события каждой войны поучительны с военной и с исторической точек зрения, ибо связаны с одним из наиболее резких скачков в жизни государства общества, вооруженных сил — с переходом от мира к войне. Польская армия, особенно ее руководство, не были подготовлены к войне нового типа, которую начал агрессор. Но и гитлеровский вермахт, вторгаясь в Польшу, еще не владел в достаточной мере искусством ее ведения Новые приемы вождения войск не рождались готовыми, а складывались постепенно, по мере накопления практического опыта. Германский генералитет не обладал, особенно в начале войны, каким-то особым искусством вождения войск, как это иногда изображают апологеты гитлеровского вермахта, и далеко не был непогрешим в оперативных вопросах. Начало германо-польской войны еще раз убеждает нас в том, что предвоенные теории, планы, расчеты и реальная практика войны — различные вещи. Германские официальные оперативно-тактические доктрины, несмотря на бесспорные их преимущества над оборонительными доктринами Польши и Франции, на кануне войны еще не в полной мере выражали принципиально новый военный метод, как об этом говорят военные писатели Запада. Но в сентябре 1939 г. перед германской армией открылись такие перспективы, противник давал ей так много преимуществ, что хорошо подготовленный и организованный фашистский военный аппарат начал быстро и эффективно приспосабливаться к этой новой обстановке и новым возможностям.

После завершения войны с Польшей точка зрения о ведущей роли крупных танковых и моторизованных соединений завоевала в германской армии большое количество сторонников. Многие стали считать, что теория Гудериана берет верх над устаревшими концепциями Бека, Фрича и им подобных. Однако «танковая доктрина» еще не была полностью и до конца признана всеми. Требовался дополнительный опыт.

Сентябрьские события обнаружили возросшую мощь современной авиации, но накануне войны ее могущество все же переоценивалось. Техническое и количественное превосходство в воздухе позволило германскому командованию подавлять одновременно тактическое расположение польских войск и оперативную глубину обороны. Если попытки немцев уничтожить польскую авиацию на аэродромах в первый же день войны не удались, то в последующие дни германская авиация добилась больших результатов, особенно при действиях по железнодорожным коммуникациям и незащищенным городам.

Польские вооруженные силы проиграли войну. Но сентябрь 1939 г. показал, что с гитлеровским вермахтом бороться можно. Его победы, даже при подавляющем превосходстве сил, кончались там, где он встречал народное сопротивление. В этом смысле оборона Варшавы свидетельствовала, что там, где перед фашизмом не отступают, а сражаются с ним твердо и до конца, его планы терпят провал, его воля уступает воле борцов за справедливость.

Что касается германских милитаристов, то победа в Польше стала рассматриваться ими как нечто вполне закономерное. Полностью отвлекаясь от социально-политических моментов и по традиции учитывая только военный опыт в «чистом виде», они пришли к выводу, что «блицкриг» в Польше — это всеобщий образец для любого из будущих походов. Односторонние выводы из польской кампании стали теперь основой основ для планирования и осуществления всех дальнейших актов агрессии.

Развитие вооруженных сил Франции между двумя мировыми войнами происходило под влиянием ряда условий, определявших внутриполитическую обстановку в стране и внешнюю политику господствующих классов.

По Версальскому договору Франция получила новые важные промышленные районы. Уголь Саарского бассейна, железные рудники и металлургические заводы Эльзаса и Лотарингии способствовали значительному расширению военно-экономической базы Франции. Германия была побеждена, Англия и США эвакуировали с континента свои вооруженные силы, и теперь, казалось, Франция превращалась в самую могущественную европейскую державу. В этой обстановке внешняя политика правящих кругов «третьей республики» имела несколько ведущих направлений. Первое — борьба против Советского Союза и революционного движения в Европе, во имя которой французская буржуазия стала выступать инициатором и участником всевозможных антисоветских блоков, договоров и союзов. Несмотря на явное противоречие национальным интересам, французские руководители стали партнерами США и Англии в деле восстановления экономической мощи Германии и превращения недавнего врага в ударную силу, направленную против СССР. Второе направление политики правящих кругов Франции характеризовалось усилиями закрепить колонии как старые, так и вновь приобретенные, подавить национально-освободительное движение в колониях, поставить их ресурсы на службу метрополии. Третье направление составляли попытки обеспечить страну от новой германской агрессии и реванша, угроза которых, как подсказывал исторический опыт, могла неизбежно возникнуть по прошествии некоторого времени. Участвуя в восстановлении германской военно-экономической базы, правящие круги Франции вместе с тем боялись, что взращенный на иностранные деньги германский милитаризм направит свой первый удар не на восток, а против «третьей республики», так как политическая комбинация, при которой в мировой войне на стороне Франции сражались Россия, Англия, а потом и США, может не повториться. А остаться один на один со своим исконным врагом не сулило ничего хорошего для французского государства. Военноэкономическая база Германии превосходила военное производство Франции, хотя промышленность последней за время войны и увеличилась примерно на 30%. Франция была страной, где численность населения почти не возрастала. В течение 50 лет перед Первой Мировой войной прирост населения Франции составлял всего лишь 1 млн 700 тыс. человек, то есть примерно 34 тыс. ежегодно. За то же время прирост населения Германии составил 27 млн человек, или 540 тыс. в год[179]. Даже после военных потерь население Германии достигало внушительной цифры — 65 млн человек (против 39 млн человек во Франции). В условиях, когда военная мощь страны определялась прежде всего количеством дивизий, которые она может развернуть в военное время, отсутствие прироста населения сулило в перспективе дальнейший катастрофический спад военного потенциала Франции. По расчетам французских военных специалистов середины 20-х годов, к 1936 г. численность боеспособных граждан Германии должна была более чем вдвое превысить количество таких же граждан французской метрополии. Это внушало французской буржуазии страх за будущее. Учитывая все обстоятельства развития страны в условиях быстрого роста политической активности трудящихся масс и усиления революционных тенденций в метрополии и колониях, французская буржуазия после Первой Мировой войны в своем европейском внешнеполитическом курсе все больше и больше проникается оборонительными тенденциями. Усилению и закреплению таких тенденций способствовало то обстоятельство, что французская буржуазия стала страшиться собственного народа больше, чем своих внешних врагов. Она не считает необходимым и возможным двинуть свои армии на восток, за Рейн. Она направляет усилия к тому, чтобы укрепить новые восточные границы, а главное — «освоить» вновь приобретенные колонии, то есть железной рукой подавлять национально-освободительное движение и выкачивать ресурсы из колоний.

Французский генералитет в начале 30-х годов верил, что французская армия по крайней мере на ближайшие 10—15 лет обеспечит безопасность страны[180]. Это успокаивало, но вместе с тем и не давало стимула к развитию, к поискам нового. Победа в Первой Мировой войне рассматривалась как неоспоримое подтверждение абсолютной правильности всей военной системы, военной доктрины, организационных принципов, оперативного и тактического искусства Франции.

Старые генералы мировой войны, безраздельно господствовавшие во французской армии 20-х годов, твердо стояли на теоретических позициях господства обороны над наступлением. В будущее они смотрели глазами прошлого. Чем дальше, тем с большими опасениями встречали эти столпы военной мощи Франции любую свежую мысль о радикальных новшествах и переменах в армии. В обстановке, которая все более прочно укоренялась в громоздком бюрократическом аппарате французской армии, свежих мыслей и новых веяний со временем становилось все меньше. Всей силой своего авторитета отвергали старые маршалы и генералы — Фош, Петэн, Вейган, Гамелен и другие — утверждения о назревающем перевороте в военном деле, который должен произойти, если начавшийся процесс моторизации вооруженных сил будет развиваться и дальше. Позиция французских военных руководителей была непоколебима: ключ к познанию будущего — в руках тех, кто победил в мировой войне, опыт которой настолько всеобъемлющ, что всякая новая война не сможет чем-либо принципиальным отличаться от минувшей с ее господством позиционных форм. Поэтому, считали они, важно последовательно придерживаться достигнутого и время от времени «подновлять» армию частными реформами. Так в начале 20-х годов во французской армии складывались взгляды, которые впоследствии были поддержаны всем политическим курсом правящих кругов. В обстановке реакции 20—30-х годов эти взгляды превращались в мертвую догму. Французская армия почти незаметно для ее руководителей постепенно отставала от других европейских армий. Вскоре это отставание стало угрожающим. Если правильна старая мысль, что разбитые армии хорошо учатся, то верно будет и то, что перед победившей армией есть особая опасность быстрого отставания, если, чрезмерно увлекаясь прошлыми победами, она переоценит свои возможности и силы.

В Москве внимательно следили за развитием событий в Европе, рассчитывая использовать их в своих интересах, которые в Восточной Европе были обеспечены договоренностью с Германией. Германское руководство, признав часть этого региона советской сферой интересов, видимо, считало, что СССР использует для ее занятия войска, что отвечало и германским интересам, поскольку в Берлине всячески подчеркивали советско-германскую «дружбу», стремясь удержать Англию и Францию от вмешательства в германо-польский конфликт. Германский МИД, обеспокоенный слухами об отводе частей Красной армии с польской границы, 27 августа поручил своему посольству в Москве прояснить этот вопрос[257]. Выполняя это распоряжение, германский посол Ф.В. фон Шуленбург 29 августа выяснял у Молотова, правдивы ли подобные слухи, и передал пожелание Берлина об их опровержении в печати. Молотов поинтересовался, верит ли подобным слухам германское правительство, и после отрицательного ответа Шуленбурга согласился дать опровержение и подчеркнул серьезность, с которой советское правительство относится к пакту о ненападении[258]. 30 августа в советской прессе появилось опровержение ТАСС, в котором говорилось, что «ввиду обострения положения в восточных районах Европы и ввиду возможности всяких неожиданностей советское командование решило усилить численный состав гарнизонов западных границ СССР»[259].

Свою фактическую историю военно-воздушные силы гитлеровского Рейха ведут с момента денонсации Германией Версальского договора. Хотя в межвоенный период в Германии активно велась как конструкторская подготовка, так и подготовка летчиков и планеристов, истинной датой рождения «Люфтваффе» следует считать тот день, когда авиационное министерство (RLM) возглавил Герман Геринг. Именно этот человек ответствен и за все успехи, и за все провалы «Люфтваффе».

Его политический талант, харизма и опыт помогли создать авиацию, которая едва не поставила на колени весь мир, и чье наследие прослеживается в военном авиастроении вплоть до сегодняшнего дня. Несмотря на то что «традиционные» рода войск (армия и флот) имели больше опыта и практических наработок, именно ВВС стали наиболее технически совершенным звеном военной машины Гитлера. За годы войны «Люфтваффе» не только не утратили технического превосходства над противником, но даже увеличили отрыв от ближайших конкурентов.

В послевоенных источниках (прежде всего, американских, в несколько меньшей степени — советских) было принято критически оценивать самолеты фашистской Германии, сравнивая их с «мустангами», «спитфайрами», «Яковлевыми» и «лавочкиными». Первое, что ставят в укор «Люфтваффе» — это малую боевую дальность практически всех, состоявших на вооружении машин.

Отметим, однако, что любое техногенное оружие так или иначе является плодом компромисса между скоростью, дальностью, разрушительной мощью, защищенностью и, last, but not least, стоимостью. Как известно, худшим из вариантов будет машина, в которой все эти качества развиты в равной мере. Такие технические системы называют универсальными, подразумевая, что они умеют делать все, но плохо. Напротив, в «идеальной боевой машине» всегда каким-то характеристикам отдается явное предпочтение, тогда как остальные монтируются «по остаточному принципу».

Так проектировались все самолеты «Люфтваффе». Так создавались сами военно-воздушные силы Рейха. Из многих задач, решать которые призвана авиация, во главу угла была поставлена задача организации тактического взаимодействия с сухопутными силами. Остальные функции требовалось выполнять «по мере возможности».

После Нюрнберга и Токио сложилась традиция изображать Германию и Японию в виде насквозь милитаризованных стран, только и выжидающих удобного момента, чтобы напасть на беззащитные «западные демократии». Подразумевалось, что склады у агрессоров ломятся от разнообразного военного снаряжения, а промышленность и финансы позволяют снабжать армию всем необходимым — и в любых количествах. Эта картина, однако, не имеет ничего общего с действительностью.

Вспомним реальный политический контекст, сложившийся в послеверсальской Европе. Прежде всего, никто не относился к Германии сколько-нибудь серьезно, а тем более — к нацистским лидерам. Рейх окружен воинственными и отнюдь не дружелюбными соседями. На востоке Польша, поощряемая Францией и Англией, а вовсе не Германия, почти весь межвоенный период ведет захватнические войны. К югу лежит Чехословакия, которая имеет к Германии свои претензии. (При всей умеренности руководства этой страны одной только проблемы судетских немцев достаточно, чтобы испортить любые отношения. Кроме того, следует помнить, что вооруженные силы Чехословакии превышали возможности Рейха вплоть до 1937 года, а возможно, и во времена Мюнхена.) На западе была Франция, активно саботирующая политику разоружения, которую с переменным успехом пыталась навязать Лига Наций. Франция оставалась безусловно враждебной, именно по ее вине случился рурский инцидент.

«Европа» (и рузвельтовские Штаты) далеко не столь остро реагировала на националистическую и антисемитскую политику Гитлера, как это преподносится в послевоенных источниках. Эксцессы на национальной и расовой почве были в двадцатые—тридцатые годы нормой почти везде. Англия, родина нацизма, Соединенные Штаты Америки, все еще несущие на себе печать рабовладения в виде «Ку-клукс-клана» и других, менее известных политических структур типа «Дочерей Конфедерации», Франция и Россия, имеющие развитые традиции антисемитизма, достаточно спокойно реагировали на «немецкий способ разрешения еврейского вопроса». (Да и в самом деле, что мог возразить по поводу конфискации еврейской собственности Советский Союз, в политическую программу которого было в той или иной форме включено положение, касающееся уничтожения собственности вообще?)

Внешнеполитические шаги Гитлера также не осознавались как трагедия и угроза делу всеобщего мира. Вступление в Рейнскую область, аншлюс, даже присоединение Судет были восприняты многими странами и правительствами отнюдь не как проявление агрессивности, но всего лишь как сбор германских земель, начатый еще Фридрихом II и продолженный Бисмарком.

Нет, войны действительно ждали, к ней лихорадочно готовились, но не к той, которая случилась и получила название Второй Мировой, а к совершенно другой. И притом каждая великая держава готовила свою собственную войну. Германии, которая после поражения 1918 года считалась покинувшей «высшую лигу», отводилось в этой войне место одного из второстепенных союзников или противников.

Весь рассматриваемый период шла тонкая дипломатическая борьба между Англией и США; отношения этих стран приобретали все более и более угрожающий характер. Советский Союз не особенно скрывал свои планы. К началу тридцатых годов идея мировой революции несколько отошла на второй план, зато на повестку дня была поставлена задача вернуть Империи бывшие русские земли — Польшу, Финляндию, Молдавию, Латвию, Литву, Эстонию. Польша готовилась к локальным захватническим войнам с Германией и Чехословакией.

Гитлеровская Германия ставила своей целью возвращение территорий, утраченных в Версале, и статуса великой державы. (Собственно, ничего принципиально нового в политику фюрер не внес: перед Веймарской республикой стояли те же задачи, да и решались они, по преимуществу, теми же методами. Большая жесткость и напористость Гитлера были обусловлены, с одной стороны, темпераментом, а с другой — заметным усилением Германии в начале тридцатых годов.)

Вне всякой зависимости от проблем Данцига, Коридора, Судет Германии предстояла локальная война с Польшей, и, вероятно, ее союзником — Францией. Именно к этой войне страна и готовилась. Именно ее задачам было подчинено все существование «Люфтваффе». Потому у немецких самолетов и не было гигантской дальности — размеры ТВД не превышали нескольких сотен километров. На все предложения насчет «уралбомберов» Геринг задавал лишь один вопрос: зачем? В рамках немецкой воздушной стратегии не было никакой необходимости строить дальние бомбардировщики (и уж тем более — дальние истребители сопровождения).

Вразрез с установившимся на этот счет «мнением», Геринг никогда не был сторонником доктрины Дуэ. Как опытный летчик, он хорошо представлял реальные возможности стратегической авиации и осознавал, что хотя ее воздействие и может оказаться решающим, но оно не будет таковым наверняка. Направление огромных производственных и сырьевых мощностей в условиях их острого дефицита на создание того, что только может принести успех, казалось ему (и, откровенно говоря, кажется мне) полным безумием. Ресурсов ведь не хватало даже на то чтобы обеспечить «Люфтваффе» и «Люфтганзу» приличным транспортным самолетом, так что приходилось использовать всяческие переделки и устаревшие конструкции вроде Ju 52. Здесь необходимо подчеркнуть, что для той войны, которую замыслила Германия, транспортная авиация была ей куда нужнее абстрактных «уралбомберов».

Все свои помыслы Геринг и РЛМ направили на создание такой авиации, которая могла бы если и не решить проблему войны на два фронта, то, по крайней мере, полностью скомпенсировать слабую боевую подготовку и недостаточную численность вермахта. То есть речь шла об авиации, призванной решать насущные проблемы сухопутных войск.

Именно во взаимодействии ОКЛ и ОКХ родилась идея блицкрига, «молниеносной войны», целиком построенной на психологическом шоке, охватывающем противника после первого сокрушительного удара.

Прежде всего, для блицкрига требуется истребитель завоевания превосходства в воздухе, способный действовать в оперативной глубине (100—1000 км). Далее, желателен «охотник», который может уничтожать бомбардировщики противника как на земле, так и в воздухе и уходить от истребителей сопровождения. Тактические требования к такому самолету: хорошее вооружение (что в данном случае обозначает «пушечное»), способность нести бомбовую нагрузку, скорость порядка 600 км/час, по возможности — радар. Кроме того, необходим средний бомбардировщик, пригодный для действий в оперативной глубине без истребительного прикрытия (боевой радиус — не менее 300 км, и либо скорость порядка 600 км/час, либо мощное бронирование и вооружение). Нам также не обойтись без самолета, могущего поддержать войска непосредственно на поле боя (штурмовик или пикировщик). И наконец, очень нужен транспортный самолет и хорошие десантные планера — как для организации оперативных десантов, так и для снабжения наступающих группировок, оторвавшихся от своих тылов. Конечно, никому не помешает еще и дальний стратегический бомбардировщик вместе с истребителем сопровождения к нему, но для войны с Польшей такие самолеты излишни, а во Франции можно рискнуть и попытаться без них обойтись, в то время как без машин первых пяти типов там вообще «нечего ловить».

Руководство «Люфтваффе» отдавало себе отчет, что послеверсальская Германия, сравнительно бедная по сырьевым ресурсам и промышленным возможностям, не может строить свои вооруженные силы по американскому (или русскому) принципу — «нам — всего и побольше». Предпочтение отдавалась задачам, решение которых было жизненно необходимо, вернее — без решения которых вообще не могла идти речь ни о каком разумном планировании войны.

Упрекают руководство Люфтваффе и в неумеренном эгоизме, жадности до ресурсов — даже в ущерб стратегическим интересам страны. Внимание, фокус! В условиях «Битвы за Британию» Геринг принимает решение о снижении выпуска истребителей и бомбардировщиков. В мировой историографии это принято считать проявлением его тщеславия и глупости, однако в действительности директива Геринга была связана прежде всего с необходимостью срочно создать десантный флот, причем как воздушный, так и морской. Заметим здесь, что первые транспорты, пригодные для перевозки войск морем, были выпущены сначала ОКЛ, затем сухопутными силами и лишь в последнюю очередь флотом, причем транспортновысадочные баржи от ОКМ были наихудшего качества.

