Там, за дикими и мрачными волнами бурного Атлантического океана, за знойными островами Вест-Индии, лежит прекрасная страна. Земля зелена, как изумруд, небо блещет сапфиром, и солнце катится золотым шаром. Это — страна Анагуака.

Путешественники поворачиваются лицом к Востоку, поэты воспевают былую славу Греции, художники тщательно выписывают избитые ландшафты Апеннин и Альп, романисты превращают трусливого итальянского вора в живописного бандита или, подобно Дон Кихоту, углубляются в мрачное средневековье, увлекая романтических девиц и галантерейных приказчиков пышными историями о вороных конях и неправдоподобных героях в страусовых перьях. Все они — художники, поэты, путешественники, романисты — все в своих поисках яркого и прекрасного, поэтического и живописного отворачиваются от этой чудной страны…

Сделаем ли и мы то же самое? Нет! Подобно генуэзцам, мы смело устремимся на Запад, на Запад, по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана, мимо знойных островов Вест-Индии, на Запад к стране Анагуака. Высадимся на ее берегах и проникнем в таинственные глубины ее лесов, поднимемся на ее мощные горы, пересечем ее высокие равнины.

Отправляйся с нами, путешественник! Не бойся! Ты увидишь картины величественные и мрачные, яркие и прекрасные. Поэт! Ты найдешь темы для возвышеннейших струн твоей поэзии. Художник! Перед тобою раскинутся картины, вышедшие из рук самой природы. Романист! Ты найдешь сюжеты, не пересказанные еще никаким писателем: предания любви и ненависти, благодарности и мести, верности и коварства, благородной доблести и низкого преступления — предания, напитанные романтикой и богатые правдой…

Туда устремимся мы по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана, мимо знойных островов Вест-Индии! Вперед, вперед — к берегам Анагуака!

Разнообразны картины этой живописной страны, сменяющиеся, как оттенки опала. Разнообразна и поверхность, на которой развертываются эти ландшафты. Здесь есть и глубоко уходящие в землю долины и горы, теряющиеся вершинами в небесах, и широкие равнины, убегающие до самого горизонта, так что голубой небосвод сливается с ними, и волнистые ландшафты, где мягкие, округлые холмы напоминают поверхность моря…

Увы, словами не передашь этих красот. Перо бессильно описать жуткое впечатление, которое создается у человека, заглядывающего в глубокие ущелья Мексики или смотрящего на вершины ее высоких гор.

Но как ни безнадежна попытка, я попробую все же сделать по памяти несколько набросков. Это будет как панорама видов, открывающихся перед путешественником за время одного дня пути.

Я стою на берегу Мексиканского залива. Волны тихо ложатся к моим ногам, набегая на серебряный песок. Лазурная вода чиста и прозрачна, и лишь кое-где коралловые рифы вспенивают ее жемчужными гребнями. Я гляжу на восток и вижу тихое светлое море, словно манящее мореплавателя. Но где же белокрылые торговые суда? Одинокий челнок дикого рыбака прокладывает путь сквозь прибой, случайная полакка с контрабандой пристает к берегу, утлая пирога колышется на якоре в соседней бухте — и это все. Больше ни одного паруса не видно — до самого горизонта. Прекрасное море, простирающееся передо мною, почти никогда не бороздится килями купеческих кораблей.

Отсюда я вывожу свои заключения о стране и ее обитателях. Их культурное и материальное развитие, очевидно, очень невысоко. Без торговли, без промышленности нет и довольства. Но что я вижу там, вдали? Быть может, я слишком поспешно осудил страну?.. На горизонте виднеется высокий темный столп. Это — дым пароходной трубы, признак передовой цивилизации, символ энергии и жизни. Пароход приближается к берегу. Ага! На нем реет чужеземный флаг. Иностранный вымпел вьется на его гакаборте, иностранные лица выглядывают из-за его бортов, иностранная команда доносится до моего слуха с капитанского мостика. Пароход принадлежит чужой стране. Мое первое предположение было правильно.

Пароход причаливает к главному порту. Он сдает на берег скудную почту, несколько тюков товаров, высаживает с полдюжины тощих, исхудалых людей, а затем салютует из пушки и снова уходит в море. Вот он и исчез в безбрежных просторах океана, и опять молчаливо катятся волны, и только альбатрос да морской орел изредка разбивают крылом их сверкающую поверхность.

Я поворачиваюсь к северу и вижу длинную полосу белого песка, омываемого синим морем. Та же картина открывается передо мной и при взгляде на юг. Эта полоса простирается на сотни тысяч миль, словно серебряная лента, опоясывающая Мексиканский залив. Своей резкой белизной она отделяет бирюзовую синеву моря от изумрудной зелени лесов. Ее рельеф не напоминает обычной плоской поверхности прибрежных песков. Наоборот, миллионы сверкающих под тропическим солнцем мелких песчинок нагромождаются здесь ветром в огромные дюны и холмы на сотни футов в высоту, и эти холмы расползаются во все стороны подобно снеговым сугробам. Я с трудом поднимаюсь по голому песчаному склону: скупая почва не производит здесь никакой растительности. Еле-еле подвигаюсь я вперед, ноги мои при каждом шаге вязнут в песке. Одни из них напоминают конусы, другие — полушария, третьи — пирамиды. Кажется, будто веселый ветер играет здесь песком, словно ребенок. Попадаются огромные воронки, оставшиеся от смерчей и похожие на кратеры вулканов; глубокие овраги и долины с крутыми, иногда совершенно вертикальными, а нередко и нависающими краями.

Стоит подуть северному ветру — и вся картина может измениться в одну ночь! Где сегодня холмы, там завтра окажется овраг, и высокий откос нередко уступает место пологому склону.

На вершинах песчаных гор меня обдувает прохладный ветер с залива. Я спускаюсь в замкнутую котловину — и там меня палит тропическое солнце. Лучи его, отражаясь от бесчисленных кристаллов песка, мучительно режут глаза. Здесь пешеходы нередко гибнут от солнечных ударов.

Но вот и норте, ветер с севера. Небо неожиданно меняет свой ярко-голубой цвет на темно-свинцовый. Время от времени сверкают молнии и глухой гром предвещает бурю, но даже, если этой бури пока не видно и не слышно, все равно скоро придется ее почувствовать. Раскаленный воздух, только что душивший меня своими знойными объятиями, внезапно прорывается холодным ветром, от которого дрожь пробегает по телу. В этом ледяном ветре кроются болезнь и смерть, ибо он несет с собою страшную желтую лихорадку — «вомито». Ветер усиливается и переходит в ураган. Песок поднимается с земли и густыми тучами носится в воздухе, то оседая вниз, то снова взвиваясь к небу. Я не смею повернуться к ветру лицом, как не осмелился бы я подставить грудь самуму. Туча острых песчинок сейчас же ослепила бы меня и до крови ободрала лицо…

Северный ветер дует по нескольку часов, а иногда и по нескольку дней кряду. Утихает он так же внезапно, как и начинается. Он улетает на юг, унося с собою свою заразу…

Вот он прошел, и вся поверхность песков изменилась. По-другому расположились холмы. Иные из них совсем исчезли, и на их местах зияют глубокие овраги…

Таковы берега Анагуака, берега Мексиканского залива.

Нет там торговли, почти нет и гаваней. Кругом только массы песка, но массы эти поражают своеобразной и живописной красотой.

На коня — и вперед, в глубь страны! Прощайте, широкие синие воды Мексиканского залива!

Мы пересекли песчаное побережье и едем тенистой лесной тропинкой. Нас окружает настоящий тропический лес. Это видно и по форме листьев, и по их размерам, и по их яркой окраске. Взгляд с наслаждением блуждает по буйной листве, наполовину зеленой, наполовину золотисто-желтой. Он упивается красотою листьев воскового дерева, магнолии, смоковницы, банана. Он скользит вверх по крупным пальмовым стволам, которые, словно колонны, поддерживают многолиственный свод своих крон. Он разглядывает кружева вьющихся растений или следит за косыми линиями гигантских лиан, словно чудовищные змеи перекидывающихся с дерева на дерево. Он изумляется высоким бамбуковым кустам и древовидным папоротникам. Со всех сторон навстречу восхищенному взгляду открываются венчики цветов, растущих на деревьях. Тут и красные цветы и трубообразные бегонии.

Я оглядываюсь кругом, удивляясь странной и новой для меня растительности. Я вижу стройный ствол пальмы, поднимающийся без единой ветки или листка почти на тридцать метров и поддерживающий целый парашют перистых листьев, колышущихся при легчайшем дуновении ветерка. Рядом я вижу постоянного соседа этого дерева — индийский тростник. Эта миниатюрная пальма, резко контрастирующая тонким и низким стволом с колоссальными пропорциями своего величественного покровителя. Я вижу коросо (оно относится к тому же виду, что и palma real). Его яркие перистые листья простираются в стороны и склоняются вниз, как бы прикрывая от знойного солнца шарообразные орехи, висящие гроздьями, словно виноград… Я вижу абанико, с его огромными веерными листьями, восковую пальму, источающую вязкую смолу, акрокомию с усаженным колючками стволом и огромными кистями золотистых плодов. Идя берегом реки, мой конь пробирается между прямыми, как колонны, стволами благородной coeva, которую туземцы поэтически, но точно называют «хлебом жизни».

С изумлением разглядываю я колоссальный папоротник — это странное создание растительного мира, которое на моем родном острове достигает человеку едва до колена. Здесь папоротник растет не кустом, а деревом, соперничая в росте со своей родственницей — пальмой — и, подобно ей, украшая ландшафт. Я удивляюсь прекрасным абрикосовым деревьям с крупными овальными плодами и шафранной древесиной. Я проезжаю под широкими ветвями красного дерева, с которых свисают овальные перистые листья и яйцевидные шишки (семенные сумки), и думаю о твердой, блестящей древесине, скрывающейся под его темной и узловатой корой. Я еду вперед и вперед, среди мощной листвы и пестрых цветов, играющих под лучами тропического солнца всеми цветами радуги…

Ветра нет, в воздухе почти совсем тихо, но листья и ветки то там, то сям приходят в движение. Пестрые, яркие птицы машут крыльями, перелетая с ветки на ветку. На залитых солнцем прогалинах сверкают оперением пышные кардиналы, которых невозможно приручить, крикливые райские попугаи, яркие трогонис, крохотные трочили и колибри, хищные перцеяды с огромными неуклюжими клювами.

Птица-плотник — огромный дятел — прицепилась к сухой ветви мертвого дерева и долбит дупло, время от времени испуская трубный звук, разносящийся чуть ли не на километр кругом. Currasson с петушиным гребешком вылетает из кустов; на прогалине, распустив отсвечивающие металлическим блеском крылья, греется под солнцем величественный гондурасский индюк.

Грациозная косуля, спугнутая топотом коня, скачет в сторону. Кайман лениво ползет по берегу или ныряет на дно ленивой реки. Безобразная игуана, которую легко узнать по зубчатому гребню, взбирается по стволу дерева или лежит, вытянувшись вдоль лианы. Зеленая ящерица юрко извивается по тропинке, василиск выглядывает горящими глазами из темной чащи вьющихся стеблей, хамелеон медленно крадется по ветвям, меняя цвет кожи, чтобы вдруг подобраться к намеченной жертве…

Здесь водятся самые разнообразные змеи. Вокруг толстых ветвей обвиваются огромные боа и macaurals. Тигровая змея ползет под деревьями, подняв голову на полметра от земли; cascabel лежит, свернувшись бунтом как морской канат; красная коралловая змея, вся в поперечных полосках, вытянулась по земле во всю длину. Две последние змеи по размерам меньше боа, но на деле гораздо опаснее его, и, видя cascabel или слыша угрожающие «скир-р-р-» коралловой змеи, мой конь резко осаживает назад…

Мелькают четвероногие и четверорукие. Красная обезьяна бежит от путешественника и, перескакивая с ветки на ветку, скрывается на высокой верхушке дерева между стеблями вьющихся растений и Tillandsia. Крохотные уистити с милыми детскими ужимками выглядывают из-за пышной листвы, свирепые самбо оглашают лес противными, но до странности напоминающими человеческие криками.

Невдалеке бродит и ягуар. Он скрывается в таинственных глубинах непроходимой чащи. Охотится он по ночам, и человеку удается заметить его прекрасное пятнистое тело только под серебряным лунным светом. Но случайно спугнутый, например лаем охотничьих свор, он может и днем попасться на моем пути. Это относится и к другим представителям кошачьей породы. Тихо пробираясь по лесу, я могу заметить и длинное темное тело мексиканского льва, который, распростершись на горизонтальном суку, подстерегает робкого оленя, чтобы прыгнуть на него сверху. Но я благоразумно сверну в сторону и не мешаю голодному зверю поджидать свою жертву…

Ночью картина меняется. Все яркие птицы — попугаи, перцеяды и трогоны — с вечера засыпают, и вместо них воздухом завладевают другие крылатые существа. Некоторые из них вовсе не боятся тьмы, ибо самое существо их — свет. Таковы, например, кокуйо; зеленоватыми, золотыми и огненными пятнами выделяются они на фоне темной листвы, и так, что кажется, будто воздух дышит пламенем. Таковы же и гусанито, чьи самки, бескрылые, как наши светляки, лежат на широких листьях, а самцы летают вокруг них, прельщая подруг своим блеском. Но этот блеск часто приносит смерть своим носителям. Он привлекает врагов — ночного ястреба, козодоя, летучую мышь, сову. Безобразные нетопыри, хлопая широкими и темными крыльями, носятся во тьме порывистыми неправильными кругами; крупная лечуса вылетает из темного дупла и оглашает воздух страшным криком, похожим на вопль убиваемого человека. Ночью можно слышать вой кугуара и хриплый рев мексиканского тигра. Раздаются дикие пронзительные крики «воющих обезьян» и лай собако-волка. С этими звуками сливается кваканье древесных лягушек и звонкий рокот «звенящих жаб». И аромат бесчисленных цветов часто заглушается отвратительным запахом вонючки: ночью это странное животное выходит из убежища и, столкнувшись с кем-либо из обитателей леса, заставляет все окружающее чувствовать силу своего гнева…

Таков тропический лес, покрывающий местность между морем и мексиканскими горами. Но область эта не повсюду дика. В ней есть и культурные островки, хотя они и очень разбросаны.

Я выезжаю на опушку, и картина опять резко меняется. Передо мной — плантации, гасиенда местного рико. Его обширные поля вспаханы и засеяны рабами-пеонами. Работая, они всегда поют, но песни их полны грусти. Это песни угнетенного народа.

А между тем окружающая природа полна веселья и жизни. Все ликует здесь, кроме человека. Богатая растительность развертывает самые пышные формы, цветы и плоды играют радугой. И только одни люди низкорослы и убоги.

По широким полям извивается тихая река. Воды ее, текущие со снежных высот Орисавы, чисты и холодны. По берегам простираются рощи кокосовых пальм и величественных смоковниц. Здесь есть и сады, в которых культивируются тропические фруктовые деревья. Я замечаю апельсинные деревья с круглыми оранжевыми плодами, сладкие лимоны, шеддоки и гуавы. Я еду в тени агвакате и срываю приторные плоды черимоллы. Ветер доносит до меня запах кофейного дерева, индиго, ванильных бобов и чистого какао, а вокруг меня до самого горизонта колышутся зеленые стебли и золотые кисти сахарного тростника.

Любопытна область тропических лесов. Но не менее любопытны и тропические луга.

Я еду все вперед, в глубь страны. Путь мой постепенно поднимается все выше над уровнем моря. Конь ступает уже не по ровным горизонтальным тропинкам, а по холмам и крутым откосам время от времени спускаясь в глубокие овраги и долины. Его копыта уже не вязнут в белых песках или темном черноземе, а скользят по камню. Изменилась почва, изменился пейзаж, изменилась и сама атмосфера. Воздух стал прохладнее, но холода еще не чувствуется. Я нахожусь в предгорьях, в области жаркого климата — tierres calientes. Но templadas — земля умеренного климата — лежит гораздо выше. Пока что я поднялся над уровнем моря всего на тысячу футов или около того. Меня окружают отроги северных Анд.

Какая перемена! Не прошло и часа с тех пор, как я покинул низменные долины, а между тем кажется, будто я попал в совсем другую страну. Остановившись в диком лесу, я с любопытством разглядываю его. Листья стали меньше и реже; чаща далеко не так густа, как внизу. Попадаются и почти совершенно безлесные холмы. Пальмы исчезли, хотя растущие здесь деревья очень напоминают их. В самом деле это — горные пальмы. Передо мною высокие пальметто с веерными листьями на длинных черешках и живописные, хотя и не изящные, юкки со штыковидными листьями и тяжелыми гроздьями зеленых мясистых шишек. Вот пита с высоким цветочным стеблем и опаленными солнцем колючими листьями, а там причудливые кактусы с знаменитыми восковидными цветами, туну, индейская смоковница, огромные кактусы фоконостле и высокие, с ровными, прямыми стволами и совершенно горизонтальными ветвями питахайя, похожие на колоссальные канделябры. Здесь растут и эхино, эти огромные молочаи, чьи шаровидные формы лежат прямо на земле, без всякого ствола или стебля…

Попадаются гигантские чертополохи, кустовые и древовидные мимозы: мимозовое дерево и чувствительный куст, чьи чуткие листочки сжимаются при приближении человека. Но особенно много растет здесь акаций: их бесчисленные разновидности покрывают обширные пространства, составляя густые заросли, или чапарали. В этих чапорралях растут кроме акаций и рожковые деревья, со своими длинными пурпурными плодами, и альгаробо, и колючие меските, а поднявшись на самую вершину холма, я вижу высокий, гибкий ствол Fougmera splendens с метелками красных цветов, похожих на кубики.

Животный мир тут беднее, чем в низменном лесу, но и эти дикие холмы имеют своих обитателей. По листьям кактусов ползают червецы, на ветвях акаций строят муравейники большие крылатые муравьи. Муравьед ползает по земле и, высунув клейкий язык, обшаривает тропинки, по которым трудолюбивые насекомые волокут пахучие листья мимозы. Броненосец, покрытый ромбовидной чешуей, прячется в сухих расщелинах между камнями или, убегая от преследователя, взбирается на холм и перекатывается через его вершину. Стада полудикого скота бродят по холмам и долинам, с мычаньем ища воды; в безоблачном небе парят черные ястребы; они зорко оглядывают землю и, заметив падаль, кидаются на нее с поднебесья…

В этой области путешественник также проезжает мимо обработанных полей. Вот хижины пеонов и ранчо мелких собственников; но эти постройки основательнее тех, что стоят в тропических низинах.

Они сложены из камня. Попадаются здесь и гасиенды с длинными белыми стенами и тюремными окошками, а также пуэблиты — туземные крепости с церквами и ярко раскрашенными колокольнями. Вместо сахарного тростника тут произрастает маис и расстилаются обширные плантации широколиственного табака. Здесь растут ялапа, бакаут, благоуханный сассафрас и лечебная копайва.

Я еду вперед и вперед, поднимаясь по крутым откосам и спускаясь в глубокие мрачные ущелья. Глубина этих пропастей часто достигает нескольких тысяч метров, а спускаться приходится по узенькой тропинке — по краю обрывистого гребня, нависающего балконом над клокочущим горным потоком.

Но я все еду вперед. И вот отроги остались позади. Я вступаю в настоящее горное ущелье — перевал через мексиканские Анды.

Конь бежит под сенью мрачных лесов и синих порфировых скал. Я попадаю на открытое место уже по другую сторону горной цепи. И тут перед моими глазами открывается новая картина — картина такой мягкой прелести, что я невольно натягиваю поводья и оглядываюсь с изумлением и восторгом. Передо мной одна из мексиканских валле — этих огромных плато, лежащих на несколько тысяч метров над уровнем моря, между отрогами Анд. Перемежая горы, эти плато тянутся вместе с ними до самых берегов Ледовитого океана.

Огромный луг гладок и ровен, как стоячий пруд. Со всех сторон он стиснут горами, но между этими горами есть проходы, ведущие на другие плато или валле. Горы эти отрогов не имеют. Они поднимаются прямо от равнины — поднимаются то откосо, то крутыми обрывами.

Я пробираюсь по равнине, озираясь кругом. Она ничем не напоминает те места, которые я только что оставил, — область, где царит жара.

Теперь я попал на землю умеренных погод. Другие виды возникают передо мной, другой воздух охватывает меня. Стало гораздо прохладнее — температура напоминает нашу весну. Но я так недавно оставил за собою полосу тропического зноя, что зябну и плотнее закутываюсь в плащ.

Открытая равнина почти совсем безлесна. Картина уже не производит дикого впечатления. Земля возделана, все кругом имеет культурный вид. Ведь как раз на этих горных плато, в этой области умеренного климата и развилась мексиканская цивилизация. Здесь находятся крупные города с богатыми церквами и монастырями; здесь живет большинство населения. Ранчо сооружают тут из необыкновенных кирпичей (адобе), и часто они окружаются живой изгородью колоннообразных кактусов. Попадаются целые деревни из таких хижин, населенные темнокожими потомками древних ацтеков.

Меня окружают плодородные поля. Высится колоссальная культурная агава. Копьевидные листья маиса, разрастающегося здесь с исключительной пышностью, сухо шелестят под ветром. Пшеница, стручковый перец и испанские бобы покрывают огромные пространства. Глаз с удовольствием останавливается на розах, поднимающихся по стенам и обвивающих входы.

Здесь родина картофеля; в плодовых садах растут груши, гранаты, айва, яблоки; бок о бок с тропическими cucurbitaccae произрастают злаки стран умеренного пояса.

Пересекши невысокую горную цепь, я попадаю с одного валле на другое. Опять перемена! Передо мной широкое, ровное зеленое пространство, со всех сторон ограниченное подножиями гор. Это — альпийский луг, по которому верховые вакеро пасут бесчисленные стада.

Я миную еще одну горную цепь, и новое валле открывается передо мной. Еще одна перемена! Я вижу песчаную пустыню, по которой, подобно гигантским призракам, движутся высокие темные столбы смерчей. А заглянув в следующее валле, я наталкиваюсь на ровные голубые воды озер. Берега их покрыты осокой и окружены зелеми саваннами и обширными болотами, на которых растет камыш и тростник.

И еще одно плато проезжаю я. Оно все черно от лавы и шлака погасших вулканов. Ни травинки, ни кустика не растет на нем, никакой жизни нет в этой пустыне…

Такова полоса горных плато — полоса обширная, разнообразная и бесконечно любопытная.

Я покидаю ее и еду дальше. По крутым откосам Кордильер я продвигаюсь к tierra fria — холодным землям Мексики.

Я стою на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря, в густой тени горного леса. Огромные стволы окружают меня, заслоняя горизонт. Где я? Уж, конечно, не в тропиках, ибо лес этот — северный. Я узнаю узловатые ветви и дольчатые листья дубов, серебристые сучья рябины, сосновые шишки и иглы. Холодный ветер, шелестящий палым листом, прохватывает меня дрожью и совсем по-зимнему завывает в верхушках деревьев. Но ведь я нахожусь в области тропиков, и то самое солнце, которое сейчас так холодно освещает меня сквозь просветы дубовой листвы, всего несколько часов назад опаляло меня, прорываясь сквозь огромные пальмы!..

Вот и опушка. За ней открываются обработанные поля. Здесь растут лен, конопля и выносливые злаки холодной полосы. Ранчо здешних земледельцев — это бревенчатые избы с далеко выступающими тесовыми кровлями. Я миную дымящиеся ямы карбонеро, угольщиков, и встречаюсь с арриеро, погонщиком мулов; он ведет вниз караван, или атахо, груженный льдом с высоких горных ледников. Внизу, в больших городах, этим льдом будут замораживать вино.

Вперед и выше! Дубы остались позади, и кругом — только хилые, низкорослые сосны. Ветер все холоднее и холоднее. Вокруг меня — зима.

Еще выше! Сосны исчезли. Из всей растительности остались только мхи и лишаи, облепляющие голые скалы. Кажется, что я попал за полярный круг. Вот и граница вечных снегов.

Я поднимаюсь по ледникам и далеко под собою вижу зелень лишайников.

Холодно и мрачно кругом. Я продрог до мозга костей…

Вперед, вперед! Я еще не достиг вершины. По сугробам и ледяным полям, по крутым откосам и скользким обрывам, нависающим над головокружительными пропастями, я лезу и лезу все выше. Колени мои дрожат, дыхание прерывается, пальцы окоченели, Ага! Я достиг цели. Я поднялся на самую вершину…

Я стою на кумбре Орисавы, или горы Горящей Звезды, — на высоте пяти километров над уровнем моря. Повернувшись лицом к востоку, я гляжу вниз. Полоса снега, полоса мхов и голых скал, темный пояс сосен, более светлая листва дубов, ячменные поля, шелестящий маис, заросли юкки и акаций, тропический пальмовый лес, песчаный берег, самое море с его лазурными волнами — все это я охватываю одним взглядом. Глядя с вершин Орисавы на берега Мексиканского залива, я сразу вижу все климатические пояса, какие только существуют в природе. Я смотрю с полюса на экватор!..

Я один. Голова у меня кружится. Пульс работает с перебоями, и сердце бьется так сильно, что я слышу его удары. Чувство собственного ничтожества подавляет меня, я чувствую себя крохотным, почти невидимым атомом на груди огромного мира.

Я оглядываюсь и вслушиваюсь. Я вижу, но не слышу. Вокруг меня стоит страшная тишина — величественная тишина природы…

Но что это? Тишина нарушена. Или это гремит гром? Нет! Это грохот лавины. Я трепещу, заслышав ее голос. Это — голос самой земли…

Читатель, если бы вам довелось стоять на вершине Орисавы и глядеть на берег Мексиканского залива, то перед вашими глазами, как на карте, развернулись бы места наших приключений.

Осенью 1846 года я находился в Нью-Орлеане и кое-как заполнял один из промежутков, разделяющих эпизоды богатой событиями жизни, то есть, попросту говоря, бездельничал. Богатой событиями жизни[1] — сказал я только что. Да, за десять лет я не прожил на одном месте и десяти недель. Я исколесил американский материк с крайнего севера до крайнего юга, пересек его от океана до океана. Нога моя попирала вершины Анд и взбиралась на Кордильеры Сьерра-Мадре. Я спускался на пароходе по Миссисипи и поднимался на веслах по Ориноко. Я охотился за буйволами с индейцами племени пауни в степях Платтэ и за страусами в пампасах Ла-Платы. Сегодня я дрожал от холода в эскимосской юрте, а через месяц нежился в гамаке под тонкой, как паутина, листвою пальмы коросо.

Вместе с охотниками за пушниной — трапперами Скалистых гор я питался вяленым мясом, а у индейцев племени москито угощали меня жареной обезьяниной. Немало испытал я в своей жизни, но благоразумнее от этого не стал. Жажда приключений, очевидно, не знала границ. В то время я только что выпутался из небольшой переделки с команчи западнее Техаса, но ничуть не собирался осесть на месте.

— Что же дальше? Что же дальше? — думал я. — Ага! Война с Мексикой[2].

Война между этой страной и Соединенными Штатами только-только начиналась. Моя шпага — прекрасный толедский клинок, снятый при Сан-Хасинто с испанского офицера, — бесславно ржавела, висела над камином. Тут же в мрачном молчании целились друг в друга мои пистолеты — новомодные револьверы системы Кольта. Воинственный пыл одолел меня, и, схватившись не за шпагу, а за перо, я написал заявление в военное министерство, прося назначить меня в действующую армию. Затем, собравшись с терпением, стал ждать ответа.

Однако я ждал напрасно. Во всех бюллетенях из Вашингтона красовались целые списки новоиспеченных офицеров, но моего имени в них не было. Новый Орлеан — самый патриотический из всех американских городов — был переполнен золотыми эполетами, а я вынужден был праздно смотреть на них и завидовать. Каждый день с театра военных действий приходили новые сообщения, пестревшие именами отличившихся в боях; пароходы пачками привозили оттуда свежеиспеченных героев: тот был без ноги, этот без руки, у того была пробита пулей щека и, быть может, не хватало во рту дюжины зубов, но все были увенчаны лаврами…

Наступил ноябрь, а я все еще не получил назначения. Скука и нетерпение совершенно замучили меня, и свободное время давило.

Как бы мне получше убить время? Пойти, что ли, во французскую оперу послушать Кальве?..

Так рассуждал я однажды вечером, сидя в своей одинокой комнате. Задумано — сделано, и я пошел в театр; но воинственные звуки оперы не только не утишили моего боевого жара, но еще больше разогрели его, так что по дороге домой я ни на минуту не переставал ругать президента, военного министра и вообще всю власть — законодательную, судебную и исполнительную.

— Республика неблагодарна, — злобно говорил я вслух. — Разве я мало сделал для этого правительства? Мои политические связи… Кроме того, правительство обязано мне…

— Дорогу, прохвосты! Вам чего надо?

Такие слова услышал я, проходя по одному из темных закоулков предместья Треме. Последовало несколько восклицаний на французском языке. Затем послышался шум свалки, раздался пистолетный выстрел, и я снова услышал первый голос:

— Четверо на одного! Мерзавцы, убийцы! На помощь!

Я побежал на шум. Было очень темно но далекий уличный фонарь все же дал мне возможность разглядеть человека, защищавшегося посреди мостовой от четырех противников. Человек этот был гигантского роста и размахивал каким-то блестящим оружием, которое я принял за охотничий нож. Враги напирали на беднягу со всех сторон с палками и кинжалами. В стороне, на тротуаре, метался, призывая на помощь, неизвестный мальчик…

Я, думая, что наткнулся на обычную уличную ссору, попробовал разнять и уговорить дерущихся. Я бросился к ним, выставив вперед свою трость. Но тут один из нападавших хватил меня по пальцам ножом. Было очевидно, что он намерен продолжать в том же духе, и я сразу потерял миролюбие. Не сводя глаз с человека, который ударил меня, я вытащил из кармана револьвер (иначе защититься я не мог) и выстрелил. Человек, не пикнув, свалился замертво, а его товарищи, видя, что я снова взвожу курок, поспешно скрылись в соседнем переулке.

Вся эта история отняла гораздо меньше времени, чем сколько нужно, чтобы прочесть ее описание. Только что я спокойно шел домой, а сейчас уже стоял посреди улицы рядом с незнакомым гигантом, а у моих ног лежал в грязи скрюченный труп. На тротуаре был смутно виден худенький, дрожащий мальчик, и со всех сторон меня окружали мрак и тишина.

Происшедшее начинало казаться мне сном. Но голос человека, стоявшего рядом со мной, разрушил иллюзию.

— Сударь, — сказал он, упершись руками в бока и глядя мне прямо в лицо. — Если вы скажете мне ваше имя то я его не забуду. Нет, Боб Линкольн — не такого сорта человек!..

— Как! Боб Линкольн? Боб Линкольн с гор?

Я узнал знаменитого горного охотника, моего старого приятеля, с которым не встречался уже несколько лет.

— Как, черт меня побери, неужели это вы капитан Галлер? Провались я на месте, это вы! Ура!.. Впрочем, я сразу понял, что это стрелял не приказчик… Алло, Джек! Где ты там?

— Я здесь, — отвечал мальчик.

— Ну так поди сюда. Ты не ранен?

— Нет, — твердо сказал мальчик, подходя к нам.

— Я отнял этого мальчишку у одного прохвоста, которого поймал в Йеллоустоне. Он наплел целую историю. Мальчишку он будто бы взял у команчей, а те, дескать, привели его с юга, с Рио-Гранде. Но все это, конечно, вранье. Мальчик — белый, белый американец. Кто видал желтокожего мексиканца с такими глазами и волосами?.. Джек, вот это капитан Галлер. Если когда-нибудь ты сможешь спасти его, пожертвовав жизнью, то ты это сделай! Слышишь?

— Хорошо, — решительно ответил мальчик.

— Бросьте, Линкольн! — сказал я. — Это совершенно лишнее. Вы ведь помните: я у вас в долгу…

— Об этом и говорить не стоит, капитан: что прошло, то прошло.

— Но как вы попали в Нью-Орлеан? И, в частности, как вы ввязались в такую историю?

— Я сначала отвечу на второй вопрос, капитан! У меня в кармане было ровно двенадцать долларов, так вот я и подумал, что можно заработать еще столько же. Тогда я зашел в один тут дом, где и играют в крапе. Мне повезло, и я выиграл около сотни. Потом мне все это надоело, я взял с собой Джека и ушел. Ну, так вот, когда я загибал за этот угол выскочило четверо парней — вы их видели — и бросились на меня, как дикие кошки. Я видел их там, за игрой, и думал, что они просто шутят, пока один из них не хватил меня по голове и не выпалил из пистолета. Тогда я вытащил нож — и началась свалка, а дальше вы сами все знаете…

— Ну-ка посмотрим, что с этим малым, — продолжал охотник, нагибаясь. — Так и есть, не дышит!.. Черт возьми, вы угостили его как раз между глаз. Да, да, не будь я Боб Линкольн, я видал его за игорным столом. По этим усам я узнал бы его из тысячи…

В этот момент подошел полицейский патруль, совершавший ночной обход, и мы с Линкольном и Джеком были взяты в участок, где и провели остаток ночи. Утром нас представили судебному следователю. Но я имел предусмотрительность заранее послать за несколькими друзьями, которые и рекомендовали меня этому чиновнику надлежащим образом. Показания мои, Линкольна и Джека вполне совпали; товарищи убитого креола к следователю не явились, а в нем самом полиция опознала известного грабителя. Принимая все это в соображение, следователь подвел убийство под самозащиту — и мы с охотником были отпущены на все четыре стороны.

— Теперь, капитан, — сказал Линкольн, усевшись со мной за столиком в кафе, — я отвечу вам на другой ваш вопрос. Я был в Арканзасе, услыхал, что здесь формируются добровольческие отряды, и приехал записываться. Я, правда, не часто бываю в городах, но уж очень меня тянет помериться с мексиканцами. Я не забыл, какую штуку они сыграли со мной года два назад, около Санта-Фе.

— Итак, вы записались добровольцем?

— Понятно. А вы почему не отправляетесь в Мексику? Удивляюсь я вам, капитан! Приключений там, говорят, не оберешься, со всех сторон идет чертовская драка, — и вы как раз из тех молодцов которые там нужны. Чего же вы здесь сидите?!

— Я уже давно написал в Вашингтон, чтобы мне дали назначение. Но правительство, кажется, совсем забыло обо мне.

— К черту правительство! Назначьте себя сами.

— То есть? — удивился я.

— Да так. Запишитесь к нам в партизанский отряд, и мы выберем вас начальником…

Я и сам уже думал об этом, но боялся очутиться в положении чужака в хорошо спевшейся компании и потому оставил эту мысль. Записавшемуся уйти было нельзя, и если бы меня не выбрали в офицеры, то пришлось бы идти на войну рядовым. Однако, поговорив с Линкольном, я увидел вещи в новом свете. По его словам, партизаны все были друг другу чужие, так что я имел такие же шансы быть избранным в офицеры, как и всякий другой.

— Послушайтесь меня, — говорил Линкольн. — Пойдемте со мной на сборный пункт, там вы сами можете осмотреться. Запишитесь только да выпейте как следует с ребятами — и ставлю связку бобров против шкуры монаха, что вас выберут капитаном всей роты!..

— Хотя бы лейтенантом, — заметил я.

— Ни в коем случае, капитан! Брать так брать, а то не стоит рук марать. Лучше вас там капитана нет. Я могу потолковать о вас с нашими партизанами… Но там есть поганая компания — настоящее стадо буйволов! — и, между прочим, один малый из креолов. Он с утра до ночи буянит и фехтует какими-то кухонными вертелами. Я был бы чертовски рад, если бы вы посбавили этому молодцу спеси.

Я принял решение. Через полчаса мы уже стояли в огромном арсенальном зале. Это и был сборный пункт добровольцев; почти все они толпились здесь. Быть может, более разношерстной компании никогда не бывало на свете. Казалось, здесь встретились представители всех национальностей, а что до обилия языков, то в этом смысле наше общество могло бы поспорить со строителями вавилонской башни.

У дверей стоял стол, и на нем лежал большой лист пергамента, сплошь покрытый подписями. Я взял перо и тоже расписался на листе. Тем самым я потерял свободу: то был лист присяги.

«Вот они — мои соперники, кандидаты на капитанское место», — думал я поглядывая на группу людей, стоявших у стола.

Люди эти отличались от прочих сравнительно приличным видом; некоторые из них уже щеголяли в полувоенных костюмах, и у большинства были фуражки с пуговками армейского образца по бокам и лакированными козырьками.

— А, Клейли! — воскликнул я, узнав знакомого. То был молодой хлопковод, веселый и расточительный юноша, промотавший все свое состояние.

— Галлер, старый приятель! Очень рад вас видеть. Как поживаете? Собираетесь с нами?

— Да, я уже подписал. А кто этот человек?

— Один креол. Его фамилия Дюброск.

Лицо человека, о котором я спрашивал, обратило бы на себя внимание наблюдателя в любой толпе. Красивый правильный овал, обрамленный шапкой волнистых черных волос, круглые черные глаза, черные дуги бровей. Бакенбарды, покрывая щеки, оставляли свободными крупный, энергичный подбородок. Тонкий, мужественный рот, изящные усы, прекрасные ровные зубы ослепительной белизны. Лицо это можно было назвать прекрасным, но красота была особенная — та красота, которая восхищает нас в змее или тигре. Улыбка Дюброска была цинична, глаза — холодны и ясны; в этой ясности было что-то животное — то был блеск не разума, а инстинкта. В выражении лица чувствовалась странная смесь приятного и отвратительного, физической красоты с нравственным уродством.

С первого же взгляда я почувствовал к этому человеку необъяснимую антипатию. Это был тот самый креол, о котором говорил Линкольн и с которым мне, очевидно, предстояло бороться за капитанскую должность.

— Этот малый собирается стать нашим капитаном, — прошептал Клейли, заметив, что я приглядываюсь к Дюброску с особым вниманием. — Между прочим, — продолжал он, — он мне страшно не нравится. По-моему, это какой-то прохвост.

— Да, похоже на то. Но если это так, то как же его могут выбрать?

— Ну, здесь никто друг друга не знает а он превосходный фехтовальщик, как, впрочем, и все креолы. Он продемонстрировал уже здесь свое искусство и произвел большое впечатление. Кстати, ведь вы, кажется, тоже не промах по части рапир? Кем вы собираетесь быть у нас?

— Капитаном, — ответил я.

— Отлично! Я кандидат в старшие лейтенанты, так что мы с вами не соперники. Давайте заключим союз.

— От всего сердца.

— Вы пришли сюда вон с тем бородатым охотником… Он вам друг?

— Друг.

— Ну, так могу сообщить вам, что он здесь всё. Глядите, он уже начал!

В самом деле, Линкольн разговаривал с несколькими молодцами в кожаных штанах. В них не трудно было узнать охотников. Вдруг все они рассыпались по зале и вступили в разговоры с людьми, которых за минуту не удостаивали вниманием.

— Собирают голоса, — пояснил Клейли.

В это время Линкольн, проходя мимо, шепнул мне на ухо:

— Капитан, намотайте на ус: все эти ребята очень славные малые. Вам надо подружиться с ними, а кстати и выпить. Это — самое главное.

— Хорошо сказано, — усмехнулся Клейли. — Но если бы вам удалось победить вашего соперника в фехтовании, то дело было бы в шляпе. Черт возьми! Я думаю, Галлер, вы способны на такой подвиг.

— Я и сам решил попробовать.

— Но только не сейчас, а за несколько часов до выборов.

— Вы совершенно правы. Действительно, лучше повременить. Принимаю ваш совет, а пока что последуем совету Линкольна: «сойдемся и выпьем».

— Ха-ха-ха, — разразился веселым смехом Клейли. — Сюда, ребята! — крикнул он, обращаясь к группе добровольцев, очевидно томившихся жаждой… — Пойдем опрокинем по рюмочке. Вот, позвольте представить вам капитана Галлера…

В следующий момент я уже пожимал руки довольно потрепанным джентльменам, а еще через минуту все мы чокались и болтали с фамильярностью, словно были друзьями с самого детства.

В следующие три дня запись добровольцев продолжалась, а одновременно развертывалась и предвыборная кампания. На четвертый день вечером были назначены выборы.

Между тем моя антипатия к сопернику все возрастала по мере того, как я ближе знакомился с ним, и, как часто бывает в подобных случаях, антипатия эта оказалась взаимной.

За несколько часов до голосования мы стояли друг против друга с рапирами в руках, с трудом подавляя обоюдную неприязнь. Враждебность эта была замечена и зрителями, которые окружили нас тесным кольцом и с нетерпением ждали схватки: исход ее, как понимали все, предрешал исход выборов.

В арсенальном зале имелось много оружия. Мы сами выбрали себе по рапире. Одна из лежавших здесь рапир была без наконечника и достаточно остра, чтобы в руках раздраженного человека представлять собою опасное оружие. Я заметил, что мой противник взял именно эту рапиру.

— Ваша рапира не в порядке, — сказал я ему. — У нее нет наконечника.

— Ах, простите! — ответил он по-французски. — Я не заметил.

— Странный недосмотр, — с многозначительным взглядом шепнул Клейли.

Француз отбросил рапиру и взял другую.

— Не угодно ли вам выбрать, сэр? — спросил я.

— Нет, благодарю. Эта вполне хороша.

В это время к нам подошли все бывшие в зале. Добровольцы, затаив дыхание, ждали схватки. Мы стояли лицом к лицу и были похожи не на любителей, задумавших посостязаться в фехтовальном искусстве, а на двух врагов, сошедшихся на смертный бой. Противник мой был опытным фехтовальщиком: это выяснилось, как только он принял исходную позицию. Что касается меня, то в студенческие годы фехтование было моим коньком. На протяжении нескольких лет я не знал себе соперников в этом искусстве. Но с тех пор прошло много времени, и я успел потерять технические навыки.

Мы начали схватку очень неуверенно. Оба были возбуждены, и первые удары наносились и отражались не слишком ловко. Но вскоре обоих нас охватил гнев, и искры посыпались от клинков. В течение нескольких минут исход был сомнителен, но я с каждой секундой становился все спокойнее, а мой противник все больше раздражался при каждом моем удачном выпаде. Наконец мне удалось коснуться его щеки. Громкие крики приветствовали мою удачу, и я расслышал голос Линкольна:

— Хорошо, капитан! Да здравствуют горцы!

Француз окончательно вышел из себя и стал драться еще отчаяннее прежнего, так что мне было нетрудно повторить свой выпад. На этот раз удар был неплохой, а после еще нескольких выпадов я попал в противника в третий раз, причем оцарапал его до крови. Зрители кричали от восторга. Француз не скрывал бешенства. Схватив рапиру обеими руками, он с бранью сломал ее о колено, а затем, пробормотав что-то невнятное на счет «другого случая» и «более серьезного оружия», вмешался в толпу и выскользнул из залы.

Через два часа после этого я стал капитаном. Клейли был избран старшим лейтенантом. Спустя неделю вся рота была официально принята в состав армии Соединенных Штатов, как особый отряд «вольных стрелков». Тогда же нам выдали вооружение и обмундирование. 26 января 1847 года корабль понес нас по синим водам к берегам Мексики.

Нам было приказано плыть на остров Лобос (в ста километрах от Вера-Круц) с заходом в Брасос — Сант-Яго. Вскоре мы уже были на месте. Здесь мы должны были устроить учебный лагерь. На остров одновременно высадились другие отряды; солдаты были немедленно посланы на рубку леса, и через несколько часов зеленая чаща исчезла с лица земли, а на ее месте появились белые пирамиды палаток под развевающимися флагами. На восходе солнца Лобос представлял собой остров, густо заросший изумрудно-зеленым тропическим лесом. Как изменился он в один-единственный день! Когда взошла луна, лучи ее осветили не зеленый остров, а целый военный городок, как бы вынырнувший из моря. А в море стоял на якоре военный флот…

Через несколько дней на необитаемый до того островок высадились шесть полков, и военный шум заглушил на нем все звуки.

Все эти полки состояли из совершенно необученных новобранцев, и мне, наравне с прочими офицерами, пришлось прежде всего «обтесать» своих людей. Бесконечная муштра шла с утра до ночи, и тотчас же после ранней вечерней поверки я с радостью забирался в палатку и ложился спать, поскольку можно спать среди бесчисленных скорпионов, ящериц и крабов. Казалось, что на этом маленьком острове назначили друг другу свидание все пресмыкающиеся земного шара.

22 февраля, в день рождения Вашингтона, мне не удалось лечь спать рано: неудобно было отказаться от приглашения майора Твинга, преданного мне Клейли. Как выражался мой лейтенант, в палатке майора нам предстояла «недурная ночка».

После вечерней зари мы с Клейли отправились в палатку Твинга, которая была разбита в самом центре островка, в роще каучуковых деревьев. Мы нашли ее без труда: из нее далеко разносился звон бокалов, шум голосов и отчаянный хохот.

Подойдя поближе, мы увидели, что палатка была расширена: передние полотнища вытянуты вперед и накрыты сверху еще одним полотном, державшимся на дополнительном шесте. Несколько нестроганых досок, стащенных с кораблей и уложенных на пустые бочки, изображали собою стол. На этом столе стояло множество всевозможных бутылок, стаканов и бокалов. Между ними стояли банки с консервами, лежали стопки морских сухарей и куски сыру. Кругом валялись пробки и куски фольги, а под столом виднелась целая груда темных предметов конической формы: здесь легло костьми немало бутылок шампанского.

По обе стороны стола сидели полковники, капитаны, поручики, военные врачи. Вся эта компания сидела без чинов — всякий усаживался там, где находил свободное место. Было и несколько морских офицеров, а также шкиперов с торговых кораблей.

На верхнем конце стола восседал сам майор Твинг, которого никто никогда не видал без походной фляжки на зеленом шнуре. За эту фляжку майор держался крепче, чем за свои эполеты. Во время долгих и трудных переходов мне не раз приходилось слышать, как какой-нибудь усталый офицер бормотал: «Вот бы хорошо хлебнуть сейчас из Твинговой фляжки!» «Не хуже Твинговой фляжки» — так говорили мы все, когда хотели особенно похвалить понравившуюся водку. Такова была одна из причуд майора, но причуда далеко не единственная.

Когда мы с моим приятелем появились в палатке, компания была уже на значительном «взводе» и все наслаждались свободными нравами американской армии. Клейли был любимцем майора, и тот сразу заметил его.

— А, Клейли! — закричал он. — Это вы? Тащите сюда вашего друга! Стулья, джентльмены, ищите себе сами.

— Капитан Галлер, майор Твинг, — сказал Клеили, представляя меня.

— Очень рад познакомиться с вами, капитан! Вы не можете найти себе стул? Ничего, сейчас мы это устроим. Куджо, сбегай в палатку полковника Маршалла и стащи там один-два стула! Эдж, сверни шею этой бутылке! Где штопор? Что он провалился! Да где же штопор?

— Никаких штопоров, майор! — закричал адъютант. — У меня есть патентованный инструмент.

С этими словами он схватил бутылку шампанского левой рукой, а правой ударил по ней сверху вниз. Головка отскочила в сторону, и срез получился совершенно ровный, словно снятый пилой.

— Здорово! — воскликнул ирландец Теннесси, сидевший недалеко от хозяина. Такой способ откупорки бутылок пришелся ему по вкусу.

— У нас это называется «кентуккийский штопор», — спокойно заметил адъютант. — Два преимущества: экономится время и вино остается чистым от…

— За ваше здоровье, джентльмены! Капитан Галлер! Мистер Клейли!

— Благодарю вас, майор! За ваше здоровье, сэр!

— А вот и стулья! Как, только один? Ну, что ж, джентльмены, придется устраиваться. Клейли, старый приятель, вон там лежит патронный ящик! Эдж! Переверни-ка этот ящик кверху дном. Лапу, приятель, как поживаешь? Садитесь, капитан, садитесь, пожалуйста! Эй, подать сигары!

В этот момент на дворе раздался ружейный выстрел, и в палатку влетела пуля. Она сбила фуражку с капитана Теннесси и, ударив в графин, разбила его вдребезги.

— Недурной выстрел, — сказал Теннесси, спокойно подбирая фуражку. — Промахнуться на вершок — все равно что на километр, — добавил он, просовывая палец в дырку от пули.

Но все офицеры были уже на ногах. Многие кинулись к выходу.

— Кто стрелял? — кричали они.

Ответа не было, и несколько человек побежало в чащу, надеясь нагнать виновника. В чапарале было темно и тихо, и преследователи вернулись с пустыми руками.

— Должно быть, — предположил полковник Гардинг, — какой-нибудь солдат нечаянно выстрелил и убежал, чтобы не попасть под арест.

— Ну, джентльмены, идем обратно в палатку, — сказал Теннесси. — Садитесь по местам, пусть уж бедняга удирает. Будем радоваться, что это была не граната.

— Вам, капитан, это должно быть особенно приятно.

— Право, не знаю, Граната ли, бомба ли — мне бы одинаково разнесло голову. Но артиллерийский снаряд был бы чрезвычайно нежелателен и для головы нашего друга Галлера.

Теннесси был совершенно прав. Моя голова находилась почти на линии выстрела, и, будь он не ружейным, а пушечным, друзья уже оплакивали бы меня. Впрочем, пуля и так пролетела над моим ухом.

— Очень любопытно, в кого из нас метил этот малый? — сказал мне Теннесси.

— Ну, надеюсь, ни в кого. Я согласен с полковником Гардингом: это, должно быть, простая случайность…

— Скверная случайность, клянусь честью! Эта случайность испортила шикарнейшую фуражку ценою в пять долларов и загубила полпинты самой лучшей водки, какая когда-либо смешивалась с горячей водой и лимонным соком.

— Ничего, капитан, в запасе еще много! — закричал майор. — Ну, джентльмены, не задерживайтесь по пустякам! Наливайте, наливайте! Эдж, долой все пробки! Куджо, где штопор?

— Никаких штопоров, майор! — воскликнул адъютант и тут же расправился по-свойски с новой бутылкой. Отбитая головка полетала в кучу пробок, валявшихся на полу.

Снова зашипело и запенилось вино, заходили стаканы, загремело шумное веселье. Вскоре все забыли о выстреле. Офицеры пели песни, рассказывали забавные истории, провозглашали тосты. Так под звуки песен и звон стаканов, под веселые разговоры и заздравные восклицания, в бесшабашном разливе вина и шуток промелькнула ночь. Многие из юных сердец, бившихся надеждой и пылавших честолюбием, праздновали в ту ночь последнее 22 февраля в своей жизни. Половина присутствовавших не дожила до следующего года.

После полночи я покинул пирушку. Кровь моя была разгорячена, и я пошел на берег, чтобы освежиться прохладным ветром, дувшим с Мексиканского моря.

Живописная и величественная картина открылась передо мной, и я невольно задержался, любуясь. Винные пары еще усиливали мой восторг.

Яркая тропическая луна стояла в безоблачном темно-синем небе. Под ее светом звезды бледнели и были еле видны. Отчетливо выделялись лишь пояс Ориона, Венера да лучистый Южный Крест.

От моих ног и до самого горизонта по морю тянулась к луне широкая, прямая серебряная дорога; ее прерывала линия кораллового рифа, над которым кипел и искрился фосфористым блеском прибой. Риф простирался во все стороны, как бы опоясывая островок огненным кругом. Только над ним и двигались волны, словно гонимые невидимой и подводной силой: дальше море было тихо и подернуто лишь легкой рябью.

С южной стороны в глубокой гавани стояла на якорях сотня кораблей на кабельтов друг от друга; кузова, мачты и снасти разрастались под трепетным и обманчивым светом луны до гигантских размеров. Все корабли были неподвижны, словно море превратилось в твердый лед.

Флаги безжизненно обвисли вниз, прилипая к мачтам или обвиваясь вокруг фалов.

А выше, на пологом склоне, раскинулись длинные ряды белых палаток, сиявших под серебряным светом луны, как снежные пирамиды. Из одной палатки просвечивал сквозь полотно желтый свет; должно быть, какой-то солдат сидел там, устало чистя ружье или до блеска натирая медную пряжку пояса.

Изредка между палатками мелькали неясные человеческие силуэты: то возвращались от полковых товарищей запоздалые солдаты и офицеры. Другие силуэты прямо и неподвижно стояли вокруг всего лагеря, на ровном расстоянии друг от друга, и луна поблескивала на их сторожевых штыках.

Отдаленный плеск весла, долетавший с какой-нибудь шлюпки, тихий рокот прибоя, время от времени — оклик часового «Кто идет?» и затем тихий разговор, стрекот цикад в темной чаще, вскрик морской птицы, спугнутой подводным врагом со своей влажной постели, — вот и все звуки, нарушавшие глубокое молчание ночи.

Я тихо шел по берегу, пока не добрался до той стороны острова, которая обращена прямо к Мексике. Здесь густо разросся запутанный лианами чапараль; он спускался до самой воды, где и кончался купой мангифер. В этом месте палаток не было, и нетронутая чаща оставалась пустынной и темной…

Луна уже заходила, и блуждающие тени спускались на морские воды.

Да, кто-то скользнул в кусты! Прошуршали листья… Конечно, это какой-то солдат пробрался за линию часовых и теперь боится вернуться в лагерь… Ага, челнок! Рыбачий, конечно. Клянусь жизнью, этот челнок — мексиканский!.. Но кто же мог пригнать его сюда? Какой-нибудь рыбак с Туспанского побережья? Нет, он попал сюда не случайно; должно быть, это…

Подозрение охватило меня, и я бросился в заросли мангифер, куда только что скользнул солдат. Но, не пройдя и пятидесяти шагов, я понял все безумие своего поступка. Я попал в темный, непроходимый лабиринт; со всех сторон меня окружали стены листьев и шипов. Ветви мангифер, склоненные до земли и ушедшие в нее корнями, перепутанные и связанные крепкими лианами, преграждали мне путь.

«Если это в самом деле шпионы, — подумал я, — то таким путем их не поймаешь! Впрочем, я могу как-нибудь пробраться через лес. Тыл лагеря должен быть тут недалеко. Ух, какой мрак!..»

И я двинулся вперед, перелезая через поваленные стволы, путаясь в цепких лианах. Вьющиеся стебли хватали меня за шею, шипы царапали меня, ветви меските до крови хлестали в лицо. Я схватился рукой за свисавшую ветвь; липкое тело испуганно и злобно забилось под моим прикосновением, высвободилось и перебросилось через мое плечо и, убегая, зашуршало палым листом. Я услышал зловонное дыхание, холодная чешуя задела мне щеку. То была отвратительная игуана…

Огромная летучая мышь хлопала мне в лицо своими похожими на паруса крыльями. Она ежесекундно возвращалась ко мне; дух захватывало от ее зловония. Два раза пытался я ударить ее шпагой, но промахивался и протыкал пустой воздух. На третий раз шпага запуталась в лианах. Это было ужасно. Борьба с такими врагами пугала меня…

Наконец, после долгих усилий, я увидел просвет. За деревьями открывалась лужайка, и я радостно бросился к ней.

— Как хорошо! — воскликнул я, выбравшись из лесного мрака. И вдруг я с криком ужаса отскочил назад. Руки и ноги отказались повиноваться мне. Шпага выпала из моих пальцев. Я стоял бледный и оцепенелый, словно пораженный молнией.

Прямо передо мной, не более как в трех шагах, стоял, простирая ко мне костлявые руки, образ самой смерти. Я ясно увидел белый обнаженный череп с пустыми глазницами, длинные голые кости ног, не прикрытые иззубренные ребра, костлявые пальцы скелета…

Немного оправившись со своим страхом, я услыхал в кустах шум. Казалось, двое человек отчаянно боролись там.

— Эмиль, Эмиль! — кричал женский голос. — Не убивай его, не надо!

— Прочь! Не мешай мне, Мари! — отвечал низкий голос мужчины.

— О нет, — продолжала женщина, — не надо, не надо, нет, нет.

— Проклятие всем женщинам! Говорят тебе, пусти!

Послышался звук яростного удара… вскрик… и в ту же секунду из кустов вынырнул человек.

— А, капитан! Удар за удар! — закричал он по-французски.

Больше я ничего не слышал. Страшный удар обрушился на меня, и я упал замертво…

Первое, что я увидел, придя в сознание, была длинная рыжая борода Линкольна, потом сам Линкольн, потом бледное лицо маленького Джека и, наконец, кучка солдат из моей роты.

Оглянувшись, я увидел, что лежу в своей палатке, на своей походной кровати.

— Как? Что?.. В чем дело?.. Что такое? — заговорил я, нащупывая рукой мокрую повязку на голове.

— Лежите смирно, капитан, — сказал Боб, отнимая мою руку от повязки и укладывая ее вдоль тела.

— Ожил, ожил! Вот и хорошо! — воскликнул ирландец Чэйн.

— Ожил? Да, что же со мною было? — спросил я.

— Ох, капитан, ведь вас чуть не убили. Всё они — эти мерзавцы французы, чтоб им всем провалиться!..

— Убили? Мерзавцы французы? В чем дело, Боб?

— Понимаете, капитан, вы ранены в голову. И мы думаем, что это те французы…

— Ах, теперь вспоминаю! Удар, да… но смерть?.. Смерть?

Я приподнялся на постели, словно ко мне вернулся мой ночной призрак.

— Смерть, капитан? Какая смерть? — спрашивал Линкольн, поддерживая меня своими крепкими руками.

— Капитан, верно, вспомнил скелет, — сказал Чэйн.

— Какой скелет? — спросил я.

— Ну, да, старый скелет, что наши ребята нашли в лесу, капитан! Он висел на дереве, под которым вы лежали, и качался над вами, словно знамя. Вот подлые французы!

Больше я о «смерти» не расспрашивал.

— Но где же французы? — спросил я, помолчав.

— Удрали, капитан! — отвечал Чэйн.

— Удрали?

— Удрали, капитан! Как он говорит, так и есть, — подтвердил Линкольн.

— Удрали? Что вы хотите этим сказать?

— Дезертировали, капитан…

— Почем вы знаете?

— Да ведь здесь их нет.

— На всем острове?

— Мы обыскали все кусты.

— Но о каких французах вы говорите? Что за французы?

— Дюброск и тот малый, что всегда был с ним.

— Вы уверены, что они пропали совсем?

— Мы обыскали все закоулки, капитан! Гравениц видел, как Дюброск пробирался со своим ружьем в лес. Потом мы скоро услышали выстрел, но думали, что это пустяки. Утром же один солдат нашел на земле испанское сомбреро, а Чэйн узнал, что пуля пробила палатку майора Твинга. А там, где вы лежали, мы нашли вот эту штуку.

И Линкольн показал мне мексиканскую саблю — мачете.

— Ах, вот как!..

— Вот и всё, капитан! Только я думаю, на острове были мексиканцы, и эти французы удрали с ними…

Когда Линкольн ушел, я принялся обдумывать всю эту таинственную историю. Память моя понемногу прояснялась, и вскоре все события прошедшей ночи связались у меня в общую цепь. Пуля, которая чуть не убила меня в палатке у Твинга; челнок; французские слова, которые я услышал перед тем, как удар поразил меня; самое восклицание «удар за удар» — все говорило за предположение Линкольна.

Это Дюброск стрелял в палатку, это он ударил меня по голове!

Но кто же была женщина, умолявшая его пощадить меня?

Мысли мои вернулись к юноше, убежавшему вместе с Дюброском. Этого юношу я часто видел в его обществе. Между ними чувствовалась какая-то связь; юноша казался преданным рабом сильного и гордого креола. Неужели же он был женщиной?..

Я вспомнил, что меня всегда удивляли его тонкие черты, нежный голос, маленькие руки. В его повадке были и другие особенности, всегда казавшиеся мне странными. Когда Дюброска не было, юноша часто взглядывал на меня с каким-то непонятным выражением. Мне вспомнилось и многое другое, прежде казавшееся неважным. Все, что я мог припомнить, убеждало меня, что юный друг Дюброска и женщина, чей голос я слышал в лесу, — лицо одно. И я невольно улыбнулся своему ночному приключению…

Через несколько дней мои силы вполне восстановились. Рана оказалась неглубокой: фуражка ослабила удар, а оружие француза было очень тупо…

В начале марта полки, обучавшиеся на Лобосе, были вновь посажены на суда и отвезены в гавань Антон-Лисардо. Там уже стоял на якоре американский флот, а через несколько дней к нему присоединилось свыше ста транспортных судов.

На этом почти необитаемом побережье нет ни городов, ни деревень. Кругом расстилается бесконечная пустыня песчаных холмов, косматых от перистой листвы пальм.

Мы не решались высадиться на берег, хотя гладкий белый песок очень соблазнял нас. За прибрежными холмами скрывался сильный неприятельский корпус, и время от времени на берегу показывались конные патрули.

Я не мог не воображать себе тех чувств, которые должны были испытывать местные жители, глядя на наш флот. Для этого заброшенного побережья зрелище маневрирующего флота было непривычно и вряд ли особенно приятно. Ведь за темными досками корабельных кузовов скрывались вооруженные враги. Крестьяне должны были смотреть на наши «дубовые чудовища» с таким же ужасом, с каким мы созерцали змею.

Десант был назначен на 9 марта. Нам предстояло высадиться против острова Сакрифисиос, в пункте, недосягаемом для пушек Вера-Круца.

Настало утро 9 марта, яркое, веселое и прекрасное, какое бывает во сне. Легкий тропический бриз чуть колыхал море, но, как ни слаб был этот ветерок, для нас он был попутным.

С самого раннего утра на боевых судах началось необычайное движение.

Еще до восхода солнца большие гребные баркасы были сняты с якорей и привязаны крепкими канатами к кораблям и пароходам.

Приближался момент десанта. Грозовая туча, нависшая над берегами Мексики, готова была разразиться над обреченной страной, Но куда ударит первый гром? Этого мексиканцы не знали. Они готовились встретить нас в соседней бухте.

Черный цилиндр трубы задымился, и густое, темное облако поползло по воде. Только что распущенные паруса свисали с рей. Полотнища, уже освобожденные от линьков, еще не были повернуты к ветру, и он не наполнял их, округляя поверхность.

На палубах стояли солдаты; одни из них были уже совершенно готовы и прочищали шомполами ружейные дула, другие еще застегивали свои белые пояса или наполняли лядунки.

Офицеры, при шпагах, прохаживались по начищенным шканцам, собирались в группы, о чем-то переговаривались или жадно следили за маневрами кораблей.

Шум все возрастал. Глубокие голоса матросов, скрип кабестанов, щелканье железных зубцов, крики у брашпилей, лязг тяжелых якорных цепей, звено за звеном продиравшихся сквозь ржавое кольцо, — все эти звуки говорили о том, что предстоят какие-то события.

И вот раздался резкий треск барабана. Другой барабан ответил ему, третий, четвертый, — и вскоре барабанный бой слился в общий оглушительный грохот. Потом со всех сторон понеслись командные возгласы, на палубах началась беготня, и потоки людей, одетых в синее, спустились по темным корабельным бортам и влились в баркасы. В одно мгновение баркасы нагрузились, и вновь наступила тишина. В напряженном ожидании все взгляды устремились к небольшому черному пароходу, над которым развевался штандарт главнокомандующего.

Вдруг от его кормы отделился клуб дыма; рванулась горизонтальная струя пламени; и пушечный выстрел потряс всю окрестность. Не успело еще умолкнуть эхо, как по всему флоту пронеслось оглушительное «ура», и все корабли одновременно сорвались с якорей и полетели по волнам. Они мчались на северо-запад, к острову Сакрифисиос!

Вперед и вперед стремились корабли, разрезая прозрачные воды твердыми килями; впереди шли пароходы, взбивая синие волны в молочную пену и таща по своим клокочущим следам нагруженные людьми баркасы. Трещали барабаны, завывали трубы, и эхо на берегу подхватывало громовые клики матросов и солдат.

Неприятель был готов к бою. Его легкая кавалерия мчалась по берегу во весь опор. Пикинеры в пестрых мундирах, с флажками на длинных древках, выезжали из-за холмов. Легкая артиллерия неслась по голым откосам на взмыленных крупных конях, бешено скатываясь в глубокие овраги, давя и ломая кактусы крутящимися колесами. «Скорей, скорей!» — кричали офицеры. Но напрасно погоняли мексиканцы коней, напрасно они до крови всаживали шпоры в их дымящиеся бока! Силы природы были против них и помогали их врагам…

Земля и вода затрудняли движение мексиканцев, вода и воздух были нашими союзниками. Мексиканцы увязали в горячем и рыхлом песке или в болотах, простирающихся по берегам Мандинги и Меделлина, а между тем пар и ветер стрелою несли нас по волнам. На берегу били тревогу. По улицам Вера-Круца скакали всадники. Барабан гремел на главной площади, и его бесконечная дробь разносилась по всем кварталам.

С Сан-Хуана, с Сант-Яго, с Консепсиона взлетали сигнальные ракеты.

Тысячи темных силуэтов толпились на городских крышах и крепостных валах; тысячи побледневших губ с ужасом шептали: «Идут! Идут!»

Но никто еще не знал, куда мы ударим, в каком пункте ждать нашего десанта.

Мексиканцы думали, что мы собираемся бомбардировать мощную крепость Сан-Хуана, и рассчитывали, что скоро все эти быстроходные вражеские корабли будут разнесены в щепы и потоплены ее грозными пушками.

Флот уже почти приблизился к берегу на пушечный выстрел; черные плавучие дома бесстрашно неслись по волнам к крепости. Любопытная толпа сгущалась на валах. Артиллеристы Сант-Яго молча стояли у пушек, ожидая сигнала. Уже пахло серой от горящих фитилей, и сухой порох на полках подстрекал к веселому буйству бомбардировки, как вдруг по всем стенам и батареям разнесся короткий громкий крик, крик бешенства, разочарования и отчаяния.

Передовой корабль неожиданно свернул с пути; опытный рулевой резко взял влево, и паруса понеслись под прикрытие Сакрифисиоса.

Туда же свернул и второй корабль, и третий, и четвертый. Не успел еще неприятель оправиться от изумления, как весь флот уже подплыл к этому островку на пушечный выстрел.

Лишь теперь поняли мексиканцы наш маневр. Каковы же будут его результаты? Огромные корабли, только что мчавшиеся навстречу гибели, недосягаемы теперь для пушек и уже собирались со всей быстротой военной дисциплины высадить армию на беззащитный берег. Напрасно боевые рожки торопили кавалеристов; напрасно с громом мчались по улицам тяжелые орудия. И кавалерия, и артиллерия не могли не опоздать.

А между тем флот с плеском, скрипом и стуком стал на якоря. Паруса повисли на реях, матросы кинулись по баркасам и, смешавшись с солдатами, схватились за весла.

В каждом баркасе гребцами управлял морской офицер. Момент — и весла сразу ударили по воде.

Баркасы сомкнулись и, двигаясь эшелонами, выстроились в линию.

Легкие военные корабли встали по бокам этой линии, чтобы прикрыть десант перекрестным огнем. Неприятель еще не появлялся, и все взоры с напряженным ожиданием обращались к берегу. Бьющиеся сердца нетерпеливо ждали сигнала…

Наконец с корабля главнокомандующего грянул пушечный выстрел, и в ту же секунду тысячи весел ударили по воде и вновь поднялись, взбивая широкими лопастями кипящую пену. Сотня баркасов кинулась вперед. Мощный удар весел повторился, и флотилия развила новую скорость. Началась бешеная военная гонка.

Вперед, вперед, с быстротою ветра неслись мы по синим волнам, по белоснежному прибою.

Берег был уже близок. Офицеры вскочили на ноги и обнажили шпаги; солдаты — кто сидя, кто согнувшись — сжимали в руках ружья. И вот заскрипели кили по каменистому дну, и по данному знаку тысячи людей одним скоком кинулись в воду и бешено устремились к берегу сквозь прибой. Тысячи солдат бежали, высоко поднимая над водой пороховницы. Сверкали шпаги, блестели штыки, развевались знамена — и под сверкающими шпагами, под блестящими штыками, под развевающимися знаменами темная масса людей выкатилась на берег.

Тогда раздалось громкое, долгое «ура». Оно гремело по всей линии, вырываясь из пяти тысяч глоток, и десять тысяч голосов отвечали ему с кораблей. Оно разносилось по берегу и отражалось от далеких бастионов.

Знаменосец бросился вперед, взбежал на крутой песчаный холм и водрузил знамя на его серебристой вершине.

И когда забилось на ветру это боевое знамя, новое оглушительное «ура» пронеслось по всему фронту. Сотни ответных флагов взвились на мачтах флота. Боевые корабли салютовали из всех пушек, и орудия Сан-Хуана, впервые пробудившись от своей летаргии, грянули во всю силу.

Когда наша колонна двинулась в глубь страны, солнце уже заходило.

Пройдя немного по оврагам, разделявшим холмы, мы стали на ночь привалом. Наш левый фланг оставался на берегу.

Мы ночевали без палаток и спали при оружии. Лежали мы на мягком песке, а под голову подкладывали свои патронные сумки…

Вера-Круц — укрепленный город. Крепостная стена с батареями окружает его со всех сторон. С суши в город входят через трое ворот, а с моря — мимо великолепного мола, далеко вдающегося в воды залива. Мол этот выстроен недавно, по последнему слову техники. Когда солнце садится за мексиканскими Кордильерами, а с залива дует мягкий ветерок, на нем постоянно прогуливаются черноглазые жительницы Вера-Круца и их бледные, смуглые поклонники. Коммерческая жизнь на молу очень слаба.

Город стоит на самом берегу моря. Во время прилива оно омывает его укрепления, и многие из домов выходят прямо на воду. От стен почти со всех сторон начинаются песчаные равнины, которые на расстоянии нескольких километров превращаются в характерные для всего Мексиканского побережья серебристые песчаные холмы. Во время приливов, как и во время северного ветра, море заливает равнину, и Вера-Круц становится почти полным островом. Но с одной его стороны, именно с южной, представляется совсем иная картина. Здесь мы находим кое-какую растительность — редкие и низкие деревья и кусты, — вдали виднеется лес, за городской стеной есть несколько зданий, железнодорожная станция, водопровод, кладбище. Тут же лениво протекает речка, окруженная болотами и стоячими прудами.

Прямо напротив города стоит на коралловом рифе знаменитая крепость — замок Сан-Хуан де Уллоа. Она отстоит от мола примерно на тысячу метров, и на одном из ее углов возвышается маяк. Стены ее, вместе с рифом, на котором они построены (Гальега), защищают от северного ветра порт Вера-Круц, который, в сущности говоря, следовало бы назвать гаванью. Под прикрытием Сан-Хуана покоятся на якоре коммерческие суда. Но здесь их всегда бывает немного.

Второй сильный форт, Консепсион, стоит на берегу у северного угла города, а третий, Сант-Яго, защищает его с юга. С тыла город прикрыт круговым бастионом с тяжелыми орудиями, держащими под обстрелом всю равнину до самых холмов.

Будем ли мы смотреть на Вера-Круц с моря или с уходящих в глубь страны песчаных холмов, он представляет собою очень красивое зрелище. Массивные соборы, высокие колокольни, крыши с башенками, полумавританская, полусовременная архитектура, отсутствие разбросанных предместий, разбивающих впечатление, — все это придает Вера-Круцу своеобразную и резкую красоту. В самом деле, когда смотришь на всю эту массу разнообразных архитектурных стилей, стиснутых темной стеной из лавы в плотное единство, то невольно кажется, будто все это нарочно расположено даровитым строителем для художественного эффекта.

С рассветом 10-го числа наша армия двинулась вперед по песчаным холмам и оврагам. Полк за полком, дивизия за дивизией разворачивались мы, охватывая город кольцом с неправильными уступами. Стрелковые части и легкая пехота теснили неприятеля по всему фронту и гнали его сквозь темные чащи чапаралей. Колонна упорно продолжала свой сложный путь, извиваясь в глубоких оврагах и перекидываясь через белые холмы, словно блестящая змея. Она уже давно подошла к городу на полет ядра, но скрывалась за высотами. Как только какой-нибудь полк попадал в промежуток между холмами или взбирался на гребень, батареи Сант-Яго открывали по нему пальбу. Беспрерывный треск ружей и карабинов показывал, что в авангарде было весьма жарко. Арсенал был взят приступом, и на развалинах монастыря Малибран взвился американский флаг. 11-го числа мы перешли Орисавскую дорогу и сбили с соседних холмов легкие части неприятеля. Они мрачно отступили под прикрытие своих тяжелых орудий и скрылись за стенами города.

К утру 12-го числа окружение города закончилось. Мы охватили Вера-Круц полным полукругом. Правое крыло нашей линии разбило палатки напротив острова Сакрифисиос, левое же упиралось в поселок Вергара, в пяти милях к северу. Круг завершался морем, где против Вера-Круца стояли темные вражеские суда.

С каждым часом диаметр круга уменьшался. Кольцо осады все стягивалось и стягивалось вокруг обреченного города, пока, наконец, американские пикеты не появились на самых ближних холмах, находившихся под обстрелом пушек Сант-Яго, Консепсиона и Уллоа.

Между крепостными стенами и осаждавшими лежала совершенно ровная песчаная равнина, всего в два километра шириной.

12-го числа, после вечерней зари, я с компанией других офицеров, поднялся на высокий холм, вокруг которого извивалась дорога на Орисаву.

С этого холма был виден весь Вера-Круц.

Мы с трудом взобрались по мягкому, вязкому песку на вершину и остановились на нависающем краю холма.

В первый момент никто из нас не мог произнести ни слова. Мы только ахали, любуясь изумительной картиной. Ночь была лунная и достаточно светлая, чтобы мы могли во всех подробностях разглядеть вид, расстилавшийся перед нами, как на карте. Под нами, так близко, что до него, казалось, можно было достать рукой, поднимался над белой равниной город Вера-Круц, резко ограниченный темно-синим фоном моря.

Синие башни и ярко раскрашенные соборы, готические шпили и мавританские минареты производили впечатление глубокой древности; на зубчатых брустверах кое-где росли, питаясь случайной землей, одинокие пальмы и тамаринды, и их бахромчатая листва придавала городу живописный южный характер.

Над старинными серыми стенами поднимались шпили и купола, увенчанные развевающимися полотнищами: рядом с орлами ацтеков плескались консульские флаги Франции, Испании и Англии.

А дальше синие воды залива тихонько бились об укрепления Сан-Хуана, и сверкающие огни крепости играли на гребнях прибоя.

С юга был виден остров Сакрифисиос и наши темные корабли, мирно спавшие под прикрытием его кораллового рифа.

От крепостных стен, опоясывавших город полосой серого камня, и до нашего холма простирались ровные пески, а направо и налево, от Пуенте-Хорнос до Вергары, сплошной темной линией тянулась цепь холмов, на которых, по колено увязая в песках, стояли американские передовые пикеты.

То была захватывающая картина! Мы все еще молча любовались ею, когда луна вдруг зашла за тучу, и городские огни, до тех пор бледневшие при ее лучах, сразу ярко засверкали по стенам.

На улицах раздавались звуки военных рожков… Время от времени мы слышали крик часового: «Centilnela alerte!» (Слушай!) или грозное: «Quien viva?» (Кто идет?)

А потом до нас вдруг донеслись звуки музыки и женские голоса. Нам казалось, что мы слышим шелест шелковых платьев и легкий шорох ног, вальсирующих по зеркальному полу…

Мы с завистью глядели на осажденный город. Многим из нас в эту минуту хотелось сейчас же броситься на приступ…

Но вот с бруствера Пуэрто-Нуэво сверкнула горизонтальная полоса огня.

— Берегись! — крикнул Твинг и сейчас же бросился за гребень холма, лег ничком и прижался к земле всем своим маленьким жилистым телом.

Многие из нас последовали его примеру, но не успели еще мы все лечь, как ядро с воем пролетело мимо нас. То был выстрел двадцатичетырехфунтовой пушки!..

Ядро ударилось в вершину в нескольких ядрах от нашей группы и рикошетом отскочило на соседний холм…

— Попробуй еще раз! — закричал кто-то.

— Проиграл малый бутылку шампанского, — сказал Твинг.

— Скорее он выпил ее заранее, а то бы он прицелился вернее, — возразил другой офицер.

— Шампанское! — сказал Клейли. — И устрицы! Подумать только.

— Придержите язык, Клейли, или, клянусь честью, я сейчас же пойду на город приступом!..

Это произнес Теннесси, чье воображение не выдержало контраста между шампанским с устрицами и свининой с песочной пылью, которую мы глодали уже несколько дней, заедая сухарями.

— Опять! — крикнул Твинг, завидев новую вспышку огня.

— Честное слово, граната! — воскликнул Теннесси. — Дайте ей сперва упасть, а то как бы она не попала в вас, — продолжал он, видя, что некоторые офицеры уже ложатся.

Провизжал снаряд. Искорка оторвалась от него и прочертила черное небо изящными изгибами красной линии.

Гром выстрела донесся до нас со стен, и в ту же секунду мы услышали глухой шум гранаты, зарывшейся в песок.

Она упала рядом с часовым, стоявшим в нескольких шагах от нас. Но он остался совершенно неподвижным, словно заснул или оцепенел. Быть может, он принял гранату за рикошет ядра…

— А они ловко расстреливают холмы! — произнес один молодой офицер.

Но не успели еще отзвучать эти слова, как под нашими ногами раздался громовой взрыв, напоминавший пушечный выстрел. Земля разверзлась, как при землетрясении, засвистели осколки, песок полетел нам в лицо.

На секунду все заволоклось тучей пыли. В это время луна выкатилась из-за туч, и, когда пыль улеглась, мы увидели в двадцати шагах от себя изуродованное тело солдата…

Громкое «ура» донеслось до нас с Консепсиона, откуда стреляла пушка.

Опечаленные смертью солдата и пристыженные тем, что причиной ее была наша неосторожность, мы отвернулись от города и хотели уже спуститься с холма, когда наше внимание привлек свист ракеты.

Эта ракета взвилась из чапараля, росшего в четверти мили за нашим лагерем. Не успела еще она достигнуть высшей точки, как с Пуэрто-Нуэво пустили ответную ракету.

В ту же секунду какой-то всадник выскочил из чащи и погнал коня на крутой холм. После трех-четырех отчаянных попыток великолепный мустанг, проваливаясь в песок, добрался до вершины, где лежал труп часового.

Тут всадник увидел нас, рванул поводья и с секунду простоял на месте, поднявшись на стременах и как бы сомневаясь, вперед ли ему скакать, или вернуться назад…

Мы приняли его за американского офицера и, не понимая, кто из нас мог бы скакать на коне в такой час, молча глядели и ждали, что будет.

— Клянусь честью, это мексиканец, — проговорил Твинг, когда яркий луч луны ясно осветил ранчеро.

Не успели мы пошевелиться, как странный наездник резко повернул влево и, выхватив пистолет, выстрелил прямо в нашу группу, а затем дал коню шпоры и поскакал в глубокий овраг.

— Болваны американские! — бросил он нам через плечо, спустившись с холма.

В ответ раздалось несколько выстрелов; но прежде чем мы успели опомниться от вызванного этой невероятной дерзостью изумления, всадник уже успел удрать.

Через несколько минут мы увидели его у стен города. Черное пятно лошади отчетливо выделялось на белой песчаной равнине. До нас донесся скрип тяжелых ворот Пуэрто-Нуэво, открывшихся перед смельчаком и снова закрывшихся за ним… Его выстрелом никто из нас ранен не был. Спускаясь с холма, многие из нас скрипели зубами от злости.

— Вы узнали этот голос, капитан? — прошептал мне Клейли, когда мы вернулись в лагерь.

— Да.

— Значит, по-вашему, это…

— Дюброск!..

У входа в свою палатку я застал верхового ординарца.

— От генерала, — сказал он, беря под козырек и протягивая мне запечатанный пакет. Затем он, не дожидаясь, ответа, вскочил в седло и ускакал. Я с радостью взломал печать:

«Командиру роты вольных стрелков, капитану Галлеру.

Сэр, предлагаю вам завтра в четыре часа утра явиться с пятьюдесятью стрелками к майору Блоссому».

— А, старый Блос! — сказал Клейли, заглядывая в приказ. — Наверно, фуражировка какая-нибудь…

— Все-таки лучше позиций. Надоели они мне до смерти.

— Если бы еще был не Блоссом, а кто-нибудь другой, — ну, хотя бы Даниэльс, — то мы бы могли рассчитывать на любопытную работу. Но ведь этот старый кит еле взбирается в седло… Нет, скверно!..

— Ну, в неизвестности я останусь не долго. Велите, пожалуйста, сержанту собрать людей к четырем часам утра.

И я поспешил разыскать палатку Блоссома, которую и нашел в каучуковой роще, недосягаемой даже для самых крупных орудий Вера-Круца. Сам майор восседал в широком кресле красного дерева, «позаимствованном» с одного из соседних ранчо. Быть может, кресло это никогда не заполнялось так плотно, как заполнил его своим обширным туловищем теперешний владелец.

Попытка дать подробное описание майора Блоссома была бы совершенно безнадежна. На это потребовалась бы целая глава.

Чтобы дать читателю некоторое представление о майоре, лучше всего будет просто сказать, что это был крупный, толстый и красный человек, известный среди офицеров под кличкой «ругателя». Никто во всей армии так крепко не любил удобства, как майор Блоссом, и никто в армии так крепко ненавидел всяческие неудобства, как тот же майор Джордж Блоссом. Он ненавидел мексиканцев, москитов, простых и крупных, скорпионов, змей и всех прочих нарушителей своего покоя и комфорта, а «высокий стиль», в каком он выражался обо всех этих своих врагах, обеспечил бы ему завидное положение в любой разбойничьей шайке.

Майор Блоссом был квартирмейстером во всех смыслах этого слова, ибо ни одному человеку во всей армии, не исключая и самого главнокомандующего, не требовалось такой обширной квартиры, как толстому майору. И если многие более храбрые и опытные офицеры были ограничены уставными двадцатью пятью фунтами багажа, то личный багаж майора Блоссома, включая и его собственную особу, занимал целый обоз…

Когда я вошел в палатку майора, он сидел как раз за ужином. Накрытый перед ним стол резко контрастировал со всей той пищей, которой жила остальная армия.

Здесь не было ни пайковой свинины, скрипящей на зубах песком, ни заплесневелых сухарей. На дне майорской чашки кофе не оставалось ни песка, ни камешков. Нет, дело обстояло как раз наоборот.

Блюдо семги, половина холодной индейки, нарезанный тонкими ломтиками язык и нежная ветчина — таков был ужин майора. Изящный французский кофейник с чистейшим мокка сверкал на столе, и майор время от времени наполнял из него свою чашку. Тут же, с правой руки, стояла бутылка водки, тоже помогавшая квартирмейстеру справляться со своей порцией.

— Майор Блоссом, если не ошибаюсь? — сказал я.

— Это я, — произнес майор между двумя глотками. Ответ был так отрывист, что показался мне одним слогом.

— Я получил приказ явиться в ваше распоряжение, сэр!

— Ах, плохо дело! Плохо дело! — воскликнул майор и, конечно, прибавил крепкое словцо.

— Почему же, сэр?

— Скверное дело, опасная работа! Не могу понять, почему это посылают именно меня.

— Я пришел, майор, узнать, какая работа нам предстоит, чтобы отдать соответствующие распоряжения своим людям.

— Работа очень опасная.

— В самом деле?

— В каждом кусте — тысячи отчаянных головорезов. Им придушить человека все равно, что плюнуть. Эти желтые черти хуже, чем… — и майор-ругатель снова пробормотал нечто неудобопроизносимое.

— Не могу понять, почему они выбрали именно меня! Ведь есть и Майерс, и Вэйн, и Вуд, и все они по объему вдвое меньше меня. Есть, наконец, это воронье пугало Аллен… Но нет, генерал непременно хочет, чтобы убит был я! И к чему посылать меня на расстрел в чапараль, когда я и так скоро издохну от этих поганых сороконожек? Чтоб этому чапаралю… — И майор еще раз разразился совершенно непередаваемым букетом.

Я видел, что прерывать его, пока не пройдет первый взрыв негодования, было бесполезно. Главная часть майорских проклятий обрушивалась на кусты и чапараль — я и заключил, что нам придется отойти от лагеря на некоторое расстояние. Но больше мне так ничего и не удалось понять, пока брань майора не приняла характер упорядоченной композиции, которая через несколько минут и была доведена им до благополучного конца. После этого я возобновил свои расспросы.

— Нас посылают в глубь страны за мулами, — отвечал майор. — Хороши мулы, нечего сказать! Богу известно, что на десять миль кругом никаких мулов нет, кроме тех, на которых уже сидят желторожие мексиканцы, а таких мулов нам не надо. Добровольцы, черт бы их побрал, распугали все население. Ни пучка сельдерея, ни одной луковицы не достанешь ни за какие деньги!

— А как вы думаете, долго может протянуться наша командировка?

— Долго?! Не больше дня! Пусть меня волки съедят, если я соглашусь ночевать в чапарале! Слуга покорный! Если мулы не явятся ко мне в первый же день, то посылайте за ними кого-нибудь другого. Вот и всё!

— Значит, приказать солдатам взять провианту на один день? — спросил я.

— На два, на два! Ребята проголодаются, Робертс из стрелкового полка уже побывал в тех краях. Он говорит, что там и кошку нечем накормить. Лучше взять сухарей дня на два. Полагаю, что мы все-таки встретим быков, хотя, по правде сказать, я предпочел бы всем быкам Мексики один — бифштекс в филадельфийском ресторане. Чтоб они провалились, эти быки! Жесткие, как подошва…

— Итак, майор в четыре часа утра я явлюсь к вам, — сказал я, собираясь уходить.

— Нельзя ли немного попозже, капитан? Все эти проклятые мошенники не дают мне спать. Но погодите: сколько у вас людей?

— В роте восемьдесят, но мне приказано взять с собой только пятьдесят.

— Так и есть! Что я вам говорил? Они хотят, чтоб меня убили, они хотят, чтобы старого Блоса не стало! Пятьдесят человек! Боже великий, пятьдесят человек!.. Нечего сказать, хорош будет такой отряд в чапарале!

— Но уверяю вас, пятьдесят моих молодцов стоят сотни…

— Берите всех! Всех, способных носить оружие! Берите трубача, берите всех!..

— Но ведь это значит нарушить приказ генерала, майор!

— Наплевать мне на ваш приказ! Если бы в нашей армии слушались генеральских приказов, вы бы увидели, что бы из этого вышло. Послушайте меня, возьмите всех! Говорю вам, мы можем поплатиться жизнью. Пятьдесят человек!

Я совсем собрался уходить, когда майор остановил меня громким «алло!».

— Помилуйте, — кричал он, — я совсем с ума сошел! Простите, пожалуйста, капитан! Это несчастье совсем сбило меня с толку. И надо же им было назначить именно меня!.. Не хотите ли чего-нибудь выпить? Вот отличная водка. Очень жаль, что не могу сказать того же о воде…

Я до половины налил стакан водкой и добавил воды; майор сделал то же самое. Мы чокнулись и пожелали друг другу спокойной ночи.

Между берегом Мексиканского залива и отрогами Анд лежит низменная полоса. Ширина этой полосы в среднем не больше пятидесяти миль, хотя кое-где достигает и ста. Характер местности — тропический, почему вся она и называется tierra caliente. Она почти сплошь покрыта джунглями, где растут пальмы, древовидные папоротники, красное, каучуковое и красильное дерево, тростники и гигантские лианы. Из кустарников встречаются колючие алоэ, пита и дикий мескаль, всевозможные виды кактусов и, кроме того, много любопытных растений, почти не известных ботанике. Есть здесь и черные, вязкие болота, осененные высокими кипарисами, с которых как бы знаменами свисает серебристый мох. От этих болот распространяется ужасное зловоние, несущее в себе заразу страшного «вомито» — желтой лихорадки.

Нездоровая эта полоса населена очень слабо. Однако она представляет собою единственную во всей Мексике местность, где мы встречаемся с жителями африканского происхождения. В городах — а городов здесь очень мало — можно, правда, встретить желтокожих мулатов; в разбросанных же поселениях живет своеобразный народ, происшедший от смешения негров с исконными обитателями страны. Люди этого племени называются «самбо».

Самбо живут по побережью залива и за Вера-Круцем, в местностях, населенных черными. Они занимаются скотоводством, рыболовством, охотой, очень немного — земледелием и, в общем, ведут беспечный, полудикий образ жизни, Проезжая лесом, путешественник нередко наталкивается на такую картину.

В лесу на прогалине чернеет небрежно обработанный участок. Здесь просто вырублено несколько десятков деревьев. На лужайке растут ямс, сладкий картофель, индийский перец, дыни и тыквы. На краю помещается хижина — нечто вроде шалаша: в землю воткнуто несколько жердей; на эти жерди положены другие, горизонтальные. Сверху все сооружение покрыто пальмовыми листьями, защищающими внутренность жилища от солнечных лучей. Вот и всё, В тени этого шалаша мы находим людей — мужчин, женщин, детей. На них надеты набедренники из белой бумажной материи, но торс — голый. Кожа у этих людей очень темная, почти черная, волосы жесткие и курчавые, как шерсть. Это и есть самбо, произошедшие от скрещения негров с индейцами. Сложение и черты лица у них грубые, одежда тоже. Отличить мужчину от женщины было бы нелегко даже на близком расстоянии, если бы мы не знали, что те туземцы, которые лениво валяются в гамаках или на пальмовых циновках (петате), — мужчины, а те, которые движутся и работают, — женщины. Время от времени кто-нибудь из мужчин подбодряет свою подругу ударом куарто (бич для мулов)…

В шалаше мы находим грубую и скудную утварь: метате, на котором размалывается вареный маис для хлебцев (тортилий), несколько олла (горшков) красной глины, тыквенные сосуды, грубый топор, мачете, банджо, сделанное из тыквы, седло с высокой лукой, уздечку, лассо. С горизонтальных жердей свисают связки красного стручкового перца. Вот и всё. У входа лежит тощая собака, не менее тощий мустанг привязан к дереву; в соседней загородке мы видим пару ослов, да иногда шелудивого мула.

Мужчины у самбо всегда бездельничают, а всю работу выполняют за них женщины. Впрочем, работы здесь немного. Все указывает на величайшую небрежность и беспечность туземцев. Ямс, дыни, тыквы и перец настолько зарастают сорной травой, что кажется, будто они выросли без всякого ухода, а солнце греет так жарко, что ни одежды, ни топлива почти не требуется.

Но вот мы выезжаем на другую лужайку — и перед нами открывается новая, более привлекательная картина. Видно, что здесь в землю вложено больше труда, хотя впечатление некоторой беспечности и небрежности все же остается. Перед нами ранчо — хутор мелкого фермера, или вакеро. Жилище его напоминает обыкновенный дом с остроконечной крышей, но стены производят очень оригинальное впечатление. Они сложены из огромных бамбуковых стеблей или из стволов Fougmera splendens. Стволы связаны веревками из пита, но между ними оставлены довольно широкие промежутки, свободно продуваемые ветром. Хижины строятся здесь не для тепла, а для прохлады. Кроются они пальмовыми листьями, причем кровля со всех сторон далеко выступает за стены, чтобы дать сток тропическим ливням. Общий вид хижин весьма причудлив; они даже живописнее швейцарских шале.

Внутри дома обстановка и утварь очень скудны. Столов нет вовсе, стульев мало, да и те состоят из грубых самодельных рам, на которые натягивается сиденье из невыделанной кожи. Имеются бамбуковые кровати; в каждом доме чернеет камень, на котором размалывается маис; на полу разложены пальмовые циновки и стоят корзины. Посреди единственной комнаты стоит маленький очажок, похожий на алтарь; на стене висят бандолин, богато разукрашенное серебряными гвоздиками и пластинками седло тисненой кожи, волосяная уздечка с тяжелыми железными удилами, мушкет, сабля. Наконец, мы находим в доме множество ярко раскрашенных кубков, чаш и блюд, но ни ножей, ни вилок, ни ложек не имеется. Такова обстановка ранчо в области.

Сам хозяин (ранчеро) либо сидит дома, либо чистит своего низкорослого, жилистого и бойкого мустанга. Ранчеро обычно либо испанец, либо метис. Чистых индейцев среди ранчеро мало: они большей частью являются пеонами или работниками.

У ранчеро чрезвычайно живописная одежда и наружность. У всех, без исключения, смуглая кожа, черные волосы, ослепительно белые зубы. Усов они почти никогда не подстригают. Костюм ранчеро стоит описать поподробнее. Они носят бархатные штаны (кальсонеро) зеленого или другого темного цвета, разрезанные по внешнему шву и обшитые снизу черной тисненой кожей, защищающей голени при езде по тернистым чапаралям. В холодную погоду разрез застегивается на пуговицы-бубенчики, нередко серебряные, Под штаны надевается широкое и тонкое бумажное белье (кальсонильо), видное сквозь разрез и очень красиво контрастирующее с темным бархатом. Талия ранчеро задрапирована широким шелковым поясом, чаще всего ярко-красным; бахромчатые концы его свисают вдоль бедер. За пояс затыкается охотничий нож. Поверх белой плиссированной батистовой рубашки надевается короткая вельветиновая куртка с красивой вышивкой и блестящими пуговицами. На голове ранчеро носят широкополую шляпку (сомбреро) с золотой или серебряной лентой. Ноги обуты в сапоги красной кожи с огромными звенящими шпорами. Наконец, вы никогда не увидите ранчеро без серапе — плаща, который служит ему постелью, одеялом плащом и зонтом.

