© Г. Персиков, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Черный ноябрьский ветер, завывая, проносился по улицам, с разбойничьим посвистом нырял под крыши домов, ледяными пальцами забирался за пазуху к случайным прохожим, норовя украсть последние крохи драгоценного тепла, унесенные из жарко протопленного трактира.

Ближе к ночи к ветру добавился мокрый снег вперемешку с дождем, мгновенно превратив окрестные улицы в студенистое серое болото, чтобы любому стало ясно – не суй нос на улицу. Залепит лицо ледяная слякоть, ветер вытолкнет прочь за околицу, в темную степь, или заморочит, закружит и столкнет с утеса прямо в беспокойную Волгу.

В такой вечер вдруг накатывает пустая, тревожная тоска, и хочется поближе к другим людям, туда, где шумно, где уютно трещит огонь, где прохлада запотевшего штофа и тепло женского тела успокоят сердце, растревоженное черной бурей.

Однако Лея Бронштейн смотрела на бурю сквозь двойное стекло своего будуара безо всякой тревоги, даже напротив, с некоторым торжеством. Публичный дом Леи (сама хозяйка предпочитала называть заведение на французский манер – бордель, хрипло грассируя букву «р») находился на окраине Энска, в соответствующем закону отдалении от ближайшей церкви, и являлся своеобразным форпостом на границе между каменным центром города и кособокими домишками рабочего квартала, растянувшегося вдоль реки. Здесь раскачивался последний газовый фонарь, здесь же заканчивалась мощеная дорога. По этой причине городовые, что несли свое дежурство на соседней улице, не любили заходить дальше заведения Бронштейн, опасаясь замарать сапоги в грязи, которая на местных улицах иной день доходила выше колена.

Вот и сегодня ненастье заварило ледяную кашу на дорогах, подводы с грузами стояли, окрестные мануфактуры работали вполсилы, а судоходство на Волге и вовсе прекратилось на две недели раньше в связи с непогодой. Теперь все крючники и водники, вдруг оставшиеся без работы с барышом в кармане, спешили в кабак, чтобы прогнать осеннюю сырость из костей, а оттуда, раскрасневшиеся и осмелевшие, прямиком в двухэтажный флигель под одиноким фонарем, где, строго прищурившись, их встречала Лея.

Хозяйка борделя в общении с посетителями проявляла некую смесь материнской заботы и строгости околоточного надзирателя, что, наверное, и было единственно верным решением, когда имеешь дело с подвыпившим рабочим людом, буйным и кротким одновременно. Хаживали к Лее по большей части рабочие c мануфактур, как один одетые по погоде в темно-синие чуйки. Жилистые бородатые крючники из бедных мещан, весь сезон разгружавшие хлеб и прочие товары с волжских барж, тоже были частыми гостями. Хотя, бывало, захаживали и мелкие купчишки, и мещане побогаче, в жилетах с часовыми цепочками. Их хозяйка привечала особенно, переживая за репутацию заведения и собственную репутацию приличной дамы. Пусть городовой лучше наблюдает таких посетителей, чем тех, по кому не разберешь – честный это человек или уголовник.

Всяческих мошенников, бродяг и людей смутных занятий в городе здорово прибавилось после большой выставки в Нижнем Новгороде. Выставка, как и любое многолюдное и денежное предприятие, привлекала, как магнитом, всяческий сброд, норовящий пожить на дармовщинку, стянуть что-то в суматохе или задурить голову честным гражданам. А когда выставка завершилась, многие из них так и осели в окрестных городах, промышляя иногда поденными работами, а иногда кражами, разбоем и прочим лиходейством.

Они обитали в трактирах, на пристанях, на ярмарках и базарах, на темных ночных улицах рабочего квартала, везде, где витал запах наживы и безнаказанности. И всех их, будь они молодые или старые, одеты дорого или в обноски, трезвы или пьяны вдрабадан, объединяло одно – голодный и жадный блеск в глазах.

Вот и сейчас один из таких занимал номер на втором этаже. Хоть и одет он был по-городскому в модный костюм-тройку, но Лею Бронштейн не проведешь – сразу раскусила, что это за тип. Сюртук не сидит – явно с чужого плеча, под жилетом – косоворотка, и штаны в сапоги заправлены, а сапоги без галош! И взгляд все бегает, словно потерял чего. Наглый, как приказчик, а сам по себе то ли карточный шулер, то ли, наоборот, сыскной агент, ясно одно – добра от такого гостя не жди. И девочку выбрал, как назло, новенькую, неопытную.

Вера еще весной устроилась на ткацкую мануфактуру, но дело не пошло, и девушка рассудительно решила, что не стоит гнуть спину с четырех утра и до ночи за десять целковых в месяц, когда можно заработать целый рубль за один вечер, и это не считая подарков и угощений. Пусть даже из каждых пятидесяти заработанных копеек сорок самым обидным образом оседало в цепких пальцах доброй тети Леи, выгода была очевидна. Да еще корсет, чулки, платья в подарок, граммофон, зеркала, обои и купидоны на стенах в салоне, да что тут говорить! Имя Вера взяла себе романтическое и роковое – Калерия, получила у полицмейстера желтый билет и уже две недели постигала нелегкое ремесло публичной женщины. Правда, нрава она была строптивого, но, как говорила многомудрая тетя Лея: «Не можешь кусать – не показывай зубы!» – и характер свой ей приходилось придерживать.

Лея еще раз посмотрела на улицу, где мокрый снег под косым углом лупил по крышам соседних зданий, взглянула на свой немалых размеров нос, отразившийся в оконном стекле, вздохнула, и приятные мысли о грядущем барыше окончательно покинули ее голову. Часы в салоне заскрипели и издали громкий хриплый «Бом-м!».

– Уже пять минут просрочил, холера его возьми! Ведь чуяло же мое сердце! Ох-ох…

Хозяйка нахмурилась, воинственно закусила губу и, протиснувшись в дверь будуара, стремительно засеменила по коридору, переваливаясь, как утка, и продолжая бормотать:

– Вот бродяжная морда, тухес в шляпе, лихорадка ему в бок! Сразу, сразу! Сразу я все поняла про него!

Лея прокатилась через салон, и сидящие там в ожидании своей очереди двое бородатых подвыпивших рабочих разом выпрямились, отложили чадящие папиросы и стащили картузы с голов:

– Доброго вечера, Лея Абрамовна!

Она повернулась в ответ, не останавливаясь, одарила их медовой улыбкой и заскрипела по лестнице на второй этаж, где располагалась комната Калерии.

– Сударь! Время вышло! Сударь?

Не дождавшись ответа, Лея приложила к двери ухо, отягощенное массивной рубиновой сережкой. Тишина. Подергала дверь – заперто изнутри. Она шумно выдохнула через нос и принялась долбить в дверь кулаком:

– Сударь! Тут вам не богадельня! Платите еще пятьдесят копеек или освобождайте комнату!

Прислушалась. Снова тишина. На сердце Леи Бронштейн легло дурное предчувствие. Немедля вспомнились недавние слухи про бесноватого, который появился в городе недавно, но уже успел обидеть нескольких девочек, которые работали тайно, без полицейского разрешения. Вспомнились бегающие глазки и грязные сапоги странного гостя. Лея замолотила в дверь с удвоенной силой:

– Калерия! Калерия! Верочка, девочка моя, ты в порядке? Открывай немедленно, душегуб! Не то я сейчас в свисток дуну – через минуту городовой прибежит! С шашкой!

Насчет городового с шашкой – это был чистый блеф. Хозяйка борделя прекрасно знала – в такую погоду городовой сидит в своей будке за три квартала отсюда, как сыч в дупле, и никакими калачами его оттуда не выманить. Но все же у нее были свои козыри в рукаве.

– Тихон! Тихон, милый! Пойди сюда! Да живее ты, дылда окаянная!

Из привратницкой высунулась косматая голова с виноватой улыбкой, а затем и сам Тихон целиком. Бывший красавец гренадер, Тихон заработал тяжелую контузию на войне с турками, при штурме Плевны и с тех пор слышал и говорил с трудом, а соображал и того хуже. Бездетная и рано овдовевшая Бронштейн воспылала к робкому великану материнской любовью, забрала его из трактира, где он работал поломоем, и поселила при борделе.

Тихон исполнял обязанности швейцара и по совместительству успокаивал всякую бузу, которая частенько случалась с перепившими или просто не слишком дальновидными гостями. Обычно одного вида его кулака размером с астраханскую дыню хватало, чтобы успокоить даже самого лихого забияку.

Здоровяк швейцар жестом осадил разволновавшихся рабочих, ожидавших в салоне, и, прихрамывая, поднялся на второй этаж. Осмотревшись, заметил хозяйкины брови, хмуро соединенные в одну, кулаки, упертые в бедра, запертую дверь и сменил обычное благостное выражение лица на озабоченное. Он уже занес огромный сапожище, чтобы высадить дверь, так докучавшую хозяйке, когда та протестующе замахала руками:

– Стой! Куда ломать-то сразу? Дурак ты и есть! Подожди, тебе говорят!

Лея наклонилась к двери и закричала тоном максимально угрожающим, на какой была способна:

– Последний шанс тебе даю, язва тебя побери! Открывай дверь добром, или…

Тук! Тук! Тук!

Лея, подпрыгнув, отпрянула от двери. Стук, доносившийся из комнаты, был страшный, громкий и настойчивый, словно мертвец колотил из закрытого гроба. Остальные двери на этаже открылись одна за другой, и из-за них повысовывались головы любопытствующих.

Тук! Тук! Тук! Дзин-нь!

Стук повторился, закончившись звуком бьющегося стекла. Хозяйка побледнела и, вцепившись Тихону в рукав, затараторила визгливой скороговоркой:

– Ну что ты встал столбом, олух?! Вышибай эту дверь проклятую немедля!

Тихон послушно мотнул головой, коротко ухнул и двинул пяткой в дверной замок. Дверь, брызнув щепками, распахнулась, и все вокруг заглушил истошный крик Леи Бронштейн.

Оконная рама, болтаясь под порывом ветра, еще раз издала троекратный стук, разбрасывая осколки стекла. На полу растеклась лужа мокрого снега, керосиновая лампа чуть светила, выхватывая из темноты туалетный столик, сверх всякой меры украшенный завитками и розами, разоренную постель, стул со сложенной одеждой и обнаженный труп Калерии, застывший на полу.

Она лежала, вытянув руки так, словно прыгала в реку с высокого утеса, полные груди разлеглись по сторонам, а волосы разметались, как у горгоны. Рядом, касаясь ее пяток своими, лежал труп шулера. Он вытянулся в такой же странной, принужденной позе, худой и бледный, и вместе они были словно две стрелки на чудовищном циферблате. Но никто не обратил внимания на открытое окно и странное положение трупов, все взгляды притягивало только одно – их головы, аккуратно отделенные от тел и повернутые под жутко симметричными углами, с зияющими кровавыми безднами вместо глаз.

Бесконечная ноябрьская ночь наползала на выстуженный Петербург. Тьма, изгнанная из города на лето, возвращалась, отыгрываясь за долгое свое отсутствие. Каналы набухли от мокрого снега, словно нездоровые темные вены, и вода норовила выплеснуться на камни мостовой, стремясь соприкоснуться с низким, тяжелым небом. В узком просвете между волнами и небом стеной валил густой мокрый снег. Мрак царил везде.

В последние годы Петербург стал еще мрачнее. Он расползался во все стороны, перемалывая деревянные домики пригородов и покрываясь красно-кирпичными бубонами фабрик и заводов. Дым и смог смешались с болотным туманом, и теперь стало решительно невозможно рассмотреть, что ждет там, впереди.

И из этой мглы, неясный и неопознанный, темной махиной наступал новый век. Он еще плохо был различим, но уже уверенно и нагло сталкивал в бездну век предыдущий, и все летело в нее вверх тормашками под взрывы бомб террористов и рев моторов. А из тумана медленно возникали силуэты всадников, и к знакомым уже Голоду и Войне присоединился новый, на кумачовом коне, и имя этому невиданному всаднику – Революция…

– Иван Дмитриевич?

Будылин с трудом отвел взгляд от темного окна, за которым ветер бесшумно гнал волны по чернеющей Фонтанке. Мрачные, беспокойные мысли сами лезли в голову в такую погоду и покидать ее не хотели. Иван Дмитриевич Будылин работал в сыскной полиции с самого момента ее основания, и борьба со всяческим беспокойством, а также освещение различных мрачных углов человеческой жизни ярким фонарем правосудия стало для него за эти годы не только профессиональным призванием, но и самой его внутренней сутью. И сейчас, будучи уже начальником всего петербургского уголовного сыска, он проливал свет на человеческую натуру на срочном докладе перед двумя важнейшими людьми Петербурга – градоначальником и министром внутренних дел.

– Иван Дмитриевич? Вы упомянули об участившихся случаях душевного помешательства. Потрудитесь объяснить нам с Виктором Вильгельмовичем поподробнее, о чем конкретно идет речь?

Министр, хозяин кабинета в здании у Чернышева моста, в котором и проходила встреча, с легким нетерпением глядел на Будылина, ожидая ответа. Начальник сыска вернул лицу привычное выражение спокойного добродушия, повернулся к мрачно застывшему в кресле градоначальнику и, прокашлявшись, продолжил:

– Как я уже сказал, подобные вспышки обычно не редкость в осеннее время года. Скверные погоды, холод и недостаток солнца действуют угнетающе на душевное здоровье и часто вызывают обострение или проявляют доселе скрытую болезнь. Но то, что происходит последние несколько лет, никакими сезонными недомоганиями объяснить решительно невозможно. Полюбуйтесь.

Он раскрыл на столе пухлую кожаную папку, приглашая своих высокопоставленных собеседников ознакомиться с содержимым. По сукну немедленно расползлись фотографические карточки, с которых смотрели всевозможные буйнопомешанные, маниаки и насильники, педантично составленные Иваном Дмитриевичем в отдельную картотеку. Градоначальник подался вперед из кресла, недоверчиво выгнув бровь, а министр внутренних дел встал у Будылина за спиной, напряженно закручивая свои исполинских размеров седые усы. С карточек на честную компанию глядели скошенные лбы, выпученные глаза, губы, растянутые в темных, безумных улыбках.

– Циркулярные психозы, маниакального характера в основном. Всевозможные виды параноидных расстройств, бред, галлюцинации, аффекты… В основном из Обуховской больницы, но теперь прибавилось и из других…

– Ну что ж, выглядит, конечно же, неприятно, но я не вижу тут больших поводов для тревоги. – Градоначальник задумчиво потер кончик носа, вчитываясь во врачебные каракули. – В конце концов, безумному преступнику куда сложнее скрываться от правосудия и строить свои планы – ибо он, как я уже заметил, безумен! Недуг выдаст его рано или поздно, ведь не может же совершенно сумасшедший человек разгуливать по улицам, оставаясь никем не замеченным!

– Позвольте не согласиться, – покачал головой Будылин. – Нарушение душевного здоровья далеко не всегда ведет к разрушению мыслительной и логической системы человека, иногда напротив – в мозгу выстраивается новая, патологическая система, по сложности и функциональности не уступающая здоровой, но совершенно аморальная, преступная и безумная по своей сути. Именно преступники такого сорта и представляют собой большую угрозу. Искусно скрывая свой недуг, они способны годами промышлять убийствами, насилием, душегубством, поджогами, днем являясь под маской добропорядочных граждан, а ночами являя свою истинную личину.

Министр, сопя и шевеля своими непомерными бакенбардами – объектом гордости и эпиграмм, перебирал фотокарточки, морщась, если в руки попадалась особенно неприятная физиономия. Наконец он прервался и кинул на Будылина строгий взгляд:

– И что же сыскная часть, Иван Дмитриевич? Неужели у ваших орлов нет управы против этой новой напасти? Почему нам все всегда как снег на голову?! Эх, как будто мало нам было анархистов!

Он в сердцах шлепнул фотокарточки на сукно, словно невезучий игрок. Будылин смиренно выдержал волну начальственного гнева и спокойно возразил:

– Сыскари, филеры, тайные агенты хороши против грабителей, фальшивомонетчиков или бомбистов. Но как использовать их против преступника, не знающего жажды наживы, не имеющего никаких объяснимых мотивов или конкретного плана? Против одиночки, одержимого манией? Обычному полицейскому чину неподвластны загадки современной психиатрии. И это даже тут, в Петербурге. А в иных отдаленных губерниях, столкнувшись с маниаком-садистом, оставляющим за собой изувеченные трупы, народ первым делом бежит громить жидовские лавки, а полиция гоняется за дьяволопоклонниками и раскольниками. Оно, конечно, людей на время успокаивает, но вреда истинному убийце от этого совершенно никакого. Нет, господа, тут нужен новый, особый подход.

– Но не мы же первые столкнулись с подобными ужасами? – Градоначальник осторожно положил лист обратно в папку. – В Европе это давно уже не новость. Несколько лет назад в газетах писали про британского убийцу Джека… э-э… Потрошителя вроде? Там все было как раз так, как вы, Иван Дмитриевич, рассказываете, – случайные жертвы, обезображенные трупы, отсутствие мотива. Его ведь так и не поймали, верно?

– Совершенно верно, Виктор Вильгельмович, весьма наглый негодяй, и очевидно, что совершенно безумный! – оживленно закивал Будылин. – А вот его французский, позволительно ли сказать, коллега, «убийца пастушек» Джозеф Вашер недавно распрощался с головой на гильотине. Как и американец Генри Холмс – правда, прежде чем этого отправили на виселицу, душегуб успел замучить в своем «отеле смерти» три с лишним сотни мужчин, женщин и детей. Он изготавливал из их трупов анатомические пособия и продавал в медицинские школы; при этом его считали уважаемым человеком, никто даже не думал и заподозрить в этом джентльмене маниака! Об этом вы тоже наверняка читали?

Градоначальник молча покачал головой в ответ. Рядом с ним министр, совершенно красный от гнева, забывшись, закручивал усы до рискованной степени:

– Это абсолютно возмутительные вещи! Позволить случиться чему-то подобному здесь, в России, совершенно недопустимо! Предупредить это безумие – ваш прямой долг!

– Наш прямой долг, – тихо поправил его градоначальник. – Так что, Иван Дмитриевич, вы же не просто так нам сейчас все эти страсти рассказываете. У вас есть какие-то соображения на этот счет? Вы поделитесь, не стесняйтесь.

– Благодарю покорно. – Будылин склонил голову перед градоначальником, поблескивающим из полутьмы кабинета почти десятком орденов и медалей, и продолжил: – Напасть эта для нас новая, неизученная. А на Западе полицейские криминалисты тома целые исписали про всевозможных маниаков, психопатов и массовых расчленителей на почве помешательства. Специальные есть сыщики и консультанты из докторов, даже целые отделы, которые исключительно только такими преступниками занимаются и мало-помалу начинают делать успехи. Ключом к поимке преступника становится знание его болезни, погружение в тайну больного рассудка и понимание его извращенной логики. И если уж у французов и американцев получилось, то наши, русские сыскари обязаны не ударить в грязь лицом.

Повисла пауза. В тишине градоначальник медленно поднялся из кресла, спросив разрешения у задумавшегося хозяина кабинета, прикурил сигару от зажигалки в виде античного светильника и, стряхнув пылинку с генеральского эполета, сказал, как бы размышляя вслух:

– А ведь это может быть замечательная идея… Антропометрическая лаборатория при сыскной полиции, созданная Грессером, принесла нам немало пользы, не правда ли, Иван Дмитриевич? Что, если нам действительно сделать нечто подобное, но нарочно для поимки душевнобольных преступников и маниаков? И тогда…

Будылин со всем вниманием следил, как градоначальник выпускает струи дыма через черные кавалерийские усы, в ожидании продолжения. Внезапно министр прокашлялся и, недовольно сверкнув глазами, решительно взял инициативу в свои руки:

– Иван Дмитриевич, вот что вам следует сделать незамедлительно. – Он взял Будылина под локоть и увлек в сторону от стола. – Немедленно отрядите самого опытного сыщика, который есть у вас в Петербурге и которому уже доводилось сталкиваться с маниаками-душегубами вроде этого Потрошителя. Пускай подберет себе в помощь внештатных агентов для медицинских консультаций и всяческих экспертиз, которые могут понадобиться. Мы создадим целый отдел по расследованию множественных убийств, совершенных душевнобольными. Финансирование… хм… мы обсудим в ближайшее время. Но на всемерную помощь министерства и мою личную протекцию можете рассчитывать уже сейчас. Приступить стоит сегодня же вечером!

– Слушаюсь! – Будылин склонил голову перед министром и принялся собирать фотографии и бумаги обратно в папку.

– Да, и вот еще что…

Министр озабоченно хмыкнул и, обойдя стол по кругу, извлек из ящика рукописный рапорт. Градоначальник, все это время пускавший дымные струи в потолок, оторвался от своего занятия и заинтересованно взглянул на листок.

– Вот, полюбуйтесь, Иван Дмитриевич. Я говорил, что мы не потерпим появления в России подобных безумств и ужасов, и я не шутил. Будем пресекать сразу и на корню! – Министр постучал скрюченным пальцем по бумаге. – Этим делом ваш новый отдел должен заняться в первую очередь. Похоже у нас уже появился-таки свой «потрошитель», ничем не хуже заграничных.

Градоначальник вместе с Будылиным склонился над листом, прищурился, разбирая почерк, и озабоченно поинтересовался:

– Это, часом, не про те самые убийства в Энске, из-за которых государь осерчал сегодня утром? Говорят, так расстроился, что даже к чаю не вышел…

– Те самые, будь они неладны! – недовольно подтвердил министр. – Какая-то чертовщина у них там в Энске, честное слово! Итак, – он вчитался в рапорт, – серия убийств, все в течение последнего месяца, все определенно совершены одним и тем же человеком. Убийца-одиночка, явно маниак, отличающийся особенной жестокостью и некоторыми определенными хирургическими… э-э… способностями. Жертвы разного пола и возраста, никак между собой не связаны. Объединяет их одно – у каждой из них с медицинской аккуратностью отделена голова и из глазницы извлечены глаза.

Будылин нахмурился, разглядывая рапорт:

– Глаза? Интересно… Хирурги, анатомы, служители морга? Они все уже допрошены? В Энске их не так уж и много.

– Да, разумеется. Губернатор там рвет и мечет, местный сыск вверх ногами поставил. Все доктора, вплоть до фельдшеров, а также иудеи, анархисты и вообще все неблагонадежные допрошены с пристрастием, проведены обыски и облавы… Но никаких существенных результатов, увы, добиться не удалось. Остается уповать на помощь профессионалов из столицы, на вас, Иван Дмитриевич, и ваших сыскарей!

Будылин зажал папку под мышкой, еще раз откланялся и вышел.

Здание Министерства внутренних дел у Чернышева моста, тепло светившее высокими окнами, осталось позади. Впереди беспокойно металась Фонтанка, летел с напором мокрый снег, а вдалеке была только тьма. И в этой тьме он чувствовал – чутье старого сыщика было невозможно обмануть – присутствие чего-то незнакомого и ужасного.

Уже ближе к ночи Будылин, облепленный мокрым снегом и совершенно продрогший, добрался до съезжего дома на Офицерской улице, куда несколько лет назад перевели управление петербургского сыска. Отпустив ошалевшего от ненастья извозчика, сгорбившись, направился к дверям. Мысли о новом маниаке не оставляли его ни на минуту, с тех пор как в министерском кабинете он ознакомился с рапортом начальника энского сыска. Адресованный полицмейстеру рапорт был щедрым на витиеватые казенные формулировки и становился совсем скупым, когда дело доходило до фактов. Будылин, всю жизнь посвятивший полицейскому сыску, не понаслышке был знаком и с начальственным гневом, и с написанием рапортов, поэтому чувствовал в каждой строчке, что его волжские коллеги до крайности растеряны, сильно злы и недавно крепко получили по шапке. И чтобы не повторить их судьбу, нужно действовать быстро, хладнокровно и наверняка. Значит, требуется сыщик не просто опытный, а необходимо, чтобы он имел опыт специфический, связанный с расследованиями множественных убийств, совершенных маниаками-психопатами…

Будылин перебирал в голове фамилии, прикидывая подходящих кандидатов, когда его едва не затоптала конная пара пожарной команды, вылетевшая из Львиного переулка. Он успел рассмотреть усатого трубника, выкрикивавшего извинения, приложив ладонь к каске, и экипаж, разбрызгивая слякоть и грохоча бочкой, как шумный вестник несчастья, исчез в снежной пелене. И снова только завывания ветра вокруг. Будылин чертыхнулся и скорее втиснулся через тяжелые двери в спасительное тепло помещения.

Здание на Офицерской улице было известно всему Петербургу. За годы, что здесь находился полицейский участок Казанской части, в его стенах успели побывать знаменитые разбойники, карманники, мошенники, бунтари и душегубы, а также, конечно, и лучшие сыщики, знатоки столичных трущоб. Среди наиболее именитых арестантов значился Иван Тургенев, который почти полвека назад целый месяц томился в полицейском участке. Тут, в одиночной камере, осаждаемый возмущенными поклонниками, он написал свой знаменитый рассказ о безвинно утопленной собачонке.

Освободившись на входе от промокшей шинели и калош, Будылин решительно направился в свой кабинет, шумно сморкаясь на ходу и выжимая от мокрого снега внушительные седые бакенбарды. Полицейский чиновник за конторкой поздоровался и вопросительно посмотрел на спешащего мимо начальника.

– Ларсена ко мне! И Ермолая Осиповича тоже, если он еще здесь! – бросил Будылин, не останавливаясь и уже гулко топоча по лестнице на второй этаж. – Срочно!

Войдя в кабинет, он извлек из-за пазухи чудом спасенную от сырости папку и со вздохом опустился в кресло. Кабинет начальника сыска был не слишком просторный, достаточно пыльный и не блистал роскошью отделки. Вместо охотничьих трофеев и парадного оружия всю заднюю стену занимал стеллаж, из которого плотно торчали корешки уголовных дел, по большей части расследованных Будылиным и его подчиненными.

Не прошло и минуты, как раздался короткий стук в дверь, и в кабинет проник Ларсен – как всегда собранный и напряженный, словно стальная пружина, облаченный в отлично сшитый костюм-тройку. Ларсен бесстрастно дождался приглашения сесть и привычно опустился в кожаное кресло слева от стола.

Святослав Францевич Ларсен происходил родом из голштинских немцев, предки его переехали в Российскую империю еще вместе с Петром III и с тех пор совершенно обрусели, о чем свидетельствовало не только славянское имя, но и совершенно не по-европейски запальчивый характер Ларсена, который то и дело прорывался наружу через некоторую напускную чопорность. Отец Святослава Францевича, Франц Ларсен, как и его отец, служил в Министерстве юстиции, в свое время даже метил в обер-секретари сената, но не преуспел и преклонные годы провел в должности присяжного поверенного, посвятив себя адвокатуре. Подобной же судьбы он явно желал своему сыну – Святославу, но юный Ларсен готовил для родителя сюрприз.

Едва окончив юридический факультет в Петербурге, Ларсен решительно отверг магистратуру и, к ужасу родни, поступил в полицейскую школу резерва на второе отделение, где вместе с будущими урядниками самозабвенно учился стрелять из револьвера, фехтовать на саблях и задерживать преступников, отчего был счастлив совершенно и ни о какой карьере, кроме карьеры криминального сыщика, слышать не хотел.

Теперь, оставив за плечами пятнадцать лет работы в петербургском сыске, он был матерым профессионалом, помощником самого Будылина. Ларсен, несмотря на его пенсне, всегда аккуратный костюм и вообще крайне ученый вид, мог не только безошибочно цитировать Уголовное уложение и говорить на латыни, но также умел удивить противника молниеносным хуком слева или попасть из револьвера в копейку с двадцати шагов.

– Побывали в министерстве, Иван Дмитриевич? – вежливо поинтересовался Ларсен, указывая взглядом на папку.

Будылин угрюмо кивнул, жестом призвав помощника проявить терпение – снаружи уже были слышны тяжелые шаги и сиплое дыхание Ермолая Осиповича Щекина, второго человека в управлении сыска, без участия которого Будылин сложных решений принимать не любил.

Наконец дверь распахнулась, освобождая дорогу грузному чиновнику. Щекин отдувался и вытирал лицо платком после подъема по лестнице. Он начал свою службу в полиции даже раньше, чем сам Будылин, еще при царе Николае Павловиче, работая сначала писарем, потом делопроизводителем, и мелкими шажками и любезными улыбками за сорок лет дошел до чина коллежского асессора. Щекин был толст, одышлив и добродушен, верность его традициям выражалась не только речами, полными старомодных пассажей, но и сюртуком, который помнил, видимо, еще царя Александра Освободителя. Простое, покрытое крупными оспинами лицо чиновника никак не ассоциировалось с суровыми буднями работников уголовного сыска и чаще всего имело услужливое выражение, на чем не раз и не два обжигались его соперники. На самом деле Ермолай Осипович был хитер, как лиса, многоопытен, как старый змей, и помнил любые мелочи с точностью машины.

Поздоровавшись в перерывах между охами и вздохами, Щекин присел в тяжело скрипнувшее кресло и придал лицу выражение крайней заинтересованности.

Будылин дождался тишины и начал:

– Что же, господа, тянуть не буду. Только что я был у министра, показал ему наш «гостинец». – Он раскрыл лежащую на сукне папку, и оттуда вновь выглянули десятки черно-белых искаженных безумием лиц. – Рад он был, не скрою, как черт Святой Пасхе. «Мало мне, – говорит, – анархистов! Так теперь еще и психопаты на мою голову! Не потерплю! Не допущу!» Думал, удар его хватит, но вроде обошлось…

– Так что же насчет нового отдела, Иван Дмитриевич? – не выдержал Ларсен. – Дали добро?

– Заботами Виктора Вильгельмовича дали. Указания и благословения получены, финансы обещаны, министр лично приказал незамедлительно приступать к созданию отдела по поимке маниаков… Нет. Как-то глупо звучит. Отдела по сыску психопатов? Еще хуже. Черт! Даже название придумать – уже затея!

– Позвольте заметить, – вмешался Ларсен, – что если мы собираемся создавать отдел с научным подходом, то и название должно это отражать. Предлагаю назвать по букве греческого алфавита – отдел «Пси».

– Отдел «Псих»? – Щекин приложил ладонь к большому отвислому уху и демонстративно поморщился.

– Отдел «Пси»! – нарочито громко повторил Ларсен, выпрямившись, словно проглотил аршин. – Вы, Ермолай Осипович, и в первый раз отлично расслышали!

– Ладно, будет вам, господа! – примирительно поднял руки Будылин. – Господь с ним, с названием. Название приложится, было бы дело. Тут есть задача поважнее, затем я и хотел прежде знать ваше мнение.

– Прежде чем что, Иван Дмитрич? – поинтересовался Щекин.

– Прежде чем назначу начальника в новый отдел. И ошибиться тут никак нельзя. Министр меня тоже без «гостинца» не отпустил, вот, полюбуйтесь! Отдел еще не создан, а первое дело для него – пожалуйста, не завалялось! – Он извлек из папки страницы рапорта и протянул своим помощникам.

Ларсен поправил пенсне на ястребином носу, взял листы на отлет и принялся сосредоточенно изучать, после чего передал терпеливо ожидавшему Щекину.

– Ну как вам? Информация уже дошла до самого государя! Вообразите, как накрутили хвост министру внутренних дел и что он с нами сотворит, случись нам сесть в лужу!

– Отрезанные головы, извлеченные глаза… Чертовщина какая! – ворчал старый чиновник, прищурившись, разбирая почерк. – Это анатомический театр какой-то, а не убийство. Тут, Иван Дмитрич, с кондачка действовать нельзя. Начальника нужно брать с огро-о-омным опытом, – важно протянул он. – Чтобы знал службу с самых низов.

– Агент Гаубе отлично подойдет, – перебил его Ларсен. – Опытный сыщик. Он работал в экспериментальном физиогномическом отделе у Петра Аполлоновича. И образование у него как раз медицинское. Гаубе – дворянский род, небогатый, но известный своей честностью…

– Известный своей честностью и тем, что их матушка в девичестве звалась Ларсен, вашего батюшки двоюродная сестра, – ехидно продолжил Щекин. – Что же это вы, Святослав Францевич, немецкую родню на государственное жалованье подтягиваете? Присосаться, так сказать, к казенной титьке?

– Да как вы… – Ларсен побледнел, вскинул брови, и все его сухое, жилистое тело едва рефлекторно не приняло боксерскую стойку. – Феликс – талантливый сыщик и при этом медицинский специалист! А остальное тут вовсе ни при чем!

– Ваш Гаубе завалит все дело! Он же только с кадаврами в морге общий язык может найти, а тут нужно людьми руководить! – не унимался Щекин.

– Довольно! – Будылин попытался успокоить надвигающуюся бурю. – Святослав Францевич, вы правы насчет медицинского образования, оно бы, конечно, пригодилось, но Гаубе действительно трудно сходится с людьми, он хорош в одиночной работе. – Он развернулся к Щекину, который немедля придал своему бугристому лицу невинное выражение. – А вы, наверное, хотели предложить нечто весьма полезное?

– Безусловно. – Старый сыскарь подобрался и закивал. – Пантелей Черных, с огромным опытом работник. Всю жизнь на Сенной площади. Скажите, где еще встретишь помешанных и психопатов? Пантелей с посыльного начинал, я много лет его знаю. Есть у него талант – людей понимает и человеческую натуру знает досконально. Вот это дар от Бога, знание души человеческой, а не вся эта заумь немецкая!

– Черных?! – Ларсен отрывисто и зло рассмеялся, так что ему пришлось поправить пенсне. – Он же, простите, лапоть неотесанный! Три класса гимназии и школа городовых! Ему же предстоит маниаков ловить, а не карманников на Сытном рынке. Изощренная психика душевнобольного – это сложная и тонкая вещь. Разобраться в ней может только образованный человек с современным складом ума, а не Черных, от которого водкой все время несет. И нос у него такой же сизый, как у вас!

Ларсен победоносно указал пальцем на нос старого сыщика, который действительно цветом напоминал спелую сливу. Уязвленный Щекин негодующе затряс брылями и перешел в контратаку:

– Молодой человек! Да будет вам известно, что я потерял здоровье на государственной службе! У меня скверный обмен веществ! А водку я, по настоянию докторов, и вовсе почти не пью уже много лет!

Будылин не смог больше выдерживать происходящее и с резким звуком захлопнул папку, заставив спорщиков замолчать и удивленно обернуться.

– Довольно на сегодня, я думаю, – подчеркнуто спокойно произнес он в наступившей вдруг тишине. – Господа, спасибо вам за ваше мнение. А теперь прошу простить, время уже позднее и голова от ваших криков гудит, как колокол.

Ларсен, выдержав секундную паузу, поднялся из кресла, сухо попрощался и попятился к двери, стреляя взглядом в Щекина. Дождавшись, пока тот выйдет, чиновник покачал головой, встал, отчаянно скрипнув креслом, и тоже направился к выходу, продолжая тяжело вздыхать и качать головой.

Будылин дождался, пока стихнут его шаги и ворчание на лестнице, аккуратно собрал бумаги и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться по кабинету взад-вперед. Сыщик досадовал на свою ошибку и на забытое обещание самому себе – во избежание подобных инцидентов не сводить своих помощников вместе на расстояние пистолетного выстрела. Удивительным образом двое лучших сотрудников, по отдельности – светлые умы и рассудительные профессионалы, оказавшись рядом, вели себя как кошка с собакой. Он остановился и сокрушенно потряс головой. Нет, конечно же, такие решения нужно принимать только самому и самому нести ответственность за последствия. Он еще раз вздохнул и обратился к стеллажу с полицейским архивом. Будылин осторожно провел пальцем по ряду корешков, словно опасаясь разбудить чудовищ, заключенных в туго набитые папки и пухлые тома закрытых уголовных дел. Чего тут только не было: братоубийства, предательства, самые ужасные проявления человеческой алчности, похоти и злобы. Хватило бы на сотню древнегреческих трагедий. Он с трудом вытащил с полки один из томов и погрузился в чтение.

В дело был вшит номер «Олонецкого альманаха», сразу привлекающий внимание заголовком на первой странице, напечатанным такими большими буквами, что они казались чуть ли не больше названия самого журнала.

Нанятая Будылиным пролетка свернула с Забалканского проспекта и, разбрызгивая грязь, двинулась дальше на юг. Воздух пах оттепелью. Московское шоссе, широкое и бесприютное, тянулось в обе стороны, пропадая в пелене мельчайшего моросящего дождя. Иван Дмитриевич сидел нахохлившись, как филин, ежеминутно растирая покрасневший нос. Шуба, которой он был укрыт, стремительно напитывалась влагой, а суконная верхушка шапки извозчика, маячившая перед лицом пассажира, потемнела и сплющилась. Будылин, превозмогая сырость и тряску, использовал время, оставшееся перед встречей, чтобы упорядочить свои мысли и еще раз убедиться в правильности принятого решения. В свое время он продвинулся по службе и теперь успешно руководил сыском в огромной, кишащей преступниками столице именно благодаря своей способности вгрызаться в расследование, как бульдог, и не разжимать челюстей, пока преступник не пойман. Но не всякую проблему можно решить самому, иногда нужно найти человека, которому можно полностью доверять, и это всегда было самым сложным для пожилого сыщика. Воспоминания поначалу привычно крутились вокруг последних громких дел, связанных с убийцами-маниаками, в сотый раз пытаясь выискать упущенные и скрытые детали, но позже, когда ход пролетки стал ровнее, старческая дальнозоркость его памяти взяла верх, и перед глазами всплыли картины далекого прошлого, когда он сам, еще молодой начинающий сыщик, нарядившись в синий армяк извозчика, крался в логово банды убийц-душителей, зажав кастет в рукавице.

Коляску тряхнуло, извозчик заковыристо матюгнулся и свернул на раскисший проселок, ведущий к усадьбе Муромцева. За время дороги дождь прекратился, облака немного разошлись, и низкое северное солнце слепило глаза. Будылин отпустил пролетку и дальше пошел пешком, разминая ноги и поскальзываясь на островках льда. Листва с деревьев уже совершенно облетела, и вся усадьба была хорошо видна с дороги: небольшой домик в четыре окна с прилепившейся сзади банькой, сарай и огород, отделенные аккуратным фруктовым садом. В этом саду, среди обнаженных яблонь, работник – пожилой мужик с торчащей жидкой бороденкой – укрывал на зиму кусты роз, обвязывая их густо-зеленым душистым лапником. Мужичонка-садовник суетился, стараясь успеть закончить дело, прежде чем вернется непогода, и в спешке криво наматывал бечевку, из-за чего укрытие выходило худое и перекошенное. Стоявший рядом высокий мужчина в наброшенном на плечи тулупе повернулся спиной к дороге, так что ясно была видна только его рука, требовательно указующая на куст.

– Веня, голубчик, так же совершенно никуда не годится! Ну это же тебе не черная сморода! Нужно вязать туго, чтобы мышь не пролезла, иначе просто погубим растения, как в прошлом году. Здесь вот! – озябший палец ткнул в прореху среди еловых ветвей. – И вот здесь еще!

– Так надо было сажать сорт Грутендорст, как у людей! Его вообще укрывать не надо! – не выдержал садовник. Отбросив ветку, он распрямился и с вызовом посмотрел на мужчину, бородка его тряслась от раздражения. – Послушали бы хоть раз доброго совета! Погоды, вы гляньте, какие стоят! Чай, не Баден-Баден…

– И еще с этой стороны, – невозмутимо продолжал хозяин усадьбы, указывая пальцем. – И те два куста у ограды тоже.

Мужик, прищурившись, попытался пересилить взгляд, но спустя мгновение плюнул, вытер нос рукавицей и принялся ожесточенно заматывать непокорную розу, возмущенно бормоча что-то под нос.

Будылин свернул с дороги и, балансируя руками, спустился по обледенелой горке к изгороди. В предвкушении встречи лицо его приняло приязненное выражение:

– Роман Мирославович! Здравствуйте!

Мужчина медленно обернулся и растерянно уставился на Будылина, словно с трудом припоминая старого знакомого. Ему было за сорок, темно-русые, слегка поредевшие волосы зачесаны назад, проседь в аккуратной бородке и усах. Под тулупом Муромцев был одет в домашний вельветовый костюм, слегка лоснящийся на коленях.

Пауза затягивалась.

– Что же вы, неужели старика даже на чай не пригласите? – с деланым укором удивился Будылин, цепляясь рукой за калитку, чтобы не поскользнуться.

– Иван Дмитриевич? – наконец очнулся Муромцев. – Здравствуйте. Простите меня. Проходите, конечно, сейчас я отопру. Ох, я вижу вы совсем продрогли, пойдемте скорее в тепло. – Он повел гостя по расчищенной дорожке в сторону дома.

В доме было жарко натоплено и уютно пахло дымком. Гостиная хранила следы лаконичного быта, свойственного отставным военным или просто одиноким мужчинам, не чуждым порядка и аккуратности. Вся мебель, кроме кресла, тахты и двух стульев у круглого обеденного стола, стояла в чехлах, было чисто, светло и пусто. Муромцев оставил гостя медленно отогреваться в кресле и торопливо ушел куда-то. Будылин проводил его пристальным взглядом и еще раз задумался о предстоящем разговоре. Роман Муромцев оставил работу в сыске внезапно, при драматических обстоятельствах. С тех пор прошло уже несколько лет, которые он провел как отшельник здесь, в своем домике неподалеку от Гатчины, и что теперь происходило в одной из светлейших голов петербургской полиции, оставалось загадкой.

За дверью что-то звякнуло, покатилось, послышались голоса, и хозяин дома отворил дверь, пропуская пожилую кухарку, осторожно несущую поднос с дымящимся жестяным кофейником. Бывшие коллеги долго усаживались за стол, звеня блюдцами и отодвигая стулья, угощения были самые немудреные – баранки, хлеб, крыжовенное варенье в вазочке с отколотым краем.

Муромцев, крепкий и широкоплечий, такой же, каким он запомнился Будылину при последней встрече, возвышался над столом, потчуя гостя с несколько преувеличенным усердием. Он действительно напоминал бы почтенного военного на пенсии, если бы не странная растерянность в манерах и взгляд такой, словно хозяин бесконечно пытался припомнить какое-то важное обстоятельство, которое неизменно ускользало из его памяти.

– Сахару, Иван Дмитриевич?

– Благодарствую, да вы же только что предлагали. – Будылин нетерпеливо покосился на кухарку, выжидая, пока она, охая и скрипя половицами, не удалилась за дверь.

– Так что же, э-э… как идут дела в Петербурге? – опередил его Муромцев, изображая оживленный интерес.

– Ветры дуют, министры лютуют, – пожал плечами начальник сыска и шумно отхлебнул горячий кофе. – Никакого недостатка в душегубах, грабителях и мошенниках по-прежнему не наблюдается. Да что там Петербург, бог с ним, – раздраженно поморщился он, словно застигнутый внезапным приступом зубной боли. – Расскажите лучше вы, как житье в отставке? Пенсию вам перечисляют исправно?

Будылин отодвинул чашку и, поигрывая ложечкой, выжидательно посмотрел на отставного сыщика. Вся обстановка дома, как бы тот ни пытался это скрыть, указывала на давнюю нужду и строгую экономию, которую соблюдал хозяин.

Муромцев долго молчал, растирая лоб, потом наконец ответил рассеянно, будто на секунду потеряв нить разговора:

– Пенсию? Ах да, платят… Платят исправно, все в срок, спасибо за хлопоты, Иван Дмитриевич. – Он с усилием разломал очерствевшую баранку и принялся задумчиво макать ее в чашку. – Житье не сахар, врать не буду, скука смертная тут. Но как мне жаловаться? Нужно Господа благодарить, что вообще жив остался. Вот… огородничаю потихоньку, за садом стараюсь ухаживать. Вот прошлой зимой три куста роз померзли, а в этом году еще хуже мороз обещают…

– Что же, и на лечение хватает? – недоверчиво переспросил Будылин, еще раз оглядывая видавшие виды обои в синеватый цветочек и разномастную посуду, ютившуюся на столе, словно остатки разбитой армии. – И твое, и Ксении?

– Мое и Ксении? – бессмысленно повторил Муромцев. Его лицо на мгновение приобрело отрешенное выражение, а кусок баранки выскользнул из пальцев и канул на дно чашки. – Да… Да, хватает по большей части… Помогало бы оно, это лечение! Доктора хорошо умеют только деньги брать да головой качать. Выписали новые лекарства вот… Предлагают снова настойку опия, и еще это… как его?.. Да как же называется, черт его возьми совсем… – Он нахмурился от досады и снова принялся растирать ладонью лоб. – Как же… Да… Да, лечение стало дорого… Требует средств немалых, надо признать, – сдался наконец Муромцев, опустив голову.