Кризис, который мировое танкостроение переживало вплоть до середины 30-х годов, легко объясняется не только антивоенными настроениями, царившими в измученной мировой войной Европе, но и тогдашней геополитической логикой. Военные большинства промышленно развитых стран решили, что не слишком нуждаются в этом виде боевой техники. Британию, Японию и Соединенные Штаты, защищенные от любого внешнего врага морем, гораздо больше интересовали авиация и флот — тем более что модная тогда доктрина Дуэ гласила, что тяжелый бомбардировщик в состоянии без проблем выиграть любую войну. Германии танковые войска иметь просто запрещалось. В результате из ведущих держав серьезно занималась танками лишь Франция, а в остальных странах этот вид вооружений был отдан на откуп частным предприятиям, по своей инициативе время от времени разрабатывавшим те или иные проекты. Тем более что спрос на танки в мире все-таки был — небогатые страны Европы и Латинской Америки охотно заказывали за рубежом бронированную технику, готовясь к своим многочисленным междоусобным войнам или уже ведя их. Правда, в основном это были дешевые легкие машины с пулеметным вооружением — недаром двадцатые и начало тридцатых годов по праву считаются золотым веком танкетки.

Отчасти эту спячку прервало посещение военными представителями Англии, Франции, Италии и Чехословакии Киевских маневров 1935 года, в которых участвовало свыше 1000 танков. Быстроходный и маневренный БТ-5 произвел на британских военных сильное впечатление — они тоже приняли решение закупить у американца Кристи его знаменитый танк. Впрочем, делу это помогло несильно — единственной страной, сумевшей буквально за пять-шесть лет не только наладить выпуск бронетехники, но и создать эффективные бронетанковые войска, стала нацистская Германия...

ГЕРМАНИЯ

Создавая в 1917 году свои первые танки, немцы плохо понимали, зачем им вообще нужна подобная техника. Однако уже в самом конце 1918 года, после монстровидных А7, германские конструкторы создали вполне приличный образец легкого танка. Lkll весил 9 тонн и вооружался 57-мм пушкой с углом обстрела в 45 градусов и пулеметом. Уже после Версаля несколько таких машин было тайно продано в Венгрию. Впрочем, в 20-е годы дальше нелегальных экспериментов с бронированными тракторами у немцев дело не пошло — Веймарская республика была слишком бедной страной, чтобы расходовать скудные бюджетные средства на дорогостоящие военные игрушки. Немцы предпочитали производить гражданскую технику... и набираться опыта.

Версальские ограничения были отброшены лишь после прихода к власти Гитлера. В 1933 году создано Управление бронетанковых войск под командованием генерала Лутца, начальником штаба при котором стал полковник генштаба Гудериан (незадолго перед тем вернувшийся после обучения в Советском Союзе). Первые учения создаваемые танковые части проводили на легких бронеавтомобилях, тракторах и бутафорских фанерных макетах на автомобильном шасси. А уже весной 1934 года начался серийный выпуск первой машины новых германских танковых войск — Panzercampfvagen.I, или попросту Pz.I (принятый у нас для немецких танков индекс «Т» является его буквальным переводом). Имея 13-мм броню и только пулеметное вооружение, он по существу являлся танкеткой, и уже Испанская война продемонстрировала необходимость более мощного танка. Им стал появившийся в 1936 году Pz.II, уже имевший на вооружении 20-мм автоматическую пушку, весьма эффективную против легкой бронетехники. А с 1937 года началось производство средних танков Pz.III и Pz.IV. Первый сначала имел броню в 15 мм, 37-мм противотанковую пушку и считался основным. Немного более тяжелый Pz.IV с короткоствольной 75-мм пушкой рассматривался как танк поддержки.

В 1935 году были сформированы первые три танковые дивизии. Готовясь к новой войне, Германия в первую очередь рассчитывала именно на танки. Быстрая маневренная война — блицкриг — был единственным шансом в борьбе с заведомо более могущественным противником. Однако мощностей германской промышленности все же не хватало для того, чтобы в невероятно короткий срок обеспечить армию достаточным количеством бронетехники. Тем более что первой целью должна была стать Чехословакия — страна с развитой автомобильной промышленностью, имевшая хорошую армию и танки собственного производства, превосходящими по своим боевым качествам немецкие Pz.I и Pz.II (впрочем, основная масса чешских танков производилась на экспорт). Гитлеру оставалось лишь действовать по принципу «наглость — второе счастье». Но блеф в Мюнхене, к невероятному удивлению германского генералитета (уже замышлявшего мятеж), увенчался полным успехом. Сэр Невиль Чемберлен фактически подарил агрессору вместе с Чехословакией и ее мощную танковую промышленность. На 1 сентября 1939 года германские танковые войска имели 1445 Pz.I, 1223 Pz.II, 98 Pz.III, 211 Pz IV, 219 35(t), 76 38(t) и 5 штурмовых орудий Stug III (Sturmgeschutz — штурмовое орудие). Индексом (t) немцы обозначали танки чехословацкого производства, в том числе построенные на чешских заводах уже во время оккупации...

Основой стратегии «блицкрига» были массированные танковые удары на главных направлениях, глубоко рассекающие оборону противника. Затем в прорыв вводились моторизованные части, а задачей пехоты оставалось блокирование и уничтожение окруженного противника, да удержание обороны на второстепенных направлениях. Отчасти поэтому до 1942 года немцы слабо интересовались тяжелыми танками. До войны у них существовали лишь опытные машины этого класса — например, трехбашенный Nb.Fz «Рейнметалл» весом 23 тонны (по другим данным 35 тонн), с броней 40 мм и спаренными 37-мм и 75 мм (короткоствольной) пушками в главной башне.

Практически все немецкие танки были сосредоточены в танковых дивизиях — это позволяло максимально эффективно использовать все имеющиеся машины. Тем более что в большинстве случаев немцы вели успешные наступления, не имея превосходства в количестве танков на фронте. Пехотные дивизии танков и бронемашин не имели вообще, моторизованные дивизии представляли собой мобильную пехоту — они тоже почти не имели бронетехники и оснащались лишь автотранспортом. Так называемые «легкие» дивизии являлись аналогом танковых для взаимодействия с кавалерией — три четверти боевых машин в них заменялись колесными бронеавтомобилями и полугусеничными бронетранспортерами. Кстати, по оснащенности автомашинами и колесной бронетехникой германская армия к началу войны занимала первое место в мире.

Основным легким броневиком был двухосный «Хорьх», имевший две модификации — пулеметную Sd.kfz.221 и Sd.kfz.222 с 20-мм пушкой. С 1938 года выпускался тяжелый четырехосный «Бюссинг-Наг» GS — уже в трех модификациях. Основная, Sd.kfz.231, имела броню до 14,5 мм (впоследствии усилена до 30мм) и вооружалась 20-мм пушкой, спаренной с пулеметом во вращающейся башне. Эти машины применяли в разведротах танковых и моторизованных подразделений. Модификация 232 имела еще радиостанцию, а 233 несла 75-мм короткоствольную пушку в открытом сверху корпусе и использовалась для поддержки пехоты. Основных бронетранспортеров было два, и оба полугусеничных — то есть с хорошей проходимостью. Легкий «Демаг» D 7р (Sd.kfz.250) выпускался в 14 различных модификациях, в том числе как разведывательный броневик с 20-мм пушкой, и легкая противотанковая самоходка с 37-мм орудием. Всего с 1941 года их было выпущено около 7,5 тыс. Средний «Ганомаг» Hk 6р появился раньше, в 1938 году, и имел еще больше модификаций — в их числе были огнеметная машина и самоходная 75-мм гаубица. Всего их было выпущено более 15 тысяч. Кроме того, немецкая армия имела около 50 бронемашин ADGZ австрийского производства.

Новых марок танков с 1937 года в Германии не создавалось — война должна была вестись на той технике, с которой она начиналась. Конечно, от серии к серии машины продолжали модернизироваться — доля легких танков постоянно уменьшалась, а у новых модификаций усиливались защита и вооружение.

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

Советская Россия была шестой страной мира, начавшей строительство танков — в конце 1920 года на Сормовском заводе в Нижнем Новгороде была начата небольшая серия машин КС («Красное Сормово»), в целом представлявших собой слегка улучшенный вариант «Рено FT». Но после выпуска двух десятков машин строительство танков в РСФСР прекратилось — страна не могла позволить себе выпуск военной техники на мощностях, которые были жизненно необходимы для производства автомашин и тракторов. Более того, в первую танковую часть, состоящую из отечественных машин, целенаправленно набирались бойцы, знакомые с сельским хозяйством — в начале 20-х годов эти танки регулярно использовались на сельхозработах. В 1925—1926 годах проводились работы над дальнейшим развитием «Рено», получившим название Т-16. Но производство следующего варианта машины под маркой Т-18 (он же «малый сопровождения» или МС-1) начали лишь в 1927 году, когда началась быстрая модернизация армии, а военные теоретики заговорили о создании крупных механизированных подразделений. В следующем году был принят пятилетний план развития вооруженных сил, составленный под руководством начальника Штаба РККА М.Н. Тухачевского, по которому до конца 1932 года намечалось выпустить 1075 танков. За три года было построено около 962 машины Т-18. В 1928 году также было начато производство бронеавтомобиля БА-27 на шасси первого советского грузовика АМО-Ф-15, башня которого была унифицирована с танком Т-18. В 1930 году было построено 26 средних танков Т-24 весом в 18 т, с броней 20 мм, пушкой 45 мм и тремя пулеметами. В 1929-1930 годах на основе Т-18 были созданы танкетки Т-17 и Т-23, выпущенные малой серией.

Но уже было ясно, что «Рено FT» как прототип для новых танков безнадежно устарел. В 1929 году, одновременно с созданием управления механизации и моторизации РККА, формируется первый опытный механизированный полк, в 1931 году развернутый до бригады. Одновременно утверждается новая программа строительства бронетехники, по которой до конца первой пятилетки должно было быть построено уже 5,5 тысяч машин! А поскольку к этому моменту в стране не существовало даже приемлемых образцов для создания новых машин, в конце того же 1929 года за рубеж отбывает комиссия во главе с начальником Управления механизации и моторизации РККА И. А. Халепским, задачей которой была закупка в ведущих странах мира бронетехники и лицензий на ее производство. Весной 1930 года комиссия купила в Англии 15 экземпляров танка «Виккерс-6 тонн» с лицензией на его производство и танкетку «Карден-Ллойд», а в Америке — экспериментальный колесно-гусеничный танк изобретателя Дж. У. Кристи, имевший обозначение М. 1931, но реально созданный в 1930 году (в РККА он получил обозначение БТ-1).

С этих машин и началось массовое советское танкостроение. На основе танкетки «Карден-Ллойд» с использованием автомобильных агрегатов начался выпуск танкетки Т-27, чей легкий вес (2,7 т) позволял использовать ее как авиадесантную (с самолетов ТБ-3). «Виккерс-6 тонн» превратился в двухбашенный Т-26 (1600 машин), а танк Кристи получил новую башню с 37-мм пушкой и название БТ-2, но на первых выпусках в башне все еще ставилась спарка пулеметов. Все эти машины пошли в производство в 1931 году. В следующем году часть Т-26 получила 37-мм пушку в правую башню. В 1933 году появились однобашенный Т-26 и колесно-гусеничный БТ-5 с 45-мм пушками, а на смену танкетке Т-27 (3328 машин) пришел малый плавающий танк Т-37 А (выпущено 2627), в 1936 году замененный танком Т-38 (1375 машин). В 1933 году был создан первый массовый средний танк Т-28. Он имел вес 25 тонн, броню 30 мм и три башни — две пулеметных и пушечную с 76-мм короткоствольным орудием КТ (до 1940 года выпущено около 600 машин). И наконец, в том же году появился монстр — тяжелый Т-35, из всех многобашенных танков мира в наибольшей степени воплотивший мечту о «сухопутном линкоре». У него было пять башен — одна от Т-28, две от Т-26 и две пулеметные, но всего лишь 30-мм броня сводила на нет огневую мощь 50-тонного громоздкого мастодонта. Всего до 1939 года было выпущено около 60 таких машин (на последних броня усилилась до 50 мм), в 1941 году они показали себя совершенно бесполезными.

Параллельно с ускоренным строительством бронетанковой техники развивалась и теория ее применения. В 1932 году на базе уже упомянутой механизированной бригады был сформирован первый механизированный корпус, по штату имевший 500 танков, 215 бронемашин, 60 орудий и 200 автомобилей. Тогда же было принято временное наставление механизированных войск РККА, которым закреплялось их назначение — глубокая маневренная операция по прорыву обороны противника с целью развития тактического успеха в оперативный. К 1936 году Красная Армия имела 4 механизированных корпуса, 6 отдельных механизированных бригад и 15 механизированных полков в кавалерийских дивизиях. На Киевских маневрах 1935 и Белорусских 1936 года значение маневренных танковых частей в современной войне было на практике продемонстрировано ошарашенным иностранным представителям.

Впрочем, на всем протяжении 30-х годов в СССР предпочитали выпускать в основном легкие и плавающие танки, постепенно модернизируя их от серии к серии. Т-26 должен был выполнять функции танка поддержки пехоты, а мощный и скоростной БТ с большим запасом хода — использоваться как крейсерский, то есть для глубоких танковых операций. Досужие байки об «автострадном танке», якобы пригодном только для использования на хороших дорогах Европы, относятся к области не слишком научной фантастики: для движения по шоссе вполне можно применять и куда более дешевые бронеавтомобили, что с успехом делали немцы во времена «блицкрига». Колесный же ход колесно-гусеничных машин никогда не предназначался для использования в бою — за счет него увеличивалась дальность хода и уменьшался износ гусениц при передвижении вне боя. Именно поэтому с появлением более долговечных гусениц колесно-гусеничные танки исчезли. Кроме того, спроектированная Кристи ходовая часть оказалась просто очень удачной, сочетая в себе высокую скорость, маневренность и проходимость — недаром результатом развития линии БТ явился знаменитый танк Т-34.

На ряде Т-26 и БТ вместо 45-мм пушки устанавливалась 76-мм короткоствольная пушка КТ. В 1936 году была предпринята попытка поставить на Т-26 76-мм зенитную пушку ЗК — лицензионное воспроизведение немецкой. Было выпущено 14 экземпляров этой машины, ставшей первой в мире ЗСУ. Однако база оказалась слишком легкой для 76-мм зенитки, а 37-мм автомат Шпитального, которым предполагалось перевооружить большинство машин серии, так и не был запущен в производство. В 1935 году появился четырнадцатитонный БТ-7 с усиленным до 22 мм бронированием и увеличенной до 350 км запасом хода (на колесах — 500 км) — он стал самой массовой модификацией БТ (4600 машин). В 1937 году Т-26 получил новую коническую башню и еще два пулемета (один зенитный) — вес вырос с 9,4 до 10,3 тонн. И наконец, в 1939 году был выпущен БТ-7М с дизельным двигателем В-2, сразу давшим прирост в дальности хода, а главное — сделавшим машину гораздо менее пожароопасной. Кроме того, дизельное топливо стоит много дешевле бензина. А вот попытки создать плавающий пушечный танк успехом не увенчались — опытные машины ПТ-1 и ПТ-А оказались не слишком удачными, поэтому линия Т-37 завершилась в 1940 году танком Т-40 с двумя пулеметами (один крупнокалиберный). Всего было построено 668 Т-40, из которых последние 181 машин были вооружены 20-мм автоматической пушкой ТНШ, но зато уже не могли плавать (Т-4ОС -«сухопутный»).

Параллельно с танками строились и бронеавтомобили — в основном легкие и средние. Легкие, созданные на базе легкового автомобиля ГАЗ-А — Д-8 и Д-12 (1931 год) и ФАИ (1932) — весили около 2 тонн и имели на вооружении 1—2 пулемета, сначала в корпусе, а у последнего — в башне. В 1936 году был начат выпуск бронеавтомобиля БА-20М на шасси «эмки» — легкового автомобиля ГАЗ-Ml, а в 1938 на ту же базу перевели и ФАИ — так получился почти идентичный ФАИ-М. Средние бронеавтомобили производились на базе трехосного ГАЗ-ААА, весили 5—6 тонн и вооружались облегченной башней танка Т-26 с 45-мм орудием — это были выпускаемые с 1934 года БА-3, БА-6 и БА-10. Все они имели 50-сильный двигатель и бронирование 8—10 мм. Лишь в 1939 году был создан тяжелый бронеавтомобиль БА-11 с двигателем в 97 л. с. и усиленной до 13 мм броней. В следующем году на него поставили дизельный двигатель — так получился БА-11 Д. Кроме того, в 1937 году небольшими сериями были выпущены плавающий ПБ-7 и полугусеничный БА-З0. А вот бронетранспортер для механизированных частей так и не был создан — только в 1939 году на заводе ЗИС очень маленькой серией выпустили семитонный полугусеничный Б-3.

В 1930 году в СССР было выпущено 170 танков (в основном МС-1), в 1931 — уже 740, в 1932 — 3121 (из которых 1693 были танкетки Т-27). В 1933 году выпуск танков составил 3500 машин в год, однако затем снизился до 3—3,2 тысяч в год, а в 1938 было выпущено только 2270 танков. Армия уже явно была переполнена легкими машинами. Они применялись в боях у озера Хасан, на реке Халхин-Гол, в Китае и Испании. В боевых действиях против японской армии, не имевшей ни сильных танков, ни противотанкового оружия, их эффективность была весьма высока. Но Испанская война, где на поле боя впервые появились противотанковые пушки (немецкая 37-мм и в самом конце — советская 45-мм), показала слабость легких танков и необходимость усиления их бронирования. Маневренным механизированным частям потребовался средний крейсерский танк с броней, выдерживающей фугасные снаряды полевых и бронебойные — противотанковых пушек, на что в то время были способны только некоторые тяжелые танки.

Однако уроки войны в Испании остались практически неучтенными — причем не только в СССР, но и в Италии и Германии. Точнее, в СССР реакция на неожиданную эффективность массовой противотанковой артиллерии оказалась парадоксальной — военные теоретики решили, что снаряд окончательно выиграл противоборство с броней. Интерес к танкам и танковой стратегии упал, производство машин, как уже упоминалось выше, резко снизилось. В 1939 году механизированные корпуса вообще были расформированы как самостоятельные боевые единицы, а танковые подразделения переданы пехотным частям.