Жена его прибирает или, стоя на коленях перед метате, замешивает на нем тесто для тортилий, сдабривает его красным стручковым перцем. На ней надета яркая, очень короткая юбка, открывающая красивые ноги без чулок, в маленьких туфельках. Руки и грудь открыты, серовато-голубой головной платок (ре-косо) прикрывает их лишь наполовину. Ранчеро ведет легкую, свободную и беззаботную жизнь. Все мужчины — прекрасные наездники: они с детства приучаются к верховой езде, так как пасут стада верхом и вообще пешком никогда не ходят. Они играют на бандолине, поют андалузские песенки, с жаром пляшут фанданго и очень склонны к чингарито (водка из мескаля).

Таковы ранчеро в окрестностях Вера-Круца, таковы они и по всей Мексике, от северных ее границ и до самого перешейка.

На tierra caliente живут и крупные плантаторы, разводящие хлопок, сахарный тростник, какао, ваниль. Дома таких плантаторов называют гасиендами. Посетив гасиенду, мы увидим гораздо более оживленную картину, чем на ранчо. Она окружена огороженными и тщательно возделанными полями. Поля орошаются водою из соседней речки, по берегами которой растет какао. Богато увлажненная почва перерезана рядами величественных индейских смоковниц. Огромные желто-зеленые листья, охватывающие черешок и затем грациозно склоняющиеся вниз, делают это дерево одним из самых живописных, а тяжелые кисти мучнистых плодов — одним из самых полезных тропических растений. Среди полей мы видим белые или ярко выкрашенные низкие стены дома, над которыми возвышается красивый шпиль. Это и есть гасиенда богача-плантатора, со службами, домашней церковью и колокольней. Кругом кипит работа. Пеоны, одетые в белые бумажные ткани, трудятся на полях. На головах у них широкополые плетеные шляпы из листьев пальмы — сомбреро. На ногах — грубые сандалии (гвараче) с ременными завязками. У пеонов темная, но не черная кожа, блестящие глаза, серьезное и важное выражение лица, длинные, жесткие черные, как смоль, волосы. На ходу они выворачивают ноги носками внутрь. По потупленным глазам, по всем манерам и повадкам видно, что это — угнетенные люди, на которых лежит вся тяжелая и черная работа. Это — Indios mansos (усмиренные индейцы), попросту — рабы, хотя официально, по букве закона они и считаются свободными. Это — пеоны, земледельцы, потомки побежденных сынов Анагуака.

Таковы люди и племена, с которыми путешественник встречается в тропической полосе Мексики, в окрестностях Вера-Круца. Впрочем, они ни по костюму, ни по обычаям, ни по образу жизни почти ничем не отличаются от обитателей горных плато. Да и вообще если учесть огромное разнообразие природных условий испанской Америки, то надо сказать, что население ее необычайно однородно.

Солнце еще не взошло, когда в мою палатку просунулась голова, Ранний гость оказался сержантом Бобом Линкольном.

— Люди уже под ружьями, капитан!

— Отлично! — воскликнул я, соскакивая с кровати и поспешно натягивая свой костюм.

Я выглянул наружу. Луна еще сияла в небе, и при ее свете я увидал роту, выстроившуюся на плацу в две шеренги. Как раз против моей палатки худощавый мальчик седлал низкорослую лошаденку. То был Маленький Джек, как прозвали его солдаты, на своем мустанге Твидгете.

На Джеке была зеленая куртка в обтяжку, расшитая желтыми шнурами, и узкие светло-зеленые штаны с лампасами. Форменная фуражка лихо сидела на светлых кудрях; сбоку висела сабля в восемнадцать дюймов длиною, на ногах звенели мексиканские шпоры. Кроме всего этого у Джека был самый маленький карабин, какой только можно себе представить. В таком обмундировании и вооружении он представлял собою настоящего вольного стрелка в миниатюре.

Твидгет отличался незаурядными качествами. То была коренастая и жилистая лошадка, обладавшая способностью на протяжении долгого времени существовать одними почками меските да листьями агавы. Выносливость ее была не раз проверена на опыте. В одном сражении случилось так, что Джек и Твидгет каким-то образом потеряли друг друга, и мустанг четверо суток провел в сарае разоренного монастыря, где не было никакой пищи, кроме камней и известки!

Когда я выглянул из палатки, Джек как раз кончал седлать коня. Увидев меня, он побежал подавать завтрак. С едой я покончил в одну минуту, и наш отряд в молчании двинулся по спящему лагерю. Вскоре к нам присоединился и майор, сидевший на высоком поджаром коне, за ним следовал негр на спокойном, жирном жеребце, с большой корзиной, в которой заключался майорский провиант. Этого негра майор называл «доктором» или просто «доком».

Скоро мы выбрались на дорогу, ведущую к Орисаве. Майор и Джек поскакали во главе кавалькады. Контраст между этими двумя всадниками невольно вызывал у меня улыбку; в сером утреннем свете огромный, толстый майор казался на своем длинноногом жеребце гигантским кентавром, тогда как Джек и Твидгет были похожи на выходцев из царства лилипутов.

Какой-то всадник выехал из леса на дорогу и двинулся нам навстречу. Майор сразу придержал коня и пустил его шагом, так что вскоре оказался в тылу отряда.

Маневр этот был выполнен очень осторожно, но я не мог не заметить, что верховой мексиканец порядком встревожил моего начальника…

Всадник оказался пастухом-самбо, разыскивавшим скот, убежавший из соседнего кораля. Я стал расспрашивать его, где можно найти мулов. Самбо показал рукой на юг и сказал по-испански, что там сколько угодно мулов.

— Hay muchos, muchissimos! (Там много, много!) — говорил он, показывая на дорогу, уводившую влево, через лес.

Следуя его указаниям, мы свернули на новую дорогу, но она вскоре сузилась. Солдаты пошли гуськом по-индейски. Тропинка терялась под густолиственными деревьями, ветки которых сплетались у нас над головами.

Майору все время приходилось склоняться всем своим крупным телом к луке седла. Раз или два он даже спешивался: колючие акации не давали возможности ехать верхом.

Мы бесшумно продвигались вперед. Тишина нарушалась лишь невольно вырывавшимися у майора ругательствами. Впрочем, здесь, в диком лесу, трусоватый майор бранился лишь вполголоса. Наконец тропинка вывела нас на прогалинку, у края которой возвышался холм, поросший чапаралем.

Оставив отряд под прикрытием деревьев, я поднялся на холм чтобы оглядеть местность. Было еще очень рано, и солнце медленно восходило над синими водами залива.

Лучи его плясали и играли на блестящих волнах, и, только закрыв глаза рукой, я мог различить вдали стройные мачты кораблей и сверкающие колокольни города.

К югу и к западу простиралась обширная зеленая страна, цветущая всей роскошью тропической растительности. Светло-зеленые луга и темно-зеленые леса, прорезанные там и сям желтыми пятнами полей, редкие полосы оливковой листвы, изредка серебряная полоса тихой речки или гладкого озера — вот картина, расстилавшаяся под моими ногами.

Широкая лесная полоса, блистающая яркой зеленью пальм, тянулась до самого подножия холма. За нею открывалась прерия, на которой паслось многотысячное стадо. Оно было слишком далеко от меня, чтобы я мог различить породы животных, но, во всяком случае, некоторые из них казались довольно тонкими и стройными. Вот где следует искать мулов.

Итак, мы отправляемся на это пастбище.

Предстояло пересечь лес, и я направился по тропинке, которая, как казалось, вела именно в нужном направлении.

Чем гуще становился лес, тем больше расширялась тропа. Через некоторое время она вывела нас к реке и оборвалась на ее берегу. На противоположной стороне никаких признаков дороги или тропинки мы не нашли, Там берег был покрыт густым кустарником. Перевитые лианами с широкими зелеными листьями и тяжелыми кистями красных цветов кусты преграждали путь сплошной стеной.

Я отрядил несколько человек на ту сторону реки и приказал им искать тропинку. Через десять минут до нас донесся зов Линкольна. Я перешел речку и нашел охотника на самом берегу. Он отодвигал загородку из сучьев и лиан, за которой открывалась узкая, но тонкая дорожка, уходившая от берега в лес. Плетеная загородка вращалась на воткнутом в землю шесте, как дверь, и, очевидно, была устроена для того, чтобы скрывать дорогу.

Отряд гуськом вступил на тропинку. Майор Блоссом не без труда протискался через проход на своем коне.

Пройдя несколько миль, переправившись через ряд речек и ручьев, пробившись сквозь густые заросли смоковниц и диких агав, мы вдруг заметили впереди просвет. Когда мы вышли из чапараля, перед нами открылась прекраснейшая картина. Мы увидели широкий луг, который явно когда-то обрабатывался, но теперь был заброшен. Всевозможные цветы — целые заросли цветущих розовых кустов и желтых подсолнечников, купы кокосовых пальм и полудиких смоковниц — представляли редкое и очаровательное зрелище.

По ту сторону луга, из-за деревьев была видна крыша дома. Мы двинулись к нему.

Началась аллея, с обеих сторон обсаженная апельсинными деревьями, ветви которых сплетались над нашими головами.

Густая листва защищала нас от солнца; благоухали цветы; воздух звенел птичьим гомоном.

Приблизившись к дому, мы остановились. Я приказал людям соблюдать тишину и один пошел вперед — на разведку.

Аллея неожиданно вывела меня на лужайку. В центре лужайки высилась круговая живая изгородь из жасминных кустов.

За изгородью стоял дом, но с того места, где находился я, из-за жасминов виднелась только крыша.

Не находя в изгороди ни прохода, ни тропинки, я осторожно раздвинул кусты руками и заглянул внутрь. Зрелище, открывшееся передо мной, было так неожиданно, что я не сразу поверил глазам своим.

На невысоком холмике стоял дом причудливой и странной архитектуры. Стены его были выложены из бамбуковых жердей, крепко связанных между собою волокнами питы. Кровля из пальмовой листвы далеко выступала за стену и кончалась наверху деревянным куполом с крестом. Окон не было, дом и так весь просвечивал. Сквозь промежутки между жердями просвечивала внутренняя обстановка.

Дверью служила зеленая барежевая занавеска на пруте с кольцами. Она как раз была отдернута, и у входа я заметил диван и изящную арфу.

Вся постройка была похожа на огромную золотую клетку.

Вокруг дома расстилался сад. Здесь никакой запущенности уже не было, все дышало порядком.

Сзади, как темный фон картины, росла густая роща сучковатых широковетвенных олив; справа и слева — купы апельсинных и лимонных деревьев. Золотистые плоды и яркие цветы резко выделялись на фоне серовато-желтых листьев. На каждой ветке одновременно хозяйничала весна и осень.

В больших вазах глазированного фаянса росли редкие экзотические растения, своей роскошной расцветкой увеличивавшие общую красоту вида.

Кристальный фонтан бил почти на десять метров в высоту и, опадая дождем радужных брызг, стекал ручейком по заросшему кувшинками и другими водяными растениями ложу, затем терялся в рощице величественных смоковниц. Питаясь обильно орошенной землей, эти смоковницы далеко и широко простирали свои ветви…

Людей не было. Казалось, этот роскошный тропический уголок был населен одними птицами. Павлин и пава торжественно выступали по траве, гордясь своим великолепным радужным оперением. У фонтана торчал высокий фламинго, чей красный цвет резко выделялся на фоне крупных зеленых листьев кувшинок. Певчие птицы щебетали на всех деревьях и в кустах. Пересмешник, взобравшись на самую высокую ветку, подражал монотонному крику попугая. Перцеяды перелетали с дерева на дерево или купались под брызгами фонтана, а колибри сидели на листьях ароматных цветов или, подобно играющим солнечным лучам, носились над газоном.

Напрасно обшаривал я глазами весь сад — людей не было… Но вдруг из рощи смоковниц до меня донесся серебристый женский голос. Взрыв веселого и звонкого хохота. Потом — ответный смех, несколько коротких восклицаний, плеск воды, разбрызгиваемой легкою рукой…

Сердце мое забилось. Первым моим движением было броситься вперед, и я, не теряя ни минуты, перескочил жасминную изгородь. Но в следующий момент я резко остановился, боясь наткнуться на то, чего не полагалось видеть…

Я собирался вернуться назад и уже занес было ногу, чтобы перешагнуть изгородь, когда к серебристому смеху присоединился низкий, мужской голос:

— Anda! Anda! hace mucho caloo! Vamos a volver. (Скорей, скорей! Становится жарко! Пора вернуться.)

— Ah, no, Pepe! Un ratito neas. (Ах, нет, Пепе! Еще немножко!)

— Vayo, carambo! (Ну, скорей, каррамбо!)

И снова — звонкий смех, хлопанье в ладоши, радостные вскрики.

«Ну, что ж, — подумал я, возвращаясь на газон. — Раз там и без меня есть мужчина, было б глупо отступать…»

И я подошел к роще смоковниц, заслонявшей от меня людей, чьи голоса я слышал.

— Lupe! Lupe! Mira, que bonito! (Аюпе, Люпе, погляди, какая прелесть!)

— Ah, pobrecito! Echalo, Luz! Echalo! (Ax, бедняжка! Пусти ее, Люс! Пусти!)

— Voy luego. (Сейчас.)

Я нагнулся и осторожно раздвинул крупные шелковистые листья. Очаровательное зрелище представилось моим глазам.

Я увидел круглый бассейн, диаметром в несколько сажен, со всех сторон окруженный высокими смоковницами, чьи гигантские горизонтальные листья прикрывали его от солнечных лучей.

Вокруг бассейна шел невысокий фарфоровый барьер с желто-зеленым орнаментом.

Посредине била и пенилась сильная струя воды. Преломляясь в ней, золотые рыбки, плававшие в бассейне, казались бесчисленными.

Несколько дальше из бассейна вытекал ручей, весь в водяных лилиях. Высокая, гибкая шея лебедя белела на фоне плавучих листьев.

Другой лебедь, самец, стоял на берегу, чистя клювом свои белоснежные перья.

А в бассейне плескались две прелестные девушки в зеленых туниках без рукавов, с поясками. Вода доходила им до талии и была так прозрачна, что я ясно различал на дне маленькие ножки купальщиц.

Их пышные волосы свободно ниспадали на плечи. Девушки были очень похожи друг на друга — обе высокие, грациозные и стройные.

Черты лица были тоже очень сходны. Всякий сразу понял бы, что это сестры, хотя по цвету кожи они и отличались друг от друга. Словно более темная кровь струилась в жилах одной из них, просвечивая сквозь нежную кожу и придавая ей оливковый оттенок. Волосы были черны, как смоль, а еле заметный темный пушок над верхней губой подчеркивал ослепительную белизну зубов. Большие черные миндалевидные глаза, казалось, глядели не на вещи, а сквозь них. Весь облик этой девушки невольно напоминал мавританскую Испанию. Она явно была старшей из двух купальщиц.

Вторая представляла совсем иной тип. То была блондинка с золотыми волосами. Большие, широко открытые голубые глаза, длинные и пышные волосы, кожа не такая шелковистая, как у сестры, но нежная, с очаровательным румянцем. Под лучами солнца руки этой девушки казались такими же бескровными и прозрачными, как и крохотная золотая рыбка, судорожно бившаяся в ее пальцах.

— Ah! que Barbara! Pobrecito-ito-ito! (Ax какая ты жестокая! Бедная рыбка!)

— Со meremos.(Мы ее съедим.)

— Ah!., no, echalo, Luz, о tirare la agua en suos о jos! (Ax!.. Нет, пусти ее, Люс, или я тебе забрызгаю глаза.) — И девушка нагнулась к воде, как бы собираясь исполнить угрозу.

— Ya! No! (Ах так! Ну нет!) — решительно отвечала Люс.

— Guanda te! (Берегись!)

И темноволосая девушка, зачерпнув ладонями воду, обрызгала сестру. Та сейчас же выронила рыбку и ответила тем же.

Разгорелась веселая и оживленная потасовка. Радужные брызги летали над головами девушек, скатываясь по прядям блестящих волос, и обдавали лебедя…

Но тут мое внимание было отвлечено хриплым голосом. Оглянувшись, я увидел толстую негритянку, которая лежала под деревом и, опершись на руку, со смехом глядела на сражавшихся…

Ее-то голос я и принял за мужской…

Внезапно осознав всю нелепость своего положения, я хотел уйти. Но внезапный и резкий крик заставил меня снова повернуться к бассейну.

Лебеди отчаянно хлопали крыльями по воде, рыбки метались из стороны в сторону и в ужасе выскакивали из воды, птицы испуганно кричали.

Я бросился вперед, чтобы посмотреть, чем вызывалась суматоха, и увидел негритянку, которая, вскочив на ноги и указывая рукой на барьер, вопила не своим голосом:

— Ninas, ninas! El cayman! El cayman! (Дети, дети! Кайман! Кайман!)

Я взглянул на противоположную сторону бассейна. Ужасное зрелище представилось мне. Безобразный мексиканский кайман медленно переползал барьер. Его длинное тело извивалось на водяных растениях.

Короткие передние лапы, покрытые чешуей и складками, уже находились на барьере, мощное тело напрягалось перед прыжком. Чешуйчатая спина с длинным зубчатым гребнем блестела от влаги; глаза, обычно тупые, яростно блистали в своих выдающихся глазницах.

У меня был с собой карабин. Вскинуть его к плечу и прицелиться было делом одной секунды. Грянул выстрел, и пуля угодила кайману между глаз, но скользнула по твердому черепу, словно по стальной броне. Выстрел мой оказался бесполезным, если даже не вредным: раздраженное животное бросилось в воду и понеслось прямо к девушкам.

Сестры уже давно бросили свою веселую игру. Они совершенно растерялись и вместо того, чтобы выскочить на берег, неподвижно стояли, дрожа от страха и сжимая друг друга в объятиях.

Одним прыжком перескочил я барьер и, выхватив саблю, побежал по бассейну.

Девушки стояли почти посредине водоема, но кайман попал в него раньше меня, а вода мешала мне двигаться. К тому же дно было скользкое, и я два или три раза падал. Но я тотчас вскакивал и с отчаянной энергией бросался вперед, громко крича девушкам, чтобы они бежали на берег.

Несмотря на мои крики, перепуганные девушки даже не пытались спастись. Страх приковал их к месту…

Кайман несся к ним со страшной быстротой. Он уже находился шагах в шести от купальщиц; его длинная морда торчала под водой, в мощных челюстях сверкали четыре ряда острых зубов.

Я застонал от отчаяния. Глубокая вода сковывала мои движения. Чтобы встать между кайманом и его жертвами, я должен был пробежать почти вдвое больше, чем уже пробежал.

— Опоздаю!..

И вдруг кайман свернул в сторону: он наткнулся на подводную трубу.

Это задержало его всего на несколько секунд, но я успел добежать до девушек, и встать так, чтобы принять на себя его нападение.

— A la orilla! A la orilla! (На берег! На берег!) — кричал я, подталкивая девушек левой рукой и в то же время вытягивая правую, вооруженную шпагой, к приближающемуся кайману.

Только теперь девушки стряхнули с себя оцепенение и бросились из воды.

Чудовище приближалось, щелкая зубами…

Я размахнулся и ударил каймана по голове. Но сабля скользнула по твердому черепу, и сталь жалобно зазвенела.

Тем не менее удар заставил крокодила свернуть с пути, и он пролетел мимо меня, как стрела. Я с отчаянием оглянулся назад… Какое счастье: девушки в безопасности!

Липкая чешуя задела мое бедро; я отскочил в сторону, чтобы кайман не ударил меня хвостом, которым он бил по воде.

Кайман повернулся и снова бросился на меня.

На этот раз я уже не пытался рубить, а вонзил ему саблю в пасть в расчете проткнуть глотку. Но клинок сломался, как ледяная сосулька. У меня в руках остался обломок не длиннее фута — и этим обломком я колол и резал с энергией отчаяния.

Положение мое поистине было критическим. Девушки уже выбрались из бассейна и, отчаянно крича, стояли на парапете.

Вдруг старшая, схватив с земли жердь, кинулась мне на помощь. Но не успела она соскочить в бассейн, как из-за смоковниц блеснул огонь, и я услышал выстрел. Просвистела пуля, и несколько человек выскочило из рощи. Перескочив парапет, все они побежали к бассейну.

Громкий плеск, людские голоса, звон оружия — и кайман, пронзенный двенадцатью штыками, погрузился на дно.

— Вы не ранены, капитан?

То был голос Линкольна. Вокруг меня по пояс в воде стояла дюжина солдат. Тут же был и Маленький Джек: только голова в фуражке торчала над водой… Его игрушечная сабля в полтора фута длиной тоже была всажена в мертвого крокодила.

Я улыбнулся.

— Цел и невредим, — отвечал я. — Но вы поспели как раз вовремя…

— Мы прибежали на ваш выстрел, капитан, — объяснил Линкольн. — Раз вы стреляете, значит, что-то случилось. Взяв нескольких ребят, я поспешил на помощь…

— И хорошо сделали, сержант!.. Но где же…

И я взглянул в ту сторону, где были девушки. Но они исчезли.

— Если вы про женщин, — вмешался Чэйн, — то они скрылись за деревьями.

С этими словами он вдруг повернулся и стал яростно колоть мертвого каймана штыком, восклицая:

— У, черт! Чтоб ты провалился со всем своим железным костяком! Мерзкая тварь, туда же — лезет к девушкам!.. До чего крепок, проклятый! Ах, черт возьми, да на нем не осталось ни одного живого места!

Мы вылезли на берег, и солдаты вытирали свои мокрые ружья.

В это время появился Клейли во главе всего отряда. Когда я рассказал ему все приключение, он расхохотался:

— Клянусь жизнью, — сказал он, — тут не о чем будет и докладывать! Со стороны неприятеля один убитый, а у нас даже раненых нет. Впрочем, можно будет упомянуть об одном пропавшем без вести.

— Кто же пропал? — насторожился я.

— Кто же, как не доблестный Блоссом!

— Но куда он девался?

— А кто его знает. В последний раз, когда я его видел, он прятался за какую-то развалину. Я не удивился бы, если бы он ускакал обратно в лагерь. Несомненно, он так поступил бы, если б запомнил дорогу.

И Клейли снова громко рассмеялся.

Мне и самому было трудно удержаться от смеха, ибо, взглянув в направлении, указанном лейтенантом, я разглядел нечто лунообразное, оказавшееся лицом майора.

Спрятавшись за смоковницами, он осторожно выглядывал оттуда, а в глазах застыл страх. Я видел только его лицо, круглое и блестящее, как луна, и, подобно лику луны, испещренное светом и тенью: от страха по щекам поползли красные и белые пятна.

Разобравшись в положении, майор начал с шумом и треском пробиваться сквозь кусты, ломая их, словно слон. В руках его была обнаженная сабля.

— Скверное дело, — сказал он, геройскими шагами обойдя бассейн. — И это всё? — продолжал он, показывая на труп каймана. — А я-то надеялся, что у нас будет стычка с мексиканцами!..

— Нет, майор, — отозвался я, стараясь сохранять серьезность. — Нам, к сожалению, не так повезло.

— Не сомневаюсь, однако, — лукаво заметил Клейли, — что они не долго заставят себя ждать. Ведь до врагов донеслась наша стрельба!

Вся повадка майора сразу резко изменилась. Сабля медленно опустилась, и толстые красные щеки снова покрылись белыми и синими пятнами.

— Как вы думаете, капитан, не слишком ли мы углубились в эту подлую страну? Никаких мулов здесь нет. Могу вас за верить, здесь нет ни одного мула! Не лучше ли нам вернуться в лагерь?

Не успел я ответить, как наше внимание привлек внезапно появившийся человек. Майор едва не упал в обморок. Человек бежал по откосу прямо на нас.

— Клянусь честью, это гверильяс — мексиканский партизан! — с притворным ужасом воскликнул Клейли, показывая на красный пояс, стягивающий талию незнакомца.

Майор оглянулся кругом, ища, куда бы ему спрятаться в случае стычки. Он уже пробирался бочком к тому месту, где барьер был повыше, когда незнакомец бросился к нему и, обняв его обеими руками, разразился целым потоком испанских фраз, в которых чаще всего слышалось слово gracias (благодарю).

— Что он хочет сказать всей этой «грацией»? — вскричал майор, вырываясь из рук мексиканца.

Но тот не слушал его. Увидев мою мокрую одежду, он бросил майора и обрушил все свои восторги и gracias на меня.

— Сеньор капитан, — говорил он по-испански, тиская меня, как медведь, — примите мою благодарность! Ах, сеньор! Вы спасли моих детей. Как могу я выразить вам свою признательность?!

Дальше последовал настоящий букет пышных и патетических фраз, свойственных испанскому языку. В заключение незнакомец предложил мне свой дом со всем, что в нем заключалось.

В ответ на это любезное предложение я с поклоном извинился, ибо с моей мокрой одежды вода ручьями стекала на мексиканца.

Только теперь я разглядел его. Он оказался высоким, худощавым и бледным стариком с умным, типично испанским лицом. Волосы у него были коротко подстрижены и совершенно белые, а усы — черные, с еле заметной проседью. Под черными, как агат, бровями блестели живые глаза. Одет он был в короткий белый жакет тончайшего полотна, с таким же жилетом и брюками, затянутыми по талии ярко-красным шелковым поясом. На ногах — зеленые сафьяновые ботинки, а на голове — широкополая соломенная шляпа.

Хотя такой костюм характерен для Латинской Америки, но всем своим видом и манерами старик напоминал настоящего европейского испанца.

В ответ на излияния старика я на лучшем своем испанском языке выразил сожаление по поводу страха, пережитого его дочерьми.

Мексиканец поглядел на меня с изумлением.

— Как, сеньор капитан? Судя по вашему выговору, вы иностранец?..

— Иностранец? То есть вы хотите сказать — в Мексике?

— Да, сеньор. Разве это не так?

— Ну, конечно, — ответил я с улыбкой, в свою очередь недоумевая.

— А давно вы служите в армии, сеньор капитан?

— Нет, совсем недавно.

— Как вам понравилась Мексика, сеньор?

— О, я ведь ее пока что почти совсем не видел.

— Да? Но сколько же времени вы находитесь здесь?

— Три дня. Мы высадились девятого…

— Неужели!.. Всего три дня — и уже служите в нашей армии? — проговорил испанец, и на лице его отразилось самое неподдельное удивление.

Похоже было, что со мной говорит сумасшедший.

— Вы позволите спросить вас, какова ваша национальность? — продолжал старый джентльмен.

— Национальность? Разумеется, американец…

— Американец?!

— Un Americano! (Американец!) — подтвердил я. (Мы ведь говорили по-испански.)

— Y son esos Americanos? (И они тоже американцы?) — залопотал мой новый знакомый.

— Si, senor! (Да, сеньор!)

— Каррамбо! — вскричал старик, подскочив на месте. Глаза его чуть не вылезли из орбит…

— То есть, строго говоря, не вполне американцы, — добавил я. — Среди нас есть ирландцы, французы, немцы, шведы, швейцарцы. Однако вы можете считать нас всех американцами…

Но старик не слушал моих объяснений. Опомнившись от первого изумления, он повернулся и, махнув рукой, скрылся за деревьями, прокричав мне «Esperate!» (Погодите!) Солдаты, толпившиеся у бассейна, громко расхохотались. Я не пытался унять их. Испуг старика рассмешил и меня, а разговор, завязавшийся между солдатами, показался мне очень забавным. Я ясно различал слова, хотя стоял поодаль.

— Не слишком-то гостеприимен этот мексиканец, — презрительно проворчал Линкольн.

— Капитан спас ему таких славных девчонок, — поддержал Чэйн. — Следовало предложить хоть стакан вина.

— Наверно, у него в доме нет ни капли. Похоже, что место «сухое», — заметил другой ирландец.

— Во всяком случае, клетка славная, — возразил Чэйн, — и птички в ней недурные. Я даже вспомнил Типперари… Но там у нас было чего выпить! Целые реки настоящего рома.

— Боюсь, что этот малый — грили, — прошептал другой солдат, чистокровный янки из Южных Штатов.

— Что такое? — спросил ирландец.

— Как что? Грили — мексиканец, черт бы его побрал!

— Ну, ^еЩе бы! Ведь ты видел его красный пояс?

— Уж не капитанский ли это пояс? — продолжал янки. — Бьюсь об заклад, он капитан, а возможно, и полковник…

_— Д что такое он прокричал, убегая?

_— Не разобрал я. Что-то насчет пиратов…

— Какие мы пираты? Сам он пират! Вот возьмем да поставим его к этой самой размалеванной стенке…

_— Сначала этот старик так и лез целоваться. Какая муха его укусила?

— Рауль говорит, будто он обещал подарить капитану свой дом со всей обстановкой.

_— Ух, мать честная! И с девчонками в придачу?

— Понятное дело!

— Черт возьми! Будь я на месте капитана, я поймал бы его на слове.

— Это фарфор, — заметил один из солдат, указывая на барьер.

— Нет, не фарфор…

— Ну, так глазурь.

— Нет, и не глазурь!

— Так что же это такое?

— Просто крашеный камень, дурак ты этакий!

— Хорош камень! Говорю тебе, это — фарфор!

— А ты попробуй штыком…

— Трах, трах, трах, — услыхал я и, повернувшись, увидел, что солдат колотит прикладом по фарфоровому барьеру.

— Перестань! — закричал я на него.

Остряк Чэйн не преминул по этому поводу пошутить. Хоть он и говорил вполголоса, но я услыхал его замечание:

— Капитан тебе тут ничего не позволит ломать и портить: ведь он владеет всем этим добром, когда женится на одной из этих красоток… А вот и старик! Смотри, он тащит какую-то бумагу! Так и есть, хочет расписаться, что все дарит капитану!..

Я захохотал и, оглянувшись, заметил старика, торопливо возвращавшегося к нам. В руках он держал большой лист пергамента.

— В чем дело, сеньор? — спросил я.

— No soy Mexicano — soy Espanol! (Я не мексиканец, а испанец!) — неожиданно заявил старик.

Взглянув вскользь на документ, я увидел, что это подписанный испанским консулом в Вера-Круце паспорт на имя испанского подданного дона Косме Розалес, родившегося в Испании.

— Это совершенно лишнее, сеньор Розалес! — сказал я, возвращая бумагу. — Те обстоятельства, при которых произошла наша встреча, обеспечили бы вам самое лучшее отношение с нашей стороны, будь вы даже мексиканцем. Ведь мы воюем не с мирными жителями, а с солдатами.

— Es verdad! (Конечно!) Но вы совсем вымокли, сеньор! Не голодны ли вы?

Я не мог отрицать ни того, ни другого.

— Вам следует отдохнуть, сеньоры! Не зайдете ли вы в мой дом?..

— Позвольте, сеньор, представить вам майора Блоссома, лейтенанта Клейли и лейтенанта Окса. Дон Косме Розалес, джентльмены!

Офицеры раскланялись со стариком. Майор сразу воспрянул духом.

— Vamonos, Caballeros! (Пожалуйте, кабальеро!) — и мы последовали за стариком, который обещал накормить обедом и солдат.

Через несколько минут мы приблизились к дому, оказавшемуся той бамбуковой клеткой, о которой я уже упоминал.

— Прошу вас, сеньоры, — сказал дон Косме, отдергивая занавеску.

— Ого! — воскликнул майор, пораженный видом комнаты.

— Садитесь, джентльмены! Ja vuelvo…(H сию минуту.)

И с этими словами дом Косме исчез за дверкой в задней стене. Дверка эта была совершенно скрыта плетеным тростниковым экраном.

— Честное слово, здесь очень мило! — шепнул Клейли.

— Очень мило, — подтвердил майор.

— Правильнее было бы сказать — великолепно…

— Великолепно! — снова, как эхо, откликнулся майор.

— Столы и стулья розового дерева, — перечислял Клейли, — арфа, гитара рояль, диваны, оттоманки, ковры по колено… Фью!

Я, не обращая внимания на мебель, беспокойно оглядывал комнату.

— Ха-ха, капитан, чем вы так встревожены? — спросил Клейли.

— Ничем.

— А, понимаю! Вы говорили о девицах — о нимфах бассейна. Но куда же они запропастились?

— Вот именно — куда?

— Девицы? Что за девицы? — удивился майор, еще не знавший всех подробностей моего приключения в бассейне.

Но тут послышался голос дона Косме:

— Пепе, Рамон, Франсиско! Подавайте обед! Anda! Anda! (Живо!)

— Где кричит этот старик? — не без тревоги в голосе спросил майор. — Я ничего не вижу…

Мы тоже ничего не видели. Встав со стульев, мы подошли к задней стене.

В доме, по-видимому, была всего одна комната — та самая, в которой мы находились. Единственным пунктом, недоступным отсюда для наблюдения была маленькая веранда, куда вышел дон Косме. Но она была слишком мала, чтобы на ней помещалось столько народу, сколько созывал наш хозяин.

За домом, под оливами, стояли две небольшие постройки, но они просвечивались насквозь, а мы в них ничего не заметили. За оливами открывался лужок метров в сто шириной а дальше шли меските и краснели листья алоэ — начинался лес.

Мы не понимали, куда девались девушки и откуда к нам доносились крики: «Пепе, Рамон, Франсиско!»

Но тут послышались колокольчики и голос дона Косме:

— Не желаете ли каких-нибудь любимых блюд, сеньоры?

— Нет, спасибо, — ответил кто-то из нас.

— Черт меня побери! — воскликнул майор! — Похоже, что, стоит ему топнуть ногой или позвонить в звонок, и прямо из-под земли появится все, что угодно… Ага, что я вам говорил?

Последние слова были вызваны появлением пяти или шести отлично одетых слуг, которые внесли в комнату подносы с тарелками и графинами. Они вошли с переднего входа, но откуда же они взялись? Несомненно, что не из рощи, а иначе мы видели бы их по пути к дому.

Майор произнес нечто совершенно непечатное и шепотом прибавил:

— Это какой-то мексиканский Аладин!

Признаюсь, я был удивлен не меньше его. А между тем слуги всё входили и выходили. Не прошло и получаса, как стол положительно затрещал под тяжестью роскошного обеда. Это — не фигуральное выражение. На столе красовались литые серебряные блюда, большие серебряные кувшины, графины и даже золотые кубки.

— Senores, vamos а coner! (Пожалуйте обедать, сеньоры!) — пригласил дон Косме, любезно указывая нам на стулья. — Боюсь только, что вам не слишком понравится мое угощение. Кухня моя чисто мексиканская.

Назвать обед плохим значило бы противоречить истине и квартирмейстеру американской армии майору Джорджу Блоссому, который впоследствии утверждал, что такого великолепного обеда он в жизни своей не едал.

Обед начался с черепахового супа.

— Может быть, джентльмены предпочли бы суп жюльен или вермишель? — спрашивал хозяин.

— Нет, благодарю вас, суп очень хорош, — ответил я за всех, так как мне поневоле пришлось стать переводчиком.

— Попробуйте взять к нему немного агвакате — он придает особый вкус.

Слуга поднес продолговатый темно-оливковый плод величиною с большую грушу.

— Спросите его капитан, как это едят? — попросил майор.

— Ах, простите, сеньоры! Я забыл, что вы не знаете наших кушаний… Надо просто снять кожицу и нарезать — вот так!

Мы попробовали, но суп от этого не улучшился. Для нашего северного нёба агвакате оказалось почти нестерпимым.

На второе подали отличную рыбу.

Затем последовало множество других яств. Из них многие были для нас новинкой, но все оказались весьма вкусными и острыми.

Майор пробовал решительно все, желая узнать, какое из этих удивительных мексиканских кушаний окажется самым вкусным. Он утверждал, что впоследствии извлечет пользу из своего опыта.

Хозяин с особым удовольствием потчевал майора, все время величая его «сеньором полковником».

— Не хотите ли пучеро, сеньор полковник?

— Благодарю вас, сэр, — бурчал майор и отведывал пучеро.

— Позвольте положить вам ложку моле!

— С удовольствием, дон Косме!

И моле исчезало в широкой майоровской глотке.

— Попробуйте немножко чиле-реллено…

— Очень благодарен, — отвечал майор. — Ах, черт возьми, жжется, как огонь! Ой, ой!

— Pica! Pica! (Жжет!) — бормотал дон Косме, показывая на горло и улыбаясь гримасам майора. — Запейте, сеньор, стаканом красного… Или, еще лучше… Пепе! «Иоганисбергер» уже остыл? Подай его сюда! Быть может, сеньоры, вы предпочитаете шампанское?

— Благодарю вас, дон Косме, не беспокойтесь, пожалуйста!

— Какое же это беспокойство, капитан? Рамон, подайте шампанское. Вот, сеньор полковник, отведайте guisado de pato (рагу из утки).

— Спасибо, — заявил майор. — Вы очень любезны. Черт бы побрал эту штуку! Так и жжется…

— Как вы думаете, понимает он по-английски? — на ухо спросил меня Клейли.

— Думаю, что нет, — отвечал я.

— Ну так мне хочется сказать во весь голос, что этот старик — чудеснейший джентльмен. А вы что скажете, майор? Ведь правда, хорошо бы, если б он жил поближе к нашему лагерю!..

— Хорошо бы, чтоб поближе к лагерю находилась его кухня, — ответил, подмигнув, майор.

— Сеньор полковник, позвольте…

— Что прикажете, сеньор?

— Pasteles de Moctezuma.

— Конечно, конечно!.. По правде сказать, ребята, я и сам не понимаю, что за штуковину ем, но на вкус это не плохо.

— Сеньор полковник, позвольте положить вам кусочек гу-аны.

— Гуаны? — изумился майор.

— Si, senor! (Да, сеньор!) — отвечал дон Косме, держа кусок на вилке.

— Гуана? Как, по-вашему, ребята, неужели это та самая мерзость, которую мы видели на Лобосе[3]?

— Всё на свете возможно.

— Ну, так мне довольно, черт возьми! Не могу я есть всякую дрянь! Благодарю вас, дорогой дон Косме: кажется я уже кончил свой обед.

— Советую вам попробовать, уверяю вас, это очень нежно, — настаивал дон Косме.

— Попробуйте, майор, и скажите нам, каково на вкус! — закричал Клейли.

— Вы как тот аптекарь, который отравил собаку, пробуя снадобья. Впрочем… — и майор ругнулся. — Ладно! Судя по тому, как сам хозяин смакует эту штуку, она должна быть не плоха… Честное слово, это великолепно! Нежно, как цыпленок!.. Отлично, отлично!

И майор съел впервые в своей жизни кусок гуаны.

— Паштет из дроздов, сеньоры! Могу рекомендовать: эти птички теперь в самом сезоне.

— Дрозды, клянусь честью! — воскликнул майор, узнав свое любимое блюдо.

И в одно мгновение исчезло невероятное количество паштета.

Наконец слуги убрали блюда, и на столе появился десерт: всевозможные торты, кремы, желе, бланманже и невиданное количество самых разнообразных фруктов. В больших серебряных вазах лежали и золотые апельсины, и спелые ананасы, и бледно-зеленые сладкие лимоны, и сочный виноград, и черимолла, и сапоте, и гранадилья, и питахайя, и туна. Тут же стояли финики, винные ягоды, миндаль, смоквы, бананы и еще какие-то неведомые ягоды. Мы не могли надивиться всему этому, неведомо откуда явившемуся изобилию.

— Попробуйте кюрассо, джентльмены! Сеньор полковник, позвольте налить вам!

— За ваше здоровье, сэр!

— Сеньор полковник, может быть, вы хотите стакан Майорки?

— Благодарю вас.

— Или, может быть, вы предпочитаете «Педро-Хименес»? У меня есть очень старый «Педро-Хименес».

— Все равно, дорогой дон Косме, совершенно все равно!

— Принеси то и другое, Рамон, да захвати бутылки две мадеры (зеленая печать)!

— Клянусь жизнью, этот старик — настоящий колдун! — пробормотал майор, пришедший в самое безоблачное настроение.

«Хотел бы я, чтобы он наколдовал нам что-нибудь, кроме этих проклятых бутылок», — подумал я, окончательно теряя терпение: девушки всё не выходили.

— Кофе, сеньоры?

Слуга внес кофе в чашках севрского фарфора.

— Вы курите, сеньоры? Не угодно ли гавану? Мне прислал с Кубы один друг. Кажется, они очень хороши. Но если вы предпочитаете сигареты, то вот — настоящие кампешские. Вот и наши местные сигары, как мы их называем. Но их я бы вам не рекомендовал.

— Мне гаванну, — заявил майор и тут же взял великолепную «регалию».

Я впал в задумчивость.

Меня вдруг охватил страх, что мексиканец, при всем своем гостеприимстве, отпустит нас, не познакомив со своим семейством, а мне очень хотелось поговорить с очаровательными девушками. Особенно не терпелось мне увидеть брюнетку, чьи манеры произвели на меня глубокое впечатление.

Мои размышления были прерваны доном Косме, который встал и пригласил нас пройти в гостиную к дамам.

Я вскочил так резко, что чуть не перевернул стол.

— Что с вами, капитан? — усмехнулся Клейли. — Дон Косме собирается только представить нас дамам. Вы, надеюсь, не собираетесь убежать?

— Конечно, нет, — пробормотал я, несколько смущенный своей неловкостью.

— Он говорит, что дамы у него в гостиной, — встревоженным голосом прошептал майор, — а где эта гостиная, сам черт не знает. Держитесь, ребята! Пистолеты у вас в порядке?

— Бросьте, майор! Как вам не стыдно!

Тайна гостиной и неизвестно откуда являющихся кушаний разрешилась очень быстро. Лестница, ведущая вниз, сразу объяснила нам все.

— Позвольте мне проводить вас в мой «погреб», сеньоры! — сказал испанец. — Я ведь наполовину подземный житель. В сильную жару и при северном ветре мы предпочитаем скрываться под землей. Следуйте за мной, пожалуйста!

И мы спустились вниз, оставив наверху только Окса, который пошел взглянуть на солдат.

Лестница привела нас в большую залу. Пол, не покрытый ковром, был мраморный, прекрасной мозаичной работы. Небесно-голубые стены украшены копиями картин Мурильо в дорогих и изящных рамах. Комната освещалась белоснежными восковыми свечами.

На блестящих мраморных столиках стояли вазы с цветами. Прекрасная мебель, канделябры, жирандоли, позолоченные колокольчики дополняли обстановку. Большие зеркала отражали ее со всех сторон, так что зала казалась целой анфиладой великолепно убранных комнат. Но даже при самых внимательных поисках мы не могли бы найти в этой комнате, которую дон Косме называл «аванзалой», ни одной двери.

Хозяин подошел к одному из зеркал и слегка нажал пружинку. За стеной послышался звон колокольчика, и в тот же момент зеркало повернулось и отступило назад, отражая в своем движении множество блестящих вещей, быстро пронесшихся у нас перед глазами.

— Войдите, сеньоры! — пригласил дон Косме, отступая в сторону и указывая нам рукою на вход.

Мы прошли в гостиную. Вкус и изящество убранства превосходили все виденное нами в первых комнатах.

Пока мы стояли, озираясь по сторонам, дон Косме открыл боковую дверь и громко позвал: «Дети, дети, подите сюда!»

И мы услышали женские голоса, подобные щебетанию певчих птиц.

Голоса эти приближались. Послышались шуршание юбок, легкие шаги — и в комнату вошли три дамы; супруга дона Косме в сопровождении своих прелестных дочерей, героинь моего приключения в бассейне.

Девушки задержались на момент, разглядывая наши лица, а затем обе с криком «Наш спаситель!» подбежали ко мне и, почти опустившись на колени в глубоком реверансе, схватили меня за руки. Они были прелестны в этом порыве детской благодарности.

Между тем дон Косме представил Клейли и майора своей супруге, сеньоре Хоакине, а затем познакомил нас и с детьми, которых звали Гвадалупе и Мария де Ля-Люс (Мария Светлая).

— Мама, — сказал он после этого жене, — сеньоры еще не докурили своих сигар.

— О, пусть они кончат здесь, — отвечала она.

— А это не будет неприятно сеньорам? — осведомился я.

— А может быть, и вы присоединитесь к нам? Мы слыхали, что все испанские женщины курят.

— Нет, этот дурной обычай вымирает, — заявил дон Косме.

— Мы не курить, мама да, — добавила старшая дочь, брюнетка, та, которую звали Гвадалупе.

— А, вы говорите по-английски!

— Немного… плохо английски, — был ответ.

— Кто же учил вас английскому языку? — спросил я, побуждаемый каким-то непонятным любопытством.

— Американец учил — дон Эмилио.

— Ах, американец!

— Да, сеньор, — сказал дон Косме, — американец, джентльмен из Вера-Круца, наш частый гость.

Хозяину как будто не хотелось распространяться об этом предмете, а между тем меня охватило внезапное и, как это ни странно, какое-то болезненное желание узнать побольше об американце дон Эмилио и его отношениях с нашими новыми знакомыми. Чтобы оправдать свое любопытство, могу только спросить читателя, не случалось ли ему самому испытывать такой же внезапный интерес к прошлому девушки, произведшей на него большое впечатление.

В том, что «мама» курила, нам пришлось убедиться на деле, потому что пожилая леди медленно развернула маленькую пахитоску, похожую по форме на патрон, и снова закрутила ее пальцами, взяла за кончик крохотными золотыми щипчиками. После этого она поднесла пахитоску к угольку и, закурив, выпустила синий клуб ароматного дыма.

После нескольких затяжек донья Хоакина предложила свой бисерный кисет майору.

Так как это была особая любезность, то отказаться было невежливо. Майор принял дар, но оказался в самом затруднительном положении, не зная, что делать с пахитоской.

Подражая сеньоре, он развернул бумажку, но попытка снова завернуть ее кончилась неудачно.

Дамы, наблюдавшие за действиями майора, очень забавлялись. Младшая девушка даже засмеялась.

— Позвольте мне, сеньор полковник! — сказала донья Хоакина.

С этими словами она взяла у майора пахитоску и быстро свернула ее своими ловкими пальцами.

— Так! Ну, теперь… Пальцы держите вот так… Не нажимайте, легче, легче! Вот этот конец слишком слаб, вот так! Отлично!

Майор зажег папиросу и потянул широкими, толстыми губами дым.

Но он не сделал и десяти затяжек, как огонь дошел до пальцев и жестоко обжег их, так что несчастный тут же отдернул руку. Тут бумажка развернулась, и мелкий табак рассыпался, а майор на свое горе нечаянно вдохнул воздух, и часть табачных крошек попала ему в рот. Бедняга закашлялся и засопел.

Это было уж слишком, и дамы, ободренные хохотом Клейли, громко рассмеялись. Слезы выступили у майора на глазах, и его отчаянный кашель прервался самыми отборными ругательствами, к счастью, непонятными для хозяев.

Кончилось тем, что одна из девушек, сжалившись над майором, подала ему стакан воды.

— Не хотите ли попробовать еще одну, сеньор полковник? — с улыбкой спросила донья Хоакина.

— Нет, благодарю вас, сударыня, — отвечал майор, и я расслышал подавленное, как бы подземное ругательство…

В дальнейшем разговор продолжался по-английски. Ошибки сеньор, пробовавших изъясняться на нашем языке, немало забавляли нас.

После нескольких неудачных попыток объясняться по-английски Гвадалупе не без некоторой досады заявила:

— Хотелось бы, чтоб брат поскорей вернулся домой: он лучше владеет английским.

— А где он? — спросил я.

— В город — Вера-Круц.

— Когда же вы его ждете?

— Сегодня ночью.

— Да, — прибавила сеньора Хоакина. — Он отправился в город на несколько дней к своему другу, но сегодня к вечеру мы ждем его.

— Но как же он выберется из города? — с обычной своей резкостью буркнул майор.

— Что такое, сеньор? В чем дело?.. — взволновались сеньоры. Все они сразу побледнели.

— Но ведь он не сможет миновать пикеты, миледи, — развел руками майор.

— Объясните нам, в чем дело, капитан? — беспокойно попросили хозяева.

Всякие отговорки были бы бесполезны. Майор сжег корабли.

— Мне очень больно, сеньоры, разочаровывать вас, — сказал он, — но боюсь, что сегодня ваш брат вернуться не сможет.

— Но почему же, капитан? Почему?

— Потому что Вера-Круц со всех сторон окружен нашими войсками, и ни в город, ни из города никого не пропускают.

Если бы в гостиной дона Косме разорвался снаряд, то и он не произвел бы такого действия, как эти слова. Не зная ничего о ходе войны, семья понятия не имела о том, что наше появление отделяло ее от любимого сына и брата непроходимой преградой. В своем почти полном уединении дон Косме и его близкие знали только то, что Мексика воюет с Соединенными Штатами, но им казалось, что война идет где-то очень далеко, за Рио-Гранде. Они даже подозревали, что наш флот подошел к Вера-Круцу; отдаленный гром орудий, конечно, доносился до них. И все же им в голову не приходило, чтобы город был обложен нами с суши. Отчаяние матери и сестер было ужасно и стало еще невыносимее, когда они узнали то, чего мы не могли скрыть от них: что американское командование намеревалось бомбардировать город.

В самый разгар горестной сцены неожиданно открылась дверь, и в гостиную вбежал взволнованный слуга.

— El norte! El norte! (Северный ветер!) — кричал он.

Ничего не понимая, мы бросились за доном Косме в аванзалу.

Когда мы поднялись наверх, нас поразило странное и величественное зрелище. Все кругом резко изменилось. День, только что веселый и солнечный, стал мрачен и грозен. Небо потемнело и, казалось, было готово разразиться бурей.

На северо-западе, на Сьерра-Мадре, дымилась огромная свинцовая туча, осевшая шапкой на вершине гор. От нее отрывались причудливые клочья туч и носились по небу, как если бы целое полчище демонов бури гневно гоняло бы их во все стороны.

Одна из туч нависла над снежной вершиной Орисавы, словно огромный нетопырь над своей жертвой. Огромную тучу над Сьерра-Мадре прорезали молнии. Они раскалывали небо во всех направлениях, попадая в носившиеся кругом клочья, словно могучий властелин бури рассылал стремительных огневых гонцов.

На востоке, подобно винтовым лестницам, ведущим на небо, двигались по горизонту желтые песчаные смерчи.

Ураган еще не достиг нашего ранчо. Деревья застыли в мрачном и зловещем спокойствии, но отчаянный крик всех птиц — лебедей, попугаев, павлинов, искавших убежище в густых зарослях олив, — предвещал надвигавшуюся катастрофу.

Крупный дождь забил по широким листьям; время от времени налетали внезапные и короткие порывы ветра, сотрясавшие перистую листву пальм.

Длинные зеленые полосы листьев, резко рванувшись под ветром, снова тихо обвисали прежним изящным изгибом.

С севера приближался глухой шум, подобный отдаленному прибою, из леса то и дело доносился прерывистый хриплый лай волков и визг перепуганных обезьян.

— Tara la casa! Tara la casa! (Прикрыть дом!) — закричал дон Косме.

— Anda! Anda con los maeates! (Скорей там с веревками!)

В мгновение ока со всех сторон за стенами развернулись длинные пальмовые циновки, скатанные под крышей в трубку. Теперь они упали и одели дом плотной стеной, непроницаемой для дождя и ветра. Затем их крепко связали по углам, а концы веревок прикрутили к стволам деревьев.

— Теперь, сеньоры, все готово, — сказал дон Косме. — Вернемтесь в гостиную.

— Мне хотелось бы видеть, как разразится ураган, — ответил я, желая предоставить хозяевам возможность наедине обсудить неприятное известие, принесенное нами.

— Как вам угодно, капитан! Но только оставайтесь под прикрытием.

— Черт знает, какая жара! — проворчал майор, отирая пот со своих толстых красных щек.

— Через пять минут, сеньор полковник, вы озябнете. Теперь здесь сгустился горячий воздух, но терпение: скоро ветер разгонит его.

— А сколько времени продолжается норте? — спросил я.

— Право, сеньор, сказать, сколько времени будет свирепствовать норте, невозможно: иногда он бушует по нескольку дней, а иногда проносится в два-три часа. Похоже, что сейчас будет ураган. В таком случае это будет не долго, но ужасно. Каррамбо!..

Резкий порыв холодного ветра пролетел, как стрела. За ним последовали второй и третий: так по бурному океану прокатываются три могучих вала. И наконец с долгим, яростным ревом разразился настоящий ураган — могучий, черный и пыльный, несущий на своих крыльях оборванные листья и испуганно кричащих птиц.

Оливы скрипели и трещали. Высокие пальмы склонялись и вновь выпрямлялись, размахивая своими длинными листьями, словно вымпелами. Широкие листья платанов хлопали и шумели, а потом снова обвисали, пропустив мимо себя бешеный порыв ветра.

Грозовая туча заволокла небо; казалось, все пространство заполнилось густым туманом. Резкий запах серы захватывал дух, и яркий день сменился ночью.

И вдруг поток огня прорезал тьму. Деревья засверкали, словно объятые пламенем, и снова погрузились во мрак.

Еще раз вспыхнула молния, и грянул оглушительный гром, в котором потонули все прочие звуки.

Раскаты грома следовали друг за другом, черная туча раскалывалась огненными стрелами, и яростный тропический ливень подобно лавине обрушивался на землю.

Он струился потоками и водопадами, но вся сила бури исчерпалась в первом порыве.

Черная туча унеслась к югу, и сейчас же исчез пронзительный холод.

— Vamos a bajar, senores! (Спустимтесь вниз, сеньоры!) — предложил дон Косме и проводил нас к лестнице.

Клейли и майор взглянули на меня, словно спрашивая, стоит ли идти. Возвращаться в гостиную нам было неприятно по целому ряду причин. Сцены семейного горя всегда тягостны для посторонних. Но каково было видеть это горе нам — офицерам той самой армии, которая принесла с собою несчастье. В нерешительности мы задержались на площадке.

— Нет, сеньоры, надо зайти на минутку. Мы принесли тяжелую новость, мы и должны придумать какое-нибудь утешение. Идемте!

Вернувшись в гостиную к опечаленным дамам, мы подробно рассказали дону Косме о нашем десанте и осаде, подчеркивая полную невозможность пробраться сквозь расположение американских войск.

— И все-таки, дон Косме, — сказал я, — надежда есть. Кажется, вы можете найти выход из положения.

Мне пришло в голову, что такой богатый и почтенный испанец, как дон Косме, мог бы связаться с городом через испанский военный корабль, который, как я видел, стоял близ Сан-Хуана.

— О, скажите, капитан, скажите, какое средство вы придумали! — воскликнул дон Косме.

Дамы, услышав слово «надежда», тотчас подбежали ко мне.

— В гавани Вера-Круц стоит испанский военный корабль.

— Знаю, знаю! — оживленно отвечал дон Косме.

— Ах, вы знаете!

— О, да, — вмешалась Гвадалупе. — На борту этого корабля — дон Сант-Яго.

— Дон Сант-Яго? — спросил я. — Кто это такой?

— Наш родственник, капитан! — отвечал дон Косме. — Офицер испанского флота.

Сам не знаю почему, но мне неприятно было слышать эти слова.

— Итак, у вас есть друг на испанском корабле, — сказал я старшей сестре. — Отлично! Он сможет вернуть вам брата.

Все кругом просияли. Дон Косме схватил меня за руку и умолял продолжать поскорее.

— Этому испанскому кораблю, — заговорил я, — конечно, разрешено общаться с городом. Вы должны немедленно отправиться на корабль и с помощью вашего друга еще до начала бомбардировки вызвать туда же сына. По-моему, это совсем не трудно: наши батареи еще не сформированы.

— Сейчас же еду! — воскликнул дон Косме, вскакивая со стула. Дона Хоакина и ее дочери побежали собирать вещи к отъезду. Сладкая надежда окрыляла их…

— Но как же, сеньор, — сказал мне дон Косме, как только дамы вышли, — как же мне пройти через ваши линии? Вы думаете, мне позволят ехать на корабль?

— Мне придется проводить вас, дон Косме, — ответил я. — Очень жаль, что долг не позволяет мне поехать с вами сейчас же.

— О, сеньор! — горестно воскликнул испанец.

— Я имею поручение достать для американской армии стадо мулов…

— Мулов?!

— Да. Как раз за ними мы и направлялись на луг, что по ту сторону леса.

— Правильно, капитан: там не меньше сотни мулов. Все они мои. Берите их, пожалуйста.

— Но мы хотим заплатить за них, дон Косме! Майор Блоссом уполномочен заключить с вами договор.

— Как вам угодно, джентльмены. Но ведь вы будете возвращаться в лагерь по старому пути и заедете за мной?

— Конечно, — отвечал я, — и притом как можно скорее. А далеко до этого луга?

— Не больше трех-четырех километров. Я поехал бы с вами, но… — Тут дон Косме словно бы заколебался, а затем подошел ко мне ближе и тихо сказал: — Дело в том, сеньор капитан, что я был бы очень рад, если б взяли у меня мулов без моего согласия. Я несколько замешан в здешние политические дела; Санта-Анна — мой враг, и, если я войду с вами в соглашение, он погубит меня.

— Понимаю, — сказал я. — В таком случае, дон Косме, мы возьмем ваших мулов насильно, а вас самих приведем в американский лагерь пленником. Так мы, грубые янки, расплачиваемся за гостеприимство!

— И отлично! — улыбнулся испанец. — Но вы остались без шпаги, сеньор капитан, — продолжал он. — Окажите мне честь принять вот эту.

И он протянул мне рапиру толедской стали в золотых ножнах богатой чеканки и с мексиканским гербом на рукоятке.

— Это семейная реликвия; когда-то эта шпага принадлежала храброму Гвадалупе Викториа.

— О! — воскликнул я, принимая шпагу. — Поверьте, я сумею ценить ваш дар. Благодарю вас, сеньор, благодарю вас!.. Ну, майор, можно отправляться?

— Я вам дам проводника, сеньор капитан, а при стаде вы найдете моих пастухов. Пожалуйста, заставьте их насильно поймать мулов. Прощайте, сеньоры!

— Да свиданья, дон Косме!

— Adios, capitan! Adios, adios! (Прощайте, капитан!)

К этому времени дамы уже вернулись в комнату. Я протянул руку младшей девушке. Она схватила ее и, как ребенок, прижала к сердцу. Гвадалупе же была спокойна и даже сурова. Чем была вызвана разница в их поведении?

В следующий момент мы уже поднимались по лестнице.

— Экий счастливчик, черт! — ворчал майор. — Ради этого я бы и сам, пожалуй, согласился искупаться…

— Обе, черт возьми, хороши, — сказал Клейли, — но я выбрал бы Марию де Ля-Люс…

Не мало можно рассказать о том, как любовь овладевает сердцем, но стоит ли? Ведь каждый человек на собственном опыте познал ее могущество.

Скажу коротко: я влюбился. Любовь поразила меня внезапно и подчинила меня чарам красоты. Девушка была прекрасна. Но черты лица и весь ее облик свидетельствовали не только о физической, но и нравственной красоте.

Как забыть миндалевидные глаза — полуиндейские, полу-мавританские — и темный пушок над губой, нежный овал и тонкие губы? Внешность ее свидетельствовала о незаурядном характере.

Я почуял в Гвадалупе сильную натуру. То была одна из девушек, с виду женственных, но в моменты опасности или отчаяния проявляющих высокое мужество. Когда ее сестра поймала рыбку, она проявила жалостливость, доброту, попытка же выручить меня, когда я остался один на один с кайманом, служила доказательством смелости. Такие женщины, как Гвадалупе, готовы на самопожертвование и не отступят перед опасностью.

Чего бы я не дал, на что бы я не пошел, чтобы завоевать ее!

С такими мыслями покинул я дом дона Косме.

Я припоминал каждое слово, каждый взгляд, каждый жест, который мог окрылить меня надеждой.

Как холодно вела она себя при прощании! Совсем иначе, чем сестра… В ее движениях было меньше девичьей порывистости, но именно это-то и обнадеживало меня!..

Вас удивляют мои выводы? Но опыт давно научил меня, что в одном в том же сердце нередко уживается любовь и враждебность к одному и тому же человеку…

Явная суровость девушки, холодность, которая другого привела бы в отчаяние, для меня была даже добрым знаком.

Но тут на моем горизонте появилась туча: я вспомнил о доне Сант-Яго, и тяжелое предчувствие омрачило мои мысли.

— Дон Сант-Яго — морской офицер, очевидно, молодой, изящный!.. Нет, нет! Гвадалупе не соблазнишь одной красотой…

Возраст и внешность дона Сант-Яго были созданием моей ревнивой фантазии. Ведь я успел узнать о нем только то, что он служил офицером на испанском военном корабле и приходился сродни дону Косме.

— Да, дон Сант-Яго на корабле… О, она, безусловно, интересуется им! Как она говорила о нем! Как вздрогнуло сердце… Проклятие! Ведь он — родственник, кузен… Терпеть не могу кузенов!

Должно быть, эти последние слова я произнес вслух, так как Линкольн, шедший позади меня, приблизился и спросил:

— Что вы говорите, капитан?

— Нет, сержант, ничего, — с некоторым смущением ответил я, а когда Линкольн снова отстал, я услышал, как он шепнул соседу:

— Какая муха укусила нашего Гарри?

Сержант, очевидно, намекал на мою рассеянность — я был сам не свой, двигался, как во сне, и несколько раз натыкался на колючие кусты, так что шаровары мои были в самом неприглядном состоянии.

Тропинка вела нас по густому чапаралю, то поднимаясь на заросший меските и акациями песчаный холм, то сбегая в пересохшее русло, осененное пробковыми дубами, чьи толстые узловатые стволы были увиты тысячами лиан. В двух милях от ранчо мы вышли на берег речки. По нашему предположению, то был один из притоков Хамэпы.

Густой лес рос по берегам, деревья простирали ветви над водой, и речка таинственно журчала в глубокой тени…

Крупные, гладкие листья водяных лилий тихо колыхались на стеклянных струях.

Голубели пруды, окаймленные плакучими ивами и зарослями зеленых кустарников, водяные растения высоко поднимались над поверхностью вод; я видел прекрасный ирис с высоким, прямым, как стрела, стеблем, который кончался коричневым цилиндром, похожим на гренадерский султан…

Мы подошли к берегу. Пеликан, спугнутый со своего уединенного убежища, взмыл на тяжелых крыльях и с резким криком скрылся в темном лесу. Кайман мрачно погрузился в заросшую осокой воду. Обезьяны, свисая с сучьев на цепких хвостах, раскачивались и оглашали воздух дикими, почти человеческими криками…

Задержавшись на минуту, чтобы наполнить манерки водою, мы перешли реку в брод. Еще сотня шагов — и проводник, шедший впереди, закричал нам с холмика:

— Mira la caballada! (Вон стадо!)

Продираясь сквозь заросли, мы поднялись на холм. Чудесная картина предстала перед нами. Ураган давно прошел, и тропическое солнце сияло над покрытой цветами землей. До захода оставалось еще несколько часов, но сверкающий диск уже начинал спускаться к снежной вершине Орисавы и лучи его приобретали тот золотисто-красный оттенок, который так характерен для раннего вечера в тропиках. Стремительная буря как бы омыла небо, и на голубом своде не было ни облачка. Только на юго-востоке по горизонту еще шли темные тучи, грозно нависшие над лесами Гондураса и Табаско…

Под нашими ногами, словно зеленый ковер, расстилался широкий луг, окаймленный густой стеной леса. Несколько рощиц, рассыпанных по открытому пространству, делали картину еще более привлекательной.

Почти в центре луга стояло небольшое ранчо, окруженное высоким частоколом. Это и был тот самый кораль, о котором говорил нам дон Косме.

Неподалеку от частокола по пышной траве паслось многотысячное стадо скота. По пегой масти и высоким прямым рогам не трудно было узнать знаменитую породу испанских быков. Некоторые животные, отделившись от стада, бродили по холмам или валялись на траве в тени одиноких пальм. Бубенчики оглашали воздух веселым, но однообразным звоном. Тут же, вперемежку с быками и коровами, паслись сотни лошадей и мулов; оглядев равнину, мы увидели двух вакеро, носившихся галопом на быстрых мустангах.

В тот момент, когда мы взошли на холм, они гонялись за диким быком, убежавшим из кораля.

Все пятеро — бык, два пастуха и два мустанга — неслись по лугу с быстротою ветра. Бык ревел от ярости и страха, а вакеро громко гикали, раскручивая над головой длинные лассо. Развевающиеся по ветру черные прямые волосы, смуглые лица арабского типа, высокие испанские шляпы, красные кожаные штаны, застегнутые по внешним швам бубенчиками, огромные звенящие шпоры, пышно украшенные глубокие седла — все это, вместе с великолепными конями, безукоризненным искусством езды и диким возбуждением погони, придавало зрелищу необычайный интерес. Мы задержались на момент, чтобы посмотреть, чем кончится дело.

Яростно фыркая от злобы и высоко вскидывая рога, бык подбежал к нам не дальше, как на пятьдесят шагов; пастухи преследовали его по пятам. В этот момент один из них раскрутил и бросил лассо, которое, описав в воздухе кривую, упало быку на один рог. Видя это, вакеро не стал поворачивать коня, но дал веревке замотаться. Вскоре она натянулась, однако соскользнула с гладкого рога и, почти не задержав быка, высоко взвилась в воздух. Пастух потерпел неудачу…

Его товарищу повезло больше. Ловко брошенная тяжелая веревка просвистела, как стрела, и охватила тугой петлей оба рога. С быстротой мысли всадник повернул коня назад, всадил ему в бока шпоры и, отчаянно сжимая седло ногами, во весь опор помчался от быка. Тот, ничего не замечая, бежал вперед. Через секунду веревка размоталась до конца и, натянувшись, рванула быка за голову, зазвенев, как тетива. Бык свалился на траву. Мустанг тоже чуть не упал.

Некоторое время бык неподвижно лежал на месте, а затем с усилием вскочил и дико оглянулся вокруг себя. Он еще не смирился. Глаза его, горевшие яростью, бессмысленно блуждали из стороны в сторону, пока он не разглядел веревку, тянувшуюся от его рогов к седлу. Тут он вдруг опустил голову и с отчаянным ревом кинулся на пастуха.

Всадник, заранее ждавший этого нападения, пришпорил мустанга и во весь опор пустился по лугу наутек. Бык наседал изо всех сил; время от времени расстояние сокращалось, а потом лассо снова натягивалось.

Проскакав около ста метров, пастух вдруг повернул коня под прямым углом. Бык не успел еще повернуться, как веревка опять со страшной силой рванула его за рога, так что он упал на бок. Но на этот раз он лежал всего одно мгновение и, сразу вскочив на ноги, опять бросился в погоню.

Но тут подлетел второй пастух и, когда бык пробежал мимо него, пустил ему вслед свое лассо, которое и обмоталось вокруг ноги животного.

Теперь бык упал уже не на бок, а на спину. Сотрясение было так сильно, что он долго лежал, как труп. Тогда один из пастухов осторожно подъехал к нему, нагнулся с седла, размотал обе веревки и отпустил его на свободу.

Бык встал на ноги с самым жалким и сконфуженным видом и беспрепятственно позволил загнать себя в кораль…

Тут мы спустились с холма. Увидев наши мундиры, пастухи сейчас же пришпорили мустангов. Не трудно было заметить, что приближение отряда сильно напугало их. Это и не удивительно, так как фигура майора на долговязом жеребце вырисовывалась на фоне синего неба невероятным колоссом. Мексиканцы никогда в своей жизни не видывали таких высоких коней, а длинная вереница солдат в мундирах лишь увеличивала их страх.

— Как бы эти ребята совсем не сбежали, капитан, — сказал Линкольн, беря под козырек.

— Вы правы, сержант, — отвечал я, — а без них нам не поймать ни одного мула. Скорее поймаешь ветер.

— Позвольте мне ссадить одного молодца: я подстрелю только мустанга, а его не трону.

— Нет, сержант, жалко коня, — ответил я и продолжал, обращаясь не столько к Линкольну, сколько к самому себе:

— Конечно, я бы мог выслать вперед проводника, чтобы он предупредил… Но нет, это не годится. Я ведь должен действовать силой. Ничего не поделаешь, я обещал… Майор, не будете ли вы добры нагнать этих пастухов и сказать им, чтобы они не удирали?

— Что вы, капитан! — с ужасом возразил майор. — Неужели вы думаете, что я могу угнаться за арабскими жеребцами? В сравнении с ними мой Геркулес — улитка!

Но я отлично знал, что это ложь. Долговязый майорский жеребец Геркулес летал, когда приходилось удирать, быстрее ветра.

— В таком случае, вы, может, позволите попробовать вашего коня мистеру Клейли? Ведь мистер Клейли очень легок. Уверяю вас, что, если эти мексиканцы не помогут нам, мы не поймаем ни одного мула.

Видя, что все смотрят на него, майор вдруг выпрямился в стременах и, весь надувшись храбростью и чувством собственного достоинства, заявил, что в таком случае он поедет сам. Затем, приказав «доку» следовать за собою, дал Геркулесу шпоры и пустился галопом.

Хуже этого ничего нельзя было придумать. Никто в отряде не внушал пастухам такого ужаса, как майор, и, видя, что это пугало приближается, они снова пустились наутек. Я изо всех сил закричал:

— Alto! Somos amigos! (Стой! Свои!)

Но не успели отзвучать эти слова, как мексиканцы отчаянно пришпорили своих мустангов и помчались к коралю с такой быстротой, словно я угрожал их жизни. Майор гнался за ними во весь опор, а «док» кое-как поспевал сзади; из корзинки, которую он вез на руке, посыпались бутылки и закуски… К счастью, гостеприимство дона Косме заранее вознаградило майора за эту потерю.

Проскакав около полумили, Геркулес стал заметно настигать мустанга, между тем как «док» столь же заметно отставал от него. Но в тот момент, когда мексиканцы находились в каких-нибудь двухстах ярдах от ранчо, а майор — в ста ярдах от мексиканцев, он вдруг резко натянул поводья и, повернув Геркулеса, во весь опор помчался назад, ежесекундно оглядываясь через плечо на частокол.

А пастухи, вместо того чтобы въехать в кораль и остановиться там, пересекли весь луг и скрылись в лесу.

— Что это случилось с Блоссомом? — сказал Клейли. — Ведь он совсем уже нагонял их! Должно быть, старый трус опять чего-нибудь испугался…

— Что такое, майор? В чем дело? — спросил я, когда майор подскакал к нам, фыркая словно дельфин.

— В чем дело? — повторил он, энергично выругавшись. — Хорошее дело, нечего сказать! Вы что же, хотели, чтобы я прямо так и поскакал в крепость?

— Крепость? — в изумлении откликнулся я. — Что вы хотите сказать, майор?

— Хочу сказать — крепость, и больше ничего. Там у них эстакада в три метра вышиной, и имейте в виду, что она набита битком.

— Да чем набита?

— Тем и набита — неприятелями, этими самыми ранчеро. Я видел, как они глядели на меня из-за частокола, не меньше двенадцати медных рож! Подскачи я еще на десять шагов, они бы продырявили меня, как решето.

— Помилуйте, майор, ведь это просто мирные ранчеро! Обыкновенные пастухи, и больше ничего!

— Пастухи! Говорю вам, капитан, эти двое, что удирали, — оба с саблями. Пари держу, они нарочно заманивали нас к эстакаде!

— Ну, что ж, майор, — отвечал я, — теперь они отъехали от эстакады достаточно далеко, а раз их нет, то самое лучшее, что мы можем сделать, — это осмотреть вашу крепость. Надо выяснить, не удастся ли нам загнать в нее мулов, потому что иначе придется возвращаться в лагерь с пустыми руками.

С этими словами я повел отряд вперед. Майор, конечно, замыкал колонну.

Вскоре мы достигли грозной эстакады, которая оказалась самым обыкновенным коралем, какие имеются в испанской Америке при всех крупных гасиендах. На углу частокола находился сарай из жердей, крытый пальмовыми листьями. В нем хранились лассо, седла и прочее добро пастухов; в дверях стоял единственный человек, которого мы нашли на месте, дряхлый старик — самбо. Это его курчавая голова, выглядывавшая из-за частокола, показалась испуганному воображению майора целой дюжиной врагов!..

Осмотрев кораль, я нашел его вполне подходящим для наших целей. Вся трудность заключалась в том, чтобы загнать в него мулов. Широко открыв ворота, мы приступили к этому делу. Мулы спокойно паслись на расстоянии примерно километра от кораля.

Отведя роту за стадо, я развернул ее полукругом, и по моему знаку солдаты стали постепенно стягиваться к загородке, гоня перед собою скот.

Сначала мы приступили к этому новому для нас занятию не совсем ловко, но в конце концов все наладилось. Подгоняя мулов камнями, кусками сухого навоза и гиканьем, мы заставили их двинуться, куда следовало.

Майор, его «док» и Маленький Джек — единственные наши верховые — очень помогли нам в этой работе. Особенно полезен был Джек, страшно обрадовавшийся новому занятию и все время носившийся на своем Твидгете из конца в конец.

По мере того как стадо приближалось к загородке, крайние пункты нашей цепи постепенно сближались, замыкаясь у кораля.

Мулы были всего шагах в пятидесяти от входа, а солдаты следовали за ними в двухстах метрах, когда наше внимание отвлек конский топот.

Резкий, короткий звук кавалерийского рожка пронесся по долине, а за ним раздался дикий боевой клич. Казалось, отряд индейских воинов мчался по тропе войны.

Мы оглянулись и с изумлением увидели целую лаву всадников, вылетевшую из леса и несшуюся на нас во весь опор…

Мне довольно было одного взгляда, чтобы узнать в них гверильясов. Живописный костюм, своеобразное оружие, цветные флажки на пиках — ошибка была невозможна.

Мы остановились. Громкий крик пронесся по нашей растянутой линии.

Я дал знак трубачу, и он протрубил сигнал «смыкайся на середину».

Полукруг солдат кинулся вперед и сплотился у частокола. Мулы, перепуганные таким внезапным напором, тоже побежали и, сгрудившись в воротах, загородили вход.

Гверильясы неслись на нас, наклонив пики и дико крича:

— Andela! Andela! Mueran los Jankee! (Вперед! Вперед! Смерть янки!)

Передовые солдаты уже настигли мулов и стали погонять их штыками. Тогда животные принялись отчаянно брыкаться, создавая новую опасность с фронта.

— Кругом! — скомандовал я. — Пли!

Нестройный, но меткий залп выбил из седла пять-шесть всадников и на секунду разбил фронт атакующих, но прежде, чем мой отряд успел вновь зарядить ружья, гверильясы, перескакивая через трупы товарищей, снова кинулись на нас с криками мести. Десяток самых храбрых уже подскакал к нам на мушкетный выстрел.

Эти передовые на скаку стреляли в нас из мушкетов и пистолетов.

Положение было критическое. Мулы все еще загораживали вход, не давая солдатам скрыться за частоколом. Заряжать ружья было некогда, и через несколько секунд все отставшие солдаты должны были попасть на пики гверильясов.

Я схватил слугу майора за руку, стащил его с коня и, вскочив в седло, бросился к нашему тылу, навстречу гверильясам. Вокруг моего коня сплотилось пять-шесть храбрейших наших солдат, в том числе Линкольн, Чэйн и француз Рауль. Они решились первыми принять на свои короткие штыки кавалерийскую атаку. Ружья у всех нас были не заряжены.

В этот момент я увидел одного из наших солдат, храброго, но неповоротливого немца, отставшего от товарищей шагов на двадцать. Напрасно силился он догнать своих. Двое гверильясов кинулись на него, наклонив пики. Я поскакал к нему на выручку, но пика мексиканца уже ударила его в голову и расколола ее, как орех. Наконечник и кровавый флажок прошли череп насквозь и высунулись с другой стороны. Пика подняла тело солдата на воздух.

Гверильяс не удержал в руках пику и выронил ее; не успел он схватить другую, как шпага Гвадалупе Виктории пронзила ему сердце.

Его товарищ с яростным криком бросился на меня. Я еще не успел вытащить оружие из тела убитого врага и был беззащитен. Конец копья отстоял всего на три фута от моей груди, когда позади меня раздался выстрел. Руки всадника дрогнули, его длинное копье завертелось в воздухе, и сам он свалился на седло.

— Отлично, Джек! Молодец мальчишка! Кто научил тебя этой штуке? Хуррей, Хуп! — и Линкольн, заглушая шум битвы, прокричал индийский боевой клич.

В этот момент ко мне галопом подскакал новый гверильяс на великолепном черном мустанге. В отличие от своих товарищей, этот человек был вооружен не пикой, а саблей, которой он, очевидно, владел очень ловко. Во весь опор несся он на меня, и злобная улыбка обнажала его белые зубы.

— А, капитан! — закричал он по-французски. — Вы все еще живы? Я думал, что покончил с вами еще на Лобосе. Ну, что ж, к счастью, еще не поздно!..

И я узнал дезертира Дюброска.

— Негодяй! — закричал я. Бешенство душило меня, и другого слова я бы не мог произнести.

Мы сшиблись на всем скаку, но конь мой, не приученный к боям, не выстоял, и мне удалось лишь отбить саблю врага, который проскакал мимо меня. Тогда мы повернули коней и, пылая яростью, снова помчались друг на друга, но мой конь опять испугался сверкающей сабли Дюброска и взял в сторону. Прежде чем я успел повернуть его, он унес меня к самому частоколу, а когда я наконец повернулся и увидел Дюброска, — нас уже разделяло несколько мулов…

Эти мулы убежали от ворот кораля и выскочили в открытое поле. Мы пробирались друг к другу, горя местью, но пули моих солдат уже засвистели из-за частокола, и Дюброск с угрожающим жестом повернул коня и поскакал за своими товарищами. Скрежеща зубами от ярости и сознания неудачи, они выехали из-под обстрела и сгруппировались на лугу.

Вся стычка не заняла и двух минут. Таковы обычно и бывают атаки мексиканской кавалерии: налет, дикий крик, с полдюжины пустых седел — и поспешное отступление.

Как только мы заняли надежную позицию за частоколом и пули наших вновь заряженных ружей засвистали вокруг всадников, они сейчас же отступили. Один Дюброск с обычной своей дерзкой смелостью галопировал почти у самого частокола и, только убедившись, что он совершенно один и зря подставляется под выстрелы, повернул наконец вслед за мексиканцами. Теперь вся кавалькада уже выехала из полосы обстрела. Мексиканцы собирались кучками вокруг раненых товарищей или с яростными криками носились взад и вперед по лугу.

Я въехал в кораль, где уже укрылись за частоколом почти все наши солдаты. Маленький Джек, сидя на своем Твидгете, заряжал карабин и притворялся, что не обращает никакого внимания на сыпавшиеся со всех сторон похвалы. Однако, когда ему сделал комплимент сам Линкольн, мальчик не выдержал, и на лице его появилась гордая улыбка.

— Спасибо, Джек! — сказал я, проезжая мимо него. — Я вижу, ты не напрасно носишь карабин…

Джек молчал и, казалось, погрузился в изучение ружейного затвора.

Линкольн получил в схватке царапину копьем и теперь отчаянно ругался, обещаясь отомстить за нее. Он мог, пожалуй, считать это уже сделанным, так как успел проткнуть своему противнику руку штыком, и мексиканец уехал с поля битвы одноруким. Но Линкольн не удовлетворился: войдя в кораль, он злобно оглянулся назад и, грозя кулаком, проговорил:

— У, вонючка поганая! Я тебя не забыл. Погоди, мы еще рассчитаемся!..

Несколько человек, в том числе и пруссак Гравениц, тоже были ранены. Убит был лишь один немец. Он все еще лежал на лугу, и длинное древко копья торчало из его черепа… Не далее, как в десяти шагах, покоился в своем пестром и живописном костюме его убийца.

Один из гверильясов, падая на землю, запутался ногой в лассо, висевшем у него на седле, и теперь обезумевший мустанг волочил его по прерии. При каждом повороте коня мягкое, словно бескостное тело далеко отскакивало в сторону и валялось там неподвижно, пока лассо, вновь натянувшись, не швыряло его на другое место…

Несколько гверильясов бросились в погоню за конем, а другая группка, пришпоривая своих мустангов, неслась за наш кораль. Взглянув в том направлении, мы увидели высокого рыжего жеребца под пустым седлом, который во весь опор мчался по лугу. С первого же взгляда мы узнали в этом жеребце Геркулеса.

— Ах, черт возьми! Майор…

— Сидит где-нибудь, — отвечал Клейли. — Уж, верно, целехонек. Но куда же, к черту, он запропастился? Конечно, он не выведен из строя и не лежит на лугу, а то мы бы разглядели его тело и за десять километров… Ха-ха-ха! Вон, взгляните!..

И Клейли, держась за бока от хохота, взглядом показал на угол частокола.

Как ни ужасно было все, что мы только что пережили, мне еле удалось удержаться от смеха. Зацепившись поясом за высокий кол, майор висел в воздухе, отчаянно барахтаясь руками и ногами. Туго натянутый его тяжестью пояс впился в тело, разделив его на два больших шара. Лицо майора налилось кровью и было искажено страхом. Он громко звал на помощь, и солдаты уже бежали к нему, но он выворачивал шею, пытаясь заглянуть за частокол, ибо больше всего на свете боялся тех, кто находился «по ту сторону баррикады».

Дело в том, что майор при первом же приближении неприятеля поскакал за кораль и, не находя там входа, встал Геркулесу на спину, чтобы осторожно перелезть через частокол, но, увидев нескольких гверильясов, он бросил поводья и попытался перескочить в кораль.

Зацепившись поясом за острый кол, он беспомощно повис на заборе, причем у него осталось впечатление, что в тылу у него мексиканцы. Но вот его наконец сняли с кола, и он пошел по коралю, изрыгая потоки самой отборной ругани…

Мы все напряженно следили за Геркулесом. Всадники были всего метрах в пятидесяти от него и продолжали наседать, раскручивая над собою лассо. По всей видимости, майору не придется красоваться на своем коне.

Подскакав к опушке, Геркулес вдруг остановился, задрал голову кверху и громко заржал. Преследователи бросили лассо. Два из них, скользнув по голове коня, охватили его за шею.

Тогда могучий конь, как бы понимая необходимость отчаянного усилия, опустил голову к самой земле и помчался во весь опор.

Арканы натянулись струной и лопнули, как нитки; мустанги чуть не упали, а Геркулес несся по прерии, далеко оставив за собой преследователей, и длинные обрывки лассо неслись за ним по воздуху, как вымпела…

Теперь он скакал прямо на кораль. Несколько солдат подбежало к частоколу, чтобы схватить его за узду, когда он прибежит, но Геркулес, завидев в ограде старого друга — коня «дока», громко заржал и, напрягши в отчаянном усилии все свои мускулы, перескочил к нам через забор.

Крик торжества пронесся по коралю.

— Двухмесячное жалованье за вашего коня, майор! — воскликнул Клейли.

— Вот конь — так конь: на вес золота стоит заплатить! — кричал Чэйн.

Со всех сторон на Геркулеса сыпались похвалы.

А его преследователи, не смея приблизиться к частоколу, с сердитыми жестами отъехали обратно к своим товарищам.

Я размышлял о нашем положении, которое казалось чрезвычайно серьезным. Мы сидели за частоколом в открытом поле, в десяти милях от лагеря, и не имели ни малейшей возможности пробиться. Я знал, что противники наши не осмелятся подскакать на выстрел, так что обороняться было не трудно. Но как же выбраться из кораля? Как миновать открытое место? Пятьдесят пехотинцев против двухсот вооруженных пиками кавалеристов — и ни одного кустика, за которым солдат мог бы хоть как-нибудь прикрыться от длинного копья и подкованных железных копыт!..

От ближайшего холма нас отделяли километра два, а от него до опушки леса — столько же. Если бы нам удалось отчаянным напором пробиться на это возвышение, то дойти до леса мы, безусловно, могли, на холме же неприятель имел полную возможность окружить нас со всех сторон и окончательно отрезать. Сейчас гверильясы стояли примерно в четырехстах метрах от кораля. Они были, видимо, уверены, что поймали нас в западню; многие из них спешились и стреножили своих мустангов арканами. Было ясно, что они решились взять нас измором.

В довершение несчастья оказалось, что в корале не было ни капли воды. День стоял жаркий, и после боя всем так захотелось пить, что манерки наши немедленно опустели.

Взвешивая в уме всю опасность положения, я увидел Линкольна, который приблизился ко мне.

— В чем дело, сержант? — спросил я.

— Разрешите, капитан, взять двух-трех ребят и сходить за немцем. Мы доберемся до него раньше этих разбойников.

— Конечно. Но ведь это очень опасно. Труп лежит довольно далеко от частокола.

— Ну, не думаю, чтобы эти молодцы сунулись, — они и так довольно получили. Мы побежим быстро, а ребята могут прикрыть нас огнем.

— Что же, отлично. Ступайте!

Линкольн вернулся к роте и, выбрав четырех самых энергичных и смелых солдат, пошел вместе с ними к выходу.

Я приказал всем прочим собраться у частокола и в случае нападения прикрыть своих огнем. Однако нападения не последовало, Когда Линкольн с товарищами побежал к трупу, мексиканцы зашевелились, но, видя, что помешать смельчакам они все равно не могут, благоразумно предпочли не соваться под наши пули.

Тело немца было принесено в кораль и погребено со всеми воинскими почестями, хотя все мы понимали, что не пройдет и нескольких часов, как его выроют из могилы и бросят на растерзание коршунам. Но с кем из нас не могло через час-другой случиться то же самое?..

— Джентльмены! — сказал я, собрав офицеров. — Кто из вас может предложить какой-нибудь способ, чтобы вырваться отсюда?

— Наш единственный шанс — принять их здесь, — отвечал Клейли. — Четверо на одного…

— Других возможностей нет, капитан! — поддержал его Оке и покачал головой.

— Но они вовсе не собираются драться с нами. Они хотят взять нас измором. Поглядите, они треножат коней. Ведь если мы попробуем вылезть из-за частокола, они с легкостью перехватят нас.

— А не могли бы мы построиться в каре и таким образом перейти поле?

— Что за каре из пятидесяти человек? Да еще против двухсот кавалеристов с пиками и лассо! Они сметут нас первым же натиском. Единственная наша надежда — продержаться, пока в лагере не обеспокоятся и не пошлют отряд на выручку.

— А почему бы нам не послать за этим отрядом? — спросил майор. У него никто, в сущности, не спрашивал совета, но опасность удвоила его умственные способности. — Почему бы не послать за двумя-тремя полками?

— Кого же вы пошлете, майор? — возразил Клейли, которому это предложение показалось просто смешным. — Разве у вас в кармане спрятан почтовый голубь?

— Как кого?! Да мой Геркулес зайца обгоняет на бегу! Посадите на него кого-нибудь из ребят, и я вам ручаюсь, что он через час будет в лагере.

— Вы совершенно правы, майор! — сказал я. — Благодарю вас за совет. Только бы он добрался до лесу!.. Ужасно противно, но это наш единственный шанс!

Последнюю фразу я пробормотал про себя.

— Что ж здесь противного, капитан? — осведомился майор, который подслушал мою воркотню.

— Вы все равно не поймете моих соображений, майор…

Я думал о том, как стыдно попасться в ловушку, да еще при первой же самостоятельной вылазке из лагеря.

— Кто согласен отвезти письмо в лагерь? — крикнул я солдатам.

Человек двадцать сразу выскочило вперед.

— А кто из вас хорошо запомнил дорогу? Ведь придется скакать галопом.

Француз Рауль выступил еще на один шаг и взял под козырек.

— Я, капитан, знаю дорогу короче — на Мата-Кордера.

— Ах, так! Вы знаете местность? Ну, вы и поедете.

Я вспомнил, что этот человек поступил в наш отряд на Сакрифисиосе, сейчас же после десанта. Он жил в этих местах еще до нашей высадки и отлично знал их.

— А верхом вы хорошо ездите? — спросил я.

— Я пять лет служил в кавалерии…

— Отлично! Но надеетесь ли вы проскочить мимо них? Ведь они стоят почти на вашем пути.

— Да ведь я, капитан, поеду не в ту сторону, откуда мы вышли на луг. Мне надо будет взять влево от этого холмика…

— Это, конечно, дает вам лишний козырь. Но смотрите, не останавливайтесь ни на секунду, а то они непременно перехватят вас!..

— Ну, с этим рыжим жеребцом я их не боюсь, капитан!

— Ружье оставьте здесь. Возьмите мои пистолеты. Ах, нет, в кобурах на седле уже есть пистолеты. Посмотрите, заряжены ли они. Шпоры… так! Эту тяжелую штуку снимите с седла. Плащ тоже бросьте: никакого лишнего груза вам не надо. Когда подъедете к лагерю, оставьте коня в чапарале. А вот это передайте полковнику К.

И я написал на клочке бумаги:

«Дорогой полковник! Двухсот человек будет довольно. Нельзя ли собрать их незаметно? Если можно, то все будет хорошо, а если кто-нибудь узнает…

Ваш. Г. Г.»

Передавая бумажку Раулю, я прошептал ему на ухо:

— Полковнику К. в собственные руки. Частным образом, Рауль. Понимаете? Частным образом…

Полковник К. был мой друг, и я знал, что он не откажется послать отряд на выручку, не разглашая подробностей.

— Понимаю, капитан!

— Ну, так живо! Садитесь и гоните.

Француз ловко вскочил в седло и, пришпорив коня, вылетел стрелою из ворот.

Первые метров триста он летел прямо на гверильясов, которые стояли, опершись на седла, или валялись на травке. Видя, что к ним приближается одинокий всадник, лишь немногие из них сдвинулись с места. Они думали, что это наш парламентер едет договариваться об условиях сдачи.

И вдруг француз резко свернул с пути и помчался по кривой, огибая врага.

Только теперь мексиканцы поняли хитрость и с криком вскочили в седла. Некоторые стали стрелять из мушкетов, другие, раскручивая лассо, бросились в погоню. А в это время Рауль уже повернул Геркулеса к высокой роще, где начиналась тропинка. Все дело было в том, чтобы добраться до леса: среди деревьев лассо преследователей были безопасны.

Мы, затаив дыхание, следили за скачкой. От ее исхода зависела наша жизнь. Нас отделяла от Рауля целая толпа гверильясов, так что мы видели лишь его зеленую куртку да рыжий круп Геркулеса. Потом мы заметили, как над головой Рауля завертелись лассо, услышали выстрелы… Один раз нам даже показалось, что товарищ наш вылетел из седла. Но в следующую секунду мы вновь увидели его живым и здоровым — он огибал рощицу, стоявшую среди луга. Потом он опять исчез из глаз… Наступила минута ужасного, напряженного ожидания: холм заслонял от нас и преследователей и преследуемого. Все взгляды устремлялись к той точке, где исчез наш всадник. Но вот Линкольн, взобравшийся на крышу ранчо, закричал:

— Он цел, капитан! Мексиканцы возвращаются без него!

Линкольн был прав. Не прошло и минуты, как гверильясы с самым разочарованным видом медленно вернулись из-за холма.

Бегство Рауля и Геркулеса произвело на неприятеля почти магическое действие. Его неподвижность исчезла бесследно. Лагерь гверильясов зашевелился и зажужжал, как осиное гнездо. Всадники скакали по равнине во все стороны и завывали, как индейцы на тропе войны.

Я думал, что они окружат кораль, но они этого не сделали. Они знали, что убежать мы не можем, но теперь поняли и то, что продержать нас в осаде три дня и заморить голодом и жаждой не удастся. Вместо трех дней у неприятеля было теперь не больше трех часов. Чтобы доскакать до лагеря, Раулю требовалось не больше часа, а еще через два часа нам на выручку подоспеет пехотный или кавалерийский отряд.

В ту сторону, куда скрылся Рауль, поскакал патруль разведчиков, а все прочие бросились в лес по другую сторону луга. Все это было проделано с огромной быстротой…

Мы с Клейли взлезли на крышу ранчо, чтобы оттуда проследить движения врага и, если возможно, проникнуть в его намерения. Несколько времени мы стояли молча и вглядывались в маневры гверильясов. Возбужденные бегством Рауля, они скакали взад и вперед по лугу.

— Великолепно! — воскликнул лейтенант, восхищенный прекрасной посадкой и кавалерийскими достоинствами врагов. — Все эти молодцы, капитан, так и просятся…

— А? Что там такое?.. — вдруг закричал он, поворачиваясь и показывая на лес.

Я оглянулся. В том месте, где из-за деревьев выходила дорога на Меделлин, стояло облако пыли, Казалось, что его поднимал небольшой отряд. Солнце как раз садилось, а облачко пыли было от нас на западе, и сквозь его золотистый туман я смутно различал неизвестный блестящий предмет. Гверильясы натянули поводья и, оставив коней, жадно глядели в ту же сторону, что и мы.

Ветерок отнес пыль в сторону, и я заметил десять — двенадцать силуэтов вокруг какого-то крупного предмета, сверкавшего под солнечными лучами, как золото. В то же время гверильясы разразились угрожающими криками.

— Cenobio! Cenobio! Los canones! (Сенобио, Сенобио! Пушки!) — расслышал я.

Клейли вопросительно взглянул на меня.

— Совершенно верно, Клейли! Честное слово, придется понюхать и это…

— Что они там кричат?

— Глядите сами… Ну?

— Медное орудие, черт меня побери!.. Шестифунтовая каронада!

— Мы имеем дело с гверильей Сенобио, а это настоящая маленькая армия. Теперь нам не поможет ни частокол, ни холм.

— Что же нам делать? — спросил лейтенант.

— Умереть с оружием в руках. Без боя мы не сдадимся, чем скорее наступит развязка, тем лучше.

Я соскочил с крыши и велел трубачу играть сбор.