– Вам, я вижу, рана не дает покоя? – осторожно спросил Будылин.

– Рана? – Муромцев поспешно убрал руку, которой привычным движением начал было массировать лоб. – Да нет, что вы. Уже намного лучше. Почти не беспокоит.

– Вот как? Ладно…

Повисло неловкое молчание. Начальник сыска колебался. Было горько это признать, но один из его лучших следователей, видимо, так и не смог до конца оправиться от произошедшего. Это был все тот же Роман Муромцев, серьезный, надежный, опытный сыщик, но втравливать его в этот переплет сейчас, когда он так уязвим, означало подвергнуть смертельному риску и следователя, и все дело. Но Муромцев идеально подходил для этого задания, на кого еще он мог положиться? Нет. Слишком опасно, нельзя заставлять его так рисковать, это будет просто нечестно.

– Ладно… Ну что же, Роман Мирославович, приятно было повидать старого коллегу, но пора мне и честь знать. – Будылин встал, оглушительно скрипнув стулом, и похлопал себя по карманам. – Может статься, успею еще на вечерний поезд, чтобы в пролетке кости не морозить. Ах да, вот голова дырявая! Забыл, зачем приезжал! Вот… Вот, это вам пришло от полицейского управления. Это… э-э… по ветеранской части вспоможение пришло, я лично решил привезти, заодно и проведать вас. Возьмите!

– Да разве делают так? А в ведомости расписаться разве не нужно? – Муромцев недоуменно рассматривал бежевую сторублевую ассигнацию, лежащую на столе. – Как же это, без ведомости?..

– Ведомость? Ну что же вы, бросьте вы эту бюрократию! Берите, берите!

Будылин попытался скрыть смущение, но хозяин дома смотрел на него пронзительно, с каким-то острым и сложным чувством, так что старый сыщик не выдержал и, пряча глаза, отступил к двери.

– Роман Мирославович, это для лечения вам весьма пригодится, возьмите, пожалуйста, – добавил он уже тише с умоляющими нотками в голосе, и Муромцев, опустив глаза, запихнул ассигнацию в оттянутый вельветовый карман.

Посидев еще секунду с опущенной головой, он вдруг неожиданно порывисто встал, в три шага догнал Будылина в дверях и с жаром обратился к нему:

– Иван Дмитриевич, постойте. Я же все понимаю. Вы думаете, что я не в себе? Что я больше не гожусь ни на что, что я инвалид теперь из-за этого! – он постучал указательным пальцем по виску. – Но все не так. Если бы мне только вернуться к работе. Необязательно сыщиком даже… Да хоть писарем! Лишь бы мозгам дать дело! Бездействие мне хуже любых ранений, это от него моя голова отказывает! Иван Дмитриевич, окажите содействие, будьте милостивы. Вы же сюда не деньги раздавать приехали, вы же предложить мне что-то хотели, дело какое-то? Верно? Я это сразу по вам заметил. Что же вы молчите?

Будылин стоял, привалившись к дверному косяку, и на лице его играла неожиданная мягкая улыбка.

Лечебница для душевнобольных на пересечении Мойки и реки Пряжки разрасталась год от года, пристраивались новые флигели, прибывали новые пациенты, ширился штат врачей. Теперь это был уже настоящий маленький городок, с раннего утра курившийся десятками печных труб, наполненный запахами кухни и карболки, окриками служащих, скрипом каталок и гомоном пациентов.

Но в кабинете отца Глеба, располагавшемся в дальнем крыле главного здания, обычно царили относительная тишина и покой. Лишь сегодня они были нарушены визитом старого коллеги отца Глеба – доктора Михаила Андреевича Груздя. И как всегда во время подобных визитов, мирная беседа быстро переросла в привычный спор.

Желтоватый вытертый паркет отчаянно скрипел и стонал под каблуками пожилого доктора, пока тот напряженно расхаживал по кабинету – от двери до окна и обратно, снова и снова. Нос и борода его находились в постоянном движении, сопровождавшем усиленные раздумья.

– Ну хорошо, допустим. Я понимаю, что это ваш долг – защищать заблудшие души. Но если оставить все эти художественные рассуждения и красивые метафоры, мы увидим лишь умалишенных, несчастных людей, потерявших социальный облик. Под влиянием злокачественных процессов, происходящих в мозге, они становятся форменными чудовищами, лишенными морали и рассудка. И я… – Доктор неожиданно остановился и развернулся к собеседнику. – Я хочу дать им последний шанс принести пользу обществу, шанс поучаствовать в научном медицинском прогрессе и помочь пролить свет на тайны человеческого сознания! А вы, батюшка? Что вы можете им предложить?

– Возможность прийти к Господу, спастись самим и спасти других несчастных. Не так уж и мало, я думаю.

Отец Глеб смотрел на доктора совершенно серьезно, но морщинки в уголках глаз, как всегда, прятали улыбку, что придавало его словам некоторую особенную мягкость, которой было очень тяжело противостоять горячими аргументами и напором. Поэтому доктор Груздь устало выдохнул, привалился к стене и принялся протирать пенсне краем халата, приготавливаясь зайти на неприступного священника с другого фланга.

Михаил Андреевич Груздь работал в лечебнице для душевнобольных при храме Николая Чудотворца с тех пор, как десять лет назад ее передали в городское управление, и за это время успел узнать отца Глеба вполне хорошо, но все же не мог удержаться от соблазна поспорить с ним и делал это при всякой возможности.

– Слова, слова… – Он вытер слезящиеся от простуды глаза и решительно нацепил пенсне обратно. – Ваши подопечные банально галлюцинируют, а вам чудится божественное откровение. Страдающие идеофренией или delirium tremens чаще всего наблюдают чертей, призраков и прочую нечисть, но ангелы, пророки или даже небесное воинство во всей славе тоже не редкость. Я же говорю о вполне конкретных и научно обоснованных практиках.

Священник выслушал эту возмутительную речь в полном спокойствии. Высокий и подтянутый, облаченный в строгий серый подрясник, он был почти что ровесником доктора Груздя, но казался намного моложе благодаря легким движениям и ясному, внимательному взгляду.

– А вы сами с ними побеседуйте, Михаил Андреевич, – неожиданно предложил он. – Узнайте, что сами больные про это думают. Человеческое слово способно на многое, если за ним стоят истинная вера и любовь. Оно исцеляет и приносит облегчение. Это истерзанные умы, измученные души, многие из них в ужасе от содеянного и искренне стремятся к покаянию. Мы с вами не имеем права отказывать им в этом. А ваши «практики», может, и имеют большую ценность для науки, но по сути своей являются жесточайшими пытками. Электрический ток, трепанации…

– Во-первых, – перебил его доктор, выставляя вверх толстый, поросший седыми волосками палец, – я не собираюсь советоваться с умалишенными по поводу методов лечения. Это антинаучно и просто-напросто смешно. Это вы тут окормляете паству и можете позволить себе проповедовать как вам вздумается, а я врач и должен действовать объяснимыми методами и в соответствии с профессией. Во-вторых, – он с торжествующим видом отогнул второй палец, – ваше преподобие, как же вы предлагаете развивать науку, если мы не сможем работать непосредственно с объектом исследований? Для изучения недугов подобного рода необходим опытный материал, а именно пораженный болезнью, патологический человеческий мозг. А найти такую штуку невозможно нигде, кроме как в голове душевнобольного. И что же вы прикажете делать?

– То, что должен делать врач, – пожал плечами отец Глеб, отодвинул занавеску и невозмутимо принялся поливать фикус, приунывший на широком подоконнике, – облегчать страдания, спасать жизни. Причинять боль, если это необходимо, чтобы помочь человеку. Но истязать и калечить живых людей, только чтобы твоим именем назвали новый синдром… или, еще хуже, чтобы посрамить более удачливого коллегу… – Священник, даже не оборачиваясь, почувствовал, как наливаются кровью уши его собеседника. Тем не менее осторожно отставил в сторону фаянсовый чайничек и начал бережно протирать запыленные листья влажным тампоном, хмурясь, если попадались засохший побег или темное пятно. – Тут благословения не ждите. Господь помогает, если дело с любовью делают и для человека. Любое дело – и пшеницу растить, и кафтан сшить и научное открытие совершить. А если на душе гордыня одна, если знание, как идол, в красном углу вместо образа стоит – значит, не от Господа оно пришло. Такая наука, как у вас, Михаил Андреевич, другим помощникам больше по нраву.

– Ну полно вам, отец Глеб, полно! Сначала вы меня каким-то мясником хотели представить, теперь черта мне в помощники сватаете! – взорвался наконец доктор Груздь, до этого молча копивший раздражение. – Я, и вам это известно, уже много лет работаю в лечебнице при исправительном заведении и все это время занимаюсь в основном острыми параноидными психозами и прочими буйнопомешательствами. Я всякого повидал: садистов, расчленителей, людоедов, насильников, детоубийц. Столько горя, столько звериной жестокости, отвратительной похоти и подлейших человеческих проявлений… Все, что я хочу, – найти корень этого порока и искоренить его навсегда. – Врач устало опустился на подоконник рядом с фикусом и со вздохом вытянул ноги. – Избавить общество от этой напасти. Поймите, те, о ком вы так печетесь, со временем должны просто исчезнуть как сорт человека. Уже сейчас мы знаем, что наклонности к насилию, сопряженные с тяжелым слабоумием и буйнопомешательством, – все это во многом результат дурной наследственности. Все, что нам нужно, это провести определенную селекцию… – Доктор протянул руку, отщипнул от фикуса подгнивший листок и растер его между толстыми пальцами, потянулся было за следующим, но, поймав неодобрительный взгляд отца Глеба, поспешно продолжил: – Если этого не сделать, тогда все общество скоро окажется в опасности. Вы же видите, что творится! Количество случаев психических расстройств растет с каждым годом. Маниаки и психопаты плодятся в этом городе, как тараканы под комодом. Когда эта лечебница открылась, в исправительном заведении содержалось двадцать пять пациентов, а сейчас их уже почти семь сотен, при том что палаты рассчитаны на вдвое меньшее количество. Больных селим в хозяйственных помещениях!

– Да, мрачное время началось, – хмуро согласился священник, – и виной всему все та же гордыня. Человек решил, что он может обойтись без Господа. И теперь никто не мешает ему убивать и насильничать, а после ходить, задрав кверху нос. Вы думаете, что все поняли про человека. Что можете разобрать его и копаться внутри, как в механической игрушке, или разводить людей, как померанских шпицев, вычищая породу. Но вы забываете про главное. Человек – это создание Господа, и все мы в первую очередь дети Божии. А всякое дитя, даже злое и увечное, создано для любви и нуждается в ней. Через любовь, молитву, покаяние мы можем помочь этим несчастным спастись.

– Ой, ну только не начинайте опять! – доктор Груздь поморщился так, как будто у него заболел зуб. – Молитва бесполезна там, где нужна резекция коры головного мозга. Эдак мы к тому придем, что вместо скальпелей и пилюль будем со свечками стоять и лечить эпилепсию семикратным прочтением «Отче наш»! Вы подумайте только, «дети Божии»! А Ерохин? – Доктор поежился и вдруг, перестав паясничать, серьезно взглянул на отца Глеба. – Ерохин, которого с вашей помощью в клинику и упекли. Он, по-вашему, тоже дитя Божье?

– Вполне. И так же, как прочие, заслуживает спасения.

– А я бы этого Ерохина… – и после небольшой паузы доктор процедил сквозь зубы: – пустил бы на препараты для анатомического театра. Располосовал бы, как лягушку, и выставлял бы в банке с формалином рядом с двухголовым теленком и прочими чудищами.

– Что же, значит, душевные болезни не щадят и психиатров. Увы. – Отец Глеб заложил руки за спину и принялся смотреть поверх головы доктора, как за окном собираются ранние сумерки.

– Психиатр, – презрительно повторил доктор. – Батюшка, вы же знаете, что мне не нравятся эти модные словечки, они отдают мистикой. Что до того, что я, по вашему мнению, тоже болен… Не сомневаюсь. Слишком долго я варился в этом бульоне. Но пока что белый халат ношу я, а не Ерохин, и значит, решать, кого и как лечить, тоже буду я! – Он с возмущенным пыхтением слез с подоконника, заставив половицы оглушительно заскрипеть. – А вы и дальше можете возиться с вашими душегубами. На здоровье. Что вы там с ними хотели делать? Натаскивать сумасшедших, чтобы они помогали преступников ловить? Хе-хе. Ну давайте-давайте, Бог в помощь! Только знаете что…

Доктор не успел договорить, поскольку из-за двери послышался незнакомый мужской голос, настойчиво спрашивающий в ординаторской про отца Глеба, а еще через секунду в дверь отрывисто постучали, и, получив приглашение, в кабинет осторожно заглянул полицейский надзиратель.

– Здравия желаю, ваше преподобие! – Полицейский, смущенно улыбаясь, мялся в дверях, чтобы не натоптать галошами в кабинете. – Батюшка, вас велено в управление сыска пригласить. Иван Дмитриевич просил поторопиться.

Священник и доктор недоуменно переглянулись и снова уставились на неожиданного гостя.

– А что вдруг за срочность? – настороженно переспросил отец Глеб. – Случилось что?

– Случилось, – полицейский не смог сдержать широкую улыбку, – еще как случилось. Муромцев из отпуска вернулся! Дело новое, убийства! И вас вызывают как консультанта!

Утро в городе Энске выдалось на удивление морозным. Если в Петербурге уже начиналась оттепель – пусть сырая и промозглая, но все-таки откровенно намекающая на весну, то здесь окончанием зимних холодов и не пахло. Снег валил, аки в самый разгар новогодних празднеств, и останавливаться, судя по всему, не собирался. Завывания метели были слышны с самого раннего утра, будто поезд не просто проехал от столицы до Энска, а переместился во времени из предвесеннего сегодня в дышащее ледяным морозом былое, которое не сулило ничего хорошего. Ну или, уж во всяком случае, теплого и приятного. Впрочем, Муромцева определили на это дело не за его возможные «приятности», а как раз совершенно наоборот.

Окна вагонов заволокло изморозью, и рассмотреть, что там творится на приближающемся перроне, не представлялось никакой возможности. Однако Роман Мирославович, сидя у окна и привычным жестом потирая лоб, все равно пристально всматривался в едва различимые очертания выплывающего из-за снежной завесы города. Отец Глеб аккуратно поставил свой нехитрый багаж на сиденье ближе к выходу. Серые глаза священника ненадолго остановились на задумчивом лице попутчика. За время поездки мужчины перекинулись буквально несколькими фразами, и батюшка отчетливо чувствовал, насколько сильно отдалился от него бывший коллега. Да и не просто отдалился. Пережитое несчастье оставило на бойком и некогда неудержимо деятельном сыщике чудовищную отметину. Почти невидную внешне, но отчетливо ощутимую для тех, кто знал Муромцева до ранения. Да и это постоянное напряжение во взгляде… Казалось, что Роман Мирославович так пристально всматривается и вслушивается в собеседника, так боится что-то пропустить или не понять, что, по сути, сам теряет возможность в эти моменты думать, реагировать, быть самим собой. И самое печальное, что он ведь и сам все это замечает, а оттого страдает еще больше.

Отцу Глебу хотелось как-то поддержать и утешить коллегу. Только как? Ведь одними добрыми намерениями здоровье поврежденному мозгу не вернешь, как и покоя мятущейся душе. Оставалась одна надежда: дай Бог, это жуткое дело, ради которого они прибыли в Энск, и правда поможет Муромцеву снова поверить в себя.

Прогудел заливистый гудок, оповещающий, что поезд прибывает на станцию.

– Вот и приехали, – вздохнул священник, хлопнул себя по коленям и встал. – Ну что, Роман Мирославович, пора одеваться? Опять – ловить черные души?

– Не к спеху, – отозвался тот, продолжая смотреть в окно. – В тамбуре сейчас толкотня будет. Подождем малость, пусть рассосется.

– Так ведь нас там ждут. Поспешить бы.

– Поспешим. Но чуть погодя. Поймаем чер- ные души – и сделаем мир светлее. Никак иначе.

Муромцев отвел взгляд от белесого рисунка изморози на стекле, глянул на собеседника и пожал плечами:

– Вы, отец Глеб, идите, конечно, если считаете, что надо. Я не стану задерживаться более необходимого. Но в эту кучу-малу, увольте, не полезу.

Священник буквально физически ощущал, как Роман пытается от него дистанцироваться, отгородиться. Будто боится, что бывший коллега невзначай заметит за ним что-то неладное или стыдное. Про контузию говорить он также не захотел, когда отец Глеб со всей возможной вежливостью осведомился о здоровье. Муромцев только бросил сумрачный взгляд и с плохо скрываемым раздражением ответствовал, мол, уже все хорошо… почти.

«Эк же тебя, мил человек, покорежило-поломало, – подумал батюшка, огладив пышную бороду с редкими вкраплениями седины. – Ну ты держись, держись, Роман Мирославыч. А я уж чем смогу… С Божьей помощью».

Покивав на слова собеседника и глубоко вздохнув, отец Глеб накинул овечью шубу, водрузил на голову меховую шапку, подхватил саквояж с пожитками и открыл дверь в коридор. В купе сразу ворвался шум множества голосов, до того слышный как нестройный гул. Священник оглянулся и успел заметить, как по лицу Муромцева волной прошла гримаса, будто внезапные звуки причинили ему боль. Но она так же быстро пропала, как и появилась.

– Прикройте за собой дверь, отец Глеб, будьте так любезны, – попросил сыщик. – А то этот гвалт…

Он покачал головой и снова стал смотреть в окно. Захлопнув за собой дверь, батюшка еще раз вздохнул и направился в сторону тамбура.

На перроне народу было не так чтобы много, но и не мало. Мороз немедленно стал щипать лицо, и это отчего-то тут же подняло отцу Глебу настроение. Священник усмехнулся, потер ладонью в толстой перчатке нос и стал озираться, ища «встречающую делегацию». Долго выискивать ему не пришлось. От здания вокзала послышалось зычное:

– Посторони-и-ись!

А через минуту из суматохи вынырнул невысокий толстенький мужчина в сопровождении четырех полицейских, активно расчищающих ему путь. Чиновник зябко кутался в пальто с меховым воротником, боярка из соболя была натянута почти до бровей, а торчащие из-под шапки круглые красные щеки наводили на стойкие ассоциации с Колобком из детской сказки.

Отец Глеб про себя хмыкнул и, поставив на землю саквояж, стал стягивать перчатку – для рукопожатия.

– С добрым утром вас, отче, – остановился поблизости «колобок».

– И вас также, господин…

– Вы же к нам из Петербурга прибыть изволите?

– Точно так…

– А где же из сыскной полиции?.. – не на шутку всполошился круглый чиновник, шныряя глазами вокруг священника. Выражение лица у него с каждой секундой становилось все растеряннее и испуганнее. Даже яркий румянец на щеках заметно угас. – Нам обещали прислать знающего сыщика, который с такими делами… Ох, что же делать-то теперь? Петр Саввич меня…

– Не надо так переживать, сударь мой, – сделал успокаивающий жест отец Глеб, стараясь привлечь мятущееся внимание собеседника. – Представитель сыскной полиции тоже приехал…

– Так где же он? – Глаза под бояркой сделались круглые-прекруглые.

– Еще из вагона выйти не успел. Там в тамбуре такая суматоха…

– Ой, слава Всевышнему! Какое облегчение, а то ведь Петр Саввич меня со свету… А вас, прошу прощения, как величать, ваше преподобие?

– Отцом Глебом величайте. А я с кем имею честь?

– Ох. Да-да-да. Простите. Со всеми этими страстями… Чайников. Иммануил Евсеевич Чайников. Чиновник по особым поручениям при его превосходительстве губернаторе Энской губернии полковнике Латецком Петре Саввиче.

– Весьма приятно.

– И мне, и мне… Так, а где же?..

– Доброе утро, господа, – раздался из-за спины священника голос Муромцева. – Роман Мирославович Муромцев, старший агент сыскной полиции…

– Рады-рады. Иммануил Евсеевич Чайников. Чиновник по особым поручениям. Идемте, господа, идемте скорее. Нельзя терять ни минуты. Там на площади у нас такое… Ох, спаси и сохрани!.. В жизни не видывал такого ужаса. Петр Саввич вне себя. Если вскорости не начнется работа… если не будет результатов… полетят головы. Как пить дать. Нельзя терять ни минуты. Ни минуточки. О Матерь-заступница!.. Вот сюда, пожалуйста.

Один из сопровождающих полицейских распахнул перед мужчинами дверцу слегка потрепанной, но все еще крепкой казенной кареты. Чайников, не переставая причитать, сделал приглашающий жест гостям, и те расположились на обитых сукном сиденьях.

– Ох, батюшки-святы, – кряхтел Иммануил Евсеевич, раскладывая полы пальто. – Видели бы вы, господа, какой там ужас творится. На площади. Я сколько лет тружусь при господине губернаторе, ни разу такой жути видеть не доводилось. И, дай бог, больше и не приведется… Ох ты, батюшки-святы! – вскрикнул «колобок», когда карету подкинуло на брусчатке. Запряженная в нее тройка неслась, похоже, со всей скоростью, на какую были способны кони. Видимо, ситуация и правда была прескверная.

– На вас вся надежда. Мы уж и не знаем, что думать и делать. Петр Саввич в таком дурном расположении духа… Никогда его таким не видел.

– Так что же, – вклинился в тираду чиновника отец Глеб, – неужто ваш губернатор такой изверг – чуть что, и головы с плеч снимает?

Лицо Чайникова вытянулось, а румянец окончательно исчез. Он замахал руками на священника:

– Что вы? Что вы? Нет-нет-нет. Петр Саввич для нас – луч сияния царского! Истинный хозяин губернии, защитник ея прав, ходатай у престола. Благодетель наш, творит добро и в благе вверенного им края видит собственное.

– Ух ты! – не удержался даже Муромцев.

– Истинно так, господа. Истинно так, – уверенно закивал «колобок». – Только вы ж понимаете, мы в таком затруднительном, я бы даже сказал, удручающем положении оказались, что и стальные нервы его превосходительства уж еле держатся.

– Так а что именно у вас тут приключилось? Я прочел все отчеты, которые вы в Петербург прислали, но вы же понимаете… – Роман Мирославович доверительно посмотрел в глаза чиновника, – сведения из первых рук ни в какое сравнение…

– Да я с дорогой душой! Конечно! Только я что-то знаю лишь о последнем инциденте… а которые до того – только в общих чертах.

– И отлично! Отсюда и начнем. Мы же как раз на место преступления едем, верно?

– Да-да. Сегодня утром околоточный нашел… тело.

– Известно чье?

Тут карету снова тряхнуло, да так, что уже и сыщик со священником щелкнули зубами. Чайников остервенело задергал шнурком, который был привязан к колокольцу рядом с возницей, и сварливо прокомментировал:

– Вот же усердный болван. Сказал ему нестись со всех ног. Так он угробить нас удумал… О чем бишь я? Ах да… В общем, тело. А голова рядом положена. И без глаз.

На последних словах Чайников выпучил глаза, будто старался усилить эффект от сказанного. Сыщик со священником переглянулись и кивнули, но каких-то особых эмоций выказывать не стали. Иммануил Евсеевич чуть расстроился их бесчувственности, но продолжил:

– Опознали не сразу. Но похоже, тоже околоточный наш. Который ночью дежурил.

– Какие-то еще особенности были на теле, кроме головы и глаз?

– Вроде бы нет. Но тут не поручусь.

– А…

Задать следующий вопрос Роман Мирославович не успел. Карету снова сильнейшим образом тряхнуло, и она встала. Дверца распахнулась, и давешний полицейский жестом предложил пассажирам покинуть свои места.

– Вещи оставьте, – сказал Чайников, – мои молодцы их доставят в ваш номер.

– Один на двоих? – с заметной долей удивления поинтересовался отец Глеб. Но ответа получить не успел – Муромцев подхватил его под локоть и потащил за собой.

Огромная городская площадь в будущем, очевидно, должна была стать красивой и величественной, но пока здесь шел грандиозный ремонт. На стене трехэтажного кирпичного здания красовалась грандиозного масштаба недоделанная роспись, на которой был изображен государь в парадном мундире, склоняющийся вперед, будто собирающийся принять в свои объятия вторую фигуру – статного полковника в форме кавалериста. Пару обрамляли гораздо меньшего размера люди – разношерстная толпа из священников, солдат, баб, мужиков, стариков и детей. Однако роспись, как и вся площадь, была откровенно сырой – фигура кавалериста едва прописана, а окружающие центральных героев восхищенные зрители только-только намечены углем. В центре площади, похоже, должен был в итоге возвышаться величественный мраморный фонтан. Но пока что от него тоже можно было увидеть лишь основание, кое-где уже облицованное камнем красивого молочно-белого цвета.

Под ногами, если бы не заморозки, чавкала бы серая грязь, так как брусчатку еще не положили. Везде стояли ящики, валялись кирпичи и доски. Все это зрелище наводило тоску и оторопь, как раздетый труп важного начальника.

– Это, я так понимаю, убитый, – произнес Роман Мирославович, кивнув в сторону панно. На земле, прямо «под ногами» государя-императора, лежало что-то, формой напоминающее человеческое тело, накрытое серовато-белой тканью.

Рядом же с ним стоял коленопреклоненный мужчина, подозрительно напоминающий изображенного на картине кавалериста. Судя по подрагивающим плечам и общей скорбной позе, мужчина рыдал. Рядом толпились журналисты, что-то записывая. Слышались щелчки камер, то и дело с треском загорался магний вспышек.

– А это его превосходительство, – с благоговением воззрился на коленопреклоненного «кавалериста» Чайников. – Петр Саввич Латецкий. Как убивается-то, сердечный.

Будто услышав, что его представили, Петр Саввич повернул голову к вновь прибывшим. Пружинистым движением поднялся с колен без чьей-либо помощи, тем самым продемонстрировав свою отличную физическую форму, и отдал несколько коротких распоряжений. Что именно он сказал, слышно не было, но репортеры немедленно ретировались, а рядом с губернатором образовался широкоплечий становой пристав лет пятидесяти. Он вручил начальнику перчатки, которые тот неспешно и надел, подходя к гостям.

– Доброе утро, господа, – поприветствовал Латецкий сыщика и священника и окинул их влажным доброжелательным взглядом. – Какая трагедия! Шестая жертва. Шестая! Но на сей раз злодей покусился на святое. Во-первых, погиб представитель власти, ветеран балканской кампании, городская знаменитость. Во-вторых, это произошло у местной святыни – площади Победы, прямо перед ликом государя, пусть пока и незавершенным. Злочинец хотел покуситься на самое сердце нашего края, осквернить…

– Хватит патетики, ваше превосходительство, – перебил его Роман Мирославович, – газетчики уже ушли.

«Колобок» Чайников еле слышно охнул и огромными глазами уставился на говорящего, видимо ожидая, что на голову сего непочтительного хама немедленно обрушится кара Господня. Однако этого не случилось. Губернатор всего лишь с некоторым удивлением глянул на Муромцева, затем чуть усмехнулся и кивнул:

– Пардон, господа. Сразу перестроиться бывает непросто. Что ж, приступим. Полагаю, большая часть информации вам уже известна из отчетов, каковые мы отправили в столицу.

– Так точно.

– Хорошо. В таком случае… Чертыбашев, доложи господам следователям, что у нас есть по последнему случаю.

Становой пристав коротко взял под козырек и отрапортовал:

– Убиенный – Ермолай Дулин, околоточный надзиратель. В ночь нес вахту тут, на площади Победы. Как и кто его умертвил, никто не видел… Ну или пока свидетелей не нашлось. Тут фонари еще не поставили, так что темень…

– Но здесь будет грандиозное освещение, когда закончатся ремонтные работы, – вставил губернатор и мило улыбнулся.

– Ну да. Значит… утром тело обнаружил другой околоточный, который пришел на смену Дулину.

– А для чего здесь часового выставлять? – поинтересовался отец Глеб.

– Дык материалы покрасть могут. Народишко тут случается шибко ушлый, а покрасть есть что. – Пристав стал загибать пальцы: – Стекло для мозаик, мрамор для фонтана, глина белая для лепных украшений, краска, дерево… Художники-то сюда все принесли, чтобы…

– Материалы после убийства проверяли? Все на месте? – резко спросил Муромцев.

– Проверили, так точно. Все на месте, даже холстина не тронута, которой накрывали. Я предложил сургучом все опечатать. Ящики, там, бочки с краской.

– Отличная работа, пристав, – похвалил Роман Мирославович и улыбнулся. Как помнилось отцу Глебу, впервые с момента, как они снова встретились. – Оцепление с площади не снимать. Тело отвезите в морг. И пусть там приготовят тела остальных убитых таким же образом. Сколько их?

– Шестеро, – внезапно перехватил инициативу губернатор.

Сыщик с некоторым удивлением посмотрел на Петра Саввича – у того с лица полностью пропало все благолепие, растроганность и мягкость. На месте преступления стоял холодный, собранный военный, для которого сложные ситуации были далеко не в новинку.

– Крючник Пантелей Сизов, – продолжал между тем Латецкий, – гимназистка Екатерина Белокоптцева, домохозяйка Ганна Нечитайло, желтобилетница Вера Никонова, ее любовник беглый каторжник Иван Непомнящий и Ермолай Дулин – местный околоточный. Ничего их не объединяет: знакомы не были, проживали в разных частях города, связей обнаружить не удалось.

– Благодарю, Петр Саввич, – с уважением склонил голову Муромцев. – Значит, нам придется выяснить, что все-таки у этих шестерых общего. Во всяком случае, для убийцы.

Городской морг Энска располагался в полуподвальном помещении на цокольном этаже полицейского отделения, соседствующего с пожарным корпусом. В помещениях у морга, судя по всему, недостатка не было никакого. Идя по тускловато освещенному коридору, Муромцев обратил внимание, что некоторые из дверей явно давно не открывались, а за половиной поворотов было наставлено всякое оборудование, которым если и пользовались, то крайне редко.

И хотя вокруг было относительно чисто, сыщика не покидало ощущение, что управляется это место без особого рвения. Скорее, по необходимости и «так положено», чем из каких-то иных побуждений. В общем, на то, что здесь можно будет получить какую-то неожиданную информацию, рассчитывать не стоило. Хорошо уже будет, если местные эскулапы окажутся хоть мало-мальски полезными.

– Сюда, пожалуйте-с, – произнес встретивший Романа Мирославовича сотрудник морга и распахнул перед ним дверь с надписью: «Прозекторская».

Из помещения пахнуло холодом, подвальной сыростью и формалином. Вдоль стен стояли каталки с телами, накрытыми тканью. У дальней стены, под высоко расположенным окном топтался на месте невысокий пожилой мужчина в белом халате. Монокль в его правом глазу нетерпеливо поблескивал. Постоянно поправляя тканевую маску на лице, мужчина рассматривал тело на каталке и делал какие-то пометки на листе бумаги, прикрепленном к деревянному планшету.

Когда скрипнула открывающаяся дверь, он выпрямился и с неудовольствием воззрился на вновь прибывших.

– Старший агент сыскной полиции Муромцев Роман Мирославович, – представил посетителя сопровождающий. И, повернувшись уже к гостю, указал сдержанным жестом на пожилого человека в халате: – Наш патологоанатом, Акулов Николай Лукич.

– Старший, батенька, – раздраженно поправил младшего коллегу старик. – Старший патологоанатом.

– Кхм… Да, простите, Николай Лукич. Старший патологоанатом.

– Благодарствую. Идите. Идите, голубчик. Думаю, столичному гостю не до церемоний и расшаркиваний.

Сотрудник морга чуть поджал губы, поклонился и быстро вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Возможно, даже с большим тщанием, чем того требовала ситуация. Атмосфера в морге царила не совсем благостная, отметил про себя Муромцев и, повернувшись к Акулову, со всей возможной доброжелательностью поинтересовался:

– Итак, Николай Лукич, чем порадуете?

Роман Мирославович неоднократно сталкивался с подобными индивидами и отлично знал этот тип людей с болезненным чувством собственной важности. Обычно они были уверены, что все окружающие недооценивают их, не отдают должного их бесспорным заслугам и вообще со всех сторон пытаются подсидеть, принизить и обесценить их таланты и усилия. При всем том утруждаться подобные специалисты стараются по минимуму и почти никогда не горят никаким делом, чем бы ни занимались. Муромцеву вообще иногда казалось, что даже получать профильное образование эти «недооцененные гении» идут исключительно для того, чтобы произвести впечатление на окружающих и оправдать свои претензии.

Однако конфликтовать с ними было крайне небезопасно. И не потому, что такой человек мог как-то особенно крупно навредить (хотя по мелочи подложить свинью, безусловно, мог – начальству нажаловаться, например, или распустить очерняющий слушок). Самая большая проблема в общении с такими субчиками была в том, что если они на вас обижались, то добиться сотрудничества и получить необходимую информацию становилось чудовищно трудно, почти невозможно. И тогда приходилось, в свою очередь, жаловаться начальству, прикладывать массу сил, тратить время, пока «гений» не получал по шапке от вышестоящих инстанций и только после этого наконец-то до определенной степени «приходил в себя».

В общем, заводиться со всем этим и воевать с Акуловым Роман Мирославович не имел совершенно никакого желания, а потому попытался быть предельно вежливым и внимательным, чтобы у Николая Лукича даже подозрения не закралось, что он, столичный сыщик, им не впечатлен и не восхищается, аки пылкая гимназистка.

Старший патологоанатом с подозрением покосился на него, но все-таки, сверкнув моноклем, стал просматривать свои записи:

– Та-ак-с… У покойного отсечена голова. Разрез…

– Прошу прощения, Николай Лукич, – с крайней степенью вежливости перебил сыщик, – я хотел бы сначала осмотреть тела предыдущих жертв преступления.

– А-а, так бы сразу и сказали. А то полицмейстеры привезли этого, – Акулов ткнул карандашом в сторону тела околоточного, – бросили, велев только определить его к другим пяти кадаврам, кои по этому делу проходят… Кстати, если хотите знать мое мнение, то далеко не факт, что все эти трупы – дело рук одного душегуба.

– Отчего же? – удивился Муромцев. – Все убиты одним способом, у всех отсечена голова, травма от удара, удалены глаза…

– А потому, что нет ничего общего между ними. Вообще ничего, кроме этого самого жуткого способа. Вот, к примеру, в Лондоне убивец был… как бишь его?..

– Джек-потрошитель.

– Да, верно!.. Мерзостное какое прозвище… Так вот. Он одних падших женщин истреблял. И я считаю, что на такие действия пойдут только люди, скорбные душевно. А у таких недугов всегда есть какая-то своя внутренняя логика, которая побуждает их действовать определенным образом, выбирать только специфические объекты… Тут, конечно, налицо определенные закономерности – с этими головами и глазами. Но и только. А что, если кого-то из них убил душевнобольной человек? А кого-то – кто-нибудь другой? Какой-то подражатель, к примеру, а? Не задумывались?

Акулов ткнул в сторону сыщика пальцем, будто подчеркивая, что подловил того на недальновидности и узости взгляда. Идея его, конечно, не была лишена смысла, однако Муромцеву было что возразить:

– Очень хорошее наблюдение, Николай Лукич. Я бы даже сказал, отличное.

Акулов приосанился и закивал с видом снисходительного триумфатора.

– Однако, – продолжал Роман Мирославович, понемногу распаляясь, – кроме лондонского душегуба современной криминалистике ведомо немало и других случаев серийных убийц. Взять, к примеру, Уильяма Палмера – тоже британца. Он убил тринадцать человек. Отравил, будучи по образованию медиком. И жертвы его были, можно сказать, случайными, так как он преследовал только одну цель – обогащение. Или вот другой маниак – Мануэль Ромасанта. Испанский душегуб, который буквально рвал своих жертв, как дикое животное. На суде, кстати, и оправдывался тем, что якобы страдает «клинической ликантропией» и не помнит себя в таком состоянии. Так у него жертвы тоже были самые разнообразные, вплоть до двенадцатилетней девочки. Или можно вспомнить уэст-портских убийц…

– Хорошо-хорошо, – с раздражением в голосе перебил Акулов. – Я понял. Идеи какого-то провинциального работника морга столичному корифею неинтересны.

– Да нет, что вы! Как раз наоборот. Я с радостью…

– Не стоит. Вернемся к трупам. Вы хотели посмотреть на других жертв. Что же, прошу-с. Мне еще надо с новым кадавром закончить.

Старший патологоанатом сделал широкий жест в сторону стоящих у стен каталок и демонстративно вернулся к изучению трупа околоточного.

Вздохнув, Роман Мирославович смирился с тем, что дружбы с местным прозектором не вышло, и пошел смотреть на тела. Тщательно осмотрев каждую жертву, он аккуратно накрыл последнего из пяти покойников простыней и снова направился к старшему патологоанатому.

– Спасибо, Николай Лукич, что предоставили такую свободу действий, – попытался еще раз навести мосты Муромцев. – Однако я, к великому моему сожалению, в анатомии сведущ крайне мало, так что мне понадобятся ваши пояснения.

– Если надо, извольте, – без энтузиазма отозвался Акулов.

– Скажите, какое, вы предполагаете, использовалось орудие убийства? Я заметил, что края срезов довольно рваные.

– Ну-у… я думаю, что это могла быть сабля, например. Или другой подобный инструмент. Палаш.

– Хм, понятно. А причина смерти какая?

– Что значит – какая? Отсечение головы, понятное дело.

– И ничего другого? Вот же на теменной доли однозначно видно травму.

– А что может быть другое? Травмы пост-мортем, от падения тела.

Старший патологоанатом набычился и стал смотреть на сыщика исподлобья. Монокль его недобро поблескивал.

– То есть, по-вашему, убийца просто подкрался из-за угла и отсек голову саблей?

– Отчего же такого не может быть? – уже не скрывая сарказма, полюбопытствовал Акулов, но затем глянул в свои записи и немного стушевался. – Правда, у одного из покойных… сейчас… ага, вот. У Ивана Непомнящего, каторжника… ну да, тут однозначная травма от удара. В области виска есть травма, нанесенная, судя по всему, неким дробящим заостренным предметом вроде кастета или свинчатки.

– Ого, очень интересно, – сыщик подался вперед, стал пальцами потирать лоб, но, быстро опомнившись, убрал руку. – И это стало причиной смерти?

– Сложно сказать. Вполне вероятно.

– Ну вы же вскрытие проводили, осмотр тела…

Николай Лукич собирался возмутиться такому беспардонному покушению на свой авторитет старшего патологоанатома, но не успел. Дверь в прозекторскую с грохотом распахнулась, и в помещение ворвался высокий бородатый брюнет, на ходу продевая руку в рукав несвежего медицинского халата.

– Как вы?! – задохнулся Акулов, глядя на нарушителя. – Кто вас?.. Я же велел не пускать! Убирайтесь отсюда немедленно, Барабанов! Здесь не место для ваших мистификаций и позерства!

– Сами вы… – запальчиво начал было брюнет, но тут его взгляд упал на Муромцева, и фокус сразу переключился. – Вы-то мне и нужны, сударь!

– С кем имею честь?..

– Нестор Барабанов, магистр естественных наук Санкт-Петербургского медицинского института, доцент… и тот, кто даст вам ответы!

Последнюю фразу молодой человек произнес с таким пафосом, что Роман Мирославович чуть не прыснул от смеха, однако и тут подоспел старший патологоанатом, с ядом в голосе заметивший:

– Бывший доцент, батенька, бывший.

– А и что, что бывший? – тут же взвился Барабанов. – Наука всегда в моем сердце. И моего внутреннего устройства не изменит даже ссылка в эту дыру!

– И за что вас сослали? – поинтересовался Муромцев, глядя на незваного гостя со все большим любопытством. Тот казался ему смутно знакомым, будто они уже встречались раньше. Но вспомнить, где и когда, никак не получалось.

– За вольнодумство! – отрапортовал между тем Барабанов. – И страсть к естествознанию!

– За крамолу, – не преминул встрять Николай Лукич. – За крамолу, свинское отношение к начальству и сомнительные опыты. Вы врите, да не завирайтесь, голубчик. Решили себя Дон Кихотом перед столичным следователем представить? Но я-то вас знаю как облупленного.

– Ничего вы не знаете! И не хотите знать! Что по вашим выводам насчет этих убиенных сразу видно.

– Да как вы смеете?!

– Прекратите, господа! – возвысил голос Муромцев. От этой перепалки у него разболелась голова, и, морщась от накатывающих мучительных волн, он стал с силой тереть пальцами лоб. – Барабанов, если у вас есть что сказать по существу – говорите. Если нет, я не располагаю временем и желанием выслушивать ваши склоки…

– Есть! Есть что сказать. Аутопсию-то я проводил. В отличие от… У всех, кроме последнего.

– Хорошо. Слушаю.

Пульсирующая боль над переносицей понемногу отступала. Но, похоже, Акулов не собирался облегчить Роману Мирославовичу жизнь и снова встрял с комментарием:

– Только вы имейте в виду, господин старший агент, что все сказанное этим господином не более чем его частное мнение.

– Приму к сведению, господин старший патологоанатом.

Сыщику до смерти надоел этот мелкий злобный сатрап, и он больше не пытался наладить с ним контакт. Напротив, одарил таким тяжелым взглядом, что Акулов попятился.

А из-за плеча Муромцева прозвучал голос сосланного доцента:

– Может, мое мнение и всего лишь частное, но к нему в свое время даже столичная полиция прислушивалась.

Это заявление каким-то неведомым образом подтолкнуло память сыщика, и он вспомнил, где видел этого лохматого бугая. Несколько лет назад в питерской анатомичке тот давал заключение по трупам из борделя на Сенной площади.

– Так и каково же ваше мнение, Нестор…

– Алексеевич. – Барабанов протянул большую, на удивление очень чистую ладонь для рукопожатия.

– Роман Мирославович Муромцев.

– Да, я вас помню. Еще по столице. Вы в наш анатомический театр нередко наведывались.

– Случалось, – невольно усмехнулся сыщик.

– Эх, было времечко! Ну да ладно… Вернемся к нашим кадаврам.

Барабанов широким шагом направился к трупу каторжника Ивана Непомнящего, у которого на голове была отметина от предсмертной травмы. Откинув простыню, молодой человек указал как раз на нее и сообщил:

– Если господин Акулов сказал вам, что это какая-нибудь травма от падения, то ответственно заявляю: ничего подобного.

– Да какое вы имеете… – подал было голос старший патологоанатом, но каменный взгляд Муромцева тут же заставил его замолчать.

Затем он снова повернулся к доценту и поинтересовался:

– И на каком основании такой вывод?

– А вот, смотрите… – Барабанов очертил пальцами края раны, а затем сунул один палец внутрь и отогнул края, чтобы было лучше видно. – Углубление говорит, что угол орудия был слишком острый. Да и форма травмы… Нет, такой удар никаким кастетом не нанести. Я думаю, это что-то наподобие зубила.

– Хорошо, предположим. А глаза?

– Их, скорее всего, удаляли инструментом, похожим на ложкорез, – у него форма прямо отлично подходит для подобной манипуляции. Теперь насчет причины смерти… Позвольте, я на последнее тело быстро гляну.

Несколько минут Нестор внимательно осматривал труп околоточного. Акулов же буркнул:

– Возмутительно. Я сообщу губернатору об этом неслыханном произволе. – И демонстративно встал у изголовья каталки и уставился пылающим взглядом на ссыльного медика. Впрочем, тот, похоже, всего этого даже не заметил.

Закончив осматривать труп, он выпрямился и кивнул удовлетворенно, будто нашел подтверждение своим выводам и догадкам.

– В общем, перед смертью всех несчастных душили какой-то тканью. Вот, смотрите, у этого бедолаги нитка на усах странного зеленоватого цвета. Явно не из формы или от какой-нибудь ветоши. А вот еще плохо заметные следы на шее. Видите? У остальных такие тоже есть. Но увидеть их не так легко из-за того, что срез на шее очень рваный. Заметили, да?

Муромцев кивнул.

– А почему он такой рваный? А потому, что резали, похоже, пилой. Притом такой, которая не предназначена для разрезания мягких тканей. Скорее, обычный мастеровой инструмент.

– Такой край бывает и при ударе саблей, – заявил Акулов. – Я этого добра в полевом госпитале насмотрелся. А вы свои выводы делаете исключительно на основе академического опыта. И то куцего.

– Не такого уж и куцего. Я в анатомичке питерской навидался всяких художеств. Может, и не так много, как вы в полевом госпитале, зато уж всяко поразнообразнее. И от сабли такой рванины из кожи не выйдет. Разве что лезвие этой самой сабли под пилу перековали.