Однако конструкторы бронированных машин битву со снарядом проигранной не считали. В 1938 году в Советском Союзе были изготовлены два опытных образца среднего танка Т-46-5 весом около 30 тонн, 45-мм пушкой и броней 60 мм. Но первым танком с противоснарядной броней все же суждено было стать тяжелой машине. В конце 1938 года на двух заводах — Кировском (номер 174) и ленинградском имени Кирова (номер 185) началась разработка нового тяжелого танка прорыва. Первоначально он был трехбашенным, однако постепенно количество башен сократилось до двух, расположенных линейно-возвышенно, на манер боевого корабля. Попутно на заводе 185 разрабатывался также и однобашенный его вариант. В сентябре 1939 года на полигоне под Москвой государственной комиссии были представлены 58-тонный Т-100 завода номер 174, 55-тонный СМК завода номер 185 и 47-тонный однобашенный КВ. Первые две машины имели 60-мм броню, по одной 76-мм и одной 45-мм пушке. КВ имел одну 76-мм пушку Л-11 и более мощную броню в 75 мм — такой брони еще не бывало ни на одном танке! Одновременно с этими машинами на полигоне испытывались изготовленные Харьковским паровозостроительным заводом опытные образцы новых средних танков — колесно-гусеничный А-20 и чисто гусеничный А-32 (первый из них в некоторых источниках именуется «легким», хотя от А-32 по весу он практически не отличался).

Крейсерские танки А-20 и А-32, идущие на смену БТ, проектировались с 1938 года и первоначально, при весе около 19 тонн и броне 25—30 мм, оснащались обычной 45-мм пушкой (для этого времени уже чрезвычайно слабой). Однако к сентябрьским испытаниям 1939 года был представлен усиленный вариант А-32 весом 24 тонны с 76-мм орудием Л-10 (таким же, как на Т-28 последних выпусков) и несколько увеличенной толщиной брони. Этот танк получил название Т-32 и успешно прошел государственные испытания, показав хорошую скорость и высокую маневренность. Но на вооружение был принят не он, а его следующая модификация с новой пушкой Л-11 (30,5 калибра) — появившийся весной 1940 года Т-34. Испытания показали, что его 45-мм броня, расположенная под большими углами наклона, не пробивается советской 45-мм противотанковой пушкой образца 1937 года, а по скорости и запасу хода (55 км/ч и 400 км) он приближался к легким колесно-гусеничным машинам. С 1941 года Т-34 вооружался новой пушкой Ф-32 длиной 40,5 калибра.

Успешные действия танков в Финской войне привели к воссозданию самостоятельных танковых войск. В 1940 году вновь было сформировано 9 механизированных корпусов. По штату каждый из них состоял из двух танковых и одной моторизованной дивизий и должен был иметь свыше 1000 танков. Однако в отличие от немецких танковых частей в советских мехкорпусах оснащенность колесной техникой была крайне низка — на 4 танка по штату приходилась всего одна бронемашина, автомобилей для сопровождающей танки пехоты было мало, бронетранспортеров не было вовсе. В феврале — марте 1941 года началось формирование еще 20 механизированных корпусов, однако укомплектовать их не успели. Главной бедой оказалась острая нехватка даже не танков, а вспомогательных средств — маневренной артиллерии на автотяге и автотранспорта. Не хватало даже бензозаправщиков, а имеющаяся артиллерия на тракторной тяге, как выяснилось уже во время боев, передвигалась со скоростью не выше 6 км/ч.

Всего в Советском Союзе с 1929 года до начала Великой Отечественной войны было построено около 30 тысяч танков — такого не знала ни одна страна мира. Правда, из них около 8 тысяч составляли плавающие танки и танкетки, вооруженные лишь пулеметами. До 1933 года было построено 7500 машин, часть их к началу войны еще числились в строю, хотя уже безнадежно устарели (например, к июню 1941 года в строю еще оставалось целых 600 БТ-2, причем свыше 500 из них — в западных округах). Но даже за последние полтора года — с января 1940 года — было выпущено около 7000 танков.

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ

Оказавшись после Первой Мировой войны с огромным танковым парком и очень сильными пацифистскими настроениями, англичане занялись созданием новых машин довольно вяло. Лишь в 1923 году был принят на вооружение новый средний танк — Mk I, или «Виккерс-12 тонн», с одной 45-мм пушкой и шестью пулеметами. В модификациях Mk II и Мк IIA его вес достиг 16 тонн, а всего до 1933 года было выпущено около 200 машин. Попытка создать новый средний «Виккерс-16 тонн» со скоростью хода 50 км/ч не увенчалась успехом, однако в 1929 году фирма «Виккерс» создала новую модель танка, впоследствии ставшую знаменитой. Это был «Виккерс-6 тонн». При реальном весе в 7—7,5 тонн он имел броню 13—17 мм, скорость до 35 км/ч и вооружался либо пулеметом, либо 47-мм пушкой в одной башне. Но самое главное — новая мелкозвенчатая гусеница из марганцовистой стали выдерживала пробег до 5000 км, невероятный по тем временам. Таким образом, по своим боевым качествам этот танк не сильно уступал даже средним машинам. Однако британское армейское командование по непонятным причинам так и не приняло его на вооружение — в отличие от руководства армий многих других стран, закупивших у «Виккерса» готовые машины либо лицензии на их производство.

Зато сверхлегкими тапками армейское начальство увлеклось не на шутку. В условиях мирового экономического кризиса военный бюджет пришлось несколько подсократить, поэтому маленькие дешевые машины выглядели очень привлекательно, и не только для британской армии. Так появилась серия танкеток «Карден-Ллойд», последнюю из которых — «Карден-Ллойд» Mk V — с 1928 года закупили 16 малых стран, а еще 5 более крупных приобрели лицензии на ее производство. Маленькие и маневренные танкетки действительно оказались очень дешевыми и удобными — особенно в локальных конфликтах между небогатыми странами. Однако их бронирование не выдерживало даже огня бронебойными пулями с близкого расстояния, а пулемет в лобовом листе корпуса имел слишком малый угол обстрела. Поэтому более серьезным армиям требовались более серьезные машины.

Первым делом англичане поставили на танкетку Mk VI вращающуюся башню — получился разведывательный танк «Виккерс-Карден-Ллойд» Mk VII (А4Е1) образца 1929 года. В том же году появилась амфибия «Виккерс-Карден-Ллойд» А4Е11 весом в 2,9 тонны, изготовленная фирмой «Виккерс-Армстронг» — первый в мире по-настоящему плавающий танк.

В 1930 году появился улучшенный «Виккерс-Карден-Ллойд» Mk VIII (А4ЕЗ) с 12,7-мм пулеметом в башне, сразу же переименованный в Мк I и ставший родоначальником массовой серии легких танков, созданных уже непосредственно для британской армии. Надо сказать, номенклатура боевых машин у англичан всегда была донельзя запутанной и могла состоять из класса машины, названия фирмы, собственно марки (причем как «Mark» так и «Мк» или оба вместе), года выпуска и иногда имени собственного (с номером модификации). Ко всему этому часто прибавлялось еще порядковое литерно-цифровое обозначение проекта — и в результате получалось совсем непроизносимое буквосочетание, где ключевым элементом, отличающим одну машину от другой, могла быть всего лишь одна литера, или цифра, или даже их порядок. Но хуже всего было то, что одно и то же обозначение могли носить две-три-четыре абсолютно разные машины, относящиеся к разным классам или просто выпущенные в разные годы — как только машина снималась с вооружения или даже просто получала другое наименование, командование с чистой совестью присваивало прежнее название новому, только что созданному танку. Так, название «Mk I» носил сначала «Большой Вилли» — первый английский танк 1916 года, потом «Виккерс-12 тонн», легкий Mk I 1930 года и крейсерский Mk I 1937 года. И лишь в конце 30-х годов для базового обозначения марки танков стало применяться слово «Mark», а буквами «Мк» стали обозначать модификацию... но только у легких и крейсерских танков. Для четкого отличия одной машины от другой с 1929 года служили порядковые обозначения с буквой «А» (А4Е1, A11) — но были они опять же не у всех танков (например, «Валентайн» такого индекса не имел), а главное — упоминаются только в специализированной литературе.

В 1936 году линия развития легкого Mk I 1930 года дала легкий танк Mk VI, весивший уже 5,3 тонны, в башне которого стояли два пулемета — простой и крупнокалиберный. А вот с более тяжелыми машинами все обстояло сложнее. Еще в конце 20-х годов танки в Англии были четко подразделены на пехотные и крейсерские, задачей первых считалась поддержка пехоты, задачей вторых — глубокие танковые операции. Последнее явилось важным шагом вперед в теории танковой войны, но штаб сухопутных войск требовал создания в первую очередь пехотных машин. В результате не строились ни те ни другие — к 1936 году в армии насчитывалось только 375 танков, причем из них 209 легких машин и танкеток. Лишь в 1937 году, когда после Абиссинии и начала Испанской войны стала ясна угроза большого конфликта, на вооружение наконец-то был принят тринадцатитонный трехбашенный крейсерский Mark I (А9) с 40-мм пушкой, тремя пулеметами и броней всего в 14 мм. Это не оправдывалось даже скоростью в 40 км/ч, и поэтому чуть позже появилась его пехотная версия с отсутствием пулеметных башенок и усиленной до 30 мм броней. В этом же году с использованием подвески «Виккерса-6 тонн» был создан пехотный танк Mark I (A11) «Матильда» с рекордно толстой броней в 60 мм и всего одним пулеметом.

В двадцатых и начале тридцатых годов англичане также с увлечением конструировали бронемашины. Однако, как и танкетки, это были в основном экспортные, колониальные и «представительские» модели — так, в 1920 году была выпущена даже серия броневиков «роллс-ройс»! Действительно массовой армейской машиной стал лишь трехосный «Виккерс-Кросли» образца 1929 года весом в 7,5 тонн, имевшая два пулемета и броню всего 4—6 мм. Таким образом, начало войны Англия встретила практически без бронемашин. Зато в 1938 году на базе все той же танкетки «Карден-Ллойд» был создан легкий гусеничный бронетранспортер «Универсал», который в самом деле оказался универсальным — он мог использовался как пулеметовоз («Брен-кэрриер»), разведывательный броневик с противотанковым ружьем, как транспортная машина или в качестве легкого арттягача. С 1941 года его производили, в основном, заводы Канады, США и Австралии — только за океаном выпустили 50 тысяч (!) таких машин. Поставлялись они и в Советский Союз.

Под влиянием посещения британским военным атташе Киевских маневров 1935 года решено было тоже закупить лицензию на танк Кристи, и в конце 1937 года появился крейсерский Mark III (А13). Его модификация Mark IV А13 Mk II, выпускавшаяся в 1938—1939 годах при весе в 15 тонн имела скорость 48 км/ч, броню до 38 мм и стандартную для всех английских танков этого времени 40-мм (двухфунтовую) противотанковую пушку Mk IX, на дистанции в 450 м пробивавшей броневую плиту в 57 мм под углом 30 градусов. С 1939 года начался выпуск новой крейсерской машины — Mark V «Ковенантер», но у всех них оставался один существенный для крейсерских машин недостаток — дальность хода всего в полторы сотни километров. Поэтому с 1940 года выпуск крейсерских машин в Англии временно прекратился.

Зато пехотные танки у англичан получались куда лучше. Уже после начала войны, осенью 1939 года появилась «Матильда II» — Mark II А12 весом в 27 тонн, защищенная 75-мм броней спереди и с бортов. Правда, броневые листы на ней (как и на большинстве британских танков) располагались почти вертикально, что обеспечивало минимальный вес при максимальной толщине брони, но сильно снижало реальную снарядостойкость. Тем не менее «Матильда II» оказалась одним из самых сильных танков своего времени, и встреча с ней во Франции стала для немцев неприятной неожиданностью. Она выпускалась до 1943 года в 6 различных модификациях (в том числе и «штурмовой» — с 75-мм гаубицей). А вслед за «Матильдой» в 1940 году появился более легкий и маневренный «Валентайн» с 60-мм броней и несколько большей скоростью, выпускавшийся до 1944 года и ставший самым массовым британским танком Второй Мировой войны. Он имел 11 модификаций, с восьмой устанавливалась 57-мм пушка, на последней стояла 75-мм.

Первым удачным крейсерским танком у англичан стал «Крусейдер» Mark VI (A15), появившийся в конце 1939 года, но на фронт (в Северную Африку) попавший только весной 1941-го. Эта машина имела вес 19—20 тонн, лобовую броню 50 мм и скорость 43 км/ч. На последней модификации («Крусейдер III») 40-мм пушка была заменена 57-мм. В 1942 году появились более тяжелые и мощные крейсерские машины — сначала не слишком удачный «Кавалиер» Mark VII, а потом двадцативосьмитонный Mark VIII, выпускавшийся в двух вариантах — «Сентаур» (A27L) и «Кромвелль» (А27М). Друг от друга они отличались только двигателем — на «Кромвелле» стоял дефицитный 600-сильный «Метеор», дающий скорость в 64 км/ч, а на «Сентауре» — 400-силь-ный авиационный «Либерти», находившийся в производстве с начала 20-х годов и позволявший развивать лишь 43 км/ч. Оба танка имели 64-мм лобовую броню, 76-мм башенную и вооружались 75-мм орудием (на последних модификациях «Кромвелля» лобовая броня достигала 101 мм и стояла 95-мм гаубица). В 1943 году появился «Челленджер» — танк поддержки на шасси «Кромвелля», вооруженный мощной 76,2-мм пушкой с длиной ствола в 58 калибров, а в 1944 — А34 «Комет», считающийся лучшим английским танком времен войны (по боевым качествам он даже превосходил немецкий Pz.IV). «Комет» весил 36 тонн (то есть приближался уже к тяжелым танкам), имел скорость 47 км/ч, лобовую броню 76 мм (башня 102) и 77-мм пушку Mk II (на самом деле, она была 76,2-мм, но чуть короче и имела снаряды с усиленной гильзой).

Кроме этих машин в Канаде с 1941 года на базе американского «Гранта» выпускался танк «Рам» («Баран», или «Таран»), у которого 75-мм орудие располагалось не в корпусе, а в башне (отчего он очень напоминал «Шерман»). Австралийцы же построили свою собственную, весьма оригинальную машину «Сентиел» ACI, взяв за основу конструкцию ходовой части... французского «Гочкисса» Н35! Танк весил 28 тонн и вооружался все той же 40-мм пушкой. Как это ни смешно звучит, данная машина, хоть и не пошла в большую серию, оказалась едва ли не лучшим англосаксонским танком за всю войну! Справедливости ради, надо сказать, что до «Центуриона» особых удач в танкостроении у англичан не наблюдалось.

Основным бронеавтомобилем английской армии во время войны стал «скаут-кар» «Динго» фирмы «Дэймлер» — с ним англичане начали войну, с ним и закончили. Это был бронированный полноприводный двухосный автомобиль весом 3 тонны, использовавшийся в качестве штабного, для разведки и связи. Постоянного вооружения у него не было. Всего было выпущено 10 тысяч таких машин, из них треть — в Канаде. Помимо «Динго» к началу войны имелся также четырехтонный «Моррис» АС9, вооруженный хилым 14-мм противотанковым ружьем «Бойс» и спаренным с ним пулеметом во вращающейся башне.

ФРАНЦИЯ

Создав свой классический «Рено» FT, французы после конца войны оказались обладателями крупнейшего в мире танкового парка. В 1920 году танковые части были подчинены пехоте, а большинство «Сен-Шамонов» и «Шнейдеров» сдано на слом (правда, часть последних была продана в Испанию, где к началу гражданской войны еще находилась в строю). Тем не менее в 1921 году у Франции еще оставалось 3737 машин. Поэтому строить новые танки было совсем не с руки — доделали лишь десяток тяжелых (точнее, сверхтяжелых) 2С, вес которых достигал 69 тонн, а броня 45 мм. Правда, в начале 20-х годов французы стали первыми, кто начал эксперименты с колесно-гусеничными машинами («Сен-Шамон» М21, М24 и М28), но особых результатов в этом добиться не удалось — последняя машина достигла веса 8,6 т, развивая на колесах всего 28 км/ч. Дело в том, что до появления машин Кристи ходовая часть у колесно-гусеничных танков делалась заменяющейся — в боевом положении колеса поднимались, а для их опускания машине приходилось наезжать на специальные подставки.

Продолжались вялотекущие эксперименты по улучшению «Рено». Основное внимание конструкторов было направлено на ходовую часть и увеличение скорости — броня и вооружение поначалу считались вполне приемлемыми. В 1927 году появился «Рено» NC, скорость которого достигла 35 км/ч (правда, с недолговечной резиновой гусеницей). Этот танк в небольших количествах закупило несколько малых стран, а Япония даже приобрела лицензию и выпускала под названием «Оцу». Но в самой Франции он на вооружение принят так и не был, зато послужил прототипом для следующей серии модификаций, из которых в 1929 году наконец-то получился 14-тонный D1. Этот танк был вооружен 47-мм пушкой и имел 40-мм броню, что по тем временам было очень немало. С 1936 года выпускался 20-тонный D2. Параллельно Франция переболела и увлечением танкетками. В 1931 году появился «пехотный трактор» UE — эта машина, созданная «по мотивам» английской танкетки «Карден-Ллойд» MkVI, имела вес 2,6 тонн, броню до 7 мм, скорость до 35 км/ч, не несла постоянного вооружения и могла использоваться как пулеметовоз, артиллерийский тягач и машина снабжения. До 1940 года было выпущено 6200 «пехотных тракторов», на части их впоследствии немцы установили-таки пулемет.

Бронеавтомобили для французской армии с середины 20-х годов строились двух типов — колесные AMD для дальней разведки и полугусеничные AMR для взаимодействия с кавалерией. К первым относился «Панар-178», ко вторым — машины «Ситроен-Кегресс». С середины 30-х годов полугусеничные машины начали заменяться легкими танками (сохранившими ту же номенклатуру AMR), а колесные сначала получили 25-мм, а затем 37-мм пушку.

В 1931 году была принята программа моторизации французской армии и создание легких машин получило новый толчок. В 1933 году появилась башенная танкетка AMR для замены бронеавтомобилей в кавалерийских полках и разведывательных частях. В 1935 году она получила на вооружение 23-мм пушку и вес AMR35 достиг 6,5 тонн. Но несмотря на обилие экспериментальных машин, серийный выпуск танков был явно недостаточен. И лишь в 1936 году наконец-то появилась 4-летняя программа строительства вооруженных сил, которая предусматривала создание 2 танковых, 3 легких механизированных дивизий и 50 отдельных танковых батальонов, оснащенных новой техникой, — для чего требовалось не менее 35 тысяч машин. Это был шаг к созданию современных танковых войск и танковой стратегии. В этом же году на вооружение был принят тяжелый тридцатидвухтонный В1 с 60-мм броней и двумя пушками (75 мм в корпусе и 47 мм в башне), средний (а скорее, легкий) FCM36 с дизель-мотором, сварным броневым корпусом из 40-мм листов и 37-мм пушкой, а также легкие танки сопровождения пехоты Н35 и R35. Эти две очень похожие друг на друга машины были дальнейшим развитием «Рено» FT, имели слабые короткоствольные 37-мм пушки и невысокую скорость хода, но зато были защищены броней в 34—45 мм, оказавшейся в 1940 году не по зубам никаким немецким танкам. Перед самой войной появились их улучшенные модификации Н39 и R40.

В 1936 году в серию пошел «кавалерийский» (то есть крейсерский) танк «Сомуа» S35 весом 19,5 тонн, оснащенный 47-мм пушкой, с броней до 58 мм и дальностью хода 400 км. Таким образом, к началу Второй Мировой войны Франция имела на вооружении едва ли не лучшую в мире бронетанковую технику, причем в весьма приличных количествах — на сентябрь 1939 года во французской армии было около 4800 танков. Из них 1600 составляли старые «Рено» FT (большей частью находившиеся в колониях), 2700 — легкие танки и танкетки и 478 — средние и тяжелые машины. Напомним, что у немцев к моменту нападения на Польшу насчитывалось всего 3277 танков, из которых только 314 средних. На западной же границе Германии не было вообще практически ничего. Но французская и английская армии предпочли играть в «зицкриг».