Звонкие ноты рожка прорезали воздух, и солдаты собрались передо мной.

— Храбрые товарищи! — закричал я. — У врагов есть крупное преимущество. Они привезли пушку, и боюсь, что этот частокол окажется довольно слабым прикрытием. Если нас будут выбивать отсюда, давайте отстаивать наш кораль до последнего дыхания. А если нас разобьют то помните: каждый должен драться, пока его не убьют!..

Решительное «ура» было ответом на эту краткую речь.

— Но сначала мы еще посмотрим, каково они стреляют, — продолжал я. — Пушка у них легкая, и всех нас сразу не перебьет. При выстрелах сейчас же ложитесь! Кто лежит на земле ничком, того труднее ранить. Может быть, мы и продержимся, пока наши придут на выручку. Во всяком случае, попытаться надо…

Новое «ура» прокатилось по фронту.

— Это ужасно, капитан! — прошептал майор.

— Что тут ужасного? — спросил я. Этот трус внушал мне величайшее презрение.

— Ах, это… эта история… это такая…

— Майор! Вспомните, что вы солдат!..

— Помню! Дурак я, что не подал в отставку перед тем, как началась эта проклятая война! Ведь собирался…

— Ну, не бойтесь, — сказал я, невольно улыбаясь откровенности майора. — Через месяц вы будете пить вино в Хьюлетте. Вот, спрячьтесь за это бревно. Это единственное безопасное место во всем корале.

— Вы думаете, капитан, оно действительно выдержит снаряд?

— Хоть из тяжелого орудия. Ну, ребята, держитесь! Готовьтесь к бою!

Мексиканцы подвезли свою шестифунтовую пушку на пятьсот ярдов от частокола, и группа артиллеристов неторопливо устанавливала ее на лафет.

В это время я снова услышал голос майора.

— Боже мой, капитан! Зачем вы подпускаете их так близко?

— А как мне их не пустить? — удивился я.

— Да мое ружье бьет гораздо дальше. Я думаю, их можно бы отогнать.

— Вы бредите, майор, — отвечал я. — Пуля не долетит до них на двести метров. Вот если бы они действительно подошли на выстрел, мы бы им показали!..

— Да уверяю вас, капитан, мое ружье бьет вдвое дальше!

Я взглянул на майора. Мне казалось, что он совсем сошел с ума.

— Говорю вам, у меня игольчатое ружье, оно бьет на восемьдесят шагов.

— Быть не может! — воскликнул я, срываясь с места. Теперь я вспомнил о странной штуке, которую велел Раулю снять с седла Геркулеса. — Да почему же вы не сказали мне раньше?!

И, оглянувшись кругом, я закричал солдатам:

— Где ружье майора Блоссома?

— Вот она, майорская флинта! — отозвался сержант Линкольн. — Но такой винтовки я никогда не видывал, Она скорее похожа на пушку-недомерок!

В самом деле, в руках у Линкольна было прусское игольчатое ружье, новое по тому времени изобретение, о котором я все же кое-что уже слыхал.

— Оно заряжено, майор? — спросил я, беря у Линкольна ружье.

— Заряжено.

— Можете вы попасть вон в того молодца? — спросил я, возвращая оружие охотнику.

— Если эта штука бьет так далеко, то могу.

— Оно бьет без промаха на тысячу метров! — завопил майор.

— А вы уверены в этом, майор? — спросил я.

— Безусловно, капитан! Я купил это ружье у самого изобретателя. Мы пробовали его в Вашингтоне. Оно заряжено конической пулей… Она доску пробивает в тысяче метрах.

— Отлично! Ну, сержант, цельтесь повернее: вы можете спасти нас всех.

Линкольн, расставив ноги для упора, выбрал в заборе кол, достигавший ему как раз по плечо. Затем он тщательно обтер приклад и, поместив тяжелое дуло на кол, медленно приложился.

— Вон того, со снарядом, сержант! — сказал я.

В это время один из артиллеристов нагибался к дулу орудия, держа в руках ядро. Линкольн спустил курок. Раздался выстрел. Артиллерист вскинул руками и полетел вверх тормашками…

Гром выстрела разнесся по всему лугу. Крик изумления вырвался у гверильясов, и в ту же секунду наш кораль загремел радостным «ура».

— Ловко! — кричали солдаты.

Линкольн в одну минуту обтер и снова зарядил ружье.

— Теперь, сержант, вон того — с пальником!

Пока охотник заряжал ружье, артиллеристы несколько оправились от изумления и вкатили в пушку заряд картечи.

У казенной части орудия стоял высокий артиллерист с пальником и трубкой. Он только ждал команды: «Огонь!»

Но этой команды он не дождался… Линкольн спустил курок. Руки артиллериста резко дернулись, и дымящийся фитиль, выскользнув из его пальцев, отлетел в сторону.

Сам артиллерист повернулся кругом и, пройдя два-три шага, свалился на руки товарищей.

— А теперь, капитан, разрешите снять вон ту вонючку!

— Какую вонючку, сержант?

— А вон того поганца на вороном коньке…

Я взглянул и узнал коня и фигуру Дюброска.

— Конечно! — сказал я, и тут же мне стало как-то неловко на сердце.

Но не успел еще Линкольн зарядить ружье, как один из мексиканцев, по-видимому, начальник, схватил лежавший на земле фитиль и, подбежав к орудию, приложил его к затравке.

— Ложись! — закричал я.

Ядро с треском пробило тонкий частокол и, просвистел мимо нас, ударило в бок одного мула. Несчастное животное с вырванным бедром отчаянно задергалось и упало…

Другие мулы забегали по загородке, а потом сбились в один угол и остановились там, дрожа и припадая на задние ноги. Гверильясы разразились восторженным криком.

Дюброск, сидя на своем великолепном мустанге, глядел прямо на кораль, стараясь угадать результат выстрела.

— Эх, если б я мог достать его из своего ружья! — пробормотал Линкольн, наводя непривычное ружье майора.

Раздался выстрел; вороной конь прянул назад, встал на дыбы и свалился на спину, придавив седока…

— Промазал по вонючке! — заскрипел зубами Линкольн, увидя, что всадник выкарабкивается из-под раненого коня.

Поднявшись на ноги, Дюброск выскочил вперед и вызывающе погрозил нам кулаком…

Гверильясы поскакали назад; артиллеристы поставили пушку на передки, отвезли еще метров на триста и там принялись снова устанавливать на лафет.

Второй снаряд пробил частокол и, ударив в солдата, уложил его на месте.

— Бейте только по артиллеристам, сержант! Прочих нам бояться нечего.

Линкольн снова спустил курок. Пуля ударилась в землю перед самым жерлом орудия, но рикошетом попала в одного из канониров и, очевидно, тяжело ранила его, так как товарищи унесли его на руках.

Мексиканцы, перепуганные невиданной дальнобойностью нашей стрельбы, отвезли пушку еще метров на двести.

Третье ядро рикошетом попало в толстое бревно, за которым прятался майор, но только перепугало его своим ударом в дерево.

Линкольн выстрелил еще раз.

На этот раз он не задел никого, и радостный крик гверильясов показал нам, что они почувствовали себя в безопасности.

И еще раз выстрелило игольчатое ружье, но опять безрезультатно.

— Не доносит, капитан! — сказал Линкольн, неохотно опуская приклад на землю.

— Попробуйте еще разок! Если опять не удастся, то побережем патроны к приступу. Цельтесь выше!

Но и третий выстрел пропал даром.

— Jankees bobos! Mai adelante! (Дураки янки! Немного подальше!) — донесся до нас голос какого-то мексиканца.

Новый снаряд вышиб ружье из рук одного солдата и разнес вдребезги сухой кол.

— Дайте-ка мне ружье, сержант! — сказал я. — Тут целый километр, но эта дрянь лупит нас, словно в десяти шагах. Я хочу попробовать.

И я выстрелил. Но пуля опять не долетела до неприятеля, по крайней мере, шагов на пятьдесят…

— Да, мы слишком много ждали. Это вам не двадцатичетырехфунтовое орудие… Майор, завидую двум вашим вещам — ружью и коню.

— Это Геркулесу?

— Конечно.

— Боже мой, капитан! С ружьем можете делать все, что вам угодно, а если только нам удастся улизнуть от этих чертей, то Геркулес будет…

В этот момент гверильясы опять разразились криками.

— La metralla! La metralla! (Гаубица!) — расслышал я.

Я бросился на крышу и оглядел равнину. Так и есть!.. Несколько мулов галопом вывозили из леса гаубицу. Орудие было достаточно тяжелое, чтобы разнести наш частокол в щепы.

Я с отчаянием оглянулся на товарищей. На секунду мой взгляд задержался на стаде мулов, сбившихся в углу кораля. Внезапная мысль поразила меня. Почему бы нам не сесть на них и не ускакать? Мулов нам вполне хватило бы, а уздечек и веревок в ранчо было сколько угодно. Я сейчас же соскочил с крыши и стал раздавать приказания.

— Скорее скорее! Да не шуметь! — кричал я. Солдаты поспешно уздали мулов.

Через пять минут все солдаты уже держали в поводу по мулу. Ружья они перекинули на ремнях через плечо.

Майор в полной боевой готовности стоял при коне.

— Ну, храбрые товарищи, — закричал я во весь голос, — теперь нам придется превратиться в кавалеристов на мексиканский манер. — Солдаты засмеялись. — Надо только попасть в лес, а дальше мы отступать не будем. По команде: «Садись!» — вскакивайте на мулов и скачите за лейтенантом Клейли! Я поеду сзади, не останавливайтесь для стрельбы! Гоните вовсю! Если кто упадет, пусть его подхватит сосед. Га! Ранило кого-нибудь?

В этот момент просвистело ядро.

— Пустяки, царапина, — ответили мне.

— Ну, все готовы? Лейтенант Клейли! Видите вон ту высокую рощу? Скачите прямо на нее. Открывай ворота! Садись!

В ту же минуту солдаты вскочили на мулов, и Клейли, сидевший на муле-вожаке, вылетел из кораля, а за ним кинулось и все стадо. Многие мулы брыкались и лягались, но все как один бежали за бубенчиком, звеневшим на шее у вожака.

Когда наша странная кавалькада выскочила из ворот, гверильясы подняли дикий крик. Было ясно, что они и не подозревали возможности такого маневра. С воем и гиканьем кинулись они к седлам и помчались в погоню. Гаубицу сейчас же повернули и пустили нам вслед ядро, но артиллерист второпях взял слишком высоко и снаряд просвистал над нашими головами, не причинив никому вреда.

Мустанги гверильясов были не чета нашим мулам, и расстояние между нами быстро сокращалось.

Я с десятью — двенадцатью храбрейшими и лучшими солдатами прикрывал тыл. Мы собирались встретить погоню залпом, а если кто из передовых свалится, то подобрать его. В самом деле, ни одно животное не может биться и поддавать крупом так отчаянно, как мексиканский мул. Мы еще не подъехали к роще и на пятьсот ярдов, как один из наших ирландцев свалился на траву.

Наш арьергард задержался, чтоб подобрать его. Чэйн посадил упавшего перед собою. Однако эта задержка едва не оказалась для нас роковой. Преследователи были в каких-нибудь ста метрах от нас и на скаку стреляли из мушкетов и пистолетов, хотя, впрочем, ни в кого не попадали. Многие из наших солдат поворачивались в седлах и оглядывались назад. Другие хватались за ружья и кое-как отстреливались, не целясь. Я видел, как два или три гверильяса вылетели из седел. Но их товарищи с криком наседали ближе и ближе. Длинные лассо уже начинали свистеть вокруг нас. Скользкая петля охватила мои плечи. Я быстро вытянул руки в стороны, чтобы она соскочила, но лассо резким рывком стянуло мне шею. Я вцепился обеими руками в жесткий ремень и изо всей силы стал растягивать его. Напрасно!..

Почувствовав, что я выпустил поводья, мой мул присел с коварным намерением сбросить меня со спины. Попытка его увенчалась полным успехом: через мгновение я взлетел на воздух и со всего маху треснулся оземь…

Я чувствовал, что меня волочат по земле. Напрасно цеплялся я за траву: она вырывалась с корнем и оставалась у меня в руках. Кругом шла отчаянная свалка. Раздавались дикие крики и ружейные выстрелы. Я задыхался.

Что-то светлое блеснуло у меня перед глазами. Крепкая, грубая рука схватила меня, подняла на воздух и жестоко встряхнула. Казалось, я попал в руки к великану….

Что-то больно оцарапало мне щеку. Я услышал шорох деревьев. Сучья ломались с треском, листья хлестали меня. Потом сверкнул огонь, еще раз сверкнул огонь, затрещали ружья, и при вспышках выстрелов меня снова с силой швырнули на землю.

— Простите за грубое обращение, капитан! Надо было торопиться.

То был голос Линкольна.

— Ага, мы в лесу! Значит, все в порядке? — воскликнул я.

— Двое-трое раненых, но все легко. Чэйну проткнули бедро, но он ссадил этого молодца наповал. Дайте-ка я сниму у вас с шеи эту мерзкую штуку. Она вас чуть не задушила, капитан…

И Боб принялся распутывать петлю лассо: грубый ремень сыромятной кожи, длиною метра в два, все еще стягивал мне шею.

— А кто перерезал лассо? — спросил я.

— Да я же и перерезал этой самой вашей зубочисткой. Видите ли, капитан, вешать вас еще рано.

Благодаря охотника за свое спасение, я не мог не улыбнуться.

— А где же гверильясы? — спросил я, оглядываясь: в голове у меня было еще не совсем ясно.

— А вон они, держатся подальше, чтобы их нельзя было достать из майорского ружья. Вы только послушайте, как галдят!

Мексиканцы скакали по лугу взад и вперед, и оружие их сверкало под луной.

— За деревья, друзья! — закричал я, видя, что неприятель опять поставил гаубицу на лафет и собирается стрелять.

Через секунду железный дождь ударил по ветвям. Но солдаты уже успели попрятаться за деревья, и никто не пострадал. Картечь убила лишь нескольких мулов.

Новый снаряд картечи обдал рощу, но опять безрезультатно.

Я уже собирался отступить глубже в лес и пошел было вперед на разведку, когда взгляд мой задержался на чем-то до крайности странном: то было тело очень крупного человека, лежавшее ничком. Голова его пряталась в корнях толстого дерева, руки напряженно вытягивались по швам, ноги тоже были вытянуты во всю длину. Впечатление было такое, словно человек стоял на вытяжку да так и свалился носом в землю. В этом теле я сразу узнал майора и принял его за убитого.

— Ах, черт возьми! Поглядите, Клейли! — закричал я. — Беднягу Блоссома убили.

— Повесьте меня, если меня убили! — пробурчал Блоссом, словно ящерица, поднимая одну голову и не двигаясь ни одним членом. Клейли прыснул и расхохотался. Майор снова уткнулся лицом в землю: он знал, что каждую минуту можно было ожидать нового выстрела из гаубицы.

— Майор! — закричал Клейли. — У вас правое плечо выдается по меньшей мере на десять сантиметров.

— Знаю, — дрожащим голосом отвечал майор. — Провались это дерево! За ним и белку как следует не спрячешь! — И с этими словами он еще крепче прижался к земле, еще отчаяннее притиснул руки к бокам. Вся его поза была так забавна, что Клейли так и покатился. Но в этот момент мы снова услыхали вопль гверильясов.

— Что там еще? — закричал я, выбегая вперед и оглядывая луг.

— Эти дикие кошки собираются удирать, капитан! — сказал Линкольн, подходя, — Вон они уже поворачивают!

— Совершенно верно. Но в чем дело?

Непонятное возбуждение охватило мексиканцев. Патрули скакали к выступу леса, находившемуся примерно в полумиле, артиллеристы поставили гаубицу на передки и уже запрягали в нее мулов. И вдруг рожок заиграл отбой, и все гверильясы, пришпоривая коней, поскакали к дороге на Меделлин…

Громкий боевой клич донесся до меня с противоположной стороны луга, и, взглянув в том направлении, я увидел длинный фронт всадников, галопом выезжавших из леса. Клинки их сабель сверкали, как лента светляков, и я узнал тяжелый топот американской кавалерии. Радостное «ура» моих солдат привлекло внимание всадников, и предводитель драгун, видя, что гверильясов все равно не догонишь, повернул всю колонну направо и галопом поскакал к нам.

— Неужели это полковник Роули? — воскликнул я, узнав драгунского офицера.

— Но как же, черт меня побери, — кричал он, — как вы выбрались оттуда? Нам говорили, что вы попались в ловушку! Все ли вы живы?

— У нас двое убитых, — отвечал я.

— Я думал, что вас чуть ли не всех придется хоронить. А, вот и Клейли! С нами ваш приятель Твинг. Он там в тылу.

— А, Клейли, старый друг! — закричал, подъезжая, Твинг. — Ну что, все кости целы? Выпейте-ка глоточек, это вам полезно! Только не выпивайте все, оставьте глотнуть и Галлеру. Ну, как вам нравится?

— Великолепно, клянусь честью! — отвечал Клейли, отрываясь от майорской фляжки.

— А ну, капитан, попробуйте и вы!

— Благодарю вас, — отвечал я, жадно приникая к горлышку.

— А где же старый Блос? Убит? Ранен? Пропал без вести?

— Нет, майор, должно быть, где-нибудь близко и совершенно невредим.

И я послал за майором, который вскоре явился, пыхтя и ругаясь, как целая шайка разбойников.

— Здорово, Блос! — кричал Твинг, тряся ему руку.

— Ах, черт! Как я рад видеть вас, Твинг! — отвечал Блоссом, обеими руками охватывая крохотного майора. — Но куда же, к черту, запропастилась ваша фляжка?

Оказалось, что он уже успел обшарить приятеля.

— Куджо! Давай сюда фляжку! — закричал Твинг.

— Честное слово, Твинг, я чуть не задохся. Мы дрались целый день. Чертовская драка! Я гнался на своем Геркулесе за эскадроном этих прохвостов и чуть не разлетелся прямо в их осиное гнездо. Мы перебили кучу народа… Но Галлер расскажет вам все. Хороший малый этот Галлер, только очень уж он скор! Это просто огонь… Здорово, Геркулес! Очень рад видеть тебя, приятель! Попал-таки ты в переделку!

— Вспомните ваше обещание, майор! — сказал я.

— Я сделаю лучше, капитан! — отвечал майор, трепля Геркулеса по шее. — Я дам вам выбрать между Геркулесом и моим чудесным вороным. Право, Герк, мне было бы жаль расставаться с тобой, но я знаю, что вороной понравится капитану больше. Это самый красивый конь во всей армии. Я купил его у бедняги Риджли, которого убили при Монтере.

— Отлично, майор! — сказал я. — Я беру вороного. Мистер Клейли! Велите роте садиться на мулов и примите ее под команду. Вы вернетесь с полковником Роули в лагерь, а я заеду к старику испанцу!..

Последнюю фразу я произнес шепотом.

— Мы вернемся не раньше, как завтра в полдень, — продолжал я. — Смотрите же, никому не говорите, куда я поехал. Завтра в полдень я явлюсь на место.

— Но, капитан… — сказал Клейли.

— Что, Клейли?

— Вы свезете мой привет прелестной…

— Кому же? Говорите скорей!

— Конечно, Марии Светлой!

— О, с удовольствием!

— И передайте его самым лучшим вашим испанским языком.

— Можете быть покойны, — отвечал я, улыбаясь откровенности лейтенанта.

Уже собираясь уезжать, я вдруг подумал, что никто не мешает отправить мне роту под командой Окса, а Клейли взять с собой.

— Между прочим, Клейли, — сказал я, отведя молодого офицера в сторону, — я не знаю, почему бы вам не передать свой привет лично? Оке отлично может отвести роту обратно. Я возьму у Роули с полдюжины драгун.

— С величайшим удовольствием! — отвечал Клейли.

— Ну, так доставайте коня и едем.

Взяв с собой Линкольна, Рауля и шесть драгун, я попрощался с друзьями.

Они отправились в лагерь по дороге на Мата-Кордера, а я со своим маленьким отрядом двинулся по краю луга, а затем поднялся на холм, от которого начиналась тропинка к дому дона Косме.

Въехав на вершину, я обернулся и взглянул на поле недавней битвы.

Холодная полная луна освещала луг Ля-Вирхен. Трупов на траве не было.

Гверильясы захватили с собой своих раненых и убитых, а наши мертвецы спали под землей в уединенном корале; но я не мог не вообразить тощих волков, крадущихся к ограде, и койотов, разрывающих когтями свежие могилы.

Ночная поездка по пышному тропическому лесу, когда луна заливает светом крупную, блестящую листву, когда ветер затихает и длинные листья безжизненно склоняются долу, когда из темных зарослей, переплетенных лианами, тропинки выводят нас на светлые цветочные лужайки, — такая поездка настолько прекрасна, что мне хотелось бы, чтобы ради нее не надо было ездить в Южную Америку.

Да, романтика наших северных лесов, романтика, осеняющая узловатые сучья дуба, клена и ясеня, вздыхающая ветром в ветвях сикоморы, ползущая по толстым сваленным стволам, гнездящаяся в темной листве, парящая над крутыми обрывами и дремлющая на серых скалах, сверкающая алмазными сталактитами льда или скользящая по белым снегам, — эта романтика навевает далеко не те грезы, которые охватывают путника в тропическом лесу…

Все эти предметы, все эти эмблемы суровой природы скал и снега напоминают о мрачных страстях, заставляют думать о диких и кровавых сценах боя, о сражениях между дикарями, о рукопашных схватках, где противники не уступают в ярости диким лесным зверям. Невольно видишь перед собой ружье, томагавк и нож, в ушах отдаются вопли и страшное гиканье. Невольно грезишь о войне…

Но не такие мысли лезут в голову, когда едешь под благоуханными ветвями южноамериканского леса и, раздвигая шелковистую листву, топчешь тень великолепных пальм.

Яркие кокуйо, жуки-светляки, освещают путь сквозь темные заросли, соловьи приветствуют путника чудесным рокотом, нега разлита по тропическому лесу и навевает тихий сон — сон любви…

Таковы были наши чувства, когда мы с Клейли молча пробирались по лесной тропинке.

Мы вступили в темный лес, где протекала речка, и переехали ее в брод. Рауль двигался впереди, служа нам проводником.

После долгого молчания Клейли вдруг обернулся.

— Который час, капитан? — сказал он.

— Десять, начало одиннадцатого, — отвечал я, взглянув при лунном свете на циферблат.

— Боюсь, что наш сеньор уже спит.

— Не думаю. Он, вероятно, беспокоится: ведь он ждал нас час назад.

— Совершенно верно: пока мы не приедем, он не ляжет. Ну, тогда все отлично…

— Почему же тогда все отлично?

— А потому, что тогда ужин от нас не уйдет. Холодный паштет и стаканчик красного — как вам это понравится?

— Я не голоден.

— Ну, а я голоден, как волк. Я просто мечтаю о кладовой сеньора.

— А разве вам не больше хочется видеть…

— Только после ужина. Всему свое время и свое место. Когда у человека желудок пуст, то ни к чему, кроме еды, у него аппетита не бывает. Даю вам слово, Галлер, в настоящий момент мне было бы приятнее видеть старую, толстую повариху Пепе, чем самую очаровательную девушку в Мексике, то есть Марию Светлую.

— Безобразие!..

— То есть, это только до ужина. А затем мои чувства, конечно, переменятся…

— Ах, Клейли, вы не знаете любви!

— Почему же так, капитан?

— У вас любовь не умеряет аппетита. На любимую вы глядите так же, как на картину или на редкое украшение.

— Вы хотите сказать, что у меня «с глаз долой — из сердца вон»?

— Вот именно, слово в слово. Я думаю, что сердце ваше совершенно не затронуто, а то вы не стали бы тосковать об ужине. Вот я могу теперь жить без пищи целыми днями, могу терпеть всяческие лишения… Но нет, вы этого не поймете.

— Признаюсь, не пойму. Я слишком голоден.

— Вы можете забыть — да я не удивлюсь, если вы уже и забыли, — решительно все о вашей любимой, кроме того, что она блондинка с золотистыми волосами. Разве не так?

— Признаюсь, капитан, по памяти я бы мог набросать только очень слабый портрет…

— А вот я, будь я художником, мог бы запечатлеть на полотне ее черты так же точно, как с натуры. Эти крупные листья складываются для меня в овал ее лица, в блеске кокуйо мне горят ее темные глаза, перистые листья пальм ниспадают ее черными волосами.

— Стоп! Вы бредите, капитан! Глаза у нее вовсе не темные, волосы у нее вовсе не черные…

— Что вы говорите?! У нее глаза не темные? Как воронье крыло, как глухая ночь!

— У нее глаза голубые, как лазурь.

— Нет, черные! Да вы о ком говорите?

— О Марии Светлой…

— Ах, это совсем другое дело! — И мы от всего сердца расхохотались.

Снова воцарилось молчание. Тишина ночи нарушалась лишь топотом коней по твердой земле, позвякиванием шпор и бряцанием железных ножен, бившихся по седлам.

Мы пересекли заросшую кактусами песчаную полосу и подъезжали к опушке высокого леса, когда привычный взгляд Линкольна различил во мраке человеческий силуэт. Охотник сейчас же сказал об этом мне.

— Стой, — крикнул я вполголоса.

Отряд натянул поводья. Впереди, в кустах, был слышен шорох.

— Quien viva? (Кто идет?) — крикнул Рауль, ехавший впереди.

— Un amigo! (Друг!) — был ответ.

Я поравнялся с Раулем и закричал:

— Acercate! Acercate! (Подойдите поближе!)

Человеческая фигура вынырнула из кустов и приблизилась ко мне.

— Esta el capitan? (Капитан?)

Я узнал проводника, которого дал нам дон Косме…

Подойдя вплотную, мексиканец подал мне клочок бумаги. Я отъехал на открытое место и попытался прочесть записку при лунном свете. Но карандашные строки расплывались перед глазами, и я не мог разобрать ни буквы.

— Попробуйте вы, Клейли! Может быть, у вас глаза лучше моих.

— Нет, — отвечал Клейли, разглядев бумажку. — Я еле вижу строки.

— Esperate, mi amo! (Погодите!) — сказал мне проводник. Мы застыли на месте.

Мексиканец снял с головы тяжелое сомбреро и шагнул в темную глубину леса. Через секунду с кроны palma redonda слетело что-то блестящее. То был огромный тропический светляк — кокуйо. Он с тихим жужжанием закружился на высоте двух-трех метров над землей. Проводник подпрыгнул и шляпой смахнул его на траву, а потом накрыл его той же шляпой и, засунув туда руку, вытащил блестящее насекомое и подал мне.

— La! (Ну, вот!)

— No muerde! (Не кусается!) — добавил он, видя, что я колеблюсь взять в руки странное насекомое, похожее по форме на жука.

Я взял кокуйо в руку. Его большие круглые глаза сверкали зеленовато-золотым светом. Я поднес жука к бумаге, но его слабый свет еле отразился на ней.

— Да ведь, чтобы что-нибудь прочесть, нужно набрать дюжину таких светляков! — сказал я проводнику.

— No, senor, uno basti: asi! (Нет, сеньор, довольно и одного: вот так!) — И мексиканец, взяв кокуйо пальцами, легонько прижал его к поверхности бумаги. Насекомое сразу вспыхнуло ярким блеском и осветило на бумаге круг в несколько сантиметров диаметром.

Буквы сразу резко выделились на белом фоне.

— Поглядите, Клейли! — воскликнул я, удивляясь этой лампаде, вышедшей из рук самой природы. — Никогда не верьте россказням путешественников. Я слыхал, что если посадить дюжину таких насекомых в стеклянный сосуд, то при их свете можно будет читать самую мелкую печать.

И, повторив эти слова по-испански, я спросил у проводника, верно ли это.

— No, senor, ni cincuenta! (Нет, сеньор, и пятидесяти не хватит!) — отвечал мексиканец.

— А вот так хватает и одного! Но я совсем забыл о деле: надо прочесть записку.

И, наклонившись к бумажке, я прочел по-испански:

— «Я сообщил о вашем положении американскому командованию».

Никакой подписи не было.

— От дона Косме? — шепотом спросил я мексиканца.

— Да, сеньор! — был ответ.

— А как же вы надеялись пробраться в кораль?

— Asi! (Вот так!) — отвечал проводник, показывая волосатую бычью шкуру, висевшую у него на руке.

— У нас есть здесь друзья, Клейли! Возьмите, добрый человек! — и я дал проводнику золотой.

— Вперед!

И вновь забряцали манерки, зазвенели сабли и послышался топот копыт. Мы двинулись по лесу, проникая в тенистые заросли.

Вскоре мы выехали на опушку, и потянулись владения дона Косме. Пышная, невиданная красота окружала нас, привыкших к суровым картинам северного пояса. Тропическая луна окутала все предметы газовой вуалью, смягчая их очертания. Кругом все спало, и только песня соловья нарушала тишину…

Когда-то здесь была ванильная плантация; там и сям попадались ароматные бобы, но на участке уже разрослись пита, акации и колючий кактус. Высохший резервуар и разрушенная acequia свидетельствовали о заботливости, с какою в прежнее время производилось орошение. Пальмовые и апельсинные живые изгороди, заглушаемые лианами и жасмином, разграничивали старые поля. Со склоненных ветвей свисали кисти цветов и плодов, и ночной воздух дышал ароматом душистого кустарника. Аромат этот дурманил, кружил нам голову. Гелианты склоняли свои золотистые головки, как бы оплакивая запущенность поля; колокольчики, цветы cereus наслаждались прозрачным лунным светом.

Проводник указал нам на обсаженную живыми изгородями аллею, ведшую к дому. Мы свернули на нее. Лунные лучи, прорываясь сквозь листву, заливали нашу дорогу. Дикая лань скакала перед нами, цепляясь гладкими боками за колючие шипы меските…

Мы выехали на лужайку и, остановив коней за жасминами, спешились. Клейли и я прошли загородку.

Пробираясь между деревьями рощицы, мы услышали хриплый лай огромных дворовых собак и увидели перед ранчо несколько силуэтов. Тогда мы на секунду остановились и стали вглядываться.

— Quitate, Cario! Pompo! (Пошел вон, Карло! Помпо!) — Лай перешел в яростное рычание.

— Papa, mandalos! (Папа, прогони их!)

Мы узнали голоса и кинулись вперед.

— Afuera malditos perros! Abajo! (Вон, проклятые собаки! Куш!) — кричал дон Косме, отгоняя разъяренных псов.

Слуги оттащили собак, и мы подошли поближе.

— Quien es? (Кто там?) — спросил дон Косме.

— Amigos! (Свои!) — отвечал я.

— Papa, papa, es el capitan! (Папа, это капитан!) — кричала, выбежав вперед, девушка. Я узнал в ней Гвадалупе.

— Не беспокойтесь, сеньорита, — сказал я, приближаясь.

— Ах, вы целы, вы невредимы! Папа, это он! — кричали обе девушки. Дон Косме выражал свою радость тем, что тискал в объятиях то меня, то моего друга.

И вдруг он отступил и с ужасом простер руки к небу.

— Yel senor gordo? (А толстый сеньор?)

— О, целехонек! — со смехом отвечал Клейли. — Он благополучно унес свою тушу, дон Косме, хотя, я думаю, сейчас он не отказался бы от тех туш, что жарятся у вас на кухне.

Я перевел ответ лейтенанта. Последнюю фразу дон Косме, по-видимому, понял как намек: нас немедленно повели в столовую, где донья Хоакина уже хлопотала над ужином.

За едой я изложил главнейшие события дня. Дон Косме ничего не знал об этих гверильясах, хотя и слыхал, что банды в окрестностях были. Узнав от проводника, что на нас напали, он сейчас же послал слугу в американский лагерь, и Рауль встретился с отрядом полковника Роули по дороге.

После ужина дон Косме вышел распорядиться насчет завтрашнего отъезда. Супруга его ушла приготовить нам комнату для ночлега, и мы с Клейли на некоторое время остались в прелестном обществе Люпе и Люс.

Обе они были превосходные музыкантши и одинаково хорошо играли на арфе и гитаре. Много испанских мелодий услыхали мы с другом в тот вечер. Не мудрено, что нас охватили соответствующие мысли и чувства. Но как разнообразны человеческие сердца в любви! Веселый, открытый характер моего товарища сразу нашел себе отклик. Его собеседница то смеялась, то болтала, то пела вместе с ним. Увлекшись веселой беседой, эта легкомысленная девушка совсем забыла про брата, хотя через секунду она могла бы расплакаться о нем. В ней билось нежное сердце — сердце легких радостей и легких печалей, сердце вечно сменяющихся чувств, приходящих и уходящих, как прозрачные тени облаков пробегают над залитой солнцем рекой…

Не таков был наш разговор с Люпе — он был более серьезен. Мы не смеялись: смех оскорбил бы охватившее нас чувство. В любви нет веселья. В ней есть радость, наслаждение, счастье, но смех не находит отклика в любящем сердце. Любовь есть чувство беспокойства, чувство ожидания. Арфа отложена в сторону, гитара лежит неподвижно: мы слушаем более сладкую музыку — музыку струн сердца. Разве взоры наши не прикованы друг к другу? Разве наши души не общаются в безмолвии? Да, они общаются без языка, по крайней мере без языка слов, ибо говорим мы не о любви. Нарсиссо, Нарсиссо! Мы говорим о брате девушки. Опасности, которые он переживает, омрачают нашу радость…

— О, если бы он был здесь! Как мы бы были счастливы!

— Он вернется! Не беспокойтесь, не огорчайтесь. Завтра ваш отец без труда найдет его. Я сделаю все, что можно, чтобы вернуть его сестрам!

— Благодарю вас, благодарю вас! О, мы и без того так бесконечно обязаны вам!

Чем сияют эти глаза? Любовью ли? Благодарностью ли? Тем ли и другим вместе? Нет, одна благодарность не может говорить так выразительно. О, зачем эта минута не может продлиться вечно?!.

— Спокойной ночи, спокойной ночи!

— Senores, paean listed buena hoche!

— Senores, paean listed buena hoche! (Сеньоры, спите спокойно!)

Они ушли.

Нас проводили по комнатам. Солдаты привязали коней под оливами и расположились на ночлег в бамбуковом ранчо. Только одинокий часовой всю ночь ходил вокруг гасиенды…

Я вошел в свою комнату. Смогу ли я уснуть? Едва ли. Передо мной было ложе, убранное дамасскими тканями. Я раздвинул занавес — белоснежные подушки словно ожидали прикосновения щеки прекрасной новобрачной. Ведь я не спал целых два месяца в настоящей постели. Тесный ящик в каюте торгового судна, гамак, открытый паукам и скорпионам Лобосак, одно-единственное одеяло в песчаных холмах, где я часто просыпался полупогребенный песками.

Таковы были мои воспоминания, но совсем иные перспективы радовали меня. Обстановка располагала к отдыху; и все же мне казалось, что я не засну. Невольно перебирал я в памяти происшествия истекшего дня. Нервы были напряжены. Мысли неслись молниеносно, одна за другой…

Сердце билось тревожно — были затронуты долго молчавшие струны: я любил!..

То было не первое увлечение в моей жизни, и мне скоро стала ясной причина моего необычного состояния: ад ревности начинает проникать в мои жилы!.. «Дон Сант-Яго», — произнес я уже ненавистное мне имя…

Я подошел к большому зеркалу; по обеим его сторонам висели на стене миниатюры.

Я наклонился, чтобы рассмотреть правую из них. С волнением узнал я ее черты. «Однако художник не польстил ей, — подумал я, — такой она будет лет через десять. Но сходство все же есть. Что за нелепый художник!..»

Я обратился к другой миниатюре. «Вероятно, ее сестра? Милосердное небо! Неужели мои глаза не обманывают меня? Нет, я узнаю эти черные вьющиеся волосы, дуги бровей, сжатые губы — Дюброск!..»

Острая боль пронзила мое сердце. Пристально, все еще недоверчиво рассматривал я портрет. И предположения перешли в уверенность. «Ошибки быть не может: это его черты!» Словно парализованный, упал я в кресло…

Что это значит? Неужели я повсюду, всегда буду встречать это лицо? Неужели это мой злой гений, созданный единственно для того, чтобы преследовать меня?..

Мне припомнились все наши встречи, начиная с первой в Новом Орлеане…

Я встал, схватил лампу и снова подошел к портрету… О, да, я не ошибаюсь: там — она, а здесь — он! И они висят рядом!.. Других портретов нет в этой комнате… Что же это? Может быть, они жених и невеста? Его зовут дон Эмилио… Тот женский голос на острове Лобосе называл его Эмилем… А она сегодня говорила об американце доне Эмилио, который учил ее и сестру английскому языку… Да, дон Эмилио и Дюброск несомненно одно и то же лицо… И он попал сюда раньше меня, он — этот красавец с демоническим характером. Это ужасно, невыносимо!..

Я снова поставил лампу на стол и бросился в кресло…

Где-то пробили часы…

За боем последовали тихие, приятные звуки. Серебристонежные звуки переливались стройными аккордами, успокаивая мои возбужденные нервы.

Я торопливо разделся и лег…

Я твердо решил не думать больше о ней, забыть ее — забыть во что бы то ни стало.

«Встану как можно раньше, — говорил я себе, — и отправлюсь в лагерь, ни с кем не прощаясь… Когда я снова буду в своей палатке, обязанности солдата изгладят из моей памяти встречу с… невестою Дюброска. Барабан и флейта, грохот пушек и треск ружейных выстрелов заглушат голос сердца…

Я старался направить мысли на что-нибудь другое. Напрасные усилия!

Наконец я все-таки заснул, заснул крепко, без снов…

Когда я проснулся, вокруг меня стоял непроницаемый мрак. Я протянул руки и раздвинул занавес алькова. Ни один луч света не проникал в комнату. Я чувствовал себя свежим и бодрым, — вероятно, я спал долго.

Я пошарил на столике, ища часы. В это время кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул я.

Вошел слуга-негр с лампой.

— Который час? — спросил я.

— Девять часов, сеньор!

Он поставил лампу и вышел. За ним появился другой, неся на подносе золотую чашку.

— Что это такое?

— Chocolate, сеньор! От доньи Хоакины.

Я выпил шоколад и поспешил одеться. Меня беспокоил вопрос, следует ли мне уехать, не простившись. Но все же на сердце стало легче. Утро всегда приносит облегчение страданию как физическому, так и нравственному. Я часто испытывал на себе этот закон природы. Утренний воздух успокаивает тревогу. Восходит солнце, и возникают новые планы, появляется новая надежда…

Я избегал зеркала, не смел подойти к нему.

«Нет, не буду смотреть на того, кого я ненавидел всей душой, на ту, которую любил всем сердцем! Скорее в лагерь!..»

— Мой друг уже встал? — спросил я негра.

— Да, сеньор, он давно встал.

— А! Где же он?

— В саду, сеньор!

— Один?

— Нет, сеньор, ninas (девушки) тоже там.

«Счастливый, беззаботный Клейли: его не мучают ревнивые мысли», — думал я, заканчивая свой туалет.

Я уже говорил, что Клейли и Мария де Люс вполне подходили друг к другу. Оба были веселы, беззаботны. Встретившись, они сразу почувствовали взаимную симпатию, поняли, что вместе они могут хохотать, танцевать и дурачиться, сколько им вздумается. Они способны дать друг другу слово и затем спокойно расстаться на целый год. Поженятся и заживут беззаботно; встретятся неодолимые препятствия — простятся и расстанутся, не разбивая друг другу сердца. Для таких людей любовь — легкая забава: они обмениваются записочками, смеются над прошедшим, не заботятся о будущем. Такова их любовь.

— Скажи моему другу, когда он возвратится из сада, что я хочу говорить с ним.

— Слушаю, сеньор!

Слуга поклонился и вышел.

Вскоре явился Клейли, веселый и беззаботный, как кузнечик.

— Однако вы, мой храбрый лейтенант, как я слышал, недурно проводите время, — сказал я.

— Я чудесно прогулялся. Этот сад — настоящий рай.

— Что же вы делали?

— Кормил лебедей, — засмеялся Клейли. — Между прочим, ваша красотка что-то не в духе сегодня. Вероятно, потому, что не было вас. Она то и дело оглядывалась на веранду…

— Клейли, потрудитесь приказать людям седлать лошадей…

— Как! Ехать так скоро? И без завтрака?..

— Через пять минут мы выступаем…

— Что случилось, капитан? — забеспокоился лейтенант. — Как же ехать без завтрака? Нет, дон Косме не захочет и слышать об этом!..

— Дон Косме…

Появление самого дона Косме помешало мне договорить фразу. И все же, по его настоянию, я решился остаться.

В столовой я раскланялся с дамами со всевозможной вежливостью, но холодно и сдержанно. Я заметил, что это не ускользнуло от Гвадалупе. Мы сели за стол. Горечь, отравляющая мое сердце, отнимала у меня аппетит, я едва притронулся к кушаньям.

— Вы ничего не едите, капитан? Надеюсь, вы здоровы? — спросил дон Косме, видимо, обеспокоенный странностью моего поведения.

— Благодарю, сеньор, я чувствую себя отлично…

Я избегал смотреть на Гвадалупе, притворяясь, что очень заинтересован сестрою, — обычная уловка обиженных влюбленных. Раза два я, впрочем, взглянул на нее украдкой и каждый раз встречал ее тревожный, вопросительный взгляд. Глаза у нее были заплаканные… Не мудрено — она беспокоилась о брате…

Но, кажется, на ее лице выражается упрек? Ведь вечером я относился к ней совсем иначе, — быть может, ей непонятна причина внезапной перемены в обращении… Неужели и она страдает, как страдаю я?

Встав из-за стола, я вызвал Линкольна и приказал готовиться в дорогу. Вслед за мной в сад вышли сестры в сопровождении Клейли. Дон Косме и его супруга остались в столовой.

Повинуясь как бы инстинкту, Гваделупе и я незаметно приблизились друг к другу. Клейли и Люс оставили нас одних.

Мне очень хотелось заговорить с Люпе, но я не решался начать, приготовившись к самому худшему. Мной овладело такое чувство, точно я стоял на краю бездонной пропасти и заглядывал в нее.

Что может быть хуже неизвестности, которая томит и гложет?

Я обернулся к Люпе. Голова ее склонилась на плечо: в руках она держала цветок апельсинного дерева, обрывая лепестки.

Как прекрасна была она в эту минуту!

— Художник не польстил вам! — заговорил наконец я.

Она с изумлением взглянула на меня.

О, эти слезы на чудных затуманенных глазах!

— Сеньор капитан, что вы хотите сказать? — тихо спросила она.

— Я говорю, что художник отнесся к вам несправедливо. Он верно передал ваши черты, но изобразил вас много старше…

— Художник? Какой художник? Я не понимаю вас!

— Я говорю о вашем портрете, который висит в моей комнате.

— А, о том, что висит у зеркала?

— Да, у зеркала, — нетерпеливо ответил я.

— Но это вовсе не мой портрет, сеньор капитан!

— Как, не ваш?!

— Это — портрет моей кузины Марии де Мерсед. Говорят, мы очень похожи друг на друга.

Мое сердце забилось от радости.

— А что это за джентльмен, портрет которого висит рядом?

— Это дон Эмилио… жених моей кузины… Они… они… huyron… (убежали).

Последние слова она проговорила, отвернувшись. Очевидно, ей было трудно говорить об этом.

— Это — комната кузины. Мы ничего не трогаем в ней, — заговорила она снова.

— А где же теперь ваша кузина?

— Никто не знает…

«Тут кроется какая-то тайна», — подумал я и не стал допытываться. Мне было довольно того, что я узнал. Я снова повеселел.

— Пройдемся дальше, Люпита, — предложил я.

Она опять взглянула на меня с выражением глубокого удивления. Ей трудно было понять такие внезапные перемены в моем обращении с нею.

Мне хотелось встать перед ней на колени, рассказать ей все, что было у меня на душе. Я снова верил и любил…

Мы шли вдоль guardaraya. Вся природа, казалось нам, говорила лишь о нашей любви. О ней пели птицы, о ней жужжали пчелы. Солнце выглянуло из-за облачка, стало еще светлей и кругом, и в наших сердцах. Все дальше шли мы по аллее. Ее рука сжимала мою руку. Мы были счастливы…

Мы подошли к группе деревьев какао. Одно из них, сломанное бурей, лежало на земле. Мы сели в тени на его толстом стволе. Я не задумывался о будущем. Расчет и колебание не вмешивались в нашу любовь. «Теперь я задам решительный вопрос, — подумал я, — пусть сейчас же решится моя судьба»!

В жизни солдата, полной перемен, нет времени для скучных формальностей, для сложных тонкостей «ухаживания», флирта…

И не задумываясь, не колеблясь, я склонился к моей спутнице и прошептал на ее языке, словно созданном быть языком любви:

— Guadalupe, tu me amas? (Гвадалупе, любишь ли ты меня?)

— Yo te amo! (Я люблю тебя!) — ответила она просто.

Разве нужно описывать то, что я испытывал в этот момент. Мое сердце было переполнено счастьем!

Мы сидели молча: тот, кто любил чистой любовью, поймет нас…

Послышался топот копыт. Это подъезжал Клейли в сопровождении нашего маленького отряда и дона Косме, сидевшего на белом муле. Последний нетерпеливо махал мне рукой, приглашая присоединиться к нему. Я понимал причину его нетерпения и вполне сочувствовал ему.

— Поезжайте вперед! Я догоню вас! — крикнул я.

— Ты скоро вернешься, Энрике?

— Я не упущу случая увидать тебя, моя дорогая! Разлука невыносимее для меня, чем для тебя!

— О, нет, нет!

— Ну, повтори мне еще раз, что ты не перестанешь любить меня, Люпита!

— Никогда, никогда! Tuya, tuya hasta la muerte! (Твоя, твоя до самой смерти!)

Я догнал моих спутников на опушке леса.

— Грустно уезжать из такого прекрасного дома, капитан! — заговорил Клейли. — Клянусь Юпитером, я охотно поселился бы в нем навсегда!

— Послушайте, Клейли, ведь вы влюблены!

— Да! Я и не скрываю этого… О, если бы я владел испанским языком так, как вы!

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как лейтенант пытался извлечь наибольшую пользу из тех обрывков английского языка, которые имелись в запасе у Марии. Мне хотелось узнать, произошло ли у них решительное объяснение. Любопытство мое вскоре было удовлетворено.

— Знай я испанский язык, — продолжал Клейли, — я поставил бы вопрос ребром. Я старался из всех сил добиться ясного «да» или «нет», но меня не могли или не хотели понять, и я должен был уехать ни с чем…

— Почему же она не понимала вас? Ведь она знает немного по-английски!

— Я тоже так думал, но каждый раз, как я заговаривал о любви, она начинала хохотать и бить меня веером по лицу… Нет, ясное дело, я должен объясниться по-испански. Я решил серьезно приняться за дело. Вот она дала мне…

Он вытащил из седельной сумки два небольших томика, оказавшиеся испанской грамматикой и лексиконом. Я не мог удержаться от смеха.

— Дорогой друг, — сказал я, — вы скоро убедитесь, что лучший лексикон для вас — сама Мария де Ля-Люс.

— Это верно, — вздохнул Клейли. — Но что же делать? Разве скоро опять увидишься с нею! Не каждый же день будут давать нам командировки для реквизиции мулов.

Надежды на скорое свидание действительно было немного. Я сам уже думал об этом. Вырваться из лагеря не легко.

Ранчо дона Косме находилось в десяти милях от наших аванпостов, и дорога была не безопасна для одинокого путника. Да, шансов на частые свидания было мало.

— Нельзя ли нам будет как-нибудь улизнуть из лагеря ночью? — продолжал Клейли. — Захватим полдюжины наших молодцов и отправимся. Что вы на это скажете, капитан?

— Я обещал им привезти брата, и без него ни за что не покажусь на глаза.

— Не думаю, чтоб вам скоро удалось вытащить этого молодца из осажденного города…

Предсказание оправдалось. При въезде в лагерь нас встретил адъютант главнокомандующего; от него мы узнали, что с прошлого утра прекращено всякое сообщение между городом и иностранными кораблями.

Поездка дона Косме оказалась совершенно бесполезной. Я передал ему грустную новость и предложил возвратиться домой.

— Не говорите домашним правды. Скажите им, что я все взял на себя. Будьте уверены, что я постараюсь попасть в город первым, немедленно разыщу вашего мальчика и доставлю его целым и невредимым, — утешал я старика.

— Благодарю вас, капитан! — сказал он. — Вы очень великодушны, но боюсь, что едва ли можно теперь что-нибудь сделать. Нам остается лишь ждать и надеяться, — он склонил голову в глубоком отчаянии.

Мы с Раулем проводили его назад, за наши линии; пожали ему руку и расстались. Некоторое время я следил за ним глазами. Он ехал, сгорбившись и не глядя по сторонам. Сердце мое обливалось кровью при виде несчастного отца: с тяжестью на душе вернулся я в лагерь…

Бомбардировка города еще не начиналась, но батареи были в боевой готовности. Не было ни одного дюйма стены, не находившегося под обстрелом. В городе всем угрожала гибель; не был гарантирован от нее и сын дона Косме. Неужели мне придется быть вестником его смерти? И так уж судьба вынудила меня лишить отца почти всякой надежды!

— Как нам спасти сына дона Косме? — обратился я к Раулю.

— Что прикажете, капитан? — спросил он, не расслышав моих слов.

— Ты хорошо знаешь Вера-Круц? — спросил я.

— Как свои пять пальцев, капитан!

— Куда ведут арки, выходящие к морю?.. Те, что расположены по обеим сторонам мола…

— Это галереи, капитан, для стока воды после наводнений. Они проходят под всем городом. В разных местах в них есть отверстия. В свое время я обежал их все, с начала до конца…

— Каким образом?!

— Видите ли, капитан, приходилось мне когда-то промышлять контрабандой…

— Ага! Значит, есть возможность пробраться через одну из этих галерей в город?

— Нет ничего легче, если только не расставлено там часовых; впрочем, едва ли. Никому и в голову не придет, что кто-нибудь захочет' воспользоваться этим путем…

— А ты бы решился?

— Если сеньору капитану будет угодно, я возьмусь принести сюда бутылку виски из кафе Санта-Анны.

— Я сам хочу отправиться с тобой…

— Вы?! Простите, капитан, но мне кажется, что вам не следовало бы так рисковать собой. Я-то могу отправиться без всякой боязни. Вероятно, еще никто не знает, что я перешел к вам, но если попадетесь вы, то…

— Да, да, я знаю, какие могут быть последствия…

— Впрочем, — прибавил Рауль, подумав немного, — едва ли попадетесь и вы. Переоденемся мексиканцами… Вы говорите по-испански не хуже меня… Если вам угодно, капитан, я готов сопровождать вас…

— Да, это мне необходимо.

— Я готов, капитан!

Я хорошо знал Рауля. Это был один из тех дерзких смельчаков, которые больше всего на свете любят приключения. Он был баловень судьбы, она помогала ему во всех его предприятиях. Он не был богат книжными знаниями, зато приобрел большой опыт. Он напоминал мне романтических героев прежних времен. Я невольно испытывал к нему уважение и любил потолковать с ним.

Задуманное мной предприятие было рискованным и могло кончиться очень плохо. Я знал это, но как же иначе спасти молодого испанца? А спасти его было необходимо. Моя судьба была тесно связана с его судьбою.

Кроме того, и меня, как и самого Рауля, привлекала самая опасность. Я чувствовал, что прибавится еще одна глава к роману моей жизни — роману, который я имел право озаглавить «авантюрным».

В тот же вечер Рауль и я, переодетые ранчеро, незаметно ускользнули из лагеря и добрались до Пуенте-Хорнос.

Мы вошли в воду по пояс. Было около десяти часов — время отлива; на наше счастье ночь была черной, как деготь. Местами вода доходила до шеи. Тогда мы пробирались дальше вплавь.

У форта Сант-Яго мы различили темные силуэты часовых и услышали их перекличку; стало немного не по себе. Но мрак скрывал нас, и мы двигались осторожно и бесшумно.

Наконец мы благополучно добрались до противоположной стороны города; укрепление вдавалось там в самое море. Из воды выделялась гряда черных камней, покрытых водорослями. Мы потихоньку вскарабкались на камни и, осторожно переступая по их скользким верхушкам, добрались до одного из отверстий водостоков. Мы сильно устали и присели на камень отдохнуть. В этом месте мы уже не подвергались опасности, хотя всего в двадцати шагах от нас были люди, которые кинулись бы на нас как ищейки, если бы только узнали о нашем присутствии. Однако настоящий риск сопряжен не с началом нашей экспедиции.

Отдохнув немного, мы вошли в галерею. Мой спутник шел по ней совершенно свободно, словно она была ярко освещена.

Через несколько времени мы увидели свет, проникавший через решетку сверху.

— Выйдем тут? — спросил я.

— Нет, капитан, — шепнул Рауль, — пойдем дальше.

Мы миновали еще два отверстия и затем остановились у четвертого, пропускавшего едва заметный луч света.

Мой спутник внимательно прислушивался. Потом, просунув руку между прутьями, он осторожно отомкнул закрывавшую выход железную решетку. Высунув голову, он осмотрелся.

Убедившись, что поблизости нет никого, Рауль вскарабкался наверх и исчез. Через минуту он возвратился и шепнул:

— Пожалуйте, капитан!

Я поднялся вслед за ним; Рауль осторожно запер решетку.

— Запомните хорошенько это место, капитан, — прошептал он, — ведь может случиться, что мы будем разлучены…

Мы находились в грязном предместье. Кругом не было ни души, за исключением своры ободранных, одичавших собак; такими всегда бывают собаки в осажденных городах. В нише противоположной стены стояла статуя, перед которой горела лампада: под ней находилась кружка для сбора на бедных. В вышине рисовался силуэт старинной колокольни.

— Что эта за церковь? — спросил я Рауля.

— Магдалины…

— Запомню… Теперь — вперед.

— Buenos noches, senor! (Доброй ночи, сеньор!) — сказал Рауль завернутому в плащ солдату, проходившему мимо нас.

— Buenos noches! — грубым голосом ответил воин.

Мы шли по самым темным и пустынным улицам, по возможности избегая встреч. Жители спали, но патрули попадались на каждом перекрестке.

Наконец пришлось вступить и на людную, ярко освещенную улицу. Едва сделали мы несколько шагов, как один из прохожих, пораженный нашим странным видом, остановился и внимательно осмотрел нас с головы до ног. Мы были одеты в кожаное платье обыкновенных ранчеро, но с нас ручьями стекала вода.

— Cara jo! Caballeros!.. Почему вы не раздеваетесь перед тем, как войти в Ьапо (ванна)? — воскликнул он, загородив нам дорогу.

— Что случилось? — осведомился проходивший мимо солдат.

Собралось еще несколько человек, нас потащили ближе к свету.

— Mil diablos! (Тысячу чертей!) — крикнул один из солдат, узнав Рауля. — Да это наш старый приятель француз! Parlez-vous francais, monsieur? (Вы говорите по-французски, сударь?)

— Это шпионы! — закричал другой.

— Арестовать их! — приказал сержант, приблизившийся во главе патруля.

Солдаты окружили нас.

Тщетно уверял Рауль, что мы только бедные рыбаки, вымокшие во время ловли.

— Вы одеты не по-рыбачьи, — заметил кто-то.

— Притом рыбаки не имеют обыкновения носить алмазы, — добавил другой, срывая у меня с пальца перстень. Внутри были выгравированы фамилия и чин!

Явилось еще несколько человек, знавших Рауля; все подтвердили, что не видели его вот уже несколько дней.

Ясное дело, он перебежал к янки…

Нас потащили в тюрьму, где подвергли самому тщательному обыску.

У Рауля не нашлось ничего, у меня же в кошельке оказалось несколько золотых монет с американскими орлами. Этого было вполне достаточно, чтобы погубить нас.

Нас крепко сковали вместе и втолкнули в темную конуру; мы остались наедине с нашими горькими мыслями…

— Helas, helas! — вздохнул француз, когда тяжелая дверь захлопнулась за нами. Он опустился на каменную скамью, увлекая и меня за собой.

Утешить его мне было нечем. Ясно, что нас будут судить как шпионов; следовательно, оставалось жить всего несколько часов…

Меня мучила мысль, что я вовлек в беду своего товарища. Да и самому мне не хотелось умирать так бесславно. Дня три назад я вовсе не дорожил жизнью, но теперь она стала мне вдруг так мила! Подумать только, что я никогда больше… «Я, кажется, становлюсь трусом», — прервал я самого себя.

Мы провели ночь, утешая и подбадривая друг друга. Было очень холодно, и мы дрожали в наших мокрых одеждах. Кое-как растянувшись на скамье, — насколько позволяла цепь, которой нас сковали, — мы лежали, тесно прижавшись друг к другу; это помогало нам хоть немного согреться. Так прошла эта ужасная ночь. Рано утром нас повели к допросу, после обеда — в военный суд. Мы чистосердечно рассказали все, что побудило нас пробраться в город, назвали имя мальчика и его адрес. Наши показания были проверены, но нам все-таки не поверили, думая, что Нарсиссо служил лишь предлогом. А допрошенные единодушно показали, что Рауль исчез из города как раз во время высадки американских войск. Это заставляло предполагать, что он, пользуясь своим знанием города, поступил к неприятелю в качестве шпиона. Меня же уличали перстень и американские монеты. Нас осудили как шпионов и приговорили к смертной казни через повешение. Исполнение приговора было назначено на следующее утро…

Раулю предлагали помилование, если он даст некоторые сведения о неприятельских войсках; он с негодованием отверг эту сделку. Обращались и ко мне с тем же предложением…

Нас уже собирались вывести из зала суда, когда в публике произошло движение. Граждане и солдаты с испуганными лицами бросились к выходам. Члены суда поспешно прочитали приговор и приказали увести нас обратно в тюрьму. Конвоиры тоже торопились. По дороге нам попадались толпы беспорядочно бежавших людей. Дети и женщины кричали и плакали. Некоторые из них падали на колени, колотя себя в грудь… Другие стояли неподвижно, точно окаменев от ужаса.

— Так бывает во время землетрясения, — произнес Рауль, — но землетрясения как будто нет. Что бы это могло значить, капитан?

В это время над нами со свистом пролетела граната, избавив меня от необходимости ответить моему спутнику.

— Наши стреляют! Ура! — крикнул Рауль.

Я тоже едва удержался от приветственного крика.

Сопровождавшие нас солдаты мгновенно исчезли куда-то, бросив нас одних посреди улицы. Снаряд разорвался где-то поблизости, ударившись о мостовую. Осколки прошибли окна соседнего дома; доносившиеся оттуда крики свидетельствовали, что смерть уже начала там свое дело. То был второй американский снаряд. Первый был причиной смятения, охватившего горожан и солдат. Конвоиры появились снова и грубо толкнули нас вперед. Их раздражал наш радостный вид, и они осыпали нас ругательствами. Один из наиболее озлобленных солдат даже кольнул Рауля штыком в ногу. Мы были довольны, когда опять очутились в темнице.

Мы не ели и не пили ничего с раннего утра и теперь положительно умирали с голода и жажды. Рауль бесился от полученных оскорблений и боли, причиняемой раной. Но внезапно он просиял: оказалось, что железные наручники на Рауле были плохо завинчены, и он без труда от них освободился. Через мгновение с его помощью и я снял оковы.

— Проведем хоть последние минуты нескованными и не на цепи! — воскликнул француз.

Я восхищался своим храбрым товарищем.

Мы встали возле двери и приложили к ней ухо. Слышался грохот городских батарей и отдаленные выстрелы американских пушек. Когда раздавался глухой треск рушившихся стен, Рауль подпрыгивал и орал что-то дикое, наполовину по-французски, наполовину по-индейски.

— Вот что, Рауль, — сказал я, вдохновленный новой идеей, — теперь у нас есть оружие — эта самая цепь… Берешься ты пройти прямо к подземной галерее, не сбившись с пути?

— О, конечно, капитан, берусь!.. Вероятно, к нам заглянут еще до вечера. Я понимаю вас, капитан… Лучше иметь хоть какие-нибудь шансы на спасение…

Мы взяли по обрывку тяжелой цепи и сели у самой двери, дожидаясь, когда сторож откроет ее.

Снаряды сыпались теперь настоящим градом, неся с собою смерть и разрушение. Со всех сторон доносились крики, треск, шум, плач и стоны. Над всем этим хаосом стоял, однако, грохот пушек. Мы ясно различали топот бегущих, их отчаянные вопли…

— Sacre! — вскричал Рауль. — Если бы они подарили нам еще несколько дней жизни, эти двери нам открыли бы наши товарищи! Sacr-r-re!

В этот момент снаряд с визгом пробил крышу и потолок над нами. Сверху обрушилась масса раздробленных кирпичей и штукатурки… Последовал страшный взрыв, пол ходуном заходил под нами, тысячи осколков брызнули во все стороны. Облако пыли, песку и дыма с запахом серы окутало все сверху донизу. Я задыхался, хотел крикнуть и не мог.

— Рауль, Рауль! — прохрипел я наконец.

Голос товарища донесся до меня точно откуда-то издалека, а между тем я чувствовал прикосновение его руки. Он тоже задыхался и хрипел.

— Peste! Вы ранены, капитан?

— Нет… а ты?

— Ни одной царапины! Счастье на нашей стороне… Наверное, всю эту конуру перевернуло вверх дном.

— А лучше бы нас убило. По крайней мере мы избавились бы от виселицы…

— Ну, может быть, дело обойдется и без нее. Где вошел снаряд, там можно выйти человеку. Он, кажется, ухнул сквозь крышу?

— Да, должно быть.

Взявшись за руки, мы ощупью двинулись на середину камеры.

— Sacre! — бормотал Рауль. — Я ничего не вижу на шаг перед собой…

Со мной было то же самое. Мы стали ждать, когда уляжется пыль. Сверху забрезжил свет, и наконец мы увидели отверстие в крыше, достаточное для того, чтобы человек мог проникнуть через него. Но от пола до потолка было метров пять, а у нас ни клочка веревки, ни куска дерева.

— Как же мы туда взберемся? — воскликнул я, — Ведь мы не кошки.

Рауль поднял меня обеими руками и предложил встать на его плечи. Кое-как я вскарабкался на него и забалансировал у него на плечах, точно канатный плясун. Однако, как я ни тянулся, я не мог достать до потолка. Вдруг блестящая мысль пришла мне в голову.

— Спусти меня, — проговорил я, — я придумал. Лишь бы только нам не помешали.

— Об этом не беспокойтесь, — утешал меня Рауль. — Им теперь не до нас.

Я заметил выдававшееся в середине бреши бревно. Оно держалось как будто крепко, и я надеялся закинуть на него надежную петлю и подняться наверх.

Я сделал петлю из цепи, а Рауль разорвал на полоски свои кожаные панталоны и свил толстую веревку, которую мы прикрепили к цепи. Затем я снова взобрался к моему товарищу на плечо и попытался закинуть цепь. Я промахнулся, потерял равновесие и принужден был соскочить на пол. Вторичная моя попытка имела тот же результат.

— Sacre! — зарычал Рауль сквозь стиснутые зубы; цепь со всего размаха ударила его по голове.

— Попробуем еще раз: ведь от этого зависит наше спасение, — говорил я.

— По народной поговорке, третья попытка всегда бывает удачной.

Так оно и вышло: петля обвилась вокруг бревна; мы потянули за привязанный ремень и плотно затянули ее. Убедившись, что ремень может держать человека, я поднялся на руках до бреши и ухватился за бревно.

Уже темнело. Я дополз до края плоской крыши и заглянул вниз. Улицы были пусты. Только на бастионах возились вокруг пушек люди, выстрелы освещали спускавшийся мрак…

Я пополз назад, чтобы помочь Раулю, но он уже без меня выбрался на крышу и теперь вытягивал на всякий случай наш ремень.

Мы осторожно пробирались, перепрыгивая с одной крыши на другую, отыскивая место, удобное для спуска. Наконец мы доползли до какого-то узкого переулка, где и спустились на землю. Ужасные сцены развернулись перед нашими глазами, когда мы вышли на большую улицу. Люди бегали взад и вперед, бомбы разрывались, плач женщин смешивался со стонами раненых и грохотом бомбардировки. Мы были в нескольких шагах от старинной церкви, когда граната пробила ее купол и, разорвавшись, засыпала обломками наш путь. Но мы перебрались через них и шли все дальше. Не было нужды скрываться, держаться в тени: никто не обращал на нас внимания.

— Мы недалеко от дома, где живет мальчик. Не зайти ли? — сказал Рауль.

— Непременно, — ответил я. Мне стало стыдно, что я чуть было не забыл о главной цели нашего предприятия.

Мой спутник указал на большое здание с красивым подъездом.

— Вот этот дом, капитан…

— Отлично!.. Ты дожидайся тут… стань где-нибудь в тени, я войду один.

Я подошел к подъезду и решительно постучался.

— Quien? (Кто?) — раздался голос.

— Yo! (Я!) — ответил я.

Дверь открылась медленно и нерешительно.

— Дома ли сеньорите Нарсиссо? — спросил я привратника. Ответ был утвердительным.

— Скажите ему, что друг желает его видеть.

Привратник не без колебания пошел исполнять мое поручение. Через минуту выбежал юноша, которого я видел в зале военного суда во время нашего допроса. Увидав меня, он задрожал от испуга.

— Шшш! — произнес я, приложив палец к губам. — Через десять минут будьте у церкви Магдалины…

— Но каким образом, сеньор, вы вышли из тюрьмы? — воскликнул он, не обращая внимания на мои слова. — Меня вызывали из-за вас к губернатору…

— Это не важно, — прервал я его. — Делайте то, что я вам говорю… Помните, что ваши родители и сестры ждут вас с нетерпением.

— Иду, сеньор! — решительно ответил мальчик.

— Hasta luego! Adios!

Я отыскал Рауля, и мы поспешили к церкви Магдалины. Нам пришлось идти той самой улицей, на которой нас арестовали накануне, однако ее едва можно было узнать: почти все дома были повреждены, вся она была завалена обломками и щебнем.

Ни часовых, ни патрулей не было.

Наконец мы дошли до церкви. Рауль тотчас же спустился в галерею, я же остался ждать мальчика. Он явился вовремя. Схватив его за руку, я спустился вслед за Раулем. Было время прилива, в водостоке стояла вола, и нам пришлось выждать отлива… Когда вода спала, мы выбрались из города тем же путем, которым вошли в него.

У Пуенте-Хорнос я окликнул наших часовых. Они беспрепятственно пропустили нас. Мы были в безопасности!..

Я возвратился в свою палатку после двадцатичетырехчасовой отлучки, и, за исключением Клейли, никто ничего не узнал о моем приключении.

Вечером на следующий день нам с Клейли удалось доставить мальчика в дом его родителей.

Трудно передать радость, с какой мы были встречены, описать сияющие взгляды и ласковые улыбки девушек…

Нам хотелось бы каждый вечер повторять наш визит, но повсюду шныряли отряды гверильясов, чуть ли не ежедневно вырезавших наши патрули. Пришлось вооружиться терпением и ждать падения Вера-Круца.

Вера-Круц пал 20 марта 1847 года, и американский флаг взвился на замке Сан-Хуан-де-Уллоа. Неприятельские войска были освобождены под честное слово. Большинство солдат возвратилось домой, в далекие Анды.

Город был занят американским гарнизоном, но главные части нашей армии остались в лагере на зеленой равнине, перед городом.

Несколько дней мы ждали приказа двинуться в глубь страны. Нам было сообщено, что мексиканские силы сосредоточены в Puente National, под командой знаменитого Санта-Анны, но через несколько времени донесли, что неприятель стягивает войска в проход Cerro Gordo, на полпути между Вера-Круцем и горами.

После взятия города офицерам опять стало свободнее, и мы с Клейли решились снова навестить наших друзей.

Путь был свободен, и мы смело могли ехать в гасиенду. Взяв с собой Линкольна, Чэйна и Рауля, мы поздно вечером отправились в путь. Прихватили и Маленького Джека. Всякими правдами и неправдами раздобыли лошадей. Так как майор Блоссом сдержал свое обещание, я имел удовольствие скакать на кровном арабском вороном коне.

Вышла полная луна. По мере того как мы подвигались вперед, нас все более и более поражала перемена, происшедшая в хорошо знакомой местности.

Война повсюду оставила свои ужасные следы. Ранчо были заброшены; часть из них была разрушена, часть сожжена, и на их месте виднелись только груды золы и обгорелых головешек. Некоторые развалины еще дымились…

Повсюду валялась разбитая мебель и утварь. Кое-какие предметы уцелели: очевидно, они были брошены бежавшими поджигателями и грабителями. Чего-чего только не попадалось нам на глаза: petate, шляпы из пальмовых листьев, разбитая посуда, остатки сломанной гитары, женские украшения, платки и платья, втоптанные в пыль, и множество других предметов…

Мной овладело мрачное предчувствие. Вспомнились рассказы о сомнительных подвигах наших солдат в окрестностях Вера-Круца. По-видимому, слухи о героях из мародеров нисколько не преувеличены.

Раньше я был уверен, что мародеры не забирались так далеко, но встречавшиеся на каждом шагу картины разрушения заставили меня призадуматься.

За несколько километров от ранчо дона Косме мы наткнулись на изуродованный труп солдата. Он лежал на спине, открытые глаза смотрели прямо на луну. У него были вырваны язык и сердце и отрезана по локоть левая рука. В десяти шагах от него лежал в таком же виде другой солдат…

Мы въехали в лес; беспокойство стало невыносимым. Я видел, что Клейли тревожился не менее моего.

— Трудно допустить, чтобы мародеры проникли сюда, — сказал он. — Нужно бояться другого, — добавил он немного спустя, — негодяя Дюброска с его шайкой…

— Вперед, вперед! — крикнул я, дал шпоры коню и понесся вперед галопом.

Больше я не мог говорить. Клейли выразил мои самые тайные опасения, и сердце мое сжалось от сильной боли.

Остальные тоже пришпорили коней. Вдруг Рауль остановился и сделал нам знак тоже остановиться.

— В чем дело? — спросил я шепотом.

— В лесу кто-то есть, капитан!

— Где?

— Там, налево… Я не мог различить, кто это…

— Я видел, это мустанг, — заметил Линкольн.

— С седоком?

— Не могу вам наверное сказать, капитан! Он был слишком далеко отсюда, трудно было рассмотреть. Но что это мустанг — ручаюсь головой…

— Позвольте мне проследить его, тогда я скажу вам, с седоком он или нет, — продолжал он.

— Пожалуй, это будет лучше… Рауль, Чэйн… сойдите с лошадей и пойдите с сержантом, а ты, Джек, держи лошадей…

— Если позволите, капитан, я лучше пойду один, — шепотом произнес Линкольн. — Рауль и Чэйн, правда, прекрасные товарищи и выручат из всякой беды, но я привык выпутываться один…

— Хорошо, сержант, делайте, как хотите. Мы будем ждать здесь вашего возвращения.

Охотник соскочил с лошади, тщательно осмотрел свой карабин и пошел в сторону, как раз противоположную той, где, по его указаниям, пробежал мустанг.

Мы ждали его с полчаса, сгорая от нетерпения. Я уже начал опасаться за Линкольна, когда до нас донесся звук выстрела со стороны как раз противоположной туда, куда скрылся охотник.

— Это выстрелил сержант, — заметил Чэйн.

— Вперед! — скомандовал я.

И мы поспешили к тому месту, откуда послышался выстрел. Метров через сто мы встретили Линкольна, который шел назад с ружьем на плече.

— Ну? — произнес я.

— На мустанге в самом деле был седок, капитан, но теперь его больше нет.

— Что это значит, сержант?

— То, что на мустанге сейчас уже никто не сидит. Один из них удрал, то есть это мустанг, а седок остался на месте.

— Как! Сержант, вы убили…

— Да, капитан, и убил не зря.

— А именно?

— Во-первых, это был гверильяс, а во-вторых, конный разведчик.

— Как вы узнали это?

— Как не узнать, капитан! Я все время шел по его следам. На поляне, которую мы перед тем пересекли, не было следов: значит, он ехал не отсюда. В одном месте, у густой заросли, была стоянка… много разных следов осталось…

— Хорошо. Дальше что?

— Я все шел по следам, пока не увидел его самого. Он почти лежал на лошади, а не сидел, как сидят обыкновенно добрые люди. Это показалось мне очень подозрительным. Вгляделся — оказывается, и ружье есть у него. «Плохо дело!» — думаю. Ну, взял и выстрелил… Проклятый мустанг удрал, но седока я обшарил и нашел вот что… С этой штучкой не выйдешь на гризли…

— Что вы сделали! — крикнул я, схватив блестящий предмет, который мне подал охотник.

Это был стилет с серебряной ручкой, который я в прошлое свое посещение подарил молодому Нарсиссо.

— Я полагаю, ничего дурного, капитан…

— А каков собой этот мексиканец… какое у него лицо? — спрашивал я тревожно.

— Каков собой? Да не особенно красив. Похож на индейца. Не угодно ли, впрочем, вам самим посмотреть: он валяется недалеко отсюда…

Я соскочил с коня и бросился вслед за Линкольном в чащу. Шагов через двадцать я чуть-чуть не споткнулся о тело, лежавшее в тени. Оно лежало на спине, а лицо его было ярко освещено лунным светом. Я наклонился над ним. Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться, что я никогда не видел его прежде. Это был самбо с длинными волосами, похожими на шерсть. По полувоенной одежде можно было узнать в нем гверильяса. Линкольн был прав.

— Не правда ли, капитан, хорош? — сказал Линкольн, когда я кончил осмотр.

— Вы думаете, он выслеживал нас?

— Нас или еще кого, но что он выслеживал — это верно.

— Никто не знал, что мы поедем сюда. Едва ли он гнался за нами, — заметил я.

— Нет, это очень может быть, — проговорил подъехавший Клейли, — кому-то, наверно, хорошо известно все, что мы делаем. Этот «кто-то» знает, конечно, и об уводе из города Нарсиссо, и о наших визитах на гасиенду…

— Да, это верно… А мы все еще медлим… Рауль, вперед, только осторожнее, тише, как можно тише…

Мы поехали гуськом по узкой тропинке.

В полях, окружавших ранчо, все было тихо. Дом стоял цел и невредим. Я начал успокаиваться.

— Вперед! — скомандовал я громко.

— Капитан! — окликнул меня шепотом француз, придерживая лошадь у живой изгороди.

— Ну, что такое?

— В том конце аллеи, по которой нам нужно ехать, идет кто-то, — вполголоса сообщил Рауль.

— Наверно, кто-нибудь из слуг… Бояться нечего… Вперед…

Доехав до конца аллеи, Клейли и я спешились, приказав людям дожидаться нас, и пошли к дому. В нем было тихо, и все казалось по-старому.

— Уж не легли ли они спать? — заметил Клейли.

— Нет, слишком рано… Может быть, они внизу, ужинают?..

— Вот это было бы очень кстати: я страшно голоден…

Мы подошли к веранде. По-прежнему стояла тишина.

— Где же собаки? — недоумевал я.

Мы вошли в дом.

— Странно! — бормотал я. — Никто не показывается… Но куда же девалась мебель?

Мы подошли к лестнице. Я взглянул вниз — ни света, ни звука…

Я обернулся и вопросительно взглянул на своего спутника. В это время мое внимание привлек странный шорох в тени оливковых деревьев у входа в ранчо. А в следующий момент нас окружила целая гурьба людей, и не успели мы опомниться, как уже лежали на спине со связанными руками и ногами.

В то же время послышался шум борьбы в аллее, где мы оставили наших людей. Раздались выстрелы… Через минуту толпа мексиканцев повалила оттуда, ведя в середине связанных Линкольна, Чэйна и Рауля. Нас всех уложили рядом. Лошадей привязали к деревьям.

Человек двенадцать остались караулить, остальные отправились в сад, откуда вскоре послышались смех и веселые голоса, Мы не видели, что там делалось. Нам казалось, что все происходящее — какой-то тяжелый кошмар…

Линкольн был весь опутан веревками. Он сопротивлялся ожесточенно и убил одного из мексиканцев. Спеленутый точно мумия, он скрипел зубами, на губах его от ярости выступила пена. Рауль и ирландец Чейн относились спокойно к своему положению.

— Хотелось бы мне знать, сегодня прикончат нас или подождут до утра? Как ты думаешь, Чэйн? — посмеивался Рауль.

— Вероятно, времени терять даром не будут, — отозвался Чэйн. — Того и гляди, вздернут всех на воздух…

— А разве ты не надеешься на помощь Патрика, образок которого носишь на груди?

— Патрик вряд ли прибежит спасать меня, но мексиканцы, узнав, что я католик, быть может, смягчатся. Хорошо бы достать образок, но я и пальцем не могу пошевельнуть.

— О, это сейчас можно устроить… Hola, senor! — крикнул француз, обращаясь к одному из гверильясов.

— Quien? (Кого зовешь?) — спросил тот, приближаясь.

— Listed su mismo! (Тебя самого!)

— Qué cosa? (В чем дело?)

— У этого вот джентльмена, — продолжал Рауль по-испански, указывая на Чэйна, — карманы полны серебром…

Этих слов было достаточно. Гверильясы, почему-то забывшие обыскать нас, в один миг обшарили наши карманы, К сожалению, во всех наших кошельках, вместе взятых, оказалось не больше двадцати долларов. У Чэйна же, как нарочно не было ни цента. Пострадал за это Рауль, которому обманутый им гверильяс отплатил проклятьями и пинками. При обыске разорвали ворот куртки ирландца, и мексиканцы заметили католический образок.

Гверильясы пошептались о чем-то и слегка ослабили веревки ирландца.

— Благодарю вас за любезность, сеньоры! — сказал Чэйн. — Чувствую себя теперь гораздо лучше.

— Muy bueno! (Очень хорошо!) — ухмыляясь, проговорил один из мексиканцев.

— Да, muy bueno, клянусь честью, но я вовсе не обиделся бы, если бы мне было еще лучше… Не можете ли вы ослабить еще чуть-чуть веревку на этой руке? Она режет, как бритва.

Все невольно рассмеялись. Лишь один Линкольн лежал безмолвно.

Маленький Джек был положен рядом с охотником. Считая его слабосильным ребенком, мексиканцы связали его очень небрежно. Наблюдая за ним исподтишка, я заметил, что он украдкой выделывал разные фокусы, стараясь освободиться от уз. Но, должно быть, ему не удавалось это, потому что он вдруг застыл в неподвижности.

Однако, когда гверильясы занялись Чэйном и его образками, мальчик подкатился совсем близко к Линкольну. Один из мексиканцев заметил это и, схватив его за пояс, поднял на воздух и воскликнул:

— Mira camarados, qui briboncito! (Смотрите, товарищи, вот маленький негодяй!)

И при дружном хохоте гверильясов он швырнул Джека точно котенка в кусты, где он и скрылся из наших глаз.

— Ох, чтоб мне провалиться на этом месте, если это не французишка Дюброск! — заорал вдруг Чэйн.

Я поднял глаза: передо мной действительно стоял Дюброск!

— А! Капитан! — насмешливо сказал он. — Comment vous porte-vous? Вы пожаловали сюда на охоту за птичками? К сожалению, они улетели из гнездышка…

Будь я связан только ниточкой, я и то бы не пошевельнулся, до такой степени меня поразило появление Дюброска и его злорадное сообщение. Мысль о том, что Гвадалупе несчастна, парализовала меня.

«Неужели, — подумал я, — она во власти злого духа?»

— А! Какая чудная лошадь! — воскликнул креол, подходя к моей лошади. — Это — чистокровный араб. Посмотри, Янь-ес! Если вы ничего не имеете против, я оставлю ее себе.

— Берите, — процедил сквозь зубы гверильяс.

Это был, очевидно, начальник отряда.

— Благодарю вас… Позвольте, капитан, — обратился он ко мне, — принести и вам благодарность за прекрасный подарок. Вы возмещаете мне потерю моего доброго мустанга, которого ты, негодяй, загнал неизвестно куда, sacre!

Последние слова относились уже к Линкольну и сопровождались сильным пинком в грудь.

Этот удар вызвал эффект, которого никто не мог ожидать. Линкольн разом вскочил на ноги, а веревки упали… Схватив лежавший возле карабин, он ударил им Дюброска по голове; француз тяжело рухнул на землю…

В тот же миг охотник был окружен мексиканцами, замахивавшимися ножами и саблями.

Однако, размахивая ружьем, он проложил себе таким образом дорогу и исчез в темноте, испуская вой, как раненый зверь.

Некоторые из гверильясов с криками ярости кинулись за ним.

Послышались выстрелы и новые крики…

Дюброска отнесли в ранчо. Он был без чувств…

Мы все еще не могли понять, каким образом освободился наш товарищ, когда один из гверильясов, подняв обрывок веревки воскликнул:

— Carajo! ha cortado el briboncito! (Этот маленький негодяй перерезал веревки!) — Он побежал в кусты, куда был брошен Джек. Мы затаили дыхание, ожидая услышать вопли безжалостно убиваемого мальчика. Сердца наши замерли. — Рог todos santos! Se fue! (Клянусь всеми святыми! Он убежал!) — донесся голос гверильяса.

— Ура! — рявкнул Чэйн. — Вот так молодчина наш Джек! Гверильясы бросились в погоню за мальчиком, но скоро возвратились ни с чем…

Нас разъединили, так что мы не могли говорить друг с другом. К каждому был приставлен отдельный часовой.

Возвратились и те, которые гнались за Линкольном. Из их разговоров можно было заключить, что им не удалось поймать ни охотника, ни Джека.

Гверильясы совещались о чем-то около ранчо — мы чувствовали, что там решалась наша судьба. Наконец совещание окончилось. Мексиканцы начали готовиться к отъезду. Наших лошадей увели куда-то, вместо них вывели оседланных мулов. Нас посадили на них и крепко привязали к седлу. Сверху на каждою накинули серапе, глаза завязали. Труба подала сигнал к походу, послышался стук копыт, и мы почувствовали, что наши мулы тронулись в путь…

Ехали всю ночь. Не будь глаза наши завязаны, нам непременно выхлестало бы их ветвями, то и дело ударявшими нас по лицу. Шуршание листьев и треск сучьев, стегавших нас со всех сторон, доказывали, что мы едем посреди густого леса. Веревки глубоко врезались в тело. Руки и ноги затекли.

Под утро мы, судя по движению мулов, очутились в горах. Мы то поднимались, то опускались. Затем все поехали гуськом, — значит, попали в ущелье.

Рауль ехал впереди меня, и от времени до времени мы перекидывались несколькими фразами.

— Как ты думаешь, Рауль, куда это нас везут? — спросил я его по-французски.

— В гасиенду Сенобио. По крайней мере, я надеюсь на это…

— На что же тут надеяться?

— Потому что если мы попадем к нему, то, может статься, и не будем повешены: Сенобио — человек благородный.

— Ты знаешь его?

— Знаю, капитан! Я оказывал ему кое-какие услуги насчет контрабанды.

— Как, он контрабандист?

— Да… В этой стране контрабанда не считается особенно бесчестным делом. Ею живут сами чиновники. Надо же чем-нибудь вознаградить себя за плохое жалованье!.. А Сенобио, можно прямо сказать, — контрабандист первой руки.

— Так ты думаешь, что мы попали в руки именно отряда Сенобио?

— О, да! Попадись мы Харауте, то давно бы уже наши тела болтались в воздухе перед гасиендой дона Косме. Этот поп-разбойник не дает спуску своим врагам. А если бы ваш покорный слуга попал к нему в руки, то, смею вас уверить, что он был бы повешен вдвое скорее, чем любой другой пленник…

— А почему же ты думаешь, что нас захватила гверилья Сенобио?

— Я знаю Яньеса. Это один из офицеров Сенобио, он командует этим отрядом. Удивляюсь только, что он увез нас, несмотря на то что с ним находился Дюброск. Быть может, кто-нибудь сумел расположить его в нашу пользу.

Это замечание заставило меня задуматься.

— Да, я не ошибаюсь, — заговорил снова Рауль, проехав несколько времени молча. — Мы едем по горе, которая находится на берегу реки Сан-Хуан.

Действительно, через несколько минут мулы вступили в воду.

Рауль заговорил снова:

— Да, это Сан-Хуан; я узнаю каменистое дно. И вода должна быть в это время года как раз такой глубины…

Брызги летели выше головы. Вода доходила до наших седел. Хотя мы находились под тропиками и солнце пекло — вода была холодна, как лед. Это происходит оттого, что река питается снегами Орисавы.

— Ну, теперь я знаю наверное, куда нас везут, — продолжал Рауль. — Сейчас мы выедем на берег. Тут очень скользко. Берегитесь, капитан!..

— Чего же беречься, Рауль? — спросил я с недоумением.

— Ох, я совсем потерял голову, капитан! — со смехом ответил он. — Говорю так, как будто вы свободны…

— Да что же может случиться?

— Можете упасть. Мы подъезжаем к пропасти. Если вашему мулу угодно будет оступиться, вы полетите в глубину по меньшей мере полутораста метров.

— Неужели?!

— Ничего, капитан, успокойтесь. Мулы идут твердо, да и тюки привязаны к ним прочно.

Рауль смеялся, но мне было вовсе не до смеха. Мысль, что я нахожусь во власти глупого мула, который может полететь кувырком вместе со мною, приводила меня в ярость. А я знал, что в горах часто бывают подобные случаи…

«Зачем он сказал мне об этом?» — думал я.

Я налег всем телом на мула, стараясь приспособиться ко всем его движениям. Внизу ревел Поток, но шум его ослабевал все более по мере того, как мы поднимались вверх…

Мы поднимались все выше. Под ногами наших мулов обрывались камни и с грохотом падали вниз. Но вот мулы приняли опять горизонтальное положение., нас охватило теплым ветром — мы начали оживать. Опасное место было пройдено благополучно… Да, но что ожидало нас впереди? Не та же ли смерть?

Гверильясы остановились и спешились. Нас оставили на мулах, которых привязали к кольям длинными лассо. Животные начали щипать траву, бродя под колючими ветвями дикой локусты.

Наши мундиры превратились в лохмотья. Мы чувствовали себя совершенно разбитыми, вдобавок в наши ноги впивались ядовитые колючки кактусов. Всего хуже было то, что мы сидели на деревянных седлах. Ко всему этому присоединялась еще страшная боль от ремней и веревок, которыми мы были связаны. Вокруг нас зажгли костры. Гверильясы жарили на завтрак мясо и варили шоколад. Нам не предлагали ни пить, ни есть, а мы были голодны и томились жаждой. Стоянка продолжалась около часу.

— Тут стоит другой отряд с вьючными мулами, — шепнул мне Рауль.

— А это ты откуда узнал?

— По крикам погонщиков. Прислушайтесь-ка…

Действительно, в некотором отдалении от нас слышались громкие крики на испанском языке, оправдывавшие предположение Рауля:

— Mula! anda! vaya! levantate! cartai! mula! mulita! anda! st! st!

Вдруг мне послышался знакомый женский голос… Неужели Гвадалупе тоже очутилась тут?!

Эта мысль была слишком мучительна, и я не мог долго останавливаться на ней…

Прозвучал рожок — и мы отправились дальше.

Должно быть, мы ехали по самой вершине горы. Растительности больше не было, а жара делалась нестерпимой. Серапе, которые служили нам на ночь прекрасной защитой от холода, теперь становились лишней тяжестью, неудобством. Но до этого нашим мучителям, конечно, не было дела. Лишь после я узнал, что завернули нас в них вовсе не с целью уберечь от холода…

Мы умирали от жажды, и Рауль попросил воды у одного из гверильясов.

— Carajo! — произнес тот. — Стоит ли заботиться? Скоро вас так успокоят, что вы никогда больше не захотите ни пить, ни есть…

Эта грубая шутка вызвала взрыв смеха со стороны товарищей говорившего.

Около полудня мы опять стали спускаться и различили шум воды.

— Где мы теперь, Рауль? — спросил я чуть слышно.

— Подъезжаем к реке. Это рукав Антигвы.

— Опять придется пробираться вдоль пропасти?

Увеличивавшийся рев бурливого потока и острый холодок, поднимавшийся снизу, бросали меня в дрожь.

— Да, капитан, но дорога будет широкая и удобная, — ответил Рауль. — Там даже вымощено…

— Вымощено? Значит, мы поедем не по какой-нибудь необитаемой пустыне?

— Именно по пустыне, но дорога была проложена монахами…

— Монахами?! — воскликнул я удивленно.

— Да, в долине есть монастырь… впрочем, он был там когда-то, теперь же от него остались одни развалины…

Мы все спускались. Временами казалось, что мулы идут на головах, ногами кверху. Шум потока становился оглушительным.

Рауль крикнул мне что-то, чего я не мог разобрать, но мне показалось, что это было какое-то предупреждение. Вслед за тем он точно пропал куда-то, как будто его унесло в пропасть.

Я ожидал, что кувыркнусь за ним вдогонку, когда вдруг мой мул заржал и заметался во все стороны… Падаем… падаем! Нет, мул сделал легкий прыжок — и поскакал по ровной горизонтальной местности… Я спасен!..

Однако при каждом шаге мула веревки и ремни все глубже и глубже врезались в тело… Мул снова прыгнул, и я очутился в воде по колено.

Вдруг мул круто остановился.

Придя немного в себя, я собрал последние силы и окликнул француза.

— Я здесь, капитан! — ответил Рауль таким странным голосом, как будто набрал в рот воды.

— Ты ранен?

— Ранен? Нет капитан!

— Так в чем же дело?

— А… Я хотел предупредить вас, но было уже поздно. Потом сообразил, что животные непременно сами остановятся. Ведь они, думаю, чувствуют себя не лучше нашего. Слышите, как они громко пьют?

— Ах, я умираю от жажды! — вскрикнул я, услыхав, как мулы втягивали воду сквозь сжатые зубы.

— Капитан, следуйте моему примеру, — продолжал говорить Рауль точно из глубины колодца.

— Что же я должен делать?

— Нагнитесь и пейте прямо из реки…

Наконец-то я понял, отчего у него был такой странный голос.

— Они не хотят дать нам ни одной капли воды, — значит, надо самим добывать ее, капитан!

— Но я не могу, Рауль!

— Почему же?

— Не могу, вот и всё…

— До каких пор вы находитесь в воде?

— До седла…

— Поверните сюда, капитан, у меня глубже.

— Как же я поверну? Мул делает, что ему угодно, и я не могу заставить его двинуться, куда мне нужно….

— Рarbleu! Об этом я и не подумал…

Пожелал ли мул оказать мне услугу или ему захотелось получше выкупаться — неизвестно, но он направился в более глубокое место реки.

Я нагнулся, и мне удалось окунуть голову в воду. Я ухитрился сделать несколько глотков в этом неудобном положении, но вода заливала мне нос и уши…

Клейли и Чэйн последовали моему примеру; ирландец ворчал и ругался. По его мнению, стыдно было заставлять честного католика пить прямо из реки, как лошадь…

Наконец наши мулы вышли из воды. Вдруг кто-то осторожно дотронулся до моей руки. В тот же момент чей-то голос шепнул мне на ухо:

— Мужайтесь, капитан!

Я вздрогнул: неужели женский голос! Я хотел ответить что-нибудь, но в это время маленькая, мягкая и нежная рука зажала мне рот и что-то всунула мне между зубами. Затем послышался стук копыт — таинственный всадник отъезжал от меня галопом.

Кто бы это мог быть? Джек? У Джека тоже маленькие мягкие руки, но он никак не мог попасть сюда… Но что в моих губах? Кусок бумаги, — вероятно, записка. Как же мне прочесть ее?

Наши мулы опять остановились.

— Это развалины, капитан! — проговорил Рауль. — Древний монастырь Санта-Бернардино.

— А как ты думаешь, зачем мы остановились тут?

— Вероятно, на обед. Ведь утром был лишь легкий завтрак. Мексиканцы с tierra caliente никогда не путешествуют после обеда… Очевидно, здесь мы останемся до вечера.

— Не мешало бы и нам отдохнуть, — проговорил Клейли. — Я бы отдал свое трехмесячное жалованье за то, чтобы хоть потянуться как следует…

— Они, наверное, снимут нас с мулов, заботясь, конечно, об отдыхе животных, а не о нашем.

Это последнее предположение Рауля оправдалось. Нас сняли с седел, крепко скрутили нам руки и бросили на какой-то сырой каменный пол. Захлопнулась тяжелая дверь, послышался мерный шаг часового… Мы остались одни. В сущности, положение наше не изменилось, но мы могли разговаривать свободно, и это казалось нам чуть ли не счастьем…

— Ну, что вы слышали по дороге о Дюброске? — обратился я к товарищам. С момента бегства Линкольна никто ничего о нем не слышал.

— Я думаю, капитан, — заговорил ирландец, — что он больше не доставит нам никаких неприятностей. Сержант здорово угостил его…

— Ну, не так-то просто убить человека одним ударом приклада! — заметил Клейли. — Меня интересует вот что: каким образом добился он так скоро положения среди мексиканцев?

— Мне кажется, лейтенант, — ответил Рауль, — что Дюброск бывал здесь и раньше. В Вера-Круце я слышал о каком-то креоле, похитившем девушку из богатой семьи и женившемся на ней. И я почти уверен, что фамилия этого креола была именно Дюброск. Кроме того, я припоминаю, что этот парень был шулером или чем-то в этом роде. Разговоров об этом тогда было достаточно.