– Я вас, Барабанов, за ваше хамство…

– Спасибо за помощь, Николай Лукич.

Не желая снова слушать словесную баталию, следователь подхватил опального медика под локоть и быстро повлек в коридор.

– Так что, Нестор Алексеевич, – начал он, плотно прикрывая дверь в прозекторскую, – по-вашему получается, что убийца плотник или столяр?

– Ну, безапелляционно не скажу – наука такого никогда себе не позволяет, однако девяносто восемь процентов от себя дам.

– Понятно, – усмехнулся Роман Мирославович. Этот «базаров» явно ему импонировал. И самое главное, в его словах была логика. – А почему же тогда глаза и головы?

– На этот вопрос я, пожалуй, не готов ответить. – Барабанов погладил свою взъерошенную бороду и, бросив оценивающий взгляд на собеседника, продолжил: – Вы знакомы с учением австрийского невропатолога Фройда? Я был на его лекциях в Вене, и… Он строит свою доктрину на подсознательных движениях нашей психики, сексуальных девиациях, основанных на травмирующих опытах в детстве. Вот я и подумал… То, что творится в наших русских богоспасаемых общинах – снохачество, хлысты, скопцы… Это ж любой Мазох покраснеет. Если хотите, я могу составить подробный отчет на эту тему с указанием источников и мнениями признанных в этой области исследователей.

– Да, было бы очень кстати, – закивал Муромцев. – Я о Фройде слышал краем уха…

– Роман Мирославович, – внезапно перебил Нестор, и голос у него был только что не рыдающий, – заберите меня из этой затхлой дыры, умоляю. Я на колени встану. Сил моих нету прозябать в сем невежественном болоте. Ей-богу, не ровен час, руки на себя наложу.

Оставив мертвых Роману Мирославовичу, отец Глеб занялся своей частью расследования. Живые люди всегда могут рассказать больше, чем безжизненные тела и заскорузлые улики, – в этом священник был уверен. Также он знал наверняка, что нигде, кроме храма Божьего, душа человека не раскрывается так широко и ясно. Стало быть, там и нужно начинать расспросы. Отец Глеб решительно выдохнул облачко пара и направился по обледенелым камням мостовой вверх по склону, туда, где над Волгой, словно сказочный терем, возвышался Энский кафедральный собор.

Косые лучи зимнего солнца освещали звонницу, выстроенную в русском стиле, с кирпичными бегунцами и поребриками. Колокола встретили отца Глеба могучим радостным благовестом, и он, улыбнувшись доброму знаку, направился искать настоятеля собора.

Отец Димитрий смог уделить время петербургскому гостю только после богослужения, зато был весьма любезен и приветлив. Его простоватое крестьянское лицо несло на себе следы всенощной службы, но сам настоятель излучал бодрость и внимание:

– Отец Глеб? Вы ведь кончали Вифанскую семинарию, прежде чем оказаться в столице?

Священник утвердительно кивнул, плотнее запахивая рясу. Чтобы пообщаться без лишнего внимания паствы, им пришлось отойти на берег Волги, где кусачий холодный ветерок гнал поземку с крутого обрыва.

– Вот как… Мы лично незнакомы, но епископ Игнатий, ректор ваш, очень тепло о вас всегда отзывался. Лучший ученик, в первом разряде семинарию окончили, так?

– С Божьей помощью, так, – смиренно подтвердил отец Глеб.

– И что же? Как устроились в столице? – Отец Димитрий, по случаю праздника облаченный торжественно, в васильковый епископский саккос, с золоченой митрой на голове, скосил глаза на скромное одеяние отца Глеба. – Служите?

– Да. В храме Николая Чудотворца. Окормляю пациентов смирительного дома при храме.

– Душевнобольных? Вот как… – Настоятель выглядел немного озадаченным. – Что же, кому еще заниматься этими несчастными, как не церкви? Как в случае с гадаринским бесноватым демоны спрашивают разрешения войти в стадо свиней у Бога, так и во всех прочих случаях – без воли Господа в человека бесам не вселиться. А это значит, что и исцеление от душевной болезни может прийти только через Его волю.

– Многие мои коллеги по лечебнице поспорили бы с этими словами, – не смог сдержать улыбку отец Глеб, вспомнив свой давешний спор с доктором Груздем. – Но все же им приходится меня терпеть. Ведь они не раз видели, что там, где медицина бессильна, духовная работа священника способна принести облегчение, а во многих случаях и исцеление.

– Да уж. Иные способны отрицать чудо, даже когда оно творится у них перед носом… Так и что же привело вас из самой столицы в наши волжские дали?

– К сожалению, меня привела беда. – Отец Глеб тяжело вздохнул, перед его глазами снова встал богатырского размера труп, накрытый простыней. – Наверняка вы знаете про череду ужасных убийств, поразившую город. Я прибыл из Петербурга вместе с группой уголовного сыска, чтобы помочь расследованию.

Отец Димитрий медленно остановился и смерил гостя пристальным взглядом. Бодрое добродушие на его лице сменилось странным выражением, в котором сквозило недоверие:

– Так что же вы, батюшка, выходит, сыскной агент?

– Не совсем так. Поскольку я, как уже сказал, имею большой опыт общения с душевнобольными преступниками, уголовный сыск привлекает меня для помощи следствию в тех ситуациях, когда полиция сталкивается с маниаком или иным психически больным преступником. А тут, без сомнения, именно такой случай. Моя задача вместе с коллегами искать черные души и пытаться их сделать менее черными. И защитить от них мир, конечно.

– Ясно… но… но как я могу вам помочь? Только молитвой. Все прихожане истово молятся об избавлении города от лиходея, но сегодня утром снова… – Настоятель развел руками, и волжский ветер надул широкие рукава его облачения.

– Именно про этот ужасный случай я и хочу вас расспросить. Ведь покойный раб Божий Ермолай Дулин – ваш прихожанин? Вы очень крепко помогли бы, рассказав побольше про этого человека.

– Ермолай, Ермолай… Что тут сказать? Все любили Ермолая Дулина. Добрый был христианин. Всегда исправно ходил на службу и к причастию, на всякий праздник с женой, с детишками, благолепно было всегда смотреть на эту семью. – То ли от сожаления об убиенном, то ли от холодного ветра глаза отца Димитрия вдруг наполнились влагой. – А как на клиросе пел! Батюшки, какой был голос, благость одна! Стоял на всякой службе украшением – высокий, статный, при орденах. Но зачем это вам? Не лучше ли оставить церкви заботу о погибшем и заняться поиском убийцы?

Отец Глеб поджал губы, думая, как лучше начать объяснение своего непростого следственного метода. Наконец он нашел слова и начал неспешно растолковывать:

– Безусловно. Именно этим мы и заняты. Но самый верный и праведный путь не всегда самый очевидный. Убийцу, особенно жестокого и неуловимого, привычно ставят во главу угла. О нем пишут газеты, о нем судачат в салонах и трактирах. Знаменитые писатели пишут романы, стараясь разобраться в душе и сознании негодяя, бесконечно плутают по темным закоулкам преступного мозга, пытаются угадать его мысли. Его имя или жуткое прозвище у всех на слуху, преступник становится знаменитостью, подобно балетной приме! Но мы с коллегами придерживаемся совершенно противоположного подхода. Свое внимание мы сосредоточиваем на жертве. Именно жертва помогает нам раскрыть преступление.

– Это каким же образом? Несчастные мерт– вы, упокой Господь их души. – Настоятель явно все больше недоумевал от странных речей священника-сыщика. – Уж не проводите ли вы спиритические сеансы?

– Нет. Вовсе нет. Мы действуем исключительно богоугодными методами, – поспешил успокоить его отец Глеб. – Мы пытаемся, если можно так выразиться, исправить содеянное преступником. Понятно, что жизнь вернуть мы им не можем, но посудите сами – всякий маниак и душегуб всегда стремится лишить свою жертву личности, ее персоны, души, если хотите. С помощью своей звериной жестокости и садизма убийца хочет низвести жертву до состояния безымянной мясной туши. Так поступали все маниаки-психопаты, с которыми довелось нам столкнуться в последние годы, – например, мясник из Кронштадта Егор Акулинкин, который старался максимально обезобразить и обезличить жертву, прежде чем удовлетворить с ней свою похоть… Мы можем помочь несчастным только одним способом – вернув им их личность, их душу. Преступник, как бы глубоко мы ни проникали в его пораженное болезнью сознание, всегда остается нашим врагом. Он всегда будет пытаться запутать нас, пустить по ложному следу. Его реакции непредсказуемы и лишены видимой логики. Вступая с ним в эту игру, мы неизбежно проигрываем раз за разом. Только жертва всегда на нашей стороне. И мы стали учиться ассоциировать себя с жертвой преступления, взглянули на мир ее глазами. Что это был за человек? Через что он прошел? Как он действовал? Что чувствовал, когда убийца до срока оборвал его жизнь? Жертва также влияет на действия преступника, на его поведение на месте преступления. Упуская ее из виду, невозможно достичь успеха в расследовании.

Отец Глеб остановился, переводя дух. Его собеседник рассеянно оглаживал бороду, не зная, что ответить на эту необычную речь. Он уже понял, что перед ним стоит не какой-то заурядный батюшка, но человек в высшей степени необыкновенный и удивительный. Столько новых мыслей и слов за раз повергли провинциального настоятеля в задумчивость.

– У этих людей больше нет голоса, поэтому мы должны стать их голосом и открыть правду.

Отец Димитрий все еще обдумывал его слова, всматриваясь куда-то в даль, на другой берег Волги. Наконец живость вернулась к его взгляду, он еще раз внимательно посмотрел на отца Глеба, но уже с новым чувством, без недоверия и страха.

– Послушайте. Я не сыщик и в вашей работе мало что понимаю, но я христианин, и с Божьей помощью кое-что понимаю в людях – хороших и плохих. Пойдемте в тепло, я расскажу вам во всех подробностях, что я знаю про покойного.

К вечеру того же дня отец Глеб обошел почти все храмы, церквушки и часовенки, которыми изобиловал Энск, и ноги его, не привычные к спускам и подъемам, гудели словно колокола после благовеста. Но информации ему удалось собрать немало.

Выслушав от отца Димитрия историю праведной жизни убиенного Ермолая Дулина, священник по его совету направился в церковь Успения, что была неподалеку, также в центре города. Тут, на удачу, он нашел сведения сразу о двух жертвах. Настоятель Успенского храма был слишком занят, чтобы уделить минуту, зато местный диакон, приветливый старичок, оказался весьма словоохотлив. Узнав, что именно хочет разузнать отец Глеб, он сильно опечалился, но после, дрожа жидкой бороденкой и пуская к месту слезу, рассказал с большими подробностями про гимназистку Катеньку Белокоптцеву – дочку мелкого чиновника, ставшую одной из первых жертв душегуба. Со слов диакона, Катя была совершенный «аньгел во плоти», умница и красавица. Вторая жертва – жена скорняка Ганна Нечитайло переехала с мужем в Энск из Малороссии во времена большой ярмарки, и ее старичок знал хуже, однако уверенно подтвердил, что она была очень доброй и сердобольной. Обе они исправно ходили в церковь, соблюдали посты и праздников никогда не пропускали. С трудом распрощавшись с диаконом, священник направился к следующему храму, и путь до него лежал неблизкий.

Крючник Пантелей Сизов посещал деревянную церквушку рабочего квартала, растянувшегося вдоль реки на окраине города. Пробираясь между покосившимися бараками и избушками, отец Глеб не раз благословил до сроку пришедшую в Энск зиму, подморозившую грязевые реки, которые в рабочем квартале называли дорогами. В самой церкви было многолюдно, но выяснить в суете и суматохе многого не удалось. Погибшего тут знали плохо, так как он был косноязычен и жил бобылем. Единственно сказали, что он был крещен, приходил к причастию и ни в каких странностях замечен не был. Но человек он, по мнению прихожан, был хороший, потому что «горькую не пил вовсе и в кабак не знал дороги». Отец Глеб испытал какую-то смутную догадку и поспешил далее.

Храм, в который ходила Вера Никонова, в прошлом фабричная работница, незадолго до гибели ставшая проституткой по имени Калерия, стоял поблизости на пологом берегу. За поздним часом церковь пустовала, и сыщика-священника встретил одинокий и хмурый батюшка в черном одеянии.

– Вера? Никонова? – Глаза настоятеля сверк– нули гневом. – Что говорить про нее? Погубила душу свою, дуреха. А какая девочка была славная! Все эта Бронштейн, ворона картавая, виновата! Тьфу, иудино семя! Была примерной прихожанкой, исповедовалась чуть что, всенощные вместе с матушкой своей стояла. И что? Стоило ей оступиться с верной дорожки – месяц не вышел, как диавол ее к себе прибрал! Ибо нельзя греху дверь отворять, даже через маленькую щелочку Сатана может в душу человеческую пролезть!

Настоятель могучим кулаком ударил себя в золоченый крест и немедля отправился смирять свои страсти молитвой. Отец Глеб же, чувствуя, как его догадка становится все более осязаемой, направился обратно в центр. Последним из убитых остался Иван Непомнящий, погибший в один вечер вместе с проституткой Верой-Калерией. Иван был беглым каторжником и обитал в трущобах на Водниках, среди лихих людей и всякого прочего сброда. Выяснить, где находился его приход, не представлялось возможным. Но нательный крест на убитом был, значит, крещеный православный. Да и крест не простой – серебряный с украшением. Если он его на каторге сберег и в трудный год не продал и не пропил, значит, вера Христова для него тоже не пустой звук.

Отец Глеб шагал по темнеющим улицам в глубоком раздумье. Он вновь и вновь проговаривал имена убиенных, представлял их лица, пытался расслышать их голоса, смех, узнать их мысли. Что объединяет околоточного надзирателя и беглого каторжника? Полногрудую желтобилетницу и робкую гимназистку? Угрюмого рабочего и говорливую малоросскую кухарку? И ведь не было среди них ни богачей, ни купцов, ни чиновников. Все из люда что ни на есть простого, не инородцы, все крещеные православные…

Да. Священник встал как вкопанный. Конечно. Все они крещеные православные, причем все к своей вере относились серьезно. Принимали Святые Дары, регулярно исповедовались и ходили на службы. Вот в каком направлении лежит разгадка! Что, если убийца – религиозный фанатик, дияволопоклонник, решивший просто истреблять самых обычных православных христиан? Не холодный насмешливый атеист со склонностью к глазной хирургии, а фанатичный слуга Антихриста, совершающий некий жуткий ритуал? Но что это за ритуал и закончен ли он? Сколько еще добрых людей ему необходимо погубить, чтобы завершить свой кровавый обряд? И что случится, когда он его завершит? Отец Глеб прибавил шагу, не замечая более усталости в ногах, обо всем этом нужно было немедленно поговорить с Муромцевым.

Гостиница, в которую энское руководство от щедрот душевных поселило столичных гостей, носила гордое имя «Аврора» – в честь римской богини зари. Наверное… Сомнения в том, что владелец сего заведения сведущ в мифологии древних цивилизаций, одолели Муромцева сразу же, как он переступил порог. Гостиница была хоть и не совсем уж убогая (впрочем, местные явно хотели сэкономить средства, которые переводились из Петербурга на содержание следователей), однако имела весьма и весьма провинциальный вид. А потемневшая и облупившаяся местами краска, слегка отклеившиеся обои на стенах и немного потертая обивка мебели недвусмысленно свидетельствовали о годах, которые все это убранство обслуживало постояльцев без сна и отдыха.

Впрочем, жилось постояльцам в «Авроре» не так уж и плохо, если не обращать внимания на окружающую безвкусицу. В особенности радовало то, что не нужно было ломать голову над тем, где бы отобедать или отужинать – в гостинице был собственный ресторан. И кормили там, надо отдать должное местным поварам, весьма неплохо.

Именно в ресторане и сидели сейчас Муромцев, отец Глеб и Нестор Барабанов. После того как Роман Мирославович пообещал доценту, что постарается вытащить его из Энска, тот проникся к сыщику такими глубочайшими чувствами, что отвязаться от него у «благодетеля» решительно не получалось. В итоге пришлось пригласить его на обед в гостиницу. С другой стороны, следователь был этому даже рад – не придется самому пересказывать все полученные в морге сведения. А в том, что его напарник захочет их услышать, сомнений не возникало.

Правда, при встрече священника и молодого исследователя возникло одно обстоятельство, о котором Муромцев изначально даже не задумался, – произошло столкновение мировоззрений. И если поживший уже отец Глеб проявлял куда меньше эмоций по этому поводу, то Барабанов вел себя так, будто нарочно пытался развязать открытый конфликт. Вот же напасть!

И началось все буквально с первых же слов, как только Роман Мирославович представил бывшего доцента:

– Знакомьтесь, отче, это сотрудник местного морга Барабанов Нестор Алексеевич. А это мой коллега по нашему новому подразделению – отец Глеб.

Священник с интересом посмотрел на бородача и протянул руку, тепло улыбнувшись:

– Доброго здоровья, Нестор Алексеевич. Рад знакомству.

– Здравия желаю, – кисло отозвался Барабанов. Он ответил на рукопожатие поначалу с сомнением, а затем наоборот – сжал руку отца Глеба сильнее и, глядя тому в глаза с нарочитым вызовом, выпалил: – Вы не обижайтесь, батюшка, но я вам сразу скажу: я атеист и ни в какого Бога не верю. Кроме человеческого гения. А к попам – в особенности нашим, православным – отношусь крайне отрицательно. Ибо они науку не приемлют и чинят развитию человеческой мысли одни только препоны.

Прежде чем священник успел что-то возразить, в разговор вмешался Роман Мирославович:

– Отец Глеб, к вашему сведению, ученик Сергея Сергеевича Корсакова и Виктора Романовича Буцке. Так что я не был бы так категоричен в отношении православных священников.

– Хм… – Нестор с явным удивлением и недоверием посмотрел на отца Глеба. – Ну и среди попов, наверное, встречаются неокончательные мракобесы…

– Благодарю покорно, – с легкой иронией в голосе отозвался священник. – Среди православного духовенства, бесспорно, далеко не все святы и праведны, и немало попадается тех, что, аки Иуды среди апостолов, токмо тьму сеют вместо света… Однако и хороших людей среди нас немало. Я, конечно, не дерзну причислить себя к их числу, но все-таки постараюсь смягчить ваш скепсис, Нестор Алексеевич.

– Что ж, давайте, я не против. А как вот вы, например, относитесь к теории британского натуралиста Дарвина? Знакомы с ней?

В голосе Барабанова слышался неприкрытый вызов. Судя по всему, он был уверен в ответе собеседника и уже заранее готовился к ожесточенной схватке.

– Это та, где говорится, что все виды живых организмов со временем изменяются и происходят от общих предков?

– Именно!

– Теория интересная. Христианству она никоим образом не противоречит. Я ее даже со своими наставниками…

– Господа! – не выдержал наконец Муромцев. – Давайте отложим научные дискуссии на более подходящее время. Во-первых, нашего заказа половой ждет уже неведомо сколько. А во‐вторых, у нас есть более насущные темы для обсуждений.

– Да-да, Роман Мирославович, вы правы. – Отец Глеб с виноватым видом закивал и сделал знак половому, а когда тот приблизился и застыл у стола с перекинутым через руку полотенцем, спросил: – А что у вас сегодня подают, любезный?

Пока священник беседовал с половым, Роман Мирославович наклонился к Барабанову и тихо, без всякого выражения сказал:

– Вам, Нестор Алексеевич, с отцом Глебом придется поладить. И как можно скорее. Конечно, если вы не хотите вернуться под начало к Акулову и прозябать здесь и далее.

Бывший доцент вздрогнул, и боевой блеск в его глазах немедленно потух.

– А что вы будете, господа? – повернулся к компаньонам священник. – Нам рекомендуют суп из телячьего языка и жаркое из потрошков.

– Звучит аппетитно. И чаю.

Когда все сделали заказ и половой ушел на кухню, сыщик снова повернулся к Нестору и уже более непринужденно, чем перед этим, заговорил:

– Вот вы, Нестор Алексеевич, так рьяно напустились на отца Глеба, даже толком с ним не познакомившись, а между тем он в расследовании участвует далеко не в первый раз. И помощь мне оказывает весьма существенную. Особенно что касается душевной стороны вопроса, если так можно выразиться.

– Да Христос с вами, Роман Мирославович, в краску меня вгоняете, – запротестовал батюшка, смущенно оглаживая короткую бороду.

– А чего вам краснеть? Я ведь правду говорю. В том деле, с карельским войтом, если б не вы, неведомо, сколько бы я еще возился, пока докопался бы до истины, да еще и доказать ее смог… Отец Глеб в столице уже который год окормляет умалишенных в одной из психиатрических клиник, – снова обратился Муромцев к Барабанову. – И в душевных движениях разных маниаков понимает, скорее всего, куда больше, чем мы с вами, вместе взятые.

Медик с плохо скрываемым удивлением бросил взгляд на священника и поджал губы. Не нужно было быть особым специалистом в движениях человеческой души, чтобы понять, как ему сейчас неудобно.

«Ничего, будет знать, как кидаться на всех подряд, кто, по его мнению, мыслит неправильно, – подумал про себя Роман Мирославович. – А то, ишь, бородищу отрастил больше, чем у отца Глеба, успел и образование получить, и со столичным сыском поработать, и даже высылку из Петербурга заработать, а ведет себя как студент-первокурсник».

Муромцев потер лоб привычным движением, но, заметив любопытствующий взгляд Барабанова, чертыхнулся про себя и положил руку на подлокотник стула.

Когда все тарелки были расставлены, а половой отошел от стола, мужчины приступили к трапезе. Первые несколько минут ели молча – оказалось, что все страшно проголодались, несмотря на суматоху и нервы этого непростого дня. Однако когда первый голод был утолен, сыщик опустил ложку в тарелку с супом и заговорил:

– Обед весьма недурен, но не хочется терять на него время. И если вы не против, господа, я немного вас отвлеку.

Его собеседники дружно кивнули и с вниманием воззрились на оратора, ожидая продолжения.

– Как вы знаете, мы – в смысле местная полиция – провели опрос всех хирургов, коновалов и даже умалишенных, которые могли бы как-нибудь быть причастны к нашему делу, но ничего мало-мальски интересного или хотя бы полезного не выяснили. Похоже, нам придется искать практически иголку в стоге сена, потому что ни одной внятной зацепки пока нет, как бы ни смешно это звучало в деле про трупы с отсеченными головами и вырезанными глазами. Мы пока не можем с уверенностью сказать даже о том, один это убийца или некое преступное сообщество.

– Ну почему же не можем ничего сказать? – вклинился Барабанов. – Я же давеча вам говорил, к каким пришел выводам, осматривая трупы.

– Это да, но… Ладно. Вы расскажите свои соображения еще раз, заодно и отец Глеб послушает. А потом обсудим, как нам с ними быть.

– Хорошо. Итак, при осмотре жертв я обнаружил, что у околоточного в усах застряла небольшая светло-зеленая нить. Ничего зеленого в его одежде не было, и на площади никакой зеленой ткани не обнаружено.

Бывший доцент бросил вопросительный взгляд на Муромцева, и тот подтвердил:

– Не обнаружено.

– Также у гимназистки нижняя губа была ободрана, будто ее сильно придавили и затем потянули вниз, тем самым содрав обветренную кожу. К тому же на шеях почти у всех жертв есть плохо заметные, но различимые отметины, будто от сильно затянутого шарфа. Из этого я делаю заключение, что убийца своих жертв придушивает перед тем, как убить. И скорее всего, какой-то тканью. Возможно, шарфом. Зеленого цвета. Ну или просто ветошью. Некоторых из своих жертв – которые посильнее – он предусмотрительно еще и по голове бьет. Помните, у каторжника был след на виске? Его ударили зубилом или стамеской. Удар такой силы и под таким углом вряд ли может убить, а вот оглушить – вполне. Головы преступник пилит обычной пилой, глаза извлекает полукруглой стамеской или банальным ложкорезом. Исходя из всего вышесказанного и из набора инструментов, которыми, как я думаю, пользуется убийца, я почти не сомневаюсь в том, что это обычный плотник. Вполне вероятно, что он не местный, не городской житель, а приехал сюда на заработки. Один или со своей артелью… это я к тому, что он может быть все-таки не один и кто-то ему помогает… Ну и как у всякого мастерового, у него свой ящик со «струментом». Я такие неоднократно видел. И у любого плотника там есть и пила, и стамески разные десять штук, и другого инструмента полно.

– Интересная теория, – протянул задумчиво отец Глеб, поджимая и разжимая губы.

Как помнил Муромцев, это было признаком напряженной мыслительной деятельности. Отлично! Значит, и батюшка теперь целиком включился в работу.

– И что же вы думаете после того, как обрисовали все это? Какой у убийцы мотив?

– Мотив? Отвечу! Я над этим тоже долго размышлял. И думаю, что у преступника нет логического мотива. То есть он не гонится за деньгами – ни одна жертва не была ограблена. Месть тоже, думаю, не подходит – жертвы совершенно разные, их ничего не связывает. Единственный общий штрих – отрезанные головы и вынутые глаза. Я мыслю, что это указывает на душевную болезнь. На некий сдвиг в подсознании. Возможно, убийца даже сам не понимает, почему делает все так, а не иначе.

– Но что же могло вызвать подобный сдвиг? – задал вопрос Муромцев, задумчиво размешивая сахар в чашке с чаем. – Все-таки поведение настолько специфическое…

– Вот и я подумал! Вы знаете, что в здешних местах есть общины… я бы даже сказал – секты. Целые хутора или деревни. С одной стороны, они вроде православные, все чин чином, но на самом деле там очень странные дела творятся. По городу куча слухов ходит.

– Что за слухи?

– Поговаривают, что многие мужчины там проходят оскопление. Для очищения духа и помыслов. Вы представляете такое? И мне кажется, что наш преступник как раз из подобной секты. И попал он туда еще ребенком. Может, родители вступили и привели его с собой, а может, он сирота и попал в общину по недомыслию или соблазнился пропитанием. В общем, «вступил на корабль», с которого нет возврата. А сейчас ему уже лет тридцать – тридцать пять, и он вполне мог принять «малую печать», то есть стать скопцом. Или же присутствовал при ритуале оскопления, и не один раз, – к этой версии я больше склоняюсь, хотя следов насилия ни на одной жертве не было. В общем, когда он подрос и тело начало брать свое, страх перед оскоплением не позволил ему реализовать свое мужское естество. А такое противоречие между желанием и страхом привело к надлому психики. И что делать? Как выплеснуть из себя этот конфликт? «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

– Евангелие от Матфея, глава пятая, стих двадцать девятый, – будто на автомате прокомментировал отец Глеб. Было видно, что он глубоко погружен в мысли, между бровями пролегла складка, а рука постоянно оглаживала бороду.

Нестор хмыкнул и продолжил:

– Верно. Вырывать свои глаза, судя по всему, преступник не стал, но ему же надо было выполнить постулат, и тогда произошло замещение – вместо своих глаз он вырывает глаза у жертв, как бы ограждая их от греха. И голову от тела отделяет, возможно, из тех же соображений. Вполне вероятно, что в искаженном мире этого православного фанатика он не умерщвляет свои жертвы, а спасает их от куда большего ужаса, чем смерть.

В финале своей сентенции Барабанов не смог удержаться от выпада в сторону священника, сидящего напротив него, за что заработал укоризненный взгляд Муромцева. Однако отец Глеб, похоже, этого даже не заметил. Когда за столом повисло молчание, он еще раз огладил бороду и задумчиво отметил, как будто все еще пребывая где-то в глубинах своего разума:

– Зубило – инструмент слесарный, а не столярный.

– Ну я не слишком разбираюсь, – засомневался бывший доцент.

– А у стамески более острые углы. Впрочем, это не столь важно сейчас… Я вот о чем подумал. У вас, Нестор Алексеевич, теория, конечно, интересная. Вы, мне кажется, очень увлекаетесь учением герра Фройда.

– И что?!

– Ничего, это похвально даже… Просто я подумал, что причины у нашего маниака могут быть совершенно противоположными, нежели те, что вы нам представили.

– Это как же? Поделитесь.

– Непременно. Давайте взглянем на ситуацию под другим углом: все погибшие – русские, православные, не иноверцы, не пришлые. Все из низкого сословия, небогатые, что называется – черная кость. Глядя на это, мне в голову приходит вариант, что их могли убить приверженцы какого-нибудь модного нынче спиритического клуба либо кто-то из тайных масонских обществ.

По залу ресторана разнесся громогласный хохот Барабанова. И только когда на него стали оборачиваться посетители из-за соседних столиков, буян постарался успокоиться. Он промокнул салфеткой навернувшиеся слезы и спросил хрипловатым от смеха голосом:

– Что за охотнорядская чушь? Кровавый навет! Жиды пьют кровь христианских младенцев! Ну смешно же!

Ища поддержки, Нестор посмотрел на Муромцева, но тот молчал.

– Минутку, – продолжил между тем отец Глеб. – Я ни слова не сказал про иудеев. Это вполне могут быть наши с вами сородичи – русские. Только не дремучие сектанты из вашей версии, а вполне образованные господа, либералы, высший свет, для которых крестьяне, да и любые плебеи – это даже не люди, а что-то вроде скота или в лучшем случае прислуги. Черные, загубленные души, которые мы обязаны ловить! И как раз среди этой «элиты» многие так любят вступать во всякие «великие ордена» и «кружки столоверчения». И между прочим, среди атрибутов вольных каменщиков как раз немало работного инструмента, в том числе и упомянутое вами зубило.

– Так я же сказал…

– А глаза, – продолжил, не слушая оппонента, священник, – можно рассматривать как аналог «всевидящего ока», «лучезарной дельты» – символа Великого архитектора. Думаю, вы в курсе, что это такой себе масонский идол? Так что вырезание глаз вполне можно трактовать как подношение «верховной сущности».

– Но отрезание головы-то в эту схему не особо укладывается, – поспешил указать Барабанов.

Но батюшка тут же парировал:

– Так ведь и в вашей теории с отрезанием головы не все гладко. Уж скорее, отрезать иные части тела было бы логичнее.

– Но я…

– Я вас понял, господа. Спасибо, – возвысил голос Роман Мирославович, чтобы пресечь вновь разгорающуюся перепалку. Он потер лоб и внезапно ощутил, что порядочно устал. Хватит с него на сегодня баталий и дискуссий. Но идеи оба спорщика высказали интересные, есть над чем подумать. – Я поделюсь завтра вашими догадками и предположениями с полицейскими, да и сам обмозгую услышанное. А сейчас давайте разойдемся и немного отдохнем. Ловцы черных душ. Кхм… Звучит неплохо.

Бывший доцент и священник на удивление единодушно поддержали эту идею.

Кабинет городского полицмейстера Симона Петровича Бубуша чем-то незримо напоминал антураж гостиницы «Аврора», в которой проживали Муромцев и отец Глеб. Не то чтобы обставлен он был безвкусно, но во всем убранстве сквозил дух провинции с малой толикой самолюбования. А сверху все это «великолепие» было присыпано тонким слоем сентиментальности.

На столе полковника стоял письменный прибор с гравировкой, в коей говорилось, что это подарок его гренадерского полка по случаю увольнения из рядов доблестной императорской армии. Рядом с прибором был водружен портрет семейства Бубуш, но не модный в последние годы дагерротип, а рисованный художником (вероятно, местным), в золоченой рамке из переплетенных цветов и лент.

По стенам высились книжные шкафы, по большей части заполненные папками с документами и особо важными делами. Прямо напротив двери – чтобы каждый, кто входит в кабинет, первым делом упирался взглядом именно в него – висело изображение государя-императора в парадном мундире. По правде сказать, нарисовано оно было примерно с тем же уровнем мастерства, что и семейный портрет, и сам государь вряд ли пришел бы в восторг от подобного художества. Однако хозяин кабинета, похоже, искренне гордился своей «приобщенностью к высокому» и не поскупился на еще одну вычурную раму, только для императора раз в пять большую.

Мебель в кабинете поражала воображение основательностью. Впрочем, это было вполне объяснимо – сам бывший гренадер представлял собой настоящую гору, а потому и кресла со столом и стульями требовались соответствующие.

Справедливости ради стоит упомянуть, что при всей тяжеловесности и провинциальности городского полицмейстера обвинить его в тугодумии у Муромцева духу не хватило бы. Скорее даже наоборот – соображал Симон Петрович на диво быстро, остро и здраво. А в связи с тем, что губернатор лично следил за ходом расследования, Бубуш старался удовлетворять все запросы столичных сыщиков, в дискуссии с ними не вступал и оказывал всяческую помощь. Однако же не стоило забывать, что и городские интересы полковник стремился соблюдать столь же строго. В общем, отношения у Романа Мирославовича с главой полиции Энска складывались вполне гармонично.

Вот и сейчас, когда следователь попросил собрать всех ответственных начальников отделов и уездных надзирателей, чтобы провести общее собрание, Симон Петрович тянуть не стал, а тут же отдал распоряжение. Буквально через час маленький зал был заполнен полицейскими. На стол, за которым сидели сам полковник Бубуш и столичный сыщик, поставили графин с водой и здесь же поблизости установили грифельную доску – по просьбе Муромцева (хотя глаза Симона Петровича и его подчиненных откровенно говорили, что они считают питерского гостя слегка эксцентричным, если не сказать – скорбным умом). Тем не менее Роману Мирославовичу было глубоко плевать на мнение всего полицейского управления Энска. Сейчас было важно, чтобы они его услышали и поняли.

Как только все приглашенные расселись и в зале наступила тишина, следователь поднялся и, взяв в руки мел, заговорил:

– Благодарю вас, господа, за отлично проделанную работу. Однако, как ни печально это отмечать, результатов мы добились смехотворно малых. И здесь нет вашей вины – это исключительно «заслуга» убийцы. Или убийц. Да, согласно нашим текущим заключениям, преступник может действовать не один. Во всяком случае, пока у нас нет никаких подтверждений или даже намеков на то, что он убивает в одиночку. Специалист, проводивший вскрытие и осмотр жертв, высказал предположение, что убийца или убийцы… Давайте для простоты я буду говорить о нем в единственном числе, но вы держите в голове, что речь может идти и о нескольких людях… Итак, по найденным на трупах отметинам, а также по нескольким, не слишком надежным уликам возникло предположение, что преступник вначале обездвиживает жертву. Или придушивает, или бьет по голове, чтобы оглушить.

По ходу того, как Муромцев озвучивал имеющиеся факты, он делал на доске пометки, рисовал и записывал важные моменты. И ему было приятно наблюдать, что некоторые из энских полицейских переносят в свои блокноты эти подсказки.

– Второе – в том случае, если жертва физически сильна. Именно так он поступил с Иваном Непомнящим, бывшим каторжным. В общем, в открытую борьбу убийца не вступает. И все вышеописанное говорит нам о том, что индивид умный, организованный, предусмотрительный и, вероятно, очень уравновешенный, так как совершает убийства в ситуациях крайне рискованных, когда от разоблачения его отделяет буквально хлипкая дверь или появление случайного прохожего. При всем этом он умудряется не оставлять нам почти никаких зацепок. Улик катастрофически мало, показаний свидетелей – тоже. Да по сути, свидетелей у нас вообще нет. Мы движемся в темноте, на ощупь. Не знаем даже, как преступник выбирает своих жертв. Существуют ли какие-то критерии, которые делают того или иного человека для него более привлекательным, или нет? Выслеживал ли он убитых людей заранее или его нападения спонтанны?

– Так что, в морге вообще ничего не нашли? – спросил кто-то из зала.

– Ну не все так печально, – улыбнулся Роман Мирославович. – Немного, но кое-что все-таки обнаружить удалось. Так, к примеру, в бороде последней из жертв – околоточного Дулина – была найдена светло-зеленая нитка, которая дала нам понять, что убийца придушивает своих жертв какой-то тканью. Почему он именно так поступает, пока не ясно. Но так как ни на самом Дулине, ни поблизости никакой светло-зеленой ткани или ткани с рисунком, который включал бы зеленые элементы, обнаружено не было, мы делаем вывод, что эта ткань принадлежала убийце. Также благодаря детальному осмотру ранений удалось установить, что предшествующие смерти травмы – удары по голове неким заостренным инструментом вроде зубила и все дальнейшие манипуляции с трупом, а именно: отрезание головы и изъятие глаз, – подозреваемый производит особым инструментом. Скорее всего, плотницким.

– А чем именно? – снова прозвучало из зала, но голос был уже другой.

Кто именно говорил, Муромцев заметить не успел. Да это было и не так важно. Куда весомее он считал то, что полицейские принимают участие, а значит, их это дело тоже зацепило за живое.

– С глазами убийца управляется предположительно круглой стамеской, а может, ложкорезом…

– Фу ты, паскудство какое.

– Аброськин, следи за словами! – прогудел со своего места полковник Бубуш. Хоть и казалось, что он не слишком погружен в ход событий, а просто дремлет за столом, на самом деле это было далеко от истины. Симон Петрович бдел и внимательно наблюдал за подчиненными. Взор из-под прикрытых век у него был очень острый, как и слух – по звуку голоса он узнавал, кто из его братии заговорил.

– Прошу прощения, ваше высокоблагородие.

– То-то. И не перебивай… Всех касается. А то развели тут птичий базар, понимаешь. Продолжайте, Роман Мирославович.

– Спасибо. Да, так вот… Глаза убийца удаляет стамеской или ложкорезом, а головы отделяет от тела, скорее всего, обычной пилой. Была идея, что это делается, к примеру, саблей или палашом, но края раны не подтвердили эту догадку – слишком рваные и неровные.

– Так и куда ж мы дальше с этим добром? – снова спросили из зала, но голос тут же спохватился и добавил: – Прощения просим.

– Н-да, – с грустью усмехнулся в ответ Муромцев. – Это очень хороший вопрос. Весьма. По сути, направлений у нас, считай, что и нет, потому как и зацепок кот наплакал. Однако наука не стоит на месте и сильно помогает в сыскном деле. Вы слыхали, господа, про такого австрийского специалиста, как Зигмунд Фройд?

В зале кто-то заерзал, но своего знакомства с подозрительным австрийцем не подтвердил. Большинство же полицейских отрицательно покачали головами.

– Ну, это ничего страшного. В сущности, нам здесь нужна лишь небольшая часть его учения, которое гласит, что всякие действия людей, в особенности действия странные и девиантные, обусловлены травматичным опытом. Чаще всего в детском возрасте, но не обязательно только в нем. И из такого взгляда на вопрос у моих коллег родилось две версии касательно жизни и причин поведения нашего индивида. Первая версия: убийца происходит либо близко контактировал с некой религиозной общиной, возможно, сектой. Я слышал, что в округе есть такие – скопцы, прыгуны, хлысты.

– Да, всякие есть, – послышалось из зала, и нестройный гул голосов поддержал говорившего.

– Тихо! – тут же встрепенулся городской полицмейстер. – Загоготали опять. Данишкин… где ты там?

– Здесь, ваше высокоблагородие.

На ноги поднялся широкоплечий крепыш с круглыми щеками и лихо закрученными напомаженными усами. Он больше походил на циркового силача, чем на полицейского. Если бы не мундир, конечно.

– А ну-ка доложи, что у нас по Богоявленскому уезду.

– Так точно. Докладываю: были у нас тут сопуны. Их в народе так прозвали, потому что они сопели друг на друга во время молитвы. Вроде как кто-то там из них прочитал в одном из псалмов «окропиши мя иссопом»… Ну и пошло-поехало. Молились, сопели, скакали как оглашенные, окрестных крестьян к себе зазывали. Но плохого ничего не делали. В проступках каких не замечены, во вредительстве тоже. Да и в последнее время о них даже и не слыхать ничего. Тишина.

Муромцев кивнул:

– Надо проверить сопунов этих. А то мало ли, не ровен час, кто-то из них, кроме сопения, решил еще и «око за око» напрямую в жизнь воплощать.

– Слыхал, Данишкин? – спросил полковник Бубуш. – Теперь сопуны на твоей совести. Завтра же займись. К вечеру жду отчет.

– Так точно.

Здоровяк сел на место, а Роман Мирославович обвел всех полицейских взглядом и поинтересовался:

– Все? Больше никаких странных общин или сект в городе или в уездах нет? Может быть, были слухи или сообщения о каких-нибудь жестоких обрядах? Или непристойных? Или еще что-то странное?

В ответ только отрицательные покачивания десятков голов.

– Хорошо. Оставим тогда пока что версию о сектантах. Вторая мысль, которая появилась в связи с действиями убийцы: некое тайное общество, секретный клуб местной элиты, спиритическое сообщество, масонская ложа, в конце концов. Случается, что такие увлечения тоже приводят к весьма плачевным последствиям. Не исключено, что увлечение оккультизмом или некие тайные обряды оказали на нашего преступника свое пагубное действие.

– Хе-хе, – подал голос Симон Петрович и, прежде чем заговорить, отпил воды из стакана. – Так тайные общества, Роман Мирославович, на то и тайные, чтоб никто о них не знал. Ну, кроме участников, само собой. От себя могу сказать следующее: я вхож в Дворянское собрание и в городской клуб, а потому доподлинно знаю, что никаких масонов у нас нет. Ну разве что старый барон Шварценфельд. Так это он еще с юнкерской молодости в Москве все никак не набалуется – веса в обществе себе набивает. Только ему уже сто лет без малого, так что сильно сомневаюсь, что он способен на какие-то серьезные действия. Ну или сиделка с ним в сговоре. И доктор Ванадин, который его пользует уже лет двадцать, тоже. Но если хотите, отправлю к нему урядника – поинтересоваться.

– Буду признателен.

– Потом что еще? А! Есть в Энске кружок декадентской поэзии. Но это совершенно безвредное сборище. Там в основном студенты, молодежь. По-моему, даже несколько гимназистов ходят. Можно было бы их в «декабризме» заподозрить или какой другой крамоле, но у меня там внучка состоит – совершенно невинное дитя, – и, по ее рассказам, они там только стишки и читают друг другу. Одним вечером пишут, другим свою писанину друг другу зачитывают и вздыхают. Короче, какая-то романтическая ерунда. Собираются чаще всего в особняке Мосина – это глава нашей торговой гильдии, уважаемый человек.

– Хорошо, давайте поэтов оставим на потом, если появится дополнительное основание…

– И кто у нас там еще остался? О, точно. Кружок спиритистов у нас в городе есть. Как не быть? В конце концов, и до нас доходят новомодные веяния. Фотографические карточки, столоверчение, пузеля всякие.

– А известно, кто состоит в этом кружке спиритистов? – попытался вернуть мысли главного полицмейстера в нужное русло Муромцев.

– Коне-е-ечно! Я вам список могу хоть сегодня же прислать – там все имена известны. Жаль разочаровывать, Роман Мирославович, но в нашем городе либо совсем нет тайных обществ, либо нам ничего о них не ведомо.

– А как же князь Павлопосадский?

В первом ряду поднялся невысокий лысоватый мужчина с пенсне на носу. Это был помощник полковника Бубуша, Антон Никанорович Головин. Он вежливо чуть поклонился начальнику и, дождавшись его кивка, обратился к питерскому сыщику:

– Лет десять назад было у нас одно неприятное дело. Симон Петрович его, скорее всего, не помнит, так как еще не принял бразды правления. Это все при прошлом главе энской полиции было. Так вот. Дворянское собрание тогда возглавлял князь Павлопосадский. Уважаемый человек, потомственный дворянин… Но понемногу по городу ползли слухи, а затем уж и не до слухов стало – вся история на поверхность вылезла. В общем, непонятно из-за чего, но князь помешался, вообразил себя байроновским вампиром и решил создать скрытый орден Сатаны. Наружу все это непотребство вылезло, когда пропала молодая барышня – не помню сейчас ее имени, горничной работала. Она должна была поехать к матери, но так до нее и не добралась. Обеспокоенная родительница, само собой, заявила в полицию. Мы стали искать, опрашивать. И в итоге выяснилось, что в последний раз девушку видели входящей в особняк князя Павлопосадского. А когда стали его прислугу спрашивать, выяснилось, что откуда-то из подвалов периодически слышны крики. Ну мы, понятное дело, подвальные помещения обыскали, а там… Не хочется вспоминать. Жуть, что он там с этими несчастными творил, какие проводил опыты, ритуалы или бог его знает что еще. Я такое повидать и врагу не посоветую. В общем, арестовали мы его сиятельство. Но вы ж понимаете, имя, дворянская кровь, родство с семьей самого государя… В итоге суда так и не было, а самого князя определили в Охтымьевский монастырь.