К началу немецкого наступления на Западе французская армия имела уже свыше 6 тысяч танков, из которых новыми (постройки 30-х годов) являлись 4586 и плюс к этому 800 современных бронеавтомобилей. На восточной границе находилось 2800 танков (в основном, средних и легких), но начали прибывать английские танковые части. Эти машины во всех отношениях превосходили немецкие Pz.II и Pz.HI и сумели доставить немцам немало неприятных минут — но это не спасло Францию от разгрома.

ПОЛЬША

Польша оказалась в числе первых стран, организовавших по окончании Первой Мировой войны собственные танковые войска. Уже в июне 1919 года в новообразованное государство прибыл сформированный чуть ранее во Франции танковый полк, укомплектованный 120 машинами «Рено» FT-17 (72 пушечных и 48 пулеметных). К концу 1920 года для восполнения потерь, понесенных в ходе советско-польской войны, из Франции поставили в Польшу еще 30 танков. В 1925—1926 годах в самой Польше было собрано еще 27 машин «Рено», а часть наиболее изношенных танков переоборудована в учебные. В 1927 году Польша приобрела у Франции 19 модернизированных «Рено» образца 1926—1927 годов, а также 10 танков модели NC-27 с увеличенной до 30 мм лобовой броней.

В 1926 году при техническом управлении военного министерства Польши был организован отдел бронетанковой техники. Четыре года спустя на его основе было создано командование броневых сил. Еще шесть лет спустя, в 1936 году, польские танковые войска получили статус одного из родов сухопутных войск, а в ведение командования бронетанковых сил перешли все вопросы механизации польской армии в целом.

К началу 30-х годов польские конструкторы вели активные разработки в области бронетанковой техники, ими уже было создано несколько экспериментальных образцов, однако танковые войска Польши все еще оснащались импортными машинами. В 1931 — 1932 годах в Англии было закуплено 38 «Виккерсов-6 тонн», из них 16 — в двухбашенном варианте (модель В). Чуть раньше у англичан была куплена лицензия на производство пулеметной танкетки «Карден-Ллойд» Mk.IV, на основе которой в 1931 году была создана отечественная танкетка ТК-3, с 1931 года пошедшая в серийное производство. С 1933 года ее сменила усовершенствованная модель TKS, на части этих машин вместо пулемета устанавливалась 20-мм пушка. Еще часть машин выпускалась в варианте артиллерийских тягачей без вооружения.

В 1935 году на основе английского «Виккерса» был разработан первый полноценный польский танк, получивший обозначение 7ТР. Эта машина знаменита еще и тем, что стала первым в мире серийным танком, оснащенным дизельной силовой установкой — лицензионным швейцарским мотором «Заурер», выпускавшимся в Польше под маркой VBLD. Первые 42 машины были изготовлены в двухбашенном варианте (часть из них потом переделали в однобашенные), с 1937 года танк выпускался только как однобашенный.

С конца 1920-х годов в Польше производились и собственные бронеавтомобили — правда, на базе экспортных французских грузовиков «Ситроен-Кегресс». Полугусеничные «Ситроены» переоборудовались в легкие двухтонные броневики образца 1928 года, защищенные 8-мм броней, вооруженные одним пулеметом либо 37-мм пушкой. Впоследствии они были переделаны в чисто колесные броневики образца 1934 года с использованием узлов и деталей от лицензионных «Фиатов». Кроме того, на базе лицензионных грузовиков SPA в 1929—1930 годах было выпущено около двух десятков средних бронеавтомобилей образца 1929 года, они имели вес до 5 тонн и вооружались 37-мм пушкой и двумя пулеметами.

Перед самым началом войны полякам удалось купить во Франции сотню танков «Рено» R-35. Первая партия этих машин была доставлена в Польшу морем и успела принять участие в боевых действиях, но вторая должна была прибыть через Румынию и была конфискована румынами после начала войны.

К сентябрю 1939 года основу польских мотомеханизированных войск составляли две конно-механизированные бригады — Варшавская бронемоторизованная и 10-я кавалерийская. Впрочем, основная масса танков находилась не в них, а в трех танковых батальонах (1, 2 и 21-й), 11 броневых дивизионах и 15 отдельных танковых ротах. При этом батальоны действовали самостоятельно, дивизионы придавались кавалерийским бригадам, а танковые роты входили в состав различных воинских частей.

В целом вся структура и организация польских танковых войск была крайне запутанной и неопределенной. Положение усугублялось тем, что в течение 1939 года танковые части Польши подвергались постоянной реорганизации, а в процессе мобилизации и перевода на военное положение их структура успела измениться несколько раз. К примеру, из учебных батальонов мирного времени формировались батальоны военного времени, отдельные танковые роты, танковые эскадроны и иные подразделения. Уже в конце августа и начале сентября дополнительно к перечисленным выше соединениям было сформировано еще несколько танковых рот, в основном состоящих из старых танков «Рено» FT.

Всего на момент начала войны польская армия имела в своих боевых частях следующие машины:

Легкие танки «Виккерс-6 тонн» — 34

Легкие танки 7ТР — 118[578]

Легкие танки «Рено» R-35 — 51

Легкие танки «Гочкис» Н-35 — 3

Старые танки «Рено» FT-17, М26/27 и NC-27 — 45

Танкетки ТК-3 и TKS — 403

Бронеавтомобили обр. 1929 и обр. 1934 — 88

Таким образом, в наличии было 742 единицы броневой техники, однако лишь 206 из них представляли собой современные пушечные машины. В вышеприведенный перечень не вошла часть машин FT-17 из учебных батальонов[579], а также экспериментальные танки, тягачи, транспортеры и машины снабжения на танковой базе.

Характеристики танков межвоенного периода (1918-1935)

Тяжелые танки

В-1

Франция, 1935

Боевая масса — 31,5 т

Экипаж — 4 человека

Мощность двигателя — 180 л.с.

Скорость по шоссе — 28 км/ч

Дальность хода — 180 км

Бронирование — 56 мм лоб, борт и башня

Вооружение — 75-мм пушка, 47-мм пушка и 3 пулемета

Один из немногих серийных тяжелых танков межвоенного периода. До 1937 года было выпущено 36 машин, затем началось производство модифицированного варианта В-1 bis (342 танка). Танки этого типа участвовали в боевых действиях в мае—июне 1940 года и оказались практически неуязвимы для немецкой танковой и противотанковой артиллерии.

Т-З5

СССР, 1934

Боевая масса — 50 т

Экипаж — 11 человек

Мощность двигателя — 980 л.с.

Скорость по шоссе — 30 км/ч

Дальность хода — 120 км (по проселку)

Бронирование — 30 мм лоб, 15 мм борт

Вооружение — одна 76,2-мм пушка, две 45-мм пушки, шесть пулеметов

Единственный в мире пятибашенный танк. С 1934 по 1940 год было изготовлено около 60 таких машин, последние модификации имели конические башни и усиленную до 50 мм лобовую броню.

Средние танки

Т-28

СССР, 1935

Боевая масса — 25,2 т

Экипаж — 6 человек

Мощность двигателя — 500 л.с.

Скорость по шоссе — до 40 км/ч

Дальность хода — 180 км

Бронирование — 20—30 мм

Вооружение — 76,2-мм пушка и четыре пулемета

Один из самых массовых средних танков трехбашенной компоновки, всего до конца 30-х годов было построено около 600 машин всех модификаций.

SOMUA S35

Франция, 1935

Боевая масса — 20 т

Экипаж — 3 человека

Мощность двигателя — 190 л.с.

Скорость по шоссе — 40 км/ч

Дальность хода — 260 км

Бронирование — корпус до 41 мм, башня 56 мм

Вооружение — 47-мм пушка и пулемет

Один из лучших танков середины 30-х годов, первый танк с цельнолитой конструкцией корпуса и башни. Всего до июня 1940 года построено около 400 машин.

PzKpfw. IV

Германия, 1937

Боевая масса — 22,3 т

Экипаж — 5 человек

Мощность двигателя — 265 л.с.

Скорость по шоссе — до 42 км/ч

Дальность хода — 200 км

Бронирование — лоб 50 мм, борт 30 мм

Вооружение — 75-мм пушка и два пулемета

PzKpfw. III

Германия, 1937

Боевая масса — 19,5 т

Экипаж — 5 человек

Мощность двигателя — 265 л.с.

Скорость по шоссе — до 40 км/ч

Дальность хода — 200 км

Бронирование — 30 мм

Вооружение — 37-мм пушка и два пулемета

Легкие танки

Рено FT-17

Франция, 1918

Боевая масса — 7т

Экипаж — 2 человек

Мощность двигателя — 35 л.с.

Скорость по шоссе — до 7 км/ч

Дальность хода — 35 км

Бронирование — до 22 мм

Вооружение — 37-мм пушка или пулемет

«Рено» FT-17 стал первым танком классической компоновки. Эта машина состояла на вооружении многих стран мира, а ее модификации выпускались вплоть до начала 1930-х годов: французский «Рено» NC-27 (1927), советские «Русский Рено» и Т-18 (МС-1), японский «Оцу»-легкий. Венцом линии развития этой машины стал французский 14-тонный танк D-2 (1932) с 47-мм пушкой и пулеметом, бронированием до 40-мм и скоростью по шоссе 25 км/ч. К середине 1939 года Польша еще имела до сотни этих устаревших машин, а также два или три десятка более современных моделей М26/27 и NC-27. Часть этих танков к началу войны находилась в учебных подразделениях, часть — в ротах «тихоходных танков». Большинство машин так или иначе приняли участие в сентябрьских боях 1939 года.

Рено R35

Франция, 1935

Боевая масса —10 т

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 82 л.с.

Скорость по шоссе — 20 км/ч

Дальность хода — 140 км

Бронирование — лоб 45, борт 15 мм

Вооружение — 47-мм пушка и пулемет

Один из самых массовых французских танков, с 1935 по 1940 год выпущено около 1200 единиц. Отличался солидной броневой защитой, но имел чересчур низкую скорость. Практически все закупленные Польшей машины этого типа (как доставленные в Польшу до войны, так и задержанные Румынией после ее начала) в итоге оказались в составе румынских танковых войск.

Виккерс Mk. Е (Виккерс-6 тонн)

Великобритания, 1928

Боевая масса — 7,1 т

Экипаж — 3 человека

Мощность двигателя — 80 л.с.

Скорость по шоссе — до 35 км/ч

Дальность хода — 170 км

Бронирование — 13 мм

Вооружение — 47-мм пушка и пулемет либо 2 пулемета (при двухбашенной компоновке)

Подобно французскому FT-17 эта машина задала моду в танкостроении на последующие 15 лет. Правда, она не состояла на вооружении английской армии, зато была продана во многие страны мира, производилась по лицензии в СССР (Т-26), Польше (7ТР), Италии.

7ТР (однобашенный)

Польша, 1937

Боевая масса — 9,9 тонн

Экипаж — 3 человека

Мощность двигателя — 110 л.с.

Скорость — 32 км/ч

Дальность хода по шоссе — 150 км

Бронирование — 17 мм лоб, 10 мм борт, 13 мм башня

Вооружение — одна 37-мм пушка, один 7,92-мм пулемет

Первый в мире серийный танк с дизельным двигателем. Представлял собой модификацию «Виккерса-6 тонн» и первоначально выпускался в пулеметном варианте с двумя башнями. Всего с 1935 по 1939 год построено около 140 машин, часть из них первоначально предполагалось отправить на экспорт. Дальнейшим развитием машины должен был стать 13-тонный колесно-гусеничный танк 10ТР (опытный образец изготовили в 1937 году) и средний «танк преследования» 14ТР.

Т-26

СССР, 1931/1933

Боевая масса — 9,4 т

Экипаж — 3 человека

Мощность двигателя — 90 л.с.

Скорость по шоссе — 35 км/ч

Дальность хода — 170 км

Бронирование — 15 мм

Вооружение — 45-мм пушка и пулемет

Самая массовая модификация «Виккерса-6 тонн». Производился с 1931 года, первоначально — в двухбашенном (1600 машин) варианте, с двумя пулеметами или пулеметом и 37-мм пушкой «Пюто». Всего до 1940 года изготовлено более 11 000 Т-26 всех модификаций.

БТ-5

СССР, 1933

Боевая масса — 11,9 т

Экипаж — 3 человека

Мощность двигателя — 400 л.с.

Скорость по шоссе — 53 км/ч (на гусеницах)

Дальность хода — 200 км (на колесах)

Бронирование — 13 мм

Вооружение — 45-мм пушка и пулемет

Дальнейшее развитие появившегося в 1931 году танка БТ-2 (с установкой новой башни). В 1933—1934 годах выпущено около 1900 танков БТ-5, после чего на смену им пришла следующая модификация — БТ-7.

Pz.Kpfw.IA

Германия, 1934

Боевая масса — 5,4 т

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 57 л.с.

Скорость по шоссе — 57 км/ч

Дальность хода — 145 км

Бронирование — лоб 18 мм, башня 15 мм

Вооружение — 2 пулемета

Pz.Kpfw.II a1

Германия, 1935

Боевая масса — около 9 т

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 130 л.с.

Скорость по шоссе — 40 км/ч

Дальность хода — 200 км

Бронирование — 15 мм

Вооружение — 20-мм пушка и пулемет

Pz.Kpfw.38(t)

Германия, 1939

Боевая масса — около 9,7 т

Экипаж — 4 человека

Мощность двигателя — 125 л.с.

Скорость по шоссе — 42 км/ч

Дальность хода — 230 км

Бронирование — 15 мм

Вооружение — 37-мм пушка и два пулемета

Pz.Kpfw.35(t)

Германия (Чехословакия), 1936

Боевая масса — около 11 т

Экипаж — 4 человека

Мощность двигателя — 120 л.с.

Скорость по шоссе — 34 км/ч

Дальность хода — 190 км

Бронирование — лоб 25 мм, борт 16 мм

Вооружение — 37-мм пушка и два пулемета

Танкетки

Виккерс-Карден-Лойд Mk VI

Великобритания, 1929

Боевая масса — 1,4 т

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 22,5 л.с.

Скорость по шоссе — до 45 км/ч

Дальность хода — 160 км

Бронирование — до 9 мм

Вооружение — один 7,7-мм пулемет в корпусе

Подобно «Виккерсу-шеститонному», эта машина оказалась чрезвычайно популярной во многих странах мира (особенно небогатых) и стала прототипом для большинства танкеток и малых танков 30-х годов — советских Т-27 и Т-37/38, польской TKS, итальянской CV 3/33, французского пехотного трактора «Рено» UE, японского танка типа «2592». Машина состояла на вооружении британской армии и положила основу всей линии английских легких пулеметных танков от башенных Мк I/ Мк II (1929—1930) с одним простым или крупнокалиберным пулеметом до 5,5-тонного трехместного Mk VI (1936) с 12,7-мм и 7,7-мм пулеметами.

ТК-3

Польша, 1931

Боевая масса — 1,8 тонн

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 40 л.с.

Скорость — 45 км/ч

Дальность хода по шоссе — 150 км

Бронирование — до 8 мм

Вооружение — один 7,92-мм пулемет

Первоначально относились к малым безбашенным танкам, затем именовались разведывательными танками. Всего в 1931—1934 годах построено около 300 единиц. Кроме того, было изготовлено 6 машин модификации TKW с пулеметом в башне.

TKS

Польша, 1933

Боевая масса 2,7 тонн

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 42 л.с.

Скорость — 40 км/ч

Дальность хода по шоссе — 180 км

Бронирование — до 10 мм

Вооружение — один 7,92-мм пулемет

TKSp

Польша, 1933

Усовершенствованный вариант танкетки ТК-3 с усиленной броней. Всего в 1933—1936 годах изготовлено около 280 таких машин. Кроме того, в 1939 году было заказано 150 танкеток TKS с 20-мм пушкой, но до начала войны их успели изготовить всего десять.

Т-37А

СССР, 1933

Боевая масса — 3,2 т

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 40 л.с.

Скорость по шоссе — 36 км/ч

Дальность хода — 190 км

Бронирование — до 9 мм

Вооружение — 7,62-мм пулемет ДТ

В 1933—1936 годах построено 2627 машин, после чего начался выпуск усовершенствованной модели Т-38. Эта машина, в свою очередь, послужила основой для плавающего Т-40 и дала линию легких танков Т-60 —Т-80.

Колесная и полугусеничная боевая техника

Бронеавтомобиль обр. 1934 г. (Раnс.wz.34)

Польша, 1934

Боевая масса — 2,2 тонны

Экипаж — 2 человека

Мощность двигателя — 25 л.с.

Скорость — 50 км/ч

Дальность хода по шоссе — до 200 км

Бронирование — 6—8 мм

Вооружение — одно 37-мм орудие или 7,92-мм пулемет

Переоборудованы из полугусеничных бронеавтомобилей «Ситроен-Кегресс» обр. 1928 г. с установкой нового двигателя и заменой ряда деталей, что привело к некоторому утяжелению машины. Всего изготовлено около 90 машин.

Тяжелый бронетранспортер SdKfz.251/10

Германия, 1939

Боевая масса — 8,5 тонн

Экипаж — 2 человека (+10 десант)

Мощность двигателя — 120 л.с.

Скорость — 50 км/ч

Дальность хода по шоссе — 300 км

Бронирование — лоб 12 мм, борт 7 мм

Вооружение — два 7,92-мм пулемета

Бронеавтомобиль SdKfz.231/232

Германия, 1932

Боевая масса — 5,7 тонн

Экипаж — 4 человека

Мощность двигателя — 80 л.с.

Скорость — 65 км/ч

Дальность хода по шоссе — 250 км

Бронирование — лоб 14,5 мм, борт 8 мм

Вооружение — 20-мм автоматическая пушка и пулемет

Бронеавтомобиль БА-11

СССР, 1930

Боевая масса — 8,13 тонн

Экипаж — 4 человека

Мощность двигателя — 93 л.с.

Скорость — 64 км/ч

Дальность хода по шоссе — 300 км

Бронирование — лоб 13 мм, борт 10 мм

Вооружение — 45-мм пушка и два пулемета

Книги издательской группы ACT вы сможете заказать и получить по почте в любом уголке России. Пишите: 107140, Москва, а/я 140

ВЫСЫЛАЕТСЯ БЕСПЛАТНЫЙ КАТАЛОГ

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Научно-популярное издание

Блицкриг в Европе 1939—1941

Польша

Ответственный редактор А. Поляхов

Выпускающий редактор С. Абовская

Редактор Б. Лозовский

Художественный редактор О. Адаскина

Компьютерный дизайн: Ю. Хаджи

Технический редактор М. Белякова

Корректоры Е. Артемьева, Ю. Голубева, Е. Шестакова, В. Саранчев

Общероссийский классификатор продукции ОК-005-93, том 2; 953004 — научная и производственная литература

Гигиеническое заключение № 77.99.02.953.Д.008286.12.02 от 09.12.2002 г.

ООО «Издательство АСТ»

667000, Республика Тыва, г. Кызыл, ул. Кочетова, д. 28

Наши электронные адреса: WWW.AST.RU E-mail: astpub@aha.ru

Издательство «Terra Fantastica» издательского дома «Корвус». Лицензия ЛР № 066477.