Я с беспокойством вслушивался в слова француза, Его рассказ вполне соответствовал тому, что я знал раньше. Меня мучила мысль, что это чудовище может иметь какое-нибудь отношение к Гвадалупе!.. Я не стал дальше расспрашивать Рауля: мне было слишком тяжело слушать его рассказы.

Наш разговор был прерван скрипом двери. С наших глаз сняли повязку. Свет проникал в нашу камеру лишь через маленькое окошечко, но и этот слабый луч света показался нам сиянием полуденного солнца! Два мексиканца внесли глиняные тарелки, наполненные бобами, и поставили на пол, рядом с нами.

— Очень любезные джентльмены! — сказал Чзйн. — Но скажите на милость, как мы будем поглощать наш обед?

— Черт возьми! — воскликнул Клейли. — Они не принесли нам ни ножей, ни вилок. И, кажется, не собираются развязать нам руки…

— Вы позволите есть нам хотя бы руками? — спросил Рауль одного из гверильясов.

— Нет! — ответил грубо мексиканец.

— Что же нам делать?

— Жрите как собаки!..

— Благодарю вас, сэр, вы очень любезны.

— А если не нравится, не ешьте совсем! — заключил мексиканец, выходя со своим товарищем.

Тяжелая дверь закрылась за ними.

— Благодарю вас, джентльмены! — закричал им вслед Рауль. — Как-нибудь обойдемся… Все же мы должны быть благодарны и за это, — обратился он к нам. — Признаться, я не ожидал от Яньеса и такой милости.

С этими словами Рауль подкатился к тарелке с бобами и принялся за них с аппетитом.

— Ах, проклятые! Заставить порядочных людей лакать, как животных! — воскликнул Чэйн.

Тем не менее и он последовал примеру француза.

— А как вы, капитан? — спросил Клейли. — Надо питаться.

— Начинайте без меня, — ответил я.

Я решил попробовать прочитать записку. Подкатившись к двери, я после некоторых усилий встал на ноги, Окошечко приходилось как раз против моего подбородка. Оно было пробито в толстой двери и, таким образом, имело довольно широкий подоконник. На этом подоконнике мне и удалось наконец расстелить мою бумажку.

— Какого черта вы там толчетесь, капитан? — спросил Клейли, удивленно наблюдавший за моими маневрами.

Рауль и ирландец оторвались от своих бобов.

— Тише, продолжайте ваш обед и не мешайте мне.

Я прочел следующее:

«Сегодня ночью ваши веревки будут перерезаны, и вы получите возможность бежать. Не бегите назад — именно в этом направлении вас будут преследовать. Кроме того, там вы подвергнетесь риску встретиться с другими отрядами гверильясов. Берите направление на Сан-Хуан или Манга-де-Клаво. Ваши передовые посты уже достигли этой линии. Проводником будет француз, он хорошо знает эти места. Мужайтесь, капитан! Прощайте!

Р. S. Они ждали вас. Был послан человек предупредить вас, но он оказался предателем или сбился с дороги. Прощайте, прощайте!»

— Это тот самый человек, — воскликнул я невольно, — которого убил Линкольн!

Из предосторожности я снова схватил бумагу губами, сжевал и проглотил ее.

«Кто же был моим спасителем? Терпение! Ночь раскроет мне эту тайну…»

До этого момента все мое внимание было поглощено запиской — я и не думал о том, что творилось за стенами нашей темницы. Но теперь, когда записка была прочтена и уничтожена, мне захотелось выглянуть наружу. Я встал на цыпочки и просунул голову в амбразуру окна.

Солнечные лучи проникали сквозь широкие листья пальмы. Их обвивал дикий виноград. Дальше сверкали белоснежные цветы магнолии, ветви померанцевых деревьев склонялись под тяжестью золотых плодов. Ближе стояла купа пальм коросо. Их голые стволы были обвиты лианами. Под пальмами я заметил три гамака. Один из них был пуст, в двух остальных лежали две женщины. Я не видел их лиц. Они лежали неподвижно, — вероятно, спали…

Вдруг одна из женщин оглянулась, приподнялась в гамаке, что-то прошептала и заснула снова. Теперь ее лицо было обращено ко мне. Я вздрогнул. Мое сердце забилось. Я узнал черты Гвадалупе Розалес.

Во сне она спустила ножку с гамака. Маленькая шелковая туфля упала и лежала на траве… Ее головка покоилась на шелковой подушке. Черные волосы распустились…

Мое сердце было полно самыми противоположными чувствами. В нем смешивались удивление, радость, любовь и горечь. Да, горечь! Как могла она спать так спокойно и сладко, в то время как я в нескольких шагах от нее, связанный, измученный, лежал в темнице!..

Вдруг мое внимание привлек неизвестный странный предмет. Я заметил среди лиан какую-то длинную черную ленту. Сначала я принял ее за разновидность ползучего растения, но, присмотревшись внимательно, я обнаружил, к своему ужасу, что лента шевелится. Это была змея! Она спускалась вниз по лианам в гамак… Я всматривался все пристальнее и заметил на ее голове выступы вроде рогов. Сомнений быть не могло: это была ужасная рептилия Америки — макаурель, или кобра ди-капелло!

Змея осторожно вытягивала шею. Теперь она была всего в каком-нибудь полуметре от спящей девушки…

Вот она начала раскачивать головой с пронзительным свистом, ее челюсти раскрылись, раздвоенный язык сверкал на солнце, как рубин!..

Она пристально смотрела на свою жертву, будто хотела зачаровать ее. И мне показалось, что губы девушки зашевелились, и голова ее начала раскачиваться взад и вперед, следуя движениям головы кобры.

Я следил за происходящим, не будучи в состоянии шелохнуться. Я никак не мог помочь девушке!.. Единственное спасение было в спокойствии. Если она не пошевелится, то змея может уползти, не укусив ее…

— Неужели она просыпается?.. — шептал я. — Нет, нет, она еще спит… Она проснулась! Она встает!..

В это время раздался выстрел. Змея свернулась кольцами и упала на землю, извиваясь от боли.

Девушки вскрикнули, вскочили с гамаков и исчезли.

Прибежало несколько мексиканцев. Они добили змею саблями. Один из них нагнулся, рассматривая мертвую гадину. Вдруг он воскликнул:

— Carajo! Голова прострелена.

Минуту спустя полдюжины гверильясов ворвались в нашу дверь с криками:

— Quien tira? (Кто стрелял?)

— В чем дело? — сердито спросил Рауль. Он был в дурном настроении и не подозревал о происходившем снаружи.

— Я спрашиваю, кто стрелял? — повторил мексиканец.

— Кто стрелял? — спросил Рауль. — Разве мы похожи на стрелков? Если бы я только имел возможность, мой милый друг, стрельнуть хоть один раз, то поверь мне, что моя пуля была бы предназначена для твоего дурацкого черепа…

— Это не они, — воскликнул мексиканец, — ведь они связаны!

И мексиканцы снова оставили нас одних.

Мои мысли были не из приятных.

«Одна ли она здесь или со своей сестрой? Как они попали в руки бандитов? Где их родители?»

Я не получал ответа на эти вопросы.

— Уверяю вас, это было ружье сержанта, — говорил Чэйн.

Я прислушался к разговору товарищей.

— У него совсем особый звук, — продолжал ирландец, — совсем не похожий на мексиканские ружья…

— Странно! — пробормотал я.

— А я видел мальчика, капитан, — обратился ко мне Рауль, — когда они открывали дверь, он как раз проходил мимо.

— Мальчика, какого мальчика?!

— Да того самого, которого мы выудили из города.

— А, Нарсиссо! Вы его видели?

— Да, его самого, а кроме того, белого мула, на котором старый джентльмен ездил в лагерь. Я уверен, что вся семья здесь. Может быть, только благодаря этому мы до сих пор и живы…

За последние двадцать часов я ни разу не подумал о Нарсиссо. Теперь мне все стало ясно. Самбо, которого убил Линкольн, был послан предупредить нас об опасности. Кинжал был передан ему Нарсиссо для того, чтобы мы поверили посланцу. Женский голос, маленькие мягкие руки — и то, и другое принадлежали Нарсиссо. Значит, она знает, что я здесь, и она спит спокойно в двух шагах от меня, а я страдаю, со мной обращаются, как со зверем…

Мои горькие размышления были прерваны несколькими гверильясами, вошедшими в нашу темницу. Нам завязали глаза, вывели и посадили на мулов.

Заиграл рожок. Мы снова тронулись в путь.

— Я хорошо знаю эту дорогу, — проговорил Рауль, — мы приближаемся к гасиенде Сенобио. Когда-то я возил этим путем контрабандный табак. Все это проделывалось по ночам…

— А я думал, что контрабандистам не приходится прибегать к таким предосторожностям…

— Как когда. Иногда правительство вдруг проявляет бдительность, и тогда контрабанда становится опасным занятием. Я никогда не забуду этих холмов. Однажды в здешних местах я чуть не отправился на тот свет.

— Каким образом? — заинтересовался я.

— Сенобио закупил большую партию товара у одного купца в Оахаке. В устье Меделлина стоял корабль, на борт которого мы должны были доставить эту партию. Сенобио отобрал самых надежных ребят: товар был ценный. Мы были вооружены до зубов и получили от патрона приказ защищаться до последней капли крови. Правительство как-то пронюхало об этом деле, из Вера-Круц был послан отряд нам наперерез. И вот на этом самом холме мы повстречались.

— Ну, и что же дальше?

— Сражение продолжалось около часу. Мы потеряли троих лучших людей, зато и мы перебили пол-отряда, а вторую половину заставили бежать обратно в Вера-Круц.

— А что же сталось с вами?

— Благополучно сдали товар. Трое из нас остались лежать у подножия холма, едва не лег и я рядом с ними. У меня насквозь было пробито бедро. Шрам виден до сих пор. По временам болит невыносимо.

Нашу беседу прервал лай собак. Лошади заржали, им ответили мустанги, пасшиеся где-то поблизости.

— Мне думается, Рауль, дело близится к вечеру, — заметил я.

— Да, как будто стало посвежее, — ответил он.

Собаки умолкли. Кто-то здоровался с нашими провожатыми.

Копыта лошадей и мулов гулко застучали по каменным плитам. По звукам мы догадались, что едем под каменными сводами. Остановились. Нас сняли с седел и бросили на плиты, точно тюки с товарами…

Мы прислушались к раздававшимся вокруг нас звукам. Ржали лошади, выли и лаяли собаки, мычали быки и коровы, бряцали сабли и шпоры, визжали женщины, кричали и ругались мужчины.

Кто-то возле нас говорил:

— Они из того самого отряда, который ускользнул от нас в Ля-Вирхене. Между ними — два офицера…

— Каррамбо! У них были какие-то заколдованные пули! Надо надеяться, что патрон повесит всех этих янки.

— Quien sabe! (Кто знает!) — произнес другой голос. — Пинсон захвачен сегодня утром в Пуенте-Морено. Наскочили драгуны. Наши ничего не могли поделать. Вы знаете, как старик любит Пинсона: он скорее лишится жены, чем его….

— Так вы думаете, что он предложит обмен?

— Очень может быть…

— О нас с вами он не стал бы беспокоиться. Изруби нас в куски на его глазах, он и пальцем бы не пошевельнул…

— Всегда так бывает. Чем больше стараешься, тем меньше тобой дорожат…

— Верно! Мне порядком надоело возиться со стариком. Право, Хозе, я, того и гляди, удеру к падре.

— К Харауте?

— Ну да. Он сейчас со своим харочо где-то у Puente National. Между ними — несколько человек моих товарищей с Рио-Гранде. Живут они в палатках и ведут превеселую жизнь, как я слышал. Если бы эти молодчики попались вчера падре Харауте, их сегодня не было бы уже на свете…

— Это верно. Однако надо развязать их и дать им поесть, — может быть, они и ужинают-то в последний раз…

С этими утешительными для нас словами тот, которого звали Хозе, снял с нас повязку. Вечерний свет так ослепил нас, что мы не сразу могли различить, что творилось вокруг нас.

Мы лежали в углу patio — широкого двора, окруженного домами с плоскими крышами и толстыми стенами. За исключением первого дома, все здания были одноэтажные.

Украшенный балюстрадами портик главного дома был уставлен громадными вазами с растениями и цветами и защищен от солнца пестрой шелковой драпировкой.

Посредине патио помещался обширный каменный бассейн с фонтаном, окруженный померанцевыми деревьями, ветви которых свешивались над водою. На самом видном месте стояли две небольшие пушки. С одной стороны двора тянулись большие ясли, насыпанные маисом. К ним подводили проголодавшихся дорогой лошадей и мулов.

Громадные собаки, лежавшие на раскаленных плитах мостовой, ожесточенно лаяли, когда появлялся какой-нибудь новый всадник. Это были знаменитые испанские ищейки из породы тех, которыми Кортес травил когда-то ацтеков.

Гверильясы расположились вокруг разведенных огней, поджаривая на кончиках сабель куски вяленого мяса.

Некоторые чинили сбрую или чистили оружие, другие прогуливались взад и вперед, гордо драпируясь в роскошные manga или живописные серапе. Тут же ходили женщины в цветных рубашках.

Служанки приносили большие кувшины с водой или, стоя на коленях перед каменными очагами, скатывали тесто для тортилий и жарили бобы.

Все весело смеялись, шутили и болтали. Никому не было грустно, кроме нас, злополучных пленников, которых, быть может, ожидала в ближайшем будущем ужасная смерть…

Из вестибюля главного дома выходили офицеры, отдавали распоряжения и снова скрывались.

В одном углу двора лежали нагроможденные друг на друга тюки товара. Вблизи них расположились арриеро — погонщики мулов в живописных кожаных костюмах. Через крыши низких зданий — мы находились на возвышении — мы могли видеть зелень лугов и лесов. Вдали обрисовывались снежные вершины Андов. Выше всех вздымался к небу, как снежная пирамида, пик Орисавы.

Солнце уже скрылось за горами; последние лучи озарили конус Орисавы, заливая его расплавленным золотом. Облака, отливавшие пурпуром, окутывали вершины более низких Кордильер. Только самый высокий пик — Сверкающая Звезда — одиноко вздымался из тумана…

Это была живописная, величественная картина — на один момент я забыл, где я и что со мной… Но грубый голос Хозе вернул меня к действительности. Он вошел с двумя пеонами, несшими наш ужин на большом глиняном блюде.

Ужин состоял из черных бобов и полдюжины тортилий. Так как мы успели изрядно проголодаться, то не подвергли его сильной критике. Нам развязали руки — в первый раз за все время нашего пленения блюдо поставили перед нами. Но опять у нас не было ни ножей, ни ложек, ни вилок. Рауль показал нам мексиканский способ есть бобы, зачерпывая их куском тортильи, и мы принялись за ужин…

Поставленное посреди нас громадное блюдо с бобами было опорожнено в один миг.

— Превкусная штука, хотя и неказистая, — со вздохом говорил Чэйн, грустно смотря на пустое блюдо. — Милый сеньор, не можете ли вы дать нам еще немного бобов или тортилий? — обратился он к стоявшему возле нас Хозе.

— No entiende (не понимаю), — ответил тот, отрицательно качая головою.

— No in ten days! (Не раньше десяти дней!) — воскликнул Чэйн, принимая испанское «по entiende» за дурно произнесенное английское «по in ten days». — Ох, как жестоко вы изволите шутить! Через десять дней Муртааг Чэйн будет ужинать на том свете, где дадут чего-нибудь получше ваших бобов!

— No entiende, — повторил мексиканец.

— No in ten days, да мы до тех пор успеем умереть с голоду! Мы сейчас хотим бобов!..

— Qué guiere? (Чего он хочет?) — обратился мексиканец к Раулю, хохотавшему до слез.

— Что он там лопочет? — горячился Чэйн.

— Говорит, что не понимает тебя…

— Так скажи ты ему, что мы просим дать нам еще бобов и лепешек.

Рауль перевел слова Чэйна.

— No hay (нету), — сказал Хозе, водя перед носом взад и вперед пальцем.

— No J (не я), — повторил по-своему Чэйн. — Вы не желаете постараться для нас сами?.. Так сделайте милость, пошлите кого-нибудь! Мы на это нисколько не обидимся, только бы прибавили нам порцию…

— No entiende, — еще раз проговорил мексиканец, продолжая мотать головою.

— Да что ты все толкуешь мне о десяти днях! — кричал Чэйн, окончательно выходя из себя. — Ты ведь отлично понимаешь, о чем я тебя прошу, только делаешь вид, что не понимаешь!.. Жаль горсточки дрянных бобов!..

— Да он все время толкует тебе, что нет больше, — сказал Рауль.

— Нет больше? Врет, прохвост. На пятьсот человек приготовлен ужин, и вдруг — нет больше… Не может быть!..

— Frijoles — no hay (бобов нет), — сказал Хозе, догадавшись, о чем говорит Чэйн.

— Fray hobys (от святых), — продолжал коверкать Чэйн испанские слова. — Что ты тут еще толкуешь о святых, когда у вас дьявольские порядки!

Все мы так и покатывались от смеха, слушая эту интересную беседу.

— Рауль, попроси ты у него хоть воды! — злился Чэйн. — Уж в ней-то он отказать не может, раз под носом чуть не целое море…

Рауль исполнил его желание. Кстати сказать, и всем нам очень хотелось пить. Хозе сделал знак одной из служанок; девушка принесла нам полный кувшин воды.

— Потрудитесь, моя красавица, сперва напоить нашего капитана, — сказал Чейн, указывая на меня. — Надо давать не только поровну, но и по чину.

Служанка поняла его и поднесла мне кувшин. Напившись, я передал воду Клейли, который в свою очередь передал ее Раулю.

Наконец, кувшин дошел до неугомонного ирландца. Однако, вместо того чтобы напиться, этот чудак поставил кувшин между колен, прищурил глаз и вкрадчиво прошептал:

— Скажи-ка, моя милая мучача… ведь так их зовут, Рауль, а?

— Muchacha, да, да…

— Так вот, красавица-мучача, не можешь ли ты достать нам одну капельку… ты уж знаешь, что нам нужно… Рауль растолкуйте!

— No entiende, — проговорила женщина, улыбаясь.

— Черт возьми! И эта тоже твердит о каких-то десяти днях! Да что они, сговорились, что ли!.. Рауль, внуши ты ей, пожалуйста, чего я прошу… Скажи ей, что денег у меня нет, потому что ее милые земляки обобрали меня, но есть два серебряных образка и крестик. Пусть она достанет мне хоть каплю водки, а я за то дам ей на выбор любой образок или крестик…

С этими словами он достал из-за пазухи ремень с реликвиями. Увидав их, женщина вскрикнула от восторга и наклонилась, чтобы рассмотреть лучше. Потом она опустилась на колени и пробормотала молитву — половину по-испански, половину по-ацтекски.

Поднявшись снова на ноги, она ласково взглянула на Чэйна и, сказав: «Bueno catolico!» (Добрый католик!), — торопливо убежала.

— Как ты думаешь, Рауль, принесет она мне водки? — спрашивал Чэйн.

— Наверное принесет. Я уверен, в этом…

Действительно, минут через пять служанка возвратилась и сунула Чэйну маленькую бутылочку с какой-то жидкостью.

Ирландец начал развязывать ремень, висевший у него на шее.

— Что вам больше нравится, миссис? Впрочем, можете взять и то и другое — Чэйну не жалко.

— No, senor! Suproteccion necesita usted! (Нет, сеньор, вам самим нужна эта защита!) — произнесла служанка, отводя руку Чэйна.

— Что такое она говорит, Рауль?

Француз перевел.

— Да, она права! — воскликнул ирландец. — Защита мне нужна, ох, как нужна… Но вот уже десять лет, как я ношу эти образки, и, кроме этой бутылочки, они мне ничего не дали… Капитан, отведайте-ка глоточек!..

Я взял бутылку и отпил из нее глотка два. Это был жгучий, как огонь, chingarito, самый плохой сорт aguardiente, алкогольного напитка, выделываемого из дикого алоэ.

Клейли выпил больше моего. Рауль тоже отхлебнул и возвратил бутылку ирландцу.

— За твое здоровье, дорогая! — крикнул Чэйн, кивая служанке. — Желаю вам прожить до самой смерти!

— No entiende, — повторила она со смехом.

— Ну, ладно, десять дней, так десять… Не будем спорить из-за этого… Ты добрая и милая женщина, право! Жаль только, что одета неказисто. Юбка чересчур коротка и чулки худые… Но зато ноги у тебя — красота!

— Qué dice? (Что он говорит?) — обратилась мексиканка к Раулю.

— Он говорит, что у тебя очень маленькие ножки, — сказал Рауль.

Этот комплимент доставил видимое удовольствие служанке. Ноги у нее действительно были маленькие и очень милая походка, несмотря на сбитые задки туфель.

— Скажи-ка мне, ты замужняя? — продолжал Чэйн.

— Qué dice? — снова спросила женщина.

— Он спрашивает, замужем ли вы?

Она улыбнулась и помахала пальцем перед носом.

Рауль объяснил, что это движение означает у мексиканцев отрицание.

— А! В таком случае я охотно женюсь на тебе, моя прелесть, если только меня не повесят… Рауль, переведи ей это слово в слово.

Рауль перевел с буквальной точностью. Служанка засмеялась, но ничего не ответила.

— Молчание — знак согласия… А теперь, Рауль скажи ей, что я не намерен покупать поросенка в мешке… Пусть дадут мне удостоверение, что я не буду повешен, и я сейчас же женюсь на ней.

— Fl senor está muy alegre! (Это очень веселый сеньор!) — сказала женщина, смеясь, когда Рауль перевел и последние слова ирландца. Она схватила кувшин и убежала.

— Что же, Рауль, согласна она? — спросил Чэйн, делая донельзя комическую мину.

— Она еще не решилась ни на отказ, ни на согласие.

— Гм! Плохо дело! Значит, песенка Чэйна спета. Выпьем, Рауль, по этому случаю…

Наступила ночь. Костры бросали красноватые отблески на стены зданий. Вокруг расположились живописными группами гверильясы в своих широких, украшенных перьями шляпах, с длинными развевающимися волосами, острыми бородами, черными блестящими глазами, белыми сверкающими зубами.

Мулы, мустанги, собаки, пеоны, девушки с распущенными косами, низкие крыши домов, окна, защищенные железными решетками, померанцевые деревья у фонтана, пальмы, простирающие из-за стены широкие ветви, летающие вокруг огненные мухи (cocuyos) — все это составляло странную и чудесную картину.

Раздававшаяся вокруг нас грубая гортанная речь — смесь испанского языка с ацтекским — была нам непонятна. Эта речь, прерываемая взрывами смеха, вой и визг ищеек, ржание мустангов и мулов, стук сабель, бряцание громадных шпор, полуиндейские песни poblanas (крестьянских девушек), аккомпанировавших себе на бандолонах, — все эти звуки сливались в нестройный хор.

Перед одним из костров несколько мексиканцев танцевали род фанданго, называемый здесь tagarota.

К двум игравшим на бандолонах присоединился третий, с гитарой, выкрикивая нечто донельзя дикое…

Танцующие были расположены рядами, образуя квадрат, так что каждый стоял, или, вернее сказать, двигался, глядя в лицо своей партнерше. Они ни одной секунды не оставались в покое, отбивая такт ногами, руками и головой, ударяя себя по щекам и по бедрам, по временам хлопая в ладоши.

Один из гверильясов выскочил на середину и, изображая горбатого, принялся выделывать всевозможные шутки перед своей подружкой. Та присоединилась к нему и начала вместе с ним ломаться и кривляться. Затем эта пара уступила место другой, имитировавшей безруких. За этими появились двое, двигавшиеся на коленях, а затем еще двое, скользившие прямо на спинах, точно у них не было ног… Один танцевал, запрятав голову под мышку; другой выплясывал на одной ноге, закинув другую за шею. Эти двое вызвали всего более смеха и одобрений…

Перед нашими глазами прошел целый ряд всевозможных калек, в подражании которым в сущности и состоит tagarota.

Неприятно было глядеть на это кривлянье. Один танцор бросился во всю свою длину на каменные плиты и начал перекатываться с боку на бок, во всех направлениях, не двигая ни руками, ни ногами. Его осыпали шумными овациями, нахохотавшись предварительно над ним до слез.

Глядя на него, мы невольно вспомнили, что сами накануне проделывали нечто подобное, очутившись в монастырской тюрьме.

— Ну, в этой игре мы, кажется, перещеголяли вчера нашего артиста! — воскликнул Чэйн, с видимым удовольствием следивший за танцами, комментируя насмешливыми замечаниями каждую фигуру.

Мне же надоело смотреть на это отвратительное кривлянье. Я отвернулся и с напряженным вниманием стал всматриваться в полускрытый за шелковой драпировкой вестибюль.

«Почему ни одна из них не показывается? — думал я. — Может, они поехали другою дорогою?.. Нет, они должны быть здесь. Недаром же Нарсиссо обещал освободить нас… Он-то, наверное, находится здесь… А где же она? Сидит там, в гостиной этого дома, веселится, смеется, позабыв обо мне!»

Сердце мое опять сжалось безотчетной тоской.

Вдруг шелковая драпировка раздвинулась…

За вестибюлем виднелась роскошно убранная, ярко освещенная зала. Среди множества офицеров в блестящих мундирах был и Дюброск, элегантный, как всегда. А между богато одетыми дамами я заметил донью Хоакину с обеими дочерьми. Дамы шуршали шелками, сверкали бриллиантами. Несколько молодых людей были в живописных костюмах гверильясов.

Начинались танцы.

— Посмотрите-ка, капитан, ведь это дон Косме с женою и дочерьми! — воскликнул Клейли. — Что это значит, как вы думаете?

— Отстаньте! Не трогайте меня, Клейли! — прошептал я раздраженно.

Мне казалось, что мое сердце перестало биться. В горле пересохло, на лбу выступил холодный пот.

Он приближается к ней… предлагает ей танцевать… Она отказалась! Она вышла в вестибюль, опирается на балюстраду… Неужели она вздохнула? А! Он опять приближается к ней, говорит ей что-то… она улыбается… Он берет ее за руку!

— Дьявол! Коварная женщина! — крикнул я изо всех сил, поднимаясь на связанные ноги.

Я хочу броситься туда, хочу вырвать ее из рук злодея… делаю несколько шагов и тяжело падаю ничком на каменные плиты!

Подбежавшие сторожа схватили меня и снова скрутили мне руки. Моих товарищей тоже связали… Потом нас снесли в подвал и заперли за нами дверь…

Мы снова остались одни..

Я не берусь описывать всех чувств, волновавших меня в новом месте моего заключения. Было холодно, сыро, грязно, но не на это я обращал внимание. Я терзался горем, отчаянием и ревностью и почти не чувствовал физических страданий. Ведь она могла спать, улыбаться, танцевать, танцевать над моей темницей, с моим палачом!..

Мне хотелось умереть, чтобы разом покончить свои мучения, но и не менее страстно я желал жить, чтобы отомстить за себя!

А вдруг это новое заключение в темницу помешает Нарсиссо сдержать свое обещание? Как он проникнет к нам? Дверь заперта двойным замком, к ней приставлен часовой…

После долгих и тщетных усилий я кое-как поднялся опять на ноги и оперся спиною о стену. Я увидел маленькое узкое окно, вроде бойницы. Двигаясь вдоль стены, я добрался до окна и прислушался. Откуда-то доносился волчий вой. Сначала я не обратил на него внимания, но он все усиливался и приближался и казался таким странным, что я, наконец, подозвал Рауля.

Он подполз ко мне.

— В чем дело, капитан?

— Ты слышишь вой? Разве здесь водятся степные волки?

— Но откуда же им взяться?

— Я тоже не понимаю, и мне кажется, что за этим воем что-нибудь скрывается… Знаешь что, ведь это — Линкольн!..

Вой прекратился на время, но затем возобновился в другом месте.

— Что делать, Рауль? — спрашиваю я. — Если ответить ему, обратит внимание часовой… Подождем, когда он подойдет поближе…

Но Линкольн вдруг замолк.

Мои товарищи тоже поднялись и стояли, прислонившись к стене. Надежда на близость спасения оживила и ободрила их…

Прошло около получаса. Мы не произнесли ни слова и не шевелились. Вдруг послышался легкий стук. Приятный, точно женский, голос прошептал под окном:

— Hola, capitan!

Я приложил ухо к отверстию. Возглас повторился. Мне было ясно, что говорил не Линкольн. Вероятно, это Нарсиссо.

— Quien? — спросил я.

— Jo, capitan!

Да, это был голос, который я слышал утром. Значит, под окном был Нарсиссо.

— Можете вы просунуть руку в отверстие? — продолжал голос.

— Нет, у меня руки связаны за спиной…

— А не можете ли вы поднести их к окну, повернувшись спиною?

— И этого не могу.

— Ваши товарищи тоже связаны?

— Да, все до одного.

— Ну так вот что: станьте на плечи двух из них.

Я попросил Чэйна и Рауля поддержать меня, удивляясь смелости молодого испанца.

Взобравшись на плечи товарищей, я повернулся спиною к окну.

Маленькая нежная рука прикоснулась к моим связанным рукам и мгновенно перерезала чем-то острым веревки.

— Держите! — шепнул голос, когда я обернулся.

Вслед за тем у меня в руке очутился кинжал.

— Держите и это.

Протянув другую руку, я почувствовал в ней какую-то бумагу, которая казалась светящейся.

— А теперь, капитан, прошу вас о милости, — продолжал голос.

— Какую милость могу я вам оказать?

— Позвольте мне на прощание поцеловать вас.

— О, милый юноша! — воскликнул я.

— Юноша?! Я не юноша, я — женщина, женщина, любящая вас всею силою своего сердца!..

— Так неужели ты… ты, моя дорогая Гвадалупе?

— А… Я так и думала… Я больше не хочу… Но нет, я все-таки сдержу слово!

Я был в таком волнении, что не придал особого значения этим загадочным словам. Лишь впоследствии я вспомнил о них и понял их смысл.

— Вашу руку, вашу руку! — воскликнул я в свою очередь.

— Вы хотите мою руку? Извольте!

В узкое окно просунулась маленькая ручка, на которой в лучах луны сверкали драгоценные камни. Я схватил ее и покрыл поцелуями. Мне казалось, что рука сама прижимается к моим губам…

— О, зачем, нам разлучаться? — бормотал я в порыве горячей любви. — Бежим вместе… И я мог подозревать тебя, дорогая Гвадалупе!..

Послышалось легкое, как бы болезненное восклицание, рука живо отдернулась, а один из перстней случайно соскользнул на мою ладонь.

— Прощайте, капитан, прощайте! — произнес голос. — В этом мире люди не знают, кто действительно любит их…

Пораженный, изумленный донельзя, я стал звать говорившую.

Ответа не последовало. Я прислушивался до тех пор, пока мои товарищи не устали наконец держать меня. Я спустился на пол, разрезал ремни на ногах, освободил Рауля от уз и передал ему кинжал, чтобы он мог освободить Клейли и Чэйна, а сам занялся чтением записки, в которой был завернут светляк. Слегка сдавив светящуюся муху пальцами, я стал держать ее над бумагою, которая таким образом совершенно осветилась, и прочитал следующее:

«Стены из adobe. У вас есть кинжал. Окно выходит в поле, за которым начинается лес. Остальное зависит от вас. Другим способом помочь вам не могу. Carissimo cabale adios! (Прощайте, дорогой кавалер!)»

«Какой сжатый, деловой слог», — невольно подумал я.

Но задумываться над этим было некогда. Я бросил муху, спрятал записку у себя на груди и принялся расшатывать кинжалом кирпичи, которые легко поддавались.

Однако вскоре снаружи раздались голоса мужчины и женщины.

Я бросил работу и начал прислушиваться. Мужской голос принадлежал, несомненно, Линкольну.

— А, проклятая баба! — рычал он. — Ты хотела видеть капитана повешенным? Ну, нет, этому не бывать… Если ты не укажешь мне, в которой из этих голубятен он сидит и не поможешь вытащить его оттуда, то я вмиг раздавлю тебя!

— Я вам говорю, сеньор Линкольн, что я предоставила капитану возможность вырваться из его заточения, — протестовал знакомый женский голос.

— Какое средство?

— Кинжал.

— А… Ну, вот, погоди, мы это сейчас узнаем… Иди со мною… Я не выпущу тебя до тех пор, пока не удостоверюсь, что ты не лжешь…

Тяжелые шаги охотника приближались. Он подошел к окну и прошептал:

— Вы тут, капитан?

— Тише! — шепнул я в ответ. — Всё в порядке.

Часовой у двери подозрительно зашевелился.

— Ага! Хорошо… Ну, теперь ты можешь убираться отсюда, — обратился он к женщине, которой мне так хотелось бы сказать еще несколько слов. — Впрочем, — добавил он мягче, — можешь и не уходить. Ты все-таки славная бабенка. Беги с нами: капитан охотно возьмет тебя под свое покровительство.

— Сеньор Линкольн, я не могу бежать с вами. Пустите меня!..

— Как хочешь. Но если тебе когда-нибудь понадобится услуга, то смело можешь рассчитывать на Боба Линкольна. Помни это!

— Благодарю, благодарю вас!

Прежде чем я мог сказать хоть слово, она ушла, и лишь издали донеслось до меня ее прощальное печальное:

— Adios!

Мне некогда было вдумываться во все происходившее. Нужно было действовать.

— Капитан! — снова осторожно позвал Линкольн.

— Ну?

— Как же вы выйдете отсюда?

— Разберем кирпичи и выйдем.

— А… Укажите мне место, я помогу вам.

Я смерил обрывком веревки расстояние от нашего подкопа до отверстия и передал веревку Линкольну. И мы с обеих сторон принялись молча работать, пока через стену не проник луч света, и старый охотник не пробормотал:

— Тише, Рауль, ты отхватишь мне пальцы.

Через несколько минут мы могли свободно пролезть через проделанную нами брешь.

Мы снова очутились на свободе!..

Под стеной находился ров, наполненный кактусами и высокой травою. Мы легли в него, чтобы перевести дух и расправить затекшие члены.

— Этот ров тянется довольно далеко, — прошептал Линкольн. — Мы им и проберемся.

— Конечно, — подтвердил Рауль, — это самый безопасный путь.

— Вперед! — скомандовал я шепотом.

И мы поползли на четвереньках. На краю рва возвышалось здание. Во всех окнах было темно, и из дому не доносилось ни малейшего звука. Только последнее по счету окно было ярко освещено. Несмотря на опасность нашего положения, мне во что бы то ни стало захотелось заглянуть в окно. Оно было довольно высоко и забрано железной решеткой. Я ухватился за нее и подтянулся на руках. Мои товарищи притаились в кактусах.

Моим глазам представилась комната, убранная с комфортом и даже с некоторою роскошью. Но не на обстановку было обращено мое внимание — я заметил ее только мельком, — взор мой приковался к человеку, сидевшему в этой комнате перед столом. Этот человек был Дюброск!

Я вздрогнул столько же от неожиданности, сколько и от ненависти, Будь у меня в руках огнестрельное оружие, я убил бы его тут же, на месте. Не будь железной решетки, я пробрался бы в окно и задушил его голыми руками! В ту минуту я не владел собой…

В комнату вошел молодой человек, одетый не то воином, не то ранчеро. Грацией его фигуры и осанки невольно можно было залюбоваться. Грусть омрачала красивое лицо юноши.

Он подошел к столу и положил на него руку, на которой сверкало несколько дорогих колец. Он был бледен, его рука дрожала.

Лицо показалось мне знакомым. Это был не Нарсиссо, которого я узнал бы сразу, но он был похож на него, а также и на Гвадалупе. Я вгляделся пристальнее, пораженный этим открытием. Да, сходство было разительное.

«Неужели это она? В этом костюме? Нет, нет! Но эти глаза! А, теперь понял! Это она, Мария де Мерсед!»

Я видел ее только на портрете, но сейчас узнал в ней того юношу, который постоянно сопровождал Дюброска и поражал всех нас странностью своего поведения.

Вместе с тем я вдруг понял, что это именно она утром сунула мне записку и шепнула: «Мужайтесь!» Она же перерезала веревки, дала мне кинжал и… говорила о любви. Все, что казалось мне таинственным и загадочным, теперь сразу сделалось ясным как день. Значит, Гвадалупе и не подозревает о моем присутствии здесь!

Эта мысль обрадовала и успокоила меня…

Происходило какое-то объяснение… Я укрепился ногами на большом камне, прижался к железной решетке и заглянул в самое окно. Дюброск в сильном возбуждении шагал из угла в угол.

— Ты, должно быть, вздумала возбудить во мне ревность? — кричал он, окидывая ее злым взглядом. — Напрасно! Ревновать не в моих привычках!.. Я давно знаю, что ты любишь этого проклятого янки, давно заметил все твои проделки. Можешь сопутствовать ему в предстоящем ему воздушном путешествии, я тебе не препятствую! Ревновать же мне нечего… Твои прелестные кузины сильно подросли с тех пор, как я видел их в последний раз…

Кровь бросилась мне в лицо.

Мария де Мерсед вскочила с своего места, подошла к Дюброску и проговорила вне себя:

— О, если ты осмелишься приблизиться к ним с дурным намерением, я сумею защитить их!.. Довольно одной твоей жертвы… довольно того, что ты погубил меня… Хотя сейчас и нет законов, но я знаю, как наказать такого негодяя, как ты!..

— Жертва! — насмешливо произнес Дюброск. — В чем же состоит твоя жертва, Мария? Ведь ты, конечно, говоришь о себе? Ты — супруга первого красавца во всей Мексике. Разве это — жертва?

Слово «супруга» он проговорил особенно едко.

— Да, хорошую комедию ты разыграл с этим фальшивым священником! — воскликнула молодая женщина. — До чего он довел меня! Опозорил, втоптал в грязь, лишил всякого человеческого достоинства… Неужели я могла полюбить такого низкого негодяя?.. Нет, это была не любовь, это было лишь ослепление, безумие!

Последние фразы она говорила как будто самой себе.

— Мне совершенно безразлично, любила ты меня или нет, — ответил Дюброск, очевидно, задетый ее словами. — Речь не о том. Любовь твоя никому не нужна; мне нужно, чтобы ты заставила своего богатого дядюшку признать тебя и выдать тебе то, что старик противозаконно захватил в свои цепкие руки. Это ты сделаешь завтра же!

— Я никогда этого не сделаю!

— Сделаешь, а не то…

Мария круто повернулась на каблуках и пошла к двери.

— Ну, да это мы еще успеем! — сказал Дюброск, грубо схватив ее за руку. — Сегодня я тебя отсюда не выпущу. Я видел, что ты утром подъезжала к этому проклятому янки и что-то шептала ему. Ты, чего доброго, еще вздумаешь помочь убежать. Нет, оставайся-ка здесь, моя милая! Утром я выпущу тебя, чтобы ты могла полюбоваться, как он будет болтаться в воздухе! Ха, ха, ха!

С этими словами креол вышел из комнаты и запер за собой дверь.

Лицо молодой женщины выражало странную смесь торжества и беспокойства. Она подбежала к окну и прижалась к нему, стараясь проникнуть сквозь стоявший снаружи мрак.

Я снял с пальца ее алмазное кольцо и нацарапал на стене слово «Gracias!! (Благодарю!)».

Увидав меня, она задрожала и отступила назад…

Нельзя было более медлить: товарищи давно уже ворчали на задержку. Я спустился вниз, и мы поспешили дальше…

С опушки леса еще было видно то окно, за которым стояла женщина. Она теперь держала в руке лампу и читала то, что я вырезал на стекле. Я никогда не забуду выражения ее лица!..

Еще минуту — и мы были в чаще леса…

Некоторое время я колебался, не зная, на что решиться. Быть может, Гвадалупе находилась во власти Дюброска, взятая им в плен под каким-нибудь предлогом. Нам следовало попытаться спасти ее, но как это сделать? Нас было всего пятеро безоружных, едва живых людей — не нам было спасать других.

Меня утешала мысль, что Мария де Мерсед сумеет защитить своих родственников лучше нас. Остаться было бы безумием, и я решился на бегство. Мы мало опасались неудачи. Рауль знал окрестности, как свои пять пальцев, и мы смело могли на него положиться. Мы приостановились, чтобы окончательно выбрать направление. В этот самый момент раздался протяжный звук сигнального рожка. Вслед за тем грянул пушечный выстрел, повторенный тысячью отголосков.

— Ого! — воскликнул Рауль. — Это означает, что наше бегство замечено.

— Почему ты так думаешь? — спросил Линкольн.

— Да ведь это сигнальный выстрел, которым призываются ко вниманию все их аванпосты, расположенные тут, в горах… Теперь нам надо держаться настороже!

— Этот лес слишком редок, сквозь него все видно. Надо выбраться отсюда как можно скорее, — пробормотал Линкольн.

— Да, — подтвердил Рауль, — в лесу не укрыться, но километрах в пятнадцати отсюда есть кустарник, который настолько густ, что в нем едва можно двигаться. Если мы доберемся туда до наступления утра, то будем спасены.

— Идем!

Мы шли как можно осторожнее. Треск сухих ветвей, шорох раздвигаемых нами кустов могли выдать нас. Со всех сторон раздавались сигналы; слышно было, как с гасиенды отправились несколько отрядов в погоню за нами. Наконец мы достигли неглубокого ручья, о котором упоминал Линкольн. Мы вошли в воду и пошли прямо по дну, чтобы скрыть свои следы…

Приближался топот лошадей. Ясно слышалось бряцание оружия, и даже можно было различить голоса людей, говоривших между собой.

— Как они могли удрать? — недоумевал один. — Кто им помог проломить стену? Ведь сами они не могли этого сделать…

— Это невозможно. Кто-то помог им…

— Это, верно, Хозе! — заговорил другой голос. — Ия уверен, что их выручил великан, который удрал из ранчо. Он же убил и змею. Мы обыскали все норки вокруг гасиенды, но не нашли его… Наверное, он все время шел по нашим следам, чтоб ему провалиться!

— А хорошо стреляет, — сказал третий. — Говорят, его винтовка бьет на целый километр. Змее он угодил прямо между глаз. Клянусь, у этой змеи был недурной вкус, она облюбовала самую красивую дочку старого испанца. Да, если бы не пуля этого янки…

Больше нельзя было ничего расслышать: гул голосов постепенно замер в отдалении.

— Да, если бы этот янки не вздумал стрельнуть в змею, не было бы теперь в живых одного из вас, — пробормотал Линкольн.

— Так это действительно вы убили змею, Линкольн? — спросил я.

— Да, капитан, я. Не будь этой отвратительной гадины, я покончил бы с изменником Дюброском. Только я наметился в него, как вдруг увидел змею. Делать нечего, пришлось потратить заряд для спасения испанки…

— А не знаете, что сталось с Джеком? Жив он?

— Жив и здоров. Что ему сделается! Я послал его с поручением к полковнику.

— А! Значит, мы можем ожидать помощи из лагеря?

— Да… но нас будут искать на ранчо, так что надо больше рассчитывать не на эту помощь, а на Рауля.

— Это верно. Вперед, Рауль!

Мы двинулись дальше, соблюдая величайшую осторожность.

Вскоре после полуночи мы достигли густого кустарника. С трудом продолжая подвигаться вперед, мы дошли наконец до маленькой прогалины, покрытой высокой травою; там мы легли отдохнуть. Разбитые, измученные, все мы вскоре уснули так, что нас не мог бы разбудить даже грохот пушек…

Солнце стояло высоко, когда я проснулся. Мои спутники возились вокруг небольшого костра, для которого Рауль выбрал какое-то особое, известное только ему дерево, почти не дававшее дыма. Клейли еще спал. На сучке ближайшего дерева висела убитая игуана, напоминавшая труп повешенного человека. Рауль точил нож, готовясь снять с нее шкуру. Чэйн поджаривал бананы. Линкольн чистил свою винтовку.

Игуану поджарили и разделили на пять равных частей. Голод мучил нас, и мы ели с аппетитом.

— Фу, какая гадость! — воскликнул Чэйн, доев последний кусок. — Не думал я, когда гулял в родных лесах, что мне когда-нибудь придется стать каннибалом!

— Не понравилось? — засмеялся Рауль.

— Что-то не очень. Я предпочел бы кусочек ветчины всему этому зеленому мылу. Но все же лучше и это, чем пустое брюхо.

— Шшшш! — остановил его Линкольн и прислушался.

— Что такое? — спросил я.

— Погодите, капитан, сейчас скажу…

Он махнул нам рукой и пополз на четвереньках к краю прогалины. Там он приложил ухо к земле, прислушался минуты с две и затем разом вскочил на ноги.

— На нас выпущены ищейки!

На его лице выражался такой испуг и такое отчаяние, что мы и без слов догадались бы о приближении новой беды.

Мы отошли от костра, треск которого мешал слушать, и приложились ухом к земле. До нас донесся смешанный гул, который все приближался и рос. Потом стали прорываться какие-то резкие, пронзительные крики и завывания. Действительно, приближалась целая свора кровожадных испанских ищеек!

Мы поднялись и растерянно взглянули друг на друга. Все наше оружие состояло из одной винтовки и двух ножей.

— Что делать? — спросил я.

Глаза всех обратились на Линкольна.

Охотник стоял неподвижно, опираясь на ружье.

— Далеко отсюда до воды, Рауль? — осведомился он наконец.

— Метров двести, если идти вот по этой тропинке…

— Ну, так надо идти по ней. Мы перейдем ручей вброд, и тогда собаки потеряют след, — уверенно заявил Линкольн.

— Да, это, по-видимому, самое лучшее, — подтвердил я.

— Будь у каждого из нас по хорошему ружью, — заметил Чэйн, — мы сладили бы с собаками…

— Здесь, во всяком случае, оставаться не следует. Веди нас, Рауль! — И мы углубились в чащу, предводительствуемые французом.

Вскоре мы очутились на берегу ручья или, вернее, горного потока, образовавшего местами небольшие водопады. Мы перешли его вброд и направились по противоположному берегу.

Лай, слышавшийся очень близко, внезапно умолк.

— Вероятно, они добежали до воды, — заметил Клейли.

— Нет, они нашли наш бивуак и доедают игуану, — пояснил охотник.

Через минуту поднялся опять лай и вой.

— Потеряли след! — проговорил Линкольн.

Мы прошли километра три совершенно спокойно, думая, что погоня за нами прекратилась, когда Линкольн, шедший сзади, вдруг бросился на траву и приложил ухо к земле. Мы все остановились как вкопанные, тревожно наблюдая за охотником.

Поднявшись опять на ноги, он крикнул, стукнув ружьем о землю:

— Напали-таки на наш след.

Не дожидаясь дальнейших пояснений, мы дружно кинулись снова к потоку. Перекарабкавшись через скалу, преграждавшую нам путь, мы вошли в воду.

Рауль, который был впереди, испустил проклятие.

Мы скоро поняли причину его недовольства. Мы подходили к каньону. С обеих сторон ручья поднялись отвесными стенами скалы. Сжатый ими поток несся так стремительно, что при всякой попытке пуститься вплавь мы неминуемо разбились бы о камни. Идти в обход до того места, где поток снова выходил из каньона, было слишком далеко. Это значило неминуемо попасться собакам.

Мы смотрели друг на друга, как загнанные звери.

— Попались наконец! — пробормотал Линкольн, стиснув зубы.

— Нет еще! — воскликнул я, вглядевшись в окружающую нас местность. — Нет, еще не совсем попались… За мной, товарищи! Мы дадим тут собакам такой отпор, что они долго не забудут!

Я указал на высившуюся над нами площадку скалы.

Линкольн одобрительно зарычал.

— Ура! — закричал он, бросаясь вперед. — Блестящая идея, капитан! Ура! За мной, ребята!

Мы взобрались по уступам скалы на площадку, покрытую короткой травой, и, заняв позицию, приготовились к борьбе.

Я взглянул вниз. Поток шумел и бурлил на глубине семидесяти метров, кое-где образуя воронки, в которых крутилась снежно-белая пена. Если сорваться, ничто не задержит падения. На гладкой стене не было ни деревца, ни выступа — только острые камни и белая пена внизу.

Лай раздавался совсем близко. Собаки напали на свежий след. Затрещали кусты, сквозь листву сверкнули белые пятна.

Вскоре из-за кустов выскочило штук двенадцать псов.

Передняя, очевидно самая опытная, сразу нашла место, где мы перебирались через поток. С воем бросилась она по каменным глыбам по нашему следу. Остальные летели за нею, свирепо щелкая зубами и сверкая налитыми кровью глазами.

Линкольн прицелился в вожака и выстрелил: собака взвыла и стремглав слетела в поток, который унес ее по течению.

— Одной гадиной меньше! — воскликнул охотник.

Однако, пока он заряжал свой тяжелый карабин, собаки уже очутились под скалою, на которой мы стояли, и начали взбираться. Второй выстрел Линкольна уложил еще одну собаку, но остальные в один миг взобрались наверх и окружили нас со всех сторон.

Началась отчаянная битва между собаками и людьми — битва не на живот, а на смерть.

Не знаю, сколько времени продолжалось это сражение; помню только, что оно было ужасно. Одна из собак вцепилась мне зубами в горло. Напрягая все свои силы, я, в свою очередь, сдавил ей горло руками, задушил ее и швырнул в пропасть. Очевидно, отчаяние удесятеряет силы. Другая ищейка чуть было не столкнула меня самого в пропасть, куда я толкал ее. Наконец, окровавленный, обессиленный, я упал без чувств на траву.

Очнувшись, я огляделся вокруг, стараясь понять, что со мною было. Клейли и Рауль лежали в таком же положении, покрытые ранами, из которых струилась кровь. Чэйн и Линкольн вдвоем душили собаку, которая хрипела и отбивалась.

— Ну-ка, голубчик Чэйн, — кричал охотник, — поднимем-ка ее… Вот так!.. Раз, два, три. Гоп-ля!..

Описав в воздухе дугу, собака грузно шлепнулась в поток. Это была последняя из ищеек осадившей нас своры…

Со стороны покинутого нами леса послышались дикие крики. Обернувшись, мы увидели выезжавших из-за деревьев мексиканцев. На берегу потока они остановились и разом испустили какой-то особенно громкий крик.

— Рауль, не знаешь ли ты, что означает этот крик? — спросил я.

— Он означает досаду, капитан! Они видят, что на лошадях нельзя перебраться через воду: мешают камни…

— А жаль, что нет у каждого из нас по винтовке!..

Гверильясы сошли с лошадей, привязали их к деревьям и стали пешком перебираться через поток. Один из них, судя по мундиру и плюмажу на шляпе, начальник отряда, выхватил саблю и начал ловко перепрыгивать с камня на камень.

— А что, сержант, — сказал я, — нельзя ли остановить его на полпути?

Охотник только что зарядил ружье и измерял глазами расстояние между нами и мексиканцем.

— Далеконек он еще, капитан! Я дал бы свое полугодовое жалованье, если бы мог в эту минуту заполучить в руки немецкое ружье майора Блоссома! Мой карабин не бьет так далеко… Эй, ты, Чэйн, встань-ка впереди меня, чтобы он не видал, что я делаю, а не то он нырнет в воду, как утка!

Чэйн загородил собою Линкольна, который прицелился через его плечо. Тем не менее мексиканец хорошо уловил маневр сержанта и прыгнул в воду. Но было поздно: выстрел уже раздался… Мексиканец раскинул руки, и поток завертел его между острыми камнями. Шляпа свалилась с головы убитого и поплыла за ним…

Его товарищи с воплями ужаса и отчаяния кинулись назад на берег.

— Carajo! quardaos! esta el rifle del diablo!! (Берегитесь! Это карабин дьявола!) — кричал один, вообразивший, что выстрел был сделан из знаменитого карабина майора Блоссома.

Оказалось, что на этот раз старому охотнику удалось уложить Яньеса. Ошеломленные гибелью своего предводителя, мексиканцы попрятались за камнями. Ближайшие к нам выстрелили. Но пули либо ударялись о скалу, либо пролетали над нашими головами. Клейли, Чэйн, Рауль и я, не имея огнестрельного оружия, тоже спрятались за уступ скалы. Один Линкольн смело оставался все время на виду, подзадоривая неприятеля.

Не только мы, но и наши враги были поражены хладнокровием и отвагою гиганта. Это было заметно по их восклицаниям.

Выпустив заряд, он преспокойно вложил новый и прицелился, но через секунду опустил карабин. Затем он снова прицелился — и снова опустил ружье.

— Трусливые гадины! — проворчал охотник. — Прячутся так, что и целиться не во что…

Действительно, как только он вскидывал ружье, все мексиканцы разом исчезали, точно проваливались сквозь землю.

— Видно, только собаки их храбры, — продолжал он, подходя к нам.

Среди мексиканцев началось движение. Половина из них снова села на лошадей и галопом понеслась вдоль потока.

— Ага! — сказал Рауль. — Они хотят объехать кругом… Через полчаса они будут здесь.

«Что делать? — подумал я. — Спрятаться некуда, защиты никакой. Поблизости нет ни леса, ни кустарника, который мог бы служить нам хотя бы слабым прикрытием… За нами тянулась широкая равнина, на которой лишь кое-где возвышалась одинокая пальма или жиденькая группа так называемых «испанских штыков». Милях в пяти начинался лес. Добраться до него, не будучи настигнутым конной погоней, было немыслимо!..»

Если бы все гверильясы отправились в обход, мы бы, конечно, переправились снова через реку, но так как половина их осталась, то и этого сделать было нельзя. Представлялся лишь один исход — постараться попасть в лес.

Но для этого нужно было, прежде всего, обмануть оставшихся: в противном случае они все равно догнали бы нас; мы знали, что мексиканцы бегают, как зайцы. Мы вспомнили маневр, заимствованный нами у индейцев и уже не раз применявшийся с успехом. Техасца мы не поймали бы на эту удочку, но мексиканцев обмануть было легко.

Мы легли на землю так, что неприятелю, продолжавшему в нас стрелять, были видны одни наши фуражки. Затем мы стали потихоньку подвигаться ползком, высвободив головы из фуражек, которые остались на виду.

Проползши таким образом некоторое расстояние на четвереньках, мы вскочили и бросились бежать изо всех сил по направлению к лесу.

Хитрость наша удалась вполне: мексиканцы еще долго стреляли по нашим фуражкам.

На бегу мы не раз оборачивались с беспокойством, ожидая погони. Мы напрягали последние силы, а их оставалось очень немного — так нас измучила борьба с собаками, истощила потеря крови.

К довершению беды разразилась тропическая гроза с бурей и страшным ливнем. Крупный, тяжелый дождь хлестал нам в лицо, ноги скользили, молнии слепили глаза, буря валила с ног, не давала дышать. Задыхаясь, кашляя, захлебываясь, шатаясь из стороны в сторону, мы шли вперед, поддерживаемые энергией отчаяния, помня, что сзади нас — смерть…

Я и теперь не забыл этой ужасной гонки. Мне казалось, что мы никогда не достигнем цели. Я могу сравнить мое состояние в те минуты лишь с кошмаром, когда во сне стараешься уйти от ужасного чудовища и чувствуешь какую-то странную беспомощность и слабость. Я до сих пор помню все до самых мельчайших подробностей. Мне часто снится это бегство, и я просыпаюсь, охваченный ужасом…

До леса оставалось всего метров пятьсот. Такое расстояние ничего не значит для людей со свежими силами. Но для нас — разбитых, измученных, еле двигавшихся — оно казалось неодолимым. От леса нас отделяла прерия, перерезанная небольшою рекою и покрытая лишь густою травою, без малейшего признака другой растительности…

Рауль был впереди, Линкольн — позади. Восклицание охотника заставило нас обернуться. Мы так устали, нас охватила такая апатия, что никакая новая опасность не в состоянии была испугать нас, и потому вид догонявшей нас кавалерии уже не мог произвести прежнего впечатления.

— Ну, товарищи, еще последнее усилие! — крикнул Линкольн, больше других сохранивший бодрость. — Не падайте духом. Я всажу пулю в первого, который приблизится к нам. Бегите!..

На минуту мы действительно ободрились было и попробовали бежать, но силы изменяли… Рауль кое-как успел добраться до опушки леса, но, увидев, что мы отстали, опять пошел к нам навстречу, чтобы разделить нашу участь.

Пули свистали вокруг, срезывая траву под ногами.

Неприятель догонял нас…

— Спасайся хоть ты, Рауль! — крикнул я французу.

Но он продолжал подвигаться нам навстречу. Я слышал за собою восклицания, свист пуль, топот лошадей, звуки выхватываемых из ножен сабель…

Слышал я и выстрелы Линкольна, и его дикие завывания. Вдруг страшный удар грома покрыл весь этот шум. Небо точно загорелось — с одного конца до другого. Затем наступил мрак… Я задыхался от серного смрада и чувствовал, как что-то обожгло меня, кто-то ударил в грудь…

Я упал на землю…

Ощущение холода привело меня в сознание. Это была вода.

Я открыл глаза и увидел Рауля, наклонившегося надо мною и брызгавшего мне в лицо.

— Что такое? — едва слышно пробормотал я.

— Невдалеке ударила молния, капитан! — сказал он.

— Молния?!

— Да, капитан! Вас оглушило. Да и не вас одного: только я остался невредимым.

Клейли, Линкольн и Чэйн лежали недалеко от меня. Они казались мертвыми… На синевато-бледных лицах выступили темные пятна…

— Они умерли? — спросил я.

— Надеюсь, что нет… Сейчас узнаем, — сказал Рауль.

Он влил несколько капель из находившейся у него в руках бутылки в рот Клейли. Лейтенант глубоко вздохнул и зашевелился.

Рауль перешел к Линкольну. Наш гигант при первом прикосновении воды вскочил на ноги, схватил Рауля за горло и, тряся его изо всех сил, заорал:

— А, мерзавец! Ты что же это задумал, а? Повесить меня хочешь?

Разглядев, однако, с кем имеет дело, он выпустил француза из рук и обвел вокруг себя изумленным взглядом. Увидав валявшуюся на земле винтовку, он быстро поднял ее и начал заряжать.

Пока Рауль возился с Клейли и Чэйном, я занялся осмотром местности.

Ливень все еще продолжался; молнии бороздили небо во всех направлениях. Шагах в пятидесяти от нас чернела неподвижная масса рухнувших друг на друга лошадей и людей: все были убиты наповал ударом молнии. Немного дальше человек тридцать всадников тщетно старались успокоить испуганных лошадей и направить их на нас. Это были товарищи убитых, пощаженные молнией, подобно Раулю.

— Вставайте, вставайте! — кричал Рауль, тряся за плечи то Клейли, то Чэйна, — Нельзя терять ни минуты! Мустанги не вечно будут брыкаться, и, если мы не попадем раньше их в лес, мы погибли!..

Предостережение подействовало. Прежде чем гверильясы справились со своими лошадьми, мы достигли леса и уже пробирались по чаще, среди мокрых кустов и веток…

Рауль надеялся, что испуганные мексиканцы не решатся преследовать нас дальше. Но мы не очень доверяли этому предположению и потому продолжали подвигаться вперед по густой заросли, стараясь запутать наши следы, чтобы неприятель не нашел нас.

Положение было ужасное: голодные, промокшие до костей, истерзанные собаками, еле живые от усталости, мы едва брели. Даже Линкольн, этот железный человек, поддерживавший нас до сих пор своей энергией, и тот ослаб и приуныл. Он все оглядывался с растерянным видом и бормотал что-то сквозь зубы.

— Да что же это такое?! — воскликнул он наконец, потрясая крепко сжатым кулаком. — От этой молнии, чуть не отправившей нас на тот свет, мне все кажется желтым.

— Успокойся, Линкольн, это пройдет, — говорил Рауль, — а пока уж я буду смотреть за тебя. Если встретится что подозрительное, возьму у тебя ружье да и…

— Так я тебе и дал его! — проворчал Линкольн, крепко сжимая карабин обеими руками. — Нет, милейший, пока я жив, никому стрелять из моего ружья не дам!

Километров семь протащились мы по лесу, пока не встретили небольшую реку, на берегу которой решили разбить лагерь.

Рауль развел костер и набрал орехов с пальмы сотого, под тенью которой мы укрылись. Мы сняли с себя промокшие лохмотья, и Линкольн принял на себя обязанности санитара. Он обмыл и перевязал наши раны; при этом сильно пострадали наши рубашки, послужившие перевязочными средствами, но зато боль утихла, и после обильного ужина, состоявшего из пальмовых орехов, мы растянулись на траве и быстро заснули…

Не знаю, сколько времени я проспал, как вдруг был разбужен шумом детских голосов… Подняв голову, я увидал, что и Линкольн не спал; он прислушивался, вытянув шею.

— Что случилось, Боб? — спросил я. — Кто это кричит?

— Сам не пойму, капитан! Надо спросить Рауля… Рауль, на каком это языке там болтают?

— Это araguatoes, — пробормотал сонный француз.

— Что такое?! Говори толком, Рауль, что это за племя? — кричал Линкольн, тряся Рауля за плечо.

— Ну, чего ты пристал ко мне? Я спать хочу… Это такая порода обезьян, понял?

— А! Ну, обезьяны — народ неопасный, можно опять заснуть, — сказал успокоенный охотник, собираясь повернуться на другой бок.

— Они хотят перебраться через реку, — продолжал совсем проснувшийся Рауль.

— Вплавь? — спросил я. — При таком быстром течении?

— Да, как же! Обезьяны скорее бросятся в огонь, чем в воду. Они устроят мост.

— Мост? Как так!

— А вот подождите немного, капитан, — увидите сами.

На противоположном берегу показалось стадо обезьян под предводительством седобородого самца, которому все повиновались, как солдаты — начальнику.

Это были araguatoes (Simia ursina) из породы обезьян-ревунов. Они принадлежат к виду, известному под названием monos colorados (красных обезьян). Величиной они с гончую собаку, какими пользуются для травли лисиц. Самки немного меньше самцов. Они несли детенышей у себя на плечах или же нежно прижимали их к груди. Но и самки и самцы были темно-красного цвета, имели длинные бороды и огромные, в метр длиною, хвосты. Их голые, с толстой загрубевшей кожей концы служили, по-видимому, очень удобным орудием для цепляния. Даже детеныши цеплялись за своих матерей не руками и ногами, а хвостами.

Когда все стадо остановилось на берегу, один из самцов — нечто вроде адъютанта или главного разведчика — подбежал к самому краю скалы, выдававшейся над рекой, измерил взглядом расстояние до другого берега, внимательно вгляделся в склоненные над водой деревья и возвратился с докладом к начальнику. Последний выслушал его и что-то крикнул. Из середины стада выделились несколько обезьян, ответили таким же криком и дали остальным знак следовать за собой. Поднялся шум и гвалт. Штук двадцать или тридцать ловко вскарабкались на вершину дерева и выбрали крепкий сучок. Затем одна из них обмотала вокруг него конец хвоста и повисла головою вниз. Другая зацепилась хвостом за голову и плечи первой и тоже повисла, Третья зацепилась хвостом за вторую, четвертая — за третью, и таким образом в конце концов составилась длинная цепь, последнее звено которой касалось земли.

Эта живая цепь начала раскачиваться взад и вперед с регулярностью маятника, постепенно все усиливая и ускоряя движение, причем обезьяна, висевшая ниже всех, каждой раз отталкивалась руками от земли. Дерево, выбранное для этих маневров, был виргинский тополь, у которого мало выдающихся сучков, и потому оно не стесняло свободы движений.

Раскачивание продолжалось до тех пор, пока последняя в цепи обезьяна не перекинулась через реку и не уцепилась за стоявшее там дерево. Маневр этот должен был быть исполнен так искусно, чтобы средние звенья цепи не пострадали от сильного толчка. Для этого передняя обезьяна должна стараться уцепиться за противоположное дерево на наивысшей точке кривой, описываемой животными в воздухе. Таким образом над водой повис мост, по которому с завидной быстротой перешло все стадо, состоявшее, по крайней мере, из четырехсот голов…

Это было одно из самых любопытных зрелищ, какие мне приходилось видеть в жизни. Трудно описать уморительные гримасы обезьян, бежавших через мост, более крупных самцов, самок с детенышами, вцепившимися в спины матерей. Обезьяны, изображавшие собой мост, что-то беспрерывно болтали и кусали за ноги перебиравшихся по ним товарищей, словно подгоняя их…

Наконец все стадо очутилось на противоположном берегу. Но как теперь переправится самый «мост»? Этот вопрос очень занимал меня. Очевидно, придется отделиться от тополя той обезьяне, которая является номером первым, но тогда переместится сразу точка опоры: ведь конец «моста» на том берегу был подвешен ниже, а от толчка номер первый с полдюжиной товарищей может шлепнуться в воду…

Мы с нетерпением ожидали решения этой интересной задачи.

Но вот одна из переправившихся на ту сторону обезьян зацепилась хвостом за последнее звено моста. За нее уцепилась другая, за ту третья, и мост удлинился, таким образом, на дюжину здоровых обезьян. Последняя взбежала на высокую ветку и подтянула за собой весь мост, принявший горизонтальное положение.

Затем последовал крик, вероятно, обозначавший, что все в порядке, обезьяны, составлявшие конец моста на нашем берегу, отцепились от ветки и разом перемахнули на ту сторону…

Это совершилось так быстро, что мы не в состоянии были проследить всех подробностей процедуры. После этого все обезьяны исчезли в чаще леса…

— Ну, ну! — воскликнул Чэйн, разводя руками. — В этой стране животные куда умнее людей, честное слово! Как они ловко все это проделали, бестии, просто завидно делается!..

Все громко рассмеялись…

Однако нам пора было в путь. Сон освежил нас. Гроза ушла, и длинные лучи солнца, близкого к закату, проникали сквозь широкие листья пальм; пели птицы. Над нашими головами мелькали пестрые попугаи, кардиналы и трогоны. На ветках сидели с глупым видом туканы с огромными горбатыми носами.

Мы перешли реку — вода уже спала после дождя, — и углубились в чащу леса.

Мы направились к Пуенте-Насиональ. На полдороге жил приятель Рауля, на которого, по его словам, можно было рассчитывать, как на него самого. Ранчо этого человека расположено в уединенном месте, невдалеке от дороги, ведущей в монастырь Сан-Мартина.

— Там поужинаем и переночуем, — говорил француз. — Надоело уже валяться в лесу на мокрой траве…

Мы достигли ранчо около полуночи, но ни сам Хозе Антонио, ни его семья, состоявшая из жены и дочери, еще не спали. Они сидели за столом при свете толстой восковой свечи.

Сначала хозяин очень неласково встретил пятерых оборванцев, но, узнав Рауля, превратился в любезнейшего человека.

Хозе Антонио был уже старик, седой и худощавый, с проницательными глазами, в кожаной куртке и брюках. Он сразу понял, кто мы такие.

Но, несмотря на радушный прием, Рауль был чем-то обеспокоен: я заметил, как внимательно осматривал он единственную комнату ранчо.

— No han cenado, Caballeros? (Вы не ужинали, сеньоры?) — спросил Хозе Антонио, оглядывая нас.

— Ni comido, ni almorzado (не завтракали и не обедали), — сказал Рауль.

— Carambo! Рафаэла! Хесусита! — воскликнул хозяин, делая один из тех знаков, которые у мексиканцев заменяют целую речь.

Эффект этого знака был просто волшебный. Хесусита, восемнадцатилетняя дочь хозяина, побежала к очагу, а Рафаэла, жена его, схватила связку хвороста и бросила в очаг. Раздуваемый пальмовою ветвью, огонь весело затрещал, вода начала закипать, мясо поджаривалось, черные бобы весело плясали в горшке, пенился шоколад, и мы уже предвкушали вкусный ужин.

Между тем Рауль все что-то поеживался и косился.

В темном углу хижины сидел маленький, худенький человечек в одежде католического монаха. Я знал, что Рауль терпеть не может мексиканских монахов, и потому приписывал его смущение присутствию одного из них и не ошибся.

— Откуда он? — тихо осведомился Рауль у хозяина.

— Это священник из Сан-Мартина.

— Новый, должно быть?..

— Hombre de bien! (Хороший человек!) — сказал Хозе Антонио, утвердительно кивнув головой.

Рауль замолчал.

Я стал наблюдать за этим hombre de bien и вскоре заметил, что он явился сюда вовсе не с целью поучения и спасения душ, но единственно ради черных глазок прелестной Хесуситы.

Было что-то плотоядное в его улыбке, когда он следил за движениями молодой девушки, но взгляд его сделался положительно страшен, когда ирландец Чэйн с галантностью принялся вертеться вокруг Хесуситы, оказывая ей разные мелкие услуги.

— Откуда явился padre? — шепотом спросил Рауль Хозе Антонио, сообразив что-то.

— Сегодня утром был в ringonada.

— В ringonada? — повторил Рауль, привскакивая со своего места.

— Да. Они направились к мосту. Эта шайка имела стычку с вашими и потеряла несколько человек.

— И он утром был в ringonada? Ого! В таком случае нам надо быть настороже, — бормотал француз как бы про себя.

— Пойдете от нас, держитесь стороной, авось, не встретитесь. Ваши уже дошли до Эль-Плана и готовятся атаковать Сегго Gordo; там сам Санта-Анна во главе двадцати тысяч человек…

Во время этой беседы монах беспокойно ерзал на стуле.

Вдруг он встал, пробормотав «buenas noches» и направился к выходу. В то же мгновение Линкольн, исподтишка наблюдавший за ним, вскочил и загородил дверь.

— Не угодно ли вам остаться? — спокойно, но решительно сказал он.

— Qué cosa? (В чем дело?) — с видимой тревогой спросил священник.

— Вы не выйдете отсюда, пока мы здесь… Рауль, попроси у своего приятеля хорошей веревки, слышишь?

Падре лишь молча взглянул на хозяина не то с упреком, не то с угрозою. Бедный мексиканец растерялся. С одной стороны, он не хотел оскорбить священника, а с другой, боялся противоречить охотнику.

— Боб Линкольн никогда не нарушает обычаев гостеприимства, — снова заговорил охотник. — Но это случай исключительный. Глаза этого попа мне что-то не нравятся.

Рауль старался убедить охотника, что это мирный священник из соседнего села и друг Хозе Антонино. Боб все еще стоял в дверях в нерешительности. Только заметив, что я отношусь совершенно безучастно к происходившему в эту минуту вокруг меня (я задумался о чем-то), Линкольн выпустил священника.

— Смотри, Рауль, как бы худа не было! — проговорил он, снова садясь на свое место. — Советую не оставаться здесь ночевать. Как вы думаете, капитан?

— В чем дело, сержант?

— Да вот Рауль заставил меня выпустить этого монаха, а я уверен, что он натравит на нас своих. По-моему, надо скорее убраться отсюда.

Мы поужинали, выпили по чашке шоколада и уже хотели было проститься с нашими добрыми хозяевами, когда Хозе Антонио предложил нам выкурить по сигаре.

Это был большой соблазн, так как мы давно не курили.

Но не успели мы усесться вокруг огня и закурить наши puros, как Хесусита, выходившая за дверь, вбежала с криком:

— Papa, papa, hay gente fuera! (Папа, на дворе люди!)

Действительно, за сквозными стенами хижины обрисовывались чьи-то фигуры.

Линкольн схватил ружье и подбежал к двери, крича:

— Говорил я вам, что быть беде!

Не давая себе труда отворить дверь, он всей своей тяжестью налег на легкую бамбуковую стену, которая с треском проломилась.

Мы хотели последовать за ним, когда вся хижина рухнула, засыпая нас досками, пальмовыми листьями и тростником… Мы слышали выстрел Линкольна, стон умирающего, залп из пистолетов и ружей, какие-то выкрики… Затем нас вытащили из-под развалин ранчо, поволокли в лес, привязали к деревьям и принялись осыпать пинками ног и ударами кулаков. Нас окружала толпа озверевших людей. Они кричали и дико хохотали, издеваясь над нашей беспомощностью. Среди них был и знакомый нам падре. Не подлежало никакому сомнению, что это он натравил на нас эту дикую шайку. Негодяй внимательно рассматривал каждого из нас; очевидно, он искал Линкольна, но охотника не было: он исчез к великому разочарованию падре.

Из разговора разбойников можно было заключить что мы попали в руки jarochos, шайки знаменитого бандита-священника Харауты.

— Черт возьми! — стонал Рауль. — Зачем я помешал Линкольну удержать этого монаха? Теперь не миновать нам петли. Должно быть, еще нет самого — только ждут его…

В это время послышался топот скачущей лошади. Вскоре показался мчавшийся во всю прыть всадник, направлявшийся прямо к нам.

— Вот и сам Хараута! — шепнул Рауль. — Если он меня узнает… Впрочем, не все ли равно теперь! Повесят нас всех, хуже ничего не будет…

— Где янки? — крикнул подъехавший, соскакивая на землю.

— Вот они, капитан! — ответил один их харочо, отвратительный старик в красном мундире, по-видимому, помощник начальника шайки.

— Сколько их?

— Четверо, капитан!

— Хорошо. А чего вы тут ждете?

— Приказа повесить их или расстрелять.

— Расстрелять, расстрелять. Carambo! Некогда нам заниматься петлями…

— Тут прекрасные деревья, капитан! — заметил другой, обводя вокруг рукой.

Очевидно, ему очень хотелось насладиться зрелищем повешения.

— Madre de Dios! Я говорю, что нам некогда забавляться… Санчо! Габриэль! Карлос! Прошибите скорее черепа этим тупоголовым!..

Трое названных сошли с седел, взяли винтовки, осмотрели их и выступили вперед.

— Отлично! — философствовал вслух Рауль. — Хуже смерти ничего не будет. Давай-ка потолкую на прощание с достопочтенным padre. Я скажу ему такое словечко, от которого он проворочается всю ночь без сна. Эй, padre! — крикнул он с иронией. — Нашли вы, наконец, прекрасную Маргариту?

При слабом свете луны было видно, как Хараута побледнел и пошатнулся, точно получил сильный удар.

— Стойте! — обратился он к прицеливавшимся людям. — Ведите этих оборванцев сюда. Огня! Зажгите этот хлам! Vaya! — добавил он, указывая на развалины хижины.

Сухой тростник, доски и листья мгновенно вспыхнули ярким пламенем, освещая красноватым светом всю сцену.

«О! Они хотят поджарить нас!» — подумал я, когда нас отвязали и потащили к костру, перед которым стоял наш судья и палач.

Вокруг нас сгруппировались все харочо. Я никогда не видал — ни раньше, ни после — людей, до такой степени походивших на сумасшедших. Большая часть их состояла из самбо и метисов, но было немало и чистокровных, совершенно черных негров с Антильских островов и острова Кубы. У многих выражение свирепости усиливалось татуировкой, покрывавшей их лица. Среди них были пинтосы: пятнистые люди из лесов Акапулько. Я впервые видел людей из этого племени. Во мне вызывали отвращение их лица, покрытые красными, черными и белыми пятнами…

Одного взгляда на это нелепое сборище было бы достаточно, чтобы понять предстоявшую нам участь. Все глядели на нас с кровожадностью зверей, схвативших добычу; ни в одном взгляде не мелькало и луча сострадания или жалости…

Появление вождя этой шайки не могло изменить нашего убеждения, что мы доживаем последние минуты своей жизни. Его отталкивающая физиономия дышала ненавистью и злобой; тонкие губы подергивались отвратительной улыбкой; маленькие черные глаза отливали металлическим блеском, а кривой, как у попугая, нос с рубцом посередине придавал ему еще более мрачный вид…

На нем была пурпурного цвета manga, покрывавшая его с головы до пят; ноги были обуты в грубые сапоги из красной кожи, на которых бряцали громадные серебряные шпоры, а на голове красовалась большая черная шляпа-сомбреро с золотыми галунами. У него не было ни бороды, ни усов; длинные волосы ниспадали на бархатный воротник его манги…

Таков был падре Хараута.

Перед ним лежал связанный Рауль; оба молча измеряли друг друга взглядами. Все лицо достопочтенного padre подергивалось точно под влиянием электрического тока, а пальцы судорожно шевелились.

И все же Рауль сумел потрясти железные нервы этого человека, казавшегося недоступным никаким влияниям и воздействиям. На губах француза играла торжествующая усмешка.

Мы ожидали, что первым словом отца Харауты будет приказ швырнуть нас в огонь. Но, к счастью, он думал не об этом.

— A, monsieur! — воскликнул он, подходя к Раулю. — Я так и знал, что мы когда-нибудь встретимся еще раз. Я даже мечтал об этом… Ха-ха-ха! И мечта эта была удивительно приятная, но действительность оказывается еще более приятной. Ха-ха-ха!.. Не правда ли? А? Разве вы не находите? — продолжал он, хлеща нашего товарища бичом по лицу. — Разве вы не находите?!

— А о встрече с Маргаритой вы тоже мечтали? — спросил Рауль с резким хохотом, казавшимся положительно неуместным при данных условиях.

Трудно описать, что сделалось в это мгновение с Хараутой. Его желтое лицо почернело, губы побелели, глаза засверкали. Стиснув зубы, он с криком бешенства ткнул Рауля в лицо носком сапога. На ушибленном месте показалась кровь…

Эта выходка была так груба и мерзка, что я вышел из себя, глядя на нее. С силою отчаяния я порвал связывавшие меня узы, отчего у меня образовались глубокие рубцы на руках, одним прыжком очутился возле чудовищного падре и схватил его за горло.

Он отскочил назад, и я, не будучи в состоянии удержаться на опутанных веревкою ногах, упал перед ним как пласт.

— Это что еще за птица? — воскликнул он. — Ба! Да это, кажется, офицер?.. Да будет вам кланяться мне в землю!.. Дайте мне разглядеть вас получше… Да, это капитан!.. А там, кажется, лейтенант? Верно!.. Ну, сеньоры, вы в таких чинах, что неудобно убивать вас, как собак, и оставлять на добычу волкам… Нет, нет! Этого мы не сделаем… Ха-ха-ха! Мы понимаем тонкое обращение… А это кто такой? — продолжал он, обернувшись к Чэйну. — Soldado raso-Irlandes, carajo! (Простой солдат, ирландец!) Кто заставил тебя сражаться против твоей собственной религии, а? Подлый предатель!

И он нанес Чэйну несколько сильных ударов ногами в грудь.

— Благодарю вашу честь за расположение и милость! — зарычал Чэйн. — Вы очень добры!!

— Эй, Лопес, сюда! — крикнул разбойник.

«Сейчас нас, конечно, расстреляют», — мелькнуло в моем мозгу.

— Эй, Лопес, Лопес! — продолжал Хараута.

— Аса, аса (здесь)! — ответил чей-то голос.

Из толпы выступил вперед один из харочо, размахивая на ходу длинными складками своей красной manga.

— Лопес, эти сеньоры, насколько я вижу, джентльмены высшего ранга, и потому мы обязаны поступать с ними сообразно их положению, — сказал Хараута.

— Да, капитан! — хладнокровно ответил Лопес.

— Нужно отвести им место на краю пропасти, Лопес! Ты знаешь, что это значит?

— Да, капитан, — проговорил снова Лопес, шевеля одними губами.

— Отведи их в шесть часов утра в Орлиное Гнездо. В шесть часов утра!

— Да, капитан!

— Если ускользнет хоть один, то… Тебе известно, что тогда будет с тобою?

— Да, капитан!

— Тогда его место в балете займешь ты… В балете! Ха-ха-ха! Понимаешь это, Лопес? А?

— Да, капитан!

— То-то. Молодец, Лопес! Умник, Лопес! Люблю тебя за сообразительность… Пока, покойной ночи, Лопес!..

Хараута хлестнул Рауля еще несколько раз по окровавленному лицу, вскочил на своего мустанга и с быстротой вихря скрылся из глаз…

Очевидно, Лопес вовсе не имел желания заместить кого-нибудь из нас в таинственном «балете», который нам предстояло изобразить в каком-то Орлином Гнезде. Это было заметно по его обращению с нами.

Тщательно осмотрев ремни, которыми мы были связаны, он потащил нас в лесную чащу. Там он положил каждого поодиночке между четырьмя деревьями, составлявшими параллелограмм. Вытянув наши руки и ноги, он крепко привязал их к деревьям. В этом виде мы напоминали растянутые для просушки шкуры. Пошевельнуться было немыслимо. Вдобавок к каждому из нас приставили по часовому. В таком положении мы и провели всю ночь.

Эта ночь показалась нам бесконечной. Трудно описать состояние! Наши часовые забавлялись тем, что садились на распростертые затекшие тела своих пленников и, спокойно покуривая, издевались над нашими стонами.

Наши лица были обращены к луне, то прятавшейся за облаками, то появлявшейся вновь. Ветер шелестел листьями, и этот унылый шум казался нам заупокойным пением. Несколько раз где-то вдали начинал выть степной волк. Я знал, что это был Линкольн, но охотник не смел подойти к нам ближе и только давал знать о своем присутствии.

Наконец наступило утро. Нас привязали к спинам мулов и повезли куда-то лесом. Мы долго поднимались вверх по крутой тропинке, пока не очутились на вершине скалы, над бездонной пропастью…

Там нас сняли с мулов и бросили на траву. Нас окружили человек тридцать харочо, и мы теперь свободно могли рассмотреть их при свете дня. Впрочем, они не выглядели красивее, чем накануне, когда их освещало пламя горевшего ранчо.

Командовал этим отрядом Лопес, изо всех сил старавшийся угодить своему начальнику. Очевидно, энергичный падре был тверд в своем слове. Лопес ежеминутно осматривал нас, желая удостовериться, целы ли наши узы.

Прошло около получаса, когда мы услыхали топот лошадей. Из-за выступа скалы показался Хараута. Его сопровождали человек пятьдесят харочо.

— Buenos Bias, Caballeros! (Добрый день!) — крикнул Хараута, подъехав к нам и соскакивая на землю. — Хорошо ли провели ночь? Надеюсь, что Лопес устроил вам прекрасные, удобные постели.

— Да, капитан! — лаконически подтвердил Лопес.

— Так эти сеньоры хорошо спали, Лопес?

— Да, капитан!

— Никто их не тревожил?

— Нет, капитан!

— Ну, значит, выспались как следует. Так и нужно; ведь им предстоит очень длинный путь. Так ведь, Лопес?

— Да, капитан!

— В таком случае они могут отправляться… Вы готовы, сеньоры? — обратился он к нам.

Конечно, никто из нас ему не ответил. Да он и не ожидал ответа, а продолжал сыпать вопросами и замечаниями, на которые неизменно следовали односложные ответы Лопеса.

Мы все еще не знали, что именно хотят с нами сделать. Что нам предстоит смерть, в этом не было никакого сомнения, но какая — этого мы никак не могли понять. Я думал, что достопочтенному падре угодно будет приказать столкнуть нас в пропасть.

Оказалось, что Хараута придумал другое…

На краю росло несколько крупных сосен; харочо прикрепили к ним четыре лассо…

Мы поняли, что нас хотят повесить над пропастью…

— Отлично, — сказал он, когда все нужные приготовления были кончены. — Ставь их теперь на позицию, Лопес, только, смотри, по чинам! Начинай с капитана…

— Да, капитан! — ответил невозмутимый разбойник, наблюдавший за операцией.

— Вас, сударь, оставляю напоследок, — объявил падре Раулю. — Вы будете в арьергарде при вашем шествии на тот свет. Ха-ха-ха! А хорошо они прогуляются, не правда ли, Лопес, а?

— Да, капитан!

— Не угодно ли кому-нибудь из вас исповедаться, сеньоры? Я к вашим услугам. Пожалуйста, не стесняйтесь, сеньоры! — продолжал он. — Я не раз имел случай выслушивать исповеди, не так ли, Лопес?

— Да, капитан!

Разбойники разразились хохотом…

— Так что же, Лопес? Никто не желает воспользоваться моими услугами?

— Нет, капитан!

— Спроси-ка ирландца. Он, должно быть, добрый католик…

— Не желаете ли исповедаться? — спросил Лопес у Чэйна.

Тот ответил одним взглядом, но таким выразительным, что он заменил целую речь.

Хохот раздался еще сильнее.

— Что же, Лопес? Да или нет?

— Нет, капитан!

Новый взрыв оглушительного хохота…

Лопес подошел ко мне и накинул на мою шею петлю лассо, другой конец которого был прикреплен к дереву.

— Готово, Лопес? — спросил вождь.

— Да, капитан!..

— Ну, так вздерни его… Нет, погоди… пусть капитан сначала полюбуется на паркет, приготовленный для его танцевальных упражнений. Ха-ха-ха!

Один из разбойников повлек меня к самому краю бездны и заставил заглянуть вниз. Странное дело! В другое время вид пропасти внушил бы мне, вероятно, ужас, но в эту минуту я, доведенный испытанными мною мучениями почти до полного отупения, глядел в нее совершенно спокойно.

Бездна, в которую уже свешивались мои ноги, принадлежала к числу тех бездонных пропастей, которые так часто встречаются в испанской Америке и называются барранкос. Скала казалась в этом месте разрезанною пополам и раздвинутою метров на двести в ширину. Внизу, на глубине шестисот метров, шумел поток…

Это место походило на каньон, где мы сражались с собаками, но было еще более мрачно.

Когда я смотрел вниз, вылетел и задел меня своими громадными распростертыми крыльями большой орел. Стая мелких птиц, сидевших на одном из выступов скалы, с испугом шарахнулась в сторону…

— Ну, что, капитан? — насмешливо проговорил Хараута, обращаясь ко мне. — Нравится вам этот паркет, а?.. Как ты думаешь, Лопес, нравится он ему?

— Да, капитан!

— Ха-ха-ха… Я думаю! Все готово?.. Нет, еще не все… У нас нет музыки, а без нее танцевать неудобно… Эй, Санчо, где твои рог?

— Здесь, капитан!

— Сыграй что-нибудь повеселее… Или вот что: дуди громче «Янки Дудль»! Ха-ха-ха! Валяй «Янки Дудль…»

— Слушаю, капитан!

Через секунду раздались звуки американской национальной песни. Можно представить себе, какое они произвели на нас впечатление!..

— Ну, Лопес, действуй, — крикнул падре.

Я ждал что вот-вот повисну в воздухе, но в это мгновение падре снова крикнул:

— Стой!

Музыка прекратилась.

— Ах, Лопес, я забыл одну вещь… Жаль, что не вспомнил раньше… Ну, да время еще не ушло… Ха-ха-ха! Не лучше ли заставить их плясать на голове? Это будет оригинально! Верно, Лопес?

— Да, капитан!

Разбойники захлопали в ладоши от восторга.

Падре подозвал к себе Лопеса и шепнул ему что-то на ухо. Тот в свою очередь сказал несколько слов стоявшему рядом с ним бандиту, который подошел ко мне, снял петлю лассо с моей шеи и стянул мне ею ноги…

Мне предстояло быть повешенным вниз головою!

— Это будет гораздо интереснее, Лопес, а? — говорил Хараута, злорадно улыбаясь.

— Да, капитан!

— Джентльмен будет иметь достаточно времени для покаяния. Верно, Лопес?

— Да, капитан!

— Развяжи ему руки, Лопес! — продолжал командовать Хараута. — Надо же дать ему возможность отгонять надоедливых птиц, а?

— Да, капитан!

Лопес перерезал ремни, скручивавшие мне руки, и повернул меня так, чтобы по данному знаку можно было сразу вздернуть меня на воздух, то есть опустить головою в бездну.

— А теперь давайте музыку! — закричал своим пронзительным голосом Хараута. — Не пропусти, Лопес, знака, который я подам тебе!..

Я закрыл глаза, ожидая рокового момента. Наступила страшная, томительная тишина, та тишина, которая всегда предшествует катастрофам.

Но вот Санчо заиграл… В то же мгновение грянул выстрел.

Кто-то застонал и полетел через мою голову в бездну… Я почувствовал на своем лице брызги теплой крови…

Вслед за тем меня схватили за ноги и столкнули в пропасть… Конец!.. А!.. Я зацепился за что-то и повис… Меня удержали толстые сучья какого-то дерева… Я обхватил ствол дерева руками, осторожно перевернулся и взглянул вниз.

Подо мною висел на другом конце лассо Лопес. Я узнал его по красной manga. Он висел лицом вниз, и из его головы ручьем лилась кровь. Очевидно, он был мертв…

Ремень врезался в мои ноги. Под нашей двойной тяжестью дерево трещало…

Промелькнула мысль: вдруг оно обломится!..

Держась одной рукой, я вынул другой из кармана перочинный нож: к счастью, мне его оставили. Я открыл его зубами и с трудом перерезал ремень лассо. Внизу послышался плеск воды, и красное пятно — тело харочо исчезло в волнах.

Наверху между тем шла отчаянная пальба. Раздавались крики ярости, перемежавшиеся с возгласами жертв. Слышались ржание и фырканье лошадей, бряцание сабель, предсмертные вопли и хрипение умирающих. Очевидно, к нам подоспела помощь.

К сожалению, я не мог видеть, что делалось на верху скалы, так как находился ниже ее уровня. Напряженно прислушиваясь, я висел неподвижно. Одно резкое движение — ствол спасительного дерева обломится и увлечет меня за собой в пропасть… Я притаился, как раненая белка.

Выстрелы раздавались все реже и реже, топот лошадей замирал в отдалении… Вдруг надо мной раздался хорошо знакомый голос Линкольна:

— Да вот же он!.. Мужайтесь, капитан! А вы держите меня за ноги… крепче… вот так! Ура!

Сильная рука схватила меня за шиворот, и в следующий момент я уже сидел на краю пропасти. Я оглянулся, чтобы рассмотреть своих спасителей.

Линкольн прыгал вокруг меня, как сумасшедший. Человек двенадцать кавалеристов в зеленых мундирах от души смеялись, глядя на него. Немного в стороне стоял другой отряд нашей кавалерии, охраняя пленных разбойников. Дальше на равнине, под скалою, мчалось около сотни стрелков, преследуя бегущих гверильясов…

В ближайших к нам всадниках я узнал Твинга, Теннесси Гилиса и других наших офицеров. Они подъехали ко мне и осыпали меня поздравлениями по случаю моего спасения…

Тут же был и Маленький Джек, их проводник.

Я заметил, что, пока я рассказывал майору о нашем последнем приключении, Линкольн внимательно рассматривал обрывок лассо, который держал в руках. Он уже пришел в себя, и к нему вернулось обычное спокойствие.

— В чем дело, Боб? — подошел я к нему.

— Ничего не понимаю, капитан! Я представляю себе, что они хотели один конец привязать к дереву, а вас повесить над пропастью на другом конце; я видел, как вы зацепились над самой бездной… Но кто же перерезал лассо?

Я рассеял недоумение охотника и, кажется, с этого дня сильно вырос в его глазах.

Он подошел к краю пропасти, посмотрел на дерево и на обрывок лассо, снова на дерево, бросил вниз несколько камешков, прислушиваясь к плеску воды внизу, и, покачав головой, отошел, по-видимому, удовлетворенный.

— Пейте скорее, капитан, это вас подкрепит, — говорил майор Твинг, протягивая мне свою знаменитую фляжку.

Я отпил два-три глотка и действительно почувствовал себя сразу окрепшим.

— Ну? Теперь очередь Клейли! — сказал майор, передавая фляжку моему товарищу.

— Но как вы нашли нас, майор? — спрашивал я.

— Да вот этот маленький солдатик, мистер Джек, провел нас туда, где вас забрали в плен… Оттуда мы проследили вас до большой гасиенды…

— До большой гасиенды? Значит, у вас там была стычка?..

— С кем?

— С гверильясами.

— Никаких гверильясов мы там не видали. Кроме работниц и пеонов, никого там не было… Ах, впрочем, у нас там действительно произошла схватка, но с неприятелем особого рода. Торнли и Гиллис были тяжело ранены…

Я взглянул на названных офицеров, которые улыбались, перемигиваясь друг с другом.

— И даже Теннесси, — продолжал майор, — получил рану в грудь.

— Правда, правда! — воскликнул Теннесси.

— Да в чем же, наконец, дело? — нетерпеливо спросил я, раздраженный этими намеками, таинственный смысл которых был отчасти мне непонятен.

— Ав том, — сказал Теннесси, — что мы откопали в гасиенде двух таких красоток, каких вам никогда и во сне не снилось!.. А если бы вы видели, капитан, как они встретили вашего Маленького Джека! Они чуть не замучили его расспросами!..

Я решил, что не услышу ничего путного и что лучше будет выведать подробности у Джека.

— Ну, ладно, — вымолвил я, меняя тему. — Расскажите-ка мне, куда вы направились, когда вышли из гасиенды?

— Поскакали опять по вашим следам, — ответил майор. — Добравшись до каньона, мы увидели там следы крови и сбились с дороги. Там нам встретился красивый, изящный мальчик, который откуда-то знал нашего Джека. Он указал нам путь и таинственно исчез. По следам подков мы прошли через голую равнину, к опушке леса. Почва была там странно изрыта. Следы копыт поворачивали обратно. Мы опять сбились с толку…

— Так как же вы попали сюда?

— Случайно, капитан! Мы продолжали путь по направлению к Пуенте-Насиональ, как вдруг наш громадный сержант свалился нам, как снег на голову!..

Поговорив еще немного со своими сослуживцами, я обратился к Джеку.

— Кого ты видел, Джек? — шепотом спросил я мальчика.

— Видел всех, капитан!

— Ну?..

— Они спрашивали меня, где вы, и когда я сказал им…

— Ну, ну?..

— Удивлялись и…

— Ну?..

— Барышни…

— Что барышни?

— Плакали, ломали руки, кричали…

Джек был для меня вестником мира.

— Они не говорили тебе, куда едут? — продолжал я нетерпеливо.