– И что, он постриг принял? – с волнением спросил Роман Мирославович, изо всех сил стараясь не обольщаться. Такая давняя история могла быть никак не связана с текущим расследованием. Но уж больно жутко она звучала… прямо как отпиливание головы и выковыривание глаз ложкорезом.

Антон Никанорович отрицательно покачал головой, и его пенсне холодно блеснуло.

– Нет, что вы! Его рассудок после ареста окончательно повредился, и его сиятельство совершенно потерял связь с реальностью. Он вел себя как дикое животное, нападал на всех, кто к нему приближался. Так что, насколько я слышал, его в Охтымье держат в цепях где-то в подвалах. Чтоб не навредил никому. Ну и себе заодно.

– А что с его сторонниками? Ведь они должны быть, раз он создал какой-то орден.

– Да про орден по обрывкам его дневников узнали, которые он не успел сожрать. А так как он никого не назвал – ни тогда, ни позже, то решили, что последователей у него и не было.

– Ясно. Что ж, это очень ценная информация. Очень. Вы мне дадите координаты монастыря? Хочу сам туда съездить, посмотреть своими глазами.

– Радости в подобном опыте будет мало, это я вам могу гарантировать, – грустно вздохнул Головин, глядя на столичного сыщика. – Как до Охтымья добраться, я вам нарисую. Тут от города не очень далеко.

– Благодарю. Осталось озвучить всего еще одну вещь, господа, и я не стану вас дольше задерживать. Исходя из характера травм, которые получили жертвы, и того инструмента, который, по нашему мнению, использовался, думается, высока вероятность, что наш убийца окажется плотником или столяром.

– Ух! – выдохнул главный полицмейстер. – И что ж, вы хотите всех опросить?

– Я понимаю, что это огромный пласт работы, но это может нам принести бесценную информацию… Ну или избавить от дальнейшей траты времени в этом направлении.

– Н-да-а-с. Дело нешуточное. Плотников у нас будет куда поболее, чем хирургов. Тут только артелей одних штук двадцать наберется. Это которые наши, а пришлых-приезжих и того больше. На верфях, церквах, светских стройках, городских заказах. Те, кто бани и избы кладут… Эх, тьма народу. Ну да ладно, что ж делать? Надо – значит, надо. Головин, составишь приказ по всем отделам.

– Так точно.

– И будем надеяться, что кто-то что-то видел… или проболтается, о чем не хотел.

Утро выдалось тягучим и пасмурным. Стылый воздух, словно налитый ртутной тяжестью, сковал проулки, дворы и предместья Энска. Морозное небо, беременное долго назревающим снегопадом, никак не могло разродиться и тяжелым брюхом навалилось на город. Волглый туман, пронизывающий подземельным сырым холодом до самого ливера, загонял людей обратно в их теплые жилища. Непривычная тишина разлилась по обыкновенно бойким улочкам. Казалось, вечный могильный сон сковал притихшую рабочую окраину, выжимая из горожан надежду проснуться и воспрянуть.

Тем не менее ресторан гостиницы «Аврора» не поддавался общему стихийному унынию, оставаясь своеобразным форпостом уюта. Постояльцы, нашедшие силы выползти из-под пуховых одеял в номерах, вознаграждались жизнерадостными ароматами, волнами расплескивавшимися из мерцающих жарким огнем недр кухни.

Барабанов спустился к завтраку и обнаружил там мирно чаевничающих отца Глеба и Муромцева. Священник тепло улыбнулся компаньону и приветствовал его:

– Доброго утра, любезнейший Нестор Алексеевич! Присоединяйтесь. День предстоит сложный. Пищи для ума будет предостаточно, нужно дать пищи и телу вашему.

Барабанов занял свободное место у окна, бросил несколько быстрых взглядов на немногочисленных посетителей ресторана, поводил носом и с сомнением в голосе изрек:

– Эх, устал я уже от тутошней посконной крестьянской диеты.

Отец Глеб округлил глаза и с вырвавшимся было легким смешком, каковой постарался замаскировать под покашливание, вполне серьезно ответил:

– Полноте, Нестор Алексеевич. Шеф здешней кухни идет в ногу с прогрессом и потчует гостей исключительно европейскими porridge в ассортименте. Так наш славный Роман Мирославович изволил заказать традиционный английский миллет-энд-памкин, а я предпочел итальянскую перлато кон фунги порчини.

У опешившего Барабанова, не ожидавшего такой широты кулинарных взглядов от своего напарника, не нашлось слов. Он лишь выдавил несколько нечленораздельных звуков. Муромцев попытался было возразить, но священник, подмигнув, незаметно его остановил. И тогда сыщик, добивая соратника, отрывисто добавил:

– В ожидании вот чайком балуемся. Тирольским, с альпийским травяным сбором.

– Ну-у-у, господа… – неуверенно протянул Барабанов, – поистине же, вы полны сюрпризов.

Однако безмятежно насладиться завтраком троице невольных компаньонов не дал полицмейстер Бубуш. Он стремительно вошел с улицы, пунцовый, кряхтящий и даже немножко подвывающий – всем видом показывая, как он рад оказаться в теплом помещении после промозглой улицы. Половой соколом сапсаном метнулся к грозному начальству, стремительностью движений отображая искреннее желание угодить:

– Вашвысокблагородь?

– Кориандровой стопку и расстегай с вязигой.

Половой бесплотным призраком полетел на кухню, а подполковник, отдуваясь, поприветствовал товарищей и сел за стол. Муромцев опередил всех с вопросом:

– Чем изволите поделиться? Есть ли у нас успех или же хоть намек на оный?

Бубуш выдержал драматическую паузу, встретившись взглядом со всеми. Три пары глаз – нетерпеливые Муромцева, хмурые Барабанова, спокойные отца Глеба – ждали рассказа. Довольно усмехнувшись, полковник начал:

– Да уж, господа, ночка выдалась бессонная, но притом небессмысленная. Все сведения были тщательнейшим образом отработаны и людьми моими, и мною лично. Надзорные полицейские дела, знаете ли, в умелых руках – бесценный инструмент. Страшная сила в них и могучая власть.

Трое компаньонов терпеливо слушали полицмейстера. Они отчетливо понимали, что ему удалось напасть на важный след, но перед тем, как поделиться добытыми сокровищами с расследователями, старый служака хотел получить свою долю признания и славы.

– Так вот, господа мои, – витийствовал Бубуш, – нашелся-таки нужный агент…

В этот момент за спиной полицмейстера материализовался половой с расписным подносом. Несколько молниеносных движений – и перед полковником встали рюмка водки, блюдце с бочковыми огурчиками и тарелка с румяной кулебякой с пылу-жару. Бубуш замолк на полуслове. Затем молча махнул стопку, крякнул, сосредоточенно похрустел огурцом, разломил кулебяку и с довольным выражением лица заработал челюстями. Барабанов невольно сглотнул слюну, мазнув взглядом по своему худосочному круассану, поймал себя на этом, насупился еще больше и угрюмо повторил:

– Нужный агент…

– Да, господа, нужный агент… – будто бы спохватился Бубуш. Но прежде чем продолжить рассказ, скороговоркой произнес половому: – Яишню со сметаной да груздочками и хреновухи к ней.

Полицмейстер подмигнул половому, тот молодецки щелкнул каблуками и помчался исполнять приказание. А Бубуш продолжил:

– У моего уездного надзирателя Пантелеймона Осипова было несколько успешных дел по кражам лошадей. Можно сказать, он лучший в этом, спе-ци-а-ли-зи-ру-ет-ся, – это слово полицмейстер произнес так же вкусно, как до того расправлялся с кулебякой, – на конокрадах. И обратил Пантелеймон внимание на ха-рак-тер-ную закономерность, что коней уводят в его уезде отовсюду, кроме деревни Валентиновки. Подозрительно, не находите?

Собеседники его, пока еще не понимающие, куда ведет полицмейстер, согласно покивали. Тот воздел указательный палец и восклинул:

– Там-то и обитал подлец – Прохор Инютин, бывшего барского конюха сынок, бездельник, прохиндей и без дураков профессор лошадиных наук. Спасая свою шкуру, Прошка тот моему Пантелеймону всю подноготную выложил, да и впредь обязался по первому требованию усердно тайным агентом уездного надзирателя трудиться.

Муромцев одобрительно хмыкнул. Прием-то хоть и старый, как Ветхий Завет, но и столь же неоспоримый. Доносительства Прошке теперь не только и не столько уголовный люд не простит, а само общество, в коем он обитает. Ведь у конокрада его добычу скупают не одни цыгане да разбойники с большой дороги, а в первую голову те, кому лошади нужнее всех, – крестьяне и мастеровые. Эту мысль сыщик выразил лаконично:

– На крючке теперь Прошка, не соскочит. Слишком многое ему о чужих грешках-то ведомо.

– В точку, Роман Мирославович! Причем о грешках тех, кому и вера-то грешить не дозволяет строго-настрого. Рассказал он Пантелеймону, что лошадок у него и те самые сопуны несколько раз перекупали. Знает, прохвост, где собирается их община.

– Что же, Симон Петрович, это действительно успех! – воодушевленно заметил священник. – Какие действия вы предприняли?

– Как и полагается в таких случаях, отец Глеб, – солидно пробасил Бубуш. – Обложил их своими лучшими филерами. Сотрудники ведут негласное наблюдение. Уже смогли установить ближайшие внешние связи сопунов – с кем они общаются из чужаков. И один из них, мельник Игнатий Почечуев, согласился содействовать.

– Неужели добровольно? – вырвалось у Барабанова.

– Ну что вы, – снисходительно усмехнулся Бубуш. – Человек он коммерции не чуждый. Настолько, что купил в сентябре двести пудов казенного зерна, уведенного с баржи портовыми амбалами под водительством Филимошки Гусятникова. Да не просто купил, а подрядил эту артель грузчиков украсть то зерно, подначил на преступление. Расчет был, что казенного небыстро хватятся, а начнут искать – зерно давно мукой стало, докажи попробуй. Просчитался лишь в том, что Филимошка всегда безошибочно знает, про какое лихоимство можно помалкивать, а о каком лучше заблаговременно донести уездному надзирателю. А стало быть, у Игнатея-то выбора отныне нету и отрекомендует он сопунам нашего человека в лучшем виде.

– Поверят ему? – усомнился Муромцев. – Мельник все же не часть их общины.

– Поверят! – убежденно и с нажимом произнес Бубуш. – Раз он «барыга», «мешок», «блат-каин», или, говоря языком протокольным, скупщик краденого, он постоянно трется на волжских пристанях. Потому сопуны привыкли через него грузы да людей отправлять и принимать – удобно это. Понятное дело, не могу я своего сотрудника направить. Слишком велик риск разоблачения. Но вот столичного гостя, скажем, полномочного представителя северного «корабля», мы сможем через мельника Почечуева внедрить без сучка и задоринки.

– Я пойду! – Барабанов порывисто вскочил было со стула, но ему на плечо успокаивающе опустил руку отец Глеб и, обезоруживающе улыбаясь, мягко сказал:

– Полноте, Нестор Алексеевич. Вас живо раскусят. Не обессудьте. Пойду именно я. Ибо мне, как никому из здесь присутствующих, понятно, коим образом надлежит вести себя в общине сопунов, дабы не вызвать даже малейших подозрений.

– Мудрое решение, отец Глеб, – поддержал священника полицмейстер.

В этот момент половой доставил Бубушу запотевший графинчик и большое блюдо со шкворчащей пышной яичницей. Довольный собою страж порядка принялся с аппетитом уплетать завтрак, а Барабанов погружался все глубже в пучину уныния: «Наверное выгонят меня из этой группы, и я опять навсегда останусь гнить в этой дыре». Поэтому, погруженный в свои черные думы, пропустил большую часть продолжавшегося в ресторане совещания следственной группы. А Бубуш, жуя яйца с груздями и обильно запивая это ароматной настойкой, продолжал:

– Итак, что там у нас далее? Клуб декадентской поэзии и городское общество спиритистов. Господа, я позволю себе быть с вами откровенным. Мнения высокочтимого начальника жандармского управления, дескать, от декадента и спиритиста до бомбиста и террориста один лишь шажок, я не разделяю. Люди, несомненно, странные, тем и привлекающие к себе внимание, но все же довольно безобидные. Да-да, – полицмейстер прервал порывавшегося было возразить священника, – в борьбе за умы, настроения общества, вероятно, и души паствы они могут оказаться опасными противниками. Но в общеуголовном ключе эти поэты и поклонники столоверчения наивнее детей. Уж поверьте, такие бывают молодые дарования – с виду сущие ангелочки…

Бубуш планировал, видимо, развить мысль, но поперхнулся груздем и надсадно откашливался, покуда отец Глеб заботливо не подал ему стакан воды. Смахнув слезы с покрасневших глаз, полицмейстер коротко резюмировал:

– Как бы там ни было, все эти граждане учтены в жандармской картотеке, коей со мной любезно поделились. Они все живут тут, в городе, жизнь их проистекает как на ладони. По данным моих коллег из охранного отделения, на момент убийств у основных членов обоих обществ наличествует твердое алиби.

– Насколько мы можем доверять жандармскому наблюдению? – тихо спросил Муромцев. – При всем к ним уважении, мы же понимаем, как оно ведется при обычных обстоятельствах. Один агент в штатском сопровождает лидера, еще пара, если потребуется усиленный надзор, следит попеременно за его приближенными, а рядовых членов общества вообще встречают лишь у места заседания или сбора. Шпики остаются за закрытыми дверями. Что происходит внутри – им это неведомо. Встреча может длиться хоть ночь напролет, а члены общества в состоянии покидать помещение через черные ходы и незаметно возвращаться – об этом никто не узнает. Шпики же отрапортуют, что все собравшиеся по завершении заседания дружно покинули помещение через парадный вход. Для политической полиции такой уровень точности наблюдения, возможно, и годится, но не для уголовного расследования столь жутких и необъяснимых убийств. Вы, Симон Петрович, не допускаете, что столь сплоченное общество может сговориться и водить охранку за нос?

Во время всей этой продолжительной речи Муромцева Бубуш не жевал и даже отставил в сторону рюмку. Напряженно слушая сыскаря, через некоторое время он начал хмыкать и согласно кивать:

– Роман Мирославович, отрицать не стану. Сговор действительно может иметь место. Что же, решено, необходимо проводить допросы. Начнем с руководителей, а потом и всех остальных вызовем, коли возникнет таковая необходимость. – Бубуш поднял рюмку, вопросительно указывая ею на Муромцева. – Вы, несомненно, составите мне компанию в этом? Новая американская парная схема ведения допроса: злой и добрый полицейский. Мне, разумеется, уготована участь злобного держиморды, а вот вы выступите как учтивый и все понимающий столичный юрист.

Муромцев виновато улыбнулся и возразил:

– Ваше предложение весьма лестно, Симон Петрович, но при всем желании… Мне предстоит поездка в монастырь к заключенному князю. – Он досадливо поморщился. – Ах, как же некстати оно. Что ж мне, разорваться?

И в этот самый момент Бубуш перевел указующую рюмку на пребывающего в прострации Барабанова.

– А? Что? Вы о чем-то говорили? – вынырнул из омута тяжких мыслей Барабанов.

– Да, Нестор Алексеевич, конечно, – энергично работая челюстями и ухитряясь при этом говорить с декламационной четкостью, полицмейстер продолжал руководить работой импровизированного следственного штаба. – Ваши качества как нельзя лучше пригодятся для блага общего дела.

– Да, слушаю вас внимательно, – взмывая на качелях воодушевления, воскликнул Барабанов, часто моргая и нервно потирая подушечки пальцев.

– С вашими научными знаниями, особенно в этом новом направлении… мм…

– Психологии?!

– Верно! Только вы сможете докопаться до самой сути наших декадентов и спиритистов, заглянуть на дно их душ, вывернуть наизнанку. Авось и сумеете зацепить некую ниточку, кою мы с вами вместе смотаем в увесистый клубок фактов и доказательств.

– Да-да! Я готов! Сделаю все, что в моих силах!

– Не сомневался в вас. Благодарю, – Бубуш склонил голову в знак почтительного одобрения и застыл так на некоторое время, собираясь с мыслями. – Ага, далее у нас плотники. Что же, здесь мои люди покуда справляются своими силами. Работа муторная, плотников сотни… – Полицмейстер двумя пальцами размял переносицу и неожиданно пожаловался: – Беда в том, что народ темный. Вызвали в полицию – хорошего не жди. Будет отпираться, врать, от всего отказываться, и ведь не по злому умыслу. Исключительно от страха и необразованности своей. И вот покуда ты такой дубинушке стоеросовой растолкуешь, что ты не казнить его хочешь, не на каторге сгноить, а лишь опровергнуть подозрения и отпустить с миром – семь потов сойдет. Тем не менее мы их постепенно клас-си-фи-ци-руем. Подозрительных записываем и обязуем отмечаться у околоточного. Особо подозрительных кидаем в каталажку до выяснения обстоятельств. К концу недели, даст-то Бог, подведем промежуточный итог. И там уже вас, Роман Мирославович, и вас, Нестор Алексеевич, мы пригласим принять участие в допросах.

Договорив это, Бубуш тщательно собрал вилкой с блюда последние кусочки груздей, вылил из графинчика остатки настойки, выпил и закусил. Удовлетворенно крякнув, он иронично бросил слегка замаслившийся взгляд на Муромцева.

– Хоть вы о том и не просили, но мы уж покумекали да сами решили провести беседы со всеми воротилами преступного мира. Люди они серьезные. И то, что неизвестный душегуб столь жестоким образом расправился с каторжником, им сие пришлось не по душе. Они хоть и мазурики, живущие вне законов и морали, но чувства товарищества и взаимовыручки им знакомы. Если говорить короче, матерые иваны приняли нашу сторону. Пообещали, что отныне всякий из их подручных будет обязан нам сообщать любые сведения, которые наведут на след убийцы. Выяснилось, что они и сами ведут розыск. Понятно, если найдут, казнят без малейшей жалости, согласно своим обычаям. Но тут уж мне пришлось надавить и истребовать с иванов непреложного слова, что кровопийцу отдадут нам. Ибо весь клубок надо размотать, чтобы ни одно убийство с рук ему не сошло да на невинного человека не легло. Все одно они с ним разберутся. Тюрьма иванам – дом родной. За решеткой убийце не будет спасенья от мести.

Муромцев, прихлебывая чаек, кивал да поддакивал. Несколько раз посмотрел на соратников и, выпячивая нижнюю губу, подавал им знаки: ай да служака! Знает дело. Наконец он подвел итог:

– Что же, Симон Петрович. Всем нам очевидно, сколь напряженно и плодотворно вы трудились. Позвольте засвидетельствовать вам и вашим подчиненным наше почтение. – На этих словах Муромцев уважительно кивнул и продолжил, уже несколько меняя тональность: – Да, план действий действительно неплох. Во всяком случае, лучше, чем его отсутствие еще вчера. Но – и я полагаю, вы согласитесь – мы по-прежнему блуждаем в потемках.

– Роман Мирославович, я бы поспорил, ведь с точки зрения следственно-разыскного ремесла наши действия безупречны… – начал было Бубуш.

Но Муромцев осадил его кратким вопросом:

– А с точки зрения вашего полицейского чутья как? Что вам подсказывает интуиция? Напали на след? Только прямо и без оговорок!

– Прямо и без оговорок… – протянул моментально утративший запал Бубуш. – Мимо это все. Должны каждый след отработать, конечно. Но чую, в сторонке мы топчемся пока.

Он откинулся на гнутую спинку стула и с наслаждением похрустел шеей. Затем жалостно и протяжно выдохнул, а потом с преувеличенной бодростью хлопнул себя ладонями по коленям и воскликнул:

– Господа, я бы предложил перед тем, как отправиться на студеную улицу, непременно отведать горячий яблочный стрюдель да под шустовский коньячок! От сладенького и горяченького и ходится бойчее, и думается ярчее! Эй, человек… – крикнул было Бубуш, но тут дверь ресторана распахнулась. На пороге стоял молодой околоточный – в верхней одежде и с рукой на шашке.

Полицмейстер моментально забыл об игривом своем настрое, сразу сделавшись собранным и сухим.

– Пермяков, я здесь, – окликнул он околоточного. – Иди сюда и докладывай.

Околоточный бросился к их столу и попытался что-то на ходу сбивчиво пробормотать, но начальник резко взмахнул рукой, указывая на место перед собой, и приложил палец к губам. Пермяков тихо, чтобы никто не услышал, но еле сдерживаясь от волнения, рассказал следующее.

Полчаса назад рыбаки, проходившие на баркасе под Шапкиным мостом, обратили внимание на кучу темного тряпья. Приняв это за заначку баржевых воришек, рыбаки причалили. Но под тряпками оказался не хабар жуликов, а сын одного из них – мальчишка-подросток. Тело было уже закоченевшим. Без головы и без глаз.

В этот момент околоточный испуганно замолк, не в состоянии продолжать рассказ. Он икал, глотал слюну, но не мог более описывать труп новой жертвы.

– Что делают рыбаки, Пермяков? – ледяным голосом твердо спросил Бубуш. А затем негромко рявкнул: – Отвечать!

– Ваше высокоблагородие, Симон Петрович, так они с баграми и топорами идут к особняку губернатора! – плаксиво выдавил Пермяков. – Не знаю, как их остановить. Кричат, что пора призвать власти к ответу, раз те порядок навести не могут. Не знаю, как их остановить!

Резкий порыв морозного ветра вызвал у Муромцева приступ острой головной боли, но он сумел сдержаться и не подал виду. Барабанов уже вышагивал впереди, безуспешно пытаясь попасть рукой в рукав пальто.

– Да оставьте вы, Симон Петрович! – на ходу обернулся он к полицмейстеру, отчаянно крутящему головой в поисках извозчика. – Тут пять минут… Сейчас… Через дворы срежем!

Компания, следуя за его высокой, размашисто шагающей фигурой, скрылась между домами, и через пять минут суматошной гонки по закоулкам они действительно вылетели прямо на набережную реки Волжанки. До Шапкина моста теперь оказалось рукой подать, и было видно, что там собралась уже довольно большая толпа – темно-синие чуйки мастеровых мешались с черными бушлатами матросов. Иногда над толпой мелькали мерлушковые шапки городовых.

Закрывая лица от шквала, гнавшего поземку вдоль реки, сыщики поспешили к мосту и не успели пройти и половины дороги, когда недовольный многоголосый гул перекрыл даже свист ветра в ушах. Гудение доносилось волнами: сначала чей-то пронзительный тенорок выкрикивал несколько фраз вопросительным тоном, после чего толпа, словно древнегреческий хор, отвечала дружным возмущенным ревом.

Муромцев и Бубуш переглянулись, и в глазах полицмейстера промелькнуло серьезное беспокойство.

– Этого нам не хватало! Никак Ванька Свищ баламутит! – ответил он на немой вопрос петербургского сыщика. – Нехорошо это, нехорошо…

Они почти бегом достигли сборища и уперлись в синие суконные спины речных рабочих. Бубуш нетерпеливо махнул городовым, и те, запоздало приложив ладони к потным лбам, с тройным усердием принялись расчищать проход к месту преступления.

– Данишкин!

Один из городовых, крепким плечом раздвигавший толпу впереди, повернул к ним знакомое румяное лицо с нафабренными усами.

– Докладывай! Есть свидетели? Следов, я вижу, нам тут уже не сыскать…

– Ваше превосходительство! Никак нет, никто ничего не видел. Рыбаков, которые тело нашли, мы под стражу уже взяли, но они божатся, что на берегу не было не единого человека.

– Ясно. Рыбаков пока что задержать, к телу никого не подпускать. Наши коллеги должны будут его осмотреть. А где тело?

Румянец мгновенно исчез со щек Данишкина, он приложил к усам кулак в белой перчатке и, двигая кадыком, сипло ответил:

– Там…

На пожухлой, припорошенной поземкой траве возле опоры моста лежало поразительно маленькое тело мальчишки, накрытое простыней. Кровь пропитала землю и проступила на простыне алым пятном, страшно выделяющимся на фоне серых и черных оттенков рабочего квартала. Четверо городовых, белые как снег, стояли в оцеплении, спиной к телу. Увидев приближающегося Бубуша сотоварищи, они молча расступились, по-прежнему стараясь не оборачиваться назад. Полицмейстер осторожно приблизился и, медленно опустившись на одно колено, приподнял край простыни. Муромцев лишь мельком увидел ужасное зрелище, но этой секунды хватило, чтобы убедиться – убийца скрупулезно исполнил все детали своего чудовищного ритуала. Голова была не только отрезана, но повернута так, что подбородок мальчика устремлялся вверх. Вырезаны были оба глаза.

Отец Глеб принялся тихо читать молитву, а Барабанов, задумчиво ухватив себя за бороду, что-то бормотал себе под нос. Ужасную паузу оборвал горлопан, выступавший на стихийной сходке. Пронзительно и хрипло, со слезой в голосе он снова вопрошал:

– Доколе?! Доколе страдать должен простой русский человек?! Жиды и штуденты режут православных людей среди бела дня безо всякого страха! И до чего дошло, посмотрите! Ребенка, чистую душу погубили за-ради своего поганого колдовства! А полиция только и знай – усы топорщит и глаза таращит! И я вас, други мои, спрашиваю – сколько? Сколько еще мы должны ждать?!

Бубуш, услышав, как упомянули его ведомство, резко поднялся на ноги, вернул на голову фуражку и обвел глазами компанию.

– Господа, нам придется заняться осмотром места преступления чуть позже. Сперва нужно успокоить людей. Это уже не первая сходка, и в этот раз я боюсь, чтобы не вышло беды.

Полицмейстер с озабоченным лицом снова прошел через толпу и вышел к склону, где, взобравшись на кнехт, стоял высокий мужчина, без сюртука, в одной нечистой красной рубахе. Он неугомонно подзуживал возмущенно гудящую толпу, но, увидев движение среди городовых и приближающегося Бубуша, неожиданно осекся. Полицмейстер уверенно вышел вперед и обвел глазами толпу рыбаков и мастеровых, нерешительно стягивающих шапки перед лицом высокого начальства.

– Беда. Беда пришла в наш город. – Он снял фуражку и посмотрел в глаза заводиле в красной рубахе. – Но так что же теперь, надо прибавлять горя к злосчастью? Ты, Ваня, чем на смуту подбивать, лучше бы народ утихомирил, чтобы не чинили помехи расследованию. Мы работаем, ищем негодяя. Вот приехала помощь, из самой столицы, – теперь Бубуш обращался к толпе, отодвигаясь в сторону и представляя всем отца Глеба и Муромцева, стоящих в сопровождении городовых. – Сыщики из петербургского управления. Теперь во всем разберемся и поймаем в конце концов душегуба…

– Разберетесь? – Ванька Свищ наконец осмелел достаточно, чтобы оборвать полицмейстера. – Да сколько же еще православных людей стара и млада должно под нож пойти, чтобы вы разобрались? Я так вам скажу, – он ударил себя кулаком в тощую грудь, – когда на перегрузке хлеба подрядчик норовит с каждой копейки на полушку надуть, кто поможет? Ванька Свищев! – он еще раз стукнул себя в грудь кулаком, и толпа загудела, в этот раз уже одобрительно. – Когда несправедливость какая в нашем квартале, кто поможет? Ванька Свищев! А полиция пусть разбирается! Знать, пока у жидов денежки не переведутся, так все и будут разбираться!

– Ты как, стервец, разговариваешь? Забыл уже как…

Слова Бубуша потонули в ропоте и гуле. Притихшая было сходка снова разбушевалась, и теперь предметом их гнева стали представители власти, пришедшие на встречу. Городовые сделали шаг назад и положили руки на рукояти шашек, покрикивая на особо наглых, лезущих вперед. Какой-то мастеровой рабочий споткнулся и чуть не налетел на опешившего отца Глеба, но стоявший рядом Данишкин ухватил мужичка за шиворот и переставил в сторону, словно шахматную пешку. Бубуш все еще кричал что-то, но его уже никто не слушал, все потонуло в шуме и крике.

– А куда девался Нестор Алексеевич? – Муромцев крутил головой в недоумении, ища долговязого патологоанатома. – Не случилось бы с ним чего.

Отец Глеб лишь пожал плечами, встревоженно оглядывая наступающую толпу. Но тут все вокруг перекрыл оглушительный, лихой, звенящий и переливающийся свист. Все замерли и оборотились на источник этого удивительного звука, с удивлением обнаружив, что на обледенелый черный кнехт, прямо посредине толпы взобралась худая несуразная фигура Барабанова. Нестор выдавил последние ноты удивительного соловьино-разбойничьего свиста, вынул изо рта сцепленные колечком пальцы и с явным удовольствием наблюдал за эффектом от своей выходки. Все глаза сотенной толпы были направлены на него.

– Здорово, братцы! – прокричал Барабанов, с улыбкой оглядывая собравшихся. Рабочие, рыбаки и матросы с недоуменным интересом разглядывали его всклокоченную бороду и возмутительное пальто, облепившее на ветру тощие плечи и бедра. – Знаете меня? Помните, кто я такой?

– Да знаем, знаем, не ори! Дохтур ты, из больницы. Тот, который мертвяков режет. – Ванька Свищ криво усмехнулся, разглядывая своего странного оппонента. – Говори скорей, не задерживай честный люд!

– Так вот, – продолжил Барабанов, пользуясь мгновением, когда все глаза устремлены на него, – я человек вам всем знакомый и понятный. Чай, город у нас небольшой, все в одной завязке, все один хлеб едим, в одну церковь ходим. И я, свой, энский, питерским сыщикам помогаю лиходеев ловить!

Люди заворчали удивленно и недоверчиво, но Муромцев и Бубуш утвердительно закивали, подтверждая его слова, и все глаза снова обратились к Барабанову.

– И как участник этого отряда я вам скажу как на духу – ну какие жидовские деньги, люди добрые! Как вам стыда хватает про такое думать? Это я-то купленный? Да вы поглядите!

Он распахнул пальто, продемонстрировав доселе тщательно скрываемую дыру и частичное отсутствие подкладки. После чего картинно выставил вперед ногу в сапоге, явно доживавшем свои последние дни. В толпе послышался смех и одобрительные выкрики. Барабанов запахнул пальто, приосанился и продолжил, указывая на отца Глеба:

– Или что, по-вашему, жиды православного священника тоже купили? И главного сыщика из столичного управления? Хорошо же вы о России думаете. Нет! Не купленные мы! Мы здесь, чтобы со всем усердием, не покладая рук, искать кровопийцу! И мы найдем его, со вспоможением добрых жителей города и благословением Господним!

Толпа притихла, призадумавшись. Барабанов со своей нелепостью и смешной искренностью явно западал в душу. Но тут его перебил надтреснутый голос Свища:

– Да какой же ты свой, когда ты сам сюда с Питера сослан! Ты тоже приезжий, и вера тебе как приезжему!

Но Барабанов лишь рассмеялся в ответ:

– Ну так тем более, что я сосланный, это разве значит, что я вам чужой? Мало ли таких в нашем городе? Так и вы же все знаете, что я за правду сосланный, за то, что о народе нашем многострадальном пекся и за это претерпел! Кто ж меня купит такого? Каким пряником меня заманить можно?

Он обвел взглядом призадумавшуюся, притихшую толпу. Ванька Свищ, не слезая с кнехта, присел на корточки и внимательно, даже с некоторым уважением разглядывал «дохтура». Воодушевленный этим Барабанов продолжал. Оказалось, что он обладает весьма неплохо поставленным ораторским голосом. Бубуш и Муромцев немедленно отметили это и понимающе переглянулись.

– Так вот, братцы, я слышал, что вы тут на нехристь иудейскую все мудрите. Оно и понятно, только вы подумайте сами – али вы не видели никогда живого жида? Али вам незнакомо, как они живут, как бытуют, как свои ритуалы поганые обустраивают? Слыхал ли кто-то когда-то, чтобы жиды головы отсекали? Или глаза вытаскивали? Нет? И я нет, хотя иудеев немало повидал. Младенцев похищают – да, кровь с православных людей выпускают, чтобы добавлять в мацу свою проклятую. Но чтобы глаза да головы… Нет, брат, шалишь, не жиды это. Головы резать – это больше черкесы и прочие башибузуки горазды…

– Верно! Верно, ребята! – раздались вдруг в толпе одобрительные крики. – Точно! Черкесы головы режут и татарва! Они и виноваты!

– Да я же не к тому, что черкесы… – досадливо развел руками доктор. – Эдак нам всех иноземцев и иноверцев перебить придется…

Народ замолчал, напряженно взвешивая эту новую для себя мысль. А Барабанов в этот момент поймал отчаянный взгляд Муромцева и понял, что завел разговор совсем не туда, куда планировал.

– Так и черкесы никогда глаза не вынимали. Я не про это. Я хочу вам сказать, что мне и другим сыщикам, что со мной в команде, известно уже кое-что. Что это не жид и не черкес, а душегуб куда более опасный. Хитрый душегуб, и тем он опасен более всего, что разум его повредился, и видать, чудится ему, что в глазах у доброго человека – сила Божья, потому-то он их вырвать так и стремится. А может, ему голоса сатанинские в голове еще что похуже нашептывают? То-то же. – Он победоносно обозревал внимающую его голосу толпу. – Так что известно нам точно, что убивец – это маниак с поврежденным умом, и никак, кроме научного способа и специальных сыщицких приемов, которым мы в нашем отряде обучены, поймать его нет возможности. А бегать с вилами по слободе и жидов громить – то душегубу только радость делать, потому как ему только того и нужно, чтобы была неразбериха и буза супротив властей. А мы будем думать, искать – и найдем, скоро найдем! Дело верное. Прошу только не чинить нам препятствий, не устраивать смуты, а, напротив, оказывать всяческое поможение полиции. А пока что… Тут мальца убили… Люди добрые, помогите лучше с похоронами, семью утешьте, чем кричать попусту…

Барабанов слез со своего импровизированного постамента и направился к своим. Толпа уважительно расступалась перед ним. Мужики – рыбаки, мастеровые и крючники, – тихо переговариваясь, в крепком раздумье стали расходиться с набережной. Неожиданно стало очень тихо и свободно.

Муромцев перехватил под локоть подошедшего Барабанова и ловко отвел его подальше от Бубуша, увлеченного разговором с рыбацкими старостами.

– Ну-ка, рассказывайте, Нестор Алексеевич, где это вы так ловко с народными массами обращаться научились? Я такой блеск в глазах и такой жар в речах ни с чем не спутаю. Признавайтесь, были в связи с кружками?

– Да что вы, что вы! – неожиданно замялся Барабанов. – Куда мне. Какие там еще кружки-квадраты? Ха-ха! Все, что знаю, все только из книг. Цицерон, знаете… Демосфен… Тренировки риторики…

Муромцев заметил, как, несмотря на мороз, уши патологоанатома приобретают пунцовый оттенок, но ничего более не сказал. И ему, и Бубушу и так было понятно, что перед ними народоволец с большим опытом и способностями.

На самой окраине деревни Валентиновки особняком стояла изба. С виду она была ничем не примечательна, такая же почерневшая, крытая кривым тесом. Сквозь закрытые ставни пробивался тусклый желтый свет. К избе, группами и по одному, шли люди. Холодный осенний дождь превратил дорогу в трясину, и жидкая грязь с чавкающим звуком так и норовила оставить путника без сапог.

Каждого гостя хриплым лаем встречал огромный черный пес, сидящий на цепи у небольшого сарая. На небольшой звоннице, что была устроена прямо во дворе, виднелась темная фигура звонаря. Он умело дергал за веревки, и три небольших колокола оглашали вечернюю тьму надрывным медным звоном. Дождь перешел в ливень, и пес спрятался в сарае, продолжая глухо рычать на проходивших мимо людей.

Заходили во двор по одному – каждый осторожно стучал в дверь замысловатым, дробным стуком и негромко произносил: «Христос среди нас». После отзыва «Есть и будет» дверь открывалась, и гость исчезал в сенях.

Отец Глеб быстро нашел нужную избу – люди в этот вечерний час шли только сюда, да и колокольный звон служил хорошим ориентиром. Одет он был в старенькую потертую рясу, которая совсем не спасала от ледяного ветра. Голову прикрывала смятая скуфейка, которую он натянул до самых ушей.

Дождавшись своей очереди, отец Глеб постучал в дверь условным стуком и сказал пароль. Дверь открыл здоровенный мужик. Увидев незнакомого монаха, он жестом пригласил его внутрь и спросил:

– Вечер добрый. Вы откуда будете?

Отец Глеб осенил мужика крестным знамением и ответил:

– Здравствуйте. Служу пономарем и певчим в небольшом приходе под Петербургом. Свояк мой, Почечуев Игнатий, направил меня к вам с Божьей помощью.

Привратник улыбнулся и открыл перед ним дверь в избу. Просторная горница была набита народом. Люди сидели на лавках, стоявших вдоль стен, а кто и просто расположился на полу. Отец Глеб перекрестился на красный угол, осторожно присел на край лавки у входа и стал осматриваться. В натопленной избе было жарко и влажно, как в бане. Под закопченным потолком висела керосиновая лампа, которая едва освещала тусклым светом центр горницы. Бросив взгляд на красный угол, отец Глеб с интересом заметил, что икон в нем не было – лишь сиротливо чадила масляная лампадка. От пола и лавок исходил запах сырой сосны, к нему примешивался едкий запах дегтя, которым мужики обильно смазывали свои сапоги.

Спустя некоторое время людской поток иссяк, и последним в избу вошел старик. Он низко поклонился собравшимся, на что те ответили ему таким же поклоном. Отец Глеб услышал, что вошедшего зовут Федот. Несмотря на преклонный возраст, он был крепкого телосложения. На босых ногах – холщовые штаны, простая длинная рубаха подпоясана черным кушаком. Худое морщинистое лицо обрамляла седая борода, лоснящаяся от лампадного масла, а из-под кустистых бровей пронзительно смотрели черные глаза. Держался Федот прямо и уверенно, и его цепкий взгляд сразу упал на Глеба.

– А, у нас гости! – обратился он к священнику. – Что ж, вам и псалмы начинать!

Отец Глеб, нисколько не смутившись, встал с лавки, прочистил горло и, перекрестившись, басовито запел первый псалом Давида:

– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе; но в законе Господни воля его, и в законе его поучится день и нощь. И будет яко древо насаженное при исходищих вод, еже плод свой даст во время свое, и лист его не отпадет; и вся, елика аще творит, успеет.

Тем временем Федот вышел на середину комнаты, бросил косой взгляд на отца Глеба и сказал:

– Братья и сестры! Давайте помолимся за всех, кто истинную веру не понял и не принял!

Собравшиеся принялись монотонно читать молитву, отчего слова отца Глеба утонули в гуле нестройных голосов. Однако он не сдавался и продолжал:

– Не так – нечестивые, не так: но они – как прах, возметаемый ветром с лица земли. Потому не устоят нечестивые на суде, и грешники – в собрании праведных.

Федот стал обходить по кругу молящихся, сопя и дуя каждому в лицо. Покончив с обрядом испускания духа, он прервал отца Глеба:

– Спасибо, брат, достаточно. Я продолжу. – И выйдя в центр комнаты, громко, почти радостно запел: – Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною…

Отец Глеб вдруг с удивлением понял, что старик поет псалом на мотив песни «Ах вы, сени, мои сени». Тут все собравшиеся хором подхватили псалом-песню, и дальше началось интересное – Федот, продолжая петь, затрясся всем телом, а потом и вовсе заскакал по избе. Народ также начал прыгать, кто-то в экстазе повалился на пол. Какой-то мужик начал неистово кружиться, как юла, хрипя и брызжа слюной. Было слышно сквозь всеобщий гвалт, как во дворе завыл пес, как бы участвуя во всеобщем безумии.

Отец Глеб изумленно смотрел на корчащихся людей, потом взглянул на старика – Федот уже не пел, а что-то сбивчиво бормотал, изо рта его шла пена, глаза закатились. На мгновение отцу Глебу показалось, что он у себя в больнице, где всех буйнопомешанных вдруг поместили в одну палату. Глядя на радеющих с интересом и ужасом одновременно, он с содроганием подумал: «Неисповедимы пути Господни. Как только додумались люди до такого? Однако, может, они со своей простой и наивной верой ближе к Христу, чем я?»

Он подошел к Федоту и среди бессвязного потока слов смог разобрать: «Звонарь… убил…» Решив взять инициативу в свои руки, отец Глеб завершил псалом:

– Облагодетельствуй, Господи, по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов.

Как только прозвучали последние слова, общее исступление закончилось так же внезапно, как и началось. Люди, кланяясь старику и друг другу, стали расходиться. Вскоре в избе остались лишь Федот и отец Глеб.

– Пойдемте чаю попьем, – пригласил старик.

Они сели на лавку у стола в углу, дверь открылась, и мужик, что стоял на дверях, внес самовар. Налив чай в цветастую фарфоровую чашку, Федот протянул ее отцу Глебу со словами:

– Что же вы не радели со всеми?

– Да, видимо, не созрел я еще, – ответил тот, принимая чашку, – учусь ведь только.

Федот улыбнулся и, положив в рот кусок колотого сахара, тихо сказал:

– Дальше можете не притворяться. Вижу, что вы из полиции. Нет-нет, не надо ничего объяснять. Мы уже привыкли к таким гостям. Вот, примите.

С этими словами старик достал из-за пазухи кошель, вытащил оттуда несколько ассигнаций и положил на стол перед отцом Глебом. Тот поставил чашку, медленно отодвинул деньги и ответил:

– Все так, да не так. Я действительно священник, а полиции помогаю лиходея искать, черную душу, что страху навел на Энск. Может, слышали? Есть мысль такая, не из вашей ли паствы он может быть?

– Слышал я про ужас этот. А почему вы думаете, что он из наших?

– У всех жертв вырваны глаза. Вот мы и подумали – а что, если преступник неправильно истолковал стих от Матфея?

– Это который?

– Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его.

Федот задумался, затем покачал головой:

– Нет, у нас такого толкования нет. Ну а если кто так и измыслил по своему недоразумению, то тут я не ответчик. Однако во время радения дух на меня находил, видения были да круги перед глазами плясали, как радуга. А что я там бормотал навроде детской потешки – не расслышали вы?

– Что-то про звонаря было…

– Хм, есть звонарь у нас. Человек он сурьезный, да вот как овдовел, так совсем голову потерял от горя, пить стал сильно. Так что проверьте его, чем черт не шутит.

Отец Глеб допил чай, поблагодарил, попрощался и пошел к выходу, надевая скуфью. Уже у дверей он вдруг повернулся и сказал:

– Мне бы списочек общинников ваших получить надобно, иначе сам становой пристав всех допрошать будет!

Федот, уже было обрадовавшийся уходу отца Глеба, вдруг погрустнел, однако согласно кивнул:

– Будет вам список, но всех баб да мужиков трясти без разбору – труд напрасный!

– Это почему же?

– А вот почему: ты видению моему поверь лучше! Дух ведь на меня снизошел, такое зря, без причины-то, не бывает! Круги яркие да цветные, как радуга Господня, светлая-светлая! А слова, словно ребенок говорит, как ангел Божий. Ты точно не расслышал больше ничего, кроме как про звонаря? Не помнишь?

– Нет, уж больно неразборчиво говорил ты тогда. Надо было поближе к тебе подойти. Но про звонаря – что он убил, точно слышал!

Нестор Барабанов длинными шагами несся по замерзшей уличной грязи, как страус по саванне. Застывшие комья глины крошились под его ботинками, подошва то и дело проскальзывала по тонкой, но уже прочной ледяной корке, но бег по пустым улицам продолжал оставаться стремительным и практически беззвучным.

Да, он, Нестор Алексеевич Барабанов, – истинный ловец черных душ. Таково его предназначение, до недавнего времени ему неведомое, но наконец открывшееся. Надо же, отец Глеб, столь поначалу раздражавший, оказался тонко мыслящим человеком, которого сама судьба избрала своим орудием возмездия охотникам на людей. Барабанов обрел свое место в жизни, свою цель и свою систему ценностей. Именно по этой важной причине он попросту не мог теперь банально оступиться или поскользнуться на голом льду. Меч в руках праведного героя не может сломаться, а он и был сейчас таким мечом.

Перед зданием клуба спиритистов Барабанов сбавил ход и притворился праздно прогуливающимся обывателем – чтобы понаблюдать за прибывающими членами общества да и просто перевести дух.

Вот, цокая каблучками, в двери проскользнула высокая худая женщина в стеганой дуетте, отороченной беличьим мехом, и в беличьей же шапочке с вуалькой. Судя по ее несколько суетливым, но уверенным движениям, она была одной из завсегдатаев. Барабанов окрестил ее Белкой и развернул свой променад в обратную сторону, поджидая остальных.