190121, г. Санкт-Петербург, Лермонтовский пр., д. 1 «Б».

Электронные адреса: WWW.TF.RU, E-mail: TERRAFAN@TF.RU

При участии ООО «Харвест». Лицензия ЛВ № 32 от 27.08.2002. РБ, 220013, Минск, ул. Кульман, д. 1, корп. 3, эт. 4, к. 42.

Открытое акционерное общество «Полиграфкомбинат им. Я. Коласа». 220600, Минск, ул. Красная, 23.

Программа Коммунистической партии Советского Союза. М.: Правда, 1961, С. 26—27.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 568, л. 8.

Там же, л. 13.

Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Herausgegeben von dr. M. Freund. München, 1953. S. 355.

Там же, с. 379.

Там же, с. 377.

«Правда», 7 декабря 1955 г.

H. Rauschning. Gespräche mit Hitler. Wien, Zürich. New York, 1940. S. 42.

H. Helmert. Die militärische agression. September 1939. Rütter u. Loening. Berlin, 1959. S. 83.

F.-H. Gentzen, I. Kalisch. Das Vorspiel. September 1939. Berlin, 1959. S. 39.

Согласно ст. 100—108 Версальского договора, Гданьск и его ближайшие окрестности составляли республику под названием «Вольный город Данциг», находившуюся под защитой Лиги наций. Представителем Лиги наций являлся так называемый верховный комиссар. Гданьск входил в таможенные границы Польши, и польские чиновники осуществляли таможенный контроль на границах Гданьска. Версальский договор предусматривал соучастие Польши в управлении и эксплуатации порта и водных путей города, эксплуатации и управлении железными дорогами на территории города и почтово-телеграфным сообщением между «вольным городом» и Польшей; польскому правительству принадлежало право опеки над польскими гражданами Гданьска, ведение внешних сношений «вольного города», а также защита интересов его граждан в других странах. 24 октября 1938 г. Риббентроп принял польского посла в Берлине Липского и выдвинул следующие требования:

1. Вольный город Данциг возвращается Германии.

2. Через польский коридор прокладывается экстерриториальная автострада и экстерриториальная четырехколейная железная дорога, принадлежащая Германии.

3. Германо-польский договор будет продлен до 25 лет.

Польша отказалась выполнить эти требования в полном объеме, но согласилась обсуждать вопрос.

ЦГАОР, ф. 7021, оп. 148, д. 233, лл. 31-37.

Trial of the major War criminals before the international military tribunal. Published at Nurenberg, Germany. 1949, vol. XXXIV, p. 388—391 (в дальнейшем IMT).

Как видно из речей Гитлера перед военными руководителями 23 мая и 22 августа 1939 г., фашистская верхушка серьезно колебалась в определении возможного политического и военного курса западных держав в случае германского нападения на Польшу. Только этим можно объяснить колебания Гитлера в принятии окончательного решения между 26 августа и 1 сентября 1939 г. Однако больше данных говорило гитлеровцам за то, что союзники не вмешаются активно в ход борьбы на Востоке, особенно если события пойдут успешно. Например, один из бывших фашистских разведчиков, Лисс сообщает, что уже в июле 1937 г. считалось возможным, что Англия и Франция «предоставят немцам инициативу» (U. Liss. Westfront 1939/40. Erinnerungen des Feindbearbeiters im OKH. Neckargemünd, 1959. S. 73).

Дневник Гальдера, запись от 13 августа 1939 г.

Расчеты приводятся по дневнику Гальдера, запись от 13 августа 1939 г.

«Wehrwissenschaftliche Rundschau», 1959, № 9. S. 494. Речь идет о «непосредственном» планировании, так как в общих чертах план войны против Польши разрабатывался и раньше.

Так, «рабочий штаб Рундштедта» — будущий штаб группы армий «Юг» — функционировал весной 1939 г. в Берлине, занимаясь вопросами оперативного планирования (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 933, л. 7).

IMT, vol. XXXIV, р. 389.

ЦГАОР, ф. 7021, оп. 148, д. 233, лл. 33-37.

Такая формулировка замысла ОКХ дана в Инструкции по стратегическому развертыванию операции «Белый» для армий армейской группы «Юг» «рабочего штаба Рундштедта» от 20 мая 1939 г. 1-а № 1/39. (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 625, л. 17.)

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 625, л. 17.

Der Feldzug in Polen vom September 1939. Hans von Roos. «Wehrwissenschaftliche Rundschau», 1959, № 9, S. 498.

Архив MO СССР, ф. 6598, oп. 725109, д. 625, л. 17; IMT, vol. XXXIV, p. 392.

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. Weissenburg, 1958. S. 59.

Там же.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 625, л. 27.

Тот факт, что группа армий «Юг» была сильнейшей, объясняется, на наш взгляд, экономическими соображениями — стремлением скорее и надежнее захватить промышленные районы Верхней Силезии. В директиве ОКВ о «хозяйственной войне» № 37/38 говорилось о необходимости быстрейшего занятия этих районов (IMT, vol. XXXIV, р 408).

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 59.

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 59.

Занятие Данцига, спор из-за которого, искусственно раздуваемый нацистами перед войной, стал одним из ее пропагандистских поводов, было заблаговременно тщательно спланировано (см. IMT, vol. XXXIV, р. 398—400).

H. Rauschning. Gespräche mit Hitler. S. 15.

См. N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 66.

Еще в мае 1939 г. были приведены в боевую готовность шесть армейских управлений, 11 управлений армейских корпусов и 24 дивизии. Под видом подготовки к осенним маневрам в начале августа была проведена частичная мобилизация некоторых резервных дивизий, а также частей армейского и корпусного подчинения. Предмобилизационные мероприятия начались в Восточной Пруссии с июля, а по всей территории Германии с 18 августа 1939 г. К 25 августа уже завершили мобилизацию соединения, составлявшие 35,4% сухопутных войск военного времени. Сигнал на проведение общей мобилизации был дан во второй половине дня 25 августа, то есть за один день до намеченного начала войны. В ходе мобилизации до 31 августа были сформированы 51 пехотная дивизия, в которых кадровые военнослужащие составляли лишь 5% личного состава, и соответствующие тыловые службы. К 1 сентября 1939 г. вермахт насчитывал 4 528 тыс. человек (3 706 тыс. в сухопутных войсках, 677 тыс. в ВВС, 122 тыс. в ВМФ и 23 тыс. в войсках СС).

Для так называемого «строительства Восточного вала» с 26 июня к польской границе было придвинуто восемь дивизий, которые к 5 августа были доведены до штата военного времени. Празднование 25-летия битвы под Танненбергом было использовано, в частности, для сосредоточения 4-й танковой бригады, позже называвшейся танковым соединением «Восточная Пруссия».

Польский Генеральный штаб следующим образом представлял германское развертывание: в Восточной Пруссии развертывалось 10 германских соединений. Поляки считали, что здесь находится 12—14 соединений, из которых 5 они установили точно (21, 11 и 12-я немецкие пехотные дивизии, 1-я кавалерийская бригада, танковая бригада). Немецкая группировка в Померании (4-я армия) имела в своем составе 9 дивизий. Польский Генеральный штаб полагал, что их 8 (4 дивизии, из них 23-я и 3-я танковая, считавшаяся поляками пехотной, 32-я пехотная и 2-я моторизованная — были также ему известны). Немецкая группа армий «Юг», дислоцировавшаяся в Силезии и Словакии, насчитывала 32 дивизии, тогда как польский Генеральный штаб предполагал, что их 23 и, кроме того, к линии границы движутся еще 5. Общая численность немецкой группировки на юге определялась поляками в общем правильно.

IMT, vol. XXXIV, р. 436.

Там же. С. 406.

Hans von Roos. Der Feldzug in Polen vom September 1939. «Wehrwissenschaftliche Rundschau», 1959, № 9. S. 494.

Подробнее об этом см. История Польши. Под редакцией Ф. Г. Зуева, А. Я. Манусевича, И. А. Хренова. T. III. М.: Изд-во АН СССР, 1958.

См. Polskie Sily Zbrojne w drugiej wojnie Swiatowej, t. I, czesc 1. Londyn, 1951 (в дальнейшем PSZ I. Цифра означает часть первого тома).

Скрытое мобилизационное развертывание польских войск, начавшееся 23 марта 1939 г., затронуло 4 пехотные дивизии и 1 кавбригаду, были усилены соединения в ряде округов и созданы управления четырех армий и одной оперативной группы. В основу этих мероприятий был положен мобилизационный план «W» от апреля 1938 г., предусматривавший скрытую мобилизацию в мирное время.

PSZ, с. I, s. 100, 101.

Jerzy Kirchmayer. 1939 i 1944. Kilka zagadnień polskish, Warszawa, 1957. S. 20—22.

Там же, стр. 28.

Там же, стр. 15.

См. «Sesia naukowa pośwjęcona wojnie wyzwoleńczej narodu polskiego 1939—1945». Warszawa, wydawnictwo ministerstwa obrony Narodowej. 1959. S. 139, 142. В дальнейшем Sesia naukowa...

По данным, помещенным в PSZ, с. I. Из общего числа соединений, расположенных восточнее меридиана Варшавы, 2 кадровые, 1 резервная пехотная дивизии и 3 кавалерийские бригады располагались ближе к границе Восточной Пруссии. В приведенный расчет входят и соединения, развертываемые по мобилизации.

Такие совещания периодически созывались при участии генерального инспектора вооруженных сил, премьера, вице-премьера, министра финансов, министра иностранных дел и военного министра.

PSZ, с. I, s. 270.

PSZ, с. I, s. 284, 367-369.

PSZ, с. I, s. 285. Главная линия обороны проходила от плацдарма Быдгощ к озеру Знина, озеру Гопло, каналу Гопло—Варта, река Варта.

Первоначально главные силы армии занимали оборону вблизи границы, а в ходе боев они должны были отойти на главную позицию в глубине.

PSZ, с. I, s. 389.

Ввиду отсутствия корпусного звена управления войсками в армии «Краков», как и в некоторых других армиях, приходилось создавать импровизированные «оперативные группы». Здесь их было две: группа «Бельско» (3 дивизии) и группа «Шленск» (2 дивизии) (PSZ, с. 1, табл. 7).

Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Herausgegeben von Michael Freund. München, 1956, Bd. III, S. 245.

13—18 августа была объявлена мобилизация 9 соединений, а 23 августа началась скрытая мобилизация основных сил. Перегруппировки войск, предусмотренные планом стратегического развертывания, начались 26 августа, когда был получен приказ о выдвижении отмобилизованных соединений в намеченные районы сосредоточения. 29 августа в Польше собрались начать открытую мобилизацию, но Англия и Франция настояли на том, чтобы она была отложена до 31 августа. Приказ армиям и оперативным группам первого эшелона о занятии исходного положения был отдан 30 августа.

На территории военных складов польского флота в Вестерплатте было всего 182 польских солдата, вооруженных 4 минометами, 3 орудиями и 41 пулеметом, которые располагались в бетонных убежищах и полевых укреплениях. В течение недели поляки под артобстрелом и авиабомбежкой отражали атаки почти 4 тыс. солдат вермахта. И только когда закончились боеприпасы и немцы применили огнеметы, поляки 7 сентября в 10:15 капитулировали. Их потери составили 15 человек убитыми и 50 ранеными, а потери вермахта убитыми и ранеными достигли 300—400 человек. Подробнее об этом см. Jerzy Pertek. Wielkie dni malej Floty, Wydawnictwo poznańskie, 1959. S. 36—37.

Германские парашютисты овладели мостом, который оказался заранее заминированным. Польский капитан, командовавший обороной, успел включить взрывное устройство и мост рухнул в реку.

Это немецкая версия событий. В кампанию 1939 г. польская кавалерия сражалась в пешем строю, используя коней для выдвижения к месту боя, маневра или отхода. Конные атаки были единичны. В данном случае, командир бригады послал два эскадрона своих улан в тыл немцам. Им удалось захватить врасплох батальон 20-й мотодивизии, расположившийся на биваке, но подошедшая рота бронемашин заставила поляков отступить. Потери бригады в этом бою убитыми составили 38 человек.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 625, л. 37.

Wladislaw Steblik. Armia «Kraków» w przededniu wojny 1939 R. «Woiskowy przegląd Historyczny», Warszawa, 1959, № 1(6;, s. 187.

К началу военных действий 45-я и 11-я пехотные дивизии, предназначенные в качестве резерва армии «Краков», в расположение армии еще не прибыли. Части 11-й пехотной дивизии 1 сентября еще находились в районах мобилизации, а из 45-й пехотной дивизии был отмобилизован по тревоге только 156-й пехотный полк без двух батальонов, но и он располагался очень далеко — в Новы-Сонче.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 625, л. 27.

PSZ, с. II. S. 157.

Julius Rómmel. Za honor i ojczyznę. Warszawa, 1958. S. 49. PSZ не дает точной цифры немецких потерь, но отмечает, что они были большими. Характерно, что буквально ни один из западногерманских авторов ничего не пишет о тяжелой неудаче 4-й танковой дивизии под Мокрой в первый день войны. Это неудивительно, так как признать такую неудачу означает серьезно поколебать легенду о «блестящем воинском искусстве» германского командования от начала и до конца германо-польской войны, которую с 1939 г. и до наших дней пропагандируют в Западной Германии. Ничего не прибавляет к этому и Роос, автор одной из последних работ о германо-польской войне (см. Hans von Roos. Der Feldzug in Polen vom September 1939. «Wehrwissen-schaftliche Rundschau», 1959, № 9).

В мирное время существовали небольшие группы при соответствующих начальниках служб (PSZ, с. II, s. 353).

Утром 2 сентября две авиационные группы 4-го воздушного флота сбросили 164 т бомб на аэродром Демблина. Авиагруппа 1-го воздушного флота атаковала железнодорожную станцию Быдгощ и разрушила ее. В бухте Пуцк 32 пикирующих бомбардировщика сбросили каждый по 500 кг бомб на польские суда. Другие эскадры атаковали железнодорожные станции Лович и Кутно. На аэродром Люблина было сброшено без какого-либо серьезного эффекта 49 т бомб. На самолетостроительный завод в городе Мелец — 28,5 т, на железнодорожную станцию Тарнув — 27 т и т.д. 4-й воздушный флот произвел во второй день войны 349 самолето-вылетов по самым различным объектам: аэродромам, железнодорожным линиям, войскам, радиостанциям и т.д.

PSZ, с. II, s. 133.

Приказ об отходе был отдан в 1 час 00 минут 4 сентября. 20-я дивизия успешно сражалась более трех суток.

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 90.

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 90.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 8.

PSZ, с. II, s. 159. Руммель, очевидно, имел в виду бои у Клобуцка и Мокры.

Руммель ошибался. Немцы наступали главными силами, имея только в первом эшелоне перед фронтом армии «Лодзь» 9 дивизий.

PSZ, с. II, 3. 166.

PSZ, с. II, s. 164.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 923, л. 62.

Там же, л. 55.

PSZ, с. II, s. 166.

Там же, стр. 167.

Там же, стр. 226, 227.

Дивизия получила пассивную задачу: после выгрузки отправиться на север и занять оборону линии Клуж — Старжинув (восточнее Катовице) (PSZ, с. II, s. 241).

PSZ, с. II, s. 241.

Там же. Первым рубежом отхода назначалась линия Пшемжа—Олкуш—Кршесовице—река Скава, на 30—40 км в тыл от линии, которая, как представлялось штабу армии, занимается войсками.

Там же, стр. 242.

PSZ, с. II, s. 294. Однако две дивизии должны были сосредоточиться вне этого треугольника: 39-я пехотная дивизия в районе Кожениц, 44-я пехотная дивизия в районе Сохачева (там же, примечание).

Там же, стр. 295.

Приказ группы армий «Юг» № 2, 3 сентября 1939 г. 19:00, № 499/39 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 930, л. 28).

Вполне очевидно, что на танковые «клинья» немцы мало рассчитывали до начала наступления. О них не упоминалось в приказах и в первые три-четыре дня военных действий. Немецкое командование действовало в эти дни осторожно, ожидая организованного сопротивления. Примерно на четвертый-пятый день военных действий, когда стало ясно, что польский фронт рухнул, выдвижные корпуса, как мы далее увидим, получают задачи на преследование, выдвигаются перед общим фронтом и постепенно отрываются от пехоты. Вырисовываются передовые эшелоны подвижных войск, получившие впоследствии название «клиньев». Доказательством того, что в первые дни войны германское командование мало думало о действиях подвижных соединений в отрыве от пехоты, служит, в частности, постановка задач армейским и моторизованным корпусам примерно на одну и ту же глубину (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 930, лл. 23-24).

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 930, л. 25.

Там же, л. 26.

PSZ, с. II, s. 196.

Там же, стр. 395.

Там же, стр. 396.

PSZ, с. II, s. 406.

Приказ гласил: «...наступать силами 19-й и 29-й пехотных дивизии и Виленской кавалерийской бригады в общем направлении Белхатов, с исходных позиций Пиотркув, Мелеюв, лес Любень» (PSZ, с. II, s. 322).

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen, S. 87.

Пояснен.: См. там же, стр. 88.

Пояснен.: Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 941, л. 15.

N. Vorman. Der Feldzug 1939 in Polen, S. 89. Форман пишет: «Объяснение этим приказам можно найти в том, что 10-я армия ввела свой резерв — 14-й армейский корпус — на второй день и что этот опрометчивый ввод очень скоро показал свою нецелесообразность».

Например, 3 сентября все виды связи с армией «Краков» отсутствовали от полудня до позднего вечера. 4-го в течение почти всего дня не было связи с армиями «Познань» и «Краков».

PSZ, с. II, s. 408, 409.

Приказ 10-й армии № 7 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 941, л. 17).

Hans von Roos. Der Feldzug in Polen vom September 1939. «Wehrwissenschaftliche Rundschau», Sept. 1959, № 9, S. 507. На этой точке зрения, собственно, стоят ныне большинство западногерманских авторов.

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen, S. 95, 96.

В момент начала войны по железным дорогам Польши двигалось 11 соединений и частей. В период с 1 по 5 сентября началась переброска из гарнизонов по железной дороге еще 7 соединений. Всего, таким образом, в ходе приграничных сражений по железным дорогам перевозилось 18 дивизий и полков. Полностью или почти полностью прибыли в назначенные районы выгрузки 10 польских соединений и частей. Три дивизии прибывали в районы выгрузки с опозданием; двум дивизиям пришлось изменить районы выгрузки, а эшелоны двух других дивизий в районы выгрузки не прибыли. Отсюда видно, что нет оснований говорить, как это делают ныне западногерманские авторы, о полном срыве железнодорожных перевозок и всей мобилизации польской армии уже в начале войны. Польские железные дороги оказались в очень трудных условиях, но до поры до времени продолжали работать и в основном справлялись со стоявшими перед ними задачами.

Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Herausgegeben von M. Freund, Bd. Ill, S. 405.

Там же, стр. 406.

Georges Bonnet. Dófense de la Paix. Genéve, 1946, p. 338.

31 августа Б. Муссолини предложил Англии и Франции созвать 5 сентября конференцию Англии, Франции, Италии и Германии для обсуждения «затруднений, вытекающих из Версальского договора».

Gelbbuch der Französischen Regierung. Basel, 1940. S. 393.

Там же, стр. 406.

Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten, Bd. III. S. 411.

Там же, стр. 413.

Действия английского и французского правительств 1 и 2 сентября совершенно ясно показали гитлеровской верхушке, что ни Франция, ни Англия не выступят с открытыми действиями на Западном фронте и что объявление войны носит формальный характер. Гитлер и ОКВ после 3 сентября действуют против Польши все более решительно (см. История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 1. М.: Воениздат, 1961; Г.А. Деборин. Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1958; В. Дашичев. Агрессия фашистской Германии против Польши. «Военно-исторический журнал», 1961, № 12).

PSZ, с. II, s. 433.

Там же.

PSZ, с. II, s. 434.

Winston S. Churchill. The Second World War. Vol. I. Boston, 1948. P. 376.

Леопольд Эмери. Моя политическая жизнь. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960. С. 587.

«Wojskowy przegląd historyczny», № 2, 1961, s. 218, 219.

Имеется в виду предвоенное соглашение польского военного министра Каспшицкого с Гамеленом о помощи Польше.

PSZ, с. II, s. 436.

См. В. А. Новодран. Нападение гитлеровской Германии на Польшу в 1939 г.//Новая и новейшая история. 1959. № 4. С. 32.

Commandante Pierre Lyet. La battaille de France (Mai—Juin 1940). Paris, 1947. P. 11.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. Paris, 1956. P. 36.

De Bardies. La campagne 39—40. Paris, 1947. P. 40.

Там же. C. 36.

Эта цифра характеризует только численность сухопутной армии на территории Франции. Кроме того, сухопутные войска, расположенные в Северной Африке, на Среднем Востоке и в колониях, имели 338 тыс. человек; военно-морской флот — 126 тыс. человек, авиация — 110 тыс. человек. Всего отмобилизованные вооруженные силы как в метрополии, так и за морями насчитывали по окончании мобилизации 4895 тыс. человек. Из них сухопутные силы на территории Франции — 2330 тыс. человек. До 27 августа было призвано 825 тыс. человек, 27-го — еще 725 тыс. (Gamelin, Servir. Vol. II, Paris, 1946, p. 448; PSZ. C. II. S. 439).

К 10 сентября группа армий «Ц» получила еще 9 резервных дивизий 4-й волны (Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933—1945 гг. М.: Изд-во иностранной литературы, 1958. T. II. С. 22, 23).

Там же. С. 11.

Необходимо заметить, что мистификация поляков, проводимая французским руководством, продолжалась чуть ли не до окончания германо-польской войны. Гамелен назначал сроки наступления на 17-е, потом на 20 сентября, но оба раза это был обман (I. Warecki. Zobowja zahia wojskow Franji i Anglii w stosunku do Polski w 1939 r. «Sprawy Mie dzynarokow», 1949. S. 258).

Леопольд Эмери. Моя политическая жизнь. С. 586.

Впоследствии Рыдз-Смиглы переехал во Владимир-Волынский, ближе к румынской границе.

Один из фортов крепости начали оборудовать для штаба главкома, но состояние дорог было таково, что подъехать к нему оказалось невозможным.

PSZ. C. II. S. 764, 765.

Подрывные действия «пятой колонны», состоявшей из так называемых «фольксдойче», нанесли Польше серьезный ущерб. Важные данные на этот счет приводятся в работе F.-H. Gentzen. Die Legende vom «Bromberger Blutsonntag» und die deutsche Fünfte Kolonne in Polen, September 1939. Berlin, 1959.

Запись переговоров генерал-полковника Бока 11:50 8.09.39 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 9).

Приказ группы армий «Север» 1а № 0175/39 от 23:20 8.09.39 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 11).

N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 101.

Tadeusz Kutrzeba. Bitwa nad Bzurą. Warszawa, 1958. S. 65, 66.

См. там же, с. 96.

См. там же, с. 116.

См. там же. С. 103.

См там же. С. 104.

Текст этой телеграммы носил анекдотический характер: «Познаньская армия должна идти на обед к Вежбицкому и далее на юг». После долгих размышлений в штабе армии наконец вспомнили, что ресторан Вежбицкого, часто посещаемый офицерами, находится в Радоме. Следовательно, ставилась задача двигаться на Радом.

Немецкая милитаристская литература начиная с 1939 г. и до сегодняшнего дня прославляет битву над Бзурой как «небывалое» достижение германского военного искусства. «Сражение в районе дуги, образуемой Вислой, по своим результатам явилось величайшим сражением всех времен»,— так объявляла «Милитер Вохенблатт» еще 1 октября 1939 г. «Окончательные результаты этого величайшего и гениальнейшего в мировой истории сражения (как по своему ходу, так и по руководству операциями) трудно учесть» (там же). «...Огромные потери характеризуют эту 8-дневную битву как величайшее уничтожающее сражение новой военной истории» (полковник Риттер фон Ксиландер, автор статьи о германо-польской войне, опубликованной в 1940 г.). «Это было первое грандиозное сражение, явившееся классическим как по своей организации, так и по методам ведения» (из статьи генерал-лейтенанта в отставке Дитмара, 1954 г.).

 Существует несколько вариантов периодизации обороны Варшавы. Периодизация, которой придерживается Зигмунд Станицкий в своем реферате «Оборона Варшавы в 1939 г.» (см. Sesia naukowa poswiecona wojnie wyzwoleńczei narodu polskiego 1939—1945. Wydawnictwo ministerstwa obrony Narodowej, 1959, s. 483), на наш взгляд, вполне целесообразна. Он делит оборону на четыре периода. Первый — 1—8 сентября — подготовка города и воздушные бои; второй — 8—14 сентября — включает ожесточенные бои 8 и 9 сентября, закончившиеся поражением немецкой 4-й танковой дивизии, наступление на город 3-й немецкой армии и завершение к 14 сентября окружения Варшавы; третий — 14—20 сентября — связан с окончанием битвы над Бзурой, когда в Варшаву стали прибывать понесшие поражение войсковые части и когда немцы получили возможность направить против Варшавы свои войска, скованные до этого на Бзуре; четвертый — 20—28 сентября — включает подготовку немцами решающих атак на город, последние бои и капитуляцию.

Marian Porwit. Obrona Warszawy wrzesien 1939. Warszawa, 1959. Czytelnik. S. 34.

PSZ. C. II, s. 597.

Двумя батальонами 94-го пехотного полка (из 39-й пехотной дивизии), 40-м пехотным полком и двумя батальонами 26-го пехотного полка (из 5-й пехотной дивизии) и т.д. (Marian Porwit. Oborona Warszawy wrzesien 1939. S. 36—37).

360-й пехотный полк, 1-й и 2-й пехотные полки «Оборона Праги». Возглавил эту оборону командир 5-й пехотной дивизии генерал Зулауф.

Варшава к началу войны имела 1289 тыс. жителей.

PSZ. С. I. S. 600.

Marian Porwit. Obrona Warszawy wrzesien 1939. S. 26

Sesia naukowa... S. 488.

Всего за шесть дней, по данным Станицкого, бригада уничтожила 42 немецких самолета.

См. Marian Porwit. Obrona Warszawy wrzesien 1939. S. 64, 65.

Архив MO СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 941, л. 25.

Эти воспоминания были опубликованы в «Warschauer Zeitung» 8—9 сентября 1940 г. в связи с годовщиной боев за Варшаву (см. Marian Porwit. Obrona Warszavvy wrzesien 1939. S. 59—61).

В состав армии вошли следующие группировки: «Оборона Варшавы», армия «Лодзь», армия «Модлин», кавалерийская группа.

Sesia naukowa... S. 494.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 25.

В этот день было зарегистрировано 137 пожаров, но на самом деле их было гораздо больше (Sesia naukowa... S. 506).

Sesia naukowa... S. 507.

Дневник Гальдера, запись от 14 октября 1939 г.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 923, л. 152. Эта линия находится в 130 км от советской границы.

Приказ штаба группы армий «Север» 1 в/1 а 0210/39 11.09.39 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 17).

Приказ командующего группой армий «Север» 1а 0228/39 12.09.39 11:30 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 19).

Приказ командующего группой армий «Север» 1а 0228/39 12.09.39 11:30 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 20).

Приказ командующего группой армий «Север» 1а 0272/39 15.09.39 12:15 (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 29).

Это были: из группы «Север» — 3-я и 10-я танковые, 20-я и 2-я моторизованные, 23, 21 и 206-я пехотные дивизии, группа «Летцен». Из группы «Юг» — 2-я и 5-я танковые, 4-я легкая, 7, 57, 44, 45, 28, 8, 27 и 68-я пехотные, 1-я и 2-я горные дивизии.

Генерал Форман, который во время германо-польской войны находился при ставке Гитлера в качестве «офицера связи сухопутных сил при фюрере и верховном главнокомандующем», передает, какое ошеломляющее впечатление произвела в ставке (она располагалась в личном поезде Гитлера на станции Гоголин в Верхней Силезии) весть о начале освободительного похода советских войск. Когда начальнику отделения армий востока разведывательного отдела Кинцелю сообщили: «Русские выступили», он ответил: «Против кого?» Форман был ошеломлен и встревожен (N. Vormann. Der Feldzug 1939 in Polen. S. 153—155).

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725109, д. 934, л. 32.

Sesia naukowa... S. 33.

«Правда», 22 декабря 1958 г.

См. В.И. Ленин. Сочинения. Т. 22. С. 291—305.

С. Венцов. Военная система современной Франции.— М.; Л.: Госиздат, 1928. С. 10.

См. Géneral de Cugnac. Les Quarante Jours. Paris, 1948. P. 22.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 46.

Там же. P. 46.

Там же. P. 47.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 49.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 51.

Внутри страны в школах, испытательных центрах, в ремонте и т.д. находилось до 1400 самолетов (A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 53).

G. Willard. La drôle de Guerre et la trahison de Vichy. Paris, 1960. P. 39.

Die erste Periode des Zweiten Weltkrieges. Institut für deutsche Militärgeschichte, Heft 2. Berlin, 1961, S. 57 (в дальнейшем Die erste... Periode).

Die erste Periode... S. 57, 58.

De Kerillis. Français, voici la Vérité, New York, 1942. P. 102.

G. Willard. La drôle de Guerre et la trahison de Vichy, p. 54.

Там же, стр. 59.

Там же, стр. 54.

Die erste Periode... S. 22.

Дж. Кингстон-Макклори. Руководство войной. М.: Изд-во иностранной литературы, 1947. С. 111, 112.

Gamelin. Servir. Les Armées de 1940. Vol. III, Paris, 1946. P. 197.

G. Willard. La drôle de Guerre et la trahison de Vichy. P. 60.

Die erste Periode... S. 22.

Архив МО СССР, ф. 639, оп. 725167, д. 113, л. 22. (По немецким данным.)

Дневник Гальдера, запись от 19 января 1940 г.

Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725167, д. 113, л. 26. (По немецким данным.)

Там же.

Там же.

В оперативном плане, разработанном штабом французских военно-воздушных сил в апреле 1940 г., указывалось: «Франко-английское воздушное нападение на кавказскую нефть будет направлено исключительно на предприятия по рафинированию нефти и портовые сооружения Батума, Поти, Грозного, Баку. Можно считать, что в течение первых шести дней будет разрушено 30—35% предприятий по рафинированию нефти и портовых сооружений Батума. Материальная часть, предназначаемая для нападения, будет включать 90— 100 самолетов, в том числе 6 французских авиагрупп и 3 английские эскадрильи. Французские авиагруппы должны быть подготовлены таким образом, чтобы они могли находиться в готовности для атаки Баку в назначенный срок. Эти отряды должны состоять из двух групп самолетов типа ”Фарман-221” и четырех групп "Глен Мартин”, которые должны иметь запасные баки с горючим. В каждый вылет они смогут сбросить в общей сложности 70 т бомб примерно на 100 разведанных очистительных заводов» (Архив МО СССР, ф. 6598, оп. 725167, д. 113, л. 26). (По немецким данным.)

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 133.

Там же. C. 15.

De Bardies. La campagne 39—40. P. 44.

Там же, стр. 46.

Там же.

A. Goutard, 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 134.

De Bardies. La campagne 39—40. P. 46, 47.

Де Барди пишет: «Военный министр, это надо признать, ведет наблюдение за коммунистами и очень их обуздывает» (De Bardies. La campagne 39—40. P. 52).

De Bardies. La campagne 39—40. P. 53.

De Bardies. La campagne 39—40. P. 53.

De Kerillis. Français, voici la Vérité. P. 227.

Там же, с. 226.

А.М. Некрич. Война, которую назвали «странной». М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 30.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 135.

De Kerillis. Français, voici la Vérité. P. 241.

См. Die erste Periode... S. 58.

De Kerillis. Français, voici la Vérité, p. 238.

Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 г.— июнь 1941 г. М.: Изд-во иностранной литературы, 1959. С. 37.

L. F. Ellis. The War in France and Flanders, 1939—1940, Vol. 2, London, 1953, p. 7.

Там же, стр. 15.

В январе 1940 г. в районе Мехельн бельгийцами был захвачен совершивший вынужденную посадку германский самолет. На нем были обнаружены оперативные документы, проливающие свет на немецкий план войны на Западе.

Английское и французское командование создало совет постоянных военных представителей, включавший советников по специальным вопросам от союзных держав. Они образовали объединенный штаб, оставаясь при этом в подчинении руководителей видов вооруженных сил своих стран, причем английские представители подчинялись еще и своему Комитету начальников штабов. Объединенный штаб должен был представлять собой высший совместный координирующий орган управления. Однако на деле в ходе войны он не был таковым, так как целиком зависел от все более противоречивших одно другому указаний английского и французского правительств и различных командных инстанций.

В мирное время — Постоянный комитет национальной обороны под председательством президента республики, куда входили министр национальной обороны, военный министр, министры морского флота и авиации и их начальники штабов.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 170.

Кроме Северо-Восточного фронта, то есть фронта против Германии, был создан Юго-Восточный фронт против Италии.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 171.

В последних двух пунктах находились медицинская и интендантская служба.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 175.

A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P 175

Мобилизация французской армии, проводившаяся в соответствии с этим планом, началась в августе 1939 г. До очередной весны был сформирован ряд новых дивизий, в том числе 3 бронетанковые, 1 механизированная, 3 легкие кавалерийские.

К 1 марта 1940 г. французские вооруженные силы насчитывали 2 775 тыс. человек, из них в метрополии —

2 330 тыс., в Северной Африке — 80 тыс., в других колониях — 365 тыс. Военно-воздушные силы имели 150 тыс. человек, военно-морские силы - 180 тыс. Кроме того, французское командование могло использовать в ходе войны дополнительно в общей сложности 2 120 тыс. человек, в том числе за счет мобилизации военнообязанных из промышленности 710 тыс. человек, из сельского хозяйства 250 тыс. человек; личный состав территориальной службы и так называемой «пассивной обороны» насчитывал 650 тыс. человек, соединения резерва — 300 тыс. человек. До 140 тыс. человек находилось в госпиталях, отпусках и т.п. и 70 тыс. — в Северной Африке. Всего Франция могла после мобилизации выставить 4 895 тыс. солдат и офицеров.

Войска французских колоний, вынужденные сражаться за метрополию, насчитывали 45 тыс. человек, из которых во Франции находилось 20 тыс., в Северной Африке — 22 тыс., на Ближнем Востоке - 3 тыс. Заметим, что в Первой Мировой войне Франция выставила в общей сложности 5 310 тыс. человек. (PSZ. С II. S. 439.)

Расчетами 1937 г. предусматривался поворот 1-й армии левым флангом вокруг Конде, чтобы занять Среднюю Шельду и войти в контакт с бельгийской обороной на предмостных укреплениях Гента и Антверпена.

Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 г - июнь 1941 г. С. 160.

«Временное постановление о безопасности» предусматривало переброску главных сил из районов Лотарингии и Люксембурга, где они находились, для проведения демонстративных действий во время войны в Польше на север в ожидании германского удара через Бельгию и Голландию.

Theodore Draeper. The six weeks’ War France, May 10— June 25 1940. New York, 1944. P. 28.

Theodore Draeper. The six weeks’ War France, May 10-June 25 1940. P. 160.

Там же. С. 29.

Эти расчеты, произведенные в личной и секретной инструкции № 7 главнокомандующего от 24 октября 1939 г., составляли основу «плана Шельда» (или «плана Е», от названия реки Шельда — Esco). Инструкция предусматривала занятие Средней Шельды и, лишь как нечто возможное, продвижение далее к востоку, на линию Антверпен — Намюр, в случае, если будет иметься возможность прийти вовремя на подготовленную позицию.

Этому способствовало и некоторое изменение позиции Бельгии после тревоги 11 ноября 1939 г., когда возникла угроза германской атаки. Во всяком случае, теперь французский Генеральный штаб знал, что бельгийская армия располагает 23 пехотными дивизиями и что она создает оборонительный рубеж Вавр —Намюр.

Theodore Draeper. The six weeks' War France, May 10-June 25 1940. P. 19.

Среди несогласных с предложением Гамелена был Жорж, который считал, что «двинуться от Шельды на позицию Антверпен —Намюр можно лишь, если командование чувствует себя в состоянии, в зависимости от оборота событий, степени эффективности бельгийского сопротивления и сроков, которыми можно располагать, достигнуть позиции раньше, чем это сделает противник, и организоваться там до того, как враг окажется в состоянии атаковать превосходящими силами» (Theodore Draeper. The six weeks' war France, May 10 — June 25 1940. P. 19).

Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 г.— июнь 1941 г. С. 164.

7-я армия по «варианту Шельда» служила резервом 1-й группы армий. На конференции у командующего Северо-Восточным фронтом 23 ноября 1939 г. было принято решение выдвинуть 7-ю армию на левом фланге группы в направлении голландского города Бреда для поддержки голландской армии («вариант Бреда»). Это движение имело также цель обеспечить открытые внутренние фланги между бельгийской и голландской армиями. «Вариант Бреда» был уточнен 12 марта 1940 г.

Решение Высшего военного совета подчеркивало следующее: «Принимая во внимание, как важно удерживать силы немцев как можно дальше на западе, необходимо принять все меры к тому, чтобы держать в своих руках линию Антверпен —Намюр».

Уточнения плана после 17 ноября сводились к следующему: 20 марта 1940 г. новой его редакцией уточнялись действия 7-й армии и кавалерийских соединений; 14 апреля издается новый вариант «плана Е», в котором предусматривалось расширение фронта английской армии на Шельде; 16 апреля издается «вариант № 1 к “плану Диль”», вновь уточнявший характер действий 7-й армии.

Цель этого марша заключалась в том, чтобы соединиться здесь с бельгийскими войсками прикрытия, занять выгодный для обороны рубеж и произвести разрушения на горных дорогах.

Предусматривалось, что 1-й армии в ходе сражения могут быть приданы бронетанковые дивизии, которые будут использованы для контрударов.

В случае, если не будет приказа двигаться в Голландию, 7-й армии предстояло усилить бельгийскую оборону в районе Антверпена.

Группа армий сосредоточивала главные усилия в направлениях на Тионвиль, Мец, Шато-Салэн, Саверн, Мольсгейм.

Это были: «позиция прикрытия», состоявшая из «эшелона контакта» и «эшелона сосредоточения», и «укрепленная позиция» из трех линий обороны.