— Говорили, что переселяются в… Я забыл название города, такое странное…

— Орисава? Кордова? Пуэбла? Мексико? Халайа!..

— Да, кажется, что-то в этом роде…

— Капитан Галлер, взгляните, пожалуйста! — крикнул в эту минуту майор. — Не узнаете ли вы между этими людьми тех, которые собирались вас повесить?

Я взглянул на пятерых пленных харочо.

— Да, кажется, но наверное сказать не могу…

— Ну, а я могу, — вмешался Чэйн. — Всех их узнаю, потому что хорошо всматривался в них, когда они награждали меня пинками и ударами… Ах, вы, канальи! Попробуйте теперь поиздеваться надо мною!.. Что? Присмирели!..

— Так ты можешь подтвердить, что эти люди именно из тех, которые мучили вас? — спрашивал майор. — Подведите их поближе.

Чэйн клятвенно подтвердил свои слова.

— Отлично! — сказал Твинг. — Лейтенант Клейборн, — обратился он к младшему по чину офицеру, — что следует, по вашему мнению, сделать с этими негодяями?

— Повесить их.

— Лейтенант Гиллис?

— Повесить.

— Лейтенант Клейли?

— Повесить.

— Капитан Теннесси?

— Повесить.

— Капитан Галлер?

— Вы решили непременно казнить их? — спросил я, желая смягчить страшный приговор.

— Решил, — сказал майор. — Нам некогда возиться с ними. Наша армия находится в настоящую минуту на Рио-дель-План, чтобы атаковать проход. Если мы опоздаем хоть на час, мы не поспеем к сражению. Полагаю, что вам, как и мне, хотелось бы участвовать в нем…

Зная характер Твинга, я не возражал больше. Харочо были приговорены к смертной казни через повешение…

Вот отрывок из рапорта майора:

«Пять человек убито, столько же взято в плен. Главарю удалось ускользнуть. Пленные были допрошены и приговорены к смертной казни. Приговор был немедленно приведен в исполнение…»

Час спустя мы отъезжали от Орлиного Гнезда. Проехав немного, я повернулся на седле и взглянул назад. Пять повешенных резко выделялись на фоне неба…

Они висели неподвижно в своих живописных костюмах. Стая хищных птиц вилась над ними, спускаясь все ниже и ниже…

Прежде чем мы совсем потеряли из виду Орлиное Гнездо, я обернулся еще раз. Скала казалась черной от покрывших ее птиц; хищные птицы уже набросились на свою, еще теплую, добычу…

Мы ехали несколько часов, держа направление на запад.

Около полудня мы подъехали к arrvyo — светлому, холодному ручью, журчавшему в тени пальмы redonda. Это место мы выбрали для привала и с удовольствием растянулись на густой зеленой траве.

Вечером мы вступили в деревню, где остались на ночлег. Поужинав, мы расположились вокруг костров и заснули как убитые…

С рассветом снова двинулись в путь по тропинке, которая вела к реке План. Когда мы наконец въехали на возвышенность, километрах в семи от моста, нашим глазам представилось зрелище, от которого дрогнули наши сердца.

Прямо перед нами, на расстоянии каких-нибудь двух километров, находилась совершенно круглая гора, на вершине которой стояла маленькая башня. На этой башне развевался мексиканский флаг, а вокруг расположились тройным рядом войска. Всадники в блестящих мундирах мчались вверх и вниз по горе. Жерла мортир сверкали на солнце. Трещали барабаны, и гудели трубы…

— Да ведь это сигнал к атаке! — вскрикнул майор Твинг, осаживая назад лошадь. — Куда мы попали? Ведь это неприятельские войска. Эй, проводник! Что это значит? — грозно продолжал он, обнажив до половины саблю, когда к нему подъехал Рауль.

— Это «Еl Telegrafo» («Телеграфный холм»), майор, — спокойно доложил Рауль. — Тут сосредоточен главный штаб мексиканцев.

— Зачем же ты привел нас сюда? Ведь мы чуть-чуть не наскочили на них.

— О нет, майор! Мы от них ровно в двадцати километрах.

— В двадцати километрах! Какие тут к черту двадцать километров, когда я различаю даже орла на флаге? Тут нет и двух километров.

— С птичьего полета, действительно, не более двух километров, майор, но по земле — ровно двадцать километров. Расстояние кажется таким оттого, что мы находимся очень высоко…

Это было верно. До неприятеля было не менее двадцати километров. Между ними и нами была широкая пропасть, и мы поскакали направо так быстро, как это позволяла каменистая почва.

— Скорее, скорее! — кричал майор. — Мы опоздаем!

Мы помчались во всю прыть. Наконец мы увидали наш лагерь.

— Да там нет никого! Что же это значит? — кричал майор, вглядываясь в бесчисленные ряды белых палаток. — Смотрите, Галлер, ведь лагерь пуст!

Действительно, посреди палаток двигалось лишь несколько фигур; очевидно, это были больные и раненые.

— А, вот где наши! Взгляните-ка налево, Галлер!

Я посмотрел налево и увидал всю нашу армию, выстроенную в ряды и готовую к бою. Сверкание десятков тысяч штыков ослепляло глаза.

Вдруг вся эта масса дрогнула при звуках труб и барабанов, колыхнулась и двинулась в направлении «Телеграфного холма».

Грянул пушечный выстрел… другой… третий. Затрещали ружья, все загудело, застонало…

— Сражение начинается. Мы опоздали! — воскликнул майор. — Сколько еще осталось километров, Рауль?

— Восемь, майор!

— Ну, конечно, мы не поспеем!

И мы замерли на месте, проклиная нашу неудачу.

— Вот это работают мушкеты, а это — наши карабины, — говорил Рауль, отличавшийся тонкостью слуха, — Вот палят из мексиканских мортир… наши пушки отвечают…

В течение некоторого времени нельзя было различить ничего сквозь густое облако дыма, нависшее над местом сражения. Но вот грянул оглушительный крик торжества…

— Смотрите, смотрите, — закричал кто-то, — мексиканский флаг исчез! Поднимается наше знамя.

Дым медленно рассеивался, открывая взору звездное знамя, заменившее на башне мексиканского орла. Сражение было выиграно американцами. Неприятель бежал в полном беспорядке…

Мы сидели на лошадях, любуясь американским флагом, весело развевавшимся на неприятельской крепости, так быстро взятой.

— Взгляните, что такое там, внизу! — воскликнул один из офицеров, нагнувшись вперед.

Мы взглянули по указанному направлению. По ту сторону реки двигалась какая-то белая линия.

— Назад, назад! — крикнул майор Твинг, вглядевшись в эту линию. — Прячьтесь под гору! Скорее, скорее!..

Мы припустили коней и галопом помчались вниз, в густо заросший овраг. Там Твинг, я и несколько других офицеров спешились, легли в траву и стали наблюдать, что делается на противоположной стороне реки. Прямо перед нами, на расстоянии двух километров, возвышалась крутая базальтовая гора, по уступам которой росли чахлые пальмы, кедры, безобразные кактусы и агавы.

Сверху этой стены, следуя по всем ее изгибам, что-то сползало широкой лентой, точно гигантская змея. Это было бежавшее мексиканское войско. Наверху появлялись все новые и новые массы, постепенно приступавшие к спуску. Очевидно, они уже скрылись с глаз преследовавших и находились теперь в безопасности.

Майор Твинг совершенно спокойно и хладнокровно смотрел на мексиканцев… У нас же чесались руки от страстного желания схватиться с ними.

— Что нам делать, майор? — спросили мы.

— Ничего.

— Как… ничего?!

— Что же делать, по-вашему?

— Забрать всех этих трусов в плен…

— Как же мы их заберем? Их несколько тысяч человек, а нас не наберется и двухсот…

— Это пустяки, майор! — заметил я. — Половина войска безоружна. Уверяю вас, что мы переловили бы их всех!..

— Нет, нет, это вам только так кажется, капитан! Умерьте ваш пыл. Ваши силы нам еще понадобятся. А теперь пора в путь…

Нам было очень досадно на майора, но ослушаться было нельзя.

Клейли и мне в особенности хотелось совершить какой-нибудь подвиг, чтобы загладить свою вину перед штабом. Ведь мы тогда улизнули из лагеря без спроса. Это не могло пройти нам даром.

— Дайте мне, пожалуйста, пятьдесят человек, майор! — просил я. — Вы знаете, что мне надо еще свести кое-какие счеты с мексиканцами…

— Не могу, капитан, положительно не могу… Вперед, сеньоры!

Я повесил голову и печально поплелся рысью вслед за товарищами по направлению к Эль-План, в первый раз в жизни злясь на майора Твинга. Как я жалел, что со мною не было отряда моих славных вольных стрелков!..

Мечты мои были прерваны звуком выстрела, свистом пули и криком майора: «Стой!»

Приподнявшись на седле, я заметил что-то зеленое, мгновенно скрывшееся за выступом горы. Это был часовой, поспешивший спрягаться после выстрела.

— Линкольн, да это, кажется, наши? — спросил я.

— Наши, капитан! Я отлично разглядел его…

Твинг послал небольшой отряд на разведку. Я присоединился к этому отряду и полетел впереди всех. Метров через сто я увидел направленную на нас с холма мортиру, окруженную ротой артиллеристов и легкой пехоты. Эта картина была бы не очень приятна для нас, если бы над мортирою не развевалось наше знамя. Мы поднялись на холм и приветствовали его громким «ура».

Артиллеристы остановились в недоумении, все еще не узнавая нас. Я дал знак рукою, приказывая нашему знаменосцу выехать вперед и развернуть знамя…

Через мгновение нас окружили со всех сторон, пожимая руки и осыпая вопросами. Оказалось, что весь мой отряд находился тут же под командой лейтенанта. Нас встречали как выходцев с того света. Никто уже не надеялся увидеть нас живыми. Я с удовольствием смотрел на бравых стрелков, столпившихся с расспросами вокруг Линкольна и его товарищей…

Соединившись снова со своим отрядом, я решил идти напролом. Никто не имел права удержать меня: майор Твинг поехал дальше со своим эскадроном. Клейли также был на моей стороне.

— Вам не нужны больше мои люди? — осведомился я у капитана Риппли, молодого офицера, командовавшего батареей.

— Могу обойтись и без них, капитан! — ответил он. — У меня есть еще тридцать человек своих. Этого более чем достаточно для того, чтобы охранять пушки от мексиканцев…

Он указал рукой на видневшихся в отдалении беглецов…

— А мне хотелось бы переловить сотню-другую этих «героев». Может быть, вы не откажетесь отправиться со мною?

— Я бы с величайшим удовольствием сопутствовал вам, Галлер, да вы ведь знаете, что значит нарушение приказа… Я должен стоять здесь, пока меня не отведут.

— Это правда… До свидания же, товарищ! Терять времени нельзя!

— До свидания! В случае беды смело рассчитывайте на меня. Я буду издали следить за вами и помогу, когда понадобится.

Скомандовав: «Беглым шагом марш», я во главе роты отправился вдогонку за беглецами; так как половина мексиканцев еще не успела даже спуститься в барранкос, я решился пойти наперерез именно этим отставшим…

Риппли дал мне маленькую подзорную трубу, благодаря которой я издалека мог обозреть всю местность, где двигалась отступавшая армия. Большая часть мексиканцев была безоружна, но зато несла большие свертки, должно быть, какое-то имущество…

Я обратил внимание на темный предмет, выделявшийся на фоне группы пальмовых деревьев. В свою трубу я рассмотрел оседланного мула, стоявшего в тени пальм под охраной нескольких солдат…

«Вероятно, ждут кого-нибудь из начальства», — подумал я, обводя трубой вереницу беглецов. В глаза бросилась блестящая офицерская форма. Один из офицеров нес на спине раненого человека, который не мог быть никем иным, как Санта-Анной…

Трудно описать мои чувства в этот момент. Их можно сравнить лишь с переживаниями молодого охотника, впервые встретившего крупную дичь — медведя, буйвола или пантеру. Я ненавидел Санта-Анну; каждый человек должен был ненавидеть этого деспота. Я достаточно наслышался рассказов об его низости и жестокости; как хотел бы я захватить его! В подзорную трубу я мог рассмотреть черты его преступного лица. В том, что это был он, не могло быть никаких сомнений…

Пора было действовать. Рауль объяснил, что темная полоса, тянувшаяся вдали, была каньоном, заросшим густым лесом. Через узкий проход, образованный каньоном, вел единственный путь к Рио-дель-План. В моей голове мгновенно созрел план действий. Я объяснил его в двух словах товарищам, и быстрым шагом мы отправились в путь. До прохода было около десяти километров, но расстояние не смущало нас, и спустя полчаса мы уже подходили к каньону. Моих стрелков, увлеченных, как и я, заманчивой дичью, не нужно было подбадривать. Ведь многие из них потеряли кто товарища, кто брата в Голиадской долине, в лесах Аламо…

Мы шли наперерез, а отступавшие мексиканцы еще не достигли каньона. Тщательный осмотр местности убедил нас в том, что другого пути для отступающих нет, — лучшее место для засады выбрать было трудно.

Каньон шел зигзагообразно, так что шедшие впереди скоро скрывались за поворотом из глаз идущих сзади.

Мексиканцы отступали группами, и я представлял себе, что передняя группа, скрывшаяся за поворотом, может дать о себе знать следующей за ней задней только выстрелом или тревожным сигналом. Именно это и было нужно. Мы не собирались вступать в открытый бой с неприятелем, нашим намерением было забрать как можно больше мексиканцев в плен без единого выстрела.

Я быстро разместил людей в устье прохода, в зарослях густого кустарника чапараля. Мы с Оксом заняли позицию, откуда могли отдавать команду всему отряду; впереди всех были Рауль и Клейли — лейтенант с белым флагом должен был вести переговоры о капитуляции, француз служить ему переводчиком.

Передовые группы мексиканцев еще не дошли до каньона. Тишина нарушалась только журчанием ручья; лишь изредка ветер доносил издалека одиночные выстрелы, сигналы горниста, — очевидно, еще не все кончилось на дороге, ведущей к Энсерро и Халапе. Никто из нас не произносил ни слова. Стояло напряженное молчание. Мне уже казалось, что враг нашел иной путь, когда раздался странный звук, напоминавший жужжание пчел, Он становился все громче, и я уже различал голоса людей. Мы слышали, как осыпались камешки и песок под ногами, разбирали отдельные слова.

— Guardaos, hombres! (Осторожнее, товарищи!) — кричал кто-то.

— Carrajo! — воскликнул другой. — После того как мы удрали от пуль янки, здесь нам не страшно.

— Эй, Антонио! Ты уверен, что эта дорога ведет к Ори-саве?

— Вполне уверен, camarado. Derecho, derecho (прямо, прямо)!

— Скорее бы дойти. Я так голоден!..

— Vaya! Койоты долго не будут голодать в этих местах.

— Интересно, убили они нашего el Cojo (Хромого)?

— Ну да! Ручаюсь, что удрал вовремя.

(«Кто убьет разбойника, получит отпущение грехов на сто лет!»)

Послышался грубый хохот. Это смеялись люди, еще недавно кричавшие: «Viva el general! Viva Santa Anna!»

В этот момент раздался голос Рауля:

— Alto! Abajo las armas! (Стой! Бросай оружие!)

К пораженным мексиканцам приближался Клейли с белым флагом, за ним поблескивали из чащи темные стволы ружей. Выбора не было, и через минуту весь отряд исчез в густом кустарнике…

Послышались голоса следующего отряда. Так же мирно, не подозревая ничего, мексиканцы рассуждали о том, что надо подумать о новом президенте на тот случай, если янки заберут в плен Хромого…

Повторилась та же самая сцена; за второй группой была взята в плен без единого выстрела третья, четвертая, пятая… Наконец, я стал уже опасаться, что пленных наберется так много, что они сами, в свою очередь, попытаются забрать нас в плен… Но главная добыча все еще не появлялась, и я решил выждать…

Из-за поворота появилась группа офицеров, человек в десять — пятнадцать. Мы еще раз услышали «Ако!» Рауля. Но эта более смелая группа, вместо того чтобы швырнуть оружие по примеру товарищей, выхватила пистолеты и сабли и бросилась вперед. Из чащи раздался залп, остановивший мексиканцев; одни из них упали, другие повернули обратно. Преследовать их было небезопасно — нужно было подумать о своих пленных. Оставаться же на месте было бесполезно — следующие партии мексиканцев слышали выстрелы, бежавшие офицеры предупредят о засаде. Так Санта-Анна избежал нашего плена…

Мы связали попарно наших пленных — получился батальон в сто пятнадцать пар, двести тридцать человек, и с триумфом отвели их в американский лагерь.

После битвы при Сьерро-Гордо наши войска преследовали врага до самой Халапы. После взятия города движение армии было приостановлено для подготовки окончательного наступления на столицу Мексики.

На второй же день нашего пребывания в Халапе мы были положительно засыпаны приглашениями на обеды, балы и Bias de campo (пикники).

Женщинами я не увлекался, предоставляя это своим товарищам. Ведь я не знал, где она, моя невеста. Передавали, будто она со своими родителями направилась к Кордове или Орисаве, но ничего положительного никто сказать не мог…

Клейли тоже грустил. Жгучие взгляды, серебристый смех красавицы Халапы не производили на него никакого впечатления…

Портили настроение и дурные отношения, установившиеся между кадровыми и вновь сформированными полками. Начались раздоры, обычные в тылу и забывающиеся на фронте.

Между кичившимися старшинством по службе был молодой пехотный капитан Рансом, сам по себе хороший малый, прекрасный солдат, отчаянный рубака, но спесивый донельзя. Он любил бахвалиться как тем, что недавно находится в полку, так и своим происхождением… Однако, разбирая как-то свои бумаги, я случайно наткнулся среди них на старый счет на кожаные брюки, адресованный моему дедушке. Счет был от дедушки Рансома и неопровержимо доказывал, что дед заносчивого капитана-аристократа служил когда-то у моего деда…

Раздраженный хвастовством Рансома, я показал этот документ кое-кому из товарищей. Со счета было снято несколько копий, и одна из них дошла в конце концов до капитана Рансома…

Дело должно было увенчаться дуэлью, назначенной на следующее утро на берегу реки Сцедены, по дороге к Пероте.

На рассвете я и Рансом с секундантами выехали за город. По дороге нас нагнал экипаж с приглашенными нами врачами. На козлах восседал, рядом с кучером, наш Маленький Джек, без которого не могло обойтись ни одно важное событие в моей жизни.

На опушке небольшой рощи мы остановились, сошли с лошадей и направились в самую рощу. Там нашлась прекрасная полянка, как раз пригодная для нашей цели…

Секунданты, отмерив десять шагов, поставили нас с Рансомом спиной друг к другу. Мы должны были обернуться при слове «готово» и стрелять, когда отсчитают: «раз, два, три…»

В томительном молчании ожидали мы условленного сигнала, вдруг подбежал Джек, остававшийся у экипажей, и крикнул:

— Капитан, капитан!.. Мексиканцы едут!.. Мексиканцы!..

Действительно, к лесу мчалось верхом человек двадцать гверильясов. Очевидно, они ехали вслед за нами с целью захватить нас врасплох.

Рансом, стоявший впереди, выстрелил в того, который находился во главе кавалькады, но промахнулся. Тот привскочил на седле, выхватил саблю и налетел на капитана.

В свою очередь, выстрелил и я. Всадник слетел на землю…

— Благодарю, Галлер! — крикнул мой противник.

Секунданты, хирурги и дуэлянты встали в ряд, наведя дула пистолетов на всадников. Из их середины выехал вперед один на чудесной черной лошади. Я задрожал, узнав во всаднике Дюброска. Он тоже узнал меня. Дав шпоры коню, он подлетел ко мне, оглашая окрестность воплем ярости. Глаза его сверкали, как молнии, красивое лицо передергивалось судорогами. Нагнувшись с седла, он размахнулся саблей, описав ею блестящую дугу по воздуху… Я выстрелил, но в тот же миг упал от толчка навалившегося на меня тела и лишился чувств…

Очнулся я очень быстро. Открыв глаза, я увидел темную линию всадников, скакавших обратно по той дороге, по которой они выехали к нам. Их преследовал отряд американских драгун…

Я был весь в крови, поперек меня лежало чье-то тяжелое тело. Джек употреблял все силы, чтобы высвободить меня из-под него, но это ему не удавалось.

Приподнявшись, я сбросил с себя труп, затем перевернул его и заглянул в лицо мертвеца: это был Дюброск!..

— Убит! — воскликнул я. — Дюброск убит?..

Да, Дюброск был мертв. Красивое лицо его посинело, рот болезненно искривился, черные глаза потускнели…

Драгуны, преследовавшие гверильясов, возвращались обратно. Я нашел среди них Рансома, секундантов и врачей.

Клейли был ранен в руку и морщился от боли, пока хирург перевязывал ему рану.

Заметив полковника Гардинга, начальника отряда, я подошел к нему.

— Здравствуйте, капитан Галлер! — произнес он, отвечая на мое приветствие. — Не явись на сцену гверильясы, мне пришлось бы выполнить крайне неприятное поручение, возложенное на меня главнокомандующим, а именно: арестовать вас и капитана Рансома. Но теперь, — продолжал он с улыбкой, — надеюсь, что пыл ваш поостыл, и вы не прочь помириться. Я позволю себе, в первый раз в моей жизни, ослушаться приказания начальства и оставить вас на свободе…

— Я готов помириться! — воскликнул я, взглянув на Рансома, который дружелюбно улыбался.

— Я тоже, — сказал он, подходя с протянутой рукою. — Простите, дорогой Галлер, мое глупое поведение. Я признаю, что вполне заслужил… быть проученным! Будем друзьями!..

Я от души пожал ему руку и сказал:

— Хорошо, предадим забвению то, о чем не стоит помнить. Закурим, как делают индейцы, трубку мира… вернее говоря, по сигаретке и сожжем совместно ту… ту бумажку, которая совершенно напрасно попала в мои руки…

Дружеский союз, заключенный мною таким образом с Рансомом, остался до сих пор ненарушенным.

При обыске тела Дюброска нашли документ, доказывавший, что Дюброск состоял шпионом на службе у Санта-Ан-ны. Он вступил в Нью-Орлеане в ряды нашего войска только для того, чтобы выведать все, что было интересно знать мексиканскому правительству. Сделайся он начальником отряда вольных стрелков, как того добивался, он, наверное предал бы его неприятелю…

Клейли скоро выздоровел, и мы опять стали неразлучными.

Оба мы изнывали от тоски, не имея никаких сведений о судьбе дона Косме и его семейства.

Однажды, когда мы сидели в Fonda de Diligenciac, главном ресторане города, вошел Джек и шепнул мне на ухо:

— Капитан, вас желает видеть какой-то молодой мексиканец.

— Мексиканец? — с недоумением повторил я. — Что ему нужно? Ты не знаешь его?

— Это, кажется, брат…

— Чей брат?

— А тех молодых девушек, капитан…

Я вскочил со стула с такой стремительностью, что повалил его и опрокинул стоявшие на столе бутылки и стаканы.

— Галлер, что с вами? — воскликнули товарищи, с удивлением глядя на меня.

— Меня вызывают на минутку… Я сейчас возвращусь к вам! — закричал я на ходу, спеша в приемную.

Там я увидел Нарсиссо. Мы бросились друг к другу, крепко обнялись и расцеловались.

— Как вы попали сюда, мой милый Нарсиссо? Давно ли вы в городе? Один вы или с вашими родными? — сыпал я вопросами.

— Мы еще вчера приехали в город. Ведь у нас тут свой дом… Узнав, что вы здесь, папа послал меня разыскать вас. Он просит вас прийти к нам сегодня вечером вместе с сеньором Клейли и тем толстым сеньором, с которым вы были у нас на гасиенде…

— Это майор Блоссом… Хорошо, приведем и его. Но скажите, пожалуйста, где же вы были со времени нашей последней встречи?

— В Орисаве. У папы там большая табачная плантация…

— А каким же образом вы попали в общество гверильясов? Мы видели вас в монастыре и в гасиенде Сенобио…

— А мы и не подозревали, что те пленники, которых везли с нами, были именно вы… Это нам стало известно только позднее… О, если бы я знал, что это вы! Мы сами ехали просто под охраною того отряда. Ведь одним ехать было очень опасно в то время…

— Ну, теперь я понял все. А где же ваш дом? — осведомился я.

— Близ церкви Спасителя. Вам укажут… Белый дом, с большим садом…

— Хорошо. Кланяйтесь, пожалуйста, всем вашим, милый Нарсиссо, и скажите, что вечером мы непременно придем и захватим с собой el senor gordo (толстого сеньора).

Простившись с молодым человеком, я возвратился к компании.

— Кто это был? — шепотом спросил Клейли.

— Нарсиссо Розалес…

— Неужели! — воскликнул он, весь так и просияв. — Значит, они здесь? Мы их увидим?..

— Да, и не позже сегодняшнего вечера…

Я передал ему все, что узнал от Нарсиссо, и этим привел его в такой же восторг, в каком находился и сам.

Мы уже садились вечером на лошадей, когда я вспомнил об обещании привести с собой майора. Клейли не хотелось заезжать за ним, но, когда я указал ему, что толстяк может быть нам весьма полезен, «отвлекая» дона Косме и донью Хоакину, мой лейтенант первым вскочил в седло и понесся к квартире майора.

El senor gordo не заставил себя упрашивать — он не мог забыть про ужин у дона Косме, — и вот мы уже втроем подъезжали к дому наших друзей.

Мы опять попали как раз к ужину — майор не прогадал, поехав с нами. Он уже научился кое-как объясняться по-испански и после ужина вступил с доном Косме в длинный разговор за бутылкой вина. Мы были от всей души признательны товарищу: он дал нам возможность удалиться с Люпе и Люс сначала на веранду — полюбоваться светом луны, а потом незаметно углубиться и в самые темные аллеи сада.

Мы гуляли dos у dos (двое и двое) в тени апельсинных деревьев, любовались луной, слушали пение тропических птиц…

Все прошлые невзгоды были позабыты, а будущие заботы… о них мы не думали…

Было поздно, когда мы наконец пожелали «buenas noches» друг другу и разошлись со словами «hasta la manana» (до завтра)…

Стоит ли говорить о том, что наши свидания повторялись ежедневно до того дня, когда горнист еще раз затрубил «поход».

Подробности этих дней не интересны для читателя. Но для нас же это были самые счастливые дни в нашей жизни. Они были похожи один на другой, но нам с Клейли хотелось, чтобы это однообразие длилось всю жизнь…

Накануне дня, назначенного для выступления в поход, Клейли и я формально посватались за дочерей дона Косме.

Старик сначала слегка поморщился. Ему не хотелось, чтобы его дочери слишком быстро превратились во вдов… Но, видя, с каким страхом мы ожидаем его решения, старик сказал:

— Подождем до окончания войны…

И нам снова пришлось расстаться с дорогим для нас семейством, снова подвергнуться всем опасностям и случайностям войны…

Мы пересекали залитые солнцем равнины Пэротэ, карабкались на вершины Анд, переплывали холодные струи Rio Frio, ползали по снежным шпицам Попокатепетля, и наконец после продолжительного и утомительного перехода наши штыки заблестели на берегу озера Тезкоко…

Там мы дрались как львы, зная, что мы должны или победить, или умереть…

И мы победили… Над древним городом ацтеков взвилось наше знамя!

Мы оба — Клейли и я — были ранены, но не опасно. Искусство хирургов скоро поставило нас снова на ноги…

И наконец наступил день, когда мы бодро подъехали к воротам так хорошо знакомого нам дома. Мы передали свои визитные карточки и были приняты сейчас же. Это был незабываемый день!..

Монастырь Екатерины — самый богатый во всей Мексике и чуть ли не во всем мире… В эту обитель и вступила прекрасная Мария де Марсед, так жестоко испытанная судьбою. Я видел ее там в белом одеянии монахини; она показалась мне еще прекраснее…

В Новый Орлеан я вернулся в конце 1848 года. Как-то раз я прогуливался с женой по Леве, как вдруг услыхал возле себя хорошо знакомый голос:

— Съешь меня волк, Рауль, если это не капитан Галлер!

Обернувшись, я увидел гигантскую фигуру Линкольна в сопровождении Рауля.

Они бросили службу и теперь отправлялись вместе промышлять охотой в Скалистые горы. От них я узнал, что Чэйн вступил в регулярные войска и уже получил чин сержанта.

Жена моя сняла на прощание два кольца со своей руки и предложила их Раулю и Линкольну — «на память». Рауль, поблагодарив, тотчас же надел подарок на палец, Линкольн попробовал сделать то же самое, но безуспешно: его огромные лапы были слишком велики для женского кольца. Сконфуженному охотнику пришлось спрятать подарок в патронташ…

Старые друзья проводили меня до дома, где я нашел для них более подходящие подарки. Раулю я подарил мой револьвер, надеясь, что мне не придется больше им пользоваться. Охотник получил то, о чем он мечтал давно: немецкое ружье майора…

Вероятно, не один гризли убит в глухих уголках Скалистых гор из страшной «флинты» майора…

Любезный читатель! Я уже собирался сказать тебе «прощай», когда Маленький Джек подал мне только что полученное письмо. На почтовом штемпеле стоит «Вера-Круц». Датировано письмо первым ноября 1849 года, а кончается оно так:

«Вы очень глупо сделали, что уехали из Мексики. Я никогда и нигде не был так счастлив, как здесь. Вы не узнаете ранчо и полей вокруг него. Я вычистил все сорные травы и думаю, что мой хлопок превзойдет по качеству луизианский. Есть у меня и маленькая ванильная плантация. Мне бы хотелось, чтобы вы оценили все мои нововведения. Моя маленькая Люс очень интересуется хозяйством. Галлер, я — счастливейший человек на свете!..

Вчера у нас обедал наш старый приятель Сенобио. Он — хороший малый, несмотря на большую склонность к контрабанде. Между прочим, вы, вероятно, уже слышали, что другой наш приятель — падре — расстрелян? Он устроил восстание против правительства. У Керетаро его схватили со всей его бандой…

А теперь, дорогой Галлер, самое главное. Нам очень хочется, чтобы вы приехали к нам. Дом в Халапе готов для вас, и донья Хоакина просит передать, что она весьма надеется, что вы вернетесь. Дону Косме тоже очень хочется, чтобы вы вернулись: ведь Люпе — его любимица. Старому Сенобио тоже очень хочется, чтобы вы вернулись.

Люс скучает по сестре, и она также мечтает, что вы вернетесь. И наконец, мне тоже очень хочется, чтобы вы вернулись. Одним словом, приезжайте как можно скорее!

Ваш навсегда Эдуард Клейли».

…А тебе, читатель, хочется, чтобы я вернулся?..

В одном из богатейших домов Нового Орлеана все в смятении из-за безнадежного состояния молодого хозяина Генриха Галлера. В комнате, соседней с тою, где помещается больной, происходит очень оригинальный консилиум. Один из членов консилиума — даже не врач, но говорит весьма решительно; другой, доктор, получивший свой диплом от самой знаменитой академии Соединенных Штатов, молча слушает своего собеседника, вздыхает, трет лоб, как бы желая извлечь оттуда какую-нибудь мысль, и всем своим видом доказывает несостоятельность своей науки.

— Я решительно теряюсь, — сознается он с удивительной скромностью. — Что прикажете, Севрэн, прописывать человеку, который мог бы быть совершенно здоров телом, если бы не страдал душою?

— Почем я знаю! Что-нибудь посильнее, — нетерпеливо возражает Севрэн.

Ему лет сорок пять, вид у него решительный, могучая фигура его, очевидно, чувствует стеснение от европейского костюма. Карл Севрэн — один из тех странствующих купцов, которые колесят бесстрашно по степям и пустыням Америки, составляют себе громадные состояния, имеют суровую внешность и не признают ничего невозможным. Не только природная доброта и великодушие заставляли Севрэна желать выздоровления двоюродного брата: он видел в этом вопрос чести для себя и таким образом выражал свое страстное желание.

— Доктор, Генрих не может, не должен умереть! Что будет со мной, если и этот юноша умрет вслед за другими членами семьи?

— Что будет с вами?.. — запнулся доктор Вальтон и обвел глазами богато меблированную комнату.

Краска покрыла смуглое лицо купца, и он возразил с горечью:

— Вы хотите сказать, что я получу все это в наследство? Несомненно! И что, по примеру других, получающих наследство, буду лицемерно жалеть о вымершей семье? Ведь вы не знаете того, что я сам вызвал в Америку отца Генриха. Я, таким образом, вмешался в судьбу семьи и не могу примириться с мыслью, что она погибнет вся по моей вине. Если бы Галлеры остались на своей родине, в Эльзасе, они, может быть, не стали бы так богаты, но зато избегли бы этой ужасной эпидемии, которая внесла траур во столько домов Нового Орлеана. Вы спасли жизнь Генриха, и я вам от души благодарен за это, — сказал он, крепко пожимая руку доктора, — но видеть его разочарованным, безутешным, не желающим возвращения к жизни, слышать, что изнурительная лихорадка должна перейти у него в чахотку и что он должен умереть, — это выше моих сил!

Необузданная натура Севрэна не выдержала тут: он испустил несколько проклятий, ударил по столу так, что тот чуть не разлетелся, вытер кулаком заплаканные глаза и сказал:

— Я никогда не прощу вам этого! И что после этого вся ваша медицина? Шарлатанство, годное только на то, чтобы морочить дураков!

Чтобы поддержать честь своей профессии, доктор начал излагать историю болезни Генриха Галлера со всеми ее последовательными видоизменениями. Рассказ этот не представлял ничего нового для Севрэна, так как он не раз уже слышал его за неделю своего пребывания в Новом Орлеане. Только конец речи доктора обратил на себя его особенное внимание.

— Вот если бы можно было произвести реакцию! — воскликнул доктор.

— Реакцию! Значит, вы до сих пор еще не произвели должной реакции всеми вашими лекарствами? В таком случае я берусь произвести реакцию, разумеется, другими средствами, не пилюлями и не микстурами, — и Севрэн направился к двери больного.

— Будьте осторожны, Севрэн: ваш двоюродный брат очень слаб, не волнуйте его.

— А вы уж чересчур берегли его, позволяли ему на досуге предаваться горю. Все кругом, до печального вида слуг включительно, напоминало ему, что он остался один на свете, что он никому больше не нужен и ни на что не годен — так, по крайней мере, сам он выразился, когда я по приезде заговорил с ним. Войдите со мною, доктор, но не мешайте мне действовать.

Карл Севрэн был из тех людей, которые не идут, а бегут к своей цели; поэтому, очутившись около своего двоюродного брата, заваленного книгами и журналами, на которые он, впрочем, не обращал никакого внимания, Севрэн прямо приступил к осуществлению задуманного им плана.

— Мне кажется, Генрих, что вид у тебя теперь лучше, не явился ли у тебя аппетит перед обедом?

— Я даже позабыл, что такое аппетит, — сказал молодой человек.

— Хорошо ли ты спал эту ночь?

— Я вовсе не сплю, — с улыбкой отвечал Генрих.

— Ты решительно хочешь привести меня в отчаяние?

— Вас? — удивленно переспросил больной.

Генрих Галлер мало знал своего двоюродного брата, изредка приезжавшего в Новый Орлеан. К тому же грубость манер этого степняка-купца не слишком нравилась молодому человеку, воспитанному среди роскоши и утонченности. Когда приехал Севрэн, молодой человек подумал, что конец его близок, и мысль эта была ему даже приятна. Относительно двоюродного брата он решил, что тот, следуя лишь закону приличия, приехал в вымерший дом закрыть глаза последнему родственнику. Удрученный смертью всех близких, молодой человек, если и пережил эпидемию физически, то нравственно не мог помириться со своим одиночеством. Он умирал, потому что не чувствовал влечения к жизни.

Севрэн понял обидный для него смысл этого восклицания, но, не показывая вида, взял руку больного и сказал:

— В самом деле ты меня приводишь в отчаяние. Мне нельзя долго оставаться в Новом Орлеане: у меня есть спешные дела на Востоке. Если ты скоро не выздоровеешь, тебе нельзя будет отправиться со мною, как бы я того желал.

Доктор Вальтон поднял плечи от удивления, больной посмотрел на свои руки, выделявшиеся своей худобой и белизной на темном одеяле.

— Я понимаю вас обоих, — сказал Севрэн, бросая укоризненный взгляд на доктора, — но я убежден, что от самого Генриха зависит, быть или не быть здоровым. Ты никуда до сих пор не ездил, Генрих. Ты хотел сделаться ученым, каким был твой отец… О как я его любил! Ты ничего не хотел знать, кроме книг. Я книги не браню, хотя сам редко в них заглядываю. И знаешь ли, почему? То, что другие вычитывают из книг, я узнаю из самой жизни, из живой природы. Когда мы заживем вместе, ты, конечно, многому меня научишь, но и я смогу многое тебе показать. Когда мы с тобой проедемся по дикому Востоку и ты увидишь горы и их склоны с богатой растительностью, увидишь эти райские сады, тебе станет непонятно, как можно променять эту ширь на душный город. Ты полюбишь степь и жизнь в ней, полную приключений, где каждый новый день приносит новые случайности. Ну, скажите, разве не полезно для молодого человека поездить по свету? По-моему полезно и приятно. Ты качаешь головой… А вы, доктор? Чего же вы молчите? Разве вы не одобряете моего плана увезти брата?

Доктор пустился в пространное описание тех местностей, по которым ходили караваны Севрэна, он стал перечислять богатую растительность прерий. Тут был и молочайник со своими серебристыми листьями, и оранжевые лепестки ластовня, и многое другое. Нарисовав картину снежных высот, обрамляющих горизонт, он пустился в описание лесов, которые растут по склонам гор, указал на их летнее убранство, на пестроту листвы осенью, на пернатых обитателей, украшенных разноцветными перьями, словно драгоценными каменьями, как голубая сойка и всевозможных цветов попугаи…

Но напрасно доктор тратил свое красноречие, описывая прелести дальнего путешествия, и даже, возбужденный собственным рассказом, вспомнил юношеские подвиги, совершенные им на охоте в этих самых равнинах: больной равнодушно смотрел на рассказчика и, казалось, слушал его из одной вежливости.

— Что же, Генрих, — спросил Севрэн, — явилось ли у тебя желание посетить эти места?

— К чему? — прошептал больной и сделал едва заметное движение головой.

Купец схватил руку молодого человека, сжал ее, может быть, сильнее, чем бы следовало, и, стоя у изголовья больного, произнес с чувством:

— К чему? Да к тому, чтобы мне не уезжать отсюда с разбитым сердцем, к тому, чтобы нам двоим составить одну семью. Я одинок; ведя бродячий образ жизни, я не мог жениться. Поэтому я посвятил себя дяде и его семье, и твой покойный отец знал, что я работаю для вас. Теперь и ты стал одинок; но ты мне еще дороже. Если же ты так мало ценишь мою привязанность, что не хочешь ради этого жить, то, повторяю, я уйду, простив тебе, но с болью в сердце… Если бы твой отец был жив, он сказал бы тебе, что я не заслуживаю такого отношения.

Больной привстал со своего ложа и широкими глазами глядел на грубого родственника, лицо которого совершенно преобразилось под влиянием глубокого и искреннего чувства.

На последние слова Севрэна Генрих, склонившись к нему, произнес:

— Значит, ты любишь меня, брат? Значит, я не один на свете, как я воображал?

— Конечно, нет! — воскликнул Севрэн, обнимая своего родственника так горячо, что доктор счел себя вынужденным сдержать его восторг.

Но купец не обращал никакого внимания на советы медика; он обнимал и трепал Генриха, как маленького ребенка, спрашивая его:

— Выздоровеешь ли ты, наконец, хочешь ли ты выздороветь?

— Да, хочу.

— И ты отправишься со мною и не расстанешься со мной больше?

— Да, обещаю.

Употребив неделю на то, чтобы запастись мулами и фургонами, или вагонами, как их там называют в местечке Индепенденте, караван двинулся наконец в путь по равнине; он состоял из ста вагонов и двухсот человек.

Генрих Галлер так увлекся новой ролью степного купца, что его товаром наполнились два вагона. Для надзора за ними и для управления мулами он нанял двух длинных худых миссурийцев. Кроме того, Севрэн, ни на минуту не терявший из виду состояние здоровья и настроение своего кузена, приставил лично к нему слугу канадца по имени Годэ, которого он знал как честного и веселого парня, способного разогнать грустные мысли своего господина. Читатель поймет, конечно, что в степи не может быть речи о строгом этикете: преданный слуга превращается скоро в друга, а если он умен и остроумен, то ничто не мешает ему забавлять своего господина в долгие часы отдыха.

Но что сталось с нарядными джентльменами из гостиницы Плантаторов? Около фургонов видны были люди, одетые в охотничьи платья, в шляпах с нависшими полями. Между тем это были они, и хотя от черного костюма с брильянтами в галстуке не осталось и следа, нельзя было и теперь отрицать в их новом костюме многих достоинств, а именно: сочетания изысканности с целесообразностью. Все, за малыми исключениями, были одеты одинаково, а Генрих Галлер представлял из себя, по общему мнению, безукоризненный образец, блестящий своей новизной. В самом деле, каждая деталь его туалета подвергалась при покупке строгой критике товарищей, а потому весь костюм вышел классическим для людей этой профессии: охотничья блуза из пестрой замши, украшенная шитьем и стежкой, суконные серого цвета панталоны, на ногах тяжелые сапоги с медными шпорами, цветная рубашка, голубой галстук и широкополая шляпа «гуайякиль» дополняют наряд. За седлом Моро находится весьма ценный предмет, свернутый в трубку: это макинав — плащ на случай дождя и постель на ночь. Фасон его чрезвычайно прост; это громадный кусок красного сукна, вверху сделано круглое отверстие, в которое только и может пролезть голова. Когда холодно или дождь идет, Генриху стоит только накинуть макинав, и он защищен с головы до ног; если же он верхом, то плащ защитит вместе с ним и Моро от злой непогоды.

Кроме непогоды в степи есть и другие опасности, поэтому Генрих вооружен с головы до ног: в кобурах у него два шестиствольных револьвера Кольта большого калибра, два других, поменьше, в пять стволов, заткнуты за пояс, кроме того, у него великолепное ружье, за поясом у него торчит особого рода нож из тонкой стали. Наряд молодого человека завершается охотничьей сумкой, пороховницей в виде груши, висящей на ремне, оплетенной флягой и сумкой с провизией.

Если Генрих Галлер не мог перед товарищами особенно похвастаться своим вооружением, то лошадью своею он, несомненно, вправе был гордиться, так как не было подобной во всем караване. Недаром возбуждала она всеобщую зависть: караван шел уже неделю, а между тем лошадь по окончании дневного перехода не обнаруживала ни малейшей усталости, тогда как мустанги у других были всегда к вечеру измученные и усталые. Многие предлагали Генриху хорошие деньги за лошадь, но, во-первых, молодой человек не нуждался в деньгах, а во-вторых, он ни за что бы не расстался с таким животным, которое прибегало на зов и служило ему верой и правдой. И наконец, продавая Моро, пришлось бы расстаться с Альпом, который ни на шаг не отставал от лошади, а ночью спал у нее между ногами.

Путешествие продолжалось несколько дней без каких-либо замечательных событий. Севрэн, окружавший Генриха самой нежною заботливостью, с радостью замечал, что здоровье его улучшается, а с ним вместе возрастает и веселость; веселость эта проявлялась особенно на остановках, где все старались развлечься какими-нибудь шутками или остротами. Хоть купцы и жаловались на однообразие путешествия, молодой человек не переставал восхищаться открывшейся перед ним картиной природы. Он любовался небом, степью, холмами, вагонами — кораблями степей, окружающей их темною зеленью; при спусках они растягивались гуськом и представляли одну бесконечно тянущуюся линию.

Течение реки обозначалось издали рядом высоких хлопчатников; их стройные, как колонны, стволы несли густую шапку серебристой листвы. Линии деревьев казались гигантскими изгородями.

Часто приходилось переправляться через реки иногда вброд, иногда вплавь; тогда всплывали и вагоны. Время от времени путникам попадались лани и антилопы, в которых они стреляли.

Иногда, выбрав тенистое местечко на берегу ручья, караван делал дневку. Во время такого отдыха обыкновенно исправлялись погрешности в платье и упряжи. Генриху при этом нечего было делать: двое его слуг миссурийцев оказались ловкими малыми, которые справляли все хозяйственные мелочи, не беспокоя своего господина. Севрэн всегда готов был в затруднительных случаях заменить своего кузена.

Во время остановок молодой человек заслушивался рассказами своих товарищей, которые любили вспоминать былое.

Самым интересным рассказчиком, имевшим про запас всякие, и грубые, и трогательные рассказы, был, без сомнения, Годэ. Кем-кем он только не был: и охотником-звероловом, и путешественником, и проводником по лесам, и чего-чего не видал он в пустынях Востока.

Вопросы, задаваемые ему молодым человеком, касались большей частью индейцев, этого постоянного бича белых путешественников. Пока еще ни один не встретился им. Эти люди с их первобытными нравами крайне интересовали Генриха, он готов был по примеру некоторых гуманных людей проклинать цивилизацию, которая с каждым годом прогоняла все глубже в степь этих бедных детей природы и отнимала у них владения. Он находил много поэзии в их жизни и, не стесняясь, высказывал это.

Такой взгляд не нравился ни Годэ, ни купцам. Однажды, когда Генрих высказал его с чрезмерною пылкостью, Биль Бент, сидевший рядом на траве, возразил:

— Когда мы заедем далеко и вам придется стрелять по этим скотам, вы позабудете ваши филантропические бредни. Практика, любезный друг, убивает теорию. Но, по совести, когда господствует вражда между краснокожими и белыми и последние радуются каждому индейскому скальпу, вы, белый, можете ли все-таки перейти на сторону врагов, которые без жалости грабят, крадут и убивают наших соотечественников?

— Я не отрицаю их преступлений, — возразил молодой человек, — но позвольте мне оплакивать их несчастную участь. Конечно, белые правы, когда принимают меры против крайних проявлений дикости своих соседей, но я нахожу безнравственным платить за головы людей, как это делается, по словам Годэ. А вы сами, Биль Бент, несмотря на ваше презрение к несчастным индейцам, не захотите, я думаю, протянуть руки человеку, который называется охотником за черепами и которого промысел состоит в том, что он продает начальству скальпы убитых им врагов, как доказательство своего подвига. Это напоминает мне практикующийся во Франции и Англии обычай, по которому от городского или земского управления выдается плата за каждого убитого лесного зверя, волка например. Но ведь это же люди! Сознайтесь, Биль Бент, разве вам не было бы противно прикоснуться к руке, на которой отпечатлелась цена крови?

Биль Бент кашлянул в руку, слегка покраснел и начал обмахиваться своей широкополой шляпой.

— Ба! — сказал он. — Вы странно смотрите на вещи, мне это никогда в голову не приходило… С вашей точки зрения — сознаюсь… Но я совсем об этом не думал, когда однажды обедал в Санта-Фе с Сэгином, начальником этих охотников за черепами, настоящий джентльмен, уверяю вас, храбрый, как лев, и притом хорошо воспитанный.

— А как хитер! — добавил Годэ с восхищением. — Во время примирения он пригласил целую деревню на пиршество и предложил им отравленную еду, таким образом скальпы достались ему очень дешево. В другой раз он ухитрился поместить перед пушкой двести дикарей, которые не знали этого орудия. Когда он выпалил, вся куча легла на месте.

Генрих пришел в ужас от этого рассказа. До сих пор Севрэн не принимал участия в разговоре, но тут он сказал:

— Уж и выдумают! Если бы слухи о всех убийствах, приписываемых Сэгину, были достоверны, то не существовало бы более в Северной Америке ни одного индейца. Я знаю, что Сэгин безжалостен на охоте, которою занимается, но я отказываюсь верить, чтобы он прибегал к бесчестным средствам: это не в его характере.

— Все равно! — воскликнул Генрих Галлер. — Этот человек занимается позорным ремеслом, и я готов заклеймить его в лицо.

— Ну зачем же это? — пробормотал Биль Бент.

Такое различие во взглядах только вносило больше интереса в вечернюю беседу, в общем же вся обстановка нравилась Генриху. Воспоминание о дорогих сердцу людях не изгладилось из его памяти, но превратилось в какой-то священный культ. Путешествие доставляло ему нравственное и физическое удовлетворение. Кровь обращалась быстрее в жилах, зрение обострялось, он мог, не мигая, глядеть на солнце. Иногда, не в силах сдержать прилива энергии, которую он чувствовал в себе, он уносился вперед на своем Моро; обыкновенно из таких экскурсий он возвращался с букетом цветов, упоенный их благоуханием, солнечным светом, окружающей поэзией. Одним словом, им овладела степная горячка.

Сначала он не понимал значения этого слова, которое так часто было на языке у его спутников и всегда произносилось ими с усмешкой. Означает оно такое состояние возбужденности, которое заставляет путешественника забывать прошлое, худо ли оно или хорошо, и жить только впечатлениями минуты. Севрэн ничего так не желал для своего родственника, как именно этого забвения. Когда Генрих возвращался с какой-нибудь прогулки веселый и возбужденный, Севрэн говаривал своим товарищам:

— Да простит Бог доктору Вальтону, который считал Генриха неизлечимым. Путешествие на Восток — лучше всех медикаментов из новоорлеанских аптек.

Когда караван стал подъезжать к Арканзасу, вдали начали показываться всадники, но они тотчас же прятались за холмами; это были индейцы из племени понов. В продолжение нескольких дней отряды их бродили вокруг каравана, но страх перед карабинами удерживал их на почтительном расстоянии. Наконец караван достиг берега реки выше известных холмов Плумбут, покрытых плодовыми деревьями. Вагоны поставлены были в круг, а лагерь расположился внутри этого круга.

Отряду нужно было добыть свежей говядины. До сих пор им попадались буйволы только изредка; между тем они въехали в такие места, где буйволов очень много и где они ходят большими стадами.

— Вот куда нужно идти! — вскричал Севрэн, перебивая спор охотников о том, куда направиться, чтобы иметь больший успех. — Вот куда, и у нас будет свежее мясо к ужину!

Охотники, в том числе и Генрих, взглянули по указанному направлению. Пять черных быков выделялись на небольшом пригорке. Тотчас подтянули подпруги, опустили стремена, и наши охотники галопом понеслись на добычу. Севрэн охотно последовал бы за ними, но он боялся насмешек, которыми его щедро награждали за чрезмерную заботливость о Генрихе. Генрих был теперь настолько здоров, что мог быть предоставлен самому себе; Севрэн остался, но отрядил верного Годэ за своим господином.

Охотники неслись во всю прыть; в этот день они проехали немного, и лошади их были свежи. Из трех миль, отделявших их от пригорка, они уже проскакали две; но тут звери почуяли их приближение.

Некоторые новички, в том числе и Генрих, вместо того, чтобы обойти зверя сбоку, неслись прямо на него и спугнули его. Один из буйволов поднял свою косматую голову, начал фыркать и бить землю копытом, затем пустился бежать прочь в сопровождении товарищей.

Охотникам оставалось или преследовать добычу, или ни с чем возвращаться в лагерь. Они избрали первое и очутились перед земляным валом. Это была как бы ступень громадных размеров, которая отделяла одну площадку от другой, более возвышенной, и тянулась на громадное пространство без перерыва, не образуя нигде прогалины.

Это препятствие несколько охладило охотников. Многие повернули назад к лагерю, говоря, что трудность превышает в данном случае удовольствие, доставляемое охотой. Только человек шесть, у которых лошади были лучше, настаивали на своем намерении. Они дали шпоры лошадям и взвились на высоту. Так как Генрих был в их числе, то и Годэ последовал за ним.

Пришлось проскакать около пяти миль, чтобы догнать хотя бы одну молодую буйволицу, которую ранили несколькими пулями.

Содрали шкуру с убитого зверя и начали соображать, далеко ли они отъехали от лагеря.

— Восемь миль с точностью до одного дюйма! — воскликнул Биль Бент.

— Мы находимся возле дороги, — сказал Годэ, указывая на старые следы вагонов, которыми обозначался торговый путь из Санта-Фе.

— Так что же? — спросил Генрих.

— Если мы вернемся в лагерь, то завтра мы должны будем возвращаться той же дорогой, что в общей сложности составит 16 миль, потерянных даром. Если же мы подождем своих, то просто соединимся с ними. Не так ли? У нас есть здесь трава и вода, кроме того, свежее мясо к ужину. Никто, кажется, не позабыл своего одеяла. Останемся здесь в качестве передового отряда. Кто согласен?

Всем понравилось это предложение; даже Генрих Галлер не возражал, хотя и боялся, что Севрэн обеспокоится его долгим отсутствием.

В одно мгновение расседлали взмыленных лошадей и пустили их пастись около, сами же расположились на берегу прозрачного ручья, который бежал к Арканзасу. Набрали дров и развели костер, нарезали мясо ломтями, насадив его на вертел; скоро пламя затрещало от капавшего на него сока. Охотники имели при себе оплетенные бутылки и трубки, таким образом, у них оказалось все нужное для комфорта, они засиделись и заговорились допоздна.

Мирная беседа их была нарушена только прибытием Севрэна, который не мог спокойно оставаться в лагере и нашел себе товарищей по прогулке. Вечер закончился веселыми шутками по адресу Севрэна за его чрезмерную заботливость о молодом родственнике.

Перед тем как ложиться спать, укоротили повода у лошадей, колья, к которым они были привязаны, вбили поближе. Завернувшись в одеяла и положив седла под головы, все заснули, не предчувствуя, какая тревога их ожидает ночью.

Генриху не хотелось оставаться около огня. Многие из охотников громко храпели, и это мешало ему заснуть. Молодой человек направился к местечку, понравившемуся ему днем, у самого берега реки. Чуть заметный скат был покрыт мягкой густой травой и представлял такое ложе, которому позавидовал бы и избалованный человек.

Генрих, уходя, не мог сказаться Севрэну, так как последний спал уже мертвым сном.

Несмотря на то, что никакой опасности не предвиделось, было решено, что каждый по очереди будет сторожить остальных. На первой очереди оказался некто Тибет, получивший от товарищей прозвище Сони. Его назначили с вечера на том именно основании, что это самое безопасное время в смысле нападения индейцев и всякого другого нападения. Тибет занял свой пост на вершине холма, откуда взор его мог обнять большое пространство.

Когда Генрих уходил с бивуака, он крикнул Соне, чтобы тот в случае тревоги знал, где его искать.

С сигарой во рту он растянулся на своем плаще и заснул не сразу. Луна светила так ярко, что молодой человек мог различать цветы: белый молочайник, золотистый подсолнух, красный мак, которые обрамляли речку. Он мечтал, пока не обжег себе рта сигарой; тогда, повернувшись на другой бок, предался сладкой дремоте.

Но прошло немного времени, и он очнулся от необычайного шума, напоминавшего отчасти гром, отчасти падение водопада. Земля гудела.

— Мы попадем, должно быть, под грозу, — произнес он и в ожидании ливня крепче завернулся в свой плащ.

Однако гул становился все сильнее и явственнее, и Генрих вскочил на ноги. Он услыхал шум от множества копыт и рев множества быков. Земля дрожала под ними. Тут он услышал голоса своих товарищей, голоса Севрэна и Годэ, которые изо всех сил кричали ему:

— Берегитесь, идут буйволы!

Генрих быстро высвободился из плаща и осмотрелся. Товарищи со всею поспешностью сводили лошадей с пригорка. На востоке ему представилась ужасная картина: вся долина казалась в движении, черная волна неслась, подобно потоку лавы. Тысячи блестящих точек, как молнии, вспыхивали и затухали на этой движущейся поверхности. Земля гудела, люди кричали, лошади громко ржали. Альп, очутившийся рядом со своим господином, лаял и рычал.

Все это в первую минуту подействовало на Генриха, как тяжелый кошмар; он не сообразил, что ему нужно как можно скорее бежать к своим, когда же он опомнился, было слишком поздно! Черный поток был уже в десяти метрах от него; он разглядел мохнатые горбы и блестящие глаза буйволов.

— Великий Боже, они задавят меня!

Бежать было поздно. Генрих схватил ружье и выстрелил в переднего зверя, но не увидел, удачен ли был выстрел. В ту же минуту его обрызгало водою: громадный буйвол вылетел из ручья на берег; затем он был поднят на воздух и отброшен назад в движущуюся массу. Генрих не был ни ранен, ни ошеломлен, он хорошо сознавал, что его мчат на своих спинах буйволы — такую сплошную массу представляли они. Быстро сообразив, что единственно может спасти его, он оседлал ногами первое попавшееся животное и крепко вцепился в его косматую шерсть. Испуганный буйвол ускорил бег и опередил все стадо; этого только и желал Генрих. Буйвол мчался по равнине, думая, вероятно, что в него вцепилась пантера.

Генрих вовсе не желал его в том разуверять. Напротив, он вытащил свой нож и, как только животное замедляло шаг, колол ему бока; буйвол отвечал на это ревом и бежал вдвое скорее.

Генрих подвергался, конечно, страшной опасности: если животное, на котором он сидит, остановится, он неминуемо будет раздавлен стадом, которое следовало на очень близком расстоянии развернутой колонной в милю шириной.

Но какова бы ни была опасность, положение было отчасти комическое, и Генрих не мог удержаться от смеха.

Бешеная скачка привела их на место, населенное полевыми кротами. Тут веселость покинула Генриха: он боялся, что животное бросится в сторону, чтобы избежать коварных препятствий на пути. К счастью, буйволы имеют привычку бежать прямо, и этот остался верен своему инстинкту. Он проваливался, падал на передние ноги, шипел от ярости, вскакивал и опять бежал прямо.

Плумбутские холмы находились как раз на пути этой странной скачки с препятствиями. Генрих видел это и понимал: если ему удастся достигнуть их, то он спасен. Они были в трех милях от бивуака, но молодому человеку казалось, что он проехал целых десять. В некотором расстоянии от этих холмов, посреди долины, подымался отдельный холм. Генрих с помощью ножа стал направлять своего буйвола к этому месту, животное послушалось, наступил решительный момент. Прежде чем соскочить на землю, Генрих мог покончить с животным — стоило только вонзить нож в наиболее уязвимую часть тела, но он счел позорным так дурно отплатить своему избавителю. Поэтому он тихонько сполз со спины животного и со всех ног побежал на горку. Когда он очутился на вершине ее в полной безопасности, то присел на скалу и огляделся вокруг.

Луна по-прежнему ярко светила. Буйвол, с которого он соскочил, так и остановился на том самом месте. Он стоял с растерянным видом: казалось, его бычий мозг никак не мог уразуметь случившегося. В его позе и в выражении морды было так много смешного, что Генрих во второй раз не выдержал и рассмеялся.

Взглянув по направлению к юго-востоку, он увидел прежнюю картину — черную движущуюся массу, но теперь эти тысячи блестящих фосфорических огней не пугали его: он чувствовал себя в полной безопасности на холме. Вдруг он увидел слева от стада легкий дымок и услышал выстрелы. Из этого он заключил, что товарищи его целы, и беспокойство его за судьбу Севрэна несколько улеглось.

Стадо приближалось к пригорку; достигнув его, животные разделились на два отряда и двумя потоками окружили убежище Генриха. Тот был очень удивлен поведением «своего» буйвола: вместо того, чтобы дождаться товарищей и занять место в авангарде, он поскакал от них прочь, как будто его преследовали не буйволы, а волки. Он бежал в сторону, когда же очутился во фланге, то постепенно приблизился к стаду и смешался с ним.

Позднее Генрих понял причину такого поведения буйвола. Если бы он спокойно стал дожидаться своих, они бы, пожалуй, дурно обошлись с ним, приняв его за чужого.

Генрих ждал часа два, пока поток не сойдет, он сидел, как на островке. Одну минуту ему показалось, что стадо неподвижно, а сам он со скалою уносится куда-то. Голова у него закружилась, он закрыл глаза и переменил положение.

Наконец миновал и арьергард; он спустился с пригорка и начал искать дорогу в степи. Вся зелень исчезла, вместо нее была взрытая и взбитая черная земля. По всему пространству бродили белые волки. Генрих направился к югу. Наконец он услышал голоса и при свете луны увидел нескольких всадников, разъезжавших по долине. Когда он их окликнул, все бросились к нему. Первым прискакал Севрэн. Он, соскочив наземь, чтобы расцеловать брата, не мог слова сказать от радости и только глядел на Генриха, щупал его руки, плечи, желая убедиться, что тот действительно цел и невредим.

— Откуда вы свалились? С неба? С облаков? Объясните, пожалуйста, — забросали его вопросами товарищи. Годэ воскликнул с восторгом:

— Бог ты мой! Подняли его на рога, сбросили наземь, тысяча рассвирепевших буйволов топтали его ногами — и все-таки жив человек, даже не ранен! Это ли не чудо? Или мой господин — колдун? Ура! Самый ловкий из вас не отделался бы так легко.

Все разом говорили или, вернее, кричали; каждый хотел пожать руку молодому человеку.

— Мы считали вас погибшим, — сказал Бил Бент, — и желали только отыскать ваш труп или, лучше сказать, то, что от него могло остаться. Мы исколесили долину на пространстве целой мили и готовы были предположить, что дикие животные вас совершенно уничтожили. Но вы живы, мы вдвойне рады этому, так как приятель наш Севрэн готов был уже с ума сойти.

— Уничтожили! — воскликнул Годэ. — Вот бы я тогда задал Тибету. Черт возьми этого соню; не сумел нам сказать, где мой господин.

— Я совсем растерялся, — пробормотал Тибет так жалобно, что Генрих поспешил уверить его, что нисколько на него не сердится.

— Мы видели вас в последний раз, когда вас подбросило кверху, и вы затем упали в самую середку стада. Но скажите, ради Бога, как вы выбрались оттуда?

Генрих рассказал удивленным слушателям подробности своего спасения.

— Опытные охотники погибли бы там, где вы, новичок, действовали с необыкновенным присутствием духа, — сказал Бел Бент.

— О, — воскликнул Годэ, — я всегда думал, что мой господин всех перещеголяет. У него хороший глазомер и истинная храбрость, которая умеет взвешивать обстоятельства.

Около дюжины буйволовых туш свидетельствовали о том, что охотники вознаградили себя за беспокойство. Тут же лежали револьвер и одеяло Генриха, которые они нашли втоптанными в землю. Поговорив еще довольно долго о ночном происшествии и выбрав караульного понадежнее Тибета, наши охотники заснули крепким сном.

Потратив целую неделю на переход Скалистых гор, маленький отряд спустился в долину Дель-Норте и прибыл в столицу Новой Мексики Санта-Фе. Они очень мало опередили караван, он прибыл уже на другой день, так как избрал самый короткий путь через проход Ратон, между тем как передовой отряд, взяв южнее, немного заблудился.

Купцы не встретили никаких затруднений относительно ввоза товаров, не считая уплаты пятисот долларов за каждый вагон по тарифу. Этот сбор, конечно, превышал обыкновенный таможенный тариф, но что же делать? Невозможно миновать Санта-Фе, если желаешь торговать в этом краю.

Караван расположился лагерем за пределами города. Севрэн, Генрих и еще несколько человек поместились в гостинице в самом городе и отдыхали от трудностей путешествия, наслаждаясь преимуществами городской жизни.

На другое утро Генрих был разбужен своим слугою Годэ, громко распевавшим отрывки из канадских песен.

— Ах, сударь, сегодня здесь большой бал, и я полагаю, что вам должно быть интересно побывать на мексиканском балу.

— Вовсе нет, Годэ: у меня траур, и я не пойду на бал.

— Траур? Какая жалость! Фанданго будут танцевать, это стоит посмотреть, чего только вы там не увидите. Вот и Севрэн. Спросите его, можно ли быть в Санта-Фе и не побывать на балу?

Севрэн услал Годэ за бутылкой хорошего вина и обратился к Генриху:

— Годэ прав: никто не будет заставлять тебя танцевать, но ты увидишь любопытное собрание, увидишь нравы здешней провинции. Я силком потащу тебя с собою. Бал в Санта-Фе — это то же, что скачки в Эпсоме или папская служба в соборе Святого Петра в Риме. А пока что ты скажешь о городе?

— Вы называете это городом? — сказал Генрих презрительно.

— Разумеется, все его так называют: знаменитый город Санта-Фе, столица всего степного пространства, рай для торговцев, звероловов и воров.

— И вот прогресс, достигнутый в триста лет! Население почти так же грубо, как было, оно, вероятно, стоит на самой низшей ступени цивилизации.

— Вернее было бы сказать, что оно знакомо только с развлечениями и пороками цивилизации. В этом оазисе ты встретишь театр, празднества, фейерверки, картины, легкую поэзию, встретишь еще искателей приключений… или, вернее, мошенников, бессердечных Ромео, трусливых бандитов. Одним словом, ты наткнешься на большое разнообразие людей и вещей, прежде чем нападешь на добродетель и честь.

Приход Годэ с вином и двумя стаканами прекратил эту горькую критику на Санта-Фе.

— Выпей стакан этого легкого искристого вина, — сказал Севрэн Генриху. — Это здешнее произведение, и такое, которому можно позавидовать. Если янки когда-нибудь овладеют здешней страной, то оценят по справедливости этот продукт.

— Разве вы полагаете, что они к этому стремятся? — спросил Генрих.

Годэ при этом подмигнул и прищелкнул пальцами. Севрэн между тем продолжал:

— Да, конечно, это округлит владения Соединенных Штатов, и, что меня касается, я этого очень желаю. Правильное государство никогда не стало бы так грабить купцов. Пятьсот долларов за вагон! А у нас их сто! Этот мошенник губернатор содрал с нас пятьдесят тысяч долларов. Разве это не возмутительно?

— Но, может быть, не все идет в его карман?

— До последней копейки, он здесь — все. Благодаря таким доходам он правит жителями со всею строгостью.

— А они никогда не восстают против притеснений?

— Да, по временам, но без всякой пользы для себя. Он сумел разъединить их.

— Но я не вижу военной силы, с помощью которой он мог бы их сдерживать. У него нет армии.

— Его армия? Да вот она идет по улице.

— Храбрые индейцы! Навагой! — сказал Годэ.

Мимо гостиницы проходило, действительно, человек двенадцать индейцев в своих серапе, или цветных одеялах.

— Так это навагой? — спросил Генрих Галлер.

— Они самые, — с оживлением ответил Годэ. — Мне ли не знать их: я дорого поплатился за знакомство с ними; это отвратительное, проклятое племя.

— Я думал, что они непримиримые враги новомексиканцев. Что же, это пленники?

— Да посмотрите на этих разбойников: вид у них вовсе не смиренный! — воскликнул Годэ, делая им угрожающий жест кулаком.

Действительно, по манере держаться проходивших навагоев никак нельзя было предположить в них пленников. Они выступали гордо, глядели свысока на прохожих.

— Зачем же они здесь? — спросил молодой человек — Их родина далеко отсюда, на востоке.

— Они находятся теперь под защитой мирного договора, который они при первом удобном случае нарушат. Они чувствуют себя здесь так непринужденно, что я не удивлюсь, если встречу их вечером на балу.

— Неужели они так смелы?

— Спроси об этом Годэ, он должен их знать хорошо, так как был у них в плену.

— Собственно, не у них, сударь, — отвечал канадец, — но у проклятых апахов, и целых три месяца. Конечно, разница не велика. Эти черти все на один покрой. Я собственными глазами видел их зверство: перед большими походами они приносят в жертву детей своему богу Кветцалькольту. Немногим из тех, которые попадались к ним в руки, удавалось освободиться, подобно мне. Из здешних мест никто уж не отважится зайти в их пределы.

— Но как же вы, Годэ, сохранили ваш скальп? — спросил Генрих.

— Очень просто, сударь: дикарям не стоило брать моего скальпа. Никто из них не мог бы привесить его за волосы к своему поясу, потому что… — Годэ снял свою шапку, а с нею вместе то, что Генрих до сих пор считал за собственное головное убранство канадца: его рыжие кудри. — Видите, — сказал он, с гордостью проводя рукой по лысой голове, между тем как Севрэн и Генрих хохотали над внезапным превращением всей физиономии Годэ, превращением, происшедшим оттого, что он снял с головы парик; парик этот он считал образцовым произведением наилучшей парикмахерской в городе.

Канадцу предложили допить бутылку. Он выпил остатки за здоровье своего господина, причем выразил пожелание, чтобы он прославился новыми подвигами в предстоящем путешествии от Санта-Фе до Чигуагуа.

— Разве мы пойдем туда? — спросил Генрих у своего кузена.

— Разумеется, здесь не найдется покупателей даже на четверть нашего запаса. Ну, теперь идем в лагерь обделывать наши дела, а вечером — на бал, без всякого сомнения, ты увидишь, как это любопытно.

После обеда Генрих занялся своим бальным туалетом: он надел черную фрачную пару и тщательно расправил на ней складки, произведенные долгим лежаньем в чемодане, затем отыскал белые перчатки… В это время в комнату вошел Севрэн; этот обычно серьезный человек расхохотался.

Генрих удивился.

— Что такое?

— Как что? — отвечал Севрэн между двумя взрывами смеха. — Неужели ты в самом деле в этом костюме думаешь идти на бал?

— Но… у меня нет ничего лучшего в моем гардеробе, — смущенно отвечал молодой человек. — Признаюсь, я вовсе не думал, что мне придется бывать на балах, и если бы не твое настоятельное требование, чтобы я непременно все видел в городе… Но ты сам еще не одет?

Действительно, Севрэн ничего не переменил в своем костюме: на нем была охотничья жилетка, украшенная бахромой, гетры, пояс, охотничий нож и револьверы.

— Извини меня, Генрих, но это и есть мой бальный костюм; и поверь мне, что и тебе надо снова надеть то платье, которое ты снял. Ведь смешно было бы на этот наряд надеть пояс с револьверами и ножами.

— Разве на бал нужно идти непременно в поясе?

— Как же иначе быть с оружием? Не держать же его в руках!

— Оставить дома.

— Ба! Это было бы неосторожно и не в обычаях страны. Ни один человек не согласился бы здесь пойти на фанданго безоружным. Итак, надевай свою кожаную блузу, свои гетры и не забудь прихватить часть вооружения. Таков здешний бальный костюм.

Генрих должен был согласиться с Севрэном. Когда они вошли в большую бальную залу, построенную близ главной площади, то нашли ее полною гостей. Там были охотники, звероловы, купцы, возчики, одетые совершенно по-дорожному. Между ними находилось около шестидесяти туземцев и столько же молодых девушек, принадлежавших к самому низшему классу населения. Многие из мужчин сбросили свои плащи, чтобы удобнее было танцевать; во всем блеске выступал шитый бархат и тисненый сафьян их кафтанов; на головах у них были яркие шапочки — береты. Женщины были не менее нарядны: в коротких юбочках, белых шемизетках и маленьких шелковых башмачках.

Танцевальная зала была продолговатая, по стенам уставленная скамейками, на которых танцоры, в промежутках между танцами, крутили сигаретки, болтали и курили. В углу с полдюжины музыкантов извлекали звуки из арфы, гитары и мандолины. По временам они повышали тон и воспроизводили пронзительную индейскую кантилену. В противоположном углу горцы курили и пили виски.

Генрих уселся в углу на скамейке и глядел на кружившиеся пары. Толпа горцев увлекла Севрэна к своему столу, чтобы поговорить с ним о деле, а молодой человек предпочел остаться в одиночестве на своем месте. Вдруг он заметил возле себя на скамейке человека, с которым Севрэн при входе обменялся несколькими словами и который привлек к себе особенное внимание Генриха. Он стал его разглядывать.

Судя по костюму, это не был американец, нельзя было принять его и за мексиканца, и за испанца, хотя цвет его лица был смуглый. Лицо у него было бритое, за исключением подбородка, на котором росла черная борода клином. Глаза, насколько можно было их разглядеть под надвинутой шляпой, были голубые и кроткие. В черных волнистых волосах заметна была седина. Одет он был по-мексикански: в красный плащ, вышитый по краям черным бархатом. Верхняя одежда почти совсем закрывала штаны зеленого бархата, с желтыми пуговицами и белым кантом. Внизу они заканчивались кожаными крагами, из-под которых виднелись желтые голенища сапог с большими шпорами. На голове была черная широкополая шляпа с широким золотым галуном. Пара золотых кисточек спускалась с полей шляпы по туземной моде. Он надвигал шляпу со стороны света, как бы желая спрятать свое лицо.

Тем не менее Генрих нашел, что его физиономия внушает симпатию, черты когда-то очень красивого лица выражают достоинство и спокойную грусть.

Делая все эти замечания про себя, Генрих вдруг заметил, что незнакомец тоже наблюдает за ним с не меньшим интересом.

Оба сделали это открытие одновременно, когда глаза их встретились. Вслед за тем незнакомец вытащил свой маленький вышитый жемчугом портсигар и любезно подал его Генриху со словами:

— Не угодно ли вам покурить?

— С удовольствием, — ответил молодой человек и взял сигаретку.

Только они закурили, как незнакомец обратился к Генриху с вопросом, поразившим молодого человека своею неожиданностью.

— Не желаете ли вы продать вашу лошадь?

— Нет, сударь, не желаю.

— За хорошую цену.

— Ни за какую; жалею, что приходится вам отказывать.

— Я дам за нее пятьсот долларов.

— Я и вдвое не возьму.

— Хорошо, я предлагаю вдвое.

— Извините, вопрос тут не в деньгах. Я люблю мою лошадь и ни за что с нею не расстанусь.

Незнакомец вздохнул.

— Для меня это большое разочарование; я сделал нарочно двести миль, чтобы купить эту лошадь.

— Очень сожалею об этом, — вежливо ответил Генрих, — но я испытал уже достоинства этого коня. Мы стали друзьями, нужно побуждение более сильное, чем деньги, чтобы я согласился на разлуку с ним.

— Ах, сударь, если бы вы знали, почему я так желаю его купить, может быть…

Незнакомец колебался одно мгновение, потом, как бы убежденный в бесполезности дальнейших попыток и не решаясь сделать признание, поклонился молодому человеку и скрылся в толпе.

Бал, между тем, оживился; несколько военных в мундирах примкнули к танцующим и старались выказать свою ловкость в вальсе. Губернатор Санта-Фе, толстый, с вульгарной физиономией, прохаживался по зале в сопровождении хорошо одетых граждан, составлявших, вероятно, высшее мексиканское общество. Виски оказало свое действие на танцующих. Звероловы и возчики сделались шумливей и драчливей. Мексиканцы, в свою очередь, возбужденные вином и старинной ненавистью, бросали свирепые взоры на американцев.

Генрих продолжал наблюдать это странное смешение веселья и немых угроз; вдруг он очутился опять лицом к лицу с незнакомцем в красном плаще.

— Извините, сударь, — сказал он, кланяясь и садясь на скамью рядом с Генрихом, — я только что узнал, что ваш караван направляется в Чигуагуа. Разумеется, вы последуете за ним?

— Да, мы не находим здесь достаточно покупателей.

— И на обратном пути вы опять будете в Санта-Фе?

— Вероятно.

— Может быть, тогда вы согласитесь уступить вашу лошадь? Вы могли бы приобрести себе не хуже в долине Миссисипи.

Видя отрицательное движение Генриха, незнакомец прибавил:

— По крайней мере, обещайте мне, что, если эта сделка покажется вам возможной, вы окажете мне предпочтение перед другими.

— От всей души, — сказал молодой человек, который начинал думать, что за этой настойчивостью скрывается нечто более серьезное, чем каприз.

Разговор был прерван полупьяным богатырем-миссурийцем, который, тяжело наступая на ноги незнакомца, кричал:

— Ну ты, старый торговец салом, уступи мне свое место на скамье!

— Это с какой стати? — спросил мексиканец, вскакивая и окидывая миссурийца презрительным взглядом.

— С какой стати? К черту спорщиков с их вопросами! Мне нужно сесть, потому что я устал от танцев. Вот с какой стати, скотина ты этакая!

В поведении этого человека было столько грубости и нахальства, что Генрих не мог не вмешаться.

— Постойте, — сказал он миссурийцу, — вы не имеете права занимать место этого джентльмена и тем более употреблять такие выражения.

Тот хмыкнул:

— А кто вас просит вмешиваться, молокосос? — И, обращаясь к незнакомцу, сказал: — Эй ты, в широкополой шляпе, слышишь? Пусти меня!

И он схватил мексиканца за плащ, желая оттащить его. Но прежде чем Генрих опомнился и вступился, незнакомец сильным и ловким ударом кулака повалил нахала.

Это послужило как бы сигналом к общей свалке. Драка завязалась во всех концах. Крики пьяных смешивались с проклятиями, обличавшими взаимную ненависть. Ножи были вынуты, женщины кричали от страха, раздались выстрелы, зала наполнилась густым дымом. Огни потухли, и в наступившей темноте минут пять происходила ужасная битва, сопровождавшаяся проклятиями, воплями и тяжелым падением тел.

Генрих остался стоять около своего места, не прибегая ни к ножу, ни к пистолету. Вдруг он почувствовал сильный толчок в левое плечо и опустился на скамью. Он сидел, пока не прекратилось смятение, чувствуя, что поток крови льется из раны по его одежде.

В этом положении он оставался, пока не принесли в комнату свечи. Когда осветили поле битвы, то стало очевидно, что американцы победили. Мексиканцы со своими женами исчезли, за исключением нескольких раненых, валявшихся на полу. Охотники перебегали с места на место, сильно жестикулируя. Одни старались оправдать то, что они называли неожиданной суматохой, тогда как другие, наиболее почтенные, осуждали ее. Хотя Севрэн принадлежал к числу последних и его мнение всегда уважалось, но он не высказывал его теперь. Его первою мыслью было отыскать Генриха, чтобы убедиться, что он не пострадал в свалке.

Видя нежную заботливость и беспокойство Севрэна, Генрих хотел обратить в шутку полученную им рану.

— Кто-то из пьяниц, — сказал он, — ударил меня ножом, и вот из плеча идет кровь.

— Сейчас посмотрим, долой одежду! — сказал Севрэн, хватая ворот блузы Генриха, чтобы стащить ее.

Но Генрих наотрез отказался от освидетельствования здесь на месте и с помощью Севрэна и Годэ, прибежавшего на шум, добрался до гостиницы.

Дорогою Генрих старался успокоить своего родственника, но потеря крови была велика, и он ослабевал с каждой минутой, не сознавая ясно своего положения.

Да оно и редко случается, чтобы раненый сам мог определить, насколько опасна полученная им рана. Можно иногда умереть от потери крови, а боль при этом будет не сильнее, чем от пореза.

Прибыв в гостиницу, молодой человек в изнеможении упал на кровать. Севрэн разодрал охотничью блузу сверху донизу и с помощью Годэ, опытного в этом деле, начал исследовать рану.

— Глубока ли она? — спросил больной.

— Не так глубока, как колодезь, и не так широка, как полотно железной дороги, — сказал канадец, делая угрожающий жест кулаком в ту сторону, где находилось помещение для бала, и по адресу неизвестного злодея. — Вы отделаетесь тем, что пролежите в постели несколько дней. Благодарите за это Бога, а не того подлеца, который сделал все, что мог, чтобы отправить вас на тот свет. Посмотрите-ка, Севрэн, какой меткий удар испанским ножом: один дюйм — и позвоночник был бы задет. Но теперь вы вне опасности, смею вас уверить.

— Да, Генрих, это так, — сказал Севрэн, который, между тем, промывал рану и накладывал компресс с осторожностью и навыком лучшего хирурга.

Когда раненый несколько отдохнул после перевязки, Севрэн спросил его, как и по какому случаю он получил удар ножом.

— Не заметил ли ты на балу человека странного вида, который, казалось, прятался от всех? На нем был ярко-красный плащ, — сказал Генрих.

— Да, разумеется, он сел рядом с тобой на лавке и прятал лицо под шляпой. Этот человек страннее, нежели кажется. Я видел его и знаю его; может быть, из всех присутствовавших на балу только я один и могу это утверждать… Впрочем, ошибаюсь: губернатор должен также его знать, но, кажется, он его не заметил. Я еще недоумевал, зачем этот человек появился на балу, когда он вовсе не интересуется танцами, хотя и заставляет многих плясать под свою дудку.

— Я могу просветить тебя на этот счет, — ответил Генрих и рассказал, какого рода предложение сделал ему странный незнакомец и по какому поводу произошла у него ссора с грубым миссурийцем.

Севрэн не обратил внимания на последнее обстоятельство, но его очень заняло желание этого господина приобрести Моро.

— Странно, — сказал он, — на что ему понадобилась твоя лошадь? Проехать для этого двести миль и предлагать тысячу долларов — очень странно!

— Берегитесь этого человека, — сказал Годэ. — Если он приехал так издалека и предлагал такую кучу денег, значит, он ни перед чем не остановится. После вашего отказа, кто знает, он, пожалуй, украдет коня.

Генрих очень огорчился предположением Годэ и вопросительно взглянул на кузена.

— С позволения капитана, — так называл Годэ своего господина со времени происшествия с буйволами, — я спрячу лошадь.

— Не беспокойтесь, Годэ, — сказал Севрэн, — что касается этого господина, то он не способен на какую бы то ни было кражу. Во всяком случае, предосторожность относительно Моро не будет лишней. В Санта-Фе столько плутов, что они могут увести лошадей хоть у целого полка. Поэтому держите Моро поближе, привяжите его всего лучше к нашей двери.

Годэ исчез, пославши город и его обитателей ко всем чертям.

— Что это за человек, окружающий себя такой таинственностью? — спросил раненый сидевшего у его изголовья Севрэна.

— Я мог бы рассказать тебе очень интересные факты из его жизни, но я не хочу утомлять тебя, а то как бы лихорадка не сделалась. Это знаменитый Сэгин, охотник за черепами. Тебе не рассказывали о нем наши спутники? Наверное да, так как легенды о нем служат неисчерпаемым материалом для бесед на здешних бивуаках.

— А, так это главарь охотников за скальпами, человек, получающий деньги за проливаемую кровь! — заметил Генрих с презрением. — Какой негодяй!

Черное пятно показалось на стене, это была тень человека. Раненый поднял глаза и увидел перед собой мексиканца в красном плаще, неслышно вошедшего в комнату. Севрэн со смущенным видом поздоровался с ним за руку и, удалясь к окну, стал глядеть на улицу.

Генрих хотел продолжать свою возмущенную речь и прогнать Сэгина с глаз долой, но замолчал, невольно почувствовав над собою власть этого человека. Слышал ли он обидное название, которым только что наградил его раненый? Ничто в его внешности и приемах не обличало злобы. Он остановил на раненом тот же взгляд, полный строгой грусти и достоинства, который поразил Генриха на балу. Казалось невероятным, что эта благородная физиономия принадлежала разбойнику, способному на всевозможные жестокости.

— Сударь, — сказал он Генриху, — я глубоко огорчен случившимся, тем более что я был невольной причиной вашего страдания. Опасна ли ваша рана?

— Нет, — ответил молодой человек очень сухо, что, по-видимому, несколько смутило Сэгина.

— Очень рад это слышать, — сказал он после некоторого молчания. — Я пришел поблагодарить вас за великодушное вмешательство и проститься с вами, так как через десять минут уезжаю из Санта-Фе.

Он протянул руку Генриху, но тот не подал ему своей руки.

Ему пришли на память рассказы о чрезмерных жестокостях, приписываемых Сэгину, и он почувствовал к нему непреодолимое отвращение. Сэгин остался с протянутой рукой, и лицо его приняло выражение оскорбленного достоинства при виде колебания молодого человека.

— Я не могу дать вам руку, — произнес тот наконец.

— Почему? — кротко спросил Сэгин.

— Почему?.. Да потому, что на ней человеческая кровь.

Сэгин грустно посмотрел на Генриха, не обнаруживая ни малейшего признака гнева; он спрятал руку в складках плаща и, тяжело вздохнув, тихо вышел из комнаты. Севрэн почтительно поклонился и проводил его глазами.

Лежа в кровати, Генрих еще раз увидел мексиканца, когда тот проходил сенями. Он весь закутался в плащ, и вид у него был совсем убитый. Через мгновение он исчез.

— Севрэн, — сказал раненый, — не был ли я слишком суров с этим человеком? Во взгляде его есть что-то, не вяжущееся с тем злом, которое ему приписывают. Вы, мой друг, не порицаете меня, что я высказал ему презрение, которое он заслуживает, если верить рассказам о нем?

— Тише, тише! Посмотри сюда, — сказал Севрэн, указывая на полуотворенную дверь.

Генрих увидел при свете луны три человеческие фигуры, которые пробирались вдоль стены. Их одежда и поведение обнаруживали в них индейцев. Через мгновение они скрылись в тени подъезда.

— Это враги бедного Сэгина, каких и ты бы не пожелал ему, если бы лучше знал его. Я трепещу при мысли, как бы эти хищные звери не завлекли его в какую-нибудь западню. Но он умеет оберегать себя: в случае нападения к нему явится помощь. Побудь спокойно один, Генрих, я сейчас вернусь.

С этими словами Севрэн поспешно вышел. Оставшись один, наш раненый начал размышлять о странном стечении обстоятельств, приведших его в такое печальное положение. Он упрекал себя, что оскорбил человека, который к нему относился так участливо и к которому его двоюродный брат питал такое уважение. Появление Годэ несколько рассеяло угрызения его совести; Годэ привязал лошадь под окном и сам уселся ее сторожить. Почти тотчас вернулся и Севрэн.

— Ну, что же, — с жгучим интересом спросил его Генрих, — что случилось?

— Он вскочил на лошадь, прежде чем подошли индейцы. О, я говорил тебе, что он умеет беречься!

— Но разве они не могут преследовать его верхом?

— Это маловероятно. Его товарищи находятся недалеко; а губернатор (я уверен, что он-то и направил негодяев по его следам) не в состоянии преследовать его, раз он будет в горах.

— Севрэн, расскажи мне историю этого человека.

— Нет, не сегодня: у тебя лихорадка, милый Генрих, я не хочу тебя волновать. Годэ посидит с тобою, мне же нужно отправиться в лагерь; я постараюсь задержать караван до тех пор, пока ты не будешь в состоянии сесть на лошадь. Удастся ли это мне? Сделаю все возможное… Спокойной ночи!

Несмотря на все свое влияние, Севрэну не удалось убедить купцов отложить отъезд; караван должен был выступить через три дня после описанного бала. Не мог также Севрэн отделить свои вагоны и в одиночку пуститься в такие места, где нельзя иначе путешествовать, как целым караваном. Везти с собою раненого значило почти наверное подвергать его опасности умереть. Приходилось мириться с тем, чтобы оставить Генриха в Санта-Фе на попечении слуги. Здесь больной мог пользоваться необходимым для него отдыхом и советом хирурга.

Севрэн должен был проститься со своим кузеном. В момент отъезда Генрих приподнялся на кровати и в открытое окно видел, как проследовали покрытые чехлами громадные повозки, похожие на движущуюся цепь холмов. Он слышал удары бича и звучные крики вожатых. Купцы, гарцуя на своих конях, проехали мимо его окна, посылая ему рукой прощальные приветствия. Проводив их, молодой человек с тяжелым чувством одиночества улегся в постель.

Ему пришлось пробыть немало дней в болезненном состоянии, несмотря на нежный уход канадца.

Годэ разделял с ним скуку, его веселость исчезла. Вместо веселых канадских напевов, не сходивших, бывало, с его уст, теперь сыпались проклятия на мексиканцев и Мексику.

— Мы никогда не привыкнем к этой жизни, — сказал однажды Генрих своему слуге.

— О, никогда, сударь! — убежденно отвечал тот. — Здесь во сто раз скучнее, нежели у квакеров. Но что прикажете делать! Нам остается только беситься и браниться, да и то не очень громко.

— Годэ! Мы можем уехать из этого противного города. Уедем завтра же.

— Но, капитан, достаточно ли вы сильны, чтобы сесть на лошадь?

— Попробую, милый друг. Если не хватит у меня сил догнать караван, мы остановимся в одном из городов, лежащих на дороге. Нигде не будет хуже, чем здесь. Во всяком случае, мы увидим новые лица вместо тех, которые надоели нам до смерти.

— Верно, капитан, ведь по реке будет много хороших поселений: Альбукерк, Тому. Санта-Фе — настоящий притон разбойников. Хуже не может быть. Какая чудесная мысль — уехать отсюда!

— Чудесная или нет, — сказал Генрих улыбаясь, — но это дело решенное. Приготовьте все за ночь, мы уедем до восхода солнца.

Когда Генрих пришел в сознание, он увидел себя лежащим на постели; глаза его стали машинально следить за узорами на занавесках. Это были сцены из средневекового мира: рыцари в кольчугах, шлемах и опущенных забралах, верхом на конях дрались и ломали копья, тут были и упавшие наземь, благородные дамы в расписанных гербами платьях, сидя на тяжелых фламандских лошадях, держали на руках соколов, за ними следовали молодые пажи, которые держали своры собак несуществующих более пород.

Генрих глядел на эти фигуры с каким-то детским восхищением. Мало-помалу он стал разбираться в своих мыслях. Голова и память его начали работать, но так, как это обыкновенно бывает у выздоравливающих: грезы и действительность перемешивались самым прихотливым образом.

Утомленный Генрих опять заснул. Когда он проснулся, мысли его были несколько определеннее и яснее: услыхав музыку в комнате, он не приписал ее оруженосцам на занавесе, трубившим в охотничий рог. Он прислушался и различил два женских голоса, певших французскую песню под аккомпанемент испанской арфы. Мелодия была очень приятная, пели ее вполголоса. Генрих теперь яснее сознавал события последнего времени; он далек от Франции, тем более удивительно слышать родное пение.

Он отвернул голову от стены. Занавес был раздвинут; он лежал в большой нарядной комнате, красиво, но беспорядочно меблированной; в ней были люди, одни стояли, другие сидели, некоторые лежали на паркете, и все, казалось, были чем-то заняты. Он видел перед собой фигур десять, но это был обман зрения: он понял, что предметы двоятся у него в глазах, вероятно, от слабости. Он закрыл глаза, опять их раскрыл и постарался сосредоточить свое внимание на окружающих предметах. Тогда он увидел только троих: одного мужчину и двух женщин.

Ближе всего к кровати сидела на низеньком диване дама лет сорока. Арфа, звуки которой слышал Генрих, была перед ней, она продолжала извлекать из нее мелодичные звуки. Дама была, вероятно, очень красива в молодости, черты лица ее выражали благородство и вместе с тем свидетельствовали о сильном внутреннем горе. Больше от забот, нежели от времени, лоб был усеян морщинами, а в роскошных белокурых волосах светилась седина. Несомненно, она была француженка: национальность ее проступала в каждом грациозном движении, в простоте и изяществе наряда.

Недалеко от нее, за столом, стоявшим среди комнаты, сидел человек лет пятидесяти. Он сидел лицом к кровати, и его национальность так же нетрудно было отгадать. Широкий лоб, румяные щеки, выдавшийся подбородок, синие очки, остроконечная ермолка — все обличало в нем немца. Выражение лица не было очень интеллигентно, по-видимому, он принадлежал к той породе людей, которая много знает, но силы творчества не имеет; это ходячие энциклопедии, у которых память играет главную роль и которые очень часто встречаются между немцами. Занятие, в которое он был углублен, обличало в нем неутомимого труженика, для которого классифицировать — настоятельная потребность и величайшее удовольствие. На столе и рядом на полу лежала груда растений, трав и кустарников, которые он в порядке располагал между листами своего гербария.

Рядом с ботаником сидела прелестная молодая девушка, почти ребенок; остановив на ней на минуту свой взгляд, Генрих уже не мог оторваться от этого наивно-очаровательного существа. Не могло быть сомнения в том, что это дочь пожилой дамы: у обеих были одинаково изящные черты, одинаковый греческий профиль. Девушка показалась больному до того сказочно-прекрасной, что окружающую обстановку он на минуту счел опять сном.

К удовольствию своему, он, однако, скоро убедился в противном, так как услышал слова ботаника, сказанные на французском языке с сильным немецким акцентом:

— Как я был бы вам благодарен, сударыня, если бы вы сыграли марсельезу.

— Сейчас, доктор, мы вам ее сыграем. Милая Зоя, возьми твою мандолину.

Девушка, до той поры внимательно следившая за работой ботаника, встала, сняла со стены инструмент, напоминающий гитару, и уселась возле матери. Раздались звуки двух инструментов, игравших марсельезу. Ботаник приостановил свое занятие и слушал с наслаждением. При каждом повторении героического припева добряк притопывал ногой и бил в ладоши.

Когда смолкла музыка, Генрих убедился, что это не был сон: слишком явственно происходило все перед его глазами. Он спрашивал себя, где он находится, и взор его блуждал по комнате, отыскивая ответ на этот вопрос. Вдруг он узнал своего пса, который, свернувшись, лежал возле кровати на ковре; он тихонько позвал:

— Альп, Альп!

— Мамаша, мамаша! Послушайте, больной заговорил, — сказала девушка в волнении.

Альп вскочил и встал передними лапами на кровать; он терся мордой о хозяина и радостно визжал. Генрих нежно ласкал животное.

— Посмотрите, мамаша, он узнал собаку, он пришел в сознание.

Дама поспешно встала и приблизилась к кровати. Немец тоже встал, взял больного за руку, отогнав предварительно Альпа, готового от радости прыгнуть на кровать.

— Ему гораздо лучше, — сказала дама, — посмотрите, как взгляд его ясен и спокоен.

— Конечно, лучше, — подтвердил доктор.