А вот, чинно заложив большой палец за пышный отворот волчьей шубы, ко входу подошел румянолицый солидный господин с окладистой бородой. Он спокойно подождал сухощавого мужчину с военной выправкой в расшитой цветными шнурами кавалерийской бекеше. Бородатый Купчина, как его прозвал Барабанов, раскланялся с Офицером, тот отрывисто кивнул в ответ, они вполне дружески обменялись парой фраз, и оба зашли внутрь здания. «Хм, похоже, эти представители разных классов лишены сословных предрассудков, и что-то их связывает, видимо, помимо этого кружка спиритистов. Любопытно!»

Вскоре пожаловали Советник в николаевской шинели с собольим воротником, две богемные девицы в пышных мехах, Европеец в неподходящем для такого мороза гавелоке с легкомысленной пелериной вместо рукавов, Народоволец в нарочито грубом крестьянском зипуне, сидевшем на его нескладной костлявой фигуре, как седло на корове. Последним в дверь юркнул горбоносый Студентик в очках, похожих на аквариум, с длинными волосами, мерзкими усишками, в дрянном потертом пальтишке. Часы показывали уже почти что назначенное время, а потому наблюдатель зашел вслед за прибывшими.

Внутри царил полумрак. «Таинственный, – хотел было дать определение Барабанов, но сам себя поправил: – Торжественный и благородный». В прихожей его встретил мальчишка-прислужник:

– Извольте пальто, сэр, и прошу вас проходить в Ореховую гостиную – она по левую руку.

Подивившись столь экзотическому обращению и неожиданной учтивости прыщавого отпрыска, психолог поправил прическу и решительно направился на арену своей незримой битвы.

В Ореховой гостиной гармонично сочетались темные деревянные панели на стенах, охровые тяжелые портьеры, медово-золотистый паркет, шоколадно-кофейная мебель. На большом круглом столе была расстелена шитая золотом ярко-рыжая индийская скатерть, вопреки строгим интерьерным канонам прекрасно дополнявшая общий ансамбль. В лаконично подсвеченном сумраке плавали струйки дыма благовоний, а буйство ароматов вскружило голову перешагнувшему порог Барабанову. Он даже слегка потерялся и так и стоял в дверях, ошалело лупая глазами.

– Оу, мистер Барабанофф. Добро пожаловать! – приветствовал его краснолицый дородный высокий мужчина с большими голубыми глазами навыкате и пышными бакенбардами, одетый в элегантную темно-серую визитку с выглядывающим из-под нее ярким жилетом, с фантастическими длиннохвостыми птицами ультрамариновых и пурпурных расцветок.

«Это английский судовладелец Уорд – глава общества спиритистов», – догадался Барабанов.

Между тем англичанин продолжил:

– У вас прекрасный рекомендатель, и то, что вы к нам присоединились, без сомнения, честь для нашего общества.

Барабанов церемонно раскланялся, отметив, что Офицер при слове «честь» пренебрежительно хмыкнул, а Купчина во время всего действа с сомнением смотрел на вновь прибывшего, сощурив глаза, словно пытаясь сузившимся лучом зрения пронзить насквозь гостя. При этом девицы буквально пожирали Нестора глазами, непрерывно щебеча друг дружке на ушко – оценивая новичка, решая, стоит ли он их внимания и в какой пропорции.

– Прекрасные дамы, многоуважаемые господа, позвольте представиться – Нестор Барабанов, литератор и мыслитель, – заговорил он, поочередно переводя взгляд на каждого из присутствующих. – Дабы не задерживать почтенное собрание, сообщу лишь, что, как всякий философ, я тщусь проникнуть за пределы видимого и осязаемого. Собственно, именно по этой причине я здесь, с вами.

Похоже, Уорда краткое объяснение Барабанова вкупе с полученными рекомендациями вполне удовлетворило, и он лично проводил его на место – очень удачно расположенное в глубокой тени.

Собрание спиритистов возобновилось. Уорд продолжил с того места, на котором остановился до появления гостя:

– Итак, друзья мои, страшные события обрушились на наш – я, на правах давно живущего здесь и искренне любящего это место, считаю вправе использовать слово «наш» – доселе спокойный и даже слегка сонный город.

– Джон Исаевич, – солидно произнес Советник, вкладывая в свои слова и некий скрытый смысл, адресованный посвященным, но уловленный и Барабановым, – вы наш человек, и мы – ваши люди.

Купчина на этих словах утвердительно кивнул, что также отметил затаивший дыхание наблюдатель.

– Мы вынуждены ввиду чрезвычайных обстоятельств просить силы по ту сторону незримого барьера помочь нам, – продолжал Уорд. – К моему глубокому сожалению, полиция нашего славного города ничуть не лучше Скотланд-Ярда с моей родины. Много шума вокруг, мало толку в итоге. Нет, господа, мы никак не можем полагаться на профессионализм сыщиков!

Офицер презрительно фыркнул при этом и что-то отрывисто и зло шепнул на ухо Купчине, весьма злорадно осклабившемуся в ответ на реплику. Первая девица, сидевшая напротив этой неразлучной пары, осуждающе надула губки – ведь в этот момент Уорд, театрально возвышая голос и воздевая ввысь руки, переходил к самому главному:

– Я не сомневаюсь, что невинная душа, оскорбленная столь подлым и злодейским убиением ее земного вместилища, до сих пор находится среди нас. Мы, обладающие тайным знанием вступать в связь с обитателями эфира, мы, обладающие мастерством и властью задавать им вопросы, должны здесь и сейчас провести свое собственное расследование, дабы узнать имя подлого кровопийцы! – Последние слова Уорд прокричал, срываясь на фальцет, но, немножко отдышавшись, деловито спросил: – Господа, мы ведь полностью готовы, не так ли?

– Да, мастер церемоний, я все подготовила. – Из противоположного Барабанову темного угла комнаты выступила худосочная белесая блондинка, которую Нестор назвал Белкой. Жаль, она была не рыжей. – Вода для чаши прорицаний набрана из колодца в подвале вчера – полночь была безлунной. Хлеб и мед чисты, их не касались руки грешников. Их доставили в деревянном ящике, обитом парусиной, от известного вам чернеца-отшельника. На этом столе нет ничего, что могло бы оскорбить духов.

– Прекрасно, Лилия. – Уорд улыбнулся ей одними глазами, сохраняя возвышенную строгость лица. – Господа, настает момент истины, ради выявления которой мы собрались сегодня. Прошу всех взяться за руки и настроиться в душе своей должным образом.

Подавая пример членам общества, Уорд сел на свое место и крепко ухватил ладони соседей. Барабанов протянул левую Студентику, правую Народовольцу, а глаз не отводил от Белки. Без объемной верхней одежды, в темном мешкообразном платье она выглядела худой и длинной, как спица. Ее красивые светлые волосы были небрежно уложены в довольно бесформенную прическу. И было нечто такое потустороннее в ее облике, что скептически настроенный следователь-любитель через непродолжительное время почувствовал необъяснимый дискомфорт и предпочел перевести взор на соседей.

Студентик совершенно явственно не скрывал своего снисходительного отношения к происходящему – пусть дурака валяют, по крайней мере, это веселее ученых диспутов, а полезными связями обзавестись в этом обществе проще, чем среди голодных марксистов. Он заговорщицки слегка подмигнул Барабанову и скорчил рожу – дескать, брат, мы-то с тобой все понимаем, и протер свои очки грязным платком. «Ага, этот тип циничен и приземлен. Любит играть роль шута, что, может, и простительно для юных лет. Как и я, играет роль, но цели его, очевидно, довольно прозаические. Для убийцы, пожалуй, слишком тощ да болезнен, небось поступил в институт, а денег матушкиных только на дрянную комнатушку хватает. Приходится уроки давать, переводы делать… Эх», – слегка взгрустнул Нестор, вспомнив свои студенческие мытарства.

И в этот момент Уорд загнусавил каким-то чужим голосом в речитативно-распевной манере:

– О дух, частица жизни вечной, неугасимого огня Создателя нашего, чью жизнь земную прервали столь жестоко, коварно и раньше срока. О дух, возмущенный, оскорбленный, обиженный несправедливостью, жаждущий праведной мести, знай: мы, братство спиритуалистов из твоего родного города, полны решимости выявить пред людьми злодея и предать его суду человеческому, дабы он не смог более загубить ни одной невинной души и предстал вскорости пред судом Высшим. О дух, клянемся, что все, поведанное нам, мы без утайки и промедления передадим полицейским следователям, уполномоченным вести розыск и поимку кровожадного убийцы. А ежели таковой негодяй окажется средь нас, даже узы братства не станут препятствием для возмездия и заслуженной кары, которая обрушится на преступника…

Уорд продолжал бубнить, периодически скатываясь в оголтелое коммерсантское крючкотворство, с многочисленными гарантиями призраку неизбежности вендетты – словно бы составлял двусторонний договор. «Спиритист ли, мистик или просто, на английский манер, обладатель чудаковатого хобби – в первую голову Джон Исаевич все же негоциант, и не из захудалых. Этот тип слишком рационально мыслит, чтобы заподозрить его в наличии серьезного психического расстройства, – отметил про себя веселящийся Барабанов. – Что ж, продолжим наблюдения за остальными».

Лица собравшихся освещал прямой огонек свечи, стоящей перед медиумом. Барабанов переводил взгляд с одного на другого, пытаясь быстро анализировать, кто из какого теста слеплен.

Народоволец, сжимавший его правую руку, был полон скрытого гнева и презрения. Нестор, заглянув в глубь его ярко-зеленых глаз, немного вздрогнул, похолодел и решил было, что этот человек вполне годится в подозреваемые. Однако вскоре понял, что гнев его соседа направлен исключительно на богато одетых и солидно выглядящих Офицера, Советника и Купчину. Презрение Народоволец адресовал девицам, частично обдавая им Джона Исаевича и Европейца. «Э-э, мил человек, да ты у нас из политических будешь. Пожалуй, человека кокнуть у тебя духу хватит, особенно если тебя предварительно накачать ненавистью. Но вряд ли ты искомый душегуб», – вынес мысленный вердикт Барабанов.

Следующими он исследовал Купчину, Офицера и Советника, даже за столом державшихся особняком. Советник был с ними явно из классовой солидарности – ну, не к Студентику же с Народовольцем жаться. Беглый осмотр показал, что субъект скучен, как канцелярская опись. Служба, приличный чин, оклад мог бы и побольше быть, но спасает брак по расчету, в котором нет любви, но есть трое детей и размеренный быт. В этой описи, пожалуй, есть и приписки мелким почерком, да намеки между строк, но такие же чиновничье-серые. Игры на бегах по маленькой – на что уходит часть жениного приданого, за спиной благоверной разумеется. Любовница из мещанок – стервозная и склочная, даже поболее законной супруги, но такая же нелюбимая. Спиритизм для Советника, судя по всему, очередная попытка разнообразить излишне пресное бытие. «Отбрасываем, это типичная тварь дрожащая, хоть и неплохо устроившаяся по жизни», – скорчив брезгливую мину, решил Барабанов.

Купчина и Офицер, в очередной раз отметил Нестор, связаны друг с другом более, чем предписывают сословные приличия и даже узы спиритического братства. Однако они тщательно это скрывают от окружающих, поддерживая видимость легкого приятельства. «Их объединяет некая тайна, и довольно значимая», – сделал вывод Барабанов, вглядываясь в них все пристальнее.

Оба происходят из приличных и состоятельных семей – один из купеческой, другой из дворянской. Оба не до конца довольны своим положением в обществе – похоже, не они старшие в своих родах, до сих пор находятся в подчиненном положении, что зрелых сорокалетних мужчин должно угнетать. Хотят разбогатеть и обрести власть. Убить, пожалуй, могут оба. И Купчина даже поопаснее Офицера будет в силу большей скрытности. Но мотив, да – чтобы решиться на столь тяжкое деяние, для обоих нужен крайне весомый мотив. К тому же оба дружка, пусть и не истово, но все же верующие люди. «Политические заговорщики или шпионы иностранного государства. Хм… второе, с учетом их связи с Уордом, даже более вероятно. Или затевают масштабную коммерческую концессию. Но однозначно – не маниаки», – вынес вердикт Барабанов.

По девицам, а точнее, наверное, молодым дамам, психолог мазнул быстрым взглядом. Тут все как на ладони без анализа и копаний в душе. Небедны, замужем. Мужья у обеих или забитые подкаблучники, или давно закинувшие супружество на пыльную полку – не хотят мороки с разводом. Пропустили через свою койку весь местный бомонд и немало сколько-нибудь интересных приезжих. Страдают от безделья и однообразия. Спиритическое общество для них – очередное модное увлечение и надежда завлечь новых любовников.

«Так, а вот Европеец не так-то прост», – отметил Барабанов. Обладает небольшим, но постоянным доходом. Вхож в различные круги общества и с каждым человеком может найти общий язык. «Ба, да он и сам недурной психолог, – перехватив ответный молниеносный колючий взгляд, ахнул Барабанов. – Положим, мне, Нестору Алексеевичу, он не чета и в длительном поединке уступит, но всех остальных в этой комнате Европеец обведет вокруг пальца и заставит плясать под собственную дуду». Очень загадочный тип. Ни капли не верит в происходящее, но об истинных мотивах его присутствия среди спиритистов можно только гадать. Чем-то неуловимо знакомое лицо… Так, возвращаясь к главному. Способен ли убить? Он очень осторожен, довольно брезглив и чистоплотен. Такой будет избегать необходимости пачкать руки в крови. Да, Европеец может организовать убийство, но при этом постарается так запутать следы, чтобы отвести от себя малейший намек на подозрения. Но если его загнать в угол, бросится в смертельную атаку, как крыса. Да! Знакомое лицо – это же владелец антикварного салона на Проломной. «Вот где я его видел, – с облегчением выдохнул Барабанов. – Но все же рано успокаиваться. Психически это очень устойчивый человек, и почерк убийства не вяжется с его личностью. Однако Европейца стоит держать в поле зрения».

Наконец Барабанов перевел взгляд на медиума и практически сразу же сказал себе: «Если у кого-то в этой комнате и есть проблемы с психикой, так это у сей дамочки». Белка всей своей сутью была поглощена торгашеским монологом Уорда, в коем, на ироничный взгляд Нестора, мистицизма было меньше, чем в библиотечной пыли – знаний и мудрости. Произносимые заклинания могли показаться привлекательными лишь для призрака какого-нибудь чеховского чиновника, да и то лишь в том случае, если бы тот дерзнул слоняться по белу свету, манкируя обязанностью явиться в небесную канцелярию. Развлекаясь над унылым мракобесием творимого ритуала, Барабанов тем не менее отмечал про себя, что Белка:

а) насквозь зависима от Уорда;

б) состояла с ним в любовной связи, но не знает, как вернуть расположение отвернувшегося от нее аманта;

в) если и способна кого-то убить, так это самого Уорда – в приступе бессильной ревности.

«Самоуверенный англичанин, подобно Вещему Олегу, и не подозревает, что смертушка к нему может прийти от лошадки, на которой покатался да бросил», – хихикал про себя Барабанов. Но в этот момент Уорд возвысил голос, визгливо прокричал: «Да приди же, молим тебя!» – и воздел руки над головой. В этот момент пламя свечи резко колыхнулось, едва не погаснув, а Белку сильно затрясло, словно припадочную. Барабанов хотел даже вскочить и подхватить даму под руки, зная, что при падучей больные порой сильно травмируются, но тут Белка выпучила внезапно побелевшие глаза и обиженным тоненьким голоском пискляво затянула:

– Я здесь. Я пришел. Долго же мне пришлось ждать, пока вы соизволите дать мне слово.

Уорд раскраснелся и запыхтел от волнения и осознания собственного могущества – ему таки удалось призвать призрака. Срывающимся голосом он торжественно произнес:

– О дух, благодарим тебя! Назови же нам имя убийцы!

– Он мне не показывал паспорта, – в голосе Белки явственно послышались язвительные нотки. Дух острил, поддевая нелепую помпезность Уорда. – Я не знаю. И я не видел. Знайте, нам, духам, видны лишь образы.

– Но разве ты не желаешь нам помочь? – Уорд патетически заломил руки.

«Хваленое британское чувство юмора, похоже, очередной миф», – ухмыльнулся Барабанов.

– Мне безразлично. Я мертв для вашего мира, а ваш мир мертв для меня, – пропищала Белка, а затем нетерпеливо добавила: – Я уйду. Задавайте вопрос или не досаждайте мне более.

– Господа, господа, помогите, прошу! – взмолился покрывшийся испариной Уорд. Его триумф того и гляди мог обернуться фиаско.

Европеец спокойно спросил:

– Убийца – мужчина или женщина? Это простой вопрос, но ответ на него помог бы полиции.

– Я не видел, – спокойно ответила Белка, а затем продолжила чуть более обиженным тоном: – Просто стало сложно дышать. Сложно и омерзительно сладко.

Барабанов достал из кармана смятую записку отца Глеба: «Звонарь, разноцветные круги». Сжал бумажку в кулаке. «Бред свинячий, конечно. Но происходящее в комнате с рациональной точки зрения бред еще больший. Надо попробовать!» Он откашлялся и громко произнес:

– Означает ли это, что вы почувствовали сладкий запах?

– Верно, – дух устами Белки впервые ответил утвердительно. – Это был очень сладкий запах, настолько, что в какое-то время это стало невыносимо гадко.

– Так-так, а на губах жгло? Было ли такое ощущение? – Барабанов начал догадываться, что ему сейчас ответит его незримый собеседник.

– И снова верно. Губы жгло, как от соли на ране. – Обида в голосе медиума стала почти незаметной, уступая заинтересованному тону. – Что бы ты еще хотел спросить? У меня не так много времени.

Барабанов лихорадочно соображал: «Так, сладкий запах, жжение на губах – это определенно хлороформ либо эфир. Какая там еще симптоматика воздействия? Надо спрашивать по записке». Барабанов наобум брякнул:

– А был ли звонарь? Звенело ли что-то?

– Не знаю я никакого звонаря. Не знаю, звонарь ли был тот. Звона не слышал.

– А разноцветные пятна? – отчаянно воскликнул Барабанов, чувствуя, как затихает голос медиума, словно бы дух терял интерес к диалогу и отдалялся. – Были в глазах разноцветные пятна, а?

И тут Белка захохотала. Ее тощая грудная клетка раздувалась, как мехи баяна. Мешковатое платье мгновенно промокло от обильно выступившего пота и облепило ее плоскую фигуру. Зрелище было одновременно и пугающим, и возбуждающим. Мужчины смотрели на медиума как завороженные.

– Да, мой проницательный друг. Были разноцветные пятна в глазах. А глаза – в разноцветных пятнах. И до. И после. Это же ключ к разгадке!

Барабанов, отталкиваясь от записки отца Глеба и описания воздействия хлороформа на человека, неожиданно нащупал нечто большее – он моментально осознал это. И, словно боясь упустить из рук вытекающую воду, для которой нет поблизости подходящего сосуда, засуетился и начал частить вопросами:

– Ключ? Да-да, именно ключ. Зачем глаза? Зачем в разгадке ключ? Куда глаза? Почему именно глаза? Подробнее, молю!

– Я не могу сказать подробнее, потому что мне запрещено, – в голосе медиума звучала неприкрытая тоска и досада, но вдруг Белка заговорила решительно, не пискляво, а почти что своим обычным голосом: – Хотя это же должно быть очевидно для такого умного человека, так глубоко проникающего в чужие души. Наши глаза нужны были…

В этот момент Белка издала душераздирающий вопль, закатила глаза и рухнула на пол как подкошенная. Она хрипела, ногтями пытаясь разодрать себе горло. Студент тоненько взвизгнул. Уорд и Барабанов, не сговариваясь, одновременно бросились ей на помощь. Англичанин принялся делать дыхание рот в рот, а Нестор пытался удержать тонкие дамские руки, наполнившиеся нечеловеческой силой.

Через минуту все было закончено. Медиум успокоилась. Она лежала, восстанавливая дыхание и не открывая глаз. Общество безмолвно и жадно пожирало глазами происходящее. Уорд поднялся с колен, не спеша отряхнул брючины, а затем спокойно и доброжелательно произнес:

– Дамы и господа, сегодня мы стали свидетелями и участниками настоящего чуда. Нам еще предстоит осмыслить произошедшее, осознать все услышанное. Но это все завтра. Об одном я вас умоляю. Нет, даже требую. Ни слова никому о том, что вы видели и слышали здесь. Все, происходящее на собраниях спиритуалистов, остается среди спиритуалистов. Полицию я извещу самолично. А теперь попрошу всех разойтись. Нашей Лилии пришлось заплатить за откровение весьма высокую цену, и она нуждается в покое.

Спиритисты молча и без привычной любезности принялись покидать зал. Уорд обернулся к Барабанову, уходившему последним:

– Мистер Барабанофф, я счастлив знакомству с вами. Я не встречал еще до сей поры столь опытного спиритуалиста, даже не слышал о том, чтобы таковые доподлинно существовали в Санкт-Петербурге, Париже или Лондоне. Ваш рекомендатель и не подозревал, с каким подлинным гением, бриллиантом сводит меня, – Уорд уважительно поклонился. – Не сомневаюсь, мы с вами непременно продолжим общение.

– Разумеется, Джон Исаевич. Отмечу, что ваш вклад был весом. Дух отозвался на ваши гарантии нашей заинтересованности и добропорядочности. – Уорд польщенно улыбнулся, а Барабанов продолжил: – Прежде всего я хотел бы пообщаться с Лилией. Как только она вернется в доброе здравие, попросите ее связаться со мной. Вот карточка.

Уорд заверил, что Лилия завтра же выйдет с Барабановым на связь. После чего огладил медиума столь нежным взглядом, что Нестор невольно хихикнул про себя – заветная мечта Белки вернуть в свою постель возлюбленного, несомненно, должна была осуществиться этой же ночью.

Барабанов вышел на студеную улицу. Морозец приятно освежал и кристаллизовал, словно воду в лужах, итог заседания спиритического общества. Следствие теперь знало, каким образом душегуб лишал жертв возможности сопротивляться и звать на помощь. А до раскрытия мотива убийств оставался один короткий шажок.

Поездка в монастырь действительно принесла мало радости – на раскисшем тракте двуколку так трясло, что Муромцеву стало дурно. Да и дождь шел не переставая, омрачая и без того невеселый осенний пейзаж. Монастырь и вправду оказался недалеко, и уже через полчаса мучительной езды сыщик вступил на монастырский двор.

Монастырь был самым обычным – храм с колокольней и звонницей, кельи с трапезной, сараи и мастерские. Все это было обнесено невысоким каменным забором с четырьмя башнями по углам. В дальнем углу двора стояло небольшое каменное строение, похожее на склад. На подворье никого не было. Муромцев отправил кучера в конюшню у ворот и пошел в сторону трапезной.

Из дверей неожиданно вышел монах в черной рясе и с большим крестом на груди и, прыгая через лужи, быстро направился к Муромцеву.

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Роман Мирославович! – крикнул он на ходу. – Ведь это вы? Я не ошибся?

Муромцев опешил и ответил:

– Не ошиблись. А вы, полагаю, отец Сергий, игумен этого монастыря?

Отец Сергий размашисто его перекрестил и продолжил:

– Все так, все так, Божией милостью игумен. Но что же мы стоим тут? Пожалуйте в трапезную! Братья уже поели, и никто не помешает нашей беседе.

В трапезной было тепло и пахло вареной капустой. Несколько монахов убирали с длинных столов посуду. Отец Сергий перекрестился на икону, что висела над входом, и спросил:

– Вы не голодны? Сегодня постное у нас, я знаю, вы не привыкли..

– Спасибо, отец благочинный, я уже отобедал. А вот извозчика моего покормить можно.

– С удовольствием! Сейчас отдам распоряжение и вернусь.

Игумен резво протиснулся между лавками и принялся что-то шептать одному из монахов, то и дело оборачиваясь на Муромцева. А тот пристально смотрел на игумена, пытаясь понять – он всегда так себя ведет или только сейчас. Тем временем отец Сергий вернулся и сел за стол напротив сыщика. Роман Мирославович сразу перешел к делу:

– Отец Сергий! Я прибыл к вам с одной очень необычной просьбой. Дело в том, что я…

– Позвольте сообщить, Роман Мирославович, – перебил его игумен, – что я в курсе ваших дел и цель вашего визита мне известна. Узника нашего повидать хотите? Князя?

– Верно. Однако откуда вы узнали? У вас шпионы в городе?

– Бог с вами, какие шпионы! Мы простые монахи. А про вас мне Антон Никанорович рассказал, он приезжал намедни и просил принять вас и помощь всяческую оказать! Так что мы со всем радушием, как говорится.

– Что ж, очень хорошо, раз так. Давно у вас князь Павлопосадский?

– Больше десяти лет уже. Сначала его в тюрьму определили, разумеется. Ну а как доктора невменяемость его признали, так к нам и направили. Как сейчас помню – конвой, значит, был тюремный, доктор из больницы для душевнобольных, а сам он в кандалах с железными цепями на руках и ногах, как каторжный. С тех пор мы за ним смотрим – кормим, поим, в баню водим, редко, правда. И молимся Господу за душу его грешную. Он ведь тринадцать душ невинных загубил! – Игумен перекрестился три раза и замолчал.

– А почему в баню редко водите?

– А нрав у него буйный. Совсем он рассудка лишился. Недавно послушнику одному, который воду ему приносил, чуть руку не сломал. Потому мы его в подземной келье держим, где раньше бунтарей-староверов держали. Так что, по моему разумению, напрасно вы приехали. Ведь его как привезли, сначала поместили в келью свободную, где братья живут. Да только они жаловаться стали, мол, шумный, кричит по ночам, в стены стучит – никакого покоя. Как тут молиться? Решили мы князю отчитку устроить, это молебен об изгнании духа нечистого. Самых опытных отцов приглашали этот чин совершать, но не вышло ничего. Князя в храм прямо в кандалах приводили. Он бесновался, скакал, кричал голосами на разный лад, слюну пускал и даже одного отца укусил. Да он чуть цепи на себе не разорвал! Еле удержали! Видно, слишком сильный бес в нем сидит. Тогда и перевели его в этот каменный мешок, от греха, спаси Господи.

– Вот даже как? Но я все равно должен лично во всем убедиться, отец Сергий. Вы проводите меня к нему, а там я сам разберусь.

– Хорошо, как хотите. Пойдемте.

Они вышли из трапезной и, обходя огромные лужи, направились к зданию, которое Муромцев принял за склад. Игумен задрал рясу, снял с пояса связку ключей и отомкнул огромный ржавый замок. Дверь со скрипом отворилась.

– Прошу вас, господин сыщик, – сказал отец Сергий и шагнул в темноту проема.

Муромцев последовал за ним.

Внутри было тихо и пусто. В центре пола зияла круглая черная дыра, покрытая сверху тяжелой чугунной решеткой. На ней также был замок. Роман Мирославович осторожно подошел к краю дыры и посмотрел вниз. Сначала в темноте было не разобрать, есть ли там кто или нет. Но потом он вдруг увидел в слабом луче света, который пробивался сквозь худую крышу, силуэт человека. Тот быстро промелькнул куда-то в сторону, в глубь темной кельи. Потом вернулся и замер. Муромцев смог разглядеть его: это был ужасно худой старик. Его длинные спутанные седые волосы и борода напоминали львиную гриву, из одежды – лишь грязный больничный халат. Он безумными глазами посмотрел на Романа Мирославовича, что-то неразборчиво крикнул и снова исчез в темноте.

– Вот вы и увидели, – тихо сказал игумен, – он совершенно безумен.

– Я попрошу вас, отец, пусть мне принесут лестницу и лампу. И откройте решетку.

– Вы серьезно? Это опасно!

– Я не уеду, пока не переговорю с князем.

– Хорошо, будь по-вашему.

Отец Сергий вышел во двор, позвал проходящего мимо монаха и попросил принести лестницу. Пока тот ходил за оной, Муромцев огляделся: склеп, а иначе его и не назвать, совсем не отапливался, по черным стенам текла вода, напитывая влагой земляной пол. «Как князь выжил в таких условиях?» – подумал он.

Вскоре решетку откинули и вниз спустили веревочную лестницу, привязав ее к той же решетке. Муромцев осторожно стал спускаться, держа в руке зажженную керосиновую лампу, что было очень неудобно. В нос сразу ударил запах немытого тела, мышей и испражнений. Оказавшись в келье, он увидел в углу князя – тот перестал метаться и с интересом наблюдал за гостем. Обстановка была простая – кровать, стол и табурет, который почему-то был перевернут вверх ножками. Роман Мирославович осторожно подошел к табурету, перевернул его, поставил лампу на стол и спросил заключенного по-французски:

– Я присяду, ваше сиятельство?

Не получив ответа, достал из внутреннего кармана пиджака фляжку с коньяком и сигару, положил их на стол и продолжил:

– Я знаю, князь, что это в монастыре запрещено. Но я готов нарушить правила, ведь случай исключительный. Вы поговорите со мной?

Старик медленно, не сводя с Муромцева глаз, подошел к столу и взял сигару. Поднес ее к грязному крючковатому носу, закрыл глаза и с шумом втянул воздух. Затем взял фляжку, открыл пробку и сделал несколько больших глотков, запрокинув голову. Кадык на его худом горле судорожно задергался. Князь указал Муромцеву на табурет и глухо ответил также на французском:

– Прошу вас. Кто вы такой и что вам от меня надо?

– Меня зовут Роман Мирославович Муромцев. А приехал я к вам, князь, за советом, так как считаю вас за человека тонкого, просвещенного, познавшего неизведанные глубины оккультизма и падения души. И я верю, что вы можете мне помочь в одном очень запутанном деле, которое я веду.

– Что ж, господин столичный сыщик, изложите ваше дело, – снисходительно ответил явно польщенный князь, присаживаясь на край кровати.

Муромцев сел на табурет и начал рассказывать о событиях в Энске:

– Дело, князь, довольно необычное и пугающее своей жестокостью. По городу обнаружено несколько человек, убитых с особой жестокостью и изуверством. Убийца или убийцы душат жертв, а затем отрезают головы и вырезают глаза. Убитые – представители разных слоев общества. Мы уже связались с неким спиритистом Уордом…

– С кем?! С Уордом?! – рассмеялся князь. – Простите, продолжайте!

– Да, а также с сектой сопунов, что живут неподалеку…

Князь вскочил и вновь принялся хохотать, да так громко, что наверху в проеме показалось обеспокоенное лицо игумена. Наконец князь успокоился и снова сел на кровать, вытирая слезы грязным рукавом.

Муромцев продолжил:

– От них мы получили образы из мира духов, которые, я полагаю, могут помочь в этом деле. Но здесь мне нужна ваша, так сказать, консультация.

– Весьма интересно, – фыркнул князь раздраженно, – какие такие образы эти клоуны могли выявить? И что это за духи, которые к ним обратились? Наверняка это духи из их, простите, заднего прохода!

Муромцев невозмутимо достал из кармана записную книжку и стал зачитывать, наклонившись к лампе:

– Так. Вот. От секты сопунов – разноцветные круги и фраза «звонарь убил». И от медиума – опять же разноцветные, но уже пятна в глазах, а глаза в разноцветных пятнах. Может быть, в этом и есть ключ? Глаза ему нужны для чего-то. Но для чего?

Князь усмехнулся и хитро посмотрел на сыщика:

– А я, знаете ли, читал и про вас, и про дело ваше на лапландских болотах. Вы, Роман Мирославович, неплохой сыщик. Даже отличный. Но копаете неглубоко, поверхностно. Ведь вы как думаете? Психопат – это просто человек, у которого с головой проблемы, так? Типа, у одного нога болит, у другого – голова! Вот если вас взять, к примеру, у вас же после ранения голова тоже болит, видения всякие появляются, верно?

Роман Мирославович непроизвольно поднес руку ко лбу и тут же ее отдернул.

Князь снова усмехнулся:

– Вот видите. Здесь другой подход нужен. Дело в том, что в нас демоны сидят. Самые настоящие. И если их услышать, то они обязательно помогут.

– И что же вам ваши демоны говорят? – тихо спросил Муромцев. Во рту у него пересохло, а голова начала кружиться.

– А то и говорят, уважаемый сыщик, что этот ваш инженер с железной дороги невиновен. Я читал в газете ту чушь, которую он молол в зале суда. Это был простой тихий пьяница, откуда у него вдруг в голове это взялось? А я скажу откуда – кто-то вложил ему эти грозные слова в уста! Кто? Сами подумайте!

Князь вновь вскочил и стал быстро ходить по келье из угла в угол.

– Подумайте! – повторил он. – Кто-то подселил в него демонов! Как и в вас!

Муромцев схватился за голову обеими руками, дикая боль сдавила виски и плеснула раскаленный яд прямо в мозг. Он закричал, подбежал к лестнице и стал яростно ее дергать. Наверху монахи засуетились и принялись тащить его наверх.

– Стойте! – расхохотался князь. – Если вы мне принесете ящик коньяка, так и быть – я скажу, кто убийца!

Лестница с Муромцевым медленно поднималась. Он висел на ней, как рыба, попавшая в невод, хватая ртом воздух. А внизу князь принялся скакать и визжать:

– Астарот! Бафомет! Молох! Скажите, что знаете!!!

Муромцев сквозь стон закричал князю:

– Я вам не верю! Не верю!!!

Беснующийся старик вдруг остановился и неожиданно спокойно сказал исчезающему в проеме сыщику:

– Все, что вам наговорили эти шарлатаны, – полный бред! Вы слышите? Но все же в нем есть смысл! Звонарь не убил, а сбил головой фонарь! Как вы сами не догадались? Да, это бред, но он может привести вас к решению! И заодно к ответу на вопрос о разноцветных кругах! Ну что? Я заслужил бутылку коньяка, Роман Мирославович? Но только не такого помойного, что в вашей фляжке! Астарот!!!

В кабинете полицмейстера Бубуша третий час шел допрос звонаря Агафона Рябова, деревенского плотника из артели. Подозреваемый сидел на скрипучем старом стуле, в центре комнаты, а вокруг него, как акулы вокруг тонущего корабля, медленно описывали круги хозяин кабинета и Муромцев. В проеме приоткрытой двери виднелись две головы: одна принадлежала отцу Глебу, вторая – Барабанову. Они внимательно наблюдали за допросом, фиксируя каждое слово Агафона для последующего анализа.

Звонарь водил головой из стороны в сторону и мучительно вздыхал, прижимая к груди мокрый малахай. Симон Петрович перед допросом сговорился с Муромцевым применить излюбленный у следователей прием – сыграть в злого и доброго полицейского. Злым выпало быть Роману Мирославовичу, и со своей ролью он справлялся отменно – вид у него был такой грозный, словно он людей каждый день, как спички, ломал. Тогда как полковник был сама любезность. Он то предлагал звонарю чаю, то подносил папироску. Однако время шло, а результата все не было.

– Ну что, братец! Расскажи, как все было, сними с души грех! – Бубуш встал позади Рябова и приобнял его за плечи. – Ведь третий час с тобой бьемся!

– Вот те крест, барин, все как есть рассказал! – страдальческим голосом забубнил Агафон. – Знать не знаю про глаз этот! Сам я грамоте не учен, Писание не читал. Кормчий наш тоже про такое не рассказывал, мы больше псалмы да радения!

Муромцев, встав у окна, спросил:

– А третьего дня где ты был?

– Я ж вам тыщу раз сказывал! – сорвался на крик Рябов. – В городе, амбар мы ставили купцу Спиридонову!

– А вечером ты куда отлучался?

– Так ведь в трактир я ходил, выпить, поесть. Меня там видали люди.

– А как шел туда? Мимо моста проходил? Проходил или нет?

– Никак нет. – Агафон закрыл лицо малахаем и был готов уже расплакаться. – Шел я по Введенской улице, ваше благородие, это от моста аж в двух верстах!

Муромцев вдруг бросился к нему, опрокинул стул на пол и закричал звонарю прямо в лицо:

– А что за кровь на топоре твоем дохтур нашел?!

Агафон судорожно вцепился руками в стул и, зажмурив глаза, испуганно закричал в ответ:

– Да моя это руда, моя! Вот, смотри, – он сунул руку Роману Мирославовичу под нос, – рана! Соскользнул и тяпнул чуток! Несильно ударил, крови-то мало совсем!

– А фонарь?! – вспомнил Муромцев слова безумного князя.

– Какой фонарь, барин?

– Фонарь ты никакой не бил? Камнем там или головой? Чтобы свет притушить на улице!

– Да что я, мальчишка какой – по стеклам лупить? Тем паче башкой! Его разве башкой достанешь? Высоко же фонарь-то!

Звонарь вырвался из объятий Муромцева и, вскочив на ноги, возмущенно закричал:

– Я, чай, не великан!

– Ну светильник или лампаду? Вспоминай! – теряя надежду, спросил Муромцев. – Может, на экипаже фонарь зацепил или на заборе?!

Агафон топнул ногой, как на своих плясках-радениях, и ответил:

– Ничего такого не бил! Да и дохтур подтвердит, на башке у меня ни царапины!

Муромцев непонимающим взглядом уставился на Агафонову шапку, затем резко встал.

– Господин полковник, – сказал он оторопевшему Бубушу, – вы тут продолжайте, а я, пожалуй, выйду. Голова ужасно раскалывается, сил нет.

Бубуш кивнул и снова усадил Агафона на стул.

Муромцев быстрым шагом вышел в коридор, махнул рукой удивленным Барабанову и отцу Глебу и, заходя в кабинет, выделенный им для работы, раздраженно сказал:

– Я выгляжу шутом гороховым из-за этих дурацких наводок!

В полутьме он не заметил сидевшую в углу худенькую белокурую девушку. Отец Глеб и Нестор остановились в дверях.

– Чушь какая-то! – продолжал негодовать Роман Мирославович. – Фонарь-звонарь! Радуга-дуга, солнышко-колоколнышко! Тратим время впустую! Наплевать надо на этих спиритистов и их духов! Нет в этом смысла! И при чем тут звонарь вообще? Это же просто детская потешка, и все!

– Это мнемонический акростих, – тихо сказала блондинка.

Муромцев вздрогнул и обернулся. Девушка встала, держа в руках небольшую сумочку, и растерянно посмотрела на Барабанова.

– Вы кто?! Вы как сюда попали? – грозно спросил Роман Мирославович, видимо, еще не успокоившись.

– Это Лилия Ансельм, – вмешался Барабанов, – наш… мм… медиум. Я ее пригласил, чтобы обсудить несколько подробнее пару вопросов. Решил опрос кружка спиритистов с нее начать. Она как раз и сказала, что ключ к разгадке в разноцветных пятнах, о коих показал в припадке сектант отца Глеба.

Муромцев посмотрел на покрасневшего Нестора, усмехнулся и подошел к девушке:

– Так про какой вы там стих говорили?

– Акро. В гимназии мы так учили на физике. С его помощью порядок цветов спектра легко запомнить: как однажды жил звонарь – головою сбил фонарь! Красный, оранжевый…

– Подожди, Лилия! Можешь не продолжать, я понял! – Барабанов подпрыгнул и хлопнул себя руками по голове. – Точно! Спектр! Вот же она, связь между погибшими! Пятна в глазах, а глаза в разноцветных пятнах! Понимаете? Это радужки!

Он бросился к столу, заваленному папками с делами погибших, и принялся их лихорадочно листать.

– Вот, смотрите! Не у всех цвет глаз указан, однако они однозначно разные, разных оттенков: есть зеленые, синие, светло-голубые и карие!

Отец Глеб тоже просмотрел описания внешностей жертв и сказал:

– Но позвольте, красных глаз однозначно не бывает, как, впрочем, и фиолетовых! Хотя… могут быть оттенки. А кто работает с оттенками цветов? Художник! Нам попадался художник?

– Да! – Нестор принялся листать реестр. – Был художник! Так, художник, художник… Вот! Есть! Андрей Чакалидзе! Хм… Оказывается, он художник, а не студент… Я его видел в спиритическом кружке. Мне показалось, что есть в нем какой-то душевный надрыв!

– Андрюша глубоко болен душой, – сказала Лилия. – Как и все мы. Он в детстве из-за лихорадки ослеп и, по его словам, пребывал несколько лет в царстве разноцветных кругов. А когда ему исполнилось шестнадцать, он стал слышать голоса. И они призвали его к каким-то оккультным ритуалам, чтобы он приносил дары и жертвы властелинам мира духов. И тогда к Андрюше вдруг вернулось зрение, он пришел к нам и стал верным послушником. А все свои радужные видения принялся изображать на холстах.

– Царство разноцветных кругов! Слепой, пусть и бывший, решил забирать у зрячих глаза! – Отец Глеб поднял руку, указывая пальцем куда-то в потолок. – Это его месть! И глаза – не что иное, как элемент его разноцветных полотен!

На следующий день местная газета напечатала статью под громким заголовком:

БЕЗУМНЫЙ УБИЙЦА СХВАЧЕН ПОЛИЦИЕЙ!

Местный художник Чакалидзе, наводящий ужас на наш город в течение последних месяцев, был задержан у себя дома. Как только полицейские вошли в его квартиру, подозреваемый впал в ярость и, словно обезумевший зверь, бросился на них с острейшим скальпелем в руке. Такими скальпелями художники обычно очиняют карандаши, но ведь он вполне мог послужить и для его кровавых дел, например, для извлечения глазных яблок у его жертв!

Молодой человек с безумными глазами, размахивающий своим страшным оружием, походил на демона, посланного самим Сатаной. Однако наши бравые полицейские с приставами не испугались демона и враз скрутили его, после чего доставили в участок.

Во время обыска, проведенного на квартире и в мастерской Чакалидзе, обнаружилось огромное количество химикалий. Их якобы используют для экспериментов с красками. Но ведь они же могли послужить для изготовления кустарного хлороформа для усыпления жертв! Полицмейстер Бубуш, который лично руководил этой блестящей операцией, любезно разрешил осмотреть логово кровавого зверя.

Мое перо не может передать весь тот панический ужас, что охватил нас, как только мы вошли в дьявольскую мастерскую! Вся комната была увешана жуткими картинами – на них безумный художник изобразил кровавые кляксы с разноцветными кругами, напоминающими глаза. На полу были видны лужи то ли красной краски, то ли крови. Обстановка была настолько кошмарной, что молодой дворник, которого привели понятым для обыска, лишился чувств, что стало лучшим подтверждением сатанинского безумия художника-маниака!

Следует отметить, что наш губернатор твердо держит свое обещание о скорой поимке преступника, и на этот раз в сети полиции угодила действительно хищная рыба. Я в очередной раз благодарю достопочтенное руководство городской полиции в лице полковника Бубуша за возможность присутствовать на операции. И как изволил выразиться г-н полицмейстер, не бывало такого случая, чтобы правосудие не восторжествовало!

В полицейском управлении было шумно, все свободные от служебных дел толпились у дверей кабинета Бубуша, куда только что на допрос привели из камеры подозреваемого Чакалидзе. В сизых клубах табачного дыма полицейские облегченно вздыхали и радостным полушепотом переговаривались: «Ну, наконец-то взяли душегуба!», «Кто бы мог подумать? Как он с Дулиным справился?!», «Каторга голубчику светит до конца дней, а то и виселица!», «В желтый дом его отправят, как пить дать».

Те, кому посчастливилось устроиться у самых дверей кабинета начальника, прильнули к лакированному дереву и шепотом сообщали остальным, что происходит внутри.

А внутри полковник Бубуш размеренно прохаживался по кабинету. Половицы под видавшим виды персидским ковром скрипели на все лады под внушительным весом Симона Петровича. Пуговицы слоновой кости на его зеленом мундире напоминали бильярдные шары, расставленные в ряд на сукне. Лубочный государь-император благосклонно смотрел на полицмейстера, отчего на сердце того становилось еще более радостно.

За конторским столом в углу сидел писарь, молодой человек с прыщавым лицом. Он заметно нервничал, отчего посадил на заготовленный лист протокола допроса уже несколько клякс.

Муромцев со своей командой сидел на диване у окна. Его терзали сомнения, однако он не спешил делиться ими с кем-либо. Он периодически прикуривал трубку, о которой тут же забывал, на счастье отца Глеба, который не любил табачного дыма. Священник сидел между шефом и Барабановым и с интересом следил за Чакалидзе. Таких нервных молодых людей он довольно часто встречал в больнице. Время от времени он делал записи карандашом в маленький блокнот, ловя удивленные взгляды Муромцева. Что касается Барабанова, тот нервно ерзал на своем месте, теребя полу пиджака, и не сводил глаз с полковника, ожидая начала допроса.