Еще летом 1939 г. генерал Жорж издал инструкцию на случай вторжения противника в Швейцарию; предполагалось удлинить фронт к югу до реки Ааре, продвигая подвижные войска до вступления их в контакт со швейцарской армией, чтобы возможно скорее поддержать ее сопротивление. Этот маневр начинала 8-я армия, выходившая к реке Ааре. Затем вводилась из резерва 6-я армия для движения к югу от этой реки.

Французская армия имела в трех бронетанковых дивизиях около 550 танков, в трех легких механизированных дивизиях — около 600 танков и 300 бронемашин, в пяти механизированных бригадах — 110 танков и 180 бронемашин, в 27 танковых батальонах 1200 танков, в 7 разведывательных группах моторизованных дивизий — 150 бронемашин. Всего, таким образом, около 3090 броне-единиц, в том числе 2460 современных танков. К этому необходимо прибавить около 600 английских танков (A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 171).

См. A. Goutard. 1940. La Guerre des occasions perdues. P. 35. Имеются и другие данные, согласно которым Франция могла ввести в сражение 10 мая 1940 г. только около 520 самолетов первой линии, из них 70% истребителей.

Авиация Северо-Восточного фронта делилась на три зоны, каждая из которых предназначалась для поддержки одной группы армий.

Akten zur deutschen auswärtigen Politik (далее — ADAP). Serie D. Baden-Baden, 1956. Bd.7. S. 302.

Год кризиса. Т. 2. С. 337.

Правда. 30 августа 1939 г.

Год кризиса. Т. 2. С. 356—357; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 6—7.

Год кризиса. Т. 2. С. 359—360; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 14-15.

ADAP. Bd. 7. S. 450-451; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 600.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 25.

Фирсов Ф.И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939—1941 гг.//Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 18—19; 1941 год. Документы. Кн. 2. С. 584.

Горчаков Р. Загадка северной «Барбароссы». О малоизвестных страницах истории советско-германских отношений в канун Великой Отечественной войны// Урал. 1989. № 5. С. 148; этот приказ был передан только для лайнера «Бремен», но по техническим причинам его получили и другие суда.

ADAP. Bd. 8. S. 12.

Отечественная история. 2000. № 6. С. 10.

Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 18—19; Коминтерн и Вторая мировая война. Ч. 1. М., 1994. С. 11.

Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 19.

Парсаданова B.C. Трагедия Полыни в 1939 г.//Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 24 (там же автор приводит данные об отказе СССР от этих поставок); Антосяк A.B. Освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии//Военно-исторический журнал. 1989. № 9. С. 52; Шуранов Н.П. Политика кануна Великой Отечественной войны. Кемерово. 1992. С. 68.

Семиряга М.И. 17 сентября 1939 г.//Советское славяноведение. 1990. № 5. С. 3—18; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 25-26.

РГВА. Ф. 40442. Оп. 2. Д. 125. Л. 272-276; Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 177.

РГВА. Ф. 40442. Оп. 2. Д. 125. Л. 299-417.

Там же. Ф. 4. Оп. 19. Д. 69. Л. 37—50; Красная армия за год до фашистской агрессии//Военно-исторический журнал. 1996. № 3. С. 19—21.

ЦХСД. Ф. 89. Оп. 74. Д. 5. Л. 1.

РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 69. Л. 126-147; Ф. 40442. Оп. 2. Д. 128. Л. 162-190; ЦХСД. Ф. 89. Оп. 74. Д. 24. Л. 1.

РГВА. Ф. 40442. Оп. 2. Д. 180. Л. 92; Д. 126. Л. 1-2.

Там же. Ф. 25888. Оп. 15. Д. 458. Л. 70-72.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 521. Л. 9.

Там же. Ф. 4. Оп. 19. Д. 96. Л. 51—54.

Там же. Ф. 25887. Оп. 2. Д. 69. Л. 2-7.

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 25. Д. 4566. Л. 1—2; РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 482. Л. 81-101, 107-110; Д. 496. Л. 168-216.

РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 69. Л. 63-65, 69.

Невежин В.А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939—1941 гг. М., 1997. С. 72; приказы Политуправления РККА № 352сс и № 339сс от 10 сентября 1939 г. см.: РГВА. Ф. 9. Оп. 40. Д. 65. Л. 64, 96.

РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 69. Л. 76.

Там же. Оп. 14. Д. 2338. Л. 48.

Там же. Оп. 19. Д. 69. Л. 94—100.

Там же. Л. 79.

Там же. Ф. 4. Оп. 14. Д. 2338. Л. 8-9, 12-20, 23, 45, 87, 93-96, 98, 103; Ф. 9. Оп. 29. Д. 496. Л. 1-291.

Великая Отечественная. Сборник документов. Т. 2. М., 1994. С. 116-117.

РГВА. Ф. 40443. Оп. 3. Д. 297. Л. 128; Д. 298. Л. 142.

Там же. Ф. 4. Оп. 14. Д. 2318. Л. 22—24; Правда. 15 сентября 1939 г.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 547. Л. 365-366.

Там же. Ф. 40442. Оп. 3. Д. 14. Л. 63, 148; Д. 10. Л. 392-396; Ф. 37977. Oп. 1. Д. 722. Л. 1-2.

Там же. Ф. 4. Оп. 14. Д. 2338. Л. 124; Подробнее о динамике численности Красной армии в 1939—1941 гг. см.: Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939—1941 (Документы, факты, суждения). М., 2000. С. 357—363, с учетом уточнений в вышеприведенных материалах.

Там же. Ф. 40443. Оп. 3. Д. 298. Л. 142.

Формально эти управления стали называться управлениями Белорусского и Украинского фронтов в соответствии с приказом наркома обороны № 0053 от 26 сентября 1939 г. До этого они считались полевыми управлениями БОВО и КОВО, хотя фактически являлись управлениями фронтов. Тем же приказом для управления войсками на территориях обоих округов были сформированы управления БВО и КВО, которые подчинялись Военным советам соответствующих фронтов, см: РГВА. Ф. 4. Оп. 15. Д. 21. Л. 57.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 1. Л. 43; Д. 193. Л. 200-202.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 608.

ADAP. Bd. 8. S. 26—27.

СССР — Германия. 1939—1941 гг. Вильнюс, 1989. Т. 1 : Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. С. 86.

Катынь: Пленники необъявленной войны. Документы. М., 1997. С. 59-63.

ADAP. Baden-Baden. 1961. Bd. 8. S. 34-35.

СССР —Германия. 1939-1941 гг. Т. 1. С. 88.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 190. Л. 1-4.

Там же. Д. 2. Л. 95—97.

Там же. Д. 521. Л. 30.

Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 1. Накануне. Кн. 1 (ноябрь 1938 г.— декабрь 1940 г.). М., 1995. С. 70-73.

Там же. С. 79—81.

Катынь. С. 64.

ADAP. Bd. 8. S. 47.

1939 год. Уроки истории. М., 1990. С. 349.

Проэктор Д.М. Указ. соч. С. 115.

Правда. 14 сентября 1939 г.

Невежин В.А. Указ. соч. С. 71—75.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 147. Л. 1.

Невежин В.А. Указ. соч. С. 80.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 43. Л. 7-20.

Там же. Ф. 9. Оп. 40. Д. 62. Л. 280—285.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 278. Л. 194.

Цит. по: Филоченко С.И. Воронеж —Сталинград — Берлин. История боевого пути 45-й стрелковой (74-й гвардейской Нижнеднепровской ордена Богдана Хмельницкого II степени) дивизии. Воронеж, 2000. С. 22.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 188. Л. 1-3.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 212. Л. 1-2.

Там же. Д. 526. Л. 105—106.

Там же. Ф. 31899. Оп. 10. Д. 200. Л. 25-26.

Там же. Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 29-37.

Симонов K.M. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. М., 1988. С. 80—81.

РГВА. Ф. 40780. Oп. 1. Д. 1. Л. 23.

Там же. Л. 37.

Там же. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 188. Л. 4-5.

Там же. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 229.

Там же. Л. 234.

Там же. Л. 236.

Там же. Л. 227.

Там же. Л. 246.

СССР —Германия. 1939—1941 гг. Т. 1. С. 92—93.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 604, прим. 217.

Там же. С. 94.

Там же. С. 95-96; ADAP. Bd. 8. S. 62.

Правда. 18 сентября 1939 г.; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 96; ДМИСПО. Т. 7. С. 178.

Обстоятельства вручения этого документа см.: ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 94-95; Катынь. С. 65-67.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 96-97.

Внешняя политика СССР. Т. 4. М., 1946. С. 446—448; Молотов В.М. О внешней политике Советского Союза. М. 1939. С. 7.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 486. Л. 1-10; Д. 529. Л. 1-10; Ф. 35084. Oп. 1. Д. 2. Л. 1-2; Д. 5. Л. 203-204; Д. 3. Л. 28.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 414. Л. 18-21, Д. 392. Л. 170-172, Д. 528. Л. 139, Д. 81. Л. 20—23; Ф. 35084. Оп. 1. Д. 22. Л. 1-23, Д. 44. Л. 2-11, Д. 25. Л. 1-51; Ф. 29. Оп. 34. Д. 365. Л. 22-24,117-119,139-140; Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 29; Ф. 37977. Oп. 1. Д. 637. Л. 1, 8-9, 11-12.

Хорьков А.Г. Грозовой июнь: Трагедия и подвиг войск приграничных военных округов в начальный период Великой Отечественной войны. М., 1991. С. 166.

Grzelak C.К. Kresy w czerwieni. Agresja Zwiazku Sowieckiego na Polske w 1939 roku. Warszawa, 1998. S. 201-202.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 487. Л. 18; Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 1. С. 74—75.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 64. Л. 4.

Действия пограничных войск СССР см.: Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 1. С. 85—86; Пограничные войска СССР. 1939 — июнь 1941. Сборник документов и материалов. М., 1970. С. 237—278.

Згорняк М. Указ. соч. С. 360—362; о польских разведданных по советско-германским отношениям до 1 сентября 1939 г. см.: Дембски С. Указ. соч. С. 82—89.

Данные расчетные.

Катынь. С. 65; Cygan W.K. Kresy w ogniu: Woina polsko-sowiecka 1939. Warszawa, 1990. S. 19—29; Swbanski R. Siedemnasty wrzesnia 1939. Warszawa. 1990. S. 35-39; Grzelak C.K. Op. cit. S. 214-223.

Grzelak С.К. Op. cit. S. 82—85.

Случ С.З. Внешнеполитическое обеспечение Польской кампании и Советский Союз//Международные отношения и страны Центральной и Юго-Восточной Европы в начале Второй Мировой войны (сентябрь 1939 —август 1940). М., 1990. С. 30.

Парсаданова B.C. Трагедия Польши в 1939 г.//Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 23.

Парсаданова B.C. Польша, Германия и СССР между 23 августа и 28 сентября 1939 года//Вопросы истории. 1997. № 7. С. 25-26.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 101-102.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 37. Л. 101.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 212. Л. 12-27; Д. 235. Л, 44-47; Д. 486. Л. 1-129; Д. 487. Л. 14-47; Д. 495. Л. 3-4; Д. 521. Л. 27; Д. 526. Л. 15-260; Grzelak С.К. Ор. cit. S. 251-271.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 235. Л. 44-47; Д. 239. Л. 20-22; Д. 486. Л. 1-128; Д. 495. Л. 1—10; Д. 496. Л. 53-55; Д. 498. Л. 6-41; Д. 524. Л. 1-19, 63, 123-129, 251-256, 299-302; Ф. 31899. Оп. 10. Д. 164. Л. 3-19, 47, 162-172, 208, 244-246, 255-284, 299; Ф. 9. Оп. 29. Д. 505. Л. 610, 709-710; Cygan W.K. Op. cit. S. 31-39; Grzelak C.K. Op. cit. S. 251-271.

Еременко А.И. Помни войну. Донецк, 1971. С. 119.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 233. Л. 1—10, 28-29; Д. 235. Л. 44—47; Д. 239. Л. 8-16, 18-19; Д. 486. Л. 1-129; Д. 497. Л. 17-21; Д. 501. Л. 4-27; Д. 504. Л. 1 — 13; Д. 524. Л.251—256; Д. 525. Л. 153-160; Д. 529. Л. 153-160; Д. 530, Л. 1-16; Д. 532. Л. 1-4; Ф. 31899. Оп. 10. Д. 166. Л. 59-63, 94-99, 116-117; Д. 200. Л. 36-37 318; Ф. 9. Оп. 36. Д. 3358. Л. 245-252; Ф. 35437. Oп. 1 Д. 1. Л. 12-29; Д. 2. Л. 1-10; Д. 6. Л. 5; Cygan W.K Op. cit. S. 39-47; Grzelak C.K. Op. cit. S.271-278, 331-352

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 528. Л. 42-54; Д. 529. Л. 43-53.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 235. Л. 44-47; Д. 486. Л. 1-129; Д.489. Л.7-18; Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 52; Д. 152. Л. 29-42; Д. 167. Л. 6-7;. Ф. 9. Оп. 29. Д. 505. Л. 668—669,770; Кривошеий С.М. Междубурье. Воспоминания. Белгород; Воронеж, 1964. С. 251—252.

РГВА. Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 41—61; Cygan W.K Op. cit. S. 55—65; Grzelak С.К. Op. cit. S. 278—286.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 2. Л. 1-2; Д. 24. Л. 3-110; Д. 27. Л. 1-24; Д. 43. Л. 7-20; Д. 44. Л. 2-11; Д. 48. Л. 2; Д. 51. Л. 1-5; Д. 54. Л. 4-7; Д. 136. Л. 3-12; Ф. 40334. Oп. 1. Д. 11. Л. 202, 243, 248-249; Д. 24. Л. 44; Д. 32. Л. 1-2; Д. 33. Л. 123, 148, 167; Д. 157. Л. 67-69; Д. 278. Л. 348-362; Ф. 9. Оп. 36. Д. ЗЗ58. Л. 260-278; Ф. 31811. Оп. 4. Д. 20. Л. 293—321 об; Cygan W.K. Op. cit. S. 66—74, 85—90; Grzelak С.К. Op. cit. S. 286—306.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 8. Л. 5-6; Д. 12. Л. 5-6; Д. 25. Л. 1-51; Д. 28. Л. 3-25; Д. 39. Л. 1-17; Д. 45. Л. 1-5; Д. 55. Л. 1-12; Д. 83. Л. 1-15; Д. 87. Л. 1-11; Д. 134. Л. 1-15; Д. 138. Л. 1-7; Д. 194. Л. 236-238; Д. 195. Л. 2-16; Ф. 31899. Оп. 10. Д. 165. Л. 2-11, 238-239, 272; Ф. 31811. Оп. 4. Д. 20. Л. 5-9, 52-62, 150-232, 323—328об; Голиков Ф.И. Об одной фальшивке немецко-фашистских генералов {Военно-исторический журнал. 1959. № 1. С. 71-84; Cygan W.K. Op. cit. S. 91-108; Grzelak C.K. Op. cit. S. 306-315, 399-405.

Катынь. С. 77.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 22. Л. 1-23; Д. 40. Л. 2-65; Д. 84. Л. 1-6; Д. 85. Л. 1-9; Д. 90. Л. 1-7; Д. 129. Л. 1-11; Д. 130. Л. 1-7; Д. 132. Л. 5-6; Д. 133. Л. 1-4; Д. 135. Л. 1-8; Ф. 25880. Оп. 4. Д. 35. Л. 142-150; Ф. 31899. Оп. 10. Д. 169. Л. 204-211, 338-350; Д. 180. Л. 3—20, 22-37, 46; Ф. 9. Оп. 36. Д. 3350. Л. 260-278; Ф. 31811: Оп. 4. Д. 20. Л. 1-3,63-78, 90-111, 126— 149; Grzelak С.К. Op. cit. S. 315-329.

ADAP. Bd.8. S. 72.

Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 449; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 98.

ADAP. Bd.8. S. 81—82.

Ibid. S. 82; СССР-Германия. Т. 1. С. 103-104.

Гольдер Ф. Военный дневник. Т. 1. С. 123.

Проэктор Д.М. Указ. соч. С. 117.

Гудериан Г. Указ. соч. С. 105; ADAP. Bd.8. S. 85.

Ibid. S. 88.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 28—29.

РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 22. Л. 63.

Там же. Л. 60.

Гальдер Ф. Указ. соч. С. 125.

РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 22. Л. 60-61.

Там же. Л. 62.

Там же. Л. 62; Hass G. 23. August 1939: Der Hitler-Stalin Pact: Dokumentati on. Berlin, 1990. S. 229—231.

Гальдер Ф. Указ. соч. C. 126; РГВА. Ф. 4. Oп. 19. Д. 22. Л. 65.

РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 22. Л. 65-67; Гальдер Ф. Указ. соч. С. 128; Cygan W.K. Op. cit. S. 147—148.

РГВА. Ф. 4. Oп. 19. Д. 22. Л. 64.

Там же. Л. 72-74, 78-80, 85-91.

ADAP. Bd.8. S. 85, 88, 95; Внешняя политика СССР Т. 4. С. 449; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 121.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 2. Л. 12-13. Там же. Л. 14-20 об.

Там же. Д. 13. Л. 13—17; Катынь. С. 85—87.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 486. Л. 129.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 233. Л. 14-21; Д. 235. Л. 44-47; Д. 239. Л. 2-5, 15-17; Д. 496. Л. 55-56; Д. 524. Л; 254-256; Д. 530. Л. 13-15; Ф. 31899. Оп. 10. Д. t66. Л. 116-119; ф. 35108. Oп. 1. Д. 1. Л. 21-21 об, 44—47; Ф. 35437. Oп. 1.Д. 1. Л. 30-39; Cygan W.K. Op. cit. S. 47—52; Grzelak С.К. Op. cit. S. 352—373.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 212. Л. 20-27; Д. 233 Л. 10-14; Д. 235. Л. 44-47; Д. 487. Л. 42-47; Д. 5-24. Л. 45-50, 193-267, 254-250, 299-302; Ф. 31899. Оп. 10. Д. 164. Л. 16-19, 150, 173-191, 213.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 491. Л. 12-28; Д. 501. Л. 18-27; Д. 523. Л. 1-51; Д. 528. Л. 60-100; Д. 529. Л. 53-95; Д. 530. Л. 16-121; Ф. 31899. Оп. 10; Д. 166. Л. 257-265; Д. 168. Л. 12, 28-33; Д. 200. Л. 48-49, 318; Ф. З54З7. Oп. 1. Д. 6. Л. 7; ф. 9. Оп. 29. Д. 505. Л. 702-704.

Кривошеий С.М. Указ. соч. С. 252—261.

Бережков В.М. Просчет Сталина//Международная жизнь. 1989. № 8. С. 19; Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. 1939—1941 гг. М., 1992. С. 101; Лебедева Н.С. Катынь: преступление против человечества. С. 34.

См. также: Вишлев О.В. Накануне 22 июня 1941 года. Документальные очерки. М., 2001. С. 108—109.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 119. Л. 7-8.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 489. Л. 14-28; Д. 530. Л. 21-121; ф. 31899. Оп. 10. Д. 168. Л. 28-33; Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 64-115; Д. 152. Л. 51, 56-57; Д. 154. Л. 2-46; Д. 174. Л. 25; Grzelak С.К. Op. cit. S. З7З-З82.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 156. Л. 15; Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 68-110; Д. 152. Л. 51, 56-59; Д. 154. Л. 2-46.