— Где я? — спросил Генрих. — Будьте добры, скажите мне.

— Не беспокойтесь и не волнуйтесь, — сказал доктор. — Вы были очень больны, вы находитесь у друзей — вот все, что вам нужно знать теперь. Скоро вы встанете. Вас, должно быть, разбудила музыка?

— Мне было так хорошо от музыки, — сказал Генрих.

— В самом деле, без комплиментов? — улыбаясь, сказала дама.

— Сударыня, вы дали мне возможность слышать родную песню, а играли вы удивительно хорошо — вы и госпожа Зоя.

— Он знает, как меня зовут! — с наивным удивлением воскликнула девушка.

— Мы лучше сделаем, если дадим покой господину Галлеру. Шум…

— О, нет, сударыня! Прошу вас, сыграйте еще что-нибудь; извините мою нескромную просьбу.

— Пожалуй, хотя бы для того, чтобы усыпить моего пациента, который слишком много болтает для первого раза, — добродушно сказал доктор.

Мать и дочь взялись за инструменты, и хотя Генрих слушал их с восхищением, тем не менее музыка его убаюкала, и он заснул.

Крепкий сон этот длился, пока длилась музыка. Генрих смутно слышал, как отворилась дверь, до слуха его доходили нежные возгласы, произносимые обыкновенно при возвращении близких людей из дальнего путешествия. Он слышал слова: «милая Зоя», произнесенные мужским голосом. Затем он не мог расслышать разговора, все ушли; прошло несколько мгновений, в соседней комнате слышны были шаги, и к стуку сапог примешивалось бряцание шпор. Наконец шаги раздались яснее и остановились перед кроватью. Генрих поднял глаза. Перед ним стоял Сэгин, охотник за черепами.

Как только больной его увидел, он тотчас без всяких объяснений понял, что этот человек его спас. Генрих припомнил, что образ Сэгина смутно носился в его больном мозгу и особенно ярко во время бреда. Но Сэгин, очевидно, не хотел выставлять себя его спасителем, так как просто сказал ему:

— Вам лучше? Мне сказали, что скоро вы совсем выздоровеете. Позвольте же поздравить вас с выздоровлением, которое делает честь нашему другу, доктору Рихтеру.

Этот способ отстранить от себя всякую благодарность (по праву ему принадлежавшую) сопровождался странной позой — скрещенными на груди руками.

— Не правда ли, я вам обязан жизнью, господин Сэгин? — спросил Генрих.

— Да, — улыбаясь, ответил охотник за черепами, — но я только заплатил вам свой долг. Припомните, что и вы рисковали вашей жизнью для меня в Санта-Фе. Значит, вы ничем мне не обязаны.

Генрих до слез был тронут деликатностью, с которой Сэгин снимал с него бремя благодарности. Несколько дней тому назад он с отвращением оттолкнул от себя руку этого человека. Между тем этот человек был мужем прекрасной и доброй женщины, отцом прелестной девушки, напоминавшей собою небесного ангела… Генрих позабыл о злодеяниях, которые молва приписывала этому человеку, и, страшась отказа, проговорил:

— Простите меня, дайте пожать вашу руку.

И он горячо пожал протянутую ему руку.

— Мне нечего вам прощать, — с достоинством произнес Сэгин. — Я уважаю то чувство, которое заставило вас отдернуть вашу руку… Вам кажутся странными мои слова?.. Вы поступили как должно на основании дошедших до вас слухов. Когда-нибудь вы лучше меня узнаете, и тогда многие мои поступки вы не только извините, но и оправдаете. Но пока довольно. Я пришел просить вас, чтобы вы молчали здесь обо всем, что знаете про меня. Ничто не должно нарушать душевного покоя дорогих мне существ, для которых я являюсь только мужем и отцом.

Он тяжело вздохнул и бросил взгляд на входную дверь. Генрих вторично пожал руку своему хозяину, обещая молчать, и, видя, что этот разговор неприятен ему, заговорил о другом.

— Как очутился я здесь? По всей вероятности, это ваш дом? Как вы меня нашли?

— В ужасном положении. Я не могу приписать себе вашего спасения; по всей справедливости вы обязаны им вашей лошади.

— О, мой верный Моро! Неужели он погиб, спасая своего господина?

— Ваша лошадь здесь и вволю ест кукурузу. Я полагаю, что вы будете довольны ее видом. Ваш мул пасется на ближайшем лугу. Ваш багаж лежит здесь в углу.

— А…

— Годэ — хотите вы спросить? — перебил Сэгин. — Не беспокойтесь о нем. Его нет сию минуту здесь. Я послал его с хорошей охраной и опытным проводником с письмами на все станции, где должен останавливаться ваш караван на своем обратном пути из Чигуагуа. В письмах я сообщаю Севрэну все, что с вами случилось. Ваш двоюродный брат не будет беспокоиться, зная, что вы в моем доме.

— Как мне благодарить вас за все!.. Вы спасли также Годэ! Вы подумали о Севрэне! Со мною мой верный конь Моро и добрый пес Альп. Но что же было со мною в этой ужасной Долине смерти, которая чуть было не оправдала свое название? В каком положении нашли вы меня?

— В нескольких милях отсюда, на скале, которая возвышается над рекою Дель-Норте. Вы висели над пропастью на аркане, охватывавшем ваше тело. Аркан был привязан одним концом к луке седла, и ваш Моро, упираясь на передние и оседая на задние ноги, держал всю тяжесть вашего тела на своей шее.

— Молодец Моро! Какое ужасное положение!

— Разумеется, ужасное, потому что, если бы вы упали, вы пролетели бы тысячу футов, прежде чем расшиблись о скалы.

— Я, вероятно, оступился, отыскивая дорогу к воде.

— В бреду вы стремились в пустое пространство. Если бы вас не удержали, вы повторили бы свой опыт. Когда мы вас вытащили из пропасти, вы рвались туда обратно; вы видели воду внизу под ногами и совершенно не сознавали опасности. Сильная жажда делает человека ненормальным.

— У меня осталось только смутное воспоминание обо всем этом, помню что-то как во сне.

— И не старайтесь припоминать. Вот доктор делает мне знаки, что вы слишком много говорите. Я вошел сюда, потому что мне нужно было сказать вам два слова, иначе я не нарушил бы вашего покоя. Сегодня вечером я уезжаю на десять дней. Поправляйтесь пока. Будьте здесь как дома и оставайтесь до тех пор, пока ваши друзья не будут обратно из Чигуагуа. Извещенные мною, я надеюсь, они расположатся бивуаком очень близко отсюда, и вы тогда присоединитесь к ним в полном здравии… Пребывание в этой пустыне может показаться вам не особенно приятным; ну, да мои постараются, чтобы вы не слишком скучали. Вы любите чтение — у меня есть порядочная библиотека. Вас будут развлекать музыкой. Доктор Рихтер такой человек, что сумеет ответить вам на любой вопрос; одним словом, не заставьте меня раскаиваться, что я оставляю вас здесь. Помните, что хозяин отвечает за благополучие тех, которые живут под его кровлей.

— Постойте, прошу вас. В Санта-Фе у вас явилась прихоть купить мою лошадь…

— О, это не была прихоть. Но я объясню вам это в другой раз. Может быть, причина, заставлявшая меня так сильно желать приобретения вашей лошади, уже не существует более.

— Возьмите Моро, умоляю вас. Я найду себе другую лошадь, которая мне его заменит.

— Ни за что! После услуг, оказанных вам Моро, вы не должны с ним расставаться. Я понимаю, как вы должны быть ему благодарны.

— Но вы уезжаете в эту ночь, может быть, вам предстоит длинный переезд. Возьмите Моро, по крайней мере, на этот раз. Иначе я буду думать, что вы не хотите меня простить… несмотря на мое раскаяние.

— Пусть будет по-вашему; лошадь моя устала, а мне сегодня ночью надо быть далеко. Итак, прощайте и будем друзьями.

Генрих остался один, он стал прислушиваться. Через полчаса послышалось ржание Моро, а вслед за тем промелькнула тень всадника. Сэгин выехал и, может быть, на кровавую расправу… Некоторое время Генрих еще раздумывал об этом странном человеке, но размышление чересчур утомило его. Появление двух привлекательных существ, матери и дочери, отвлекло его от мрачных мыслей.

Вместо того, чтобы испытывать скуку, как того боялся Сэгин, Генрих не замечал, как летело время. Он скоро почувствовал себя в состоянии ходить; силы возвращались с такою быстротою, что почтенный доктор Рихтер немало этому дивился. Первой заботой выздоравливающего было остричь бороду, которая, по его мнению, безобразила его, и привести в должный вид свои усы. Он был очень доволен, что багаж при нем, так как это давало ему возможность одеться настоящим джентльменом вместо прежнего грубого охотничьего костюма.

Вскоре он мог оказывать дамам много разных услуг, взамен оказанных ему во время болезни. Он здоровел не только телом, но и духом. Наслаждение, которое он испытывал в их домашнем кругу, он объяснял тем, что сам только что лишился всех своих близких.

— Моя мать, — говорил он госпоже Сэгин, — была так же добра и кротка, как и вы. Когда вы делаете мне выговор за какую-нибудь неосторожность, например за слишком раннюю прогулку или продолжительное чтение, то я бываю так тронут вашею заботливостью, что с трудом удерживаюсь от желания вас обнять и расцеловать, как родную мать.

— Моя сестра Алиса, — говорил он Зое, — была такая же веселая и хорошенькая, как вы.

В ответ на это Зоя, смеясь, говорила:

— Вы находите меня хорошенькой?.. Мамаша, разве это правда? — и она краснела, продолжая смеяться.

Генрих ни на минуту не расставался с ними; он охотнее занимался музыкой с ними, нежели ботаникой с доктором Рихтером, который, впрочем, своим добродушием и простодушием ему очень нравился.

Дом Сэгинов был расположен посреди обширного огороженного угодья, доходившего до реки. Ограда, закрывающая луг и сад, была очень высока. По верху ее шла живая изгородь из кактусов, колючки которых образовывали непроницаемую стену. Проникнуть внутрь можно было только через тяжелые ворота, снабженные калиткой, но и то и другое всегда было заперто. Сад был великолепен, в нем было множество чужеземных деревьев; ветви их сплетались в густые кущи, что придавало саду девственный вид.

Что касается цветника, составлявшего гордость и забаву Зои, то он изобиловал цветами; запах от них проникал даже в дом.

Садовая ограда доходила, как сказано, до реки и там обрывалась; берег, изрезанный остроконечными пригорками, и глубина воды служили с этой стороны достаточной защитой. Густой ряд каштановых деревьев рос по берегу, а под тенью их стояло несколько зеленых скамеек в испанском вкусе. Только с этой стороны взгляд мог выйти за пределы ограды. Вид был чудесный и простирался на несколько миль по течению Дель-Норте. По-видимому, на другом берегу не было ни жилищ, ни обработанных полей. Пространство сплошь было покрыто каштановыми деревьями. На юге, на крайней линии горизонта, поднималась, как стрела, над опушкою леса церковь Эль-Пазо-Дель-Норте. На западе возвышались остроконечные пики Скалистых гор и так мало еще исследованные Органские высоты, озера которых с их приливами и отливами наводят на охотника суеверный страх. На востоке, на очень дальнем расстоянии, выступал двойной ряд изобилующих золотом Мимбрских гор, куда редко проникают самые отважные охотники, это родина страшных апахов и навагоев.

Почти каждый день Генрих совершал утренние прогулки с дамами и доктором внутри ограды. Их сближение росло и росло. Генрих сознавал теперь, что общество купцов только развлекло, но не утешило его. Сердце его, так много страдавшее от одиночества, теперь утешалось в мирной семейной обстановке. Он любил получать приказания от госпожи Сэгин, как от родной матери, он осыпал ее предупредительной любезностью, он обожал ее. Что касается Зои, то с ней он день ото дня становился все сдержаннее, но каждый раз, когда доктор упоминал о скором прибытии каравана и, следовательно, о неизбежном отъезде молодого человека, у Генриха сжималось сердце.

Вечером в гостиной велась мирная беседа. По просьбе доктора дамы давали маленький концерт. Потом по просьбе Зои Генрих должен был что-нибудь нарисовать в ее альбом. При этом замечалась одна странность: все женские головки выходили у него на одно лицо.

Когда Зоя сделала художнику это замечание, он стал оправдываться. Когда же на суд были призваны мать и доктор, то последний сказал:

— Да ведь это ваше лицо, милая Зоя.

Мать промолчала, но в этот вечер она с дочерью рано ушла из гостиной, а Генрих всю ночь раздумывал. На другой день он имел продолжительную беседу с матерью, начав решительно: «Я люблю вашу дочь!» Она ответила:

— Подождем мужа; если он сочтет вас достойным быть супругом Зои, я рада буду стать на самом деле вашей матерью.

Десять дней пролетели незаметно. Госпоже Сэгин и доктору казалось, что Генрих стал членом их семьи; он был и необыкновенно нежным и скромным, рассказывал им свое прошлое и открывал свой внутренний мир, с Зоей был робок. Он ждал возвращения Сэгина, чтобы сообщить девушке о своем намерении. Он не сомневался в согласии Сэгина; мысленно представляя себе его удивление и признательность за предложение со стороны человека, принадлежавшего к безукоризненной и уважаемой фамилии.

Генрих находил, что таким образом он вполне расквитается с Сэгином за собственное спасение, и преспокойно строил планы своей будущей жизни. После свадьбы он тотчас уедет с Зоей из этой дикой страны, где имя ее отца проклято, поселится с нею в Новом Орлеоне и, отбросив всякую мысль о путешествиях, будет наслаждаться полным счастьем. Он бродил с этими мечтами в одно прекрасное утро по берегу под каштанами, когда к нему навстречу выбежала Зоя.

— Господин Генрих! — кричала она издали, потом остановилась и положила руку на сердце, которое сильно билось, потому что она бежала, как маленькая девочка. — Знаете ли вы, — сказала она наконец, — мой отец приехал в эту ночь. Я только что с ним поздоровалась; он разговаривал с мамой и сказал, что хочет поговорить с вами сию минуту. Слуги побежали вас отыскивать, а я пошла к себе наверх, оттуда увидала, что вы гуляете под каштанами, и побежала к вам навстречу. Папа увидит, что я лучше всех умею исполнять его желания.

Девушка улыбалась, давая это объяснение. Генрих Галлер почувствовал огромное волнение: ведь решалась их судьба, а она и не догадывалась об этом. Может быть, Зоя чувствует к нему только то обязательное расположение, какое предписывается хорошим воспитанием иметь ко всякому гостю? Может быть, ее молодость, детская наивность не позволяют ей еще чувствовать так глубоко, как чувствовал Генрих!

Мысли эти мучили молодого человека; поэтому он молчал, идя рядом с Зоей. Она же смеялась, рвала цветы, звала любимых голубей и ворчала на молодого человека, что он, по-видимому, не радуется возвращению ее отца.

Подходя к дому, Генрих не мог удержаться, чтобы не сказать:

— Вы хотите, чтобы я радовался разлуке с вами?

Зоя остановилась.

— Как, разлуке? — повторила она, причем румянец исчез с ее лица. — Но почему? Нам было так хорошо вместе!

Генрих схватил руку девушки.

— Хотите вы, чтобы нам никогда не расставаться? Это мое самое горячее желание.

— Господин Галлер! — произнес кто-то серьезным тоном за его спиною.

Генрих выпустил руку Зои, обернулся и увидал Сэгина, который выходил из кущи апельсиновых деревьев и с укоризной смотрел на него.

— Папа, — сказала Зоя, бросаясь в его объятия, — правда ли, что вы хотите увезти от нас господина Галлера? Но знаете ли вы, что это очень огорчит маму, доктора и меня?

— Дитя, — сказал Сэгин, лаская белокурую головку своей дочери, и сделал Генриху знак, чтобы он следовал за ним.

Они поднялись в комнату, занимаемую гостем. Сэгин закрыл окна и запер двери. Физиономия его во время этих приготовлений была такая мрачная, что Генрих почувствовал, что его мечты разбиваются в прах.

«Не так, — думал он, — следовало бы вести себя Сэгину, когда его дочери оказывают честь и смывают с нее пятно, наложенное отцом».

Сэгин сел на диван, указал место молодому человеку и с иронией произнес:

— Вы, я думаю, не сомневаетесь в том, что я желал бы иметь зятя, подходящего ко мне в нравственном отношении. Какова моя репутация — вам известно. Теперь вникните в дело поглубже и скажите тогда, продолжаете ли вы настаивать на предложении, о котором я узнал от жены.

— Сударь, я настаиваю на нем, я прошу руки вашей дочери.

Сэгин некоторое время молчал, потом, выходя из задумчивости, он продолжал:

— Что вы знаете обо мне?.. Я хочу сказать — истинного.

— Знаю, что вы были очень великодушны ко мне: я жестоко оскорбил вас, а вы спасли меня. Это относится к моему личному опыту. Что касается прочего, я знаю только ваше имя и ваше прозвище.

— Здесь, — сказал Сэгин, очерчивая круг рукою, что должно было означать обнесенное оградой пространство, — здесь не знают моего прозвища, не знают ничего, относящегося к нему. А рассказывали вам о моих подвигах ваши товарищи по каравану?

— Да.

— Итак, вы слышали, что я — Сэгин, охотник за черепами, что жители Эль-Пазо посылают меня на охоту против апахов и навагоев и платят мне по числу индейских черепов, которым они украшают стены города. Вам именно это рассказывали?

— Да, сударь.

— И все это справедливо… Неужели вы и теперь захотите жениться на дочери убийцы?

— Сударь! — воскликнул молодой человек. — Ваши преступления не ее преступления. Слава Богу, она так невинна, что и не подозревает о злодействах своего отца. Вы можете быть демоном, она останется по-прежнему ангелом.

На лице Сэгин показалось выражение горькой печали.

— Преступление! Демон! — повторил он. — Конечно, вы вправе это сказать. Вам, вероятно, передавали все басни, которые ходят на мой счет: об отравленном ужине, о безоружных индейцах, расстрелянных пушками, и других подобных жестокостях.

— Да, сударь, но я прибавляю, что мой двоюродный брат Севрэн пожимал при этом плечами, что заставляло и меня относиться недоверчиво к таким рассказам.

— Господин Галлер, все эти истории — чистая выдумка, от начала до конца выдумка.

— Как я этому рад! Испытав на себе вашу доброту, я страдал при мысли о тех ужасах, которые вам приписывают.

— А между тем, — продолжал Сэгин, — если бы все эти истории с их ужасающими подробностями были справедливы, они представили бы только слабое подобие того, что делали индейцы с жителями беззащитных поселений. Если бы вы знали все, что произошло здесь за последние десять лет! Злодейства и убийства, деревни, преданные огню, женщины и дети, уведенные в рабство, мужчины, задушенные на пороге своих жилищ, целые опустошенные области! Великий Боже! Меня эти дикари поразили в самое сердце, и за это, может быть, Всевышний смилуется надо мною в день страшного суда.

Говоря это, Сэгин закрыл лицо руками и припал к столу. Когда он отнял руки, лицо его уже приняло обычно грустное и вместе гордое выражение.

— Господин Галлер, вам необходимо знать мою биографию. Вы сказали моей жене, что свободны от всяких семейных уз, а потому можете самостоятельно решить вопрос о своей женитьбе. Вы высказали уверенность в согласии единственного вашего родственника Севрэна. Я со своей стороны тоже в нем уверен. Я знаю, что он расположен ко мне. Но сам я никак не могу согласиться на ваше предложение в той форме, в какой вы его сделали. Человек, настолько щепетильный в делах чести, что не хочет протянуть руки публично опозоренному человеку, не может признать его своим тестем… Не противоречьте, не извиняйтесь. Это с моей стороны не решительный отказ. Во всяком случае, если я своим рассказом докажу вам, что меня напрасно опорочили, то вы должны будете признать за мною право предложить вам некоторые брачные условия!

— Разумеется, — сказал Генрих, побежденный силою речи этого «охотника за черепами».

— Итак, вы должны узнать меня вполне, — сказал Сэгин. — Я не француз, как это утверждают, я креол из Нового Орлеана. Мои родители бежали из Сан-Доминго, где их имущество после возмущения негров было конфисковано. Я учился и готовился быть инженером, с этою целью отправился в мексиканские рудники. Несколько лет я провел в окрестностях По-този. Скопив немного денег, я стал работать на свой страх. Народная молва утверждала, что на берегу Гилы есть золотая руда. В почве действительно находился золотой песок, а на поверхности почти на каждом шагу встречался молочный кварц, обыкновенный спутник золота. Я нанял артель хороших, честных рудокопов. Пройдя с ними часть Мимбрского хребта, я набрел на значительное месторождение золота. Начали копать. Через пять лет рабочие мои достигли известного благосостояния, а я сделался богатым человеком. Тогда только я подумал, что могу наконец насладиться и семейным счастьем. Выбор мой давно уже был сделан: с детства я любил мою кузину Адель и Новый Орлеан покинул с целью составить себе состояние перед женитьбой. Всякий труд в течение этого времени был мне приятен, так как приближал меня к осуществлению заветной цели. Но осталась ли она верна своему обещанию? Меня мучили сомнения, когда я возвращался после долгих лет в родной город. Адель ждала меня. Мы обвенчались и поселились в Вальверде, городе, ближайшем к моим рудникам. Тогда это был цветущий город, теперь остались от него одни развалины. Господь благословил наш союз, у нас родились две девочки. Младшая, Зоя, с детства была похожа на мать. Другая, старшая, дорогая моя Адель… была, говорят, вылитый мой портрет. Мы их обожали, мы даже слишком гордились ими, это была наиболее чувствительная наша струна, в нее-то и поразил нас удар. В Санта-Фе назначили нового губернатора. До сих пор он язва здешних мест. Он позавидовал моему почетному положению в обществе и стал чинить мне на каждом шагу неприятности, которые способны возмутить всякого гордого человека. Однажды он давал праздник в своем дворце Альбукерк, я должен был явиться, и тут он меня публично оскорбил. Если бы он был не только губернатором, а хотя бы первым королем в свете, я и тогда не перенес бы оскорбления. Я протестовал громко, поддерживаемый кучкой товарищей, и требовал удовлетворения с оружием в руках. Но он думал иначе. Вместо того, чтобы поступить как джентльмен, он тут же, на балу, приказал своей страже схватить меня и посадить в тюрьму. Не было никакого подобия суда надо мною. Меня продержали несколько недель и потом выпустили. Когда я вернулся домой, то нашел его наполовину разграбленным и опустошенным. Жена моя в горячечном бреду прижимала к груди маленькую Зою. Оказывается, губернатор Армиго подкупил кровожадных навагоев, чтобы они напали на мой дом. Но им мало было меня разорить, они еще увели с собою мою бедную Адель. Жена и день и ночь громко призывала ее в бреду.

Сэгин замолк, и Генрих долго не решался прервать угрюмое молчание, вызванное воспоминанием об ужасной катастрофе.

Наконец он спросил его:

— Но каким образом госпожа Сэгин и Зоя избегли такой же участи?

— Один из моих фермеров вывел их через погреб, идущий из дома в сад, и спрятал в лесу, в хижине. Брат фермера, который нес дочь мою Адель, был убит дорогою. А самого фермера вы должны знать: это Хозе, наш верный привратник. Можете судить, насколько добросовестно он исполняет свою обязанность… Армиго во что бы то ни стало хотел подорвать мое благосостояние, как нравственное, так и материальное. Поэтому навагой напали на мой рудник, перебили рудокопов, уничтожили и пожгли все мои сооружения. С теми рудокопами, которые остались в живых, я преследовал индейцев, но мы не могли их нагнать и вернулись ни с чем в разоренные жилища, где нас ожидали плач и стоны. О, сударь! Вы испытали горе, потеряв ваших родителей, но его и сравнить нельзя с горем родителей, теряющих своего ребенка.

Сэгин схватился руками за голову и некоторое время молчал.

— Мой рассказ скоро будет кончен, — заговорил он наконец, — кончен, но только до теперешней минуты, так как будущего никто не знает. Целые годы блуждал я вокруг индейских поселений, отыскивая свое дитя. Я командовал отрядом таких же, как я, несчастных людей: одни потеряли своих жен, другие — детей при подобных же обстоятельствах. Но скоро наши средства, а может быть и их храбрость, истощились; они все понемногу покинули меня. Губернатор Санта-Фе, разумеется, не оказывал нам никакой поддержки. Уже тогда подозревали Армиго (теперь это доказано), что он в тайном союзе с предводителями навагоев.

Он обещал не преследовать их, они взамен дали обещание грабить только его врагов. Когда я распутал нить этой вероломной интриги, то понял, кто причина всех моих несчастий. С тех пор два раза жизнь этого гнусного человека была в моих руках, но я не захотел марать рук. Он совершил кучу преступлений против многих, судить его будет всемогущий Судия, я же ни на шаг не отклонился от прямой своей цели.

Итак, мой отряд рассыпался, боясь новых преследований со стороны Армиго. Я покинул округ Санта-Фе, миновал Долину смерти и поселился в Эль-Пазо. Некоторое время я жил в бездействии, но скоро стряхнул с себя апатию. Частые нападения индейцев племени апахов в округах Сонора и Чигуагуа заставили правительство позаботиться о лучшей охране: укрепления были приведены в порядок и получили лучшие гарнизоны, были устроены отряды волонтеров, и плата им была назначена по числу скальпов убитых индейцев. Мне предложили начальствовать над этими отрядами. Я хотел отыскать свою дочь, а потому согласился. Таким образом я сделался «охотником за черепами». Это ужасная должность. Если бы я руководствовался только чувством мести, я был бы давно удовлетворен: мы совершили столько кровавых расправ, что вполне наказали индейцев за тот набег. Но я хочу, я должен отыскать мою Адель. Я знаю наверное, что она находится в плену у навагоев. До сих пор скудость средств останавливала меня. Несмотря на все усилия, я не мог набрать достаточно людей, чтобы проникнуть в пустыню, лежащую на север от Гилье, где расположены их деревни.

— А теперь вы надеетесь?

— Чуточку потерпите, Галлер, я сейчас кончу. До сих пор внутренние дела отвлекали внимание правительства от заботы о наших нуждах. С недавнего времени наши услуги стали выше ценить. Никогда еще мои люди не были так хорошо вооружены. На днях человек, бежавший из лагеря навагоев, сообщил мне, что воины обоих племен собираются на юг. Они, кажется, хотят добраться до ворот Дюранго. Я же намерен воспользоваться их отсутствием, чтобы проникнуть в лагерь и отыскать мою дочь.

— А вы уверены, что она жива? — спросил Генрих нерешительно.

— Благодарю Бога, я в этом вполне уверен. Пленник, о котором я только что говорил, часто видел ее. Она считается среди дикарей чем-то вроде королевы, имеет особые права и власть. Да она жива, и если мне удастся ее вернуть, это будет моим последним набегом. Я уеду отсюда и поселюсь где-нибудь далеко с дорогой семьей.

Генрих с волнением слушал рассказ Сэгина. Неприятное чувство и нерасположение к «охотнику за черепами», которое он так открыто заявил раз, уступило теперь место состраданию и даже восхищению. Как много он страдал, этот несчастный отец! Исповедь Сэгина позволяла Генриху узнать отца любимой девушки, для него это была большая радость. Он взял его за руки и с влажными от слез глазами воскликнул:

— Простите ли вы мне, что я так жестоко в вас ошибался?

Сэгин улыбнулся.

— Теперь вы узнали короче отца Зои. Расположены ли вы по-прежнему просить ее руки?

— Больше чем когда-либо, если вы только меня считаете достойным этой чести.

— Я уже сказал, что поставлю вам некоторые условия: я не просто отдам вам Зою, вы должны ее завоевать.

— Каким образом? — горячо спросил Генрих. — Я готов на всякие условия, на всякие жертвы.

— Вы должны мне помочь отыскать ее сестру. Вы должны идти со мною в пустыню.

— Когда угодно… но в таком случае, могу ли я считать Зою своей невестой?

— Я представлю ей вас как жениха. Сегодня вечером мы сделаем обручение, а завтра чуть свет надо выступать.

— Значит, мне нужно пойти пересмотреть оружие и взглянуть на лошадь, — сказал Генрих, которому поскорее хотелось поделиться своею радостью с госпожой Сэгин и Зоей.

— Не беспокойтесь, все в порядке; к тому же в эту ночь вернулся ваш слуга Годэ. Он поедет с вами. Теперь я пойду к жене и к дочери. Вы придете в гостиную через полчаса.

Генрих находился в тревожном ожидании, а потому встретил своего верного слугу далеко не так горячо, как можно было ожидать. Разумеется, он крепко пожал руку канадцу, рад был видеть его целым и невредимым после стольких испытаний, но рассеянно слушал рассказ о его избавлении в Долине смерти, о данном ему поручении на места остановок каравана.

— Не тем ваша голова занята, капитан, не так ли? — заметил наконец Годэ. — Вас не очень-то интересуют мои похождения. Бродя по дому, я заметил некое розовое платьице… За вами хорошо ухаживали; вы не захотите и уходить отсюда, тогда прощай все наши приключения!

— Вы ошибаетесь, Годэ, я еду завтра же в поход. Надеюсь, что и вы со мною…

— Идет, — сказал канадец, потирая руки. — Но куда же мы направимся?

Генрих ничего не ответил, так как увидел в открытую дверь Сэгина, делавшего ему знак рукой, Он бросился в гостиную так стремительно, что опрокинул стол с растениями, за которым сидел доктор.

Добряк-доктор вытер очки, оказавшиеся почему-то влажными, и, глядя с улыбкою на опрокинутый стол, сказал:

— Для этой молодежи нет ничего святого. Этот, например, влетел, как ураган, измял мои растения, сломал мой стол и расстроил к тому же мою милую Зою.

Зоя действительно плакала, старалась забыть о том, что жених должен покинуть ее завтра же. Генрих тоже страдал от близости разлуки, он охотно попросил бы отсрочки, но не смел. Он-то знал, что ему предстоит не короткая отлучка на несколько дней, как в этом все старались уверить мать и дочь, а опасный поход. Тем не менее он отправлялся полный надежды и счастливый как никогда. В благополучном возвращении своем он не сомневался.

Прежде нежели померкли поутру звезды, ворота в ограде отворились, и отряд выступил. Впереди всех находился Сэгин, рядом с ним доктор Рихтер, за ними следовал Генрих Галлер. На повороте он не утерпел и остановился, чтобы взглянуть в последний раз на дом. Он пропустил слуг, составлявших арьергард.

Может быть, это было одно воображение, но сквозь сумерки ему почудилась на террасе белая фигура. Долго не мог он оторвать от нее глаз. Но нетерпеливый конь его не хотел оставаться позади своих товарищей и увлек всадника. Молодой человек оборачивался еще не раз, но скоро они въехали в густой лес, за которым не стало видно усадьбы.

Дорога была тяжела из-за густого хвороста, покрывавшего почву, следов почти не было видно. Местность была дикая, пустынная, на каждом шагу из чащи выскакивали навстречу охотникам олени и антилопы. Дорога то шла берегом, то удалялась от него, чтобы избежать извилин реки. Иногда им приходилось ехать по земле, когда-то возделанной, но давно уже запущенной. Попадались им следы прежних жилищ и раз даже попались следы церкви. Здесь когда-то был целый поселок, но что сталось с его жителями? Откуда пришла гибель к этим людям?.. Одичалая кошка выскочила из развалин и скрылась в лесу, сова со зловещим криком вылетела из развалин башни…

Генрих с грустью смотрел на следы опустошения. Подъехав к Сэгину, он спросил его, почему жители покинули этот край?

— Индейцы, — коротко ответил охотник.

Действительно, на всем лежал отпечаток дикого набега, совершенного племенем, вооруженным копьем, топором, ножом для скальпирования и зажженным факелом для уничтожения цивилизации.

— Навагой? — спросил молодой человек.

— Навагой и апахи.

— Так они и теперь появляются здесь?

Генриху стало страшно при мысли, что дикари так близко подходят к стенам усадьбы. Разве трудно разрушить ограду и что могут сделать для защиты дома немногие оставшиеся слуги?

— Они больше не являются сюда, — с улыбкой отвечал Сэгин, как бы угадав мысль Генриха.

— Почему?

— Это наше царство. Сейчас вы увидите странных обитателей его. Горе индейцам, которые отважились бы проникнуть в эти леса.

По мере того, как путешественники подвигались, пред ними открывались новые виды: по обеим сторонам реки шли цепи гор, постепенно сходившиеся и в одном месте образовавшие узкий проход. Вода там, пробиваясь между двух отвесных скал, сильно пенилась и шумела. Скалы же были остроконечные, более тысячи футов вышиной и в разрезе необыкновенно гладкие и страшные.

— Видите вы этот пик? — внезапно спросил Сэгин молодого человека, указывая на скалу, которая поднималась всех выше над пропастью.

— Да, вижу. Человек на этой скале показался бы нам не более картонного паяца.

— И оттуда вы собирались прыгнуть, когда мы вас нашли. Вы качались над этой пропастью.

Генрих содрогнулся… Голова у него закружилась, и, чтобы не упасть, он принужден был на некоторое время сойти с лошади.

— Без вашего доброго коня, — заметил доктор Рихтер, — мне, если бы я попал сюда случайно, пришлось бы только ломать себе голову над тем, что осталось от вас на дне пропасти.

— О, Моро, дорогой Моро! — произнес Генрих, целуя лошадь между глаз.

Сэгин тоже с восхищением смотрел на чудное животное. Желая избавиться поскорее от неприятного чувства головокружения, Генрих переменил разговор, он спросил Сэгина:

— Мне очень хотелось знать одну вещь, но до сих пор не приходилось спросить вас об этом. Почему при первой нашей встрече вы желали во что бы то ни стало купить Моро?

— Теперь, когда вы посвящены в мои семейные тайны, я могу вам это объяснить. Для похищения моей дочери мне нужен был такой конь, как ваш Моро. Это было еще раньше, чем я узнал о выступлении моих врагов. Я собирался проникнуть как-нибудь в их лагерь и выкрасть дочь. На Моро я надеялся ускакать от их преследования, так как их лошади, несомненно, уступают арабским коням. В лагерь я пробрался бы, переодевшись индейским воином, их языком я уже давно владею в совершенстве.

— И все-таки это предприятие было бы очень опасно — таково всегда будет мое мнение, — сказал доктор Рихтер.

— Но вы знаете, доктор, что я на него решился только в крайнем случае, когда все другие способы были уже испробованы. Это был отчаянный шаг, но я решился и, если бы получил лошадь, непременно бы осуществил его.

— Вы очень хорошо сделали, что не продали Моро, — сказал доктор. — Теперь мы гораздо больше можем рассчитывать на успех.

— Правда, что Провидение как будто сжалилось надо мною. Никогда еще обстоятельства не складывались так благоприятно, как теперь. С одной стороны, удобно для нас отсутствие воинов в лагере навагоев; с другой — мой отряд значительно усилился прибытием охотников-звероловов. Они находят, что медвежьи шкуры не стоят ружейного заряда, и предпочитают поэтому шкуры краснокожих. Да, на этот раз я могу надеяться.

Они въехали в тень каштанового леса, и Сэгин предложил передохнуть.

Лошадей пустили пастись, сами путешественники расположились на лужайке позавтракать.

Они отдыхали более часа, беседуя об особенностях местности, по которой проезжали. Генрих с величайшим удовольствием учился у своих более опытных и знающих спутников. Первое его путешествие с купцами мало ознакомило его с краем; он находился тогда под действием степной лихорадки, поэтому и впечатления его были очень смутны. Теперь же он вполне выздоровел и остро воспринимал окружающее.

Мысль, что когда-то этот край был занят солдатами Фердинанда Кортеца, потом отнят у них прежними владельцами и вновь подвергнут опустошению, рисовала в воображении молодого человека одну картину за другой. Сэгин был сегодня как-то особенно общителен: он охотно отвечал на все вопросы и обнаруживал при этом большие познания.

— Вы правы, что от тех времен не сохранилось почти никаких достоверных свидетельств. Люди, которые могли бы тогда начертить географическую карту для потомства, были слишком заняты добыванием золота. Жалкие потомки этих выходцев до сих пор только и думают о том, как бы обокрасть друг друга, и этим губят себя. Они не знают и не хотят знать края за пределами своего поселения. Они знают только о существовании врага, который грозит им отовсюду и которого они боятся, как дети буку. — Сэгин вздохнул.

— Мы находимся теперь в центре материка, в американской Сахаре. Новая Мексика среди этой пустыни — как оазис. От нее приходится в ином месте ехать тысячи миль, пока доберешься вновь до плодородной местности. Своим плодородием Новая Мексика обязана реке Дель-Норте. Это единственное место, где живут белые, от правого берега Миссисипи до берегов Тихого океана, то есть до Калифорнии. Ведь чтобы доехать до Санта-Фе, вам пришлось ехать пустыней?

— Да, по мере того как мы удалялись от Миссисипи, местность становилась все бесплоднее. На последних трехстах милях мы с трудом находили достаточное количество травы и воды.

— Так и по всему протяжению вдоль Скалистых гор вы не встретите ни одного деревца. На востоке можно даже проследить вулканическое образование почвы. Хотя вулканы потухли давным-давно, повсюду видны следы шлака и лавы; ни климат, ни растительность не повлияли на них. Впрочем, климатические условия здесь вообще не играют роли.

— Как это? Я не понимаю, — заметил Генрих.

— Я то хочу сказать, — сказал Сэгин, — что атмосферные изменения здесь редки, дожди и бури почти не касаются этих стран. Есть места, где в продолжение многих лет ни разу не пала даже роса.

— Как же вы объясняете себе это явление?

— У меня своя теория, которая, пожалуй, не удовлетворила бы ученых. Вот сущность ее. Дождь идет только тогда, когда воздух насыщен парами; пары получаются только при существовании вод на земле; вода же здесь встречается редко. Оно и понятно: место очень возвышенное (мы находимся на высоте 9000 футов над уровнем моря) — отсюда скудость источников, которые по законам гидростатики должны бы были пополняться водою из каких-нибудь верхних слоев, а таковых не существует здесь. Предположите, что местность эта когда-то была сплошь покрыта водою, представляла из себя море, со всех сторон окруженное горами. Воде некуда было бы излиться, и тем не менее она с течением времени перешла бы в океан, оставив сухое дно.

— Но как же бы это случилось? Путем испарения? Сколько бы времени потребовалось на это?

— Напротив, от недостатка испарения.

— В таком случае я ничего не понимаю.

— Сейчас объясню. Это место очень возвышенное, а потому воздух холодный и испарение незначительное. В океане оно сильнее, и вот, вследствие обмена в верхних слоях воздуха, пары из океана попадают во внутренние моря и переполняют их водою.

— Кажется, я начинаю понимать, в чем дело.

— Слушайте далее, — продолжал Сэгин. — Вода после этого начинает искать себе выход из моря; первая брешь положит начало излиянию. Вода мало-помалу выроет себе широкое русло и выльется вся. Конечно, на это потребуются многие века. Дно бывшего моря совершенно высохнет, и геологи будут недоумевать по поводу такой впадины.

— Вы, значит, утверждаете, что долины между Андами и Скалистыми горами — места высохших внутренних морей?

— Я в этом убежден.

— Ив самом деле, до сих пор ведь существует такое море, — сказал Генрих.

— Большое Соленое озеро? Да, конечно. Вернее, целая система озер, ручьев и речек, соленых и пресных. Эту водную систему со всех сторон плотно окружают горы и холмы, так что воды ее не имеют никакого сообщения с океаном.

— Но почему же оно не исчезает?

— Прежде всего потому, что это озеро расположено не особенно высоко. Обмен паров между ним и океаном существует равномерный, следовательно, оно не переполняется и не изливается. Моря Каспийское, Аральское и Мертвое представляют то же явление и не противоречат моей теории. Берега Соленого озера плодородны благодаря обилию дождей, но дожди эти обязаны своим происхождением испарению собственных его вод.

— Как! Неужели вы хотите сказать, что испарения из океана не доходят до внутренних частей материка?

— Я не утверждаю этого вполне, так как иначе в пустынях никогда бы не шел дождь. Иногда в сильную бурю облака могут быть занесены с океана далеко в глубь страны; но большею частью они только краем касаются отдаленных внутренних частей материка. Масса паров, поднимающаяся над Тихим океаном и направляющаяся на запад, изливается тут же на берегу; пары же, которые находятся в высших слоях атмосферы, минуют береговые хребты гор и проникают дальше, но тут задерживаются хребтом Сиерра-Невада. Они сгущаются и возвращаются к океану по течению рек Сакраменто и Сан-Хоакино, частью и Колорадо. Наконец последние остатки паров скудно орошают самые возвышенные склоны гор. Вот вам объяснение происхождения рек и речек, а также оазисов, которые скрашивают ужасную пустыню. Пары из Атлантического океана подвергаются той же участи, проходя через Аллеганские горы. Сгустившись, они падают дождем в долины Огио и Миссисипи. С какой стороны ни посмотришь, плодородие на нашем материке уменьшается с приближением к центру. Это объясняется, конечно, недостатком воды. Во многих местах, где еле пробивается трава, сама почва богата удобрениями. Не так ли, доктор?

— Совершенно справедливо, — сказал доктор Рихтер, — этой благодатной почве только и недостает небесной влаги. Как только является малейшее орошение, растительность делается роскошнейшей. Господин Галлер мог заметить это, проезжая по течению Дель-Норте. То же замечается в бывших испанских поселениях по течению Гилы.

— Кстати, — спросил Генрих, — не можете ли вы мне сказать, почему испанские сооружения были покинуты на произвол судьбы? Мне никогда не приходилось слышать о причине падения этих прекрасных колоний.

— О, — горячо воскликнул Сэгин, — причина коренится в неспособности испанской нации к колонизации! Нужно, чтобы явилось племя настойчивое, не избалованное удобствами и прелестями жизни, способное выдерживать борьбу. А потомки Кор-теца оказываются бессильными перед энергией апахов, навагоев и команчей, когда-то побежденных их славным предком. Посмотрите на испанские владения в Соноре, Чигуагуа — они почти обезлюдели! Посмотрите на Новую Мексику — население ее терпит ежегодные нападения со стороны индейцев. Однако доктор делает мне знак. Правда, мы достаточно наговорились, и я по солнцу вижу, что пора нам в путь. На лошадей — и вперед! Дождя давно не было, и потому можно ехать берегом, а иначе, милый Генрих, пришлось бы горами сделать лишних пятнадцать миль. Держитесь ближе к скалам и следуйте по моим пятам: ваши товарищи знают, что каждый шаг должен быть рассчитан в этих проходах.

Солнце было близко к закату, когда наш маленький отряд добрался до лагеря охотников за черепами. Появление его не вызвало в лагере никакого волнения. Каждый продолжал заниматься своим делом, не оказывая вновь прибывшим никаких особых знаков почтения или уважения.

Генрих устал от продолжительной езды; он разостлал одеяло и сел, прислонившись к дереву; но, несмотря на утомление, не мог сразу заснуть: настолько заняла его новая обстановка. Ему казалось, что он видит перед собой картину, изображающую ночлег разбойников в ущельях Абруццо.

Лагерь был расположен на берегу Дель-Норте на лужайке, обрамленной каштанами, которые высоко поднимались над малорослыми, густо разросшимися пальмовыми деревьями. Плохие палатки шли вперемежку с кожаными индейскими шалашами. Но большинство охотников довольствовалось растянутой на жердях буйволовой шкурой. Далее в чаще можно было разглядеть более сложные сооружения из ветвей, покрытые пальмовыми листьями или тростником, срезанным на берегу реки. От множества тропинок, шедших в лес, поляна казалась перекрестком. В лесу виднелась еще другая зеленая поляна, где на длинных веревках паслись мустанги и мулы. Всюду были разбросаны уздечки, седла и тюки. Перед шалашами и хижинами висели заржавленные сабли, на земле валялось оружие. Вокруг громадных костров из целых горящих деревьев сидели кучками люди, грелись, жарили какой-нибудь кусок на ужин себе. Некоторые заняты были починкой оружия или платья.

Говор этой орды представлял смесь всевозможных языков и наречий. До уха Генриха долетали отрывки французских, английских, испанских и индейских фраз. Это были большею частью грубые возгласы или перебранки. Можно было подумать, что различные нации выслали сюда своих представителей для состязания в ругани.

В этой разношерстной толпе можно было, однако, различить три группы. В каждой из них господствовал какой-нибудь один язык, и замечалось некоторое сходство в одежде. Три человека, беседовавшие неподалеку от Генриха, казались типичными представителями этих групп. Первый был мексиканец; на нем были зеленые бархатные штаны, стянутые у пояса и широкие внизу, с изнанки подбитые черной кожей с вытисненными на ней узорами и обшитые серебряной бахромой. Сапоги были темно-красные с широкими носками, с громадными шпорами, с массой навешенных побрякушек, которые при малейшем движении издавали бряцание. На поясе был красный шелковый шарф; концы его с бахромой висели на левом боку; коричневая суконная куртка охватывала вплотную стан, оставляя открытыми только широкий ворот и вышитую грудь рубашки. На голове была широкополая шляпа из лакированной кожи, украшенная серебряными галунами. На одно плечо был накинут плащ, на другом висела охотничья сумка. Он опирался на штуцер, пояс его был увешен пистолетами, слева висел большой испанский нож, дополнявший вооружение.

Второй из собеседников был англичанин, он тоже стоял, опираясь на свой длинный карабин, и казался очень высокого роста. Он был плотно сложен и олицетворял собой наследственную силу саксонцев. Широкое здоровое лицо наполовину скрывалось за густыми бакенбардами. Цвет лица, по природе светлый, от загара и долгих странствий по морю и по суше сделался совершенно темным. Костюм был вполне местный; каждая часть его носила печать своего происхождения: очевидно, материал был добыт с помощью собственного пороха и пуль. На нем была блуза из замши, сделавшейся мягкой от дыма, панталоны и мокасины из того же материала, только с подошвами из толстой буйволовой кожи. Блуза была подпоясана, наверху она заканчивалась большим отложным воротником. На голове саксонца было нечто вроде чепца из шкуры енота; спереди его украшала мордочка зверька, а сзади — хвост, развевавшийся султаном. Вооружение составляли: мешок из кожи дикой кошки для пуль, ружье длиною в пять футов, кривой нож, тяжелый пистолет. На груди висел мешочек, украшенный колючками дикобраза; в нем находились принадлежности для курения — единственный признак роскоши у саксонца.

Что касается третьего охотника, дружелюбно разговаривавшего с двумя первыми, то не могло быть никакого сомнения, что это индеец.

Покинутый Сэгином и доктором, которые отправились осматривать лагерь, Генрих обратился за разъяснением к Годэ.

— Что это? Пленные индейцы? Но они не связаны и свободно расхаживают по всему лагерю.

— Это союзники, — отвечал канадец, — из племени делаваров и понов.

Забыв всякую усталость, Генрих пошел в ту сторону, где стояли индейские хижины. Итак, он видел перед собой потомков того знаменитого племени, которое первое сразилось с белыми на островах Атлантического океана. Он подходил к ним с чувством и любопытства, и уважения. Одни сидели вокруг огня и курили из своих красных изящно вырезанных трубок, другие важно прохаживались около. Среди них господствовала тишина, резко отличавшая их группу от остальных. Время от времени кто-нибудь задавал вопрос и получал краткий ответ; иногда обмен мыслей происходил с помощью кивка головы, жеста руки; трубки молча переходили от одного к другому.

Генрих, глядя на этих детей пустыни, испытывал чувство более сильное, нежели простое любопытство. Ему приходила на память вся история войн с племенем делаваров. Перед ним были типичные представители этого избранного племени.

Так вот они, потомки свободолюбивых отцов, которые, преследуемые белокожими, лишь с боя уступали каждую пядь земли; все более и более углублялись они внутрь страны, вплоть до самого «кровавого» участка. Бледнолицые не прекращали преследования, а они, не желая ни за что селиться рядом с победителями, должны были пробиваться сквозь своих же собратьев, превосходивших их втрое численностью. Кровавые битвы, измена, нарушенные договоры значительно уменьшили их число.

Ущелье реки Озаго было последним пунктом; преследователи признали за ними право на этот участок, но было уже поздно. Делавары так привыкли к кочевой воинственной жизни, что не могли приняться за обработку земли. По прошествии некоторого времени все воины исчезли куда-то; на месте остались только старики, женщины и дети. Но, спрашивается, куда же они девались? Где поселились? Кто хочет найти делаваров, должен искать их в степях и лесах — всюду, где возможна охота на медведя, бобра и буйвола. Они бродят или независимыми отрядами, или в союзе со своими прежними врагами — бледнолицыми, сражаются с дикими племенами индейцев вуто, кроу, навагоев, апахов.

Генрих всматривался в их лица и одежду; хотя не было двух одетых одинаково, но в общем замечалось некоторое однообразие. Большею частью на них были блузы из пестрой бумажной материи. Более всего они выделялись своим головным убором: большой тюрбан на голове, сделанный из шарфа или платка яркого цвета, над тюрбаном еще султан или пучок перьев орла или крыло голубого журавля. Костюм дополнялся замшевыми штанами и сапогами из невыделанной кожи. У многих штаны были украшены вдоль шва скальпами, и большее или меньшее число их свидетельствовало о храбрости обладателя их. Сапоги отличались от тех, что носят индейцы долин: шов был наружный, двойной, без всяких украшений. Уже давно эти краснокожие воины оставили употребление индейского лука, и многие из них так искусно владели ружьями, что могли бы поучить белых; но свой традиционный топорик они сохранили.

Переходя с места на место, Генрих набрел на группу мексиканских горцев; они были небольшого роста, но свирепого вида. Это были так называемые циболеро — пастухи крупного скота; в постоянной борьбе с индейцами они приобрели необычайную для испанцев храбрость. Они усердно курили табак, завертывая его в листья маиса, и на разостланных одеялах играли в карты, ставкою служил табак, проигравшие громко ругались, а выигравшие насмехались над ними. Разговор шел на грубом испанском наречии, еле понятном.

Кроме этих характерных групп были и отдельные характерные личности. Были французы, канадские путешественники, беглецы из армии, которых можно было узнать по их белым шинелям; они распевали военные песни со свойственным им жаром. Были тут и покоренные индейцы, с которыми обращались как со слугами; наконец, мулаты, негры, бежавшие с плантаций Луизианы и предпочитавшие жизнь, полную приключений, побоям управителей. Были тут люди в мундирах, покинувшие свою должность где-нибудь на границе. Были даже пришельцы с Сандвичевых островов. Одним словом, лагерь представлял необыкновенную смесь лиц, племен и костюмов. Судьба закинула их сюда из разных мест, и они образовали нечто особенное в своем роде — армию охотников за черепами.

Генрих вернулся к дереву, под которым расположился раньше. В это время он услышал крик журавля, поднял глаза и увидал небольшую голубую птицу, летевшую очень низко по направлению к лагерю, она точно напрашивалась на выстрел. Действительно, какой-то мексиканец выстрелил, но так неискусно, что птица продолжала лететь. Саксонцы начали смеяться, а один из них сказал громко:

— Дурак, тебе и в развешенное одеяло не попасть с твоим негодным ружьем.

Генрих обернулся к говорившему. В эту минуту двое охотников одновременно прицеливались в птицу. Одного из них он еще раньше заметил, другой был индеец. Оба выстрела слились в один; птица перевернулась в воздухе и, падая, повисла на дереве. Стрелявшие не видели друг друга, так как их разделяла палатка, и каждый, таким образом, приписал себе удачный выстрел.

— Хороший выстрел, Гарей! — сказал молодому охотнику его сосед. — Да сохранит Бог всякого от твоего верного прицела.

Индеец в это время обходил палатку; услыхав эти слова и увидав дым от выстрела, он обратился к Гарею.

— Сударь, вы стреляли?

Эта короткая фраза была произнесена на чистейшем английском языке. Обстоятельство это само по себе должно бы было привлечь внимание Генриха, но фигура индейца еще раньше поразила его.

— Кто этот индеец? — спросил он у Годэ, очутившегося рядом с ним.

— Я уже спрашивал о нем — такая у него гордая осанка! Но никто не мог мне сказать, кто он; сказали только, что он недавно приехал, что его никто не знает, но что капитан поздоровался с ним за руку.

Индейцу было около тридцати лет, ростом он был около семи английских футов. Его высокий лоб, орлиный нос и строгие черты лица обличали ум и энергию. На нем была охотничья блуза из замши, отлично выделанной, такой, какая идет на перчатки, на груди она была вышита, ворот обшит горностаем. Горностаевыми же цельными шкурками был обшит подол блузы, что составляло красивое и вместе драгоценное украшение. Но что особенно отличало этого индейца от остальных, так это головной убор. Черные длинные блестящие волосы падали на плечи и доходили до пояса. Его шапочка была кругом усажена орлиными перьями — это высшее щегольство у индейцев. Высокий головной убор придавал ему еще больше достоинства. Белая буйволовая шкура красиво падала с его плеча. Все вообще напоминало «короля меровингов». Драгоценные камни, служившие украшением для одежды и оружия, были подобраны со вкусом; на древке ружья были серебряные насечки. Это был в полном смысле идеал индейца, в котором, однако, ничто не напоминало дикаря. Он необыкновенно вежливо обратился к охотнику с вопросом, тот, напротив, грубо отвечал:

— Стрелял ли я? Да разве ты не слыхал выстрела? Не видел, как птица упала? Посмотри, вот она болтается на дереве.

— Должно быть, мы выстрелили одновременно.

— Полюбуйтесь на этого господина! Мне дела нет до того, произошло ли это одновременно или разновременно. Я знаю одно, что я стрелял и попал в цель.

— Мне кажется, что и я попал в цель, — скромно возразил индеец.

— Как бы не так: из этого игрушечного ружья! — насмешливо произнес Гарей, взглянув с презрением на блестящую штучку своего соперника и глядя с нежностью на бронзовый ствол своего громадного ружья.

Он тщательно вытер его и снова зарядил.

— Игрушка, если хотите, — возразил индеец, — но она не уступит другому ружью в меткости и силе удара. Я ручаюсь, что мой выстрел пробил птицу насквозь.

— Видите ли, господин (так как такого нарядного индейца надобно, конечно, величать господином), очень легко узнать, кто попал в птицу. Ваш калибр будет, вероятно, около 50, мой же 90. Остается только посмотреть.

Гарей направился к дереву, на котором висел журавль.

— Как же ты достанешь птицу? Ведь она высоко! — сказал другой охотник, заинтересованный спором.

Не отвечая, Гарей спустил курок; раздался выстрел, ветка сломалась и повисла, но журавль, прищемленный другой веткой, не упал наземь.

Выстрел, хотя и не достиг цели, был весьма удачен и вызвал одобрение присутствующих, не щедрых на похвалы.

Вслед за этим выстрелил индеец, он попал в надломленное место и точно отрезал ветку, она упала вместе с птицей. Присутствующие еще громче выразили свой восторг.

Начали разглядывать дичь; оказалось, что в ней засели две пули различного калибра. Оба оставались победителями, но молодой охотник был крайне недоволен. Какой-то неизвестный вдруг сравнился с ним в ловкости, чуть не превзошел его в присутствии других охотников. И что всего обиднее, это был индеец с мишурным ружьецом.

Горцы очень недоверчиво относятся к ружьям, имеющим украшения. «Мишурные ружья, как и мишурные бритвы, годны только для легкомысленных людей». Но, очевидно, при изготовлении этого ружья имелась в виду и серьезная цель.

Охотник должен был сделать над собою немалое усилие, чтобы скрыть досаду. Не говоря ни слова, он стал вновь заряжать свое ружье. По-видимому, он не сдавался и хотел продолжать состязание, рискуя быть побежденным. Он тихо сообщил свое намерение одному из товарищей, а потом громко произнес:

— Попасть в ветку дерева вовсе не трудно. Каждый, у кого верный прицел, сделает это. Но я знаю другого рода выстрел — тот требует большого самообладания.

Охотник замолк и посмотрел на индейца, который тоже заряжал свое ружье.

— Скажите, незнакомец, — продолжал он, — есть ли во всем лагере человек, знающий вас и вполне доверяющий вашей ловкости?

— Да, — с небольшим колебанием ответил индеец. — Но к чему вы это спрашиваете?

— Потому что я хочу показать вам штуку, которую мы не раз проделывали в форте Бент: так себе, детская забава. Попасть нетрудно, но при этом испытываешь некоторое волнение. Ау, Рубе! Где ты, приятель?

— На кой черт я тебе нужен, Гарей?

Последние слова были произнесены таким сердитым тоном, что заставили всех обернуться в сторону говорившего. Сквозь деревья и кусты Генрих увидал какую-то темную фигуру, сидевшую у огня. Только по движениям рук можно было признать в ней живое существо; без того она походила бы скорее на ствол каштанового дерева. Генрих подошел ближе, чтобы разглядеть это странное существо.

Одежда его состояла из чего-то, что прежде могло называться охотничьей блузой, но теперь скорее напоминало кожаный мешок с отверстием наверху и двумя приставками в виде рукавов по бокам. Этот мешок был грязно-коричневого цвета, отвратительный из-за грязи и сала, пропитавших его насквозь. Ворот был истерзан, штаны и мокасины были не лучше блузы. Шапка на голове была из звериной шкурки, теперь совершенно вылезшей. Казалось, что этот человек не снимал своей одежды с тех пор, как впервые ее надел, а это могло быть только очень давно. Открытая шея казалась бронзовой от загара и дыма.

На вид ему можно было дать лет шестьдесят, лицо было хитрое, в глазах светился ум. Он принадлежал к породе смуглых саксонцев.

Помимо странного костюма, было еще нечто очень странное в его внешности: казалось, что ему чего-то недостает. Вглядевшись пристальнее, Генрих увидел, что недостает у него ушей.

Человек без ушей — это что-то ужасное. Это невольно наводит на мысль о какой-то ужасной мести, рисует воображению кровавую сцену. В голове Генриха создавалась масса предположений, наконец вспомнив слова Сэгина, он решил, что это, должно быть, тот самый пленный, который принес последние известия из лагеря навагоев.

Откликнувшись так грубо на вопрос Гарея, он продолжал сидеть и грызть кость от жаркого, издавая при этом глухое рычание, точно потревоженный во время еды волк.

— Иди сюда, Рубе, ты мне нужен, — повелительным тоном произнес Гарей.

— Хоть я тебе и нужен, а все-таки Младенец не двинется с места, пока не очистит кость; можешь и подождать.

— Экая старая собака! По крайней мере, поторопись с обгладыванием.

Охотник с недовольным видом поставил ружье на землю и стал дожидаться. Рубе (так звали эту махину, одетую в кожаный чехол) наконец покончил с костью, медленно поднялся и направился к толпе любопытных, ожидавших его.

— Чего тебе нужно, Гарей?

— Мне нужно, чтобы ты подержал эту штуку, — ответил Гарей, подавая ему белую скорлупку величиною с обыкновенные карманные часы.

Вся земля в этом месте была покрыта такой скорлупой.

— Что это — пари?

— Нет.

— Так зачем же ты тратишь порох понапрасну? Разве у тебя его так много?

— Меня перещеголяли, — тихо сказал охотник, — и кто же? Индеец.

Рубе обратил взор на индейца, который прямо и величественно стоял невдалеке от них. По выражению лица Рубе можно было заключить, что он уже встречал его где-то. Он зашевелил губами, но из его слов можно было расслышать только одно: «марикопа».

— Ты думаешь, что он марикопа? — с заметным интересом переспросил Гарей.

— Да разве ты ослеп? Посмотри на его обувь.

— Ты прав; но я жил среди этого племени два года и не видал его там.

— Он уходил далеко в страну, где совсем нет краснокожих! Он, должно быть, хороший стрелок: когда-то он попадал в цель без промаха.

— Ты знал его?

— Да, верный прицел… красивая девушка… молодец… Младенец хорошо их знает… Где мне становиться?

Генрих заметил, что Гарей не прочь еще послушать старика: упоминание о красивой девушке, видимо, заинтересовало его. Но так как товарищ не собирался продолжать, он указал ему на тропинку и коротко сказал:

— Шестьдесят.

— Не попади только в мои когти, слышишь? И так уж индейцы оторвали мне коготь на одной руке; Младенцу нужны остальные.

Говоря это, старый охотник помахал правой рукой; на которой недоставало пальца. Потом он зашагал в указанном направлении. Отсчитав шестьдесят шагов, он круто повернулся на каблуках и протянул правую руку в уровень с плечом; между пальцами протянутой руки была скорлупа.

— Готово, Гарей, — сказал он, — можешь стрелять.

Кучка зрителей была очень заинтересована происходившим. Такие случаи не часты среди горцев-охотников, как о том свидетельствуют путешественники. Подобный выстрел доказывает не только искусство охотника, но и самообладание, и доверие, питаемое к нему другим. При этом, разумеется, не меньшая заслуга и того, кто держит мишень. Многие охотники согласились бы стрелять, но немногие — держать скорлупу.

Генрих дрожал от страха, большинство присутствовавших было взволновано, но никто не осмелился вмешаться. Глубоко вздохнув всей грудью и выставив левую ногу вперед, Гарей стал твердо сам, утвердил ружье и крикнул своему товарищу:

— Эй ты! Не зевай, старый грызун!

После этого он стал тщательно целиться. Кругом царила гробовая тишина. Все взоры были устремлены на цель. Раздался выстрел, и скорлупа разлетелась в мелкие куски. Толпа приветствовала Гарея громким «ура». Старый Рубе нагнулся, чтобы осмотреть осколки и, подняв один из них, крикнул:

— Попал в самую середку!

Действительно, молодой охотник попал в самый центр скорлупы. Все взоры обратились на индейца; до сих пор он оставался немым свидетелем, теперь он опустил глаза в землю и, казалось, что-то искал. Под ногами он увидел плод вьюна, величиною, формою и отчасти цветом напоминающий апельсин.

Индеец поднял его и взвесил на ладони. Все недоумевали, что он хочет сделать с этим плодом. Человек пятьдесят внимательно следили за ним.

Гарей хотя и гордился только что одержанной победой, но какое-то предчувствие не давало ему покоя; он подозрительно следил за индейцем. Что касается Рубе, то тот преспокойно вернулся к своему костру и принялся за новую кость.

Индеец, казалось, вполне удовлетворился найденным плодом. Он взял висевшую у него на груди бедренную кость орла, изящно отделанную, с проткнутыми в ней дырочками наподобие флейты, поднес ее к губам и издал три резкие ноты, делая между ними одинаковые промежутки. Потом он стал глядеть в глубь леса по направлению к западу. Любопытство охотников было сильно возбуждено, они перешептывались между собою. Вдруг те же три ноты повторились в лесу, точно отдаленное эхо. Очевидно, у индейца был товарищ. Для всех, кроме Рубе, это было неожиданностью.

— Вот увидите, — сказал он через плечо, — я готов прозакладывать свою кость, что сейчас явится девушка такой красоты, какой вы и не воображали.

Послышался треск раздвигаемых кустов и шелест сухих листьев под чьей-то легкой поступью. Минуту спустя показалась на опушке девушка, действительно, необыкновенной красоты, как предсказал Рубе. Все присутствующие онемели от восхищения.

Одета она была не менее нарядно, чем индеец: на ней была туника (короткая юбка) из павлиньих перьев, чрезвычайно красивых и пестрых. Внизу туника оканчивалась подолом из мелких морских раковин, издававших при малейшем ее движении шум подобно кастаньетам. На ногах были красные суконные шаровары, с вышитыми на них узорами, на маленьких ножках — белые мокасины. Красивый пояс обнимал гибкую талию, на шее висели ожерелья. Головной убор был такой же, как у индейца, только более скромных размеров. Роскошные черные волосы окутывали ее точно мантильей, доходя почти до колен.

Внешность этой молодой девушки дышала дикой грацией, невинностью и вместе достоинством. Цвет кожи был, конечно, смуглый, но по щекам разливался нежный румянец. Она подходила все ближе, нисколько не заботясь о впечатлении, произведенном ею на собравшуюся толпу. Она не спускала с индейца своих больших черных глаз, в которых светились любовь и почтение.

Генрих, взглянув на Гарея, был поражен его странным поведением: он страшно волновался, сжатые губы его побледнели, под глазами образовались черные круги, одной рукой он сжимал рукоятку ножа, другой судорожно ухватился за ствол ружья.

Между тем индеец подал молодой девушке плод и сказал ей что-то на непонятном языке. Она пошла к тому месту, где перед этим стоял Рубе.

До сих пор зрители молча ждали, что будет. Теперь же, когда стало ясно, что сейчас произойдет повторение сцены с Рубе, некоторые стали выражать громко свое мнение.

— Он выбьет из рук девушки плод, — сказал один мексиканец.

— Ба! Да это вовсе не хитро, — прибавил другой и этим выразил как бы общее мнение.

— В таком случае он ничем не будет лучше Гарея, — смеясь, прибавил третий.

Но каково же было всеобщее удивление, когда девушка сняла свой головной убор, положила плод на голову, скрестила руки на груди и стала неподвижно, словно статуя. В толпе пробежал ропот; индеец поднял ружье, Гарей бросился к нему.

— Нет, вы этого не сделаете… Я не допущу, чтобы женщина, особенно эта, подвергалась такой опасности! Нет, как бы я ни желал вам отомстить, я не могу допустить такой жестокой игры.

— Что такое? — крикнул индеец. — Кто смеет мешать мне?

— Я, — сказал Гарей, выпрямляясь во весь рост. — Вероятно, это ваша жена… Она ненавидит бледнолицых, как и все ваши жены, и забыла, верно, старых друзей… Уведите ее отсюда и возьмите себе вот это, — сказал он, срывая с шеи вышитый кисет для трубки, — но стрелять в нее я вам не позволю, пока у меня силы есть.

— Э, оставьте нас, — сказал индеец, — сестра вовсе не боится…

— Сестра?

— Ну да, сестра.

Физиономия Гарея вдруг прояснилась. Он вздохнул с облегчением и почтительно сказал:

— Значит, вы Эль-Соль?

— Да, это мое имя.

— Извините меня, но, пожалуйста, не делайте этого.

— Я охотно вас извиню, но… позвольте мне продолжать.

— Умоляю вас, прекратите состязание. Мне не нужно доказательства вашей ловкости: я много слышал о ней и признаю себя побежденным. Умоляю вас, не рискуйте; вы, верно, любите вашу сестру, не подвергайте же ее опасности.

— Тут нет никакой опасности, я сейчас докажу это.

— Если вы уж непременно хотите стрелять, так позвольте мне стать на ее место, — сказал Гарей умоляющим и прерывающимся голосом. — Я буду держать плод, мне не так страшно будет.

— Что ты волнуешься? — вмешался наконец Рубе. — Убирайся, дай нам полюбоваться выстрелом. Не беспокойся: он как ветром смахнет это яблоко.

Старый охотник взял молодого за руку и отвел его в сторону.

Во все это время девушка стояла, прислонившись к дереву, и, казалось, не понимала причины заминки. Гарей стоял к ней спиною, так что она не могла его видеть.

Пока Рубе уговаривал Гарея, индеец успел прицелиться и готов был спустить курок.

Теперь уже поздно было препятствовать ему. Такого рода попытка могла бы окончиться плохо. У всех захватило дыхание, все взоры были устремлены на девушку, остававшуюся безучастной.

Последовал выстрел, молния, гром и дым, затем оглушительное ура, толпа невольно подалась вперед — все это почти мгновенно. Плод, пробитый в середке, исчез с головы девушки, сама она была жива и невредима. Генрих также подался вперед. Дым застлал ему в минуту глаза. В это время раздались резкие звуки свистка индейца. Когда дым рассеялся, девушки уже не было, по треску сучьев в лесу можно было догадаться, куда она скрылась; никто не посмел за нею следовать.

Индейца тоже не было на прежнем месте, он удалился, равнодушный к заслуженным похвалам. В стороне он дружески разговаривал с Сэгином. Тут же Генрих заметил, что Гарей усердно ищет что-то на земле, оказалось — свой кисет. Очевидно, подарок этот снова получил цену в его глазах и занял прежнее место на груди. Генрих задумался, стараясь дать себе отчет во всем виденном; внезапно голос старого Рубе вывел его из задумчивости.

— Слушайте, ребята! — крикнул безухий. — Младенец тоже не худо стреляет. Пусть мне уши отрежут, если я не перещеголяю индейца.

Эта шутка была встречена всеобщим смехом: Рубе, действительно, ничем не рисковал, так как уши его были срезаны вчистую.

— Как же ты ухитришься перещеголять индейца? — крикнул кто-то. — Разве будешь стрелять в цель, которую положишь себе на голову?

— Подождите — и увидите, — сказал Рубе, берясь за свое тяжелое и длинное ружье и тщательно его осматривая.

Стали рассуждать о том, каким образом можно превзойти великолепный выстрел индейца. Никто не мог представить себе ничего лучшего. Заряжая ружье, Рубе продолжал хвастаться.

— Я его превзойду, вот увидите, даю на отсечение мизинец правой руки.

Новый взрыв хохота, так как все знали, что этого пальца не хватало на руке старого охотника.

— Верно говорю, верно… если мой выстрел будет плоше его, я согласен, чтобы меня скальпировали.

Тут все покатились со смеху. Хотя на голове Рубе была меховая шапочка, но все знали, что индейцы уже совершили над ним когда-то жестокую расправу.

Годэ, по-видимому, знавал раньше старого охотника, так как сообщил все эти сведения Генриху.

Рубе сорвал маленький плод кактуса, облупил его и, показывая товарищам, сказал:

— Видите вы эту штуку? Ведь она вдвое меньше того плода, что брал индеец, вы согласны с этим?

— Еще бы, разумеется, кто же не согласится с этим! — кричали все.

— Хорошо, и вот я попаду в эту цель на расстоянии шестидесяти шагов!

— Велика штука, нечего сказать! — возразили некоторые разочарованно. — Посади его на палку, и всякий попадет в цель. Даже Барней — и тот попал бы со своим казенным ружьем. Не так ли, Барней?

— Конечно, стоит только верно прицелиться, — ответил маленький человек, одетый в изношенный мундир когда-то небесно-голубого цвета.

Генрих еще раньше обратил внимание на этого маленького человека из-за его странного костюма и еще более странной прически. Волосы у него когда-то были коротко острижены, теперь они покрывали его маленькую голову густой жесткой щетиной, цвета разваренной моркови. Нельзя было сомневаться в национальности Барнея. Но что привело его в этот лагерь? Несомненно, это был американский солдат. Стоял он, должно быть, с гарнизоном в какой-нибудь пограничной крепости, надоела ему повторявшаяся изо дня в день раздача свинины и свиного сала по порциям, и он бежал или, как говорят, дезертировал.

Каково бы ни было его настоящее имя, теперь его звали Барней Окорок.

— Этак всякий может выстрелить. Вся штука в том, что перед собою видишь красивую девушку, которую грешно изувечить по неловкости.

— Это верно: при одной мысли об этом у меня пробегают мурашки по спине, — сказал один из мексиканцев.

— Ах, и какая же она красавица! — сказал Барней, поднимая руки вверх. — У меня непременно задрожала бы рука от страха сделать ей малейший вред. Только брату и можно оставаться при этом хладнокровным.

— Тс… замолчите, бездельники! — прикрикнул на них Рубе, когда зарядил свое ружье. — Я тоже возьму особу женского пола, и она сочтет за честь держать мишень для Младенца. Вот как!

— Что же у тебя жена, что ли, есть? — воскликнул иронически Барней.

— Есть, и такая, что я не променяю ее на двух красавиц. Я также ни за что бы не желал причинить малейшей царапины моей старухе. Постойте, сейчас я вам ее представлю.

С этими словами старый шутник положил ружье на плечо и направился в чащу леса. Генрих и еще некоторые, не знавшие Рубе, предположили, что у него действительно в лесу скрывается жена. В лагере, правда, не было видно женщин, но могло быть, что он соорудил ей хижину в лесу, подальше от шумной компании. Но охотники, хорошо знавшие его, понимали, что он готовит какую-то штуку.

Ждать пришлось недолго. Вскоре появился Рубе, а рядом с ним шла его «жена» в образе старой кобылы, длинной, тощей и костлявой. Между нею и хозяином замечалось некоторое сходство; только уши у нее были необыкновенно длинные, какие бывают у чистокровных мустангов.

Когда-то она была, может быть, гнедой масти, но годы и шрамы изменили первоначальный ее цвет, особенно голова и шея стали совсем серыми. Лошадь была запаленная, спина ее ежеминутно вздрагивала от судорожного сжимания легких; это походило на неудачное брыкание. Крестец был узкий, голова висела ниже плеч.

Лошадь была крива, но единственный сохранившийся глаз ее выражал своим блеском твердое намерение еще долго жить и служить.

Появление этого инвалида встречено было насмешливыми возгласами.

— Смейтесь, сколько вам угодно, — не смущаясь говорил Рубе. — Младенец еще удивит вас, он докажет вам, что не хвастает.

Все знали, что Рубе — один из лучших стрелков в горах, недоумевали только относительно того, какой сюрприз он готовит. Потребовали наконец объяснения.

— Во-первых, — начал он, — этот плод вдвое меньше того. Во-вторых, индеец сбил его с головы, а я собью с хвоста. Это будет почище.

— Разумеется. Ура, Рубе! — кричали одни, другие покатывались со смеху: всем понравилась затея Рубе.

Лошадь свою он поставил там, где стояла перед тем молодая индианка. Но вместо того, чтобы поставить ее боком и таким образом обезопасить голову и туловище, он выбрал место покатое и поставил ее так, что передние ноги спускались вниз, а задняя часть и хвост выдавались всего выше.

Пошептав что-то на ухо своей лошади, Рубе положил плод на ее круп и вернулся на прежнее место.

Поднятый зад лошади представлял такой смешной вид, что зрители не могли удержаться от смеха.

— Перестанете ли вы хохотать? — закричал на них Рубе, прицеливаясь.

Все кругом замолкло в ожидании выстрела. Никто не сомневался в успехе, но тут случилось нечто неожиданное. В момент выстрела спина лошади изогнулась от судороги, и плод упал на землю. Пуля задела зад лошади и просвистела между ее ушей. Несчастное животное стало брыкаться и метаться по лагерю. Рубе, испугавшись, что сильно ранил своего бедного товарища, издавал ужасные проклятия, а толпа криками выражала свое одобрение. Таким-то комически-грустным происшествием закончились громкие подвиги индейца и Гарея.

Не успел еще прекратиться всеобщий смех над неудачей, постигшей старого Рубе, как раздался звук рожка, и все двинулись в середину лагеря, к палатке капитана. Это Сэгин созывал свою армию. Толпа почтительно остановилась, дожидаясь приказаний.

— Товарищи, — сказал Сэгин, — завтра утром мы выступаем из лагеря, идем на врагов наших. Я созвал вас, чтобы сообщить свое решение и выслушать ваше мнение.

Толпа одобрительно загудела в ответ. Людям, живущим войной, всегда приятно слышать весть о выступлении.

Капитан продолжал:

— Нам не предстоит в скором времени битвы. Самым опасным представляется теперь переход через пустыню; для этого мы запасемся должным образом. Я знаю из достоверного источника, что наши враги отправляются на разграбление городов Соноры и Чигуагуа. Если их не остановит правительственное войско, они проникнут до Дюранго. Забираясь так далеко на юг, они оставляют свой лагерь беззащитным. Пользуясь этим, я хочу проникнуть в самую столицу навагоев.

— Браво! Ура! Отлично!

Такие возгласы сопровождали все предложения капитана.

— Некоторые из нас знают уже, какую я при этом преследую цель. Пусть же знают все, чего я хочу…

— Набрать как можно больше скальпов, конечно, — грубо закончил его речь один из охотников.

— Нет, Киркер, вовсе нет! — возразил капитан недовольным тоном. — Мы делаем нападение на лагерь, где будут одни только женщины, и никто из вас под страхом наказания не должен касаться индейских женщин. Я буду платить вам за каждую спасенную женщину, за каждого спасенного ребенка.

— Но какая же нам тогда прибыль будет от похода, — возразил Киркер, — если даже на пленных мы не можем рассчитывать? Из-за чего же, спрашивается, будем мы претерпевать муку в пустыне?

Это замечание показалось справедливым большинству, в толпе послышался ропот.

— Вы ничего не потеряете, — продолжал спокойно Сэгин. — Там, на месте, будут сосчитаны пленные, и каждый получит соответственную награду.

— Этак мы согласны.

— Значит, дело решенное. Ни женщинам, ни детям не будет причинено ни малейшего вреда. Добыча будет принадлежать тому, кто ее захватит, это — как всегда. Но ни одной капли крови не должно быть пролито. Мы уж достаточно ее пролили. Кто со мною не согласен, пусть говорит.

Все кругом молчали, послушные воле своего начальника.

— Я рад, что встречаю в вас такое единодушие. Теперь я объясню вам цель похода.

— Посмотрим, что это будет, — сказал Киркер с любопытством. — Что же мы будем там делать, если скальпировать не полагается?

— А вот что: мы идем на поиски наших родных и друзей, которые давно уже томятся в плену у навагоев. Мы идем выручать наших жен, сестер и дочерей.

Жалобные возгласы со стороны мексиканцев подтвердили истину сказанных слов.

— Я тоже из числа пострадавших, — взволнованным голосом продолжал Сэгин. — Немало лет прошло с тех пор, как навагой украли мою дочь. Недавно я узнал, что она жива и находится в их столице со многими другими белыми пленницами. Мы освободим их всех и возвратим их неутешным семьям.

— Браво! — кричала толпа. — Да здравствует капитан! Мы с радостью последуем за ним.

Когда опять водворилась тишина, Сэгин продолжал:

— Теперь, когда мы все согласны с целью похода, я сообщу вам и план его, причем охотно выслушаю и ваше мнение… Существуют три дороги, по которым мы можем вступить на индейскую территорию. Во-первых, дорога через Пуэрко, на восток, это самая прямая дорога.

— По ней и следует идти, — сказал один мексиканский охотник. — Я отлично знаю города, которые лежат на этом пути.

— Но города-то и могут служить нам препятствием. Там наверно есть индейские шпионы, и прежде, чем мы дойдем до истока Дель-Норте, навагой будут предупреждены, и мы потерпим неудачу.

— Это верно! Совершенно верно! — закричали со всех сторон.

— По той же причине мы не можем избрать Польвидерский проход. К тому же по обеим этим дорогам немного нашли бы мы дичи в эту пору года. Так как запасов у нас мало, то нам нужно, прежде чем вступить в пустыню, идти по такому пути, который изобилует живностью. Итак, мы направимся сначала на юг, потом повернем на восток, оттуда подымемся на север и вступим в землю апахов. Наше путешествие продолжится довольно долго, но зато будет безопасно. В долинах мы найдем буйволов. Но что всего важнее, мы можем выждать благоприятный момент для нападения. Из-за гор мы увидим, куда и когда удалится неприятель. Лишь только он скроется на юге, мы переправимся через Гилу и подымемся к лагерю по реке Азул или Приэто. На обратном пути мы, разумеется, выберем кратчайшую дорогу.

Все приветствовали с восторгом этот план; никто ничего не имел против. Особенно же обрадовались охотники при упоминании о реке Приэто. Название этой реки действует на них магически: в легендах охотников она является каким-то Эльдорадо, золотым дном. Все легенды сводятся к тому, что золото в Приэто лежит большими кусками на берегах реки и покрывает все ее дно.

Охотники часто совершали экспедиции в эти неведомые страны, немногие добирались до них, и никто не возвращался назад.

Теперь представлялась возможность проникнуть в такую даль, не подвергаясь большой опасности, и у многих при этой мысли разгоралось воображение. Ведь многие только потому и поступили на службу к Сэгину, что надеялись когда-нибудь под его водительством проникнуть в эту сокровищницу золота. Какова же была их радость, когда они услышали о намерении капитана! Восторг выразился громким «ура».

— Завтра на рассвете мы выступаем, — закончил свою речь к подчиненным Сэгин, — будьте же готовы.

Охотники тотчас рассеялись и принялись за приготовления. Солнце скрылось, и наступила темная ночь, так как в этой широте нет сумерек.

В костры подбросили новых деревьев, и пламя ярко осветило весь лагерь. Генрих залюбовался тем поэтическим беспорядком, какой представлял этот пестрый лагерь, то освещенный ярким светом, то уходивший в тьму тропической ночи. Сэгин положил ему руку на плечо и сказал:

— Пойдемте, ужин готов, и доктор нас дожидается.

Молодой человек был очень рад этому приглашению, так как долгое пребывание на воздухе возбудило у него сильный аппетит. Они направились к палатке капитана, перед которой горел огонь. Около очага доктор Рихтер с помощью Годэ и еще одного мексиканца заканчивал стряпню ужина. Когда кушанье было подано в палатку, компания разместилась на маленьких тюках вокруг большого тюка, служившего вместо стола.

За ужином Генрих узнал историю доктора. Он эльзасец, уроженец Страсбурга, где с успехом занимался медициной. Любовь к ботанике увлекла его в Новый Свет. Сначала он изучал растительность на западе Соединенных Штатов, потом стал углубляться в северо-восточные пределы, тогда еще мало исследованные, чтобы изучить тамошнюю флору и классифицировать ее. Рихтер провел несколько лет в долине Миссисипи. Примкнув к каравану, шедшему из Сент-Луи, он дошел с ним через степи и пустыни до оазиса Новой Мексики. Во время своих ученых странствований по берегам Дель-Норте он встретился с охотниками за черепами и просил у Сэгина позволения примкнуть к ним, чтобы иметь возможность попасть в такие места, которые оставались до сих пор совершенно чуждыми естествоиспытателям. Просьба его была уважена, так как взамен того он, доктор, мог оказать важные услуги отряду. В продолжение двух лет он не расставался с Сэгином, сделался его лучшим другом и был введен в его семейство. Там он пребывал в промежутках между походами. Доктор вполне оправдал оказанное ему доверие, у него была твердая воля и доброе сердце. Он разделял с Сэгином опасности и умел хранить его тайны, он с удовольствием руководил образованием Зои и умел успокаивать жену Сэгина, когда та допрашивала его об отлучках мужа. Среди такой беспокойной жизни доктор сумел сохранить веселый нрав. Его мечтой было появление в свет обширного труда — описания еще незнакомой ученому миру флоры.

Ужин запили бутылкой местного вина. Этого вина, а равно и водки в лагере был достаточный запас. Веселый шум, доносившийся извне, доказывал, что водки не жалели.

Пора было укрыться. Слышался явственно топот конских копыт; лошади веселым ржаньем показывали, что чувствуют близость воды. Скоро можно было разглядеть концы копий, полуобнаженные тела индейцев, блестевшие при лунном свете, словно бронзовые статуи. По мере того как всадники подъезжали к берегу ручья, они давали напиться своим лошадям, потом рысью отъезжали в середину долины; там, спешившись, пускали лошадей пастись. Очевидно, они намеревались расположиться здесь лагерем на ночь.

Шествие продолжалось около часа, и Генрих насчитал более двухсот индейских воинов. Наблюдатели не боялись быть замеченными; они были скрыты за утесами и деревьями, а сами могли все видеть и слышать, что делалось в неприятельском стане.

Индейцы начали с того, что привязали лошадей к кольям, расположенным кругом, в том месте долины, где трава была особенно густа. При себе они оставили всю сбрую, уздечки из конского волоса, серые медвежьи шкуры и одеяла из буйволовой кожи. У немногих только были седла, так как индейцы редко употребляют их в военных походах. Каждый воин воткнул в землю свое копье и положил около себя щит, лук и стрелы. Воткнутые на равном расстоянии друг от друга копья образовали фронт протяжением в несколько сотен футов.

Общий вид лагеря по своему порядку мог быть поставлен в образец любому регулярному войску. Он разделялся на две части, так как состоял из индейцев двух племен: апахов и навагоев; последних было меньше, и они расположились дальше от наблюдателей.

Индейцы подошли к подошве горы и начали своими томагавками рубить деревья; наготовив достаточно топлива, они отнесли его в стан, и скоро запылали в нескольких местах громадные костры. Индейцы уселись вокруг и начали готовить себе ужин. При свете огней можно было разглядеть татуировку на лицах и на груди; она совмещала в себе всевозможные фигуры и краски. Одни были раскрашены в ярко-красный, другие в черный цвет; у одних были пятна, у других полосы, как у зебр. На груди и щеках были изображения зверей: волка, пантеры, у некоторых была нарисована красная рука, другим служила девизом мертвая голова или груда костей.

Короче говоря, каждый из них присвоил себе тот символ, который всего более соответствовал его характеру, происхождению или вкусам. Тщеславие составляет принадлежность всех наций на всех ступенях цивилизации, поэтому и здесь, как в Европе, замечалась богатая фантазия в выборе гербов.

Многие из индейцев имели на головах медные каски со страусовыми перьями: эти головные украшения достались им от убитых ими кирасир.

Более двух часов они смеялись, разговаривали, жестикулировали, точно скоморохи в театре, и сильно шумели. Они совсем не были похожи на индейцев — обитателей лесов, отличающихся важною и молчаливою осанкою.

Покончив наконец с ужином, одни отправились сторожить лошадей, другие завернулись в одеяла и заснули. Огни мало-помалу потухали, собаки доедали ужин и лаяли при малейшем шорохе; иногда слышались оклики сторожей.

Время было нашему отряду заняться собой и своим положением. Мысль эта явилась у всех одновременно.

— Ведь индейцы могут остаться здесь для охоты.

— Очень возможно, — серьезно заметил Сэгин. — Они, очевидно, еще не сделали запаса мяса. Местность же эта обильна дичью, люди и лошади могут здесь запастись силами. Меня нисколько не удивит, если они расположатся здесь надолго.

— В таком случае мы попали в западню, — сказал один из охотников, указывая на выход из ущелья с одной стороны и отвесную гору с другой. — Как мы выберемся отсюда? Вот что меня крайне интересует.

Все взглянули в ту и другую сторону, куда он показывал: менее чем в ста футах от выхода, защищенного скалами, находился лагерь индейцев, нельзя было и думать выйти этим проходом, даже если бы стража заснула, так как собаки непременно подняли бы тревогу; сзади гора поднималась совершенно отвесно. Они, и в самом деле, очутились, как в западне.

— Но ведь мы здесь умрем от голода и жажды, если эти проклятые индейцы не уберутся отсюда! — воскликнул один мексиканец.

— Это может случиться еще раньше, если они вздумают посетить наше убежище, — сказал другой.

Это предположение, хотя и маловероятное, могло все-таки осуществиться. Индейцы, конечно, не выбрали бы этой дороги в горы, так как это и не была собственно дорога, но они могли нарочно зайти в это место, чтобы нарвать кедровых шишек, могли забежать сюда собаки, преследуя дичь, все это грозило гибелью отряду.

Сэгин попытался поднять упавший дух своих людей и, обращаясь к ним, сказал:

— Если наше убежище не откроют, то мы два-три дня просуществуем с помощью орехов, потом мы можем заколоть одну из наших лошадей. Много ли у нас воды?

— Наши бутыли почти полны, — ответил Гарей, — ив нашем положении это большое счастье.

— Но нам нечем будет кормить наших бедных коней, — печально заметил Генрих, предвидя те лишения, которые ожидают его милого Моро.

— Они не будут страдать от голода и жажды, пока останется хоть один кактус, — сказал Эль-Соль, указывая на громадные кусты этого растения.

Действительно, кактусы спасают многих людей и животных от голодной смерти в пустыне.

— Друзья, — сказал Сэгин, — бесполезно отчаиваться прежде времени. Кто может спать, пускай отдыхает. Достаточно поставить стражу вот здесь и вот там. Идите сюда, Санхес.

И начальник указал два места, откуда можно было наблюдать за входом в ущелье.

Остальные сошли вниз, посмотрели своих лошадей, завернулись в одеяла, улеглись и заснули.

Перед восходом солнца все были на ногах и наблюдали за неприятелем. В лагере индейцев было тихо, это означало отдых на сегодняшний день, так как в поход дикари обыкновенно выступают перед зарей.

Когда восток заалел, лагерь проснулся, задвигались черные фигуры. Прежде всего индейцы занялись разведением огня. Сидевшие в засаде шепотом перебрасывались своими соображениями.

— Интересно знать, сколько времени они продержат нас в западне, точно мух в паутине?

— По меньшей мере, три дня, а то и все шесть.

— На кой черт оставаться им тут так долго? Для них вполне достаточно одного дня, чтобы сделать необходимый запас мяса. Посмотрите, как раз идет громадное стадо буйволов — вот им и запас готов.

— Так, — сказал один из мексиканцев, — но требуется, по крайней мере, три дня, чтобы дать высохнуть этому мясу, и беда, если солнце спрячется: тогда времени потребуется еще больше.

Генрих Галлер, прислушивавшийся к этому разговору, только теперь ясно уразумел положение, в котором они находились.

Итак, приходилось сидеть на месте, по крайней мере, четыре дня. Не страшен был голод, так как сырого лошадиного мяса было вдоволь, но страшна была жажда! Достаточно ли будет кактусов, чтобы утолить жажду людей и лошадей в продолжение нескольких дней?

Между тем рассвело. Индейцы с оружием садятся на своих лошадей и скачут на водопой с несомненным намерением отправиться потом на охоту за буйволами. Оставшиеся в лагере готовят топливо, вбивают колья и растягивают веревки.

— Вот оно! — воскликнул один из охотников Сэгина. — Веревки протянуты, и мы в силках!

Сомнения нет: индейцы намерены пробыть здесь несколько дней.

Через два часа охотники-индейцы возвращаются медленно, небольшими группами; каждый везет добычу на крупе лошади. Это глыбы вздымающегося мяса, которое еще испускает из себя пар. Одни везут бока и четверти, другие — горбы, третьи — языки, печенки и другие внутренности. Все это они сбрасывают наземь. Тогда-то начинается шум и суматоха! Дикари бегают взад и вперед, весело болтая. Они разрезают мясо на пласты и кладут их на раскаленные уголья, вырезают жир и наполняют им кишки; печенку едят в сыром виде, точно дикие звери, разрубают кости своими топориками и высасывают из них мозг. Эта дикая сцена, сопровождаемая прыжками, неистовыми восклицаниями и глупыми выходками, продолжается больше часа. Затем другая партия индейцев садится на коней и едет на охоту. Оставшиеся развешивают говядину на протянутых веревках, чтобы она превратилась в тазахо (сушеное мясо).

Небольшая кучка белых знает теперь, что ее ожидает впереди, но эти стойкие люди перенесли в жизни уж столько лишений, что перспектива нескольких голодных дней их не страшит.

— Нечего волноваться, пока нас самих не задели за живое, — сказал один.

Другой в шутку отвечал:

— Что же может больше задеть за живое, как не голодное брюхо? А я должен сознаться, что готов был бы живьем съесть целого осленка, если бы только он мне попался.

— Эй, милый! — сказал Рубе. — Не надо быть таким обжорой: живот может заболеть. Наберем орехов и будем питаться ими, как настоящие отшельники.

Но к своему немалому огорчению охотники скоро заметили, что этого драгоценного плода было немного.

— Придется скоро прибегнуть к лошадиному мясу, — заметил Санхес.

На это Рубе ответил сухо:

— Надеюсь, что мы еще прежде погрызем свои ногти.

Приступили к распределению воды, каждый получил по маленькой чашке. Сэгин, желая подать пример другим, начал очищать кактусы, чтобы утолить жажду лошадей. Охотники последовали примеру и очистили массу кактусов от коры и колючек. Из отверстий потекла светлая жидкость, лошади с жадностью стали ее пить.

Так прошел первый день заключения. Индейцы улеглись поздно и на другой день встали поздно: для них это был день отдыха и объедения. Даже собаки ни на шаг не отходили от лагеря. Пищи было много, поэтому нашим охотникам нечего было опасаться, что собаки, пожалуй, забредут в их убежище. Солнце сильно жгло в этот день, и охотники страдали от жары, но не смели жаловаться, так как жар этот предвещал им скорое избавление. Еще такой день, и мясо может высохнуть.

Между тем запас воды истощился; приходилось утолять жажду одними лишь мокрыми листьями кактуса. Орехи также были все съедены, стали подумывать о конине.

— Подождем до завтра, — сказал Рубе, — дадим бедным тварям маленькую надежду на спасение. Кто знает, что случится завтра.

Это предложение было принято, так как к опытности старого охотника относились вообще с большим уважением; к тому же каждый охотник опасался за участь своей лошади; в степи привязанность хозяина к лошади достигает всегда сильнейшей степени. Люди легли спать голодные и во сне видели обильную еду.

На третий день индейцы поднялись тоже поздно и, напоив лошадей у источника, принялись за еду. Запах жареного мяса буйволов и антилоп, доносимый ветром, возбуждал аппетит голодного отряда. Нужно было решиться заколоть одну лошадь, но которую? Было двенадцать лошадей, по числу охотников, и каждый, понятно, дорожил своею. Решено было кинуть жребий; в пустой горшок бросили И белых и один черный камешек; каждый с завязанными глазами должен был подойти и вынуть один камень. Генрих Галлер, вынимая жребий, дрожал так, как будто дело касалось его собственной жизни. Судьба спасла Моро. Жребий выпал на долю старого мустанга, принадлежащего одному из мексиканцев.

Стража вернулась на свои места, а остальные приступили к избранной жертве, ее привязали к дереву, связали ей ноги.

Один из охотников держал наготове большой нож, другой — ведро, чтобы не дать пролиться ни одной капле драгоценной жидкости. Легкий шум прервал это грустное жертвоприношение. На опушке показалось большое серое животное, похожее на волка.