Подозреваемый сидел на стуле, осоловело следя взглядом за полицмейстером. Казалось, ему было все равно, что с ним происходит. На руках его были застегнуты редкие для провинциальной полиции английские ручные браслеты «дарби», которые обычно хранились в сейфе у Бубуша. Ноги же были закованы в обычные кандалы с цепью.

Наконец полицмейстер остановился у своего стола и с силой ударил по сукну кулаком. Писарь вздрогнул и отправил очередную кляксу на девственно чистый лист. Вздохнул, присыпал расползающееся пятно песком и взял из стопки новый лист, уже третий по счету. Бубуш свирепо посмотрел на него, но промолчал.

– Итак, – громогласно начал полковник, – приступим, господа. Мы начинаем допрос подозреваемого художника Андрея Чакалидзе! Допрос проводится в присутствии свидетелей и подлежит тщательному протоколированию!

Услышав последние слова, покрасневший от волнения писарь чуть не сломал перо, зажав его между белыми пальцами.

– Господин полковник, – неожиданно дерзко сказал художник, – вы обязаны предоставить мне государственного защитника.

– Что? – Бубуш, брызжа слюной, быстро подошел к Чакалидзе. – Кого?

– Адвокат мне положен, – упрямо ответил тот, глядя полковнику в глаза, и дернулся. – Не имеете права.

– Ах, адвокат! Умный какой нашелся! Будет тебе адвокат! Все будет! Всему свое время. А сейчас я хочу, чтобы ты ответил на все мои вопросы! Ясно?

Муромцев и отец Глеб переглянулись. Начало допроса явно не нравилось Роману Мирославовичу. Отец Глеб сделал новую запись в блокнот и замер в ожидании.

– Господин Чакалидзе! Вы задержаны по подозрению в совершении семи жестоких убийств. – Полковник бросил быстрый взгляд на художника и продолжил: – А именно: крючника Пантелея Сизова, гимназистки Екатерины Белокоптцевой, домохозяйки Ганны Нечитайло, желтобилетницы Веры Никоновой и ее любовника Ивана Непомнящего, околоточного Ермолая Дулина и мальчика, рыбацкого сына!

Бубуш произносил фамилии в гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом писарского пера. Чакалидзе вновь потерял интерес к происходящему, а глаза его подернулись туманом.

Полицмейстер встал перед ним, наклонился и спросил:

– Признаете ли вы себя виновным в убийстве названных мною только что? Отвечайте!

Художник вздрогнул и застонал, схватившись за голову обеими руками:

– А-а-а, оставьте меня, прекрати меня мучить! Ничего я не помню! Только круги видел, их помню! Круги радужные в глазах и глаза в кругах! Больше ничего не помню! Ничего!

Бубуш пристально посмотрел на него, затем повернулся к сидящим на диване и усмехнулся:

– Господа, вы послушайте только! Они не помнят! А вот мы поможем вам вспомнить!

Полковник взял со стола папку с делом и принялся зачитывать даты убийств.

– Где вы были в означенные даты? Кто с вами был? Вспоминайте!

Чакалидзе презрительно посмотрел на присутствующих. Глаза его были полны ненависти. Муромцев уже не сводил с него глаз. Пепел из потухшей трубки высыпался на черное сукно его брюк, припорошив их, словно снег.

– Господа, – художник попытался сложить руки на груди, – поверьте, я правда не помню! У меня мигрени случаются часто. Сильно голова болит! А лекарства не берут! Я сам лечился, как мог. Приходил радужный свет, и тогда я писал те страшные полотна, что у меня в мастерской. Можно стакан воды?

Барабанов вскочил, налил из графина воды в стакан и подал задержанному. Тот поблагодарил и медленно выпил всю воду. Капли стекали по его небритому худому подбородку, капая на испачканную краской рубаху. Бубуш забрал у него стакан, сунул его Барабанову и продолжил:

– Значит, вы не помните, что вы делали в означенные даты? Писарь, отметьте это в протоколе! Отложим это пока. Теперь другой вопрос: как вы относились к зрячим, особенно после вашего чудесного прозрения? Не ненавидели ли?

– Да, иногда были такие приступы, тут мне нечего скрывать.

– И почему же?

– Потому что они видели, в то время как я был слеп. И особенно потому, что они не ценили этот великий дар!

Муромцев поднялся, осторожно подошел к двери и резко дернул ручку. Дверь открылась, и внутрь ввалились двое полицейских. Они с виноватым видом поднялись и скрылись в коридоре. Муромцев невозмутимо прикрыл дверь и обратился к Бубушу:

– Господин полковник, я надеюсь, что конфиденциальность допроса будет соблюдена и показания подозреваемого не станут достоянием гласности через четверть часа, а то и раньше.

– Разумеется, Роман Мирославович!

Побагровевший Бубуш выскочил в коридор и устроил выволочку не успевшим ретироваться подчиненным. Вернувшись в кабинет, он машинально налил себе воды в тот же стакан, из которого пил Чакалидзе, взял его, замешкался и поставил обратно на стол. Затем подошел к писарю, взял протокол и пробежал его глазами.

– Ага, так. То есть вы признаете, что ненавидели зрячих людей из-за вашей слепоты?! Хорошо, – не дожидаясь ответа, продолжил полковник. – А почему вы на своих полотнах изображали эти разноцветные огромные глаза?

– Ну как вам объяснить? Всякий художник пишет то, что его волнует и беспокоит. Мой источник вдохновения – глаза. Они зеркало души и вселенной, в них вся жизнь людская, моя жизнь. Как бы точка отсчета моей души, – художник говорил спутанно и взволнованно. – И разные цвета – это разные миры, в которых они обитают, из которых приходят ко мне. Да что я вам рассказываю? Вы все равно ни черта не понимаете! Палачи! Тупые слепые палачи! Это вы слепы! А не я! Я знаю, вы теперь меня ослепите!!!

Чакалидзе вдруг поднялся, звеня цепями, сжал кулаки и продолжил:

– Когда у меня были эти радужные видения, то я и голоса слышал! Это они мне приказывали глаза рисовать. Я не мог не подчиниться, это было выше моих сил! Я был сам не свой в такие моменты. Только представьте, художник берет кисти и, как по наитию, пишет картины, образы, посланные ему свыше! – Чакалидзе, разволновавшись, стал говорить о себе в третьем лице. – Вот он подходит к зеркалу, смотрит на себя и приходит в ужас: лицо его, искаженное, как балаганная маска, трескается на куски и падает к ногам! И чувствует, что весь мир рушится! Он только пытался собрать головоломку, словно калейдоскоп из этой цветной мозаики и осколков!

Бубуш удовлетворенно крякнул и посмотрел на Барабанова:

– Что ж, Нестор, твоя правда насчет разноцветных глаз!

Барабанов сиял, как новенькая копейка. Ему была приятна похвала от самого полицмейстера. Толкнув отца Глеба локтем в бок, он прошептал:

– А ведь это явная шизофрения, отец Глеб. Я имею в виду зеркало и разбитое отражение. Что думаете?

Отец Глеб проигнорировал вопрос и посмотрел на Муромцева. Тот стоял у окна, смотрел на серое дождливое небо и, казалось, вовсе не интересовался происходящим.

– Все сходится! Вот вы и попались, любитель глаз людских! Небось эти голоса и убивать заставляли? – заключил полицмейстер, потирая руки. – Подводя итог всего вышесказанного, делаю предварительное заключение о вашей виновности! С этого момента вы арестованы. Вашу дальнейшую судьбу определит суд!

– Суд?! – воскликнул Чакалидзе. – Ваш суд, впрочем как и вы сами, не в силах понять высшее предназначение моего дара! Впрочем, делайте как знаете, мне плевать на вас и ваш суд.

Он успокоился, снова сел на стул и принялся рассматривать хитрые наручники, криво ухмыляясь.

Бубуш бросил на него гневный взгляд, достал из кармана синий платок и вытер испарину со лба. Подойдя к писарю, похлопал его по сутулой спине и сказал:

– Ну-ка, чернильная душа, дуй за караулом, пусть арестованного назад в камеру уведут.

Писарь кивнул, схватил в охапку бумаги и опрометью выбежал из кабинета под хохот полицмейстера. Бубуш, не обращая внимания на художника, открыл шкаф и достал графин с рюмками на подносе.

– Господа, – сказал он торжественно, – не желаете ли выпить? У меня есть отличный французский коньяк! Берегу его для таких случаев!

– Видно, давно он у вас там стоит, – с сарказмом заметил Муромцев.

Полицмейстер налил в рюмку коньяк и поднес ее сыщику:

– Дорогой Роман Мирославович, неужели вы сомневаетесь в виновности этого демона в людском обличье? Я, например, нисколько! Бросьте ваши сомнения, дело закрыто! Мне лишь остается поблагодарить вас и вашу прекрасную команду за помощь в раскрытии этих ужасных преступлений.

Муромцев взял рюмку и понюхал коньяк – он действительно был неплох. Тем временем в открытую дверь вошли трое жандармов. Двое взяли Чакалидзе под руки и повели к выходу. Уже в дверях он вдруг повернулся и плюнул на пол.

– Ах ты, морда! – крикнул один из жандармов и толкнул его в сторону двери. – А ну, пошел!

Третий конвойный вышел следом за ними с револьвером в руке.

Роман Мирославович проводил их взглядом и залпом выпил коньяк.

После пары рюмок Бубуш засобирался с докладом к губернатору, а Муромцев с отцом Глебом и Барабановым отправились в свой кабинет.

Роман Мирославович устало сел в кресло и посмотрел на отца Глеба:

– Вот и все. Преступник за решеткой, и нам здесь более делать нечего.

– Роман Мирославович, но ведь…

– Прошу вас, оставьте меня. Езжайте в гостиницу, собирайте вещи. Нестор, можно дать вам последнее поручение?



– Конечно, Роман Мирославович, что угодно!

– Узнайте, голубчик, когда ближайший поезд до Петербурга?

– Сейчас же узнаю, я мигом!

Барабанов и отец Глеб ушли, и Муромцев тут же погрузился в тяжелые раздумья. За окнами стемнело, и тени от качающихся веток деревьев устроили дикую пляску на полу и стене кабинета, погруженного в полумрак. Из головы никак не выходили слова князя Павлопосадского о невиновности того инженера-пьяницы с железной дороги. Но как князь мог знать об этом? И кто или что заставило несчастного железнодорожника оговорить себя?

Он вызвал в памяти детали того дела: как сначала задержали местного колдуна и как тут же отмели версию с ритуальными жертвоприношениями. А потом он встретил отца Глеба, который был проездом в Петрозаводске и вызвался отпеть невинно убиенных. Тогда же, сидя за столом в гостях у местного батюшки отца Феофана, отец Глеб и озвучил новую версию о костяных шпалах, поведав о душевнобольных, которые таким странным образом стараются исправить реальность. И Муромцев поверил, что уложенные на мостках кости – это своеобразная «железная дорога».

Роман Мирославович встал и принялся встревоженно расхаживать в темноте, потирая лоб рукой.

– Не может быть, – бормотал он, – а что, если…

Казенная карета, запряженная чалой лошадкой, неспешно ехала по центральной улице Энска. Пар из ноздрей лошади вырывался, словно из трубы паровоза. В салоне, мерно покачиваясь, сидели Муромцев, отец Глеб и Барабанов. Тягостное молчание прерывалось лишь лихим посвистом возницы и недовольным фырканьем лошади. Муромцев смотрел на запорошенную снегом улицу сквозь мутное стекло. Уезжать почему-то не хотелось, все казалось таким родным и знакомым, что у него защемило в груди.

Вот карета выехала на городскую площадь, где они в день приезда осматривали труп околоточного. Панно на стене с императором и губернатором по-прежнему не было закончено, впрочем как и мраморный фонтан. Лишь кое-где рабочие приступили к укладке брусчатки.

Когда карета свернула на мост, Муромцев увидел невдалеке собор с голубыми куполами. Отец Глеб тоже заметил его и перекрестился. Барабанов улыбнулся и уставился в другое окно. По черной речной воде плыли куски льдин, напоминавшие белые струпья на сожженной коже. Нестор набрал воздуха в грудь, словно хотел что-то сказать, но, увидев печальный взгляд Муромцева, передумал.

Вскоре показалось здание железнодорожной станции. Часы на желтой башне показывали два часа пополудни. Забрав вещи, они попрощались с возницей и двинулись в сторону перрона. Мимо них сновали грузчики с тачками, заваленными чемоданами и мешками, и спешащие на поезд пассажиры. До отправления оставалось около получаса.

Муромцев остановился на перроне у грязной заплеванной колонны и закурил трубку. Отец Глеб внимательно посмотрел на него и спросил:

– Роман Мирославович, что вас гнетет? Разве мы не должны сейчас радоваться нашему успеху?

Тот выпустил сизое облако дыма и ответил, криво усмехнувшись:

– Радоваться? Что ж, можно и порадоваться. Тем более что я получил хорошие известия из Петербурга.

– Из Петербурга? – оживился Нестор. – О чем же?

– Наша команда, то есть я, отец Глеб и вы, Нестор, отныне официально одобрена и утверждена начальством свыше. Работать наш отдел будет под рабочим названием – «Ловцы черных душ». Что скажете, господа?

– Но а как же со мной быть? – смутился Барабанов.

– Имея в виду ваши, Нестор, заслуги, вы подлежите реабилитации и можете вернуться в столицу. В отделе будете отвечать за медицинское направление. Согласны?

Барабанов растерянно улыбнулся и прослезился:

– Конечно, Роман Мирославович, конечно, согласен!

Отец Глеб похлопал его по плечу:

– Поздравляю, Нестор. Вы молодец.

Нестор вдруг замялся и посмотрел на Муромцева. Тот выбивал пепел из трубки о колонну. Заметив его взгляд, он спросил:

– Вы что-то хотели сказать, Нестор?

– Да, хотел. Я хочу предложить вам взять в команду еще одного полезного члена. Это…

– Госпожа Ансельм?

– Да, именно она. Вы знаете, Лилия нам очень может пригодиться! Ведь ее можно привлекать хотя бы внештатно? Согласитесь, помощь Лилии в этом деле была велика! Медиум в команде не помешает! Это, конечно, антинаучно с современной точки зрения, но она опытный практик! К тому же у нее есть способности гипнотизера, а гипноз сейчас – одно из наиболее актуальных направлений в современной психологической науке!

Тут Барабанов подошел к Муромцеву почти вплотную и тихо сказал:

– Ей пришлось пережить ужасный опыт, Роман Мирославович. Когда она только начала писать картины, ее похитил маниак, насильник. Чудом ей удалось сбежать из плена. Негодяя, похитившего и надругавшегося над ней, так и не нашли. У нее после этого случая повредился рассудок, и ее определили в инвалидную больницу для страждущих душевными недугами при одном монастыре. Там врачам удалось вернуть ей душевное равновесие. Ее выписали из клиники, и, несмотря на редкие припадки и обмороки, она смогла стать достойным членом социального общества. Лилия вновь вернулась к картинам, выступает с мелодекламациями в Обществе декадентов, а также участвует как медиум в спиритическом клубе и у мистера Уорда.

Барабанов взволнованно посмотрел по сторонам, снял фуражку, разгладил волосы и добавил:

– Забрать Лилию надо оттуда, пока ее рассудок опять не повредился, Роман Мирославович!

– Я согласен с Нестором, – неожиданно поддержал Барабанова отец Глеб, – сгодится нам эта барышня.

– Что ж, я подумаю над этим предложением, – ответил Муромцев. – Однако, отец Глеб, вот и ваш поезд подходит.

– Как это – мой? – растерянно спросил священник. – А вы что же, не едете со мной в Петербург?

– Нет, не сейчас. У меня есть один важный вопрос, который требует немедленного уточнения. Встретимся с вами через несколько дней в столице. Нестор, – он повернулся к Барабанову, – вы можете тоже собираться и следующим поездом выезжать в Петербург. А над вашим предложением насчет госпожи Ансельм я обязательно подумаю.

Тем временем паровоз, обдавая перрон и пассажиров паром вперемешку с черным дымом, медленно проплыл мимо. Началась привычная вокзальная суета, народ заметался вдоль вагонов. Грузчики с криком «Па-абереги-ись!» резво толкали перед собой тележки с багажом. Троица зашла в вагон и уселась в купе.

– Посидим на дорожку, – улыбнулся отец Глеб.

Некоторое время они сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Муромцев тер лоб – снова вернулась головная боль. Дверь купе открылась, и в проеме показался проводник в черном форменном мундире с оловянными пуговицами.

– Господа, уже отправляемся, – пробасил он, разглаживая черные пышные усы.

Муромцев и Барабанов попрощались с отцом Глебом и вышли из купе.

Стоя у окна вагона, они видели, как священник достал из саквояжа дорожные тапки, а заметив соратников, махнул им рукой, мол, ступайте. Они помахали ему в ответ и пошли прочь. За спиной послышался гудок и шипение пара – поезд отправился в столицу.

Муромцев попрощался с Нестором, зашел в здание вокзала и купил билет на вечерний поезд до Казани. Оставив дорожную сумку с вещами у начальника станции, он решил пройтись до ближайшего трактира. Осторожно ступая по деревянному тротуару, из которого торчали гвозди, сыщик сосредоточился на предстоящем путешествии. Он собирался посетить знаменитую Казанскую психиатрическую больницу во имя Божьей Матери Всех Скорбящих. Именно там после суда и медицинского освидетельствования содержался инженер путей сообщения Петр Ерохин, или, как его прозвали газетчики, – Карельский душегуб. Муромцеву не давала покоя мысль, что Ерохин был осужден несправедливо и слова безумного князя о его невиновности – правда.

Поезд прибыл в Казань к обеду следующего дня. Муромцев, промучившись всю ночь на неудобной полке, выглядел усталым. Головная боль то уходила куда-то вглубь, то возвращалась с новой силой. Он вышел на привокзальную площадь и стал искать экипаж. Расторопный извозчик на пролетке лихо осадил лошадь прямо перед Муромцевым:

– Куда прикажете, барин?

Роман Мирославович кинул сумку на потрескавшееся сиденье, уселся и устало выдохнул:

– Вези в психиатрическую лечебницу.

– Это в какую?

– Ту, что на Сибирском тракте.

– А, знаю! Держись, барин! Враз домчу!

Пролетка сорвалась с места и быстро покатила по мощеным улочкам, нещадно тряся своего пассажира. Муромцев с интересом смотрел по сторонам. Проехав Казанский кремль, они выехали на широкую улицу с красивыми каменными домами. Это была Воздвиженская улица, одна из самых старых в Казани. Тут в нос сыщику ударил резкий запах – они проезжали мимо небольшой ярмарки. Запах исходил от деревянных телег, на которых местные татары разложили свой товар: вяленую конину и баранину. Муромцев поморщился и прикрыл нос. Извозчик, заметив это, усмехнулся и сказал:

– Это ничего, барин, скоро привыкнешь!

Роман Мирославович ничего не ответил и посмотрел на часы – стрелки показывали половину третьего. Вскоре они подъехали к зданию лечебницы. Это было большое трехэтажное здание, состоящее из трех корпусов и выходящее фасадом на Сибирский тракт. Дорога к нему вела через пустырь и упиралась в чугунные ворота. Сыщик расплатился и направился к входу. Над зеленой крышей главного корпуса возвышался большой крест, указывающий на то, что здесь находится церковь.

Внутри было тихо и чисто. Муромцев медленно шел по мраморному полу, осматриваясь. Из коридора ему навстречу вышел немолодой мужчина лет сорока в белом халате и белой медицинской шапочке, на красном носу блестело пенсне. Он с интересом посмотрел на сыщика, снял пенсне и, погладив бороду-эспаньолку, спросил:

– Вы, извиняюсь, к кому? Вы по записи?

Муромцев слегка поклонился, протянул ему удостоверение и сказал:

– Роман Мирославович Муромцев, из Петербурга. Я расследовал дело одного вашего пациента. С кем имею честь?

– Простите, господин Муромцев, – врач пожал его руку и улыбнулся. – Позвольте представиться – Штебе Иван Арнольдович, врач-психиатр. К вашим услугам! Давайте пройдем в мой кабинет!

Он зачем-то взял Муромцева под руку и повел по коридору в глубь здания.

– Скажите, Роман Мирославович, вы какого именно пациента имеете в виду? У нас, знаете ли, их тут много.

– Меня интересует Карельский душегуб – Петр Ерохин.

– Вот как? – удивился Штебе. – А позвольте полюбопытствовать, зачем это он вам понадобился?

– Пока я не могу вам сказать, простите. Но мне надо с ним поговорить. Как он себя чувствует? С ним можно общаться? Он вменяем?

– Поговорить можно, конечно, – Штебе открыл перед Муромцевым дверь, – проходите. Я сейчас позову старшего надзирателя Кетова, он вам лучше расскажет о Ерохине. Я могу лишь сказать, что у пациента на почве алкогольного делирия развился психоорганический синдром…

– Какой синдром, простите? – перебил его сыщик.

– Или органический психосиндром, – улыбаясь, продолжил Штебе. – Говоря научным языком, этот синдром заключает в себе следующие признаки нарушения психики человека: ослабление памяти, снижение интеллекта и недержание аффектов. В психиатрии мы называем этот синдром триадой Вальтер-Бюэля. В целом пациент Ерохин не опасен для общества, его даже можно было бы выписать и содержать где-нибудь на поселении, под присмотром полиции и врачей, разумеется. Однако, учитывая те зверства, что он совершил, выпускать его все же не стоит. Мы не возьмем на себя такую ответственность.

Штебе подошел к большому письменному столу и нажал на установленную на нем кнопку. Где-то в недрах корпуса раздался звонок. Почти сразу в коридоре раздались тяжелые шаги, и в кабинет ввалился исполинского роста человек в синем мундире и с красным, изъеденным оспой лицом. Он бросил быстрый взгляд на доктора, потом на Муромцева и, сжимая и разжимая огромные кулаки, нарочито громко спросил:

– Случилось что, Иван Арнольдович?

– Вот, Алексей, познакомься, – ответил Штебе, – это господин Муромцев Роман… э-э…

– Мирославович, – подсказал сыщик и протянул великану руку.

– Кетов моя фамилия, – прогремел вошедший.

– Очень приятно, господин Кетов. Вы надзиратель?

– Старший надзиратель!

– Алексей, господин Муромцев – следователь из Петербурга, он приехал повидать нашего Ерохина. Проводи его, пожалуйста. Больные как раз отдыхают после обеда.

– Как прикажете, – ответил Кетов и пригласил Муромцева: – Пожалуйте за мной.

Они вышли из кабинета Штебе и пошли по светлому пустому коридору.

– А где все пациенты? – спросил Муромцев.

– Известно где – в палатах, – ответил надзиратель.

– Что же, они все время в палатах?

– Так положено, чай, не санаторий здесь какой. У нас не забалуешь. Все под замком! – Кетов похлопал по связке ключей, висевшей у него на поясе. – На прогулку выводим, кто не буйный и если погода хорошая. Некоторые арестанты работают, чтобы совсем с ума не сойти, хотя куда уж дальше! Кстати, Ерохин ваш сейчас в мастерской. Доктор Штебе говорит, что трудотерапия хорошо на него влияет. Сюда, направо.

Они свернули и оказались в другом крыле больницы, где находились процедурные кабинеты. Сейчас в них было пусто и тихо. Муромцев с интересом заглядывал в каждый через стеклянные двери.

– Все процедуры доктора проводят по утрам, – объяснил Кетов.

– Скажите, как он себя ведет? – спросил Роман Мирославович.

– Ерохин-то? Тихий, как овечка. Молится все время да плачет иногда. Видать, грехи душу терзают.

Кетов отомкнул белую массивную дверь и вошел первым, Муромцев последовал за ним. В просторном зале было несколько человек в больничных халатах. Ерохина он узнал сразу – тот сидел на стуле и плел веревки. У ног его лежала довольно большая бухта пеньки. Руки его быстро сплетали тонкие концы, губы все время что-то беззвучно шептали.

Муромцев тронул Кетова за рукав и тихо спросил:

– Вы могли бы нам с ним отдельный кабинет выделить?

– Вообще-то не положено, – неуверенно ответил надзиратель, – ну, да бог с вами, идемте.

Он подошел к Ерохину, не церемонясь, поднял его за шиворот и повел к выходу. Веревка зацепилась за ногу и потянулась за ним через всю мастерскую. Муромцев схватил ее, сдернул и вышел следом.

Кабинет, в который их завел Кетов, оказался процедурной с несколькими ваннами. Вдоль стен стояли железные шкафы с различными склянками, приборами и книгами. На окнах, как, впрочем, и везде, были решетки. Надзиратель усадил Ерохина на стул у окна и повернулся к Муромцеву:

– Я вас закрою на ключ, такие правила. Как закончите, так стучите погромче.

– Хорошо, благодарю, – ответил сыщик и внимательно посмотрел на Ерохина.

Бывший инженер тихо сидел на стуле и смотрел в пол. Муромцев подошел и осторожно взял Ерохина за руку. Тот вздрогнул, однако руку не отнял и посмотрел на сыщика красными заплаканными глазами.

– Господин инженер, вы помните меня?

Ерохин часто заморгал, прищурился и улыбнулся:

– Да, припоминаю! Вы тот следователь, да-да. Я помню вас. Имя вот только ваше запамятовал…

– Меня зовут Роман Мирославович Муромцев. Я приехал, чтобы побеседовать с вами о том деле, по которому вас осудили. Помните? В Сердобольском уезде? Вы железную дорогу строили к мраморному карьеру, что возле Рускеалы!

– Ну как же, как же! Строил, да не построил. Вон каких дел натворил, страшно подумать!

– Хорошо, что помните. Значит, вы признаете, что это вы… вы убили всех тех людей? Работников карельских, лапландских и финских?

– Да, выходит, что я. Пил я сильно тогда, горячка у меня была. Правда, не помню я многого, но по всему выходит, что моя вина в том.

– А пили вы из-за чего?

– Так ведь дорогу проложить не успевал я! Ох, как страшно меня бранили, даже под суд хотели отдать! – Ерохин оживился от нахлынувших воспоминаний, и по лицу его снова потекли слезы. – Я так переживал из-за того… страсть как переживал! А вина много давали. Ну, я натура мягкая, пил без меры – вот и помешался! Чухонцы эти, значит, на заработки шли, а я, стало быть, их всех и убивал, да из рук их и ног шпалы клал в болотах рускеальских. Совсем помешался на почве алкоголя, как господин судья говорил. Все так и было, выходит.

Муромцев поморщился – снова вернулась боль, сдавив тисками виски и лоб. Он достал записную книжку с карандашом и спросил:

– А кто бранил вас?

– Так начальник мой непосредственный! Иван Петрович, кажется. Фамилию не помню его, амнезия у меня… Шмелев, что ли…

– Хорошо, а вино кто давал?

– Это помню, как же – помощник мой, Якобсон его фамилия. Швед-с коренной, из самой Швеции его выписали! Инженер отличный, от Бога, как говорится. У себя в Швеции лучшие дороги строил! А как он этих самых саамов чихвостил, любо-дорого! – Ерохин рассмеялся, размазав слезы по щекам. – Очень уж они, шведы, не любят чухню эту всю, прямо за людей не считают! Так и говорил, мол, они хуже животных, куда им строить такую тонкую и серьезную вещь, как железная дорога! Так вот-с!

Муромцев слушал инженера с каменным лицом. С каждым словом ему становилось хуже, но потом боль вдруг отступила, словно кто-то сдернул железный обруч, давивший голову. На смену боли пришло чувство стыда. От волнения ему стало не хватать воздуха. Он подошел к окну и открыл его настежь. Холодный ветер ворвался в комнату, сбросив со стола какие-то бумаги. Злость на себя самого душила его: «Как? Как я мог это упустить? Такая очевидная мистификация!» Роман Мирославович ударил кулаком по подоконнику и, не обращая внимания на удивленного Ерохина, подошел к двери и дробно застучал. На стук тут же прибежал Кетов:

– Случилось что?

– Нет, все хорошо. Вы вот что, господин надзиратель, – сыщик стал быстро писать в книжке, – сейчас же отправьте это телеграфом в Рускеалу. Надобно узнать местонахождение инженера Якобсона и задержать его по возможности до моих дальнейших указаний. Ясно?

– Так точно, господин следователь, сейчас сделаем! – Кетов козырнул и ушел, забыв запереть дверь.

Муромцев закрыл дверь и вернулся к Ерохину:

– Скажите, а господин Якобсон, он что же, на ваше место метил или нет?

– Надо думать, что метил. Возмущался он поначалу, что меня над ним поставили. Ведь опыта у него куда больше моего, да и старше он был. Да начальство так порешило – не след лютеранина над православным людом начальником ставить! – Слезы на глазах Ерохина высохли, он успокоился и продолжил: – Уж он-то мне наливал, каждый день наливал! Отказаться грешно, а потом, как худо стало мне, сил не было уже бросить. Я ведь пытался, видит Бог! К войту даже ходил в леса, к знахарю карельскому – он и заговоры свои шептал, травки всякие давал пить, а мне все только хуже становилось! Пить я все равно продолжал это зелье окаянное, будь оно неладно! Память стала отказывать, днями целыми ничего не помнил, куда ходил, что делал… вот тогда, видно, и убивал я души невинные. – Ерохин вдруг посмотрел Муромцеву в глаза и удивленно спросил: – Господин следователь, а ведь я теперь все вспоминаю! Куда это амнезия делась? Неужто прошла?

Муромцев положил ему руки на плечи, наклонился и сказал:

– Лиха беда начало, господин инженер. Возможно, ваша амнезия, а может, и болезнь душевная скоро пройдут окончательно.

Муромцев легко, размашисто поднялся на насыпь и глубоко вдохнул свежий холодный воздух. Приступы нестерпимой боли, терзавшие его последние годы, сейчас совершенно исчезли. В мозгу царило удивительное спокойствие и ясность, словно замолк надоедливый граммофон за стеной. Сыщик вдохнул еще раз, медленно, с удовольствием, и оглядел открывшийся ему простор.

Накатившая было зима быстро раскисла, оставив снежные проплешины среди растоптанной лошадьми и разъезженной телегами грязи и слякоти. Все вокруг было голо, пусто и бесприютно. Тем не менее работы по прокладке путей на станции Зеленый Дол продолжались с удвоенной спешкой, в отчаянной надежде закончить все прежде, чем приволжскую степь накроет непролазной снежной периной.

Ближе к берегу Волги, на коричневой полосе дороги, четверо рабочих с равномерным гиканьем пытались вытолкать увязшую аж на полколеса подводу, однако, не преуспев, вручную потащили на пригорок тяжелые шпалы. Далеко впереди железнодорожники, посбрасывав форменные чуйки и оставшись в одних рубахах, с тоненьким ксилофоновым звоном забивали костыли. Двое инженеров рядом с насыпью громко спорили о чем-то, размахивая руками, но, увидев приближающегося Романа Мирославовича, разом прекратили спор и уставились на него в молчаливом удивлении.

– Якобсона разыскиваю, Густава Ивановича, – ответил сыщик на их немой вопрос, что он забыл на строительном объекте. – Не подскажете ли?

– Якобсона? – переспросил один из инженеров, вытирая простуженный нос рукавом.

Его коллега при упоминании знакомой фамилии коротко сплюнул на землю.

– Вон он, на пригорке, геодезию разводит, гусь лапчатый. Как прибыл, так третий день нет покоя… А что за дело у вас?

Муромцев не удостоил его ответом. Он во все глаза разглядывал рослую фигуру в белом кителе, склонившуюся над буссолью, установленной на треноге. Якобсон медленно разогнулся, посмотрел вперед из-под ладони и поднес к губам жестяной рупор:

– Две сажени влево и одну – ко мне!

В четверти версты от него едва различимый рабочий послушно отсчитал шаги и воткнул в грязь красный флажок. Старший инженер снова согнулся, заглядывая в окуляр. Росту в нем было не менее семи футов, широкоплечий и сухопарый, он двигался с нарочитой медлительностью и достоинством. Муромцев закусил губу и подал условный знак своим спутникам, притаившимся слева от насыпи. Снизу на него глянули бледные усатые лица полицейских урядников. Становой пристав Чепурнов коротко кивнул в ответ Муромцеву и, чавкая сапогами по грязи, повел свой маленький отряд вдоль железнодорожных путей, обходя подозреваемого с левого фланга.

С Чепурновым сыщик познакомился сегодня рано утром, когда явился в Зеленодольское уездное полицейское управление с неожиданной просьбой о помощи – именно сюда, согласно телеграмме из столицы, был командирован старший инженер Густав Якобсон для прокладки железнодорожных путей, в сотне верст от Казани. Расширялась Россия, строилась железными дорогами, и каждый специалист, тем более иноземный да с хорошим опытом, был на счету.

Радости Муромцева не было предела, когда оказалось, что пристав – бодрый молодцеватый ветеран. Выслушав рассказ петербургского гостя, он сказал, что в курсе о поимке командой Муромцева энского маниака-глазника и не только согласен всеми силами помочь в поимке опасного лютеранина-душегуба, оказавшегося на подчиненном ему участке, но и готов сделать это немедленно. Уверенный в своих силах, он хотел было отправиться на задание в сопровождении одного-единственного урядника, но Муромцев решительно покачал головой:

– Не может быть и речи. Если наши подозрения верны, то мы имеем дело с преступником, который убил и расчленил двадцать человек. Это не пьяный мастеровой, пырнувший собутыльника сапожным ножом, это опасный зверь! Тем более опасный, что обладает разумом, хитрым и изворотливым. Так что при всем уважении к вашей храбрости отряд необходимо увеличить. К тому же весьма желательно взять преступника живьем. Это поможет нам лучше выявлять подобных ему и предотвращать те ужасные вещи, с которыми мы столкнулись недавно в Энске.

После недолгих споров было решено, что с Муромцевым, помимо самого Чепурнова, отправятся трое полицейских, также в помощь были призваны сотские старосты из села – долговязые бородатые черемисы с хмурыми суровыми лицами и огромными кулачищами. Через час отряд был в сборе и направился к тому месту, где старший инженер Якобсон руководил прокладкой путей до новой станции Зеленый Дол.

Сыщик не спеша шагал по насыпи, вслушиваясь в веселый хруст камешков под ногами. Все чувства его обострились. Он уже хорошо мог разглядеть блестящую кокарду на фуражке Якобсона, светлые жесткие волосы и белесые ресницы, гладко выбритый, упрямо торчащий вперед подбородок. Инженеру было за пятьдесят, но он выглядел крепким и сильным, и осознание этой силы сквозило в каждом его размеренном движении.

Якобсон оторвался от окуляра и снова прокричал в рупор:

– Четыре сажени влево! Хорошо! Тут закончили! Хорошая работа!

Он раскурил трубку с длинным прямым чубуком и, погрузившись в изучение извлеченной из планшета карты, выпустил длинную сизую струю дыма. Заметив приближение Муромцева, оторвал взгляд от карты и посмотрел на гостя спокойно, безо всякого удивления, словно появление на строительном объекте одинокого господина в приличном городском костюме было совершенно обычным делом.

– Якобсон? Густав Иванович?

Сыщик внимательно заглянул в его светло-голубые глаза, однако лицо старшего инженера выражало не больше, чем лица деревянных идолов в карельском лесу.

– Густаф Йоханофич, – подтвердил он гулким басом. Теперь, когда рупор более не искажал его голос, стал заметен легкий акцент и неожиданные вкрадчивые интонации. – Чем могу быть полезен?..

– Муромцев Роман Мирославович. Я из полиции.

Якобсон, как и прежде, смотрел на сыщика безо всякого интереса, так, как будто Муромцев приставал к нему с досужим разговором об урожае пшеницы или о рыбной ловле.

– Я здесь, чтобы препроводить вас в управление.

Инженер, непонятно к чему, задумчиво покачал головой и медленно выпустил дым из ноздрей. За насыпью тихо звякнуло железо и раздалось сдавленное ругательство.

– И что же вы хотите от меня в полицейском управлении? – ответил он, не оборачиваясь на звук и ни на секунду не отрываясь от глаз Муромцева.

От этого ледяного гипнотического взгляда сыщику стало не по себе, однако он спокойно заметил:

– Вам не о чем переживать. Речь идет о бюрократической формальности. Несколько вопросов о ваших документах.

Краем глаза Роман Мирославович отметил, как от группы железнодорожников отделилась троица бородачей в черных кафтанах и рысью двинулась на пригорок. С другой стороны уже отчетливо слышались сопение и возня урядников, которым не сиделось спокойно в засаде.

– Несколько вопросов о ваших документах. Очевидно, что-то неверно оформили.

– Понимаю, понимаю…

Якобсон согласно покивал, аккуратно сложил карту, положил ее сверху на деревянный чемоданчик и придавил недокуренной трубкой, чтобы не унес ветер. Потом пробормотал что-то себе под нос и совершенно неожиданно распрямился как пружина, развернулся по спирали и нанес сыщику сокрушающий удар снизу вверх костистым кулаком.

Муромцев, оцепенев, словно заколдованный следил за этими неспешными манипуляциями, и все же чутье не подвело его, и, когда убийца произвел молниеносную атаку, призванную сломать шею, успел прикрыть беззащитную челюсть плечом. Однако противник обладал такой силой, что сыщика развернуло и отбросило на насыпь, левая рука внезапно стала как чужая и отказалась слушаться. Убийца тем временем приближался к нему, закрывая собой пасмурное небо. Лицо его было искажено, как при судорогах, глаза остекленели и налились кровью. Густав Иванович издал жуткий утробный рык и занес ногу, метя в голову лежащему на земле сыщику. Муромцев попытался откатиться в сторону, но рука предательски не повиновалась, секунда – и все было бы кончено, однако в этот момент на Якобсона налетел полицейский урядник и с размаху ударил его в грудь прикладом винтовки.

Убийца глухо охнул и, закачавшись, отступил назад. Но уже через мгновение пришел в себя и, схватив полицейского за грудки, перекинул его через себя, как куль с мукой. Раздался треск рвущегося сукна, и урядник, размахивая руками, отлетел в сторону осинового подлеска. Тем временем ему на помощь подоспели еще двое, а следом за ними и Чепурнов со взведенным револьвером в руке. Якобсон круто развернулся, пригнул голову и пустился было вниз по насыпи, но путь ему преградили сотские старосты в черных кафтанах. В первого из них полетела латунная тренога, и черемис рухнул с пробитой головой, второго великан просто снес плечом, отбросив с дороги, третий попытался повиснуть у него на спине, хотя это было сродни попытке остановить паровоз на полном ходу.

Чепурнов долго целился беглецу в спину, но риск зацепить своих был слишком велик, и пристав с досадой опустил револьвер.

– Уходит… Здоровый, черт его дери! – выругался он, глядя, как белый китель преступника, удаляясь, мелькает среди деревьев. Безоружные сотские более не решались преследовать его. – Как вы, Роман Мирославович?

– Пустяки… – Муромцев с помощью полицейских поднялся на ноги и, вытянув шею, разглядывал убегающего. – Не уйдет! Там полверсты – и речка, нужно прижать его к воде! Скорее!

Преследователи под руководством Чепурнова растянулись цепью и осторожно двинулись к реке через жидкий сырой подлесок. Китель Якобсона мелькнул последний раз и скрылся за взгорком. Муромцев сделал нетерпеливый жест, и полицейские прибавили шагу, с треском продираясь через бурелом. Не дожидаясь их, сыщик первым взбежал на взгорок и издал разочарованный возглас – не иначе как убийца действительно обладал дьявольским чутьем и подготовился к их встрече, а потому так прицельно сиганул к воде!

Теперь Якобсон, распрямившись во весь рост, правил небольшим ладным челном, очевидно заранее припасенным в кустах на случай, если заявятся непрошеные гости. Он уже почти достиг середины реки, и каждый могучий гребок отдалял его от преследователей на добрых три сажени. Сотские кинулись сталкивать на воду тяжелый неповоротливый ялик, но догнать легкий челн у них не было шансов. Один из урядников стянул с плеча винтовку и направил дрожащий ствол на удаляющегося беглеца, но Чепурнов жестом остановил его и осторожно забрал оружие.

– Дай-ка, братец, лучше я попробую. – Он опустился на одно колено и медленно наклонил голову, заглядывая в прицел. – У меня рука, пожалуй, потверже будет…

Муромцев, не поняв намерений пристава, хотел было его остановить, но тот уже нажал на тугой спуск «трехлинейки», и все увидели, как нос челна брызнул мелкими щепками. Якобсон покачнулся и принялся грести еще энергичней. Пристав хмыкнул, дернул затвор и снова спустил курок, потом снова и снова, пока не раздались торжествующие крики полицейских – челн, основательно пробитый кучными попаданиями, накренился и пошел ко дну. Однако убийцу и это не могло остановить – одним движением сбросив китель, он прыгнул прямо в черную ледяную воду.

Сыщик выругался и, прошлепав по мелководью, кинулся помогать сотским, которые до сих пор возились с яликом. Наконец шлюпка тронулась с места, медленно набирая ход, и он в последний момент успел запрыгнуть на борт. Убийца тем временем уходил все дальше – он плыл по-лягушачьи, надолго скрываясь под водой между могучими гребками. От берега его отделяло почти сто саженей, когда Чепурнов, зажмурив глаз и шевеля седыми усами, снова приник к прицелу. Раздался выстрел, и в воздух взвился кровяной фонтанчик, а рукав белой рубахи беглеца окрасился алым. Якобсон беспомощно зашлепал ладонью по воде и лег на спину, затравленно глядя на приближающуюся погоню.



Сотские подняли весла, и ялик, плавно замедлив ход, настиг беглеца. Муромцев, заметив, что преступник уже едва держится на воде, протянул ему здоровую руку и, глядя прямо в глаза, сказал:

– Все кончено. Сдавайтесь, Густав Иванович!

– Йоханофич! – поправил его Якобсон дрожащим от злобы голосом.

Неожиданно из воды вылетела окровавленная пятерня, сжимающая сапожный нож, и полоснула сыщика по лицу. Муромцев, чудом избежав удара, упал на дно лодки, началась суета, крики… Бородатый староста вскочил с банки и с размаху опустил тяжелое весло на голову Якобсона, и тот канул обратно в воду.

– Лови его! Сейчас опять уйдет! – крикнул сыщик, вскакивая на ноги.

Под банкой нашлась драная рыболовная сеть, которую набросили на беглеца, и отчаянными совместными усилиями пятерых мужчин преступника удалось затянуть в едва не перевернувшийся ялик.

Бывший старший инженер, а ныне просто пойманный маниак-убийца – огромный, оплетенный сетью, словно исходящий паром древний левиафан, – тяжело дышал. Светлые волосы слиплись от крови, кровь струилась из раненой руки, скапливаясь в просмоленных швах лодочного днища. Всю дорогу до берега он пробыл без сознания, но, едва его выволокли на песок отмели, снова пришел в себя и попытался вырваться, рыча и бешено вращая глазами. Сотский староста успокоил его парой ударов веслом и, отжимая намокшую бороду, произнес с легким укором:

– Это сколько же жизней у тебя, душегубец? Э-эх… Может, ему еще добавить, ваше благородие?

– Не надо, – остановил его Муромцев, склоняясь над огромным телом. – Он хочет что-то сказать…

Якобсон действительно пытался произнести что-то, но зубы его стучали от холода, а разбитые губы едва шевелились.

– Ж-ж-ж-ж… Ж-ж-ж-ж… Ждал… Я ждал три года… Я ждал три года этого дня… – прошептал он, так что только Муромцев мог его расслышать.

В небольшом кабинете зеленодольского отделения полиции находились двое: следователь Муромцев и старший инженер путей сообщения Якобсон. Роман Мирославович расположился за старым письменным столом и внимательно смотрел на инженера. Тот с гордым и недовольным выражением лица сидел на скамье у стола, выпрямив спину и закинув ногу на ногу. На Якобсоне была темно-зеленая форма инженера-путейщика, фуражку он держал в руках.

Роман Мирославович положил перед собой лист бумаги и обратился к задержанному:

– Густав Иванович, для начала расскажите мне о своих родителях.

Якобсон удивленно поднял брови:

– О родителях? Это здесь при чем? Зачем вам?

– Отвечайте на вопрос, пожалуйста, – учтиво ответил Муромцев.

– Хорошо, как хотите. Мать моя, Анна Якобсон, в девичестве Свенссон, была женщиной тихой и робкой, из бедной семьи. Вышла замуж совсем юной девушкой за моего отца, Йоханна Якобсона.

– Йоханна? – переспросил Роман Мирославович.

– Да, Иван, по-вашему, значит. Отец служил в императорской армии в чине капрала. Он был жестким человеком, иногда даже жестоким.

Худое крупное лицо инженера, до этого бывшее бледным, порозовело. Говорил он отрывисто, резко и громко, словно делал доклад командиру на поле сражения.