РГВА. Ф. 40ЗЗ4. Oп. 1. Д. 11. Л. 169. 207-208; Д.З1. Л. 4, 14, 16; Д. 33. Л. 137; Д. 278. Л. 348-362; ф. 35084. Oп. 1. Д. 2. Л. 4-6, 9-30; Д. 42. Л. 8-11; Д. 44. Л. 8-11; Д. 24. Л. 3-110; Ф. 31811. Оп. 4. Д. 20. Л. 293-321 об.; Grzelak С.К. Op. cit. S. 382-399.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 3. Л. 11-12, 21; Д. 25. Л. 1-51; Д. №9. Л. 1-17; Д. 45. Л. 1—5; Д. 55. Л. 6-12; Д. 83. Л. 1-15; Д. 195. Л. 2-16; ф. 31899. Оп. 10. Д. 165. Л. 11, 31, 240; ф. 31811. Оп. 4. Д. 20. Л. 5-9, 52-62, 150—232, 323—328 об.; Grzelak С.К. Op. cit. S. 405—407

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 5. Л. 62, 90.

РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3358. Л. 260-278; ф. 35084. Oп. 1. Д. 84. Л. 1-6; Д. 85. Л. 1-9; Д. 88. Л. 9; Д. 89; Д. 90. Л. 1-7, 15-16; Д. 133. Л. 1-4; Д. 195. Л. 2-16; Ф. 31899. Оп. 10. Д. 167. Л.2-11, 70; Д. 169. Л. 101, 138, 204-211, 338-350; Д. 180. Л. 3-37, 46; Ф. 31811. Оп. 4. Д. 20. Л. 1-3, 35-50, 63-78, 90-111, 126-149; Cygan W.K. Op. cit. S. 108—117; Grzelak С.К. Op. cit. S. 407-414, 454-461.

Cygan W.K. Op. cit. S. 74-84, 119-133.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 49. Л. 1-7.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 11. Л. 102, 107, 114-115; Grzelak С.К. Op. cit. S. 436—454.

РГВА. Ф. 37464. Oп. 1. Д. 154. Л. 13; Д. 170. Л. 35, 41, 46, 48-50; Д. 171. Л. 31, 37; Д. 172. Л. 20-23, 25, 26-28; Grzelak С.К. Op. cit. S. 426-436.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д.6. Л.6-7, 27-28, 47-48; Grzelak С.К. Op. cit. S. 461—465.

Там же. Д. 102. Л. 130-132; Д. 417. Л. 87-88; Д. 445. Л. 1; Д. 527. Л. 274-276; Ф. 35084. Oп. 1. Д. 2. Л. 26-30; Д. 3. Л. 11-12; Д. 5. Л. 199; Д. 8. Л. 115-120; Д. 9. Л. 133-134.

РГВА. Ф. 37977. Oп. 1. Д 722. Л. 1-8

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 527. Л. 314-315.

Там же. Д. 445. Л. 1.

Там же. Д. 417. Л. 120-121.

СССР-Германия. 1939-1941 гг. Т. 1. С. 104-106; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 103-104.

Фляйшхауэр И. Пакт Молотова —Риббентропа: германская версия//Международная жизнь. 1991. № 7. С. 129-133.

ADAP. Bd. 8. S. 123—125.

Международная жизнь. 1991. № 7. С. 134—137; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 134-135.

Вокруг пакта о ненападении (Документы о советско-германских отношениях 1939 г. )//Международная жизнь. 1989. № 9. С. 93—94; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 135— 136; 1941 год. Документы. Кн. 2. С. 586—587.

Международная жизнь. 1991. № 7. С. 134—137; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 134-135.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 102, Л. 83-85.

Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 452—453; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 136-137.

Правда. 29 сентября 1939 г.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 98-99.

Чубарьян А.О. Советская внешняя политика (1 сентября — конец октября 1939 г.)//Война и политика, 1939—1941. М., 1999. С. 11; Сиполс В.Я. Тайные документы «странной войны»//Новая и новейшая история. 1993. № 2. С. 92—95; Сиполс В.Я. Тайны дипломатические. С. 131—132, 139. Лишь Л.А. Безыменский полагает, что Англия после 17 сентября 1939 г. была на грани войны с Советским Союзом, см.: Безыменский Л.А. Великая Отечественная... в 1940 году//Международная жизнь. 1990. №8. С. 104—105.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 103-104, 107-108.

Там же. С. 124—125; Севастьянов П.П. Перед великим испытанием. Внешняя политика СССР накануне Великой Отечественной войны. Сент. 1939 г.— июнь 1941 г. М., 1981. С. 123-124.

Севастьянов П.П. Указ. соч. С. 124—125; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 130-131.

Сиполс В.Я. Тайны дипломатические. С. 134—136.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 196, 234.

Там же. С. 98-99, 103-104, 108-110, 122-123, 130-132, 143-144.

Севастьянов П.П. Указ. соч. С. 125—127.

Молотов В.М. Внешняя политика правительства. Доклад на VI сессии Верховного Совета СССР 29 марта 1940 г. М., 1940. С. 4—6; Севастьянов П.П. Указ. соч. С. 127-131.

Трухановский В.Г. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939—1945). М., 1965. С. 81—106.

Стрельбицкий К.Б. Деятельность подводных лодок Черноморского флота в сентябре — октябре 1939 г.// Тайны подводной войны. Малоизвестные страницы второй мировой войны на море 1939—1945 гг. Вып. 2. Львов. 1996. С. 6—9; Стрельбицкий К.Б. В сентябре 39-го//Родина. 1996. № 7—8. С. 91—95.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 2. Л. 21-23.

Там же. Д. 5. Л. 23-24.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 323. Л. 41-43.

Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 2. Л. 53.

Там же Ф. 4. Оп. 19. Д. 22. Л. 92-95, 101-105.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 2. Л. 24-29; Д. 210. Л. 28-29.

Там же. Л. 30—31.

Там же. Л. 33.

Там же. Д. 297. Л. 60.

Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3773. Л. 341; Ф. 40334. Oп. 1. Д. 259. Л. 16; Д. 278. Л. 201, 283, 546.

Там же. Ф. 40780. Oп. 1. Д. 1. Л. 43-44.

Там же. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 246.

Там же. Д. 74. Л. 149.

Там же. Л. 153.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 278. Л. 283.

Там же. Ф. 40780. Oп. 1. Д. 9. Л 30.

Там же. Ф. 9. Оп. 39. Д. 74. Л. 243.

Там же. Оп. 36. Д. 3772. Л. 354.

Там же. Л. 333.

Там же. Л. 441.

Там же. Д. 3773. Л. 352.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 278. Л. 216, 243.

Пограничные войска СССР. С. 272.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 505. Л. 712.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 278. Л. 534.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 212. Л. 6; Д. 526. Л. 15-16.

Там же. Ф. 40ЗЗ4. Oп. 1. Д. 278. Л. 219-220.

Там же. Ф. 37464. Oп. 1. Д. 152. Л. 72.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 5. Л. 32; Ф. 9. Оп. 40. Д. 63. Л. 47; Ф. 27880. Оп. 4. Д. 2. Л. 14-18, 51; Ф. 40ЗЗ4. Oп. 1. Д. 11. Л. 103; Д. 278. Л. 384.

Там же. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 24. Л. 3-110.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 528. Л. 78; Ф. 31899 Оп. 10. Д. 168. Л. 15.

Молотов В.М. О внешней политике Советского Союза. С. 9.

Кроме того, 24-я танковая бригада эвакуировала из района Красноброд, Юзефув, Томашув 2 немецких и 19 польских танков и танкеток: РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 188. Л. 325-326; Ф. 31811. Оп. 4. Д. 20. Л. 230-232.

Стрельбицкий К.Б. Потеря противников советского ВМФ 1918—1940. Справочник. Львов. 1995. С. 14—19, 31.

Гриф секретности снят. С. 86; РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 24. Л. 105-106; Д. 25. Л. 44-45; Д. 188. Л. 307-308.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 394. Л. 200-207.

Там же. Ф. 40ЗЗ4. Oп. 1. Д. 11. Л. 176.

Там же. Д. 108. Л. 18; Ф. 9. Оп. 29. Д. 394. Л. 225-227

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 272. Л. 32; Д. 285. Л. 132, 144, 197; Д. 298. Л. 53, 103; Ф. 40334. Oп. 1. Д. 33. Л. 52, 71; Ф. 37464. Oп. 1. Д. 150. Л. 120-130.

Случ С.З. Советско-германские отношения в сентябре — декабре 1939 г. и вопрос о вступлении СССР во Вторую мировую войну//Отечественная история. 2000. № 5. С. 53.

РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 7. Л. 31.

Там же. Л. 42—42 об.

Там же. Л. 96—97.

Там же. Л. 43.

Мюллер-Гиллербанд Б. Указ. соч. Т. 2. С. 33—34, 40. Пограничные войска СССР. С. 280, 283.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 159. Л. 5-6.

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. С. 184.

РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3370. Л. 323.

Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 35. Л. 1055-1057.

Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3575. Л. 93-94; Ф. 35086. Oп. 1. Д. 486. Л. 50—50 об.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 258. Л. 6.

Там же. Л. 7—8.

Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 2. Л. 68; Ф. 9. Оп. 36. Д. 3370. Л. 322.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 212. Л.7.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 258. Л. 3.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 12. Л. 55.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 258. Л. 1.

Там же. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3370. Л. 322.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 278. Л. 452.

Там же. Ф. 9. Оп. 29. Д. 433. Л. 378-380.

Там же. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 7. Л. 38.

Бущуева Т.С. Счастье на штыках. Неизвестные документы российских архивов//Октябрь. 1993. № 11. С. 167.

РГВА. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 99. Л. 52-52 об.

Там же. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 12. Л. 55; Ф. 35084. Oп. 1. Д. 188. Л. 204; Ф. 25880. Оп. 4. Д. 2. Л. 31-32.

Там же. Ф. 25880. Оп. 4. Д. 35. Л. 80.

Там же. Ф. 40780. Oп. 1. Д. 1. Л. 32.

Филиппов С. Г. Деятельность органов ВКП(б) в западных областях Украины и Белоруссии в 1939—1941 гг.// Исторические сборники «Мемориала». Вып. 1. Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 49.

ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 19-22; РГАСПИ. Ф. 77. Oп. 1. Д.737. Л.32.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 505. Л. 743-744.

Там же. Л. 794.

Там же. Л. 795.

Там же. Л. 741—742; Новая и новейшая история. 1989. №2. С. 28.

Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. С. 102.

РГАСПИ. Ф. 77. Oп. 1. Д. 737. Л. 6-18; Внешняя политика СССР. Т. 4. С. 460-461; ДМИСПО. Т. 7. С. 179-186.

РГВА. Ф. 35086. Oп. 1. Д. 664. Л. 236; Д. 486. Л. 210.

Михутина И. В. Польско-советская война 1919—1920 гг. С. 248-249.

Горлов С.А. Совершенно секретно: Альянс Москва — Берлин, 1920—1933 гг. (Военно-политические отношения СССР — Германия). М., 2001.

Круглый стол «Начало Второй мировой войны (1939 год): современное состояние проблемы//Славяноведение. 2000. № 6. С. 68.

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. С. 167.

ДВП. Т. 9. С. 250-254.

Сборник документов по международной политике и международному праву. Вып. 10. С. 41—42.

Год кризиса. Т. 2. С. 321.

Вишлев О.В. Указ. соч. С. 14-16.

Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000. С. 115—117.

Жуков Ю.Н. Тайны Кремля. Сталин, Молотов, Берия, Маленков. М., 2000. С. 140—142.

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. С. 205.

Розанов Г.Л. Сталин — Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений, 1939-1941 гг. М., 1991. С. 112-113; Фалин В.М. Указ. соч. С. 136—137.

Орлов A.C. СССР — Германия: август 1939 г.— июнь 1941 г. М., 1991. С. 8—10.

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 114—115; Орлов A.C. Указ. соч. С. 10; Марков А.Д. Указ. соч. С. 15.

Случ С.З. Внешнеполитическое обеспечение Польской кампании и Советский Союз//Международные отношения и страны Центральной и Юго-Восточной Европы в начале Второй мировой войны (сентябрь 1939 — август 1940). М., 1990. С. 8—38; Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. 1939—1941. С. 82.

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 110—116; Орлов A.C. Указ. соч. С. 9—10; Орлов A.C. Третий рейх и третий Рим (1933-1941). М., 1993. С. 153-158.

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. Кн. 2. Ч. 1. М., 1989. С. 36; Парсаданова B.C. «Польская» политика СССР в сентябре 1939 — июне 1940 г.//Международные отношения и страны Центральной и Юго-Восточной Европы в начале Второй мировой войны. С. 53—66; Орлов A.C. СССР —Германия: август 1939 г.— июнь 1941 г. С. 10— 11; Волков С.В., Емельянов Ю.В. До и после секретных протоколов. М., 1990. С. 150—160; Вишлев О.В. Указ. соч. С. 15.

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 85—97; Случ С.З. Указ. соч. С. 30—38; Лебедева Н.С. Катынь: преступление против человечества. С. 20.

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 96—98; Случ С.З. Указ. соч. С. 32—35; Мерцалов A.H., Мерцалова Л.А. Сталинизм и война: из непрочитанных страниц истории (1930—1990-е). М., 1994. С. 144; Некрич А.М. 1941, 22 июня. 2-е изд., доп. и перераб. М., 1995. С. 133, 208— 209; Дурачиньский Э. Польша в политике Москвы 1939—1941 годов: факты, гипотезы, вопросы//Война и политика, 1939—1941. М., 1999. С. 52; Случ С.З. Советско-германские отношения в ходе Польской кампании и вопрос о вступлении СССР во Вторую Мировую войну// Славяноведение. 1999. № 6. С. 39—41; Случ С.З. Советско-германские отношения в сентябре—декабре 1939 г. и вопрос о вступлении СССР во Вторую мировую войну// Отечественная история. 2000. № 6. С. 20—22.

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 110—129; Орлов A.C. Указ. соч. С. 14—15.

Бережков В.М. Просчет Сталина//Международная жизнь. 1989. № 8. С. 19; Семиряга М.И. Указ. соч. С. 47—48, 96; Советское государство и право. 1989. № 9. С. 92-104.

Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 110—129; Орлов A.C. Указ. соч. С. 14—15; Бережков В.М. Указ. соч. С. 19; Волков С.В., Емельянов Ю.В. Указ. соч. С. 133—135, 160-163.

Волков С.В., Емельянов Ю.В. Указ. соч. С. 133— 135,160—163; Розанов Г.Л. Указ. соч. С. 110—129; Орлов A.C. Указ. соч. С. 14—15.

Системная история международных отношений. Т. 1: События 1918—1945. С. 369.

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 47—48, 96; Советское государство и право. 1989. № 9. С. 92—104; Некрич А.М. Указ. соч. С. 209—210.

Вишлев О.В. Указ. соч. С. 14—15.

Молотов В.М. О внешней политике Советского Союза. С.З.

Вишлев О.В. Указ. соч. С. 103—110.

Андерс В. Без последней главы//Иностранная литература. 1990. № 11. С. 235.

История Второй мировой войны. Т. 3. С. 31; Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил: Статистическое исследование. М., 2001. С.184, 187; Лебедева Н.С. Указ. соч. С. 34, 37—38; Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd.2. S. 133; Bd.5/1. S. 635; Hahn F. Waffen und Geheimwaffen des deutschen Heeres. Koblenz, 1987. Bd.2. S. 196; РГВА. Ф. 35084. Oп. 1. Д. 24. Л. 105-106; Д. 25. Л. 44-45; Д. 188. Л. 307-308; Д. 192. Л. 91-92, 148; Ф. 9. Оп. 36. Д. 3358. Л. 120; Молотов В.М. Указ. соч. С. 9; по мнению Цыгана, количество трофейных самолетов, захваченных Красной Армией, включает не только военные, но и гражданские, учебные и спортивные самолеты, см.: Cygan W.K. Kresy w ogniu: Wojna polsko-sowiecka 1939. S. 144.

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. С. 107.

ДВП. Т. 15. С. 437.

Там же. Т. 16. С. 388-392, 403-406, 408-411.

Марков А.Д. Указ. соч. С. 13.

Кожинов В.В. Россия. Век XX (1939—1964). (Опыт беспристрастного исследования). М., 1999. С. 39—42.

Вторая мировая война: Два взгляда. М., 1995. С. 402.

Буллок А. Гитлер и Сталин: жизнь и власть. Сравнительное жизнеописание; В 2-х тт. Смоленск, 1994. Т. 2. С. 268.

По юридическим проблемам нейтралитета см.: Kapfer J. Die Neutralitat im Wandel der Erscheinungsformen wili Urischer Auseinandersetzungen. München, 1975.

Ширер У. Указ. соч. Т. 2. С. 10; ДВП. Т. 22. Кн. 2. С. 144, 618.

Случ С.З. Советско-германские отношения в сентябре—декабре 1939 г. и вопрос о вступлении СССР во Вторую Мировую войну//Отечественная история. 2000. № 6. С. 19.

Некрич А.М. Война, которую назвали «странной». М., 1961. С. 150.

Литва. Краткая энциклопедия. Вильнюс, 1989. С. 187.

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. С. 207.

Подробнее см.: Григорьянц Т.Ю. Оккупационная политика фашистской Германии в Польше (1939—1945 гг.). (Политика германизации и колонизации «присоединенных» польских земель.). М., 1979.

Swrota Т. Polen unter deutscher Besetzung 1939—1941: Vergleichende Betrachtungen//Zwei Wege nach Moskau: Vom Hitler-Stalin-Pakt bis zum «Unternehmen Barbarossa». München; Zurich, 1991. S. 40—55.

Катынь. C. 85.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 394. Л. 216-219.

Там же. Д. 504. Л. 1—4.

Там же. Ф. 40334. Oп. 1. Д. 259. Л. 2-3.

Симонов K.M. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. С. 81.

Ленин В.И. ПСС. Т. 35. С. 14.

Grzlak С.К. Op. cit. S. 504.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 394. Л. 216-219; Д. 432. Л 121

Горланов O.A., Рогинскш А. Б. Об арестах в западных областях Белоруссии и Украины в 1939—1941 тт.// Исторические выпуски «Мемориала». Вып. 1. Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 77-113.

Гурьянов А.Э. Польские спецпереселенцы в СССР в 1940-1941 гг.//Там же. С. 114-136.

Парсаданова B.C. Депортация населения из Западной Украины и Западной Белоруссии в 1939—1941 гг.// Новая и новейшая история. 1989. № 2. С. 29.

Лебедева Н.С. Указ. соч. С. 37.

Катынь. С. 114—123.

РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 502. Л. 201-202.

Лебедева Н.C. Указ. соч. С. 73; Лебедева Н.С. О трагедии в Катыни.//Международная жизнь. 1990. № 5. С. 117; Катынь. С. 163-164, 209.

Лебедева Н. С. Катынь: преступление против человечества С 215—216; Катынь. С. 517-603.

Московские новости. 13—19 февраля 2001 г. С 5.

Молотов В.М. Указ. соч. С. 3.

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Документы и материалы. Т. 3. 1 января — 3 сентября 1945 г. М., 1947. С. 36.

Размах крыльев*длина*высота*площадь крыла.

По другим данным — 139.

К примеру, на 15 июля 1939 года в польской армии числилось 102 танка FT-17.