— Индейская собака! — воскликнул Рубе. — Не надо ее упускать, надо каким-нибудь тихим манером сжить ее со свету.

Ножи были тотчас вынуты из ножен, и охотники стали приближаться к зверю мерным шагом. Но собака, догадавшись об их враждебном намерении, зарычала и бросилась к выходу из ущелья.

В том месте сторожил хозяин обреченной на смерть лошади: он нарочно отпросился, чтобы не быть свидетелем ее гибели. Теперь он выставил свое копье, готовый с радостью пронзить собаку. Она начала было пятиться, чтобы потом одним скачком миновать опасное место, но раздавшийся вслед за тем вой известил всех, что копье мексиканца пронзило зверя.

Сэгин и Генрих бросились на свой наблюдательный пункт, так как боялись, что вой будет услышан индейцами, на там все было тихо.

Собаку разделили на части и съели, прежде чем она успела остыть. Генрих Галлер тоже ел скрепя сердце, потому что иначе мог умереть с голоду.

Когда через некоторое время опять поднялись на наблюдательный пункт, то заметили благоприятные для себя признаки: индейцы, сидя у огня, обновляли раскраску на теле. Белые знали, что это означает. Мясо успело почернеть, и его можно было укладывать. Некоторые обмакивали свои стрелы в ядовитую жидкость.

Пленные наши ободрились, предполагая, что неприятель завтра же выступит. Надежда их осуществилась раньше, чем они ожидали. Перед закатом солнца в долине поднялось большое волнение. Мясо было снято и скатано в свертки, лошади напоены и взнузданы. Воины сели на коней, и длинный ряд их потянулся к югу. Племя апахов шло впереди, навагой сначала следовали за ними, потом отделились и взяли направление на запад, к ручью Коровий Глаз.

Первым побуждением людей Сэгина было броситься к речке, чтобы утолить жажду, и в долину, чтобы заглушить голод остатками мяса, оставленного индейцами.

— Подождите, пока они не скроются окончательно, — остановил их Сэгин. — Может случиться, что кто-то позабыл что-нибудь в лагере и вернется еще сюда. Пускай один из вас наблюдает за ними и скажет, когда индейцы совсем скроются из виду, а другие пускай готовятся к отъезду.

Все, кроме одного, пошли к лошадям, чтобы их седлать; лошади, видимо, обрадовались своему освобождению из-под одеял, которыми все время были покрыты их головы.

— Меня очень интересует, — сказал Генрих, обращаясь к Сэгину, — почему навагой направились к Коровьему Глазу.

— Я сам напрасно ищу этому объяснение, — ответил Сэгин с некоторым беспокойством. — К счастью, наши товарищи не там.

— Они должны сильно скучать в ожидании нас, — сказал Гарей, — разве уж нашли там очень много дичи.

— О! — воскликнул Санхес. — Им, конечно, не пришлось стягивать ремня на брюхе, как нам. Посмотрите, я стал настоящим скелетом. Когда доктор увидит меня, он может, если угодно, повторить на мне все кости.

Все было готово к отъезду, и люди обнаруживали сильное нетерпение.

— Стража наша спит, — заметил нетерпеливый Гарей. — К чему индейцам возвращаться, когда они уже так далеко отъехали. Они, вероятно, спешат вперед, их там ожидает богатая добыча.

Видя, что трудно будет удержать в повиновении нетерпеливых, Сэгин, чтобы не дать повода к нарушению дисциплины, спросил стражу. Стража ответила, что видит только головы в отдалении.

— Хорошо, — сказал он, — ведите лошадей под уздцы.

Люди поспешно сошли в долину. Слуга Сэгина шел впереди других, так как ему хотелось поскорее напоить коня своего господина. Подойдя к выходу, он с ужасом отпрянул.

— Господин! Господин! Они еще там! — бессвязно лепетал он.

— Кто они?

— Индейцы.

— Ты, должно быть, с ума сошел. Где ты их видишь?

— В лагере: посмотрите сами.

Генрих Галлер пошел за Сэгином к выходу. Странное зрелище представилось им тут: лагерь был в том же состоянии, в каком его оставили индейцы; тут валялись шкуры буйволов, кости в громадном количестве, догорали огни, сотни волков бродили, отыскивая себе лакомый кусочек и преследуя тех из товарищей, которые были посчастливее. Кроме того, пять или шесть человеческих фигур двигались вокруг огней, также отыскивая себе пищу и оспаривая ее у волков, которые отвечали на это глухим рычанием. Другие, подобные им существа молча грызли доставшиеся им кости. Трудно было признать в них людей. Генрих не мог скрыть своего презрения к этим выродкам. Тело у них было худое, костлявое, кожа в складках, а руки такие длинные, как у обезьян, голова несоразмерно большая, волосы грязные и свалявшиеся в войлок. На некоторых были какие-то лохмотья, другие были совершенно голы.

— Племя ямпарикосов! — сказал слуга-мексиканец.

— Диггеры, то есть могильщики, — сказал другой, желая пояснить молодому человеку, что эти индейцы принадлежат к тому тупоумному племени, которое живет за счет других, как паразиты, и у которого животный инстинкт преобладает над человеческим.

— Нечего бояться этих несчастных идиотов, — сказал Сэгин, — подойдем к ним.

— Мы можем даже выиграть, — сказал весело Рубе, — за скальп такого чудовища платят столько же, сколько за вождя апахов.

Сэгин строго возразил:

— Стрелять никто не смеет. Еще последние индейцы не скрылись из вида.

— Но как же иначе овладеть ими? — спросил Санхос. — Они убегут, как лани, и скроются между скал.

— Ну и пускай бегут, несчастные! — ответил капитан, не желавший пролития крови.

— Нет, этому не бывать. Мы стрелять не будем, а непременно их догоним. Сюда, товарищи!

Санхес направил было свою лошадь так, чтобы пересечь индейцам дорогу в горы, но это ему не удалось. Эль-Соль и его сестра показались в это время у выхода и своей яркой одеждой обратили на себя внимание индейцев; дикари тотчас же побежали к горе и стали взбираться на ее вершину.

Санхесу удалось схватить только одного: в то время, как тот карабкался на скалу, лассо обернулось вокруг его шеи и потащило его вниз. Когда его доволокли, тело его представляло одну бесформенную массу. Увидав приготовления Санхеса к скальпированию, Генрих поспешно удалился.

Люди и лошади спешили к речке, чтобы напиться вволю. Потом стали разгонять волков, бросая в них камни. В то время как все были заняты отыскиванием мяса среди покинутого лагеря, раздался возглас Гарея:

— Забытый лук, красивый: очевидно, он принадлежит какому-нибудь видному индейцу.

— Да, — озабоченно проговорил Сэгин, — хозяин его не замедлит явиться, как только заметит свою потерю. А! Да вот и он скачет сюда галопом через долину.

На горизонте появилась блестящая звездочка, которая все приближалась. Это была каска, отражавшая солнечные лучи и подвигавшаяся со скоростью лошадиного галопа к лагерю.

— К ветлам, дети мои! — крикнул Сэгин. — Оставьте лук на месте, где нашли; скорее уводите лошадей. Живо! Живо!

Каждый схватил свою лошадь под уздцы, и все скрылись за деревьями. Там охотники вскочили на лошадей и стали ждать, что будет.

— Капитан, прикажете стрелять, когда он подъедет поближе? — спросил неукротимый Санхэс.

— Нет.

— В таком случае нам легко будет его схватить, когда он нагнется за своим луком.

— Ни за что. Надо ему дать преспокойно уехать.

— Очень жаль. Но позвольте спросить, почему, капитан?

— Вы с ума сошли, Санхэс. Разве вы не понимаете, что тогда все племя пустится в погоню за нами и настигнет нас к ночи… Следов наших он не заметит, так как наши лошади не подкованы, а на нас мокасины, значит, он и не догадается о нашем присутствии.

— А если он взглянет в ту сторону, что тогда? — спросил Гарей, указывая на подножие горы, где лежал безобразный труп скальпированного индейца, уже привлекший внимание нескольких белых волков.

Сэгин бросил укоризненный взгляд на Санхеса, который виновато опустил глаза.

— Придется тогда разделаться с ним с помощью копья или лассо или схватить его живьем. Стрелять отнюдь не позволяется. Спрячьте ваши ружья, держите наготове копья и лассо.

— Когда нам начинать, капитан?

— Когда я дам знак. Может быть, он спешится, чтобы поднять свой лук, может быть, поведет свою лошадь на водопой после такого усиленного галопа. Тогда мы его окружим. Если он заметит труп диггера и направится к нему, мы отрежем ему обратный путь. Все будет зависеть от обстоятельств. Ждите моего знака.

Пока шло совещание, индеец приблизился настолько, что его можно было рассмотреть. Лошадь и всадник были одинаково достойны удивления. Лошадь — мустанг, чернее ночи, со сверкающими глазами, дрожащими ноздрями, у рта пена, бока потные, блестящие. Всадник — до пояса обнаженный, только богатый головной убор да ожерелья на шее и руках разнообразили эту наготу древней статуи; вышитая туника спускалась до колен; голые ноги были обуты в мокасины. Вопреки обычаю апахов, он не был татуирован, природный цвет кожи был бронзовый, черты лица благородные и резкие, взгляд гордый. Роскошная шевелюра доходила до спины лошади. Он ловко сидел на испанском седле, копье было всунуто в стремя и слегка опиралось на плечо. В левой руке был белый щит, за спиной висел колчан со стрелами.

— А, — удивленно произнес Гарей, — это Дакома, второй вождь навагоев.

Генрих обернулся к Сэгину, чтобы видеть, какое впечатление произведет на него это имя. Он увидел Эль-Соля, нагнувшегося к начальнику и говорившего ему что-то с большим жаром на непонятном языке. Генрих мог только уловить одно слово «Дакома», которое Эль-Соль произносил со страшной ненавистью.

— Хорошо, — сказал Сэгин, видимо соглашаясь с доводами Эль-Соля, — мы не выпустим его из наших рук, если бы он даже и не напал на наш след. Нужно только обойтись без ружья: индейцы от нас не более как в десяти милях за этим откосом. Если нам не удастся его окружить, то моя лошадь в состоянии нагнать его. А вот и другой конь, способный на то же, — прибавил он, указывая на Моро и гладя его рукою.

Генрих без слов изъявил готовность служить Эль-Солю, которого успел полюбить. Нельзя было сомневаться в том, что Дакома — его личный враг.

Всадник был уже близко, и по знаку Сэгина все смолкло.

Индеец достиг места бывшей стоянки. Разгоняя на пути волков, он стал описывать круги, а глазами искать свою потерю. Вдруг он высвободил одну ногу из стремени и, не уменьшая хода лошади, нагнулся так, что каской дотронулся до земли; через мгновение с луком в руке он выпрямился в седле.

— Превосходно! — воскликнул Санхес. — Жаль убивать такого молодца.

Охотники переглянулись, молча выражая этим свое восхищение ловкостью индейца.

Сделав еще вольт галопом, индеец намеревался уже уезжать, как вдруг внимание его было привлечено трупом диггера. Он так быстро натянул поводья, что лошадь осела на задние ноги и стала как вкопанная.

— Бесподобно! — процедил опять Санхес.

Картина, действительно, была великолепная: мустанг со своим расстилающимся по земле хвостом, взъерошенной гривой и раздутыми ноздрями, всадник — типичный представитель индейской красоты. Оба оставались некоторое время неподвижными, затем выражение лица индейца резко изменилось, он стал подозрительно оглядываться, и взор его упал на то место у реки, где только что поили лошадей; вода была мутная.

От нового быстрого движения всадника мустанг взвился и пустился галопом через равнину. В то же мгновение Сэгин дал сигнал, и все охотники бросились в погоню. Нужно было переехать ручеек; лошадь капитана споткнулась и упала в воду. Никто не остановился, чтобы помочь ему — дело касалось жизни или смерти всего отряда. Генрих дал шпоры Моро и скоро опередил других. Индеец находился от него приблизительно в десяти саженях, но расстояние это не сокращалось, а как будто даже увеличивалось. Охотники забыли, что их лошади оголодали за последнее время и только что перед этим напились не в меру.

Эль-Соль, не отстававший от Генриха, приготовился уже накинуть лассо, но оно отскочило и ударило по бедрам его собственной лошади. Генрих видел на лице индейца полное отчаяние.

Между тем арабская кровь у Моро разгорячилась. Генрих стал нагонять навагоя и скоро был уже от него близко. В руках Генриха было ружье, и он легко мог выстрелить в Дакому сзади, но он помнил запрещение Сэгина. Взяться за нож или ударить Дакому прикладом ружья?

Пока он решал этот вопрос, Дакома, посмотрев через плечо и убедившись, что имеет дело с одним только противником, быстро повернул лошадь и с копьем в руке бросился на Генриха. Тот едва успел отразить удар, который был направлен ему прямо в грудь; копье задело его руку, ружье выпало, а неожиданность нападения вместе с раною так ошеломили Генриха, что прошло несколько секунд, прежде чем он мог повернуть лошадь назад. Дакома между тем успел объехать его, и, когда Генрих снова очутился лицом к лицу с ним, тот пустил в него стрелой, которая и вонзилась в правую руку молодому человеку. В отчаянии Генрих вытащил пистолет, индеец изготовил свое копье, и они готовы были опять наскочить друг на друга.

В момент столкновения Генрих спустил курок… Произошла осечка, перед ним мелькнуло неприятельское копье, затем что-то сильно ударило его по лицу — это был ремень лассо. Петля опустилась над головой индейца и затянулась на локтях. Дакома испустил ужасный крик, копье выпало у него из рук, сам он очутился на земле и остался недвижим. Мустанг его с такой силой наскочил на Моро, что оба покатились наземь.

Все это произошло в мгновение ока. Генрих скоро пришел в себя и встал. Тут он увидал Эль-Соля, стоявшего с ножом в руке около своей жертвы.

— Лошадь! Ловите лошадь! — кричал издали Сэгин.

Охотники бросились в погоню за мустангом, который мчался по равнине. Наконец Санхесу удалось поймать его с помощью аркана.

Эль-Соль стоял над распростертым индейцем и торжествовал победу.

Сестра его прискакала с другими и, сойдя с лошади, подбежала к брату.

— Гляди, — сказал ей брат, — вот убийца нашей матери.

Девушка вскрикнула, выхватила свой нож и хотела уже вонзить его в ненавистного убийцу.

— Нет, Луна, — остановил ее брат, — мы не убийцы. К тому же это было бы слишком слабое мщение. Нужно показать его живого женам нашего племени. Пускай они попляшут вокруг великого вождя, взятого в плен без единой раны.

Последние слова, произнесенные с явным презрением, заставили привскочить навагоя.

— Собака из племени марикопа! — воскликнул он. — Собака, связавшаяся с белыми негодяями!

— Значит, ты меня узнаешь, Дакома?

— Собака! — сквозь зубы повторил тот, пронизывая его своим взором.

— Это он! Он! Тот самый индеец, что известен своею свирепостью! — кричал Рубе. — Бейте его, рубите его! Я знаю его, он лучшего не заслуживает.

В это время прискакал Сэгин; первою его заботою был не индеец, а Генрих.

— Вы ранены? — спросил он дрожащим от волнения голосом. — Великий Боже! Ведь я клялся Севрэну, что верну вас ему живым и невредимым!.. Вы сильно страдаете? Да, конечно, вы мужественны, я это знаю, но дайте же посмотреть рану… Стрела вонзилась в мякоть. Хорошо. Но что если она ядовита? Эль-Соль, подите скорей сюда и взгляните на стрелу.

— Прежде всего надо ее вынуть, — сказал марикопа и сейчас же занялся этой, требующей большого искусства операцией. — Не останавливайте кровотечения, пока я не исследую стрелы. По-видимому, это не боевая стрела, но правда и то, что навагой употребляют очень тонкий яд. К счастью, я имею средство в этом убедиться.

Эль-Соль вынул из своего мешка пучок хлопчатой бумаги и вытер им кровь на конце стрелы. Потом открыл небольшую склянку и накапал из нее на металлическое острие, наблюдая за действием жидкости.

Сэгин с нескрываемым страхом ожидал конца опыта. Генрих говорил самому себе, что тяжело покидать этот мир тогда, когда впереди ожидает счастье.

Наконец Эль-Соль радостно оповестил:

— Господин Галлер, поздравляю вас от души: это — охотничья стрела, но я уверен, что у Дакомы были стрелы и посердитее. Интересно посмотреть.

Он приподнял навагоя и вытащил другую стрелу из его колчана, висевшего на спине. Повторив свой опыт, он воскликнул:

— Ну, не прав ли я был? Посмотрите, она позеленела, как трава. Но ведь были пущены две стрелы, где же другая?

— Она пронеслась над моей головой, — сказал Генрих.

— Товарищи, поищите ее. Нельзя оставить и эту улику без внимания.

Стрела скоро была отыскана и оказалась тоже отравленной.

— Счастливый же вы, — вновь сказал индеец, — что не эта стрела вас ранила. Тогда пришлось бы прибегнуть к учености доктора и ко всем известным мне противоядиям. Но что это такое? Еще рана? Как видно, индеец ранил вас также копьем. Дайте-ка взглянуть.

— О, это не более как царапина, — ответил Генрих.

— Здешний климат неумолим. Я знаю по опыту, что подобная царапина может перейти в смертельную рану, если ею пренебречь. Луна, подай немного корпии… Я перевяжу вам раны, чтобы предотвратить нагноение. Ведь это мой долг: я так обязан вам; без вас этот индеец непременно ускользнул бы от нас.

— А без вас он наверное убил бы меня, — улыбаясь, возразил молодой человек.

— Правда, что без меня вам было бы трудно справиться. Не так-то легко отразить удар копья прикладом ружья, но вы и тут не сплоховали. Не удивительно, что при вторичном нападении вы прибегли к пистолету, я сделал бы то же на вашем месте. Но лучше всего то, что вы счастливо отделались! Дня два только походите с перевязкой. Луна, дай-ка твой пояс.

Но Генрих отказался от великолепного шелкового пояса, который девушка начала было развязывать.

— Вот вам платок, господин Галлер, — сказал Гарей, которому, видимо, неприятно было, что Луна лишает себя части убора ради незнакомого человека.

Хотя Генрих отлично понял побуждение Гарея, но тем не менее предложил охотнику взамен платка в подарок маленький револьвер.

Это была драгоценная вещь, и Гарей с благодарностью принял ее, хотя улыбка Луны была для него гораздо дороже подарка.

Эль-Соль ничем не обнаружил неудовольствия, он даже сделал вид, будто не заметил ничего, и продолжал перевязку.

— Через два дня вы будете молодцом. Что же касается Моро, то это отличнейший конь, только сбруя на нем плоха, особенно мундштук. Не удивительно, что вы не захотели его продать.

Разговор этот велся на английском языке, которым Эль-Соль владел в совершенстве. С Сэгином он говорил по-французски, как истый француз. Генрих все более и более поражался гибкостью его ума и обхождения.

После всех пережитых волнений охотники наши вспомнили, что они ужасно голодны. Вернулись к лагерю в надежде найти там остатки мяса; но там их ждало разочарование: волки воспользовались их отсутствием, чтобы все подобрать. Не только от буйволов ничего не осталось, но и труп диггера представлял один скелет.

Сэгин собрал свой отряд, чтобы обсудить дальнейшие действия. Он не забыл поставить на утесе стражу, которая предупредила бы их в случае появления индейцев.

Положение было незавидное. Пленный, будучи вторым вождем навагоев, не мог быть покинут своим племенем; его начнут разыскивать. Встреча же с неприятелем, гораздо более многочисленным, была бы гибелью для отряда. Некоторое время Сэгин стоял молча, обдумывая положение дела, охотники почтительно выжидали.

— Товарищи, — начал он, — нехорошо то, что мы овладели этим навагоем. Но мы не могли поступить иначе: дело кончилось бы, пожалуй, хуже. Нужно тщательно взвесить все обстоятельства. Навагой вернутся — это очевидно. Мы не может укрыться от них в горах, не можем также пересечь военную дорогу, по которой они ехали.

— Отчего бы нам не пойти на соединение с нашим отрядом? Мы можем идти в обход, минуя их тропу, — сказал один мексиканец.

— Да, — сказал Гарей, — а потом встретиться лицом к лицу с врагами? Немногие потом будут в состоянии рассказать, что они видели.

— Почему же мы должны их встретить? — возразил мексиканец.

— Убедившись в исчезновении Дакомы, они вернутся назад к своим товарищам.

— Это верно, — сказал Сэгин, — они вернутся назад по военной дороге. Но нельзя нам идти в том направлении, которое вы указываете. Я знаю местность. Здесь нет совсем дичи, и прежде чем мы минуем Мимры, мы перемрем с голоду.

— Воды также нет, — прибавил Гарей, — мыши — и той нечем было бы утолить свою жажду.

— Необходимо, — продолжал Сэгин после минутного размышления, — все-таки пересечь их военную дорогу и идти к Приэто или отказаться от похода.

Мысль отказаться от похода испугала всех и заставила работать все головы; один за другим предлагались планы, но все они были неудачны и потому отклонялись. Во время этих споров старый Рубе не проронил ни слова; он сидел и чертил на земле какие-то фигуры.

— Что ты делаешь, кожаный мешок? — спросил его Гарей.

— Плохо стал я слышать теперь, но, кажется, кто-то сказал, что если мы вступим на путь индейцев, то через два дня они уже настигнут нас. А ведь недурно было бы обмануть их.

— Ну, и что же ты придумал для этого, старый шут? — спросил Санхес.

— Молчи, дурак! Язык у тебя, точно хвост у бобра.

— Рубе, — сказал Сэгин, — если ты что придумал, так скажи; я, сознаюсь, не вижу выхода.

— С удовольствием, капитан, скажу вам. Можете принять или не принять мое предложение — как угодно. Но я вам говорю, ни апахи, ни навагой неделю не найдут наших следов. Пускай мне уши отрежут, если не так.

Эта любимая шутка старого охотника по обыкновению рассмешила слушателей.

— Прежде всего я утверждаю, что раньше двух дней они не станут искать пропавшего.

— Почему так?

— Вы знаете, что он второй вождь, следовательно, могут обойтись и без него. Кроме того, он позабыл свой лук, а это в глазах индейцев очень плохой признак.

— Верно, — вставил Гарей.

— Ну так вот, я готов побожиться, что, когда он возвращался в лагерь, он никому ничего не сказал, напротив, постарался скрыть, если возможно, причину.

— Весьма вероятно, — сказал Сэгин. — Продолжай, старый приятель.

— Больше того, я утверждаю, что он запретил им следовать за собою, чтобы они не могли узнать, в чем дело. Если бы там было известно, что он потерял, он мог бы послать кого-нибудь другого. Не подлежит сомнению, что отряд, которым он командует, вернется сюда, но это случится не раньше как через три-четыре дня.

— А на следующий день они уже будут гнаться по нашим следам.

— Да, если мы будем так глупы, что оставим следы.

— Как же избежать этого?

— Это не труднее, чем дерево срубить.

— Но как же? Как? — спросили все в один голос.

— Должно быть, капитан, неудачный скачок за индейцем повредил ваши мозги. Иначе вы посмеялись бы над этими простаками, как это они не могут догадаться, в чем дело.

— Признаюсь, — улыбаясь сказал Сэгин, — я недоумеваю, каким образом вы хотите обмануть индейцев.

— Хорошо, — сказал старый охотник, довольный тем, что перещеголял всех в изобретательности. — Младенец скажет вам сейчас, как сбить их с толку. Вы видите колчан индейца? В нем сколько угодно стрел. Нужно кому-нибудь из нас сесть на мустанга Дакомы, перерезать дорогу и разбросать стрелы концом к югу. И если навагой не поедут по этому следу вплоть до соединения с апахами, я готов отдать свой скальп за щепотку самого последнего кентукского табаку.

— Ура старому Рубе! — закричали все.

— Индейцы не будут знать хорошенько, почему он избрал именно этот путь, а все-таки его следов не бросят. А мы тем временем выберемся из этой проклятой засады и вернемся к своим.

— Превосходно! Лучшего и придумать нельзя.

— Товарищам нашим незачем проходить этим местом, они могут пересечь индейскую дорогу повыше, близ Гилы, и соединиться с нами по ту сторону горы, где мы найдем дичь в изобилии.

— Все это отлично придумано, — сказал Сэгин, — как в общем, так и в частностях. Я с вами вполне согласен. Теперь у нас до заката солнца времени часа два, чем бы нам заняться?

— По моему мнению, следует прежде всего послать кого-нибудь к нашим товарищам, чтобы известить их о положении дела.

— Санхес, у вас хорошая лошадь, — сказал капитан, — и вы хорошо знаете местность, скачите к нашим. Вы найдете нас на севере от горы; если вы будете ехать всю ночь, то к утру присоединитесь к нам.

Санхес, не говоря ни слова, вскочил на лошадь и ускакал.

— К счастью, — сказал Сэгин, — индейцы так изрыли всю эту местность, что невозможно заметить следы последней стычки с Дакомой.

— Об этом нечего беспокоиться, — возразил Рубе. — Но вот что: нам необходимо избрать каменистую тропинку, чтобы обогнуть гору. Еще я посоветовал бы заняться уборкой тела несчастного диггера, иначе вид его возбудит подозрение.

— Зароем его в землю, — предложил кто-то.

— Вот еще! Взрыть землю, чтоб тут-то и стали искать. Лучше сжечь.

Так и решили сделать. Уничтожили следы крови на камнях и сожгли тело на одном из тлевших костров.

— А теперь нужно заняться стрелами, — сказал старый охотник. — Мы с Гареем так их рассеем, что непременно собьем с толку индейцев. Нам придется для этого сделать около трех миль, но мы вернемся, капитан, прежде чем вы успеет сделать необходимый запас воды.

— Отлично, вот вам колчан.

— О, нам он не нужен: достаточно четырех стрел, — сказал Рубе. — Остальные пригодятся в охоте за волками, так как лучшей дичи мы не встретим раньше, как за Пиньоном. Пой-май-ка мне, Гарей, мустанга индейца. Хороший конь! Но из этого вовсе не следует, чтобы я хотел променять на него свою старую кобылу. Возьми также страусовое перо со шляпы индейца. Нужно мне еще одеяло… Да постойте же, не говорите все разом.

— Вот одеяло, бери мое! — закричали со всех сторон охотники.

— Довольно будет и одного, да еще мое и Гарея — вот и все три. Теперь, Гарей, поезжай по военной дороге на сто сажен вперед, и пусть следы твои будут самые явственные. Нашпоривай лошадь, а временами пускай ее в галоп.

Гарей послушно выполнил все, что ему было приказано, и остановился в ожидании новых приказаний.

Между тем Рубе взял стрелу, прикрепил к ее зубчатому концу пучок страусовых перьев и воткнул стрелу в жердь, оставшуюся после индейцев. Стрела была обращена к югу и должна была непременно поразить внимание индейцев. Затем Рубе пошел вперед, осторожно держась сторонки, и, дойдя до Гарея, положил на землю вторую стрелу острием в ту же сторону. Затем он приказал Гарею проскакать еще две или три мили, а сам следовал за ним, держась опять-таки несколько в стороне от дороги. Проехав назначенное расстояние сначала галопом, потом шагом, Гарей остановился.

Рубе дошел до него, разостлал поперек дороги три одеяла и велел Гарею сойти с лошади и вести ее по направлению к востоку через дорогу, заставляя осторожно переступать с одного одеяла на другое. Так как лошадь одновременно ступала на два одеяла, то третье было свободно, и Рубе быстро и искусно передвигал его наперед. Таким образом заставили лошадь пройти сотню шагов в глубь долины, после чего Гарей захватил одеяла и поскакал к отряду.

Рубе вернулся на дорогу, положил третью стрелу в том месте, где лошадь свернула в сторону, прошел еще около полумили к югу, положил там четвертую стрелу и тогда вернулся к своим. Хитрость должна была удаться, так как ложные следы были расположены мастерски.

Со своей стороны Эль-Соль не оставался в бездействии. Он убил несколько волков, которых охотники успели разделить на части. Все бывшие при них сосуды были наполнены водой, Дакома привязан к спине мула, ждали только возвращения Рубе.

Сэгин решил оставить двух охотников на вершине Пиньона. Один из них получил задание следить за горизонтом, а другой должен был заботиться о пропитании товарища и лошадей. При приближении индейцев они обязаны были спуститься к подошве горы, удостовериться в принятом индейцами направлении и тогда только во всю прыть скакать к отряду.

Когда Гарей и Рубе вернулись, все распоряжения были уже сделаны. Отряд двинулся обходом к подошве горы. Тут открыли каменистую тропу, на которой копыта лошадей не оставляли никакого следа, и двинулись по ней к северу, почти параллельно военной дороге.

Миль двадцать проехали, прежде чем добрались до места, назначенного для соединения с большим отрядом. Это было на берегу маленького источника; тут была и трава для лошадей, и деревья для костра. Большой отряд прибыл только наутро, пройдя всю ночь.

Так как ни у того, ни у другого отряда не было запасов провизии, то и нельзя было дать здесь большого отдыха лошадям. Пришлось сейчас же пуститься в дальнейший путь через горный проход, чтобы искать дичь по ту сторону горы.

Около полудня они очутились в долине с густой травой и рощами. Всюду виднелись следы дичи, утоптанные тропинки, обломки рогов и так называемое коровье топливо — остовы животных, которые жгут за неимением другого топлива.

Отряд остановился. Кругом в изобилии находились плоды кактуса, красные и желтые, полевые груши, ягоды и коренья, которыми наши охотники с наслаждением поужинали. Но ужин этот, состоявший исключительно из плодов, не мог удовлетворить некоторые желудки, так что после двухчасового отдыха часть охотников отправилась за добычей. Рубе проводником шел во главе этого отряда; час спустя он обернулся к Сэгину со словами:

— Капитан, вот свежий след.

— Можете вы сказать, скольких животных?

— Это целое стадо, штук в пятьдесят, по крайней мере. Впереди должна быть поляна, где они теперь пасутся.

— Стойте, господа, — сказал Сэгин, — тише! Рубе, ступайте вперед, я за вами. Мы вдвоем выследим дичь.

— Могу я к вам присоединиться? — спросил Генрих: благодаря медицинской помощи Эль-Соля он вовсе не чувствовал боли от двух своих ран.

Все трое медленно стали подвигаться вперед, пробираясь сквозь чащу, наконец они увидели перед собою поляну, довольно обширную, обрамленную густым лесом. В середине возвышалась группа деревьев, а ряд ив доказывал присутствие около них воды.

Буйволы бродили в разных направлениях, иные мокрые от принятой только что ванны.

— Можно ли будет подойти к ним так, чтобы их поймать? — спросил Сэгин у Рубе.

— Да, — сказал старый охотник, — мы можем подойти к ним совсем близко под охраною кустов.

— И все-таки они уйдут от нас, потому что поляна мала, и при малейшем шуме они успеют скрыться в лесу.

— Совершенно справедливо.

— Как же их добыть в таком случае?

— Надо их окружить.

— Так. В каком направлении дует ветер?

— Ни в каком. Воздух так же неподвижен, как индеец, с которого сняли скальп, — сказал старый охотник.

— Значит, нечего бояться, что буйволы нас учуют, а народу у нас достаточно, чтобы окружить их.

— Живо за дело! — воскликнул Сэгин. — Рубе, вы разместите половину людей, я размещу другую. Генрих, вы можете остаться на своем месте, оно не хуже всякого другого. Когда я дам сигнал, вы двинетесь вперед, соблюдая осторожность. Нам ведь нужно беречь себя для предстоящего большого дела. Лучше поэтому лишиться буйвола, чем получить рану. Берегите себя, милый мой, ради себя и… других.

Последние слова Сэгин произнес с улыбкой и удалился. Молодой человек, оставшись один, предался приятным мечтам. Прошло с четверть часа; он вспомнил, что время действовать приближается, и вернулся к действительности: осмотрел заряд у ружья и надел новые капсюли. Силы его успели восстановиться, и хотя он решил следовать совету Сэгина, однако и бездеятельным не хотел оставаться. Он стал намечать себе жертву.

Буйволы не предвидели опасности и спокойно паслись на лугу. Только один старый вожак время от времени встряхивал густую гриву, нюхал воздух и сердито стучал по земле, выражая этим свое беспокойство.

Генрих думал о том, как хорошо было бы убить животное и как надолго оно обеспечило бы их существование. Вдруг он увидал молодого бизона, выходившего из лесу и направлявшегося к стаду. Генрих удивился, как могло молодое животное очутиться так далеко от стада, тогда как обыкновенно телята из страха пред волками остаются при матери.

Бизон двигался медленно, с трудом, точно раненый; это не помешало ему, однако, благополучно миновать волков, сидевших у опушки леса.

«Вот так славная дичь!» — подумал Генрих и посмотрел кругом, не смыкается ли цепь охотников.

Но ничего не было заметно: очевидно, охотники не успели в полчаса объехать поляну. Генрих стал вычислять в уме:

«Поляна имеет в диаметре полторы мили, окружность ее втрое больше; допустим, что это четыре с половиной мили. Раньше часа и не может быть сигнала. Значит, надо еще подождать. Но почему буйволы ложатся? Во всяком случае, это хорошо: значит, наша дичь не собирается бежать. Один, два, три… вот уже шесть улеглось… теперь восемь. Они странным образом валятся, точно раненые. Еще двое; скоро они все лягут, и тогда нам легко будет сделать нападение. Вот подходящий момент для сигнала».

Генрих плохо знал нравы и обычаи диких бизонов, он был удивлен способом, каким эти бизоны ложились наземь.

Высокая трава и кустарник мешали ему наблюдать за животными, он видел только мохнатые плечи. Наконец последний бизон повалился, и тотчас же раздался сигнал. Генрих пришпорил коня и помчался вперед. Одновременно с разных концов показалось человек пятьдесят охотников.

Для Генриха было вопросом чести выстрелить первому; он скакал, держа ружье наготове. Но когда подъехал ближе, его поразило то обстоятельство, что животное лежало совершенно неподвижно. Хотя стрелять при таких условиях не представляло интереса, он все-таки начал целиться. Вдруг он увидал на животном кровь; с ужасом опустил он ружье и хотел сдержать лошадь. Однако Моро послушался не сразу и остановился только тогда, когда въехал в самую середине неподвижного стада. Всадник был ошеломлен: вокруг себя он видел ручьи крови.

Другие подоспевшие охотники тоже недоумевали. Перед ними издыхали бизоны, бились в предсмертных судорогах. У каждого была рана на шее, из которой текла густая кровь.

Восклицаниям не было конца.

— Ведь это же не может быть делом рук человеческих? — спросил Генрих.

— Конечно, нет, — ответил Рубе, — если не считать краснокожих за людей. Эта штука индейцев, и Младенец ручается… Да вот он! Вот!

Рубе стал целиться, Генрих невольно посмотрел по направлению ружья и увидел что-то, двигавшееся по земле.

«Это бизон в судорогах, — подумал Генрих. — Ах, да это теленок, который только что присоединился к стаду».

В то же мгновение животное встало на задние ноги и испустило человеческий крик. Мохнатая оболочка спала, и из нее показался индеец, делавший отчаянные жесты руками.

Генриху стало жаль его, но было поздно склонять к пощаде старого охотника. Раздался выстрел, пуля попала в темную грудь индейца, и он упал замертво.

— Эх, Рубе, — сказал Гарей, — отчего ты не дал ему времени содрать кожу с убитой дичи! Ведь он избавил бы нас от лишнего труда.

— Поищите-ка, молодцы, — сказал Рубе, — за этими деревьями: наверняка найдете там другого такого теленка. Я же пока сдеру скальп с этого.

Генрих поспешил удалиться от этой ужасной операции. Проезжая мимо убитого индейца, он увидел у него массу окровавленных стрел: ими были нанесены раны бизонам.

Рубе, снимая скальп, рассуждал про себя:

— Пятьдесят долларов за скальп! Это выгоднее, чем охота за бобрами. Посмотрим, к какому ты племени принадлежишь! Да никак это апах! Ура, братцы!

— Неужели? — воскликнул кто-то из охотников.

— Верно! Это из тех самых негодяев, что отрезали Младенцу уши. Клянусь! Я им жестоко отомщу, чтобы не было впредь повадно. Это шестой, — прибавил он, прикрепляя скальп к поясу.

После этого старик сделал должную зарубку на прикладе ружья, также шестую, но эти шесть зарубок означали только апахов…

Рассматривая эту странную запись, Генрих увидел еще несколько столбцов и пришел в ужас от этой массы пролитой человеческой крови.

Треск нового ружейного выстрела привлек внимание Генриха к тому, что происходило на поляне; в течение нескольких минут он отворачивался от жестокой операции, производившейся над только что убитым индейцем, теперь он обернулся. Сначала он увидел только расстилавшийся пороховой дым и не мог понять, во что стреляли. От тридцати до сорока охотников окружили кучу деревьев и кустов среди поляны, сидя неподвижно на лошадях и образуя неправильный круг; они были на таком расстоянии от деревьев, что пущенные оттуда стрелы не могли их достать.

Ясно, что убитый индеец был не один, несколько его товарищей прятались тут же. Во всяком случае, их не могло быть много: кусты могли скрыть не более дюжины человеческих тел; их-то и выслеживали охотники.

Картина эта напоминала Генриху облаву, но, к великому его ужасу, обложены были люди.

Молодой человек взглянул на Сэгина, как бы умоляя его запретить эту ужасную охоту. Сэгин с выражением страдания отвернулся и поник головою. Генриху стало ясно, что начальник стыдится того дела, которому так охотно предаются его подчиненные, но роковая необходимость требовала истребления всех индейцев. Итак, было бы совершенно бесполезно со стороны Генриха настаивать на прекращении этой возмутительной травли. А что же касается самих охотников, то они только посмеялись бы над чувствами, волновавшими Генриха. Они делали свое дело, и делали с удовольствием: охотились за преследуемой дичью. Генрих понял это и молча ждал конца кровавой драмы.

— Что там такое? — спросил один из мексиканцев ирландца Барнея, сделавшего выстрел.

— Краснокожий, — ответил тот.

— Где ты его видишь? Тебе приснилось! — закричал ему соседний охотник.

— Да ты уж не свою ли рожу увидел в ручье да и выстрелил в нее? — заметил кто-то.

— Может быть, он увидел черта!

— А правда, братцы, я видел в кустах что-то очень похожее на черта и выстрелил.

— Слышите, Барней убил черта! Ха-ха-ха!

— Полно врать, ничего он не убил, и никого там нет, — сказал другой охотник, подвигаясь к опушке. — Готов об заклад побиться…

— Та-та-та, не так поспешно, — возразил Гарей. — Не надо доверять коварным краснокожим. Видел ли кого Барней или нет, — во всяком случае, дичь в кустах есть. Надо подходить с осторожностью; берите пример с меня!..

Говоря это, молодой охотник слез с лошади и, прячась за нее, направил ее зигзагами к опушке. Туловище его было прикрыто лошадью, на седле лежало ружье. Многие последовали его примеру. Мертвая тишина наступала по мере того, как круг делался меньше и приближался к опушке. Вскоре они вплотную оцепили островок; ни одна стрела не свистнула. Послышался трест сухих сучьев. Вдруг раздался возглас:

— Барней, ура! Убитый краснокожий! Ура, старый служака! Поди-ка погляди, кого ты подстрелил.

— Ну, молодец, Барней, ты убил — твоя и добыча. Иди, снимай скальп.

— Зачем? — отозвался Барней.

— Как зачем? Глупый, да ведь тебе награда будет, ведь это пятьдесят долларов!

— Неужели это стоит таких денег?

— Ну-ну, иди, нечего разговаривать.

— Братцы, не возьмется ли кто из вас сделать это вместо меня? — сказал сконфуженный Барней.

Бедняк не радовался своей удаче. В гарнизоне он, вероятно, во многом грешен был, ну а человеческой кровью все-таки не торговал.

Охотники обыскали лесок и никого больше не нашли, однако на земле валялся третий лук, значит, был и третий индеец, может быть, и много еще.

— Ищите в ивняке у берега! — крикнул капитан.

Часть охотников направилась к воде. Это оказалось небольшим болотцем. Вода в болоте была мутная, берега испещрены следами буйволов. Впереди других охотников был Рубе, как всегда самый внимательный и расторопный. Оглядываясь во все стороны, он готовился зарядить свой карабин, но вдруг быстро обернулся к находившемуся подле него Барнею и тихо сказал:

— Давай мне свое ружье скорей!

Ирландец тотчас передал ему свое заряженное ружье в обмен на пустой карабин. Рубе сделал вид, что целится поверх болота, затем быстро обернулся и выстрелил в другую сторону в верхушку одного дерева. Ветви и сучья задвигались, и что-то, сбитое с вершины, стало падать по ветвям вниз. Этим «что-то» был подстреленный индеец.

Генрих с ужасом закрыл глаза и отвернулся от этой новой жертвы, но вслед затем раздался возглас Рубе:

— Ах, к черту эти казенные ружья — ведь промахнулся!

Дикарь бежал со всех ног. Рубе с ножом в руках бросился за ним. Охотники встрепенулись и пустили вдогонку индейцу несколько выстрелов. Несчастный мало выгадывал быстротой своих ног, так как ему приходилось бежать извилинами, чтобы не дать верно прицелиться в себя.

Пока еще ни одна пуля не нанесла ему тяжелой раны, но по его бронзовому телу уже во многих местах струилась кровь.

Несколько человек бежали за ним по пятам, другие бросились к лошадям, чтобы пересечь беглецу дорогу. Лошади паслись в лесу, и только старая кобыла Рубе бродила по полю среди убитых бизонов, как раз на пути индейца. Добежав до нее, несчастный выхватил кол, к которому была привязана лошадь, и, прыгнув в седло, пустил лошадь вскачь. Выходка эта не принесла, однако, счастья индейцу. Рубе свистнул, как обыкновенно, когда призывал к себе коня; тот услыхал призыв, остановился и, несмотря на сопротивление седока, повернул назад и помчал злосчастного индейца к своему хозяину. В это время одна из пуль задела плечо лошади, она взвилась на дыбы, индеец не удержался, свалился на землю, и тут один из мексиканцев пригвоздил его к земле своей длинной пикой.

Рубе разразился бранью и на казенные ружья, и на индейца, и на глупых стрелков, которые целятся во врага и попадают в лошадь друга. Успокоился он только тогда, когда убедился, что рана, нанесенная кобыле, была самая легкая. Так как никаких признаков присутствия других индейцев не было, то все принялись за завтрак. Разложили костры и изготовили пищу. Утолив голод, открыли совещание.

На этом совещании было решено направиться к развалинам старой Миссии, расположенной всего в десяти милях. Там удобно было выждать и даже отразить возможное нападение куатеросов, к которым принадлежали трое убитых индейцев. Медлить было нечего; с убитых буйволов сняли кожу, разрезали туши на куски, живо уложили припасы и тронулись в путь на восток.

К развалинам поспели пред закатом солнца. Лагерь расположился среди разрушенных стен; волки и совы, обитатели этих мест, бежали, испуганные людским нашествием. Среди развалин был заглохший сад, и на деревьях зрелые плоды, а потому и ужин был разнообразнее и обильнее обыкновенного: кроме мяса были яблоки, груши и виноград. Под стеной протекал ручей, и воды было в изобилии.

После ужина все, крайне утомленные, расположились на заслуженный отдых, выставив на всех дорогах и тропинках часовых. Первая ночь прошла спокойно.

В старой Миссии отряд оставался трое суток. Столько времени понадобилось для того, чтобы высушить запасы мяса и сделать их годными для перевозки и хранения. Эта стоянка была очень тяжела для Генриха. Покой и бездействие пробудили дурные инстинкты охотников; грубые шутки, ссоры, скверная ругань и проклятия не сходили у некоторых с языка. Бедный Генрих убегал от них в лес в сопровождении милейшего доктора Рихтера, с которым можно было углубиться в науку или в воспоминания о счастливом времени, проведенном на берегу Дель-Норте.

На утро четвертого дня двое людей, оставленных для наблюдения в Пиньоне, вернулись с новостями. Навагой возвращались через два дня к ручью, но были введены в заблуждение направлением стрел, и все триста, состоявшие прежде под командой Дакомы, направились к югу.

Час спустя охотники были на конях и ехали по скалистому берегу Сан-Педро. После длинного дневного перехода они достигли пустынных берегов Гилы; на ночь расположились лагерем подле этой реки, среди знаменитых развалин; это была вторая станция ацтеков во время их выселения.

За исключением капитана, Генриха, доктора и Эль-Соля, никто не заинтересовался этими замечательными древностями. След бурого медведя увлек охотников гораздо больше, чем найденная в развалинах старинная посуда и иероглифические надписи. Медведями занялись: двоих убили и съели за ужином.

На четвертый день отряд дошел до поперечной гряды, под которой река Сан-Карло прорыла себе подземный ход. Идти дальше по течению реки оказывалось неудобным, так как для этого предстояло перейти гору, преграждавшую им дорогу. Сэгин объявил людям о своем намерении оставить реку и повернуть на восток.

Охотники встретили это известие радостными криками: «ура!». Перед глазами в воображении замелькало золото. Как только спал дневной зной, отряд двинулся в путь, чтобы уже не останавливаться, пока не дойдет до воды.

Шли всю ночь и наутро вступили в бесплодную пустыню, где ни деревца, ни травы, а следовательно, и воды не было в помине.

Перед ними виднелась вдали цепь гор, за нею другая со снежными вершинами. Не было сомнения, что со снежных вершин должна струиться вода, но какое огромное расстояние отделяло их от подошвы этих гор! Если не встретится вода раньше, отряд может погибнуть от жажды.

Обозревая окружающие горы, Генрих заметил впереди широкое отверстие, как бы проделанное в снеговых горах. Там ему почудилась полоса какого-то желтоватого цвета; чем более вглядывался он в эту полосу, тем явственнее замечал разницу между окружающим видом и панорамой впереди. Там воздух был чище, прозрачнее. По мере того как отряд приближался к горам, и местность впереди в глазах Генриха принимала более определенный вид. Вместо белой глянцевитой почвы он видел зелень, траву и среди зелени — прекрасные деревья.

— Хлопчатник! — закричал он.

— Нет, это огромные сосны, — заметил Гарей, — и уж, конечно, там должен быть ручей.

— Да вы посмотрите! — кричал третий. — Вон дом стоит!

— Дом! Скажите — дома! Да это целый город! — закричало несколько голосов. — Ура!

Генрих ехал с Сэгином впереди, восклицания эти заставили его остановиться. Остановился и Сэгин. Они только что обогнули угол скалы и выехали на открытое место. Что это? Перед ними блеснули стены зданий — целый город! Ряд башен, крыши домов, какое-то громадное здание с куполом возвышается над всем городом.

Генрих думал, что это призрак, игра воображения, мираж. Он протирал глаза, опять смотрел и уже совершенно ясно видел очертания домов и башен, видел окна, двери, трубы; некоторые дома казались укрепленными…

Что же это? Уж не Чиболо ли, город, про который рассказывают испанские духовные, уж не это ли город с золотыми воротами? Генрих видел, что Сэгин разделяет его недоумение. Тот, действительно, был в большом затруднении: существует ли видимое ими на самом деле или только в их воображении?

Отряд невольно остановился при выходе на поляну, ошеломленный открывшимся видом, но потом, мучимый жаждой, бросился вскачь к городу. Проскакав минуту, всадники остановились опять как вкопанные. У стен города стояли полчища вооруженных людей. Из груди охотников вырвался общий крик:

— Индейцы! Индейцы!

— Конечно, индейцы, — сказал капитан, — белых в этой стороне нет. Но какие индейцы, вот вопрос!.. У краснокожих нет и не было таких громадных лошадей и ружей, да и самые люди… ведь это гиганты… если только не привидения!

А доктор, между тем, тихонько посмеивался над переполохом охотников. Генрих поймал его улыбку, отрезвился, вспомнил описания подобных явлений и, чтобы убедиться окончательно, что перед ним не что иное, как мираж, он поднял руку: всадник, стоявший перед ним, сделал то же. Он поскакал вперед: гигант спешил к нему навстречу. Но тут Генрих выступил из области преломленных лучей, и гигант исчез, точно растаял.

Город тоже растаял. На месте его явились бока и отроги гор, а на месте гигантских деревьев показались кусты ивняка. Под этими кустами извивался крошечный серебристый ручеек. Лошади заржали, почуяв воду, и через несколько минут и люди, и лошади утоляли мучившую их жажду. Все виденное ими было просто обманом зрения.

После такого утомительного перехода охотники нуждались в хорошем отдыхе, поэтому у ручья провели целую ночь и весь следующий день. Но вперед манила их река Приэто, эта сказочная река, несущая будто бы в волнах своих золотой песок. На следующий день вечером уже расположились на берегу этой желанной реки.

Приэто протекала в стране пустынной и гористой, быстрым течением пробивала она себе дорогу, поэтому на всем протяжении берега ее были почти неприступны. Вода в реке была мутная, черная. Где же золотой песок?

Пройдя немного вдоль берега, остановились в таком месте, где течение было медленнее и берега не так круты. Охотники, не отдохнувши, бросились к реке, набрали в горсти песку, начали его растирать и промывать в своих чашках — ни зерна золота.

Топорами стали отбивать от скал куски кварцевой породы, но и тут полная неудача. Золота — ни песчинки. Где же оно? «Должно быть, севернее?» — решили охотники.

А между тем приказ вышел идти дальше по берегу. С явным неудовольствием сделали по течению еще один целый переход и остановились в таком месте, где спуск к реке был не так крут и лошадей можно было подвести к воде. Охотники опять бросились искать и опять не нашли ни крупинки золота.

Золотые россыпи, должно быть, остались позади. Верно, капитан нарочно увел их от реки Сан-Карло, боясь, что поиски золота задержат людей и замедлят поход. Капитан ведь только о своих выгодах заботится, а что люди его вернутся такими же нищими, какими были, ему и горя мало.

Таков был ропот, раздавшийся в лагере, и страшные проклятия произносились иногда в присутствии самого капитана. Сэгин делал вид, будто не слышит ничего. Это был один из тех сильных характеров, которые могут многое вынести, добиваясь своей цели. Как все креолы, он был вспыльчив и раздражителен, но несчастье и горе с течением времени выработали в нем хладнокровие, необходимое вождю такой армии. Когда же он начинал карать, то становился человеком опасным; охотники за скальпами отлично знали это его свойство. Теперь же он не желал даже рассердиться на них.

Задолго до восхода солнца люди уже были на конях и направлялись к верховьям Приэто. Невдалеке от ночной стоянки были замечены огни, по всей вероятности, это было поселение апахов. Надо было пройти мимо незамеченными, следовательно, двигаться без шума и только ночью, а на день останавливаться в укромных местах.

Как только взошло солнце, отряд остановился в глубоком овраге. Несколько человек взобрались на возвышенное место и учредили там наблюдательный пост. Позади оврага, в стороне, виднелись струйки дыма над индейской деревней. Отряд, впрочем, не остался в овраге, а после краткого отдыха двинулся по широкой лощине, покрытой шалфеем и кактусами.

Скоро охотники выехали на какую-то индейскую дорогу и тут перебрались через реку, чтобы повернуть на восток. Посредине реки остановились и досыта напоили лошадей и мулов. Несколько охотников опередили других и взобрались на крутой берег. Вдруг оттуда раздались громкие восклицания; люди на горе кричали, махали руками и указывали на север. Что такое увидали они? Уж не индейцев ли?

— Что там такое? — закричал им Сэгин, поднимаясь на гору.

— Золотая гора! Золотая гора! — кричали они.

Оставшиеся позади поспешили взобраться на берег. Глазам их представилась гора, блиставшая ослепительно на солнце. Вершина горы, даже бока ее, освещенные солнцем, отливали чистым золотом.

Охотники обезумели от радости. Вот она наконец та золотая гора, о которой столько рассказов идет у бивуачных огней! Так это не выдумка, а истина: ведь золотая гора перед их глазами во всем своем блеске!

Генрих посмотрел на Сэгина, тот сидел на коне, поникнув головой, на его строгом лице изображалось беспокойство. Вместе с доктором, Генрихом и Эль-Солем он знал настоящую цену этого блеска, знал, что это не более как металлоид селен, а люди принимали его за чистое золото.

Гора не лежала на их пути, но Сэгин хорошо сознавал, что разуверить людей ему не удастся и что обойти гору — значит вызвать открытое возмущение. Он попытался, однако, скомандовать: «Вперед, минуя гору!» Но люди уже повернули коней к золотой горе и ни за что не хотели уходить от нее; никакие убеждения доктора и Генриха, что это не золото, а селен, не могли образумить несчастных, опьяненных видом золота и ослепленных алчностью, напрасно Сэгин пугал их тем, что надо торопиться к поселениям навагоев, пока не нагнал их отряд Дакомы. Все было тщетно. Тогда, выведенный из себя этим упорством, Сэгин закричал:

— Пусть будет по-вашему, безумцы! Лезьте на эту пустую гору, берегитесь только, не пришлось бы вам за эту глупую жадность поплатиться жизнью. Вперед!

И с этими словами Сэгин стал во главе отряда лицом к горе; люди восторженными криками приветствовали принятое решение. Мрачное предсказание Сэгина на них нисколько не подействовало. Они торжествовали, что капитан сделал им уступку, и благодарили его за это, а он ехал вперед угрюмый, с отчаянием в душе.

После дневного перехода подошли к подошве золотой горы… Охотники соскочили наземь и стремительно полезли на гору за блестевшими на ней точками. Они отбивали их топорами, пистолетами, соскабливали ножами. К несчастью, все это были слюда и селен; разочарованные охотники с яростью бросали эти куски и принимались добывать новые, и эти новые опять бросали в свою очередь. Побившись попусту несколько часов, они наконец бросили работу, сконфуженные, возвратились вниз один за другим, сели на коней и молча последовали за капитаном прочь от обманувшей их горы.

На это путешествие они потратили целый день; конечно, некоторым утешением могла служить уверенность, что и индейцы по их следам сделают то же уклонение от прямого пути и, следовательно, тоже потеряют день. Сэгин направил отряд на юго-запад и, чтобы наверстать потерянное время, дал отряду только небольшой отдых у ручья, стекавшего с гор, мимо которых пролегал их путь.

Еще целый день движения уже на юго-восток. Рубе узнал очертания знакомых гор. Приближались к столице навагоев. Ночевали на берегу одного из рукавов реки Приэто. Впереди было ущелье между двух гор, служившее ложем для этого рукава. Рубе указал на ущелье Сэгину.

— Город навагоев там, в конце ущелья.

Уж поздно вечером на следующий день отряд приблизился к устью ущелья. Дальше двигаться по берегу было невозможно: места были непроходимые. В реке не было брода, оставалось подняться по крутому обрыву на высокий берег и по верху уже продолжать путь. Когда один за другим охотники, предводимые Рубе, выбрались из ущелья, перед ними открылась цель их похода, предмет их вожделений: город навагоев был перед ними!

— Слава Богу! Наконец-то! — сказал взволнованным голосом Сэгин. — Да поможет нам Господь совершить наше дело!

Великолепная картина открылась глазам удивленных белых. Поселение было видно все, как на ладони. Оно занимало западный конец огромной овальной площади в несколько миль длиною. Вся площадь утопала в зелени, только река серебристой лентой прорезала ее, а окрестные горы своим диким обличием особенно резко оттеняли прелесть зеленого оазиса, расположенного между ними. Мрачные гранитные горы с узкими ущельями и темными кедрами на вершинах, подобно стражам, охраняли город с северной стороны. С южной стороны горы имели иной вид — это были просто нагромождения молочного кварца с отдельными острыми вершинами. Там, где сходились эти две гряды, северная и южная, стояла темная зелень хвойного леса, там же протекала река. Около леса, на краю оазиса, была масса пирамидальных построек — это был город навагоев.

Несмотря на расстояние около десяти миль, отделявших их от города, охотники могли различить очертания построек; на крышах некоторых домов были террасы, и на них развевались флаги. Большое строение вне города, стоявшее отдельно, было, вероятно, храмом. При помощи подзорной трубы можно было различить человеческие фигуры, двигавшиеся по двору и террасам храма.

Люди виднелись и в городе, и на поле; они бродили между домов, пасли скот. Там и сям ходили табуны лошадей. На реке были стаи диких лебедей и гусей; одни плавали по поверхности, другие отдыхали на берегу. Весь этот мирный пейзаж был мягко позолочен лучами заходящего солнца.

Любуясь этим видом, Генрих с грустью думал: «Через несколько часов этот мир будет нарушен, раздадутся страшные крики, начнутся все ужасы насилия».

По приказу Сэгина охотники собрались под дерево на совещание. Решался вопрос о том, как приступить к атаке города.

Сэгин решил так: приблизиться к городу ночью, а самое нападение отложить до утра. Таким способом бегство будет предупреждено, зато при дневном свете легче разыскать и узнать пленных.

Приняв окончательное решение, охотники улеглись на земле, чтобы не быть замеченными; поводья они держали в руках и стали ждать ночи.

Ночь томительно тянулась; огни индейцев погасли один за другим, и на равнине воцарилась тихая безлунная ночь. Темные облака облегали небосклон и грозили разразиться ливнем. По временам лебедь издавал нестройные звуки, в лесу завывал волк. Громадные летучие мыши прорезали воздух, шумя своими крыльями; в траве блестели светлянки. Охотникам в полудремотном состоянии мерещились сражение и добыча.

День, давно ожидаемый, наконец наступает. Человеческие фигуры движутся по террасам, они завернуты в полосатые одеяла цвета навагоев: белые с черным. По большей части это все женщины молодые и старые, все с распущенными волосами; дети прыгают и увиваются подле них. Показываются старики с белыми волосами; есть и молодые мужчины, но, очевидно, не принадлежащие к классу воинов. Они ходят взад и вперед, носят воду из колодцев, зажигают костры. Это — рабы, военная добыча индейцев.

Старики направляются к храму, за ними идут женщины и дети; вскоре все собираются на верхней террасе. Подле знамени ставят подобие алтаря. Тонкая струя дыма поднимается от зажженного костра. Звуки индейского барабана сливаются с голосами присутствующих. Вслед за пением наступает полная тишина, молящиеся стоят в глубоком молчании, лицом к востоку.

— Что означает эта церемония? — спрашивает Генрих у Рубе.

— Племена эти поклоняются солнцу, они приветствуют его восход.

Любопытство охотников достигло высшей степени, они не спускали глаз с духовной церемонии индейцев. Вдруг на западе заалела оконечность самой высокой вершины. Первый шаг восходящего светила. Яркий свет разливается постепенно по долине и наконец освещает фигуры молящихся.

— Посмотрите, капитан, — говорит Рубе, — между ними стоят белые женщины и молодые девушки.

— Господи! — взывает Сэгин из глубины души. — Помоги мне найти ее между ними!

И с этой молитвой он подносит рожок к губам.

Призывный сигнал раздается по равнине, всадники показываются из засад, скачут по равнине и вскоре облегают город широким кольцом. Лишь несколько человек осталось в ущелье с Дакомой и багажом.

Звук рога поразил жителей. Они видят охватывающую их цепь, и если некоторые молодые и неопытные еще могут принять это за военную игру и шутку соседнего дружеского племени, то старики, конечно, сейчас же разуверят их, они скажут, что это сигнал белых воинов-врагов. Некоторое время от испуга и неожиданности индейцы остаются без движения. Столбняк этот продолжается до тех пор, пока всадники Сэгина не достигают стен города. Тут уж все поняли, в чем дело. Всадники со страшным оружием в руках, на оседланных лошадях — это враги, это бледнолицые!

Индейцы мечутся из улицы в улицу; те, которые несли воду, бросают кувшины и с криком разбегаются по домам. Они влезают на крыши и убирают за собой лестницы. Жены и дети испускают раздирающие душу крики, ужас виден во всех их движениях.

А между тем круг всадников становится все теснее. Команда приближается к воротам города, оставляет тут несколько человек, остальные, с Сэгином, Генрихом и Рубе во главе, смело идут вперед и останавливаются у самого храма.

Старики индейцы стоят еще на крыше, в ужасе они дрожат, как дети.

— Не бойтесь ничего! Мы пришли к вам друзьями! — кричит им Сэгин на их родном языке.

Но голос его не может покрыть раздирающих криков, разносящихся с одной террасы на другую. Сэгин повторяет свои уверения, сопровождая их соответственными жестами. Старики подходят к краю террасы. Один из них, должно быть, вождь: его седые волосы падают до пояса, металлические украшения блестят в ушах и на груди, он подает знак рукой, и все кругом смолкает; затем он наклоняется с террасы и отвечает по-испански:

— Amigos! Amigos! (Друзья! Друзья!)

— Да, мы ваши друзья, — отвечает на том же, понятном всему отряду, языке Сэгин. — Вам нечего нас бояться. Мы не сделаем вам ни малейшего зла.

— Да и за что могли бы вы нам сделать зло? Мы в дружбе со всеми белыми Запада. Мы — дети Монтецумы. Мы — навагой. Что вам нужно от нас?

— Мы пришли за нашими женами и дочерьми, которых вы держите у себя в плену.

— Вы ошибаетесь: у нас нет белых пленниц. Те, которых вы ищете, находятся далеко на юге, у апахов.

— Нет, они здесь: у меня есть точные сведения на этот счет. Мы совершили трудный поход, чтобы выручить их, и без них отсюда не уйдем.

Старик оборачивается к своим, обменивается с ними знаками и потом говорит с торжественностью в голосе:

— Верь мне, господин вождь, тебе дали ложные сведения У нас в городе нет бледнолицых невольниц.

— Ах, ты старый бесстыжий лгун! — кричит Рубе, снимая с головы парик. — Посмотри сюда: узнаешь или нет старого Младенца, узнаешь?

Голый череп напомнил индейцам историю о снятом с живого зверолова скальпе. А между тем охотники с угрожающим видом заряжают свои ружья. Этот наглый обман их раздражает; они уверены, что белые женщины находятся тут.

— Старик, — строгим голосом говорит Сэгин, — ничего ты этими увертками не выгадаешь. Если вы хотите спасти ваши головы и ваш город от разорения, выдайте нам наших женщин.

— И как можно скорее, — прибавляет нетерпеливый Гарей, поднимая свой карабин, — или я размозжу твою старую голову.

— Терпение, друзья! Мы покажем наших белых женщин, и вы увидите, что это не пленные. Это наши дочери, дети Монтецумы.

Индеец спустился на другой этаж храма, скрылся в двери и через минуту поднялся с пятью женщинами в индейских костюмах; черты их лиц явно свидетельствовали об их испанско-мексиканском происхождении.

Три из них тотчас были узнаны некоторыми из охотников. Услышав восклицания: «Пепа, Рафаэла, Хезузита!», они бросились к барьеру, простирая руки к своим мужьям и братьям, они плакали от радости и благодарили своих избавителей.

— Спускайтесь, спускайтесь к нам! — кричали охотники.

Молодые женщины не могли сами поставить лестницы, они глядели на своих хозяев, а те стояли неподвижно, нахмурив брови, скрежеща зубами и сознавая свое бессилие.

— Поставьте лестницы и дайте спуститься белым женщинам, да поскорее, а то, клянусь, я перебью всех, сколько вас тут есть! — крикнул нетерпеливо Гарей.

Индейцы повиновались: приставили лестницы, и три женщины очутились в объятиях своих родных. Две остались неузнанными; они стояли на верхней террасе. Сэгин не мог совладать со своим нетерпением. Он полез с одной лестницы на другую, за ним последовало несколько охотников, подошел к пленницам: они вскрикнули и отшатнулись от него. Сэгин с трепетом вглядывался в их лица, он вызывал в своей памяти воспоминания далекого прошлого, ждал, что кровь родительская и дочерняя заговорит, но никакой знакомый черты в этих двух лицах не находил. Одна была слишком стара, другая — отталкивающе дурна собой.

— Боже мой! — восклицал Сэгин. — Неужели я не найду ее? У нее было на руке родимое пятно… Нет, не может быть, чтобы это была моя дочь.

Тем не менее он бросился к молодой девушке, схватил ее за руку, отвернул рукав, посмотрел и, не найдя родимого пятна, подбежал к старому индейцу… Тот в ужасе отступил перед грозным видом Сэгина.

— Здесь не все! — крикнул он громовым голосом. — У тебя где-то спрятаны еще. Веди их сюда сейчас, старик, или я тебя раздавлю.

— У нас здесь больше нет бледнолицых, — отвечал с уверенностью старик.

— Ты лжешь и за это поплатишься жизнью. Рубе, сюда! Уличи этого обманщика.

— Ты лжешь, — сказал зверолов, — ты лжешь, старый плут! Если ты не выдашь ее нам, твои белые волосы недолго останутся на твоей голове. Где она, ваша молодая царица?

— На юге, далеко отсюда.

— Боже милосердный! — вскричал в отчаянии Сэгин.

— Капитан, не верьте ему. Это мошенник и плут: вы слышали, как он отрицал существование белых пленниц… Девушка слывет у них под именем Царицы тайн, она помогает старому греховоднику в его шарлатанстве, ему очень не хочется лишиться ее, но она здесь и хорошо спрятана, в этом я уверен.

— Товарищи! — крикнул Сэгин, наклоняясь через перила. — Обыщите все дома, шарьте всюду, выведите всех женщин, старых и молодых. Ни одной щели не пропустите. К лестницам! Скорее к лестницам! Разыщите мне мою милую дочь!

Охотники завладели всеми лестницами, обежали все дома и вывели оттуда всех жителей. Кой-где старые воины и молодые индейцы, рабы, возмущенные нападением белых, оказывали им сопротивление и поплатились жизнью и скальпами. Всех жителей привели или, вернее, пригнали к храму. Сэгин внимательно рассматривал женщин. По мере того как они подходили, он снимал с них покрывала и открывал их смуглые лица; были тут и молодые, и красивые, но ни в одной из них он не признал своей Адели. По большей части это были красавицы индейской расы, они с суеверным ужасом смотрели на бледнолицых.

Генрих видел, какое отчаяние изобразилось на лице Сэгина после этих неудачных поисков. В голове молодого человека мелькнула новая мысль, которую он и поспешил сообщить капитану.

— Расспросите освобожденных пленниц, — сказал он.

— Ах, да, вы правы, я совсем потерял голову сегодня, — ответил Сэгин, — именно тогда, когда почти достиг своей цели. После стольких лет труда и мук…

Они пошли к лестницам, и Сэгин по возможности подробно описал свою потерянную дочь Адель.

— Это, должно быть, Царица тайн.

— Она в городе?

— Я видела ее сегодня утром перед вашим приходом; старый жрец торопил ее. Он, верно, спрятал ее где-нибудь.

— Где же? — вскричал Сэгин с ужасом. — Ведь это моя дочь! Я знаю, что они сделали ее Царицей тайн.

— Ах, — сказала одна из женщин, — мне кажется, что он спрятал ее в эстуфе.

— Что это такое? Где это?

— Это такое место, где горит священный огонь, где старый жрец творит свои заклинания и приготовляет лекарства. Господин, это место страшное, там, должно быть, и людей сжигают, но мы не знаем, где оно находится. Должно быть, где-нибудь под храмом, в подземелье. Старый жрец знает: он один только и имеет право туда входить.

Мысль, что дочь его находится в смертельной опасности, поразила Сэгина. Он воззрился вверх, на старого жреца, с которого и Генрих не спускал глаз, и оба были поражены холодной злобой, изображавшейся на его лице. Все в его фигуре говорило об упорной решимости скорее умереть, чем выдать ту, которую он хотел сохранить себе. Этот старик обладал способностью почти демонической — владеть умами суеверных дикарей.

Обуреваемый страхом за жизнь своей дочери, Сэгин бросился к лестнице и вместе с Генрихом и несколькими охотниками влез на крышу храма. Там он бросился на старика, схватил его за волосы и закричал:

— Веди меня к Царице тайн: это моя дочь!

— Твоя дочь — Царица тайн? — возразил индеец, трепеща за свою жизнь и все-таки упорствуя в своем отрицании. — Нет, белый, она не вашего роду и племени. Она — дочь солнца, дитя одного навагойского вождя.

— Не искушай меня, старик, не глумись надо мной. Послушай, если моей дочери причинят малейший вред, — знай, я не оставлю ни одного человека в живых во всем вашем городе. Иди же, веди меня к ней в подземелье.

— В подземелье! В подземелье! — кричат за ним охотники.

Сильные руки хватают старика за плечи и за длинные космы. Перед его глазами машут окровавленными ножами и почти спускают его по лестницам вниз. Он не сопротивляется, сознавая, что за малейшее упорство заплатит жизнью.

Достигнув нижнего этажа, он делает знак остановиться; его опускают на землю, он входит в дверь, завешенную буйволовыми шкурами.

Сэгин хватается за длинное платье жреца из боязни, чтобы тот не скрылся, и идет вслед за ним вместе с несколькими из своих.

Они переходят из одного коридора в другой — целый лабиринт темных переходов — и наконец попадают в слабо освещенную комнату. Фантастические изображения и символы индейской религии поражают белых. Стены покрыты страшными рисунками и шкурами хищных зверей. Тут голова бурого медведя и белого бизона, каркажу, пантеры и пасть волка с оскаленными зубами, там и сям рога разных зверей, и между ними, уродливо сделанные из дерева и местной красной глины, идолы. На очаге, стоящем посредине, горит слабый синеватый огонь. Это и есть священный огонь, огонь, тлеющий и не угасающий многие века в честь и славу бога Кветцалькольта.

Но охотникам не до того теперь, чтобы разглядывать эти диковины. Они бегают по всем углам, ищут и шарят, опрокидывают идолов и священные сосуды. Громадные змеи ползают по земле и обвиваются вокруг их ног. Все эти гады потревожены внезапным нашествием и яростно бросаются на нарушителей своего покоя. Люди давят их ногами, бьют прикладами; крики людей, шипенье змей, удушливый смрад от очага — все вместе представляет страшный хаос.

— Где же капитан? — раздаются возгласы со всех сторон.

— Прислушайтесь, — говорит им Генрих, — там кричат, голос женщины! Вот Сэгин заговорил! Ребята, за мной!

Охотники поднимают шкуры, закрывающие вход в соседнее помещение, бросаются туда, и глазам их представляется следующая картина: Сэгин в объятиях своих держит прелестную девушку, богато украшенную золотыми побрякушками и перьями. Девушка вырывается из его объятий. Сэгин одной рукой удерживает ее, другой поднимает рукав на левой руке, ищет и находит родимое пятно.

— Да, это она, она! — кричит он дрогнувшим голосом. — Благодарю Тебя, Боже, я нашел ее. Адель! Адель! Ты не узнаешь меня? Я — твой отец!

Девушка продолжает кричать. Она отталкивает Сэгина и протягивает руки к старому индейцу, призывая его на помощь. Отец говорит ей что-то с горячей нежностью, она его не слушает, отворачивается от него; наконец ей удается вырваться из рук отца, и она волочится по земле к старику и обнимает его колени.

— Она не хочет знать меня! Дитя мое, моя дочь!

Сэгин говорит ей на навагойском наречии, чтобы заставить понять себя и выслушать: родного языка она совсем не понимает.

— Ты? — закричала она. — Ты мне отец? Нет, ты белый, ты враг моего племени! Не трогай меня! Прочь, бледнолицый…

— Дорогая Адель, не отталкивай своего отца, вспомни…

— Мой отец был великий вождь. Он умер. Теперь солнце — мне отец. Я — дочь Монтецумы, царица навагоев!

И, произнося свой титул, девушка выпрямилась во весь рост и гордо оглядела своих врагов с видом оскорбленного величия.

— О, Адель, — продолжал Сэгин, — посмотри на меня! Неужели ты совсем забыла и меня и мою любовь к тебе? Если ты меня не признаешь, быть может, ты признаешь черты твоей матери, твоего ангела-хранителя, она не перестает оплакивать свою потерю с той минуты, как индейцы похитили тебя!

Сэгин снял с груди миниатюрный портрет и показал его дочери; та с любопытством глядела на портрет, но ни одна черта ее лица не дрогнула и не обнаружила какого бы то ни было волнения. Удивленные глаза ее переходили с портрета на Сэгина, потом вдруг она сделала рукой величественный жест, как бы предлагая белым не осквернять долее храма своим присутствием. Очевидно, она забыла родную семью, родной язык и стала совершенной индианкой!

Генрих не мог удержаться от слез, глядя на несчастного своего друга. Сэгин стоял молча, погруженный в глубокую печаль. Голова его упала на грудь; бледный, безжизненный, он глядел и ничего не видел перед собой. Генрих понимал, как велико должно быть страдание этого человека: вот результат всех его трудов, сражений, подвигов в течение многих, долгих лет.

Какое-то время Сэгин молчал, как бы собирая свои разбитые мысли, затем резким голосом сказал:

— Уведите ее. Быть может, Господь сжалится над нами и когда-нибудь вернет ее нам.

Опять пришлось проходить через ужасную залу, чтобы выйти на наружную террасу храма. Но, подойдя к перилам, Генрих увидал зрелище, которое навело на него гораздо больший ужас. Не потоки крови испугали его — к этому он уже успел привыкнуть, — он почуял тут что-то зловещее в самой атмосфере, что-то предвещавшее полный разгул и разнузданность страстей.

Перед храмом стояла толпа: женщины, молодые девушки и дети — человек около двухсот. Одеты они были различно, одни были завернуты в полосатые одеяла, на других были туники, покрытые павлиньими перьями, на немногих — европейские платья, добытые грабежом у белых. Все это были индианки; были между ними и старухи, но большинство были молодые и красивые. Они сидели и стояли группами, но какой-то жалобный ропот проносился по всей их толпе.

Прежде всего Генриху бросилась в глаза кровь, струившаяся по их ушам и лицу, То были следы насилия: из ушей у них повырывали драгоценные серьги. Охотники за черепами окружали эту толпу и о чем-то совещались. Из их карманов торчали золотые и другие вещи. Очевидно, это они присвоили себе все драгоценности. Но нечто еще более ужасное поразило Генриха. Свежие окровавленные скальпы висели за поясами у многих охотников. Рукоятки ножей были в крови, и вся ватага разбойников имела страшный, отталкивающий вид.

Черные тучи заволокли все небо, молния временами бороздила их, слышались отдаленные раскаты грома, и эхо рокотало по окрестным горами и ущельям. Гроза как нельзя более соответствовала тому, что происходило среди людей.

— Привезите обоз! — крикнул Сэгин, выходя из храма с дочерью.

Немного погодя, по приказу его подъехали мулы и весь багаж.

— Отберите по домам все, что найдете съестного, и уложите поскорее.

Что только попадалось под руку: сушеное мясо — тазахо, сушеные плоды, кожи и орехи — все было собрано и уложено.

— Это все, что у нас есть, и я боюсь — не хватит на обратный путь. Теперь, Рубе, выбери пленных. Всех мы не можем захватить. Возьми человек двадцать, но выбери таких, которым цена выше и которых обменять будет выгоднее.

Сэгин направился к обозу, чтобы на одном из мулов устроить свою дочь.

Рубе исполнил возложенное на него поручение: он отобрал двадцать молодых индейцев, девушек и мужчин, одежда которых доказывала их принадлежность к высшим слоям общества.

— Ах, — воскликнул один из самых свирепых охотников — Киркер, — ведь навагой берут же в рабство наших белых! Отчего бы и нам не взять из их племени несколько молодых женщин? Они бы нам служили на бивуаках. Право, так!

— Эх, ты! — возразил ему Гарей. — А чем мы их кормить будем?

— Ну, мяса у нас много запасено, — возразил Киркер, — а если не хватит провизии, мы бросим индейцев, — конечно, сняв с них предварительно то, что поценнее…

При этом он многозначительно провел рукой вокруг головы — жест для всех понятный.

Многие товарищи поддержали предложение Киркера и по его примеру хватали молодых индианок и привязывали их к своим мулам. Раздался плач и вой похищаемых женщин.

Конечно, среди охотников были и такие, которые не одобряли дикого насилия и оставались в стороне, немало было и таких, которые, не принимая личного участия в этом разбое, тем не менее добродушно посмеивались, глядя на подвиги своих товарищей.

Сэгин в это время находился с другой стороны храма, где устраивал свою дочь. Но шум, крики и вопли, раздававшиеся по ту сторону, обратили на себя его внимание. Он поручил свою дочь попечению Эль-Соля и Луны и побежал на шум.

Увидав множество женщин, привязанных к спинам мулов, он вдруг понял, что произошло тут без него. Ему захотелось пристыдить охотников.

— Рубе, — сказал он зверолову, — что же это? Это те пленные, которых я приказал тебе отобрать? Их тут как будто слишком много?

— Нет, — ответил Рубе, — вот те, которых выбрал Младенец. Тут ровно двадцать человек, они еще не садились.

— В таком случае пусть снимут всех женщин с мулов и посадят выбранных тобою пленных. Нам предстоит перейти пустыню: мы едва найдем чем прокормить эти лишние двадцать ртов.

Не обращая внимания на ропот Киркера и его друзей, Сэгин и Рубе принялись отвязывать индейских женщин, кое-кто из охотников стал им помогать, но зато те, которые задумали это похищение, открыто возмутились капитаном.

— Клянусь небом! — вскричал один из них. — Я или увезу мою индианку, или сниму с нее скальп!

— В самом деле, — подхватил другой, — зачем нам возиться с этими женщинами? Ведь ни одна из них не стоит больше своего скальпа. Скальпируем их — и вся недолга.

— Отлично! — прибавил третий.

— На что лучше! — раздались голоса.

Сэгин обратился к бунтовщикам и с твердостью сказал им:

— Товарищи, вспомните ваши обещания. Посчитайте ваших невольниц. Я отвечаю и плачу вам за всех.

— Можете вы заплатить нам сейчас? — спросил кто-то.

— Вы знаете, что «сейчас» — дело невозможное.

— Платите сейчас, а не то…

— Деньги или скальпы — вот наше последнее слово…

— И откуда капитан достанет денег, придя домой? — спросил один из мексиканцев. — Он не жид, не банкир, и хотя я денег его не считал, но все-таки не понимаю, откуда он возьмет такую кучу, чтобы заплатить нам за всех невольниц.

— Во всяком случае не из казны, которая платит за скальпы, так как скальпов у него в руках не будет. Стало быть, ему денег не дадут, как и нам. А если у нас будут в руках скальпы, мы денежки сейчас получим.

— И то сказать, очень ему надо заботиться о нас, когда он сам нашел то, чего искал. А нас он обещаниями кормит, надуть хочет.

— Смеется он над нами, точно над толпой безмозглых негров. Отчего он не хотел вести нас на Приэто, где мы могли бы набрать золота полные карманы? Отчего?

— А теперь хочет нас лишить последнего заработка на скальпах, да не на таковских напал!

Генрих нашел, что пора ему вмешаться в дело. Деньги — вот единственный повод к возмущению, по крайней мере, этим они оправдывают свое упорство. Он решил пожертвовать всем своим состоянием, лишь бы помочь Сэгину и выручить его из критического положения.

— Господа! — закричал он так громко, что покрыл все голоса и шум. — Если вы верите моему слову, слушайте, что я хочу вам предложить. Я отправил в Чигуагуа с последним караваном свой товар. Когда мы приедем в Эль-Пазо, мы застанем там возвращающихся купцов. Мне придется получить с них сумму вдвое больше той, какая может следовать всем вам. Если вы верите моему слову, я обещаю всех удовлетворить.

— Все это отлично, да беда в том, что мы не знаем ни вас, ни вашего товара.

— Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки, — заметил один из охотников.

— Ну его к черту! Разве можно верить торгашу? Сейчас давай нам деньги или — скальпы, вот и весь разговор. Мы можем снять скальпы, можем и не снимать их. Но только верьте мне, товарищи, что это наш единственный верный заработок.

Видно было, что люди эти уже понюхали крови и не могли отрезвиться. Глаза их блестели, лица выражали животную ярость: они жаждали крови. Дисциплина, державшая до сих пор орду в повиновении, исчезла. Власть начальника потеряла свое значение.

Индейские женщины дрожали и жались друг к другу, они не понимали разговора, но угрозы и свирепые лица охотников приводили их в трепет. На их глазах кинжалы выхватывались из ножен и заряжались ружья и револьверы.

Все это время Сэгин был занят размещением увозимых пленных. Он с той самой минуты, как дочь отказалась его признать, казался погруженным в какую-то печальную озабоченность и не обращал, по-видимому, внимания на происходившее вокруг него.

Но когда раздались слова Киркера: «сейчас давай нам деньги или — скальпы», Сэгин вдруг опомнился, пришел в себя и, осознав настоящее положение дела, вернулся к бунтовщикам, поднял руку с пистолетом и произнес громовым голосом:

— Посмейте только нарушить вашу клятву! Первого, поднявшего нож или ружье на этих женщин, убью!

Наступила минута мертвой тишины.

— Я дал обет, — продолжал он, — что моя рука не прольет ни одной капли крови после того, как Богу угодно будет возвратить мне дочь. Пусть же никто из вас не принуждает меня сделаться клятвопреступником, иначе его-то кровь и будет мною пролита!

Глухой ропот носился в толпе, но никто не смел открыто и громко возражать капитану.

— А ты, Киркер, не больше как хвастун, грубиян и трус, — сказал Сэгин. — Спрячь свой нож сию минуту, или я пущу тебе пулю в лоб.

Сэгин направил пистолет, в глазах его была неумолимая решимость. Казалось, он вырос, его осанка, взор и нахмуренные брови заставили Киркера попятиться. Тот видел, что малейшее ослушание — смерть для него, и со страшным проклятием вложил нож в ножны.

Возмущение, впрочем, нельзя еще было считать подавленным. Раздались насмешки по адресу Киркера, некоторые не желали сдаваться и подбивали друг друга к сопротивлению.

Генрих Галлер стал рядом с Сэгином, готовый защищать его и умереть вместе с ним.

Многие последовали его примеру и группировались подле Сэгина; в числе первых были: Эль-Соль, Рубе, Гарей, Санхес и другие. Что касается доктора, то он переходил от одной партии к другой, стараясь всеми силами примирить их между собой. Обе стороны были почти равны.

В случае схватки вышла бы страшная резня, к счастью, в это самое время показалось на горизонте нечто, сразу отрезвившее всех и охладившее страсти. Доктор указал на запад: оттуда неслись к городу воины в черных плащах. Хотя они были и очень далеко, тем не менее Сэгин и другие отлично признали их: это были индейские воины, навагой, отряженные для преследования бледнолицых. Они неслись бешеным галопом, пожирая пространство, как гончие, преследующие дичь.

— Вот вам, — сказал спокойно Сэгин, — сколько хотите скальпов; сумейте только защитить свои собственные. Итак, на коней, ребята! Вперед! Еще раз повторяю свое обещание. Будьте благоразумны и верьте мне. А теперь вперед! Пора!

Слова капитана произвели на этот раз свое действие, и правда — медлить было нечего. Близкая опасность воодушевила охотников. Конечно, они могли бы, засев в домах, отбить нападение передового отряда, но оставаться в городе и дожидаться прибытия новых сил индейской армии было бы безумием. В мгновение ока и самые несговорчивые были в седле, обоз с запасами и пленными двинулся к лесу. Сэгин надеялся пройти через ущелье, находившееся на востоке, так как отступление было отрезано с тыла.

Он ехал впереди, держа за повод мула, на котором сидела его дочь. Остальные следовали за ним в полнейшем беспорядке, все торопились. Генрих оставался в городе последним; сделал он это для того, чтобы помешать охотникам учинить какое-нибудь зверство над беззащитными женщинами и стариками, оставшимися в городе. Он решил, рискуя своей жизнью, предупредить бесполезное пролитие крови.

— Слава Тебе, Боже! — воскликнул он, выезжая вслед за последними охотниками, покидавшими город.

Но он ошибся: он не был последним. Вскоре его догнал Рубе на своей старой кобыле. На поясе его красовался новый скальп — старого жреца. Рубе все еще мстил за свой скальп.

Достигнув соснового леса, охотники по индейской дороге направились вверх по реке; шли они так скоро, как только поспевал обоз. Пройдя миль пять, достигли восточной оконечности долины. Тут гряды гор сближались, образуя ущелье, в глубине которого протекала река. Эти гигантские ворота походили на те, которыми охотники вошли в долину с западной стороны, только были гораздо неприступнее. Ни по правому, ни по левому берегу реки дороги не было, надо было идти по самой реке, то есть по воде. По счастью вода была неглубока: она значительно прибывала только после ливней и бурь.

Отряд, обойдя громадные скалы, вошел наконец в ущелье. Над головами охотников возвышались на тысячу футов не только отвесные, но и нависшие над потоком скалы. Сосны с узловатыми корнями торчали из расселин берегов, расселины эти были покрыты кактусами. Темная зелень как нельзя более гармонировала с дикой горной природой. В ущелье царил постоянный полумрак. К тому же небо покрыто грозными тучами, будто прилепившимися к скалам. По временам сверкала молния и отражалась в темной воде потока под ногами дрожавших лошадей. Удары грома, короткие и сильные, раскатывались несмолкаемым эхом в ущелье, дождя еще не было.

Отряд, предводимый Сэгином, спешил насколько возможно. Иногда на поворотах поток становился глубже и быстрее, лошади по шею уходили в воду, иногда даже пускались вплавь. Но другой дороги не было, и худо ли, хорошо ли, надо было двигаться. Пройдя таким образом несколько верст, достигли наконец выхода из ущелья и стали выбираться на берег.

Сэгин выбрал двадцать человек из тех, у которых лошади были поплоше. Эль-Солю было поручено начальство над обозом, ему же поручил Сэгин и Адель, при которой, впрочем, безотлучно находилась Луна.

Оставшиеся люди расположились защищать ущелье. Лошади были спрятаны за уступами скалы, всадники засели за камнями и в безмолвии стали ожидать появления индейцев.

Не слышно было никакого воинского шума, а между тем неприятель не мог быть далеко. Место для наблюдения было выбрано удачно.

В долине река текла по мелкому ложу, и, только входя в ущелье, как бы в грандиозные ворота, сдавленная с двух сторон скалистыми стенами, она делалась быстрее и уже, а потому и гораздо глубже. После этих ворот она опять немного расширялась и затем уже входила в самое узкое место, как в тиски; здесь по дну ее могли с трудом двигаться двое в ряд. Далее, по выходе из ущелья в Навагойскую долину, она опять становилась шире, и течение ее делалось медленнее, спокойнее.

Место, избранное Сэгином для засады, находилось при входе потока в ущелье, так сказать, у ворот его, на скалах, в расселинах которых росли деревья; с этого места удобно и защищать устье ущелья, и в случае надобности броситься в бегство из него в равнину. Надо было только не дать обойти себя с тылу, но этого, по соображениям Рубе, пока опасаться нечего было.

Если неприятель покажется, и в большом числе, решено удерживать его столько времени, сколько нужно, чтобы дать возможность обозу отойти на значительное расстояние вперед. Сэгин предвидел, что долго держаться в ущелье будет невозможно уже потому, что у отряда не хватит запасов провизии и пороху.

Итак, охотники расположились за скалами под командой своего капитана. Гром гремел, не переставая, тучи, пронизываемые молнией, ползли по вершинам скал. Крупные капли дождя изредка падали на землю.

Гроза — явление довольно редкое в этой полосе, но уж если она разразится, то принимает характер тропической бури. Электричество, накоплявшееся в течение долгого времени, кажется, хочет показать всю свою силу, наполняя хаосом все в природе.

Характер местности прямо свидетельствовал об испытанном ею не раз насилии от подобных атмосферических явлений: глубокий овраг, или балка, узкое ложе реки, крутые неприступные берега, причудливые выступы скал — все ясно показывало, что страна эта подвержена внезапным наводнениям.

Далеко на западе гроза уже бушевала во всем своем диком величии. Горы были покрыты завесой сплошного ливня. Слышно было падение воды и рокотание вздымавшегося от прибыли воды ручья. А индейцы все еще не показывались. Это было непонятно.

Вдруг до слуха их донесся какой-то другой шум, как будто целый обоз ехал по дороге, усыпанной крупным песком. Это и был, действительно, топот лошадиных ног по каменистому дну реки. Навагой приближались… Вдруг шум прекратился… Неприятель, должно быть, остановился, чтобы осмотреть местность. Это предположение не замедлило оправдаться. Спустя несколько минут над дальней скалой показалось что-то красное. Это был раскрашенный лоб индейца, он был вне ружейного выстрела. Охотники, притаив дыхание и направив ружья, смотрели в ту сторону; вот показался еще один индеец, еще и еще. Множество черных фигур появилось на горизонте, они прятались за скалами и подвигались с большой осторожностью.

Охотников закрывали кусты, и индейцы не могли догадаться о засаде. Авангард их, видимо, хотел убедиться, прошли ли этим местом белые. Первый и самый смелый из индейцев, перебегая от одного прикрытия к другому, добрался до места, где ущелье суживалось; тут была скала, и только голова его показалась поверх этой скалы, раздался залп нескольких ружей, и голова индейца мгновенно пропала, рука судорожно поднялась и упала: пули сразили его.

Потеряв вожака, индейцы убедились в присутствии белых и отозвали свой авангард назад. Охотники вновь зарядили ружья и опять стали наблюдать. Прошло много времени, и никакого движения со стороны индейцев не было заметно. Без сомнения, они обдумывали план атаки. В сущности, у них был только один способ выбить белых из засады — это пройти под выстрелами по ущелью, выпустить тучу стрел, вынести, пожалуй, еще один ружейный залп и схватиться врукопашную. Имея на своей стороне численное превосходство, они имели и шансы на удачу.

Охотники сознавали преимущество индейцев и рассчитывали лишь на то, что краснокожие, встреченные залпом ружей, непременно остановятся и, может быть, дадут им возможность приготовить второй залп; кроме того, Сэгин предполагал стрелять не всем вдруг, а по частям, чтобы хотя некоторое время огонь казался непрерывным.

В таком выжидательном положении охотники пробыли целый час под страшным дождем, укрывая по возможности ружья. Между тем вода прибывала, с шумом надвигаясь на берега и напором своим срывая и унося прибрежные камни; вода бурлила у расселин скал и с каждой минутой поднималась все выше и выше, особенно в узких местах ущелья. Местность, где была устроена засада, окуталась почти ночным мраком, и только изредка молния озаряла эту чудесную по своей дикости картину разбушевавшихся стихий.

— Может быть, они пошли в обход? — сказал кто-то.

— Нет, они атакуют нас не раньше ночи.

— Ну, пускай же они ждут ночи, — ворчал Рубе. — Еще полчаса такого проливного дождя — и все будет кончено, или Младенец уж ничего не понимает.

— Тс! Тс! — раздалось в толпе. — Вот они!

Все взоры устремились к проходу. Показались конные индейцы в таком количестве, что заполонили весь поток. Они приготовили свои луки, чтобы прежде, чем ринуться в атаку, выпустить массу отравленных стрел.

— Ну, берегитесь, молодцы! — закричал Рубе. — Цельтесь хорошенько и стреляйте наверняка.

Не успел закончить свои слова старик Рубе, как со стороны индейцев раздался военный клич двухсот глоток. Охотники ответили тоже громкими криками, к которым присоединились их союзники — индейцы поны и делавары.

Навагой приостановились перед выходом из ущелья, чтобы теснее сомкнуться для первого натиска, и с новым кликом бросились в ворота. Это было сделано так быстро, что нескольким индейцам удалось проскочить из ущелья на равнину, прежде чем раздался первый ружейный залп. Минуту спустя уже сыпался град пуль, выпущенных из ружей, винтовок и карабинов. Навстречу пулям летела масса ядовитых стрел, и все это сопровождалось воинственными криками и стоном раненых.

При каждом выстреле какой-нибудь индеец падал в воду; но масса надвигалась и вновь наступала, желая выбраться из ущелья. Убитые люди и лошади загораживали реку своими трупами, но индейцы через них бросались вперед. После первого залпа, когда охотники стали вновь заряжать ружья, наступил опасный промежуток, которым и хотели воспользоваться нападавшие индейцы.

Сэгин понял опасность минуты и с заряженным револьвером бросился вперед, вызвав за собою тех, у кого тоже были револьверы.

Толпа человек в пятьдесят бросилась за Сэгином. С одной стороны раздался призыв навагоев к новому приступу, с другой — команда Сэгина:

— Пли!

Пятьдесят пуль влетело в самую гущу навагоев и привело их в неописуемый беспорядок. Подстреленные валились с лошадей и вместе с лошадьми падали под ноги напиравших сзади; по трупам убитых несколько индейцев все-таки выбрались из ущелья и бросились на охотников. Началась рукопашная: с одной стороны пущены были в ход длинные пики и томагавки, с другой — приклады ружей и рукоятки револьверов.

Ручей, как бы запруженный трупами, вздымался с пеной все выше и выше. С новой силой загрохотал гром, засверкала ослепительно молния. Казалось, сами стихии приняли участие в этой борьбе не на живот, а на смерть.

А вода все прибывала; трупы людей и лошадей всплывали и еще больше затрудняли движение по реке. Индейцы оправились и с новою силою готовились ринуться на охотников, а у тех ружья были пусты.

Люди Сэгина видели, что спасения нет, и решились возможно дороже продать свою жизнь, скорее умереть, чем живьем достаться в руки краснокожих.

Вдруг раздается какой-то страшный гул. Это был зловещий шум вышедшего из берегов горного потока. Масса воды прорывает все преграды и вместе с деревьями, вырванными с корнями, несется прямо на людей, готовясь затопить всю местность со всем, что на ней находится.