– И в чем выражалась его жестокость? – поинтересовался Муромцев.

– Он был человеком простым и грубым, как любой военный, – продолжил Якобсон, – вся его жизнь была подчинена лишь одной цели: выбиться в люди любой ценой. И все, кто эту цель не разделял или, по его мнению, прикладывал недостаточно усилий для ее достижения, испытывали на себе его гнев. В первую очередь это были моя мать и я с братьями. Затем шли его подчиненные. Он привык кричать на них, да и дома тоже на всех орал, особенно на матушку.

Якобсон достал трубку, которую ему вернули сердобольные надзиратели, и вопросительно посмотрел на сыщика. Муромцев кивнул, и инженер принялся набивать трубку табаком из кисета с вышитыми золотыми буквами GJ. Прикурив от предложенной спички, инженер продолжил:

– Отец был завистливым человеком. Он всегда завидовал тем, кто более его преуспел по службе. Однако объяснял это не их старанием, а лишь хитростью, подлостью и лизоблюдством. И завидовал он вышестоящим в той же мере, в какой испытывал презрение и даже отвращение к нижним чинам, в особенности к солдатам.

Якобсон дернул плечами и глубоко затянулся. Комната наполнилась едким сизым дымом. Муромцев поднялся и открыл форточку. Инженер усмехнулся и закашлялся.

– Так за что же он ненавидел простых солдат? – спросил Муромцев.

– Не только солдат, господин следователь. Вообще всех, кто был ниже его по происхождению или социальному положению. Это и крестьяне, и рабочие. Но более всего он полуобезьян презирал!

– Кого? Полуобезьян?

– Ну да. Он часто выпивал по вечерам и любил мне рассказывать про теорию Дарвина. Он ее как-то по-своему понимал. Полуобезьянами отец называл саамов, карелов, финнов, лапландцев и прочую чудь. Шваль, как он любил повторять. Говорил мне все время, мол, мы, сынок, нормальные люди, произошли от Адама, Евы и Духа Господа Пресвятого, а эта шваль чухонская – от обезьян. Еще любил повторять, что мы из рода ярлов вышли, из древней знати и всегда должны помнить об этом! А вся эта шваль – потомки рабов-траллов, поэтому к ним и отношение такое!

Якобсон выбил о каблук башмака пепел из трубки на пол и сунул ее в кисет. Затем насмешливо посмотрел на Муромцева и сказал:

– А еще отец боготворил короля Оскара Второго! И бывало, после очередной порции бреннивина, вставал под его портретом, что висел у нас в столовой, и на весь дом пел сиплым голосом национальный гимн!

– Я так понимаю, – заметил Роман Мирославович, – ваш отец сильно пил?

– Сильно – не то слово. Он быстро скатывался в адскую пропасть пьянства, стал поколачивать мать, да и старшим братьям попадало. Отец поднимал на нас руку по любому поводу, требовал беспрекословного подчинения. Меня, правда, он почти не бил – вся его злость доставалась матери, а потом он полностью переключился на братьев…

– Но почему же? – спросил Муромцев, закрывая форточку.

– Дело в том, что мои старшие братья решили зарабатывать на жизнь торговлей, вместо того чтобы пойти по стопам отца, как он рассчитывал. Он их возненавидел за это и вскоре перестал с ними общаться. Думаю, они были только рады этому. Тогда все свои надежды отец возложил на меня. Он меня любил по-своему и надеялся, что я стану достойным продолжателем нашего знатного рода. Но все закончилось плохо. Однажды на службе он за провинность избил солдата-финна, и тот умер в больнице. Отца лишили звания и наград и осудили на долгий срок. Наша семья оказалась на грани нищеты. От потрясения у матери случился нервный срыв, и ее определили в больницу для умалишенных. Честно говоря, я тогда тоже думал, что сойду с ума от всех этих несчастий, свалившихся на нашу семью.

– Что же с вами стало? – поинтересовался Муромцев, не поднимая головы.

Роман Мирославович записывал каждое слово инженера, со стуком макая перо в чернильницу.

– Меня отправили в кадетский корпус инженерных войск, – продолжил Якобсон. – Я думаю, это спасло мне жизнь и определило дальнейшую судьбу.

– У меня еще один вопрос о вашем отце: как вы к нему относились?

– Как относился? Это была странная мозаика чувств: любовь и уважение вперемешку с ненавистью и презрением. Он с такой силой вдолбил мне в голову свои принципы, что я никак не мог их вытравить из себя!

– А как сложилась ваша дальнейшая судьба? – спросил Муромцев, беря из стопки новый лист бумаги.

Якобсон поднялся, сделал несколько наклонов вперед и назад и подошел к окну. На улице шел небольшой дождь, и мелкие капли медленно стекали по грязному стеклу, засиженному мухами.

– А дальше судьбе было угодно, чтобы я поехал в Россию. Я тогда был на скромной должности, и вдруг меня неожиданно пригласили поработать в качестве специалиста по прокладке железнодорожных путей на севере страны, в Карелии. Я очень обрадовался этому назначению – ведь мне давали хорошую должность и жалованье. Оказалось, что у меня есть способности к изучению языков, и вскоре я уже мог немного говорить по-русски. Однако, к моему большому разочарованию, меня назначили не начальником строительства, а лишь заместителем. А начальником надо мной поставили жалкого, никчемного пьяницу!

– Ерохина? – спросил Роман.

– Да, Ерохина, – скривив губы, словно сплюнув, ответил швед. – Это был самый настоящий потомок обезьяны, про которых говорил отец! Из какого-то болотного народа мокши! Да он и похож был на обезьяну, к тому же пил беспробудно! И вот этот полуобезьян стал моим начальником! – Якобсон повысил голос и повернулся к Муромцеву: – Я сделал блестящий проект дороги через болота, подготовил материальное снабжение, а этот Ерохин полностью провалил кадровый вопрос! Он никак не мог найти рабочих на строительство и за это постоянно получал нагоняи от начальства. Конечно, он не хотел признавать свою некомпетентность и во всем винил меня! Я же, в свою очередь, не мог завербовать местных рабочих, так как еще плохо говорил по-русски! Тогда он предложил мне совершенно дикую идею – набрать рабочих из числа местных обезьяньих потомков, карелов и саамов. Тупее, безграмотнее и ленивее людей в целом свете не найти, поверьте! Естественно, ни о какой качественной работе и речи быть не могло! Они только ломали оборудование и воровали! Евлар!

Инженер почти срывался на крик, сминая свою фуражку в бесформенный зеленый комок.

– Густав Иванович, успокойтесь, – сказал Муромцев, вставая из-за стола.

– Успокоиться?! Да я как вспомню этого Ерохина, так придушить его хочу! Как тут успокоиться? Ведь это он привел строительство к катастрофе! Выговоры из Петербурга летели один за другим! Я, разумеется, был уверен, что он свалит все на меня! И однажды убедился в этом, подглядев письмо, которое он пьяным забыл на столе в кабинете! Он во всем винил меня! Но я все же решил как-то исправить ситуацию, чтобы потом с чистой совестью, если дело дойдет до суда, сказать, что приложил все усилия! Я приказал всех рабочих переселить в огороженный барак и ввел для них сухой закон. Если бы вы знали, сколько там было покалеченных из-за пьянки! И я беспощадно увольнял за малейший запах алкоголя! – Якобсон бросил смятую фуражку на стол, уперся на него руками и продолжил: – Вот только ничего это не изменило! Они по-прежнему ходили как пьяные. Я ничего не понимал. И тогда обратился за помощью к тамошнему шаману-войту, он был у них кем-то вроде духовного лидера и казался мне человеком образованным. Он-то мне и сказал, что эти полуобезьяны жуют сушеные мухоморы либо зелье из них варят, а нас дурачили, что это сушеные яблоки или чай.

– Вот как? – удивленно спросил Муромцев, закуривая папиросу. – Что же дальше? Как вы поступили?

– Как я поступил? Очень просто! Я устроил засаду на этих поедателей мухоморов и рано утром подстерег одного в лесу. Это был крепкий саам, как сейчас помню, – он сбежал из барака и набрал полную котомку этих грибов. Я попытался схватить его и строго наказать за нарушение моего приказа, но негодяй стал отбиваться, а потом вдруг выхватил из-за пояса топор! Он хотел меня убить!

– Что произошло дальше?

– Я хоть не из слабаков, но все же не силен в рукопашном бою! Мы схватились и стали бороться, он прижал меня к земле, и я подумал, что теперь мне точно конец! И тут я вдруг неожиданно почувствовал прилив сил, это была словно ярость берсерка, в которую впадали мои героические предки викинги и, что говорить, мой папаша. Эта ярость ослепила меня, будто какой-то ярко-красный туман! Когда я пришел в себя, то был весь в крови, в руках у меня оказался топор, а несчастный саам был разрублен на куски.

Муромцев налил в стакан воды и протянул его Якобсону. Тот, глядя куда-то вдаль, выпил воду залпом. Руки его тряслись. Посмотрев на Романа Мирославовича блестящими от слез глазами, он с жаром сказал:

– Поймите! Я тогда впервые в жизни почувствовал власть! Хельвете! Это было ощущение полного контроля над собой и людьми вокруг! Чувство удовлетворения и спокойствия охватило меня! Я никогда так хорошо себя не чувствовал! Отрубленные руки и ноги саама я выложил на тропинке в болотах наподобие шпал, которые это тупое создание так и не смогло уложить, а изрубленное тело и голову утопил в трясине.

Он поставил стакан на стол, и Муромцев отметил, что рука его больше не дрожала, наоборот, Якобсон казался бодрым и собранным, глаза его горели.

– Через какое-то время, – продолжил инженер, – я понял, что пропавшего саама никто не ищет, ведь Ерохин провалил учет, и в списках личного состава был полный бардак. Мне ужасно хотелось испытать это прекрасное ощущение власти, всемогущества! Я не смог противиться этому желанию, да и не хотел, поэтому вскоре взял уже двух карелов с собой в лес. Сказал, что идем на разведку. Эти тупые животные так ничего и не поняли! Я отошел с ними подальше в лес и зарубил обоих, как у вас говорят – с чувством, с толком, с расстановкой. В моей костяной дороге прибавилось еще восемь новых шпал.

Якобсон стал ходить из угла в угол по полутемному кабинету, было видно, что он давно хотел кому-нибудь рассказать об этом. Чернильница опустела, Муромцев бросил перо на стопу исписанных страниц и устало откинулся на скрипучем стуле.

– Я почувствовал – то, что я делал, не просто месть этим мерзким получеловекам! – продолжил свою исповедь Якобсон. – Это месть за всю ту несправедливость, что случилась со мной и моей семьей! И этой местью я восстанавливал торжество справедливости, само мироздание даже! Но как я ни старался уменьшить поголовье этого скота, отравлявшего нашу жизнь, его не становилось меньше. Они прибывали без конца, позарившись на еду и жалованье, и никто не замечал их исчезновения. Моя дорога продолжала расти, увы, только среди болот, ибо рускеальская дорога под управлением бестолкового Ерохина строилась только на бумагах. Но однажды карелы перестали прибывать на строительство. Кончились, наверное. В общем, вместо них стали присылать русских рабочих. Я был в тупике. И тогда мне пришла другая идея – мало изничтожать тварей, надо извести самого их вожака, Ерохина! Его нельзя было просто расшпалить, как карелов, уж больно он заметная фигура. Требовалось замкнуть цепочку, если я не хочу прозябать в этих болотах до скончания века! И я решил споить его, для чего стал покупать на свое жалованье местную брагу. Ставил ее ведрами, каждый день, в надежде, что тот помрет от белой горячки! Но его ничего не брало, даже здороветь стал, сатан окса! Тогда я захотел его отравить и пошел к старому знакомому войту за снадобьем, однако он предложил более хитрый и интересный план – не убийство, а полное безумие. Этот знахарь дал Ерохину травок якобы от пьянства, но на самом деле они давали полный контроль над его сознанием! И когда он впадал в забытье, я ему говорил, что это он убивал людей в лесу. – Якобсон устало вздохнул и присел на скамью. – Дальше дело оставалось за малым – я как бы невзначай сказал одному местному охотнику о странных огоньках в лесу. Тот решил проверить и наткнулся на мою костяную дорогу. На Ерохина не сразу вышли, потому что вы так и не догадались, что означали эти шпалы, ведь кости, пролежав целую зиму, сгнили, а часть их растащили звери. Моя идеальная дорога превратилась в обычную тропинку с костями. Когда же Ерохина упрятали в лечебницу для умалишенных, я, разумеется, занял его место и наконец закончил железную дорогу. Меня с повышением перевели в Петрозаводск, а затем и сюда, под Казань…

– Скажите, Густав Иванович, а вам эти убитые саамы с карелами не снились? – спросил Муромцев.

– Нет, конечно! С чего? Только отец иногда снился. И говорил, что меня обязательно найдут…

Ранним утром Муромцев, стоя у окна в кабинете отдела полиции, наблюдал, как закованного в кандалы Якобсона ведут к черному жандармскому экипажу, чтобы отправить в Петербург. Густав Иванович шел медленно, цепи на руках и ногах глухо звенели. Перед открытой дверью экипажа он вдруг обернулся и посмотрел на Романа Мирославовича. Сыщик вздрогнул, но взгляд не отвел. Якобсон усмехнулся и полез внутрь.

В кабинет вошел дежурный пристав и передал Муромцеву кусок только что полученной телеграфной ленты: столичное начальство хвалило следователя и поздравляло с раскрытием сложного дела. Муромцев поблагодарил пристава, скомкал телеграмму и бросил в хрустальную пепельницу с окурками.

– Господин фельдфебель, – обратился он к полицейскому, все еще стоявшему в дверях, – прикажите подать экипаж, мне надо срочно в Казань.

– Слушаюсь, господин следователь, будет сделано, – по-военному козырнул дежурный и, топая сапогами по деревянному полу, выбежал в коридор.

– Эй, кто там есть? – послышался его голос уже на улице. – Урусов! Подавай карету господину следователю! В Казань повезешь!

В полдень полицейский экипаж остановился у знакомых чугунных ворот психиатрической лечебницы. Муромцев направился прямиком в кабинет к Штебе. К его удивлению, врач уже получил предписание из Петербурга, в котором сообщалось об открытии новых фактов в деле Ерохина и о его невиновности.

– Дорогой Роман Мирославович, – улыбнулся Штебе, – рад, очень рад вас видеть! Я чувствовал, что вы не просто так у нас объявились! Несчастный Ерохин, что ему довелось испытать!

– Здравствуйте, Иван Арнольдович, – Муромцев пожал ему руку, – позовите Ерохина, мне надо ему пару слов сказать.

– Конечно, сию минуту!

Доктор нажал на кнопку, и надзиратель Кетов появился так быстро, словно ждал за дверью.

– Ерохина приведи, да поскорее! – приказал ему Штебе.

Кетов ушел, а Муромцев устало сел на кушетку и принялся тереть лоб рукой.

– Голубчик, вас что-то беспокоит? – участливо спросил доктор.

– Да… то есть нет. Все в порядке, я просто устал очень.

– Разрешите, я вас осмотрю?

– Что? А, нет, это ни к чему.

– Ну, как угодно-с, – развел руками Штебе.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Ерохин. Он был взволнован, а увидев Муромцева, остановился как вкопанный и замер.

– Господин Ерохин, – обратился к нему сыщик, – я прибыл сюда лишь на минутку, чтобы лично сообщить вам о вашей невиновности. Мы нашли настоящего преступника, им оказался ваш бывший помощник Якобсон.

Ерохин слушал молча, лишь губы его беззвучно шевелились, видимо, он читал молитву.

– Вас переведут в обычную лечебницу, где, я надеюсь, вы окончательно поправитесь. Вы понимаете меня?

– Так что же это, – отозвался бывший инженер, – я никого не убивал, выходит? А зачем переводят? Здесь мне хорошо.

– Я хочу лишь сказать, что вы никого не убивали! – ответил Муромцев. – Это были не вы!

– Да? Ну что ж. И на том спасибо, – растерянно ответил Ерохин и принялся рассматривать стены, словно потерял интерес к дальнейшему разговору.

– Я думаю, этого достаточно, – вмешался Штебе, – такие новости могут его обеспокоить. Мы его понаблюдаем еще у себя, прежде чем переведем.

– Да, спасибо. – Муромцев подошел к доктору. – Всего хорошего и спасибо вам.

– Очень рад был помочь, господин следователь! – ответил тот, и пенсне на его носу сверкнуло. – Ведь помогать страждущим – это наша, знаете ли, работа.

Муромцев подошел к Ерохину, сжал ему руку и сказал:

– Прощайте, Ерохин. Храни вас Бог. Знайте, что настоящий убийца уже пойман, а знахарь, который вас травил, тоже от расплаты не уйдет.

Тот ничего не ответил, лишь улыбнулся.

Муромцев вышел на улицу, где его все это время ждал экипаж. Ефрейтор Урусов спрыгнул с облучка и открыл перед ним дверь, отряхивая пыльный мундир.

– Куда прикажете, господин следователь? – с татарским акцентом спросил он.

– На вокзал вези.

Роман Мирославович сел в экипаж и, снова потерев лоб, подумал: «Надо ехать назад в Энск, к князю».

Вскоре вечерний московский поезд, стуча колесными парами, увозил его на запад. Бросив сумку под столик, Муромцев улегся на полку и тут же забылся тяжелым сном.

По приезде в Энск сыщик нанял экипаж и, не заезжая в управление полиции, направился сразу в монастырь. По дороге он зашел в магазин с яркой аляповатой вывеской «Коньяки, вина, кофе, сигары и другие колониальные товары», где купил бутылку самого дорогого французского коньяка и коробку кубинских сигар. Всю дорогу он мысленно готовился к беседе с князем, сам себе задавая вопросы: что он упустил из виду и как князь смог выйти на преступника?

Отец Сергий встретил его с радушием и пригласил отобедать. Муромцев вежливо отказался, сославшись на занятость, и попросил сразу отвести его к Павлопосадскому. Игумен покосился на сверток из магазина в руках Муромцева.

– Простите, отец Сергий, но это нужно для дела.

– Ну, раз нужно, пускай. Кстати, после вашего ухода князь стал поспокойнее себя вести.

– Правда? – удивился Роман Мирославович.

Отец Сергий кивнул:

– Да вы сейчас и сами убедитесь.

Они подошли к зданию, где держали князя, и игумен впустил Муромцева внутрь со словами:

– Я вас здесь подожду, лестница у стены, а вот ключ от решетки.

– Благодарю, отец Сергий. Я не задержу вас.

Он отпер замок на решетке и спустил лестницу. Из темноты послышался голос князя:

– Роман Мирославович? Я вас заждался!

Муромцев, вздрогнув, помедлил, а потом решительно стал спускаться, прижимая сверток к груди.

Князь встретил Муромцева, сидя на кровати. У стола стоял табурет, на который он указал сыщику:

– Прошу вас, присаживайтесь, господин следователь.

Муромцев положил сверток на стол:

– Прежде всего хочу вас поблагодарить за ту помощь, которую вы оказали мне в расследовании. Примите этот скромный презент, князь.

Он достал бутылку и коробку, а бумагу свернул и положил в карман.

– Прошу вас, оставьте и бумагу, буду самокрутки делать, – попросил князь.

– Как вам угодно-с. Так вот, что я хотел сказать: ваши советы оказались настолько мудры и точны, что я до сих пор в недоумении. Я пришел поблагодарить вас не только от своего лица, но и от всей нашей команды и полиции Энска и Петербурга. Ваши способности настолько уникальны, что…

– Полноте, милейший Роман Мирославович, вы ведь не за этим пришли, – поморщился князь.

Он откупорил бутылку, понюхал и, удовлетворенно кивнув, плеснул коньяк в заскорузлую и мятую оловянную кружку.

– Не желаете? – протянул кружку Муромцеву.

– Покорно благодарю, но я сегодня еще ничего не ел, боюсь, что коньяк мне повредит, – отказался тот.

– Ну как хотите, – ответил князь и, сев на кровать, стал пить коньяк, прихлебывая, словно кофе.

– Но я бы не отказался от сигары, – помедлив, сказал Муромцев.

– Пожалуйста, угощайтесь, Роман Мирославович.

Князь быстро захмелел и сидел, блаженно улыбаясь. Муромцев откусил кончик сигары и закурил.

– Князь, позвольте задать вопрос, который не дает мне покоя с момента нашей первой встречи?

– Конечно, спрашивайте! Всегда приятно поговорить с умным человеком. Я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

– Скажите, как так вышло, что вы, несомненно умнейший и образованный человек, потратили свои знания и таланты на убийства?

– Что ж… – Князь широко улыбнулся, устремив взгляд в черный, закопченный потолок. – Я вам так скажу: все мои беды проистекают из того, что я уж слишком глубоко погрузился в изучение философии, оккультных наук и природы человека, то есть в те знания, которые дошли до нас из глубины веков. В великой мудрости есть великая горесть, и кто умножит знание – умножит скорбь, как сказано в Екклесиасте! И я умножил свою скорбь многократно, увлекшись оккультными науками. Я возгордился, так как был уверен, что управляю и повелеваю демонами. Однако это они стали управлять мной! – Князь поставил пустую кружку на стол, взял сигару и продолжил: – Мой грех лишь в том, что я слишком любил человечество и посчитал, что в моих силах спасти людей от горя и страданий с помощью тайных, запретных знаний! Я так хотел ими овладеть! Я был готов на все! И в какой-то момент демоны, которых я во время своих ритуалов уже мог не только слышать, но и видеть, намекнули, что для обладания глубинными знаниями нужна глубинная энергия. А ее невозможно получить лишь с помощью простых ритуалов и заклинаний – для них требовалась кровь. Человеческая кровь!

Муромцев, забыв о сигаре, неподвижно слушал Павлопосадского.

– К тому моменту, – продолжал тот, – я был настолько слаб из-за бесконечных постов, опия и ночных бдений, что мое сознание окончательно помутилось. Я отправился в свой лес и встретил там крестьянского мальчика, который собирал хворост. Я задушил его и принес в жертву на алтаре в своем подземелье. Дальше все происходящее напоминало бесконечный кошмар, я полностью потерял над собой контроль. Но, несмотря на то что меня обнаружили и остановили, мои демоны по-прежнему рядом со мной. И они никогда не исчезнут, даже после моей смерти.

Князь наконец прикурил сигару от керосиновой лампы и выпустил облако дыма.

– Да, признаться, это довольно странная история, – проговорил Муромцев. – И тем не менее я у вас в долгу и весьма признателен вам. Сказать честно, я ведь строю свою охоту на убийц почти интуитивно, по наитию. В нашем новом отделе по поиску маньяков нет никакой литературы и справочных материалов. Было бы очень любезно, князь, с вашей стороны, если бы вы поделились своими знаниями как эксперт, что ли. Может быть, таким образом вы смогли бы загладить свою вину перед обществом, хотя бы частично!

– Вот как? Признаться, я польщен вашим предложением, Роман Мирославович, – ответил князь, – но ведь я безумец, психопат, убивший шестнадцать невинных человек! Меньше всего я похож на сыщика, да и разбойников мне не приходилось искать!

Муромцев не сдавался:

– Князь, ведь куда важнее дать голодному не рыбу, но удочку! Объясните вашу методу, ведь она не связана с вашим безумием, она работает! Я так понимаю, у вас есть какая-то система! Вы же помогли нам выйти на художника, указали на мою непростительную ошибку в рускеальском деле с костяной дорогой!

Князь внимательно слушал Муромцева, пуская кольца дыма в его сторону. Они медленно летели друг за другом и разбивались о ногу сыщика.

– Ну хорошо, – улыбнулся Павлопосадский. – Я поделюсь с вами некоторыми своими соображениями. Начнем с того, что убийство, если мы не говорим о простой пьяной поножовщине в придорожном трактире, – это действие сакральное, акт искусства, если хотите. Согласитесь, что искусство – это творчество, это то, что мы созидаем сами, в отличие от природы и ее объектов, созидаемых Творцом. В этом случае мы бросаем вызов Творцу, то есть сами творим свою реальность! Как известно, в основе любого акта творчества лежит аполлоническое либо дионисийское начало. И шедевр, создаваемый художником, зависит от того, кому он поклоняется. Как мы знаем из истории искусства, солнцеликий Аполлон, поддерживаемый прекрасными музами, помогал своим последователям создавать оды, поэтому аполлоническое творчество упорядочено, логично и великолепно!

Князь посмотрел на кончик погасшей сигары, затем раскрошил ее на столе и принялся делать самокрутку из куска упаковочной бумаги. Муромцев почтительно молчал.

– Продолжим, – кашлянув, сказал князь. – Что касаемо дионисийского искусства, то здесь веселый и безудержный Дионис вместе с козлоногими сатирами, безумными менадами и фиадами поет свою экстатическую песнь искусства, устраивает оргиастическую вакханалию! Вам ведь известен миф о певце Аполлона – Орфее? Его растерзали фракийские вакханки за то, что он отказался участвовать в их диких празднествах. И если мы говорим об убийстве, то это действо хаотичное, непоследовательное, а сам преступник во власти священного безумия!

– Погодите, князь, – заметил Муромцев, – я всегда полагал, что Аполлон – это светлый бог, он олицетворяет добро!

Князь расхохотался и застучал руками по кровати:

– Такое понимание мироздания ошибочно! Оно похоже на примитивную версию христианства, мол, вот тут добро, а вот здесь зло, а посредине – ни шиша! Как будто любой объект или действие могут быть только добрыми или злыми. Для природы это немыслимо! Вот, например, волк съел зайца: для зайца это зло, но для волка благо! Солнышко наше, жизнь дающее, может и забрать жизнь – сжечь посевы, убить засухой и ожогами! Сам Аполлон не чурался убийств, приказав содрать кожу с сатира Марсия, посмевшего вызвать его на музыкальный поединок. К слову сказать, Марсий тот поединок выиграл, играя на свирели, за что и поплатился жизнью.

Роман Мирославович слушал внимательно, осмысливая каждое слово князя. Такие речи были непривычны его уху, но в целом образы, которые выстраивал князь, он понимал. А тот между тем продолжал:

– Так, мои опыты, которые повлекли за собой убийства, однозначно можно отнести к аполлоническим. У меня есть цель, благая с моей точки зрения, – я хочу победить смерть, познав при этом природу человека. И во имя таких высоких целей я приношу в жертву демонам всего лишь нескольких людей! Но это того стоит, ведь жертвуя десятью, я спасаю миллиарды! В моих поступках лежит железная логика, упорядоченность и скрытность, чтобы полиция раньше срока не вышла на меня. Я обрел свой собственный почерк, стиль, если хотите. У моих жертв особый тип: более сильный выброс энергии дают дети, далее следуют невинные девушки, а уж потом кто придется. Большую их часть я ловил в своем лесу, оглушал или душил, привозил в свой подвал и спускал из них кровь, которую потом использовал на алтаре.

Князь положил на стол очередную самокрутку, коих было ровно семь, и с интересом посмотрел на следователя. Тот, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Продолжайте, прошу вас.

– Хорошо. Так вот-с. Но при всем при этом в миру меня знали как обычного человека, аккуратного и образованного. У меня было крепкое хозяйство, приносящее доход, дети, слуги… – Он на мгновение замолчал, но потом, спохватившись, продолжил: – Ежели мы возьмем в пример хаотичного убийцу, слугу Дионисия, то увидим, что в его убийствах нет ни цели, ни логики! И не ищите там какой-нибудь смысл! Его нет! Такой убийца чаще всего неаккуратен, злоупотребляет алкоголем или другими веществами и убивает кого попало, буквально кто подвернется под руку. В основном это женщины, которых он при этом насилует из-за своих проблем со слабым полом. Также убивает и детей из-за их слабости и прочих, кто не может дать ему отпор. Это убийство ради самого убийства, он действует как бешеное животное.

Князь встал и подошел к помойному ведру, стоявшему в углу. Совсем не стесняясь Муромцева, помочился с шумом и вернулся на кровать, вытирая руки о грязный халат и улыбаясь:

– Извините, Роман Мирославович, но условия у меня тут спартанские.

– Ничего страшного, князь, пожалуйста, – ответил сыщик.

– Итак, на чем мы остановились? Да, дионисийский убийца убивает без цели, как дикий бешеный зверь. Теперь давайте посмотрим на карельские убийства. Изначально вы задержали убийцу, так сказать, по Дионисию! В прямом смысле слова это был жалкий пьяница. Но вы не обратили внимания, что в убийствах лежала четкая логика, аполлоническая идея, которая недоступна пьяному тупице! Убийца строил дорогу из костей! На такое действо способен лишь великий ум, но, увы, надломившийся. И уж им точно не мог быть спившийся инженеришка! Далее, про убийцу-глазника. Согласен, вы удачно связали преступления с разным цветом глаз жертв, это прекрасно. Но похоже, вы снова наступаете на те же грабли! Кого вы поймали? Какого-то несчастного помешанного, который во время припадков впадает в дионисийский экстаз! Не удивлюсь, если он при этом разогревает свое сознание опием или морфином. Тогда как в этих, несомненно, гениальных убийствах прослеживается четкая логика, которую пока не удалось обнаружить. Мой вам совет: найдите связь между жертвами, чтобы постичь логику убийцы. А пока ваша версия выглядит довольно неряшливо: художник убивал людей с разным цветом глаз. Для чего? Для картин, что он писал в припадках? Так ведь он и до убийств такие же писал! Понимаете? Не видно общей цели! Вам надо искать упорядоченного аполлонийского убийцу, вот так.

Павлопосадский взволнованно встал и начал ходить по камере, скрестив руки на груди. Муромцев молча следил за ним.

– Да, – добавил князь, остановившись, – я изучил записи, которые вы мне оставили. Мне кажется, вам стоит проверить ночлежки для нищих и бездомных стариков, что у Чертовой горки. На развалинах бывшей богадельни.

Всю обратную дорогу в Энск Муромцев размышлял над словами князя.

В полицейском управлении его ждала телеграмма из столицы: это был ответ на его запрос, сделанный из Казани. Муромцев просил уточнить, не злоупотреблял ли арестованный художник наркотическими медикаментами в борьбе со своими припадками. При допросе тот упоминал об этом, но насколько велики масштабы зависимости? В телеграмме сообщалось, что в ходе обыска на квартире Чакалидзе обнаружили большое количество различных наркотических средств: и настойка опия, и морфий, и еще какие-то вещества, определить которые не смогли. Как оказалось, их приготавливал сам художник. «И здесь князь оказался прав», – с досадой подумал Муромцев, нервно постукивая рукой по облупленной столешнице дежурного пристава. Также в телеграмме говорилось, что следов крови, орудий убийства, равно как и вырезанных глазных яблок, обнаружено не было – видимо, убийца хранил все это в другом месте или в тщательно замаскированном тайнике.

Муромцев закурил папиросу и попросил пристава найти ему извозчика. Через пару минут к зданию управления подъехала открытая пролетка. Извозчик, бородатый мужик в пыльных сапогах, лихо спрыгнул с облучка и, сложив откидной верх пролетки перед сыщиком, сиплым, пропитым голосом спросил:

– Куда прикажете, барин?

– В Водники вези, знаешь? К бывшей богадельне, на Чертову горку.

– А кто ж их не знает? Да вот только что вам там надо, да к вечеру? Не ровен час, беда будет с вами – народ там лихой!

– А это не твоего ума дело, трогай! – ответил Роман Мирославович, усевшись на потертое сиденье.

– Слушаюсь, барин! Но-о, пшла-а-а! – крикнул извозчик, и лошадка, вздрогнув всем телом, дернула с места.

Вскоре Муромцев заметил, что каменные городские дома исчезли, их заменили приземистые деревянные строения, почерневшие от влаги и времени. Пролетка остановилась возле одного из домов с кривой вывеской «Трактир», где над входом горел желтым глазом один-единственный на всю улицу фонарь.

– Все, барин, дальше мне ходу нет, – сказал извозчик. – До Чертовой горки пешим ходом, вон о ту сторону.

Муромцев сунул ему в грязную ладонь монету и отпустил восвояси.

В сумерках пейзаж еще больше пугал и нагонял тоску. Он заметил у входа в трактир босоногого мальчика лет семи: тот был одет в какие-то невообразимые лохмотья, волосы клочьями торчали в разные стороны. Увидев господина, приехавшего в коляске, мальчишка оживился и, хромая, направился в его сторону.

– Подайте Христа ради, дяденька, на хлебушек! – жалостливо заскулил он тонким голоском.

Муромцев достал из кармана пятак и протянул ему, улыбаясь. Мальчик схватил монету, тут же спрятал ее за щекой и собрался бежать, но Роман Мирославович успел схватить его за шиворот.

– Постой, малец, где тут Чертова горка?

Нищий ловко вывернулся, оставив в его руке клочок рогожи, махнул рукой в сторону улицы и скрылся за трактиром.

Муромцев направился вниз по улице. Вечерний туман накрывал серым одеялом район Водников – пристанище воров, убийц и опустившихся артельных. Здесь обитали самые низы общества: опустившиеся и спившиеся рабочие, крестьяне, пришедшие в город на заработки, да так и застрявшие тут. Весь район состоял из ночлежных домов и трактиров. Здесь можно было дешево отобедать гнилой колбасой или вареными потрохами, выпить разбавленной водки и переночевать за копейку в сыром, смрадном подвале.

Идя по пустой улице, Роман Мирославович ощущал на себе пристальные взгляды. В темноте скользили лохматые тени, где-то скрипнула дверь, послышался приглушенный шепот. Он достал револьвер из пиджака и переложил в карман брюк. Видимо, его незримые преследователи заметили блеск вороненой стали и вскоре исчезли.

Через некоторое время, спустившись с горы в овраг, Муромцев вышел на небольшую площадь у развалин старого дома. Под небольшим деревянным навесом сидели люди. Когда он подошел поближе, то рассмотрел, что это сплошь старики и старухи, собравшиеся вокруг большой корзины с какими-то объедками, в которой они копались грязными руками. В корзине, как оказалось, лежали вареные потроха то ли свиньи, то ли коровы, от них шел пар и ужасный запах. Старики прекратили трапезу и молча уставились на вечернего гостя.

– Вечер добрый, господин, – прошамкал беззубым ртом один нищий. – Не желаете ли рябчика?

Он порылся в корзине и вытащил оттуда кусок коровьего желудка с остатками непереваренной травы. Муромцев, сдерживая рвотный позыв, отшатнулся. Вся толпа дико захохотала. Он вспомнил, как князь описывал это место: городское дно, куда, словно ил, оседает вся людская грязь, человечьи отбросы. Если в Водниках обитали «лихие люди» – воры, бывшие каторжные, попрошайки и беглецы из тюрем, то здесь, на Чертовой горке, доживали свой век те, кто уже не мог даже попрошайничать в силу болезней и старческой немощи, здесь они тихо умирали. И если в Водниках преступная жизнь била ключом, то тут на каждом обитателе лежала печать скорой и тихой смерти. Лишь изредка были слышны стоны умирающих или возня из-за драки по поводу лакомого куска или медной копейки.

Муромцев сокрушенно смотрел на шевелящуюся массу, думая о том, как можно было опуститься до такого состояния? Ведь раньше они были членами общества, возможно, солдатами или чиновниками. Он пришел в ужас от вида и запаха их больных, немытых тел, покрытых нарывающими язвами. По словам князя, сюда они выползали из своих нор в подвалах брошенных домов несколько раз в день – поесть и подышать воздухом.

Роман Мирославович присмотрелся к нищему, который хотел угостить его тухлым рубцом. Он оказался безногим инвалидом, однако выглядел более крепким, чем все остальные, и сыщик решил обратиться к нему:

– Я пришел к вам сюда по делу. Дело в том, что я представитель попечительского совета городского общества призрения и милосердия. Есть ли среди вас староста, которому я могу передать пожертвование на покупку хлеба? Кроме того, мне нужно задать некоторые вопросы – для отчетности.

Старик бросил кусок рубца в корзину, который тотчас схватила какая-то старуха, влез на деревянную тележку и подкатился к Муромцеву.

– Ну, я тут старшой! – сказал он, ковыряя грязным пальцем во рту. – Деньги можно мне дать, бумагу подпишу какую надо! А что за вопросы такие? Никто раньше не спрашивал ничего!

– Как я могу к вам обращаться? – учтиво спросил Роман Мирославович, извлекая из бумажника ассигнацию, которую старик тут же ловко выхватил и спрятал в лохмотьях.

– Ишь ты, как барин говорит вежливо, – ответил он, почесывая изрезанное шрамами лицо, – давно я таких речей не слыхал! Что ж, кличут меня Иваном, родства не помнящим, бродяга я без роду без племени. А свои кличут Ступой!

При этом он похлопал рукой тележку под собой и хрипло рассмеялся, брызнув слюной Муромцеву на брюки. Тот отошел на шаг и оступился, чуть не упав в лужу.

– Осторожнее, господин попечитель! А ежели запачкались, то платье можно Глашке Беззубихе отдать, она за пятак постирает!

– Благодарю, это лишнее, – процедил Муромцев. – Расскажите, как у вас жизнь устроена? Сколько вас тут обитает? На что живете? Ходит ли доктор к вам или священник?

– Нас тут, считай, тридцать душ да семеро. Ровное-то число никто не скажет, один помрет, другой придет, один убежит, а третий больной лежит! Больные да немощные, все с Водников сюда попадают. Едим, что Бог пошлет – корзину с объедками с трактира приносят да монастырь по две ковриги хлеба дает. Вот и вся снедь наша! А батюшка ходит, да, но только если помрет кто. Хоронят по-людски, на кладбище. Правда, в могиле общей. Да разве мертвому есть разница, с кем лежать в земельке сырой? Отмучился – и то счастье! В могиле – не в канаве, как собака! А дохтура тоже приходят, только не лечить, а за покойниками, для опытов. Они за них спирт дают, так что мы не против, пущай учатся.

– А скажи, Ступа, из ваших никто не пропадал недавно или странной смертью не умирал ли, насильственной?

Ступа почесал грязную сальную бороду и, подумав, ответил:

– Так из последних преставились Андрон Копыто, Петр Бородатый и Фекла Рябая. Да их прибрали всех уже. Сильственной? Ну бывает, хлопцы по старой памяти за ножи возьмутся, да давно не бывало такого.

Тут из толпы нищих вышла старуха. Ее морщинистое лицо, обезображенное застарелыми шанкрами, напоминало жуткую маску. Согнувшись в три погибели, трясясь и шатаясь, она медленно подошла к Муромцеву и, ткнув в его сторону полусгнившим указательным пальцем, прокаркала:

– Что-то взяли моду господа сюда ходить, все ходят да выспрашивают у нас, сирых да убогих! Вот один такой тоже все ходил да вынюхивал чего-то! А ведь мы знаем, что от господ добра не жди. Ежели они простому люду помогать станут, так жди беды! Раньше и князь Павлопосадский все ходил да помогал, а потом и выяснилось, что душегубом он оказался! Детей крал да кровь из них спускал в погребе своем, прости господи! Дочку сестры моей, окаянный, замучил до смерти! Я тогда в его деревне жила, прежде чем в город податься! И недавно еще один такой шлялся, все с мужиками болтал о чем-то! Я их породу знаю, чуют они, что за нас заступиться некому, вот и режут людей себе на забаву!

Ступа сердито толкнул старуху в ногу и зашипел:

– Уймись, старая! Ты, барин, на нее внимания не обращай! Это Акулька, она рассудком повредилась, знамо дело – всю жизнь в девках продажных, чего только не насмотришься!

– Сам ты повредился, хрыч старый, – зло забормотала Акулька. – А куда тогда Емеля Старец пропал?

Старик задумался, поправил грязный треух на голове и ответил:

– А и правда, давно не видно Емелю! Надобно полагать, Богу душу отдал. Отсюда одна дорога – на тот свет.

Муромцев оживился:

– Пока не стемнело совсем, надо поискать Емелю этого. Тому, кто найдет, рубль дам! Собери всех, Ступа, кто ходить может!

Тот на удивление резво развернулся на тележке и принялся называть имена, на его окрик на площадь стали выходить мужики. Собралась команда человек из пятнадцати. Услышав про награду, из-под навеса стали выползать даже инвалиды с костылями.

Ступа отправил несколько человек в подвал, где ночевал Емеля, других послал в разные стороны Чертовой горки, а сам с Муромцевым отправился к помойке, где в отбросах рылись несколько человек. Они сказали, что Емелю не видели, и где он, не ведают. В подвале его тоже не оказалось.

Через час поисков вдруг послышался крик, и вскоре к следователю и Ступе, прихрамывая, приковыляла визжащая старуха. Муромцев заметил, что у нее на все лицо было красное пятно от ужасного ожога.

– Ты чего орешь, Тимофеевна? – спросил ее Ступа. – Черта увидала?

– Ой, Ступочка, увидала, да не черта! Там он, в канаве лежит!

– Да не ори ты, толком скажи – кто лежит?!

– Емеля! Емеля наш, Старец, лежит! В канаве, у ручья Гнилого!

Муромцев, не дожидаясь Ступу, бросился в ту сторону, куда показала Тимофеевна, и вскоре нашел пропавшего. Тот лежал на спине, почти полностью увязнув в жидкой зловонной грязи, что стекала в канаву. Роман Мирославович зажег шведскую спичку и склонился над телом. Голова была отрезана, одна глазница зияла кроваво-черной пустотой. Сухонький старик со сложенными на животе желтыми руками напоминал святого мученика со старых икон. Стало понятно, отчего его прозвали Старцем.

Вскоре вокруг тела собрались почти все обитатели Чертовой горки. Они крестились и шумно обсуждали жуткую находку. Последней приковыляла Акулька и запричитала:

– Ох, Емелюшка, он ведь как с картинки был писаный, все к господам побираться ходил, никто больше не ходил, окромя него! А он и теперича все одно как картиночка!

Муромцев сунул Тимофеевне заслуженный рубль и обратился к Ступе:

– Надо послать кого-нибудь за околоточным!

Ступа кивнул, подозвал Тимофеевну и протянул руку. Та нехотя вытащила из-за пазухи бумажку и отдала ее старику.

– Иди, Микитку позови! – сказал ей староста и повернулся к Муромцеву: – Микитка – посыльный наш. Ежели что у нас случится, его посылаем.

Через минуту прибежал паренек лет двенадцати. Роман Мирославович сунул ему копейку и приказал бежать в Водники за околоточным. Мальчишка убежал, а Муромцев отошел от зловонной канавы и закурил, угостив также Ступу.

Сыщик, как завороженный, смотрел на тело Емели, и все яснее к нему приходило понимание того, что вся теория, с таким трудом разработанная его отделом, никуда не годится. А несчастный художник, скорее всего, невиновен в убийствах. «Что ж, начнем с чистого листа», – подумал он с досадой и подозвал Акульку:

– А что за господин ходил сюда? Что выспрашивал?

– Ой, барин, память у меня совсем уж плохая, не помню я, – ответила старуха. – Разве что одежда вся черная была, закутан с головы до ног, как демон какой. И ящик при нем черный, как гроб!

– А голос, лицо?

– Рожи-то и не видать, все закутано. А голос противный, то пищит, то сипит, говорит то с запинкой, то со спотычкой, так и не понять ни шута. Пальцем-то тыкнул на Емелюшку и повел горемыку! Никто и не видал-то, я одна!

Уже в кромешной тьме Муромцев вернулся в город. Доехав на извозчике до центра, он решил пройтись, несмотря на совершенно испортившуюся погоду: дождь сменился мокрым снегом, и его тяжелые хлопья покрывали раскисшую от дождя улицу. Роман Мирославович спрятал руки в карманы намокшего пальто и шел, сам не зная куда – в «Аврору» не было смысла, еще больше не хотелось появляться в полицейской управе. Остановившись на мосту, он попытался прикурить папиросу, однако та мгновенно намокла, а ветер задувал огонь спички. После третьей попытки он выбросил папиросу в речку и пошел дальше.

Какое-то время Муромцев шел, глядя лишь себе под ноги. Деревянные тротуары ушли под воду, и в зеркале луж, сменяя друг друга, отражались беспокойные огни газовых фонарей, недостроенный фонтан и панно на стене главной площади, где губернатор подобострастно падает в объятия его императорского величества. Словно не замечая всего этого, Муромцев довольно долго бродил по городу, удрученный своим профессиональным провалом. К тому же вернулась головная боль.

«Как же так получилось? – с горечью думал он. – Так глупо обмишулиться! Теперь видно, как примитивно мы рассуждали! Немногим более нестандартно, чем те же полицейские. Свели все к элементарщине: раз убийца вырывает глаза, значит – глазник, ищите окулиста! Так, не вышло с окулистами, давайте пробовать прозекторов, а с ними не вышло – вот тебе сектанты! А тут в ход пошли полицейские приемчики: на одного надавили, второго избили, кто-то донес, а другой признался! Вот вам и виновный, дело закрыто. Это вполне могло бы сработать, имей мы дело с простым убийцей, но здесь другое дело, душегуб другой, новый. Не встречали мы еще такого убийцу. Вполне очевидно, что в этом случае ассоциации первого уровня или порядка не работают. Нам встретился необычный, уникальный убийца – безумец высшей пробы с совершенно необъяснимой логикой и поврежденной психикой. Такие простые приемы в его поимке не помогут. «Если вырывает глаза, то окулист» или «потерял в детстве зрение и теперь мстит зрячим» – это слишком просто, а значит, нам не подходит. Как там князь говорил? Копать глубже, искать более глубокие ассоциации и переплетения причинно-следственных связей! Что еще он сказал? Понять, что общее у жертв. Ладно, будем строить новую систему, надо разобраться в его теории с типами убийц, приверженцами Аполлона и Дионисия. Но ко всему этому надо каким-то чертом привязать искусство и цвета… Но это чистый бред! Так ведь и вся программа убийцы строится на его бредовой логике! И мне необходимо ее найти и постараться разгадать».

Муромцев остановился и с удивлением обнаружил, что снова оказался на площади, у входа в чайную. Совершенно продрогший, он, болезненно морщась от не отпускавшей мигрени, вошел внутрь и сел за свободный столик. Подошел зевающий во весь рот половой, парень с жидкими усиками и набриолиненным пробором на голове.

– Чего изволите-с? – спросил он, вытирая мокрые руки о грязный фартук.

Зал пустовал, и трактирщик был явно не рад позднему гостю.

Муромцев заказал чай с вишневым вареньем и баранки, отметив, что с самого утра ничего не ел. Половой ушел, закинув полотенце на плечо, а Роман Мирославович, достав из кармана пиджака блокнот и карандаш, принялся чертить таблицу. В зале было темно, он посмотрел по сторонам, затем встал и принес с соседнего столика керосиновую лампу и прибавил огня.

В левом столбце он старательно написал: «Аполлон (порядок)», а в правом: «Дионисий (хаос)». Половой принес вазочку с вареньем и баранки, Роман Мирославович сунул в рот черствую баранку и принялся размышлять, потирая лоб тупым концом карандаша.

«Судя по всем показателям и признакам, – рассуждал он про себя, – убийца и в самом деле придерживается какой-то особой логики, особой системы. Это не просто упившийся до белой горячки мститель, который убивает и вырезает глаза у кого попало, руководствуясь только их цветом. Ведь мы так и думали, что наш художник из разноцветных глаз собирает подобие радужного спектра! Подогнали детскую считалку «Как однажды жил звонарь»! А ведь не бывает оранжевых глаз! А считалку этот сектант-сопун возьми да и выдай в своем религиозном экстазе! Видимо, в глазах замелькали круги, и мозг выдал стишок из курса приходской школы! И зачем мы за него вообще ухватились? Вот где действительно бред! Итак, у нашего убийцы есть определенный план, своя извращенная логика и принцип выбора жертв. Зачем-то ему понадобилась именно пара – мужчина и женщина, после он не погнушался отправиться к нищим умирающим старикам, чтобы убить именно старика. Хотя мало, что ли, старых людей на улицах? Но он пошел на Чертову горку! И пару выбрал не абы какую, а из публичного дома, где полез в окно номера. Это было непросто, однако в его странной логике был заложен смысл сделать именно так, и никак иначе».

Муромцев отхлебнул еще теплый чай и наконец закурил. Дым слоями опускался на пол и утекал через щель в двери на улицу, как бы намекая, что и Роману Мирославовичу тоже пора уходить. Но он, к явному неудовольствию официанта, скучающего у буфета, решил еще задержаться. Ходики на стене показывали половину двенадцатого.

Сыщик окончательно уверился в том, что задержанный ими художник скорее всего ни при чем. Его наркотическая зависимость, помрачения и припадки не позволили бы подготовить такие сложные убийства, а тем более совершить их и уйти незамеченным.

«Хорошо, с этим разобрались. Теперь по убийце – он склонен к порядку, а не к хаосу. Что из этого следует? Вполне очевидно, что человек он аккуратный, опытный, рука у него набита, значит, мастер своего дела, а значит, человек уважаемый и немолодой. Им никак не может быть хилый юнец, кто целыми днями торчит в своей темной мастерской, курит опий, малюет странную мазню и выползает на свет божий только для того, чтобы принять участие в спиритическом сеансе. Нет, у нашего убийцы рука поставлена. Еще один момент, который нельзя упускать, – слова князя о давнишнем случае в Карелии. А что, если между этими преступлениями есть некая связь? Так, тамошнего убийцу с детства угнетал жестокий отец, и вот ему представился случай доказать свою состоятельность, однако все валилось из рук. В результате угрозы закрытия его проекта он потерял над собой контроль, произошел срыв, и надломленная психика дала окончательный сбой, что привело к первому убийству. Это словно освободило его, убийца почувствовал облегчение, избавление от оков юности, в которых держал его отец».

Муромцев взволнованно встал и принялся ходить между столиками, не обращая внимания на полового, который спал за стойкой буфета, положив голову на руки.

– Так, так, – тихо сказал Роман Мирославович, – это уже теплее! Возможно, мы имеем дело с мелким чиновником или небогатым купцом. Еще варианты: крестьянин или ремесленник!

Половой поднял голову и посмотрел на следователя, а потом на часы. Муромцев приложил палец к губам и сел обратно за свой стол.

«Крестьянин или ремесленник, – повторил он уже про себя. – Может, зря мы вообще ухватились за эти глаза?! Может, для нашего безумца это всего лишь незначительная деталь, мелкий штрих? Он как бы говорит: не смей на меня смотреть! Возможно, так на него кричал в детстве отец? Так, раз мы начали с чистого листа, то пройдемся еще раз по жертвам, как советовал князь».

Он стал искать карандаш и с удивлением обнаружил его в стакане с чаем, ложка лежала на блокноте. Вытерев грифель о скатерть, Муромцев принялся чертить новую таблицу: в один столбец он вписал имена и профессии убитых, в другом – возраст.

«Итак, вот все по порядку:

крючник Пантелей Сизов, 25 лет; гимназистка Екатерина Белокоптцева, 15 лет; домохозяйка Ганна Нечитайло, 40 лет; желтобилетница Вера Никонова, 20 лет; ее любовник, беглый каторжник Иван Непомнящий, 30 лет; мальчик, сын рыбака Никанор Пчельников, 12 лет; околоточный Ермолай Дулин, 50 лет; нищий с Чертовой горки Емельян Старец, 73 года.

Ничего их не объединяет: знакомы они не были, проживали в разных частях города, связи установить не удалось. Все абсолютно разное!

Никаких общих занятий, скорее наоборот, все они абсолютно разные. Отец Глеб тогда верно подметил, что они все, мол, являют собой наш простой русский народ. Так, тут еще теплее, стоит развить этот тезис: кто-то таким образом мстит русскому народу, убивая всех его представителей по одному, кроме пары Никоновой и Непомнящего. Ведь в самом деле страдают простые люди, разного пола, возраста, занятий. Но тут нет звериной жестокости, присущей мести. Он не уродует трупы, а максимально аккуратно отделяет головы, поворачивает их в разные положения. И в этой аккуратности тоже есть своя логика».

Муромцев написал вопросительный знак в конце списка, с силой поставил точку, и размокший грифель сломался. Отбросив карандаш, он взъерошил волосы и снова стал вчитываться в имена и фамилии.

«Что может объединять таких разных людей? – снова и снова думал сыщик. – Где бы они могли оказаться вместе, кроме головы нашего маниака? В церкви? Во время городских гуляний?»

Роман Мирославович перевернул страницу, очинил кое-как карандаш столовым ножом и нарисовал фигурки всех жертв. Голова снова разболелась, и перед глазами поплыли радужные пятна.

«Так, гулянье. Ну какое, к черту, гулянье, особенно околоточному или нищему бродяге? Церковь тоже не подходит, все ходили в разные церкви разных приходов. Ничего их не объединяет, кроме моих каракулей и замысла маниака. Как постичь его нечеловеческую логику? Как преступник размышляет? Как строит свои суждения? Ведь у него есть четкий план, нужда какая-то… и как князь догадался, что следующей жертвой станет нищий старик? Ведь князь безвылазно сидит в каменном мешке в монастыре, до которого полдня пути! Значит, он сам пришел к такому выводу. Но как?

Выходит, Павлопосадский тоже нарисовал в голове такую же картину. И если следовать логике, что жертвы выбираются из небогатых податных сословий – мещан и крестьян разного возраста, то как раз старика тут и не хватало. Таким образом, можно предположить, кто будет убит следующим: девчушка и мальчуган есть, старик и солдат тоже. Бабы также имеются… Старуха? Нет, старуха отпадает, иначе убийца зарезал бы нищенку на Чертовой горке».

Со стороны буфета послышался шум – это половой, отчаявшись ждать ухода Муромцева, улегся на широкую лавку, подложив под голову тулуп. Роман Мирославович допил остывший чай и приложил оловянный подстаканник к разгоряченному лбу.

«Кого же не хватает в этом печальном списке? Монашки лет тридцати или священника лет шестидесяти, пожалуй. Может, пожилого крестьянина? Или крестьянки? Где они все могут оказаться вместе?»

Он закрыл глаза и запрокинул голову, боль отступала. А когда открыл глаза, его взгляд упал сначала на красный угол с иконами, затем на патриотические лубки, развешанные на стенах. Наконец он посмотрел в окно, и разноцветные круги перед глазами замерли.

Роман Мирославович взял ложку и постучал ею о стакан. В тишине чайной, нарушаемой лишь тиканьем ходиков, раздался неприлично громкий звон. Половой, мирно спавший на лавке, вздрогнул и вскочил, озираясь по сторонам. Муромцев поманил его рукой. Тот, видя, что ночной гость все еще здесь, нахмурился, тем не менее подошел. Сыщик вытащил из бумажника ассигнацию и помахал ею перед носом парня, а затем сунул ему в карман фартука. С полового тотчас слетел весь сон – он подобострастно наклонился и заулыбался:

– Да-с, барин, чего изволите-с?!

– А скажи-ка мне, любезный, что это за благолепная картинка вон там у вас висит? – Муромцев указал пальцем на лубок возле окна.

Парень удивленно посмотрел в указанную сторону, затем взял со стола лампу и подошел к стене. На картинке был изображен златоглавый храм, вокруг которого обвивался имперский триколор. По углам, простерев крылья, красовались двуглавые орлы, а перед храмом стоял ликующий народ. Половой обернулся и с нескрываемой гордостью ответил:

– Так ведь это нашего энского художника работа-с! К трехсотлетию города рисовал специально-с! Здесь и губернатор есть, и полицмейстер с епископом, и горожане с ними! Сама эта картина-с, барин, в Дворянском собрании-с висит, а оные лубки-с печатные раздали во все заведения казенные по всей губернии-с.

– А художника этого как зовут?

– Зиновий Ильич Волгарь-Окский. Он, бывало, и к нам сюда жаловал-с. Да это еще что! Он сию картину-то лет семь назад изобразил! Стало быть, и лубку этому столько же! Извольте видеть, выцвел весь, да, пардон, мухи-с его засидели. А в прошлом годе сам государь наш город посетил и сию картину-с оценил высочайше! Вот тогда губернатор наш и решил на главной городской площади-с эту картину повторить, но только мозаикой выложенную, на стене городского собрания. И чтобы государь-император на ней также присутствовал-с! Объявили народу, что так, мол, и так, и народ, надо сказать, идею эту горячо поддержал, всем миром деньги собирали: и господа-с, и простой люд. Я сам целковый внес. Как кассу собрали-с, так и работа началась, уже полстены готово-с!

Он указал рукой в окно, а затем вытащил муромцевскую ассигнацию, аккуратно сложил ее и сунул в карман жилетки. Роман Мирославович подошел к окну и стал всматриваться в темноту, затем повернулся к половому:

– И что, Зиновий Ильич эту мозаику лично собирает?

– Да с этим оказия вышла-с. Дело в том, что он сам больше по краскам да холстам специалист. Возраст у него преклонный-с, уж и не ходит, тяжко ему. А посему мозаику-с его сын собирает, Илья. А отец все на него кричит да ругается постоянно, мол, это не так, да тут не эдак! А бывало-с, что и палкой отлупит, смех и грех прямо!

– Лупит? Палкой? И за что же?

– Да позвольте-с, барин, как за что? Уж все сроки вышли, пора работу сдавать, а тот ни мычит ни телится! Дело в том, что картина-то сама крохотная, с нее мозаику такую огроменную у Илюхи выложить никак не выходит-с! Да и где рож таких же понабрать, чтоб похожи были? С кого Зиновий Ильич рисовал – те уж изменились, детишки выросли, стало быть, а кто старики – уже и померли вовсе. А Зиновий Ильич уперся, стоит на своем, мол, все должны быть один в один! Мы сами слыхали, как он на всю площадь на Илюху бедного орал: иначе не сын ты мне и не художник вовсе, а бездарность, каких много-с, и фамилию нашу только позоришь! Так вот, значит-с. Вот и выходит, что поспешать ему надо-с, сердечному, что есть сил, братию нашу городскую-с изображать. Да так, чтоб на батюшкиных с картины были похожи все, чтобы ему угодить, значит. А тут, эвона, целый город! Он уж и так, и этак, и искал похожих, даже с меня рисовать хотел-с. Но, Зиновий Ильич говорит, глаза у меня больно хитры-с и вообще рожей я не вышел. Что ж, служба у меня такая, иначе нельзя-с!

«Знал бы ты, как тебе повезло», – подумал Муромцев.

– А сроки-то горят, – продолжал половой, – отец на него криком кричит, начальство сердится, Илюха, бедолага, горькую пить стал. Сидит пьяный в кабаке и плачет – а мы его успокаиваем да коньяком-с отпаиваем! Жаловался нам, что, мол, кого ни просит – все в отказ, мол, заняты и денег даже не берут. А потом как-то он вдруг успокоился, дело на лад пошло – и гляди-ка, уже полмозаики готово. Говорил, что договорился с людишками, нашел способ.

Муромцев не стал дослушивать разговорчивого полового, достал дрожащими руками из бумажника еще несколько ассигновок и кинул на стол. Затем схватил плащ с зонтом и выскочил в ночную тьму. Половой, только что получивший свое месячное жалованье, выбежал за ним следом.

На улице разыгралась настоящая гроза. Муромцев, чертыхаясь, пробирался по темной площади. Газовые фонари давали тусклый желтый свет, который в сполохах молний и вовсе пропадал. Роман Мирославович пробирался напрямую к стене здания городского собрания, лавируя между ящиками с цементом, кучами мокрого песка и уже готового колотого булыжника для ремонта площади. Туфли намокли, и холодная вода острыми иголками впивалась в ноги. Раздался треск – это порвалась парусина зонта, которым он зацепился за торчащий из ящика гвоздь. Муромцев бросил зонт в лужу и поспешил дальше.

Вскоре перед ним предстала мозаика местных художников Волгарь-Окских. Роман Мирославович подошел прямо к стене, возле которой были построены строительные леса, перевернул ведро, встал на него и вскарабкался на мокрый настил. Мерцающие молнии жуткими вспышками освещали мозаику, вблизи она казалась огромной.

Он принялся вглядываться в детали: вот дружеское рукопожатие губернатора и императора, вот на заднем плане ликующий народ – лиц там было не разглядеть. Вдруг ему стало нехорошо, он с ужасом смотрел на лица отдельных персонажей на переднем плане. Их он сразу узнал: головы на мозаичной картине были повернуты именно таким порядком, в каком их запечатлел судебный художник у обезглавленных тел.

Кто-то благочестиво устремил взгляд в небеса, кто-то восторженно смотрел на губернатора, другие – на императора. «Наверное, для этого и понадобилось отсекать жертвам головы, чтобы примериться и сделать набросок», – лихорадочно думал Муромцев. Вот стоит, прижав руки к груди, могучий крючник Пантелей Сизов, а рядом с ним красивая пара: это держатся под руку проститутка Вера Никонова и каторжник Непомнящий, соединившиеся после смерти в этом кошмарном воплощении. Чуть поодаль, справа, дородная городская матрона в пышном платье. «Ганна Нечитайло, домохозяйка!» – догадался Роман Мирославович и, осторожно перейдя на другой настил, сразу увидел еще двух жертв: Екатерину Белокоптцеву и Ермолая Дулина. Девушка держала в руках лилии, словно собиралась преподнести их императору, а околоточный махал фуражкой. Рядом с ними на земле сидел нищий старик Емельян – он действительно походил на святого со старой иконы. Здесь художник запечатлел его так, будто он осеняет губернатора с императором крестным знамением.

– Вы поглядите, глаза-то, глаза! Как живые!

Роман Мирославович вздрогнул и чуть не упал. Обернувшись, он увидел все того же полового из чайной. Он стоял у лесов, держа над собой порванный Муромцевым зонт.

Вернувшись к изучению мозаики, в самом углу сыщик обнаружил мальчика-рыбака: тот держал в руках невод, а на голове была отцовская бескозырка, какие носят работники речного флота.

Грянул гром, и Муромцев пошатнулся, еле удержавшись на мокрых досках, – рядом с мальчиком он увидел старика с мольбертом и кистями. Роман Мирославович встал на четвереньки и подполз к художнику: в свете молнии стало видно, что голова и лицо его еще не завершены. Он довольно улыбался и как бы говорил, что он и есть автор этой величественной картины.

– А это, барин, сам Зиновий Ильич и есть-с, – пояснил сквозь раскат грома половой. – Видишь ты – сам себя нарисовал, значит-с, а сыну позировать не дается! Он нам про то рассказывал в кабаке-с. Уж больно старик кобенистый, не угодишь ему ничем! То-то, видать, Илюха и решил его под самый конец оставить!

Муромцев спрыгнул с лесов прямо в лужу, обдав брызгами полового.

– А где он… они живут?

– Волгарь-Окские, что ли? – Половой отряхнулся и вернул зонт. – Известно где – у нас над чайной, на третьем этаже! Отец, знаете ли, еле ходит уже, так сын его на колясочке по улице катает. У них там и мастерская есть – губернатор выделил самолично, ажно целых три комнаты с удобствами и мастерскую в придачу! – Парень, явно довольный свалившейся на него удачей в виде ассигнаций из бумажника следователя, продолжил: – Их туда поселили на время, пока мозаику собирают-с, а уже тому год скоро будет! А старший, Зиновий Ильич, значит, так орет, ажно на площади слыхать, хоть и с чердака! А нонче-с приутих, видно, годы берут свое.

Роман Мирославович посмотрел на чердак над чайной – круглое окошко горело зловещим мутно-желтым глазом.

– Еще работает, – улыбнулся половой. – Торопится, видать, Илюха…

Он еще что-то сказал, но сыщик его уже не слышал, опрометью бросившись к чайной.

Муромцев вбежал в соседнюю с чайной дверь и оказался в темном подъезде. Вытащив из кармана револьвер, снял его с предохранителя и вихрем, практически на ощупь, взлетел по скрипучим ступенькам на третий этаж, который полностью занимали художники Волгарь-Окские.

На небольшой площадке из-под двери виднелась полоска света. Роман Мирославович разбежался и ударил в дверь плечом – та слетела с петель и с грохотом упала на пыльный пол. В нос ударил стойкий запах масляных красок и скипидара. Муромцев осмотрелся: в коридоре на деревянной подставке стояла лампа «летучая мышь», дававшая неровный, мертвенно-желтый свет. Двери во все три комнаты были открыты, там было темно и тихо. Он прошел по коридору, отразившись в грязном треснувшем зеркале в овальном гипсовом окладе, и тут услышал приглушенные голоса – звук шел сверху. В одной из комнат нашлась лестница на чердак. В кромешной тьме, забыв о лампе в коридоре, он стал быстро подниматься на чердак, то и дело натыкаясь на какие-то коробки, ящики и подрамники с холстами.

– Глаза – зеркало души, зеркало души – глаза… – доносился до него глухой, утробный голос.

Оказавшись в мастерской, Муромцев осмотрелся: повсюду стояли корзины с какими-то камнями – видимо, для мозаики, на полу лежали стопки холстов, в ящиках угадывались силуэты банок с красками и бутылей со скипидаром и растворителями. Роман Мирославович, осторожно ступая в сторону освещенного угла, заметил несколько картин с набросками человеческих голов. Он без сомнений узнал в них несчастных убитых. Некоторые головы были написаны в разных положениях. Так, у головы крючника Сизова было три варианта, у гимназистки Белокоптцевой – целых пять. Муромцев пристально всмотрелся в стоящие на полу картины и прошептал:

– Они все здесь, все.

Осторожно выглянув из-за деревянного столба, он увидел Илью: тот стоял у мольберта и писал портрет отца. Движения его были отрывисты, он то и дело отходил на шаг, затем возвращался и бросал взгляд на натурщика – старика в инвалидной коляске, сидящего к Муромцеву спиной. Голова его была запрокинута. Керосиновая лампа с жестяным козырьком стояла на полу, из-за чего сыщик не мог разглядеть лицо Ильи, зато слышал его. Молодой человек говорил низким, сиплым голосом, дрожащим от напряжения, и что-то в этом голосе было не так.

Роман Мирославович прислушался.

– Еще одно, последнее сказанье – и летопись окончена моя! – пробасил художник строки Пушкина из «Бориса Годунова». – И глаза, глаза-то, смотри, как получились! Прямо как живые! Гляди, как руку-то набил. Значит, не зря души христианские пришлось загубить. А что натурщики смерть лютую приняли, так им только польза от этого – память о них навсегда на стене останется! Косточки их сгниют, страну, может, немцы или японцы захватят, а мозаику трогать никто не станет – красоту даже варвары ценят! – Он смолк на мгновение, словно вел мысленный диалог, а затем продолжил: – Ну, конечно, не узнают. Черты лица пришлось поправить, иначе нас сразу поймали бы. А вот глаза как родные, не отличить от живых! Ежели кто из родных придет да всмотрится, то непременно узнает! Ну и пущай, и слава богу. А отец-то лучше всех вышел! Не зря, стало быть, орал и шпателем лупил – вырастил-таки художника.

Муромцев как завороженный, потеряв счет времени, смотрел на портрет старика, появляющегося из-под кисти Ильи, – старый художник смотрел на него с доброй и мудрой улыбкой. На портрете голова Зиновия Ильича была изображена вполоборота, и сыщик с ужасом подумал, что старик художник уже мертв. Он навел на Илью револьвер и громко крикнул:

– Ни с места! Полиция! Руки вверх!

Молодой человек вздрогнул, уронил палитру – и та упала на пол, закружившись, словно монетка, – а затем медленно положил кисть на стол и поднял руки.

– Шаг вперед, руки держать над головой! – скомандовал следователь.

Илья послушно шагнул вперед, и Роман Мирославович смог разглядеть его лицо – мертвенно-бледное, изможденное. Внезапно художник тонким фальцетом, заикаясь, облегченно выдохнул:

– Н-н-наконец-т-т-то…

Муромцев непонимающе уставился на него, пока не услышал прежний бас:

– Ты чего несешь, дубина?! Какое еще – наконец-то?! Гляди, лицо-то не закончил! Еще бы два дня обождали!

Сыщик с изумлением увидел, как старик, вполне живой, зашевелился, и коляска развернулась.

– Пару дней бы еще, всего пару дней! – повторил Зиновий Ильич и пронзительно посмотрел на сыщика.

– Что-с? – Муромцев в полном недоумении бросил взгляд на Илью – тот был близок к обмороку, продолжая стоять с поднятыми руками.

А старик, поправив клетчатый плед, который прикрывал ноги, продолжил:

– Все вам расскажу, во всем признаюсь, господин начальник, берите меня! Только дозвольте этому остолопу Илюшке мозаику завершить! Он ведь не виноват ни в чем! Он и так с придурью у меня, а вот еще и пить стал, все мозги пропил! Это я его заставил натурщиков убивать, иначе не смог бы он портреты написать, Господь таланта не дал ему. На детях гениев, простите, природа, как известно, отдыхает.

Илья застонал, закрыл лицо руками и медленно осел, сдвинув сапогом валявшуюся перевернутую палитру – та оставила на полу короткую радужную полосу.

– В-в-воды, – тихо пропищал он.

Старик усмехнулся и почти приказным тоном сказал Муромцеву:

– Дайте воды дураку, а то как бы не подох со страху. Не переживайте, я безоружен. – Он показал свои морщинистые руки и хохотнул: – Да и бежать не способен. Мне теперь путь один – в каталажку, а после и в могилу. – Презрительно посмотрев на сына, он закашлялся, вытер губы окровавленным платком и улыбнулся: – Чахотка-с у меня. Так вы принимаете мои условия? Я во всем виноват, я все придумал. А этого кретина заберите через два дня, когда работу свою завершит! Он более ни на что не способен. Пусть сейчас мой эскиз доделает, пока я вам все расскажу.

Муромцев убрал револьвер в карман, взял со стола чайник и подал его Илье. Тот припал губами к носику и принялся пить, судорожно вздыхая между глотками.

– Давай вставай, щенок никудышный, пиши! – приказал Илье старик.

Молодой человек посмотрел на отца глазами побитой собаки, осторожно поднял палитру, стер подолом рабочего халата остатки красок и снова вернулся к работе над портретом.

Зиновий Ильич тем временем вернул свою коляску в исходное положение и, указав Муромцеву на стул, продолжил свой рассказ. Он говорил так властно, словно это был не умирающий старик, а Моисей, только что принесший каменные скрижали и читающий заповеди своему народу:

– После хватившего меня удара врач дал мне срок в месяц! Я понял, что работу нам не завершить – слишком мало времени для поиска натурщиков, чтобы были похожи на тех, которых я поместил на своей картине. А государь ведь задачу такую поставил – чтобы мозаика в точности по моей картине была! А я еще и обезножел, ко всему прочему! Как тут успеть? Мой-то дурень и с людьми говорить не может по-человечески! Му да му, пи да пи…

Здесь он добавил непечатное ругательство, снова закашлялся и харкнул кровью на пол. Переведя дыхание, Зиновий Ильич продолжил, а Муромцев, не отрываясь, смотрел на его шевелящиеся губы с запекшейся черной кровью.

– Так вот, говорю вам – на мне вина! Так и запишите, мол, запугивал Илюшку, угрожал, опаивал, гипнозом воздействовал! Так и запишите: ни при чем он! Мой эскиз почти завершен, на глаза-то гляньте – как живые вышли! А пока околоточные прибегут, Илюшка остальное закончит. А там уж хоть трава не расти. Ему неделя на работу надобна, чтобы эскиз на стену перевести да мозаику выложить, хоть в кандалах, хоть без. Тело-то мое уже готово, а головы толком не было. Все, все на себя беру, господин начальник! Мне ведь жить осталось от силы месяц! Ежели до суда дотяну, то во всем признаюсь, все доказательства своей вины выдам. Глаза-то вон они, в банках, под сеном. И вам благодарность скажу, что, мол, нашли меня, обезвредили! Договорились? А теперь все на этом, мальчишке работать надо.

Старик замолчал, повернул голову в сторону сына и замер, глядя на того добрыми, любящими глазами.

Здание Министерства внутренних дел блистало и сияло изморозью в лучах яркого зимнего солнца. Все вокруг было белоснежным и праздничным от свежевыпавшего снега. Фонтанка была крест-накрест исчерчена тропинками, и везде царило ощущение бодрости, оживления и приближающегося праздника. В кабинете министра тоже было непривычно людно и шумно – начальник сыска привел с собой на доклад не только двух своих помощников, но и всю команду Муромцева в полном составе. Собравшиеся долго представлялись и здоровались, рассаживались за массивным лакированным столом, бесконечно передвигая стулья, и наконец разместились. С одной стороны Будылин с Щекиным и Ларсеном по правую и левую руку, с другой стороны – Муромцев, отец Глеб и подстриженный, а также причесанный по торжественному случаю Барабанов. Во главе стола, сверкая орденами, председательствовал градоначальник, который в отсутствие министра, как его товарищ, с большим успехом исполнял все надлежащие функции.

Дождавшись, пока утихнут все шорохи и вздохи, он еще раз окинул взглядом всю компанию и негромко начал:

– Первым делом позвольте поздравить вас, Иван Дмитриевич, с хорошо проделанной работой. Услужили, крепко услужили. Господин министр и даже сам государь с теплотой отзывались и благодарили за избавление от душегуба. Думаю, что дело с финансированием нового сыскного отдела можно считать решенным.

Будылин, являя собой саму благодарность, встал, поклонился и, прижав руку к сердцу, высказал самые пламенные заверения в верности делу безопасности империи и государю лично. Но когда садился на место, утирая платком патриотическую слезу, то не удержался и заговорщицки подмигнул Муромцеву.

– Ну а теперь, – продолжил градоначальник, вновь дождавшись тишины, – признаюсь, мне было бы весьма интересно услышать настоящую историю разгадки преступления из первых уст. То, что можно прочитать об этом деле в газетах, признаться, больше похоже на мистический роман. – Он взял со стола газету и продемонстрировал собравшимся ее передовицу, набранную крупным шрифтом: «Полицейские-спиритисты разгадали загадку энского маниака при помощи духов». Тут же была напечатана возмутительная, не относившаяся к делу фотография, изображавшая экзальтированный спиритический сеанс. – Что же, Роман Мирославович, утолите же наконец наше любопытство, прошу вас.

Муромцев, с трудом сдерживая подступившую к ушам краску, повел широкими плечами, усаживаясь поудобнее за столом, переглянулся с Будылиным и, раскрыв перед собой исписанные убористым почерком страницы рапорта, принялся за рассказ:

– Итак, ваше высокопревосходительство, господа, энский маниак арестован. Как вам уже известно, им оказался небезызвестный художник Волгарь-Окский Зиновий Ильич, который действовал при помощи своего родного сына Ильи.

– Я знаком с его картинами, – удивленно поднял брови градоначальник. – И до сих пор не могу взять в толк. Художник он очень крепкий и обстоятельный, государственного и весьма патриотического склада. Неужели вышло, что он убийца?

– Действительно, Волгарь-Окский известен прежде всего портретами чиновников и генералов, – согласился Муромцев. – А в прошлом году, во время визита в Энск, его отметил сам государь. Императору пришлась весьма по душе его старая миниатюра «Народ приветствует губернатора», изображающая встречу энского губернатора с жителями города сразу после вступления в должность семь лет назад. Государь пожелал, чтобы миниатюру воссоздали, на этот раз в виде большой мозаики на стене здания энского Дворянского собрания. Губернатор поручил выделить немалые средства на этот государственный проект, заказанный наивысшим руководством, а за управление взялся сам Зиновий Ильич вместе со своим сыном – специалистом по мозаике. Правда, старый мастер умолчал перед губернатором об одной важной вещи – своем недуге. Уже много лет Волгарь-Окский страдал от застарелой чахотки и работал с трудом. Болезнь медленно убивала его, но последняя возможность проявить себя перед самим государем не давала ему покоя, и он лихорадочно принялся за работу. И все бы шло неплохо, но через короткое время чахотка и нервное перенапряжение сыграли свою роль, и со старым художником случился удар, а после еще один, после чего он оказался прикованным к инвалидной коляске. К этому времени часть мозаики уже была закончена, и пришла пора переходить к работе с натурщиками, но старый мастер был неизлечимо болен, и высочайший заказ оказался под угрозой срыва. Из-за недуга и нервного перенапряжения, вызванного страхом подвести государя, рассудок его помутился, и старик нашел чудовищный способ закончить свою работу…

– Позвольте, это что же у вас получается, что головы рубил парализованный старик? – Градоначальник нахмурился и сцепил пальцы, выжидающе глядя на Муромцева. – Звучит не вполне правдоподобно.

– Конечно же, нет! Волгарь-Окский, безусловно, главный виновник произошедшего, но преступления он совершал чужими руками. Однако обо всем по порядку. – Муромцев жестом осадил Ларсена, готового тоже задать свой вопрос. – Как я уже говорил, в этой трагедии существует еще один персонаж, старший сын художника Илья. Юноша невротического склада, с сильно расшатанной психикой, находящийся в полной зависимости и под огромным влиянием тиранического отца. Когда стало понятно, что искать натурщиков и рисовать эскизы для мозаики придется Илье, старый художник пришел в ярость. Он совершенно не доверял сыну и всячески его высмеивал, а все эскизы, довольно неплохие на мой непрофессиональный взгляд, отвергал и критиковал, выдвигая неосуществимое требование – чтобы все натурщики были досконально похожи на тех, с которых он писал оригинальную картину семь лет назад. Особенно ему не нравилось, как у Ильи выходили глаза, он называл их лишенными жизни и души. Сын пытался угодить безумному деспоту, но для него, заики и невротика, задача по поиску подходящих натурщиков оказалась непосильной. А отец все продолжал свое: «Без души вышло, пусто, мертво, не похоже…» Тяжело сказать точно, когда и как именно это произошло, однако в один из дней во время особенно злобной ссоры Зиновий Ильич в запале сказал сыну роковую фразу: «Не сын ты мне больше, раз не можешь честь отцовскую перед миром спасти. Другой что хочешь сделал бы ради отца… да хоть голову срубил, а написал бы хорошо, глаза наружу вынул, а написал бы как живые. А ты… Э-эх! Поди прочь, чтоб я тебя без эскиза не видел!»

– И что же, молодой человек воспринял все настолько буквально? Но юридически это не сможет являться никаким оправданием в суде! Надеюсь, вы это понимаете, Роман Мирославович? – не выдержал наконец Ларсен, весь доклад сидевший как на иголках.

– Разумеется, – согласился Муромцев. – Я вовсе и не пытаюсь его оправдывать. Просто хочу показать, что воспаленный рассудок, расшатанный алкоголем, мог воспринимать отцовские слова как прямой приказ. Напомню, что старый художник имел на сына колоссальное влияние, Илья его буквально боготворил. Так вот, услышав эти слова, Илья собрал свой рабочий ящик: тетрадь для эскизов, бутыль с эфиром – как растворитель для красок, фанеровочный нож-пилу, тяжелое треугольное зубило, заостренный молоток для смальты и шпатель-мастихин, которым удобно счищать старую краску, или, скажем, извлекать из черепа человеческий глаз. С таким набором он отправился первым делом в самый дешевый кабак на пристани, так как уже давно имел привычку любую беду первым делом заливать горькой. Там, в кабаке, он и встретил свою первую большую удачу – его собутыльник, крючник Пантелей Сизов, идеально походил на одного из персонажей картины! Сходство было полным, но как запечатлеть его? Отец опять все забракует! Разве что попробовать… Илья без труда накачал алчного до дармовой выпивки Сизова до беспамятства и увел его на соседний пустырь за кусты. Там он оглушил его ударом молотка, приложил для верности тряпицу, пропитанную эфиром, а затем аккуратно отделил голову пилой для шпона, повернул ее в нужное для картины положение и торопливо сделал необходимый набросок. После чего извлек шпателем глаза жертвы и положил их в заготовленную баночку со спиртом. Дома он доработал эскиз, тщательно зарисовал с натуры глаза и отнес работу отцу. Наконец-то старый художник был доволен и даже выразил сыну скупую похвалу. Вскоре эскиз перевели на стену в виде мозаики. Губернатор весьма оценил работу, заявив, что в мозаике словно заключена настоящая живая душа. Мол, и старый конь борозды не портит! Недаром Зиновий Ильич лучший художник губернии!.. Итак, в течение следующих нескольких недель Илья, залившись водкой по самые глаза, выслеживал подходящие жертвы, оглушал их молотком или эфиром, отрезал головы, рисовал эскизы и скрывался, прихватив с собой извлеченные глаза, с помощью которых мог досконально подобрать цвет для краски. Так граждане исчезали с улиц, а через несколько дней чудесным образом появлялись на мозаике. Все это, надо сказать, происходило под руководством и с горячего одобрения отца. Ведь работа теперь шла небывало хорошо, и чести старого художника больше ничего не угрожало.

Градоначальник жестом остановил Муромцева, покачал головой и проговорил с некоторым нетерпением:

– Все это, безусловно, весьма любопытно. Признаюсь, я поражен! Такой детективный сюжет, достойный европейских беллетристов. И где? В нашей глубинке! Но если оставить в стороне художественную часть дела и перейти к букве закона, то тут, Роман Мирославович, возникает ряд закономерных вопросов. И в первую очередь дальнейшая судьба обвиняемых, которая мне не вполне ясна.

– Я действительно не знаю, как это будет звучать в суде… – на секунду замялся Муромцев. – Но старик… Он пытается взять всю вину на себя. Утверждает, что сын действовал, находясь под его гипнозом. Отчасти можно сказать, что это действительно так, учитывая, в каком издерганном состоянии находился Илья и какое колоссальное влияние на него оказывал отец, отдававший приказы. Зиновий Ильич, разумеется, находится под арестом, а вот его сын… В общем, я под свою ответственность оставил Илью до суда в Энске, пока он заканчивает работу над мозаикой. Под присмотром полицейских, разумеется. Он во всем раскаялся и опасности для общества не представляет.

– Позвольте, Роман Мирославович, – Ларсен иронично скривился, поправляя пенсне, – не слишком ли много реверансов для садистов и маниаков? Оставляете на свободе сумасшедшего душегуба, ездите на поклон к жестокому убийце князю Павлопосадскому, подносите ему подарки…

– Уважаемый коллега, – Муромцев невозмутимо посмотрел Ларсену в глаза, – если бы вы дали себе труд повнимательнее ознакомиться с моим рапортом, то знали бы, что, помимо обычных сыскных мероприятий, в этом деле я применил новую систему расследования. Она заключается в консультациях с помешанными преступниками с целью унификации их специфических признаков и установления классификации убийц подобного рода.

Щекин внезапно закашлялся, покраснел и, качая головой, пробормотал возмущенно себе под нос:

– Консультации с маниаками? Вот уж действительно бред сумасшедшего! Вы уж извините, но это форменное безобразие! Опытный сотрудник подобного позволить не может! Я… – Неожиданно старый чиновник поймал недовольный взгляд градоначальника и немедленно вернул на лицо благодушную гримасу. – Я, право слово, о таком даже не слышал никогда…

– Разумеется, бред сумасшедшего, – с улыбкой согласился Муромцев. – Ведь именно с сумасшедшими мы дело и имеем. И подобные критерии уже чрезвычайно помогли нам в расследовании. Для успешного проведения следствия необходимо знать, к примеру, имеем мы дело с хаотическим убийцей или же с упорядоченным. Также весьма полезно выяснить факторы, которые могли привести к расстройству психики. В нашем случае это страх перед жестоким отцом, в деле Якобсона – страх перед строгим начальством. Мы можем явственно наблюдать, как эти факторы в конечном итоге провоцируют больного на убийство, когда он сталкивается с гневом со стороны отца или начальника. Мысль о том, что за не сданной в срок работой неизбежно последует наказание, невыносима для поврежденного рассудка и является двигателем злодеяния. Помешанный не может справиться с проблемой – скажем, закончить в срок мозаику или построить дорогу, и больная психика рождает чудовищное, фантасмагорическое решение – построить дорогу из рук и ног бестолковых карелов, которых он считает виновниками своих бед, или вырезать несговорчивым натурщикам глаза для более точного подбора палитры. Так что могу с уверенностью заявить, что консультации князя помогли мне раскрыть не одно, а сразу два преступления, арестовать виновных и освободить невиновного – этого несчастного пьяницу Ерохина, который был задержан по ошибке.

– Ну, зачем же вы так? – усмехнулся Ларсен. – Вы же знаете, что я совершенно не против, когда следствие использует научные методы, пусть даже такие… хм… оригинальные. Но с чем я не могу смириться, так это с тем, что вы прибегали к услугам сектантов и спиритистов для получения некой, видимо, мистической информации. Извините, но когда в следствии участвует дамочка-медиум, это не просто смешно, это позорит честь мундира! Неужели вы действительно использовали полученную таким способом информацию? Я не могу в это поверить!

Ларсен взял со стола газету и еще раз продемонстрировал нелепую фотографию спиритического сеанса.

Щекин снова покраснел и заухал, как филин, сотрясаясь от смеха:

– К чрево… Хох-хах!.. К чревовещателям вам еще нужно обратиться, обязательно! Хе-хе…

Будылин насупился и метнул в своего помощника испепеляющий взгляд, но Щекин, казалось, даже не заметил этого. Более того, слева уже раздавался лающий смех Ларсена, который снял пенсне и тер глаза платком. Даже градоначальник, как ни старался сдержаться, все же пару раз хмыкнул и прикрыл рот кулаком, сделав вид, что закашлялся. Барабанов, пребывая в полном смятении от происходящего, отчаянно заерзал, вращая остриженной головой, и так отвратительно скрипнул ножкой стула, что хохот прервался и наступила вынужденная тишина.



– Безусловно, эти сведения были получены у крайне ненадежных, я бы даже сказал, психически неуравновешенных информантов, – воспользовавшись тишиной, поспешил ответить Муромцев. – Конечно же, она не была использована в деле и, хочу вас всех успокоить, не будет фигурировать в суде. Для нас это была просто очередная возможность поближе познакомиться с сознанием психопата. И хочу заметить, несмотря на вашу иронию, это не была пустая трата времени. Между прочим, именно из этого источника к нам пришла догадка о том, что убийца выбирает глаза жертв по принципу цветовой палитры, которая привела нас к первому ошибочно подозреваемому, художнику Чакалидзе. Как позже выяснилось, догадка оказалась верна, просто нам был нужен художник не абстрактного, а классического направления.

– Ну что же, Виктор Вильгельмович, – после паузы бодрым тоном вступил Будылин, – все точки расставлены, и мы можем поздравить новый отдел с удачным раскрытием их первого дела?

– Да-да, безусловно, поздравляю еще раз! – развел руками градоначальник.

– Не сочтите за наглость, но мы совсем забыли еще об одной сотруднице нашего отдела, – неожиданно подал реплику Барабанов, который уже давно ерзал на стуле, ожидая подходящего момента.

– Еще одна? Что за сотрудница? – нахмурился градоначальник, которому лицо Барабанова вдруг показалось неожиданно знакомым. – Иван Дмитриевич, почему я не в курсе?

– А-а-а… это… Нестор Алексеевич имеет в виду нашего консультанта, – быстро нашелся Будылин, обводя взглядом лица своих подчиненных. – Внештатного. И без довольствия. На таких условиях мы можем принять сотрудника.

– Ну что же, замечательно. Думаю, у вас уже есть возможность попробовать себя в новом статусе. – Градоначальник открыл папку с гербом и взял в руки телеграмму. – Министр телеграфирует, что в городе Д. недавно произошло необычное убийство, и, видимо, это не единичный случай. Похоже, мы снова имеем дело с маниаком. Местное полицейское управление запрашивает помощь из столицы, так что собирайтесь. Я со своей стороны обеспечу довольствие и всяческую поддержку отделу… Как, кстати, вы изволите именоваться? Ваше подразделение?

Все взгляды обратились на Муромцева, но тот лишь оглядывался в поисках поддержки, пока не прозвучал голос отца Глеба, который молчал все это время:

– Нам Спаситель завещал быть ловцами душ человеческих. Только души, которые мы ловим, черны от адской копоти нашего греховного века. Стало быть, мы – ловцы черных душ.

– Ох, ну будет вам поэтики! – поморщился градоначальник. – Я же не могу это в отчете написать, в конце концов! Ладно… Пока что запишем: «Консультанты по раскрытию особых преступлений», а там посмотрим.

Уже на шумной набережной Фонтанки Муромцев, отец Глеб и румяный, ежесекундно оскальзывавшийся Барабанов вовсю обсуждали план будущей поездки, и начальнику сыска пришлось похлопать своего подчиненного по плечу, чтобы привлечь внимание.

– Роман Мирославович! Позвольте пожелать вам удачи! – Сняв перчатку, Будылин пожал Муромцеву руку и долго смотрел ему в глаза. – Признаться, я какое-то время сомневался в вас, за что приношу извинения.

– Ну что вы, пустое, – сыщик склонил голову в ответ.

– Признаться, я поражен, какой сложной логикой вы руководствовались при раскрытии этого дела. Тут волей-неволей можно удариться в некоторую… хм… мистику. И все же скажите, ведь вы видели ту злополучную мозаику? Как она вышла?

– Что ж… – Муромцев на секунду поднес было руку ко лбу, спасаясь от приступа боли, но сразу отнял ее, замолчал на несколько секунд, словно собираясь с силами, и вдруг взглянул на Будылина прямо и ясно: – Как вышла? Что тут сказать… Глаза действительно как живые.