Рубе в испуге кричит:

— Бегите на берег, кому жизнь дорога! Скорее на берег!

Генрих обернулся и увидал, как перепуганные охотники взбирались по единственному доступному откосу на берег. Едва он успел вскочить на ближайший уступ, как показалась целая гора воды, с ревом и пеной стремившаяся в ущелье. Все эта масса нахлынула на узкий проход, ударилась, отступила, но как бы для того только, чтобы вслед затем с новой силой затопить и ущелье и выход из него.

Генрих слышал крики индейцев; они повернули лошадей и старались удрать от набегавшей воды. Тщетно: поток бежал на них с ревом, пенясь и крутясь, подхватывал и уносил их с собою. Они тонули, всплывали и вновь погружались.

— Трое наших погибло! — грустно произнес Гарей, стоявший подле Генриха на скале, откуда была видна отчаянная борьба и гибель людей, застигнутых потоком.

— Кто погиб? — спросил Сэгин, оглядывая окружавших его и пожимая руку Генриху.

— Погибли один делавар, толстяк Джим Гаррис и еще…

— Кого же еще недостает?

— Капитан, — ответил Санхес, — не видать Киркера. Бедняга! Ему так хотелось скальпировать индейских жен и детей, а теперь его собственный скальп достанется индейцам, если только тело его всплывет на поверхность.

— Ну, им в пору только спасать себя и своих, — сказал Гарей, — поток почти всех их опрокинул, и те, которые не успеют ускакать от воды, тоже потонут.

Между тем трупы людей и лошадей всплыли на поверхность, и быстрое течение унесло их далеко от ущелья. Вода так сильно прибыла, что отряд Сэгина, стоявший на возвышенном берегу, был в безопасности от какого бы то ни было нападения со стороны реки. Капитан приказал развести костры, чтобы дать обсушиться людям, промокшим до костей. Нападение могло произойти или после обходного маневра индейцев за горами, или после значительной убыли воды; во всяком случае, на это нужно было время, а между тем дождь не прекращался.

Вскоре запылали костры под прикрытием скал, стали жарить сушеное мясо. Охотники окружили костры и поочередно подставляли огню то одну, то другую сторону тела, от мокрой одежды валил пар. Были тут и раненые. За отсутствием доктора, уехавшего вперед с обозом, перевязки были сделаны кое-как на скорую руку.

В таком положении провели несколько часов. Буря не унялась еще, вода не убыла. Рубе уверял, что если и перестанет гроза, то пройдет еще несколько часов, прежде чем вода спадет до обычного уровня. Около полуночи охотники сели на лошадей. Дождь почти уничтожил на песчаной дороге следы мулов, шедших с обозом. Проблески молнии изредка освещали один какой-нибудь след копыта да снежную вершину впереди, но и этого было достаточно для такого опытного проводника, каким был Рубе, и он уверенно на рысях вел отряд вперед. Шли всю ночь. Час спустя после восхода солнца, окончательно рассеявшего следы бури, отряд догнал обоз и товарищей, бывших под командой Эль-Соля.

В течение нескольких дней охотники шли полями, покрытыми шалфейным кустарником, прошли шестьдесят миль и не встретили ни капли воды. Деревьев не было, огонь разводили из кустов артемизии. Пришлось испытать все лишения и трудности, сопряженные с переходом по бесплодной пустыне. Запасы были истощены, принялись за скот: лошади и мулы один за другим падали под ножом мучимых голодом и жаждою охотников. Последние ночи боялись даже разводить огонь. Неприятель не показывался еще, но появления его ждали с минуты на минуту.

Трое суток Сэгин шел к юго-востоку. Вечером, на третий день, на восточной окраине пустыни показались Мимбрские горы. Вершины их были хорошо знакомы охотникам — они часто служили им путеводителями.

Отряд направился к этим горам. Сэгину хотелось перейти хребет по дороге к старым рудникам, прежнему его поселению, разоренному индейцами. К закату солнца подошли к так называемой Золотой Яме — глубокой рытвине, в которой видны были еще следы заложенных и заброшенных шахт. Эта впадина, произведенная, быть может, каким-нибудь давним землетрясением, простирается в длину миль на двадцать.

Около полуночи с великим трудом добрались наконец до ручья. Лошадей расседлали и пустили пастись вокруг бивуака. Сэгин решил простоять тут подольше, чтобы дать отдохнуть измученным людям и животным, он чувствовал себя как будто в большей безопасности, потому что местность была знакомая.

Среди ив и хлопчатника разложили костры; дичи никакой не было, и потому закололи еще одного мула. Поев с большим аппетитом этого грубого мяса, охотники растянулись на земле, закутались в свои плащи и одеяла и сейчас же заснули. Остался один часовой, облокотившийся на свой длинный карабин. Молодые мексиканки и пленные индианки расположились среди лагеря; они тоже улеглись, закутанные в свои бурнусы, и казалось, тоже спали.

Что касается Генриха, то он долго не мог заснуть и все бродил вокруг бивуака, стараясь разогнать тяжелые мысли и угнетавшие его видения, наконец обессиленный опустился на землю, и тяжелый сон оковал его.

Молодого человека разбудил свежий утренний ветерок. Луна сошла с горизонта, рассвет еще не наступал, но уже сквозь утренний туман можно было разглядеть окружающую местность. Узенькая полоска света обозначилась на востоке. Наступало утро. Генрих вспомнил, что Сэгин хотел тронуться в путь очень рано; но в ту минуту, как он собрался встать, до ушей его долетели какие-то голоса, он услыхал несколько возгласов и топот лошадей по каменистой почве.

«Охотники уже встали и едут», — подумал он.

Предположение это заставило его вскочить и побежать к бивуаку, однако, сделав шагов десять, он убедился, что шум идет с противоположной стороны. Он остановился, прислушался — да, действительно так. Первою мыслью его было, что отряд ушел, потом хватился его, и Сэгин послал за ним несколько человек; допустив такое объяснение, Генрих закричал, чтобы дать о себе знать искавшим его людям. Последовало минутное молчание, затем опять лошадиный топот. Велико было удивление Генриха, когда он разглядел, что всадники находились не на этом, а на другом берегу пропасти.

Не успел Генрих прийти в себя от изумления, как всадники поравнялись с ним и остановились. Их разделял овраг в сто сажен ширины; туман был настолько редок, что не мешал им видеть друг друга. Всадников было около ста; по длинным пикам, по убранным перьями головам, по полуобнаженным фигурам легко было узнать индейцев.

Генрих не стал их разглядывать, со всех ног он бросился предупредить своих. Всадники двинулись в ту же сторону. Генрих застал своих в большом переполохе, они седлали лошадей. Сэгин с несколькими охотниками подъехал к краю обрыва и осматривал противоположный берег. Об отступлении нечего было и думать: их уже увидели с той стороны и благодаря наступившему рассвету узнали их численность и их силу.

Хотя оба отряда были друг от друга на расстоянии не более ста сажен, но их разделяла пропасть, и нужно было проехать, по крайней мере, двадцать миль для того, чтобы встретиться.

По этим соображениям Сэгин решил оставаться у ручья до тех пор, пока не обнаружится, какие индейцы явились и с какой целью. Индейцы тоже остановились и расположились на привал прямо против бивуака охотников. Очевидно, и они ждали света, чтобы узнать, кто их противники. Удивленные непредвиденной встречей, индейцы громко кричали и жестикулировали с большим одушевлением.

Наконец совсем рассвело. Индейцы увидели одежды, обоз и узнали охотников за черепами. Дикий, торжествующий крик навагоев пронесся над пропастью.

— Это отряд Дакомы! — причал один охотник. — Они, верно, заблудились.

— Нет, — возразил другой, — не может быть: отряд Дакомы не так мал.

— Ну вот еще, это они самые; а что мало их, так половина, верно, утонула при наводнении.

— Да как же они могли потерять такой заметный след?

— Это отряд главного вождя навагоев, — сказал Рубе. — Смотрите, вот он сам, старый негодяй, на пегой лошади.

— Ты думаешь, Рубе, что это они? — спросил Сэгин.

— Наверное.

— Но где же другая часть войска? Они не все тут.

— Да, но я уже слышу их приближение. Посмотрите, что за туча надвигается.

Из тумана, действительно, выплывала целая масса черных всадников; они громко кричали, как будто гнали целое стадо. И правда: в середине было огромное стадо лошадей, рогатого скота и овец, и своими длинными пиками индейцы заставляли их двигаться вперед.

— Вот так добыча! — воскликнул один из охотников. — Молодцы совершили удачный поход, не то что мы — возвращаемся с пустыми руками.

Генрих поджидал своего Моро, которого седлал Годэ. Как только он взобрался на седло, так сейчас же устремил взоры на индейцев, не на их богатую добычу: все его внимание было поглощено той кучкой, по-видимому, пленных женщин, которая двигалась на лошадях под конвоем нескольких индейцев. Сердце его забилось: он думал о Зое, но дальность расстояния не давала возможности разглядеть лица. Генрих обернулся к Сэгину. Глаза капитана были прикованы к подзорной трубе. Вдруг он вздрогнул, лицо его побледнело, потемнело как-то, труба выпала из рук, и он с воплем, обессиленный, опустился на землю.

— Боже мой, Боже мой! Еще удар судьбы!

Генрих бросился к капитану, но, увидя его на руках Эль-Соля и доктора, поспешно поднял трубу и направил ее на стан индейцев. Прежде всего он увидел на другом берегу своего Аль-па, пес радостно лаял, узнав своего хозяина. Альп, которого Генрих поручил Зое, здесь; нет сомнения, что и сама Зоя в числе пленных!

Генрих не замедлил убедиться в этом: он увидел ее собственными глазами. Она была бледна, с заплаканными глазами; ее прелестные светлые косы рассыпались по платью. Вел ее индеец в мундире мексиканского гусара. И госпожа Сэгин была тоже в числе пленных, только в другой группе. Конвой с пленными и добычей присоединился к главному отряду. По-прежнему охотники и индейцы стояли друг против друга по разным сторонам разделявшей их пропасти.

Странное совпадение — две враждующие армии, и каждая из них возвращается после нападения и грабежа в неприятельской стране с добычей и жертвами, захваченными в плен. Враги стояли друг от друга на расстоянии немногим более ружейного выстрела и все-таки схватиться не могли. Для этого надо было той или другой стороне совершить утомительный переход в несколько дней. И те и другие в пленных на противоположной стороне узнавали близких сердцу жен и дочерей.

Враги бросали друг на друга свирепые взоры, дышавшие местью. Если бы они могли броситься друг на друга, то это был бы страшный смертный бой. Казалось, само Провидение положило пропасть между ними.

Генрих в отчаянии придумал план и хотел сообщить его Сэгину. Тот понемногу приходил в себя от поразившего его удара. Охотники, узнав о новом несчастье своего начальника, окружили его и клялись все до одного умереть, но выручить из плена его жену и дочь. А Генрих шел именно с тем, чтобы предложить им все свое состояние, только бы добиться освобождения пленных.

Сэгин был глубоко тронут преданностью своих товарищей. Одолев волнение, он призвал охотников на совет.

Во время этого совещания на другом берегу происходило то же самое. Индейцы окружили своего вождя и тоже совещались. Увидев в отряде охотников своих пленных, они пришли в ужас. Возвращаясь из похода, с пленными и богатой добычей, они вдруг узнают, что враги их, охотники за скальпами, в свою очередь побывали в их поселении, стало быть, разграбили, сожгли жилища их и убили всех беззащитных женщин и детей. «Иначе враги поступить не могли», — рассуждали они, вспоминая то опустошение, которое они сами произвели в поселении белых. Сверх того, перед индейцами стояло очень значительное войско, небольшой перевес индейцев в численности уравнивался преимуществом огнестрельного оружия белых. Итак, беспокойство их равнялось беспокойству белых.

Между тем охотники решили, не вступая в сражение, предложить индейцам размен пленных. Для этого был выкинут белый флаг и выведены пленники напоказ навагоям.

У Дакомы на голове была его блестящая каска. Царицу тайн нетрудно было узнать по ее драгоценным украшениям и тунике, убранной перьями.

Неистовый крик раздался по ту сторону обрыва. Индейские воины с негодованием и яростью потрясали своими пиками, некоторые выхватили из-за поясов скальпы и грозно махали ими в воздухе. Индейцы вообразили, что войско Дакомы перебито и столица их разорена и уничтожена. В их диких криках слышались угроза и жажда мести. Вожди их тут же начали совещаться. Через несколько минут некоторые из совещавшихся поскакали к тому месту, где были белые пленные.

— Боже великий! — кричал Генрих. — Они хотят их убить. Скорей белый флаг, скорей!

Прежде нежели успели выкинуть белый флаг, белые пленные были подведены к краю пропасти. Индейцы хотели и со своей стороны похвастаться добычей.

До сих пор пленные не могли признать своих в отряде белых. Загорелые лица, порванные в долгом и трудном походе платья делали их неузнаваемыми; и расстояние, пока пленных не подвели к берегу, было настолько велико, что распознать дорогие черты было невозможно, но тут Зоя тотчас узнала своего отца и жениха; несчастная протянула к ним руки и, потрясенная, с воплем упала без чувств на землю. Мать громко обещала мужу не падать духом и надеяться. И прочие пленные узнали своих близких, братьев и мужей, и умоляли их прийти скорей на помощь. Сцена была в высшей степени трогательная.

Сэгин взял наконец в руки белый флаг и высоко поднял его, охотники окружили его с опущенными ружьями. В стане индейцев произошло некоторое движение, затем один из главных вождей, красивой наружности, подошел к берегу с пикой в руке, на конце которой развевалась дубленая шкурка оленя молочно-белого цвета. Это служило ответом на поднятое знамя мира. Сэгин приказал своим охотникам молчать и, когда водворилась тишина, заговорил громко по-индейски:

— Навагой! Вы знаете нас. Мы прошли всю вашу страну и побывали в вашей столице. Цель наша состояла в том, чтобы освободить белых, которых вы держали в неволе. Мы отыскали нескольких из них, но есть у вас такие, которых мы разыскать не могли. Для того, чтобы вы отдали нам этих остальных, мы взяли у вас заложников. Конечно, мы могли бы захватить гораздо больше, но мы этого не захотели. Вашего города мы не сожгли и не разорили. Ваши жены и дочери остались целы и невредимы. За исключением вот этих, взятых в залог, всех остальных вы найдете в сохранности.

Одобрительный шепот пронесся в толпе индейцев. Они точно поздравляли друг друга с этим известием. Сэгин продолжал:

— Мы видим, что вы побывали в нашей стране и тоже захватили пленных. Но вы любите ваших родных, как и мы своих; поэтому-то я и поднял знамя мира. Мы можем разменяться пленными. Это будет угодно Великому Духу, будет приятно вам и нам. Воины, я сказал и жду вашего ответа.

Воины окружили своего вождя, и между ними поднялся оживленный спор. Очевидно, голоса разделились. Мнения были разные.

Сэгин понял, что в лагере есть группа молодых воинов, которая стоит за сражение, им хочется попытать счастья в бою. Глава этой молодежи — индеец, одетый гусаром; это сын великого вождя, как пояснил Рубе. Если бы старый вождь не был заинтересован в благополучном исходе переговоров, то, без сомнения, увлекся бы требованиями воинственной молодежи и соображением, что навагоям стыдно возвращаться без пленных, но тут мнение старших, более зрелых людей одержало верх, и индийский оратор сказал Сэгину:

— Навагой обсудили дело и согласны на размен пленных. Для того, чтобы все обошлось по правде, они предлагают выбрать с каждой стороны по двадцать воинов. Эти воины на виду у всех сложат с себя всякое оружие. Затем пускай они ведут пленных на конец оврага к старому руднику; там они переговорят и совершат обмен. Остальные воины с обеих сторон пусть остаются на местах до возвращения с размененными пленными. Тогда белые флаги опустятся, перемирие кончится, и оба лагеря будут свободны делать что хотят. Такова речь воинов.

Сэгин, прежде чем согласиться, задумался над сделанным ему предложением. Условия были как будто удобные, а между тем в самих выражениях было что-то подозрительное. В последней фразе сквозило намерение после размена отобрать уступленных пленных. Впрочем, Сэгин мало заботился об этом: он знал храбрость своих охотников и вполне на них надеялся. Требование, чтобы пленных свели на указанное место обезоруженные воины, казалось справедливым. Но Сэгин подозревал, что слово «безоружный» понимается индейцами не совсем точно, и потому шепотом приказал своим уйти в кусты и там незаметно под плащами спрятать ножи и револьверы; то же самое совершали индейцы на другом берегу пропасти: они припрятывали свои томагавки. И так как время было дорого, то Сэгин поспешил принять предложенные условия.

Как только он объявил о своем согласии, двадцать индейцев, наперед избранных, вышли на поляну и побросали свои пики, луки, стрелы и колчаны. Конвой этот состоял из людей рослых и сильных. Сэгин сделал соответственный выбор: Эль-Соль, Гарей, Рубе, Санхес были в числе конвоя. Генрих сам захотел сопровождать капитана.

И они, подобно навагоям, вышли вперед и на глазах у всех сложили свои карабины. Пленных и той и другой стороны посадили на лошадей. Царица и пять молодых мексиканских девушек были присоединены к пленным. Это была тактика Сэгина: он знал, что у него достаточно пленных для размена, не считая этих четырех белых девушек, но сознавал, что если оставить сейчас Царицу тайн, то все переговоры не поведут ни к чему. Он решил приложить затем все свое дипломатическое искусство, чтобы добиться желаемого. В случае неудачи призыв к оружию его не пугал.

Оба отряда двигались параллельно по берегам пропасти. Главные силы остались в наблюдательном положении, бросая время от времени друг на друга взгляды, полные ненависти и вражды. Ни малейшее движение не могло остаться незамеченным; отряды стояли в открытой местности и не могли дать никакого подкрепления своим удалявшимся товарищам. Знамена мира развевались на обоих берегах, но воины держали лошадей оседланными и взнузданными, готовые скакать при первом подозрительном движении противника. Обе стороны с недоверием ждали, что будет.

Заброшенный рудник находился в самом овраге; шахты, вероятно, с большим трудом выдолбленные когда-то среди скал, походили на погреба или на пещеры. Небольшой ручей протекал по дну оврага. По берегу ручья виднелись закоптелые хижины и другие постройки, наполовину развалившиеся. Вокруг них росли кактусы и другие колючие кусты. К руднику с обоих берегов шли вниз крутые тропинки, сходившиеся среди развалин.

Оба отряда остановились у хижин и обменялись сигналами. После коротких переговоров навагой предложили оставить пленных на береговых вершинах под охраной двух человек с каждой стороны; остальные восемнадцать человек индейцев и столько же охотников должны сойти вниз к рудокопным постройкам, там выбрать место для совещаний, а перед началом их выкурить вместе трубку мира. Это предложение Сэгину не улыбалось: он понимал, что в случае разрыва битва и даже победа над восемнадцатью индейцами не принесет ему при таких условиях никакой пользы. Прежде чем охотники после победы успеют добраться до белых пленниц, два навагоя, к ним приставленные, угонят их назад, а то (страшно подумать!), пожалуй, и перебьют беззащитных женщин.

Сверх того, он знал, что церемония с трубкой мира есть только проволочка времени, желательная для индейцев и опасная для них. Всякую минуту мог подоспеть отряд Дакомы. Но неприятель настаивал на своих предложениях, и пришлось уступить.

Охотники слезли с лошадей, спустились к ручью и там очутились лицом к лицу с навагоями. Несколько минут прошло в молчаливом рассматривании друг друга. Условие насчет «разоружения» было в одинаковой степени приведено в исполнение обеими сторонами: ручки томагавков у одних и пистолетов и ножей у других торчали самым невинным образом из-под плащей.

Наконец взаимный осмотр кончился и приступили к делу. Тщетно искали удобное место, чтобы все могли усесться в кружок и приступить к трубке мира.

Сэгин предложил устроиться в одной хижине, лучше других сохранившейся. Ее осмотрели, это оказалась старая кухня-плавильня, разные принадлежности ее и сейчас валялись на полу. Хижина состояла из одной большой горницы с очагом посредине, на котором лежали уголья, застывшие много лет тому назад. Двое людей затопили очаг, остальные уселись на камнях и на полу вокруг очага.

Генрих, опускаясь на землю, услышал за собой визг и обернулся: к нему на грудь с радостным визгом бросился Альп; изъявлением восторга не предвиделось конца. Но вот наконец они уселись в два полукруга.

Тяжелая дверь еще висела на заржавленных петлях, окон не было, и для света дверь была оставлена отворенной. На очаге запылал огонь, и трубка, закуренная крайним навагоем, стала медленно переходить от одного к другому. Сэгин заметил, что навагой вместо того, чтобы пыхнуть раза два из трубки, курили долго, помногу и вообще тянули время. Когда очередь курить дошла до охотников, трубка быстро пошла из рук в руки. Предварительный, так называемый «обряд миролюбия» был кончен, начались переговоры.

С первых же слов капитан почуял опасность. Навагой вообще, молодые в особенности, приняли какой-то вызывающий тон, которого охотники не могли терпеливо выносить, они не вынесли бы его и одной минуты, если бы не те горестные обстоятельства, в которых находился их предводитель. Из уважения к нему они хотя с трудом, но сдерживали себя, однако малейшая искра могла породить всеобщий пожар.

Первый вопрос, предложенный на разрешение, был о числе пленных. У навагоев их было девятнадцать, у белых — двадцать один, не считая Царицы и пяти мексиканок. Перевес был на стороне Сэгина, но индейцы не замедлили заявить претензию получить двух краснокожих за одну белую, объясняя это тем, что большая часть пленных, взятых в их поселении, почти дети. Сэгин объявил, что на такое бессмысленное требование он согласиться не может, но, не желая удерживать у себя пленных, готов отдать за девятнадцать белых всех своих, числом двадцать один.

— Двадцать один! — вскричал молодой навагой. — Я насчитал их двадцать семь!

— Шесть из общего числа принадлежат нам, это — мексиканки.

— Шесть белых! — вскричал индеец. — Их там было только пять. Где же шестая? Это, может быть, наша Царица? У нее белое лицо, и капитан по ошибке принял ее за бледнолицую.

— Ха-ха-ха, — раздался смех навагоев, — наша Царицу принять за бледнолицую. Вот так новости!

— Ваша Царица, если вы ее так хотите называть, — сказал Сэгин, — моя дочь.

— Как бы не так! — захохотали презрительно индейцы.

— Да, она моя дочь, — возразил Сэгин громким и дрогнувшим от волнения голосом.

— Не может этого быть, — ответил один из врагов. — Твоя дочь находится в числе наших пленных, мы знаем. Она бела, как снег горных вершин, волосы ее золотистого цвета, как браслеты на руках. А у нашей Царицы черные волосы и темное лицо. Среди нашего племени есть много женщин с такой же белой кожею, как у нее, а главное, волосы-то у нее черны, как вороново крыло. У нас дети одной семьи всегда похожи между собой. Я думаю, то же самое бывает и у белых. Если наша Царица, как ты говоришь, твоя дочь, то девушка, находящаяся у нас в плену, тебе не дочь. Ты не можешь быть отцом их обеих — так мало они друг на друга похожи. Но будет толковать об этом. Царица — нашего племени. Это дитя Монтецумы, Царица навагоев.

— Царица должна быть нам возвращена: она — наша, мы ее требуем!

Тщетно Сэгин выставлял свои отцовские права, тщетно объяснял им время и подробности похищения его ребенка, навагой упорно продолжали кричать:

— Это наша Царица, отдай ее нам!

С трогательным и убедительным красноречием Сэгин стал объяснять старому вождю, дочь которого находилась в одинаковом с Аделью положении, свои права на найденную дочь, молодые воины отвечали на его горячую речь насмешками. Один прямо сказал: «Белый вождь бредит». Индейцы заявили, что не согласны ни на какие условия обмена, если им не будет возвращена Царица. Ясно было, что суеверные индейцы придавали какое-то таинственное значение обладанию Царицей тайн. Даже между нею и Дакомой выбор был у них заранее решен. Требование свое они предъявили в такой дерзкой форме, что охотники чуяли приближение роковой развязки. Винтовок не было, а их только и боялись краснокожие. При данных условиях сражения они не сомневались в победе.

Да и охотники, со своей стороны, горели нетерпением схватиться врукопашную: они тоже были уверены в успехе и ждали только знака своего вождя. Сэгин повернулся к ним, но, против их ожидания, с убеждением вооружиться хладнокровием и терпением. Затем, закрыв лицо руками, погрузился в размышление.

— Братья, — сказал наконец Сэгин после некоторого молчания, — вы отказываетесь верить, что я отец вашей королевы. Две из ваших пленниц — ее мать и сестра. Если вы искренни в своих уверениях, то не можете не принять моего предложения. Приведите этих двух пленниц, и я прикажу привести молодую Царицу. Если она не признает своей матери и сестры, то вольна будет вернуться к навагоям.

Охотники были изумлены, услыхав речь капитана; ведь они были свидетелями того, как все усилия Сэгина заставить узнать себя разбивались о холодную отчужденность дочери, и потому не понимали, на что рассчитывает он, предлагая такой опыт.

Генрих после некоторого размышления понял, что Сэгина на эту меру могли подвигнуть лишь горькие, хотя и основательные, соображения. Очевидно, он сознал, что возвращение Царицы — такое неизменное условие, без которого никакой размен состояться не может, иначе жена и дочь его будут уведены в плен, где их ожидает страшная участь, тогда как Царицу ожидает восторженная встреча со стороны навагоев. Он жертвовал одной для спасения двух.

Но у Сэгина сверх того была и другая тайная мысль. Он надеялся, что раз жена и Зоя будут подле него, то достаточно минутной свалки, чтобы завладеть дорогими пленницами, может быть, даже не отдавая Адели, — попытка рискованная, вызванная безвыходностью положения. Сэгин не замедлил сообщить этот план своим товарищам, внушая им прежде всего благоразумие и хладнокровие.

Индейцы, выслушав предложение, отошли в глубь хижины для совещания. По выражению их лиц видно было, что они не прочь его принять. Они еще раньше знаками переговаривались с Царицей, стоявшей на берегу; должно быть, она сообщила им об ожидаемом прибытии отряда Дакомы. Чтобы выиграть время, лукавые навагой целый час употребили на совещание и наконец объявили, что принимают предложение.

С каждой стороны отрядили по два человека за пленницами. Когда их привели, произошло трогательное свидание между Сэгином и его семьей, но радостные крики матери, нашедшей наконец свою давно потерянную дочь, не нашли отклика в сердце Адели: молодая Царица оставалась безучастной и только с удивлением смотрела на объятия, слезы и ласки этой белой женщины, называвшей ее дочерью. Зоя между тем обнимала отца, а жених поцелуями и слезами покрывал протянутую ему руку.

Индейцы торжествовали, они были настолько жестоки, что не дали продлиться радостному свиданию и отвели пленных назад. Переговоры возобновились.

Индейцы настаивали на своем: они соглашались разменять взрослых женщин одну на одну, за Дакому давали двух, а за остальных несовершеннолетних индейцев давали по одной белой за двоих. Таким образом охотники могли выкупить своих только двенадцать.

Видя, что индейцы решились не уступать, Сэгин изъявил свое согласие, требуя только, чтобы ему был предоставлен выбор освобождаемых пленниц. Это вполне естественное требование было также отвергнуто. С этой минуты не оставалось сомнения в исходе затянувшихся переговоров.

Воздух был, можно сказать, переполнен электричеством. Индейцы смотрели на охотников с насмешкой и презрением. Они торжествовали, убежденные в своем превосходстве. Охотники, со своей стороны, дрожали от негодования и злобы. Еще никогда им не приходилось играть такой унизительной роли перед индейцами, они привыкли считать их во всем ниже себя, тем чувствительнее была для них настоящая обида. Охотники испытывали нечто похожее на то, что испытывает начальник при виде возмутившегося подчиненного — удивление, обиду, негодование. Выражение лиц выдавало их внутреннее настроение: побелевшие губы, стиснутые зубы, воспаленные глаза, готовые, казалось, выскочить из орбит. Они сжимали под плащами рукоятки своего оружия и походили не на людей, спокойно сидящих, а скорее на пантер, присевших для того, чтобы сильнее и ловчее прыгнуть. Настала минуту тяжелого зловещего молчания — предвестие бури. Вдруг раздался крик, это был голос белоголового орла.

Охотники не обратили бы на этот крик особенного внимания (орлы довольно обыкновенны в этих местах), но они заметили, что крик этот произвел особенное впечатление на индейцев.

Что это? Уж не сигнал ли? Крик повторился, и хотя он был поразительно похож на крик орла, охотники почувствовали беспокойство.

Молодой вождь, одетый гусаром, встал. Он-то и был самый несговорчивый из всех. Сэгин слыхал от Рубе, что этот человек хотя и не заслуживает уважения, но пользуется большим влиянием среди индейцев.

— Почему, — спросил он, — вождь бледнолицых хочет сам выбирать освобождаемых пленниц? Уж не собирается ли он взять девушку с золотыми волосами?

Сэгин молчал, пораженный этой дерзостью, и ждал, до чего дойдет наглость молодого индейца.

— Если бледный вождь думает, что наша Царица его дочь, то отчего сестре не остаться при ней у нас?

Опять последовало молчание. Сэгин был нем по-прежнему.

— Отчего золотоволосой девушке не остаться среди нас? Я хочу взять ее себе в жены, а ведь я — вождь у навагоев, потомок Монтецумы, сын царя.

Дикарь с гордостью обвел всех глазами, произнося свои титулы. Генрих взглянул на Сэгина: у того глаза горели зловещим блеском, который предшествовал у него обыкновенно взрыву гнева, жилы на шее напружились, вся фигура, казалось, выросла. Приближался кризис. В это время вновь раздался крик орла, и в нем молодой индеец как бы почерпнул новый прилив наглости.

— А что такое эта девушка, которую я хочу сделать своей женой? Дочь ничтожного человека, которого и свои-то не слишком уважают. Но она мне нравится, и эту ночь я во главе отряда повезу ее в землю навагоев и…

Окончить фразу ему не было суждено: пуля Сэгина ударила ему в лоб, индеец упал с кровавым кружком на лбу и синевой от пороха вокруг. Индейцы и охотники вскочили моментально. Из каждой груди раздался крик, призыв к мщению. Еще минута — и произошла общая свалка.

Стоны, проклятия раздавались в хижине. Слышались удары, наносимые по чему попало, тяжелое падение смертельно раненых. Остававшиеся в живых задыхались от порохового дыма.

С самого начала сражения Генрих, вооруженный револьвером, выстрелил в стоявшего поблизости индейца и затем, уже почти не целясь, выпустил остальные заряды. Заткнув револьвер за пояс, он бросился к двери, но дверь перед ним захлопнулась; он обернулся и очутился лицом к лицу с индейцем, у которого в руке был поднятый томагавк.

Генрих бросился на него, но не успел выхватить свой нож, как почувствовал прикосновение к плечу холодного железа. Рана была легкая, противники схватились, и между ними завязалась рукопашная. Оружием они действовать не могли и только барахтались, поднимались, вновь падали и при одном из таких падений толкнули полуразрушенную стену, которая, не выдержав удара, рухнула; сражавшиеся очутились на открытом месте.

В момент этого падения Генриху наконец удалось выхватить свой нож, но действовать им он не мог, так как руку его держала рука индейца. Оба упали; индеец, очутившийся внизу, вдруг захрипел, руки, сжимавшие Генриха, стали ослабевать, глаза закрылись; он был мертв. Генрих не сразу понял, как это случилось. Оказалось, что индеец упал прямо на его нож, всей тяжестью навалился на него и умер.

Первой мыслью Генриха после освобождения от врага было бежать на помощь Зое. Между тем от падения стены крыша рухнула и прямо на огонь, горевший в очаге; скоро вся хижина была охвачена пламенем. Материал был настолько горюч, что хижина пылала как коробка спичек. Среди огня и удушливого дыма продолжалась ожесточенная борьба.

Генрих метался у хижины, отыскивая Зою и госпожу Сэгин. Вдруг он увидел на дороге развевавшиеся платья женщин, которые в сопровождении двух индейцев удалялись к лагерю навагоев. Он узнал их, бросился было на выручку к ним, но в это время на горе появился отряд индейцев для сопровождения пленниц. Сделать какую-либо попытку при таких условиях было бы непростительным безрассудством.

Генрих бросился назад, туда, где находились лошади и пленные навагой. Когда он переходил через ров, мимо него просвистели две пули. Он взглянул наверх и увидел охотников, уносившихся галопом от преследовавших их конных индейцев. Это был отряд Дакомы. Не зная, на что решиться, Генрих спрятался за куст кактуса и стал наблюдать.

Достигнув построек, охотники миновали их и продолжали свое бегство, отстреливаясь на ходу. Большая часть индейцев последовала за ними, другие остановились около пожарища и стали шарить вокруг. Генрих пополз вперед, нашел вход в какую-то подземную галерею и там притаился.

Вероятно, во время подземных работ тут был сделан ход; его провели на несколько сажен, потом признали неудобным и бросили. Генрих добрался до глухой стены, откуда, усевшись на земле, мог в отверстие наблюдать за клочком равнины, видневшимся из подземной галереи. Не успел он успокоиться, как увидал две человеческие фигуры, ползком пробиравшиеся к той же яме.

За ними показалось с полдюжины диких; они шарили в кустах и, видимо, искали скрывшихся от них бледнолицых. В преследуемых Генрих признал Годэ и Рихтера. Они были уже почти вне опасности, как на беду свою доктор нащупал под рукою какую-то ящерицу, приподнял ее, стал рассматривать и, видя в этой находке нечто новое для натуралиста, прятать ее в свою сумку. Но миру не суждено было воспользоваться открытием самоотверженного ученого: подскакавшие индейцы пиками своими уложили обоих беглецов с их ящерицей. Генриху пришлось оплакивать добрейшего доктора и веселого канадца, верного своего слугу.

Бедный, бедный Рихтер! С головы его слетела докторская шапочка, и кровавое скальпирование было наградой за верную службу науке. Другой навагой стоял на коленях подле лежавшего Годэ с ножом в руке; он долго любовался завитыми кудрями бледнолицего и восхищался эффектом, какой произведет это великолепное украшение на его боевом поясе. Дикарю хотелось, очевидно, сохранить в целости этот скальп, не потеряв из него ни одного волоса, поэтому он очертил по воздуху широкий круг ножом, затем одной рукой схватил за волосы, а другой… но прежде чем нож дотронулся до кожи, к его великому изумлению и испугу, скальп снялся без всякого усилия и без капли крови; в руках его остался парик, а голова Годэ блеснула перед ним голая и гладкая, как мрамор.

Индеец испустил крик ужаса, выронив из рук парик, откинулся назад и упал на труп доктора. На этот крик сбежались индейцы и по очереди стали рассматривать это невиданное чудо.

Один из них, более храбрый, взял в руки парик, и все с любопытством стали его рассматривать. Один за другим они подходили, трогали голый череп Годэ и удивлялись. Затем храбрец скинул свой головной убор из перьев, надел парик задом наперед и пошел, гордо подбо-ченясь, нисколько не смущаясь тем, что кудри парика падали ему на нос.

Но Генриху было не до смеха, он был подавлен картиной смерти двух близких людей. Думалось ему: жив ли Сэгин? Что с Зоей? Неужели ее уведут в плен и сделают рабой какого-нибудь жестокого дикаря?.. Наконец, его собственное положение было не менее ужасно: из него не предвиделось выхода. Впрочем, если он и дорожил жизнью, то только для того, чтобы спасти Зою. О, если ему удастся выбраться на свободу, он употребит все свои силы и средства для достижения этой цели, он организует отряд и не покинет дела, пока не выручит Зою, в любовь ее он свято верит.

Несчастный Сэгин! Теперь Генриху стало понятным, как человек может сделаться охотником за скальпами; он чувствовал, как в его душе закипала ненависть к индейцам.

Все эти мысли молнией пронеслись в голове Генриха. Он стал оглядывать свое убежище, желая убедиться в том, насколько оно безопасно. Ведь индейцам могло прийти в голову пошарить и в шахтах. Оглядывая пещеру, Генрих увидел в глубине две светящиеся точки. Точки эти блестели не мигая; сомнения не было — это была пара глаз! Генрих не мог оторваться от них. Он не раз слыхал, что и дикого зверя можно, так сказать, очаровать устремленным на него пристальным взором, он захотел испробовать теперь силу своих глаз и не мигая вперил их в неведомого зверя. Думая об обороне, он пришел к тому заключению, что нож очень мало поможет ему в борьбе с медведем, например; лучше зарядить револьвер.

Не отрывая глаз от неведомого врага, он нащупал пороховницу и зарядил пистолет. В то время, как он, насаживая пистон, произвел едва заметный стук пистолетного курка, глаза дикого зверя мигнули, дрогнули: он, конечно, собирался броситься. С быстротою молнии Генрих поднял револьвер, но, прежде чем успел выстрелить, услышал человеческий голос:

— Погодите, черт возьми! А ведь я думал, что против меня сидит каналья-индеец. Кто вы? Биль Гарей?

— Нет, — сказал Генрих, — я не Биль Гарей.

— Да, Биль узнал бы меня раньше; он узнал бы Младенца по глазам, а старик узнал бы, в свою очередь, Биля. Боюсь, что бедного Гарея уж и на свете нет! Ах, проклятая история! Вот что значит очутиться без ружья! С моим карабином мне не пришлось бы прятаться в этой яме, как какому-нибудь трусливому зверю. Да, пропал мой чудный карабин, пропала и моя бедная кобыла. И я безоружен и беззащитен. Проклятая судьба… Вы молодой друг капитана?

— Да.

— Я не видал, как вы вошли сюда, а то, конечно, заговорил бы раньше. Я ранен в руку и, должно быть, осматривал рану в то время, как вы вошли. За кого же вы меня приняли, что хотели стрелять?

— Да, по меньшей мере, за бурого медведя.

— Ха-ха-ха! Вот так штука! Ну, если я увижусь с Гареем, посмеется он над тем, как старого Рубэ приняли за бурого медведя… Ха-ха-ха!

И старый зверолов так искренно и громко хохотал, как будто он был в веселом обществе, за тысячу верст от всякой опасности.

Зверолов уселся рядом с Генрихом, чтобы разговаривать потише и вместе наблюдать за тем, что происходит снаружи. Новая толпа индейцев остановилась у трупов; как и прежние, они с недоумением разглядывали блестящий и гладкий череп лысого Годэ. Генрих сообщил Рубе свои опасения, как бы не открыли их убежище.

— Маловероятно, — шепнул Рубе в ответ. — Не станут же они осматривать все шахты: ведь их по обеим сторонам наберется до сотни. Почти все наши попрятались в них. Я скорее думаю, что индейцы бросятся в другую сторону… Батюшки, собака бежит! Ах, проклятая, ведь она нас выдаст!

Генриху сообщился ужас старого зверолова; он видел, как Альп бегал по оврагу, обнюхивая и отыскивая след своего хозяина. Почуяв его наконец, он наткнулся дорогой на трупы убитых, на минуту остановился перед ними, потом одним прыжком очутился в пещере и бросился к своему господину. Раздавшийся в то же время радостный крик индейцев возвестил несчастным узникам, что убежище их открыто. Напрасно Рубе отгонял и отталкивал Альпа ногой: выгнанный из пещеры, он стал жалобно выть у входа, а там уже собралась кучка навагоев, заслонившая собою свет и громко шумевшая.

— Вот когда надо пустить в дело револьвер, — сказал Рубе, — заряжайте скорее его на шесть выстрелов.

— Успею ли? — спросил Генрих.

— Успеете! Они сейчас пойдут в шалаш за светом. Готовьтесь же ухлопать побольше их.

Едва Генрих кончил заряжать, как у входа появился индеец с горящей головней, которую он собирался бросить в пещеру, чтобы осветить ее.

Генрих выстрелил, индеец упал, мертвый, на головню. Раздался яростный крик индейцев, они отскочили от входа.

Немного спустя протянулись чьи-то руки и оттащили труп от пещеры, а еще через некоторое время индейцы натащили хворосту, разложили костер у входа в пещеру и зажгли.

Острый удушливый дым под напором наружного воздуха стал наполнять пещеру. Генрих почти задыхался, когда Рубе сказал:

— Теперь пора, вперед!..

С храбростью отчаяния Генрих бросился вперед, выстрелил раз, другой… Вокруг него мелькнули томагавки, ножи… еще выстрел и…

На следующее утро, перед солнечным восходом, навагой отправились в лес, нарезали там прутьев и, возвратясь, стали наряжаться к празднику. Часовые отвели пленных к храму. На этот раз несчастный Генрих мог видеть свою Зою довольно близко. Девушка с террасы протягивала к нему руки и, как бы потеряв представление о расстоянии, готова была ринуться к нему вниз; руки подруг удерживали ее на месте.

Зоя узнала своего жениха, несмотря на пороховую копоть, покрывавшую его лицо, на всклоченные волосы, на грязь и кровь, которыми была запачкана его одежда. Несмотря на связывавшие его веревки, Генрих два раза вставал на ноги и пытался бежать к храму, но оба раза падал на землю. В отчаянии, сознавая свое бессилие, он лежал распростертый на земле и видел, как Зоя упала наконец без чувств на руки своей матери.

Сам Генрих тоже потерял сознание на некоторое время, по крайней мере, он не понимал того, что происходило вокруг; все чувства и ощущения притупились, как бы замерли в нем. Когда наконец он пришел в себя, все приготовления к жестокой забаве были сделаны. Индейцы встали в два ряда друг против друга, образовав живую аллею на протяжении нескольких сотен метров; ширина аллеи была три шага; каждый индеец был вооружен прутом. Пленные должны были пробежать по этой аллее под градом ударов. Тому, кто пробежит через всю аллею и благополучно достигнет горы, была обещана жизнь.

Генрих решил, что будет защищать свою жизнь до последней крайности. Не раз за эти дни, когда он обдумывал план бегства, ему вспоминалось то время, когда он так тяготился своей, ни для кого не нужной жизнью, как искренно желал умереть; вспомнился Севрэн, вырвавший его из этой мрачной апатии. Да, тогда было совсем другое: он был один, а теперь не то. Ценою всевозможных страданий и усилий он хотел жить во что бы то ни стало, чтобы свидеться с Севрэном и Сэгином, чтобы общими силами потрудиться для освобождения дорогих пленниц и теперешних своих товарищей по несчастью. В его душе теперь было столько новых чувств, новых привязанностей, что в нем пробудилась жажда жизни. Он весь погрузился в мысль о побеге. Успех Санхеса подал и ему некоторую надежду. Но прежде всего надо было раздобыть оружие. Он был очень искусен на бегу и мог бы спастись даже без оружия, благодаря одной быстроте своих ног. Но что если между навагоями найдется такой же быстроногий? Чем оборониться? Его могут убить, конечно, это он знает, но такую скорую смерть он предпочитает тем мучениям, которые ожидают его завтра. Итак, с оружием или без него, он решился попытать счастья, хотя бы за эту попытку пришлось заплатить жизнью.

Барнея развязали, он должен был бежать первым. На том месте, откуда начинался бег, стояла кучка навагоев. И старики, и дети, и больные — все пришли, чтобы насладиться зрелищем.

И уж, конечно, никому из присутствовавших краснокожих не приходило в голову, что один из пленных замышляет в эту минуту бегство, бегство с равнины, покрытой сотнями людей, где все входы и выходы заняты часовыми, где пасется стадо мустангов, готовое к погоне.

Бедняга Барней тронулся в путь. Он был плохой бегун: не дошел и до половины аллеи, как упал под ударами палок. Его, окровавленного и без чувств, вынесли под насмешки толпы. Второго, а за ним и третьего пленного постигла та же участь. Очередь была за Генрихом.

Его развязывают. Он потягивается и разминает затекшие руки и ноги, собирается с силами, призывает всю свою энергию и бодрость для предстоящего дела. Сигнал подан. Индейцы становятся на места и потрясают своими палками в ожидании начала бега и начала истязаний.

Дакома все еще стоит позади Генриха.

Одним взглядом Генрих определяет расстояние, отделяющее его от Дакомы, отступает назад на несколько шагов как бы для разбега и, поравнявшись с навагойским вождем, быстро оборачивается к нему, мгновенно вырывает у него томагавк из-за пояса и заносит его над головой Дакомы, но тот успевает уклониться от удара. Ударить во второй раз уже нет времени. Генрих, как бешеный, бросается бежать… но не по аллеи, где стоят в два ряда молодые воины, а в сторону стариков; те выхватывают ножи, чтобы преградить дорогу беглецу и уложить его на месте, но Генрих делает необыкновенно высокий прыжок через головы некоторых, других отталкивает в сторону и бежит — бежит стремительно по равнине к лесу. Через минуту все летят за ним в погоню.

Генрих бежал по избранному направлению, к тому месту, где паслись лошади. Пробежав милю, он обернулся: лучшие бегуны отстали и были шагов на триста позади, но Генрих к ужасу увидел, что некоторые уже садятся на лошадей. До табуна оставалась еще миля; если свистнуть, услышит ли его Моро на таком расстоянии? Генрих решился попробовать, он пронзительно свистнул и закричал:

— Моро! Моро!

И вот от стада уже отделяется какая-то лошадь — это Моро! — оглядывается в его сторону, весело ржет и как молния бросается к хозяину. Генрих вскакивает на него и без седла, без узды несется на своем арабском коне к западной окраине долины. За ним раздаются крики и проклятия индейцев. Генрих оглядывается, видит десяток скачущих за ним всадников, но теперь он уж не боится их: он слишком хорошо знает превосходство своего Моро. И когда Генрих, проскакав двенадцать миль по долине, добрался до горного хребта, он увидел, что преследовавшие его краснокожие находились еще только на середине долины.

Несколько дней отдыха на обильном пастбище восстановили вполне силы Моро, и он без труда стал взбираться на гору…

Авангард перешел равнину и подошел к навагойскому ущелью с восточной стороны, часа за два до восхода солнца. Тут был сторожевой пост, состоявший из пяти навагоев. Они доверчиво подпустили к себе переодетый отряд и, оторопелые, были взяты в плен без сопротивления и без выстрела. Дело было сделано. Вскоре прибыл и главный отряд и, предшествуемый авангардом, прошел ущелье. Остановились в лесу у реки для отдыха.

В долине царила полная тишина, луна освещала спящий город. Две-три черные тени стояли у реки, Генрих узнал в них сторожей, приставленных к пленникам. Стало быть, они, бедняги, еще живы и не подозревают, конечно, что помощь и освобождение так близки.

Атаку отложили до утра. Дело было потруднее, чем в первый раз: теперь для защиты города было шестьсот воинов, и битва грозила быть кровопролитною. Сэгин, со своей стороны, был почти уверен в победе, он трепетал только при мысли, что навагой из мести умертвят во время нападения всех своих белых пленных. Они поймут, что главная щель нападения — освобождение пленных, и из жестокости назло перебьют их. Предположение очень вероятное. Утешительно только то, что все пленные находятся в одном месте, в храме, и с ними Царица тайн.

Решено было, что с первым проблеском утренней зари отряд переодетых охотников с пойманным Генрихом подскачет прямо к храму и овладеет им. Этим будет отрезан доступ к пленным. По сигналу Сэгина или, в случае сопротивления, по первому выстрелу вся армия ворвется в город.

Заря, так нетерпеливо ожидаемая Генрихом и Сэгином, наконец занялась…

Едва молочно-кварцевые горы покрылись румянцем, как передовой отряд поскакал к городу. Генрих, будто бы связанный, ехал между двух делаваров.

Подъезжая к жилищам, они увидели нескольких навагоев на террасах, те, приняв их за своих, вернувшихся с удачной погони, стали перебегать от одного дома в другой и сзывали народ, по улицам раздавались радостные восклицания. Отряд, избегая улиц, стороной пробирался к храму.

Добравшись до него, все двадцать человек соскочили с лошадей и бросились к лестницам. На террасах храма уже стояли женщины и с любопытством смотрели на это шествие. Сэгин узнал между ними Адель; он схватил ее и запер в одну из внутренних комнат. Минуту спустя госпожа Сэгин и Зоя были в объятиях капитана; Генриху достался поцелуй от невестиной матери, а сама она счастливо улыбалась ему сквозь обильные слезы. Другие пленницы были тут же. Не теряя времени на рассуждения, Сэгин всех их запер и к дверям приставил людей с револьверами в руках. Все это совершилось очень быстро. Вдруг дикий крик, раздавшийся снизу, дал знать, что хитрость их открыта. Вопли ярости и отчаяния раздавались повсюду. Воины со всех сторон стекались к храму, засвистели стрелы, но вот среди шума и гама раздался призывный сигнал рожка.

Армия выступила из леса и галопом понеслась к городу, тут она разделилась на три отряда, чтобы произвести нападение с двух сторон. Несмотря на град стрел, поразивший немало народу, охотники ворвались в улицы, и тут началась ожесточенная борьба. Сражались во всех концах города. Отряд, предводительствуемый Эль-Солем и Севрэном, направился к храму. Убедившись, что пленницы в безопасности, охотники спешились и бросились в дома, выбивая оттуда защищавших их воинов; терраса каждого дома делалась местом ожесточенной схватки. Женщины с распущенными волосами и дикими воплями бегали по улицам или укрывались в лесу. Испуганные лошади кидались из одной улицы в другую и, волоча ремни и повода, скакали в поле. Те, которые были заперты, ржали, бились и вырывались на волю, проломив плетни и загородки. Всюду было невообразимое смятение.

Генрих был только немым зрителем этой кровавой драмы. Он охранял дверь, за которой находились пленницы. С его возвышенного поста ему видны были все подробности битвы. Много людей падало с той и другой стороны, так как навагой защищались отчаянно. Генрих, однако, не сомневался в исходе борьбы: у белых слишком много накопилось обид, воспоминания о которых удваивали их храбрость. На их стороне был и перевес в оружии, так как длинные индейские пики, столь опасные в открытом поле, при данной обстановке, в тесноте, теряли свои преимущества.

В то время, как взоры Генриха скользили с одного дома на другой, он увидел на террасе соседнего дома страшную сцену, поглотившую все его внимание.

Двое сцепились на крыше в ожесточенной борьбе не на живот, а на смерть. Это были Дакома и Эль-Соль. Генрих узнал их по одежде. У навагоя была пика, у марикопы — ружье, прикладом которого он действовал, как дубиной. В ту минуту, когда Генрих взглянул на них, Дакома отступил на шаг, направил пику и, прежде чем Эль-Соль успел отпарировать удар, вонзил ее ему в плечо. Генрих вскрикнул, он ждал, что друг его тотчас падет мертвым. Но каково же было его изумление, когда он увидел, что Эль-Соль, невзирая на торчащую в плече пику, с поднятым томагавком бросился на Дакому, раздробил ему голову и поверг к своим ногам, но тут же и сам с пикой в плече упал на труп врага. Через несколько мгновений он с большим усилием приподнялся, высвободил пику и, наклонясь через перила, закричал ослабевшим, но все-таки торжествующим голосом:

— Сюда, Луна! Смотри, я отомстил за смерть нашей матери!

Генрих видел, как девушка поднялась на крышу, вслед за нею Гарей, как тот взял на руки раненого марикопу, потерявшего сознание от последнего сделанного усилия. Рубе, Севрэн и еще некоторые подоспели на помощь и осмотрели раненого. Генрих не смел покинуть пост, ему вверенный; он следил с тревогой за осмотром раненого, за выражением лиц своих друзей. Благодаря Бога, марикопа ранен хотя и тяжело, но не смертельно. Это утешительное известие принес Севрэн своему брату…

После того как в 1497 году португалец Васко да Гама в первый раз объехал мыс (кап) Доброй Надежды, между Европой и Индией начали понемногу устанавливаться торговые сношения. Корабли стали часто подходить к этому мысу, чтобы запастись свежей водою или провизией. Селиться же на капе никто еще тогда не думал. Вся местность, известная теперь под названием Капландии или Капской земли, пользовалась дурной славою у моряков. Коренные ее обитатели, готтентоты, считались чуть ли не самыми кровожадными и зверскими изо всех дикарей.

Мысль поселиться на капе впервые возникла у голландца ван Рибека, хирурга и ботаника, который в 1648 году, по пути из Индии обратно на свою родину, подробно исследовал Капландию.

Предприимчивый голландец составил проект о заселении исследованной им страны и сообщил его Ост-Индской компании, находившейся тогда в периоде наивысшего процветания. Компания одобрила этот проект и снарядила четыре корабля, снабдив их всем необходимым для основания колонии.

Корабли, наполненные желающими попытать счастья в новом месте, прибыли в Капландию 6 апреля 1651 года.

Все пошло отлично благодаря уму, познаниям и распорядительности ван Рибека, ставшего во главе колонии.

Сначала он основал у Столовой горы форт и составил для своих поселенцев строгие правила относительно обращения с туземцами. Виновный в жестокости, даже просто в оскорблении готтентота или другого темнокожего подвергался пятидесяти ударам бича.

Благодаря разумным мероприятиям главы колонии голландцы вскоре внушили туземцам полное к себе доверие, выразившееся, между прочим, в том, что те охотно стали уступать им землю — в обмен на разные орудия и другие хозяйственные предметы.

Поселенцы энергично принялись за обработку земли, раз-ведение виноградников и скотоводство. Не прошло и года, как колония уже начала заметно процветать.

К несчастью, ей угрожали неприятности с той стороны, откуда их никак не ждали: жестокие бури истребляли всю жатву, болезни сваливали многих с ног, и смерть вырывала одного за другим из рядов колонистов.

Этим, однако, трудно было смутить энергичных, предприимчивых и терпеливых голландцев. Горькие опыты только делали их более осторожными и упорными в борьбе.

Изучив окружающие условия природы, они вступили с ними в ожесточенную борьбу и через несколько лет достигли того, что мыс Доброй Надежды, считавшийся одной из наиболее нездоровых местностей, сделался самым здоровым во всем мире.

Из Голландии стали прибывать целыми семьями колонисты и начали селиться частью на берегу, частью внутри страны.

Ни одно голландское судно, направлявшееся к Ост-Индии, не проходило мимо Столовой горы, чтобы не остановиться в ее бухте, и потому Капштадт (название колонии) скоро сделался довольно значительным городом чисто голландского характера.

Для земледелия и трудных работ голландцы стали покупать рабов, но обращались с ними как с обыкновенными рабочими. Свободные, но бедные готтентоты добровольно шли к ним в пастухи. Они получали хижину, содержание и имели полное право считаться принадлежащими к семье своих хозяев, никогда не позволявших себе ни малейшего произвола над ними, напротив, относившихся к ним так человечно, как только и могут относиться голландцы.

Капская колония видела много перемен и невзгод.

В начале наместничества ван Рибека гарнизон форта, состоявший большей частью из англичан, устроил было заговор с целью истребить всех колонистов-голландцев, но, к счастью, этот заговор был вовремя открыт, и англичан удалили.

При губернаторе Симоне ван дер Стеле (1679–1699), этом благодетеле южноафриканских колоний, явилось много французских эмигрантов, искавших себе надежное убежище. Они строили прекрасные дома, улучшали плодоводство и виноделие. К концу XVII столетия число французских переселенцев доходило уже до трех тысяч.

Следующий губернатор, Виллем Адриан ван дер Стель, по примеру своего отца, превращал громадные пустоши в прекрасные, плодородные местности. Зато преемники его, не такие дельные и добросовестные, как он, а также и Ост-Индская компания, позволявшая вести торговлю исключительно на ее кораблях, нанесли много вреда колонии.

Когда в 1781 году возникла война между Англией и Соединенными Нидерландскими Штатами, первая захотела взять Капскую колонию, но ее отстояло посланное туда французское войско. В 1795 году Англия снова заявила претензию на колонию, и губернатор Гордон с генералом Слунским покорно передали ее Англии со всеми орудиями, боевыми запасами и прочими предметами.

Несколько лет спустя туда была послана нидерландская эскадра под начальством капитана Лукаса с целью отобрать колонию обратно, но эта экспедиция потерпела полное фиаско, и весь флот попал в руки англичан. Только Амьенский договор в 1802 году снова возвратил колонию Голландии.

Как ни пострадала колония под владычеством англичан, голландцы, со свойственной им энергией и деловитостью, сумели снова поднять ее благосостояние, но в 1806 году англичане, несмотря на данный им отчаянный отпор, опять завладели ею. Договором 19 августа 1814 года колония была официально признана собственностью Великобритании.

Однако англичанам не удалось заслужить доверие капланд-цев, оставшихся в душе голландцами. Это происходило главным образом оттого, что Англия, глядя на Капландию как на покоренную страну, не находила нужным заботиться об ее интересах и, управляя ею, думала лишь о собственных выгодах.

Впрочем, отчасти были виноваты и сами капландцы. Они, по своему упрямству, систематически противодействовали на каждом шагу англичанам, чем и восстанавливали их против себя.

Особенно дурно отозвалось на Капской земле освобождение рабов. Она вдруг лишилась всех рабочих, которые, соединившись вместе с кафрами, стали бродить по стране беспорядочными шайками, причем многие из них погибали самым жалким образом.

Недостаток сил для охраны колонии от нападений дикарей и другие неблагоприятные условия вынудили голландских колонистов искать себе нового отечества. Британское правительство не препятствовало им в этом, и они отдельными партиями стали пробираться через Оранжевую реку, границу Капландии, в местности, находящиеся вокруг порта Наталя.

Но и там англичане не дали им покоя и гнали их все далее и далее к северу, где им, наконец, удалось прочно основаться за рекою Ваалем.

Таким образом возникла южноафриканская (Трансваальская) республика, независимость которой была признана Англией в 1848 году.

Голландские колонисты Южной Африки, иначе называемые бурами («бур» по-голландски — крестьянин, земледелец), сохранили все коренные черты настоящих голландцев: религиозность, мужество, терпение, неутомимость в труде, доброту, честность и бескорыстие.

Что касается наружности, то буры — народ рослый, здоровый, сильный и красивый. Всего дороже бурам свобода, и ради сохранения ее они совершали поистине геройские подвиги. Уважая лично себя, они уважают одинаково и друг друга, так что о серьезных ссорах и раздорах между ними не может быть и речи.

Несмотря на свое крайнее миролюбие, они очень храбры. Следующий пример может послужить иллюстрацией их стойкости и смелости.

6 октября 1838 года происходило сражение между бурами и одним из сильных кафрских племен при Омкинкгинлове. Буров под начальством Питера Уиса и Якова Потгетьера было всего 347 человек. Кавалерия, под предводительством Потгетьера, была уже уничтожена превосходящими силами неприятеля. Уис, почтенный старик, семь внуков которого уже пали на его глазах, один противостоял натиску дикарей. С отрядом в двадцать человек он бросился в самую середину неприятеля, чтобы спасти друга, сброшенного на землю споткнувшейся лошадью. Окруженному со всех сторон дикарями, ему оставалось только продать свою жизнь как можно дороже. Его последний внук, мальчик двенадцати лет, сражался рядом с ним, как лев, но тоже пал. Сам старик, весь покрытый ранами и истекая кровью, отчаянно бился до последней минуты и умер с криком: «Не сдавайтесь, братья!.. Пробивайтесь вперед!.. Я умираю!..» — «Мы умрем так же, как ты, не беспокойся!» — отвечали ему буры и, подобно древним спартанцам, погибли все до одного, уложив множество кафров.

Обращаясь прекрасно со своими слугами и рабочими, буры вместе с тем очень гостеприимны. Они охотно пускают к себе путешественников, прекрасно поят и кормят их, отводят им особую комнату со всеми удобствами, заботятся об их лошадях, как о собственных, и за все это не берут никакой платы и даже обижаются, когда им ее предлагают.

Некоторые тунеядцы только и живут тем, что гостят месяца по три то у одного бура, то у другого, и, ничего не делая, пользуются всеми удобствами, не слыша никогда даже и тени намека, что они служат обузой и дурным примером для других.

Буры едят и пьют хорошо: на столе у них всегда разного рода мясные блюда с овощами, яйца, молоко, сыр, хлеб нескольких сортов, вина, чай и кофе.

Одеваются они также хорошо: по праздничным дням они носят все черное, по будням — белое. В дороге мужчины носят кожаные куртки и панталоны, а женщины, если едут верхом, красуются в суконных амазонках и соломенных шляпах с зеленой вуалью. Они сами шьют себе всё — одежду и обувь, сами выделывают кожу, сами ткут полотно и сами делают сукно. Покупаются ими только дорогие материи.

Буры живут земледелием, скотоводством и охотою. Между ними есть очень крупные богачи, и вообще все они люди вполне состоятельные.

Виноделие тоже процветает у них, но только для собственной потребности.

Школьное дело у них поставлено хорошо; обучение обязательное. Учатся читать, писать, арифметике, географии, всеобщей истории и естествознанию. Учителями в их школах — большей частью люди, имеющие докторский диплом. Многие учатся и иностранным языкам. Мыслителей между бурами нет, но зато во всем, что касается практической жизни, они положительно велики и достойны всякого уважения.

По степи, совершенно выжженной жгучими лучами африканского солнца, ехали три всадника.

Была уже полная ночь. Луна слабо освещала путь. Но даже и при ее бледном свете можно было видеть, как неприглядна и пустынна местность, по которой пробирались всадники.

— Ну и скверно же тут! — воскликнул один из всадников, плотный, средних лет человек с подвижным, загорелым лицом. — Сторонка, нечего сказать!

— Да, милейший Блоом, — отвечал другой, — кроме жалкой, сожженной солнцем травы и песка, здесь ровно ничего не видно. Впрочем, особенно удивляться нечего: ведь мы и раньше знали об этом, когда решились пробраться через эту безотрадную пустыню. Зато вот за нею мы найдем веселую и плодородную страну и заживем там, наверное, не хуже, чем жили на родине до тех пор, пока эти алчные завоеватели не вынудили и нас искать счастья в другом месте… Ради достижения независимой и счастливой жизни не беда и потомиться немного в этой угрюмой пустыне.

Человека, старавшегося таким образом ободрить своего спутника, звали Яном ван Дорном.

Высокий и худощавый, лет около пятидесяти от роду, он сразу поражал той спокойной энергией, которой дышало все его существо, — энергией, способной сделать несравненно больше, чем пылкие, подчас и необдуманные порывы увлекающейся натуры его товарища Блоома.

Вообще Ян ван Дорн производил впечатление человека, способного хорошо распоряжаться и повелевать. Это была одна из тех натур, которые не отступают ни перед какой опасностью.

— А вы что призадумались, Ринвальд? — обратился Ян ван Дорн к другому своему спутнику, с приятным и тоже сильно загоревшим лицом, вдумчиво ехавшему по правую его сторону. — Уж не начинаете ли, чего доброго, и вы падать духом при виде бесконечных неудобств нашего длинного и утомительного путешествия?

— Нет, ван Дорн, дело не в этом, — ответил тот, которого назвали Ринвальдом, выходя из задумчивости. — Я уверен в благоприятном исходе нашего предприятия. Но все-таки, знаете, необходимо обдумать каждый шаг, все предстоящие нам затруднения и опасности в этой проклятой местности и на всякий случай подготовиться… Главное, меня озабочивает участь наших семейств… Кажется, это очень естественно и понятно.

— О, конечно! Спасибо за откровенность, Ринвальд. Я вполне уверен, что благодаря вам и нашему другу Блоому нам удастся справиться со всеми препятствиями и опасностями, угрожающими нашему каравану на каждом шагу в этой угрюмой, неприветливой стране. Побольше терпения и энергии — вот и всё. Не следует забывать, что на нас троих лежит обязанность внушать нашим спутникам надежду и душевную бодрость. Когда заметите, что они начнут унывать, подтверждайте им мои слова, что как только мы выйдем из карру, то будем уже недалеко от прекрасной страны с роскошными пастбищами и обильными источниками. Там мы найдем себе удобное место и снова заживем свободными и независимыми бурами.

Но что это, собственно, были за люди и где находилась та обетованная земля, в которую они стремились?

Поговорим сначала о стране, а потом уж о людях.

Вообразите себе бесконечную и безграничную равнину. Насколько хватает глаз, не видно было ничего, кроме плоской, однообразной равнины: ни леса, ни гор, ни даже небольшого холмика. Лишь изредка там и сям попадается одинокое дерево с перистыми листьями. Это свойственная Южной Африке порода акаций, очень похожая на нашу акацию ярко-желтыми цветами и формою листьев, с той лишь разницей, что тут листья снабжены колючками. Дерево это носит название верблюжьего терновника. Кроме него виднеется еще кое-где алоэ, вперемежку с жесткими стеблями молочая, и под ними несколько клочков желтой, сожженной солнцем травы.

Таков вид угрюмых и суровых карру Южной Африки. Их можно сравнить с европейскими степями, но они несравненно обширнее, и в них встречаются прекраснейшие разновидности вереска, удивительно нежные, с замечательно красиво очерченными колокольчиками. Одна из этих разновидностей начинает культивироваться и у нас в Европе.

По этой-то пустыне, носящей название карру[6], медленно двигались три громадные повозки, метра в четыре длиною. Непромокаемое полотно, натянутое сверху на согнутых в виде арок бамбуковых подставках, защищало кладь в повозках от зноя и непогоды. В каждую повозку было впряжено по восемь пар быков с длинными рогами. На передке повозки сидел туземный проводник с длиннейшим бичом в руках. Около каждой упряжки шел еще туземец, вооруженный страшным жамбоком. На обязанности последнего лежало подбодрять и понукать ленивых быков. Во главе каравана шел главный проводник. По бокам повозок ехало человек двадцать всадников.

Трое всадников, уже несколько знакомых нам, ехали далеко впереди.

Сзади повозок двигалось большое стадо коров с телятами и несколько пар тех интересных баранов, которые известны под названием «жирнохвостых», отличаясь громадными жирными хвостами, достигающими иногда веса пятидесяти фунтов. Вследствие своей тяжести хвосты эти волочились по земле.

Стадо сопровождалось несколькими пастухами из негров и десятком больших собак с длинными тонкими мордами и взъерошенной шерстью, очень похожих на волков.

В повозках помещались женщины и дети всех возрастов.

Из пассажиров прежде всего бросались в глаза две дочери Ринвальда: Катринка, старшая, и Мейстья, младшая. Первой было восемнадцать лет, второй — около семнадцати. Они были очень хороши, каждая в своем роде. Трудно было решить, кому из них отдать предпочтение: Катринке ли с ее черными глазами и пепельными волосами или Мейстье с темно-синими глазами и темно-золотистыми кудрями.

Мать девушек, госпожа Ринвальд, выглядела женщиной тоже еще замечательно красивой и свежей. Она представляла собою тип того врожденного благородства, которое не поддается никакому подражанию.

Госпожа Блоом была в том же роде, только еще более нежная и хрупкая. Что же касается госпожи ван Дорн, то эта высокая, стройная брюнетка была очень похожа на своего мужа правильными, энергичными чертами лица и серьезностью обращения.

У Яна ван Дорна тоже были две дочери — Рихия и Анни, милые и красивые девушки. Дочери Ринвальда были, бесспорно, красивее, но это нисколько не вредило общей искренней дружбе всех четырех девушек.

Сыновья Яна ван Дорна, Пит и Гендрик, увеселяли все общество своей неистощимой веселостью и богатством фантазии; сыновья же Ринвальда — Людвиг и Блоома — Андрэ представляли собою цвет интеллигенции, как их отцы являлись во всем караване представителями силы и опыта.

Несколько мальчиков, от пяти до шести лет, и девочек, от семи до двенадцати, довершали семейную картину в повозках, из которых каждая изображала собою дом одного из трех предводителей каравана.

Ян ван Дорн, Ганс Блоом и Клаас Ринвальд, как видит читатель, — имена голландские.

Действительно, все они были голландцами, по крайней мере по происхождению. Это были так называемые буры, и, судя по многочисленности стад, заключавших в себе штук сто коров и около трехсот баранов (не считая лошадей, быков и телят), богатые буры. Они принадлежали к классу вэ-буров, т. е. более независимых и образованных, чем другие их соотечественники.

Подобно стокменам Австралии и рэнчменам Западной Америки, вэ-буры обязаны своим благосостоянием исключительно скотоводству. У них нет оседлых жилищ, и они переходят с места на место в поисках хороших пастбищ. Отыскавши место, обещающее обильный корм на более или менее продолжительное время, вэ-буры разбивают на нем палатки или устраивают из ветвей шалаши. Но большей частью они так и живут в своих громадных повозках, разделенных на несколько отделений и снабженных всем необходимым. Переселяются они всегда со всей семьей, отыскивая новое пастбище, для чего обыкновенно следуют по течению рек.

Патриархальные нравы и обычаи этих людей дают нам понятие о том, как жили в давно минувшие времена пастушеские народы. Да еще и поныне сохранились подобные поучительные анахронизмы. Как в настоящее время живут в Трансваале вэ-буры, так жили когда-то в Малой Азии наши прародители Иаков и Лаван.

Но зачем попали эти вэ-буры в бесплодную пустыню карру? Самый ближайший город к этому месту, Зутпансберг, находится на расстоянии более пятисот километров.

На далекое пространство вокруг не было ни одного поселения белых. Они двигались на север и проходили теперь по земле, принадлежавшей дикой орде тебелов.

По какому же случаю очутились эти голландцы так далеко от обычных своих пастбищ? Стечение каких неблагоприятных обстоятельств выгнало их оттуда?

Поясним это в нескольких словах.

Одно время много говорилось о Трансваальской республике по случаю попытки англичан присоединить и ее к своим капским владениям. Буры, обитатели этой страны, завоеванной ими некогда у других туземцев, энергично запротестовали против поползновения англичан лишить их независимости. Многие из них собственными руками разрушили свои жилища и отправились искать удобного места для независимой жизни в каком-нибудь другом углу африканской территории, еще так мало населенной и не вполне исследованной. Эти честные миролюбивые люди предпочитали лучше подвергаться опасностям странствования по неизвестной стране, чем молча смотреть на порабощение свой родины.

Часть этих переселенцев, конечно, погибла в пути вследствие всевозможных лишений и трудностей.

Ян ван Дорн, единодушно избранный в предводители каравана, был охотником на жирафов и слонов, и потому он и ранее не раз переходил границы Трансвааля. Это было, впрочем, еще до его женитьбы, после которой он до описываемого нами времени не двигался с места. Во время одной из своих экскурсий ему удалось выкурить трубку мира с вождем племени тебелов — Мозелекатсэ. Дикарь и европеец поклялись друг другу в вечной дружбе и заключили один из тех договоров, которые, к нашему стыду, если когда и нарушаются, то обыкновенно не дикарями.

Договор бура с тебелом твердо хранился до сих пор, и Ян ван Дорн спокойно вел свой караван через земли Мозелекатсэ, пробираясь к месту, заранее им облюбованному, — месту, которое по своему плодородию и цветущему виду обещало сделаться настоящим раем для буров.

Но для того чтобы достигнуть этого рая, необходимо было пройти тысячу шестьсот километров по этому ужасному карру, в который они только что вошли. Перспектива далеко не утешительная!

Переселенцы рассчитывали, что по дороге им будут попадаться колодцы с водою и озера, но зноем высушило большую часть этих водоемов. Это-то обстоятельство более всего и пугало предводителей каравана.

Насколько было возможно, они ускоряли движение каравана и делали длинные переходы, начиная ночью и кончая утром, так как путешествовать днем, под палящими лучами солнца, в этом жарком поясе положительно невозможно.

Ехать же ночью было почти приятно. Полная луна и мириады ярких звезд, сиявших с темно-синего неба, прекрасно освещали путь, устраняя опасность заблудиться. Буры, придерживаясь преданий патриархов, шли по течению звезд, как делали когда-то халдейские пастухи. Кроме того, их верный проводник, готтентот Смуц, знал карру вдоль и поперек, и потому на него вполне можно было положиться.

Караван двигался по пескам почти без шума; не было слышно даже стука копыт животных; лишь изредка слышались ободряющие или понукающие возгласы людей, правивших повозками, щелканье бича или свист жамбока.

Жамбок, или шамбок, — тоже род бича, но без ремня. Он весь эластичный, длиною в два метра, толщиною в нижнем конце более дюйма, затем постепенно суживается и кончается острием наподобие иголки. Этот бич покрывает спину животного сетью кровавых рубцов и просекает одним ударом кожу человека. Этим страшным орудием всегда понукают в Африке ленивых животных. Туземцы тоже хорошо знакомы с жамбоком. Самого упорного можно заставить слепо повиноваться одной угрозой побить этим бичом.

Чрезвычайно странное и фантастическое зрелище представляли ночью, посреди пустынного карру, гигантские повозки, с белыми верхами, запряженные длинными вереницами быков. Дикарь принял бы это шествие за какое-нибудь сверхъестественное явление, нечто вроде процессии злых духов.

А между тем этот караван состоял из людей, в сущности, не представлявших ничего странного, а, наоборот, олицетворявших собою самые лучшие человеческие свойства. Буры всегда отличались честностью, добротою, мягкостью и крайней привязчивостью и почти все обладали открытой, внушающей полное доверие наружностью. Исключение составлял только один из всадников, ехавших по бокам обоза. Высокий, костлявый, с жесткими, резкими чертами точно выветрившегося лица, с глубоко лежащими в орбитах острыми глазами под седыми, щетинистыми бровями, угрюмый и молчаливый, он был крайне несимпатичен.

Но, несмотря на это, предводитель каравана Ян ван Дорн относился с уважением и почти дружески к этому человеку и в затруднительных случаях даже обращался к нему за советом. Звали его Карл де Моор. Ему также отлично был знаком карру, по которому теперь шел караван, и он действительно мог дать полезные советы и указания. Отсутствие в нем словоохотливости ставилось ему ван Дорном даже в заслугу, а способ его действий всегда свидетельствовал о замечательной его опытности, сообразительности и неустрашимости.

Буры почти совершенно его не знали. Когда он попросил позволения сопровождать их при переселении, они сначала колебались, не решаясь принять в свою среду человека с такой несимпатичной наружностью. Но Ян ван Дорн, никогда не действовавший наобум, навел о нем справки, и все собранные сведения оказались в пользу Карла де Моора. Его хвалили, говоря, что это человек, безусловно, честный, безупречного поведения и что семейные несчастья сделали его угрюмым и необщительным.

Действительно, деятельный и угрюмый Карл де Моор оказал уже не одну услугу каравану, чем и заслужил общее расположение. Понемногу все привыкли спрашивать его мнения и совета во всех делах, как общих, касавшихся всего каравана, так и частных, совершенно личного свойства.

Кроме того, он всегда старался умалять в глазах своих спутников существующие или предполагаемые опасности, очевидно, с целью успокоить и ободрить более трусливых. Таким образом, он сделался положительно необходимым.

Незадолго до наступления утренней зари у буров произошла встреча, которая составила бы выходящее из ряда событие для приезжающих прямо из Европы, но для наших переселенцев она не была особенным сюрпризом.

Они вдруг заметили впереди себя, на расстоянии нескольких сотен метров, длинный ряд надвигавшихся на них гигантских животных. Это было стадо слонов. Ни малейший шум не предвещал их приближения.

Несмотря на свою массивность, слон ходит почти так же тихо, как кошка, даже по обыкновенной дороге, а по пескам карру и подавно.

Эти неуклюжие и толстокожие животные уходили по грудь в мелкий кустарник и в высокую пожелтевшую и высохшую траву пустыни. Они точно скользили, подталкиваемые какою-то посторонней силой, а не шли. При свете луны эти громадные существа, двигавшиеся подобно теням, казались игрою расстроенного воображения.

— Слоны!.. Целое стадо слонов!..

Эти восклицания передавались от одного всадника к другому; из повозок стали показываться заспанные лица.

Представившееся глазам переселенцев зрелище действительно заслуживало внимания и вызвало среди молодых людей не одно любопытство, но и другое чувство.

— Видеть перед собою столько слоновой кости и не иметь возможности воспользоваться ею — это просто обидно! — заметил Людвиг Ринвальд.

— Вероятно, существует опасность, — проговорил Андрэ Блоом. — Баас[7] прислал проводника Смуца сказать, чтобы мы ехали возле самых повозок и двигались как можно тише, отнюдь не выказывая по отношению к этим четвероногим гигантам никаких враждебных намерений.

— Баас слишком уж осторожен! — молвил со вздохом Людвиг. — Может быть, он не доверяет нашей молодости? Но я уверен, что если бы мы хоть раз заявили себя хорошими охотниками, он позволил бы нам атаковать хотя бы одного из этих животных. Ведь вот идут же некоторые из них немного в стороне от стада. Я, ты, Гендрик и Пит, вчетвером мы отлично бы справились с тем лентяем, что плетется позади всех.

— Не стоит и говорить об этом, баас все равно не позволит, — сказал Андрэ Блоом.

— Ну да, я и говорю, что он боится, как бы такая крупная дичь не напугала таких юных охотников, как мы… Эх, если бы у меня хватило смелости идти к баасу!.. Будь я его сыном…

И выразительный взгляд, брошенный Людвигом Ринвальдом на Гендрика и Пита ван Дорнов, досказал его мысль. Гендрик только пожал плечами при этом намеке. В душе он вполне сочувствовал Людвигу, и отданный отцом приказ сильно раздосадовал его, но он знал, что Ян ван Дорн никогда не отменял однажды сделанного распоряжения. Поэтому просить об отмене его — значило подвергать себя напрасному выговору.

Но Пит, более пылкий и решительный и вдобавок считавший себя уже достаточно взрослым, соскользнул с лошади, бросил поводья Людвигу Ринвальду и побежал просить у отца позволения поохотиться с товарищами хотя на одного слона. Но едва он начал говорить, как лицо Яна ван Дорна приняло выражение суровой непреклонности.

— Я вижу, — строго сказал он, — что вы действительно еще дети. Вы даете дурной пример вашей глупой просьбой о разрешении вам нарушить приказ, отданный для всех, и, кроме того, вы выказываете полное непонимание того, о чем вы просите. Вы воображаете, что можете «сразить» из ваших новых ружей слона так, что другие этого не заметят. Вы говорите, что будете охотиться только на одинокое, плетущееся сзади животное. Поясню тебе всю глупость вашей безрассудной просьбы примером. Представьте себе, что кто-нибудь из нас отстал бы и на него бы напали; ведь тогда мы не оставили бы его без помощи, не так ли? Ну, и слоны едва ли дадут товарищу погибнуть без помощи. Попробуйте сделать хоть один выстрел — в один миг разъяренные животные разнесут в щепки наши повозки, да и мы сами едва ли уцелеем. Со слонами шутить нельзя. Благодарите судьбу, если между этими встречными великанами не окажется таких же сумасбродных голов, как вы. Обыкновенно слоны, к стыду нашему, настолько благородны и умны, что не злоупотребляют своей силой, подобно нам, и очень редко нападают на тех, кто не выказывает намерения нанести им вред. Но ведь могут и между ними быть дураки, особенно из молодых, — поручиться за это нельзя. Я вижу, что с самого начала экспедиции вы, юнцы, всячески стараетесь «отличиться», чтобы и вас считали «за мужчин»… Однако, если вы будете действовать безрассудно, вас не скоро еще признают… большими. Истинная храбрость состоит не в том, чтобы лезть в опасность очертя голову, а в том, чтобы, не теряясь, стараться избегать ее. Понял?.. Отправляйся теперь к своим товарищам и расскажи им все, что слышал от меня.

Пит, выслушав нравоучение отца, в котором ясно слышалась насмешка, покраснел, как вареный рак, и понурил голову. Брат и товарищи не стали и расспрашивать его, когда он возвратился к ним: результат посольства ясно выражался на смущенной физиономии Пита.

Между тем слоны уже подошли близко. Вид ли повозок смутил их или, благодаря принятой баасом предосторожности, они оценили по достоинству скромность людей и сами пожелали выказать свою благовоспитанность, так или иначе, но серые гиганты вежливо свернули в сторону, даже не остановившись, так что оба шествия, столь различные по своему составу, мирно продолжали путь — одно на север, другое на юг. С восходом солнца слоны были уже далеко.

Несмотря на долгий ночной переход, буры не сделали привала в это утро. Им нельзя было останавливаться, пока не найдут воды. Жажда уже давно томила и их, и животных, но во что бы то ни стало необходимо было идти вперед и добраться до воды.

— Не унывайте! — поочередно твердили проводник Смуц, Карл де Моор и Ян ван Дорн. — Мы скоро должны встретить какую-нибудь лужу. Не может быть, чтобы вода высохла на всем нашем пути!

Но — увы! — на местах, где должна была быть вода, находили только сырой песок. Без воды отдых немыслим. Люди и животные начинали изнемогать от жажды. Нужно было искать воду и найти ее ценою каких бы то ни было усилий! Кто никогда не бывал в пустыне и не страдал от жажды, тот и представить себе не может, какую цену имеет там вода.

Готтентоты и кафры, служившие в караване, страдали больше других за неимением обуви; хотя от привычки с рождения ходить босиком подошвы их ног и сделались, как деревянные, но тем не менее раскаленный песок жег им ноги, а колючие растения раздирали кожу. Чтобы несколько облегчить свои страдания, они обвязывали ноги травою и смачивали ее соком молочая или другого подходящего растения.

Каждую минуту зной становился нестерпимее. Пот лил градом с людей и с животных. Раскаленный песок жег как огонь.

Если бы измученные переселенцы еще способны были воспринять и оценить комический элемент, неразлучный со многими трагическими положениями, то они от души посмеялись бы, глядя на собак, применявших удивительно наивный способ для восстановления своих сил. Они пускались в галоп, опережая караван на несколько сотен шагов, ложились на брюхо под каким-нибудь жалким кустом и, расставив все четыре лапы и высунув язык, принимались дышать всеми легкими, пока караван не проходил мимо них. Пропустив шествие, они нехотя вставали, с сожалением оглядывая место своего отдыха, и, испустив жалобный вой, снова неслись мимо каравана на новое место для минутного отдыха. Таким образом они повторяли этот маневр всю дорогу. И смешно, и грустно было смотреть на бедных животных!

Днем в караване не было той тишины, какая царствовала ночью. В повозках дети тихо плакали или стонали, смотря по характеру. Матери и старшие сестры старались утешить их. Вне повозок раздавался раздирающий душу концерт ревущих быков, мычащих коров и телят и блеющих баранов.

Час проходил за часом, не принося никакого облегчения, напротив, постепенно усиливая страдания каравана. Отвесные лучи солнца вонзались, точно стрелы, в тело, и, в довершение мучений, местность, по которой теперь двигались переселенцы, была сплошь покрыта мелкими колючими порослями, до крови раздиравшими босые ноги кафров, готтентотов и даже животных.

Благодаря этому новому препятствию уже не представлялось возможности проходить по пяти километров в час, что при путешествиях по Южной Африке считается самым меньшим.

Эта медлительность сильно беспокоила бааса, тем более что переходу через пустыню не виделось и конца-края. Впрочем, его пока поддерживала еще надежда, внушенная Смуцем и Карлом де Моором. Они уверяли, что километрах в пятнадцати или восемнадцати находится никогда не пересыхающее озеро, но при медленном движении каравана до этого озера оставалось еще, по крайней мере, часа четыре. Это была страшная пытка при том состоянии, в котором все находились. Люди и животные готовы были каждую минуту свалиться с ног.

А между тем идти вперед заставляла крайняя необходимость, иначе пришлось бы погибнуть от зноя и жажды среди пустыни. И волей-неволей все шли, напрягая последние силы.

Наконец путешественники увидали на горизонте темное пятно, все увеличивавшееся по мере того, как к нему приближались.

— Вот и влей! — воскликнул проводник Смуц.

«Влей» значило озеро, так нетерпеливо ожидаемое, оазис этой песчаной пустыни.

При одном этом слове весь караван оживился. Пешеходы прибавили шагу; животные, инстинктивно почуявшие близость отдыха, тоже пошли быстрее и не нуждались уже в понуканиях. Последние версты живо были пройдены.

Но — увы! — надежда и на этот раз обманула буров: это озеро так же, как и предыдущие, оказалось высохшим, даже еще более, так что на дне его не осталось ни капли влаги. Вместо светлых струй и волн было лишь скопище меловидных голышей, покрытых слоем белой пыли, резавшей глаза своим блеском в лучах заходящего солнца.

Карл де Моор и Смуц уверяли, что возле озера будет и тень, но это тоже оказалось мечтою. Деревья, окружавшие впадину, где когда-то существовало озеро, были из тех, что дают тени не более проволочной решетки. Это были так называемые мованы, из семейства бангиний. Подобно австралийскому эвкалиптусу, листья их поднимаются вверх. Солнечные лучи скользят по этим листьям, так что самое густое дерево описанной породы не дает никакой тени.

Трудно описать горькое разочарование несчастных переселенцев! Они молча перекидывались скорбными взглядами. Кричали лишь дети, усугубляя страдания взрослых, да ревели животные.

Смуц и Карл де Моор старались утешать окончательно выбившихся из сил путешественников уверениями, что немного далее есть другое озеро, несравненно более глубокое и потому едва ли успевшее совершенно высохнуть. Но их почти и не слушали. На всех лицах выражались только полная безнадежность и глубокое отчаяние. Было очевидно, что большая часть страдальцев предпочла бы лучше отдохнуть хотя бы под мованами, нежели продолжать утомительный путь.

— Оставаясь здесь, мы ничего не выиграем, — говорил ба-ас. — Двинемся же далее. Еще несколько шагов — и мы будем у цели. Озеро само не может прийти к нам, и потому мы должны идти к нему.

Карл де Моор хотел тоже сказать что-то, но тут вдруг случилось нечто неожиданное, поразившее и его самого.

Несколько в стороне от высохшего озера деревья составляли довольно густую чащу. Из этой чащи вдруг раздались звуки, от которых одинаково задрожали и люди, и животные. Звуки эти, как громовые раскаты, пронеслись по окрестностям и невольно заставили оледенеть сердца даже у людей, уже привычных к ним. Словом сказать, раздалось страшное львиное рыкание, которое сразу узнается даже слышащими его в первый раз в жизни.

Рычало сразу, по крайней мере, двадцать львов, составляя дикий, нестройный концерт. Казалось, каждый из них старался перещеголять собрата силою и выразительностью своих голосовых средств.

Несмотря на свое испытанное уже во многих опасностях мужество, буры чуть было не упали духом при мысли о своих близких, хотя и сидевших в крепких повозках, но слишком, конечно, мало защищенных от страшных врагов, если тем вздумается штурмовать передвижные дома, заграждавшие им путь.

Все верховые, включая и молодых людей, мгновенно спешились и, осмотрев свои ружья, выстроились в одну линию возле повозок.

Весь караван пришел в страшное смятение. Испуганные животные все до одного разбежались бы куда глаза глядят, если бы не были крепко привязаны. С взъерошенной шерстью, с дрожащими ноздрями, с тревожно бегающими глазами и навостренными ушами, они тщетно пытались освободиться, между тем как их проводники прятались под повозки. Ни у кафров, ни у готтентотов не было никакого оружия. В обыкновенное время они не имели в нем нужды для охранения вверенных им стад, а в пути Ян ван Дорн тоже не нашел нужным снабдить их оружием. Он опасался, как бы эти полулюди не вздумали взбунтоваться дорогою, если представятся слишком уж сильные испытания.

Грозные враги не замедлили приблизиться и начали понемногу выступать из-за деревьев. Они шли к каравану не прямо, но большими зигзагами. Судя по страшному реву, от которого буквально мороз продирал по коже и все живое пряталось куда можно, страшные звери были очень голодны, а потому и находились, конечно, в самом свирепом настроении. Если бы им вздумалось сразу начать дружную атаку, то, без сомнения, погибли бы все буры и, во всяком случае, лишились бы половины своего скота.

Но, к счастью для переселенцев, лев, следуя своему кошачьему инстинкту, никогда не бросается зря, не изучив предварительно своего противника.

Вид повозок, представлявших для этих диких царей пустыни совершенную новинку, очевидно, смутил их. Они все легли на землю с целью хорошенько рассмотреть эти диковинные штуки и сообразить, что бы это могло быть.

Ободренные тем, что ни повозки, ни окружавшие их люди не двигались, львы стали приближаться ползком.

Буры только этого и ждали. Подпустив к себе зверей на выстрел, они сделали по ним дружный залп. Грохот выстрелов заставил умолкнуть рев этих величественных кошек. Несколько львов было убито на месте.

Не давая времени зверям опомниться, буры сделали новый залп. Когда рассеялся дым от выстрелов, видно было, как около десятка раненых львов тащились назад, под защиту деревьев, оставляя за собою широкие кровавые следы; остальные валялись на песке в предсмертных судорогах.

Буры и их слуги вздохнули с облегчением и огласили воздух радостными криками.

Победа была полная. Буры не понесли ни малейшего урона. Баас не ожидал, чтобы стычка с таким опасным неприятелем обошлась благополучно, и едва верил глазам.

— Ну, дешево отделались, слава Богу! — воскликнул он. — Теперь опасность миновала. Остается лишь снять шкуры с наших мертвых противников. Они останутся у нас на память в виде трофеев… Принимайтесь-ка за дело, юнцы, — добавил он, обращаясь к своим сыновьям и их товарищам. — Кстати, я должен сказать, что вы держали себя отлично — настоящими молодцами. Таким хладнокровием и такой выдержкой отличаются только вполне опытные охотники. Даже и ты, Пит, превзошел самого себя на этот раз.

Пит смутился и покраснел от похвалы отца еще более, нежели раньше от его выговора. Удостоверившись одним взглядом на повозку Ринвальда, что там слышали лестный для него отзыв бааса, он последовал за своими товарищами, которые уже бросились со всех ног сдирать шкуры с убитых зверей.

Поделившись с домашними радостью по поводу блестящей победы и поговорив с ними о всех подробностях неожиданной встречи, буры принялись обсуждать это событие между собою.

— Я сосчитал число убитых зверей. Оказывается, мы убили одиннадцать штук, — сказал Ганс Блоом.

— Я никак не пойму, что значило это скопище львов, — заметил Ринвальд. — Обыкновенно эти гордые животные живут в одиночку. Они никогда не сходятся целыми стадами. У них и характер самый не подходящий для общежития.

— Засуха, вероятно, согнала их вместе, — проговорил ба-ас. — Должно быть, этот влей служил раньше водопоем для всех окрестных обитателей.

— Очень может быть, — заметил Карл де Моор, несколько минут бродивший под деревьями. — Я вижу здесь много остовов буйволов и антилоп, обчищенных до последней возможности. Очевидно, жвачные все погибли уже от засухи. Остались лишь плотоядные. Если б мы не покончили несколькими меткими выстрелами мучения этих проголодавшихся «царей пустыни», то им пришлось бы в конце концов съесть друг друга.

Судя по худобе трупов, львы действительно должны были быть очень голодны. Продолжительность их голодовки доказывалась тем, что они решились сойтись вместе целым стадом.

Одна минута колебания буров, малейшая их оплошность и немного более смелости со стороны львов — и от каравана не осталось бы почти ничего: одни из животных были бы съедены голодными зверями, другие разбежались бы в разные стороны и погибли бы в пустыне.

Молодые люди сняли шкуры только с пяти львов, наиболее красивые и лучше других сохранившиеся. Эти трофеи победы они разнесли своим семейным с таким торжеством, как будто они покорили полмира.

— Разве вы боитесь посмотреть на эти прекрасные шкуры, Катринка? — спросил Пит старшую дочь Ринвальда, которая, несмотря на просьбы братьев, ни за что не соглашалась выйти из повозки, пока ее не вытащила оттуда сестра Мейстья.

— Вовсе нет, — ответила девушка, — чего мне бояться шкур!.. Я просто молилась сейчас, благодарила Бога за избавление нас от такой страшной опасности Спасибо и вам всем за то, что вы так мужественно нас защищали.

Полюбовавшись на действительно великолепную шкуру, разостланную Питом у нее ног, девушка с грустной улыбкой добавила:

— Бедные львы! Встретившись с нами на собственную погибель, они заставили нас забыть о нашей жажде и облегчили этим отчасти наши страдания.

— Да, это верно! Это справедливо! Катринка всегда права! — послышалось из других повозок.

Да, таково уж свойство человека. Он забывает о своем страдании, если противовесом является другое, более сильное чувство. Катринка, очевидно, это поняла.

Продолжать ли немедленно путь или продлить задержанную львами стоянку до полуночи? Вопрос этот долго обсуждался баасом и двумя его приятелями. Наконец они решили, что лучше сейчас же двигаться далее на поиски другого озера, которое, по словам Карла де Моора и Смуца, должно находиться поблизости. День уже склонялся к вечеру, зной уменьшался, и потому идти в это время было гораздо легче, чем утром.

Однако Карл де Моор неожиданно высказался против намерения буров.

— Я нахожу, — заявил он, — что нужно подождать еще часа два. После всего перенесенного нами сегодня благоразумнее было бы отдохнуть и собраться со свежими силами, прежде чем пускаться снова в путь. Слуги наши дрожат, как в лихорадке, и почти не в состоянии держаться на ногах… Да вот и барышня Катринка вся стала бледная от волнения и испуга.

— От испуга?! — воскликнула девушка. — Ну, нет! Я вовсе не из робких и не так легко пугаюсь. Будь у меня ружье, я бы доказала вам, что и девушка может быть мужественной и хладнокровной. К сожалению, отец не желает доверить мне ружья… Ведь это обидно, не правда ли? — прибавила она, мило надув губки и обращаясь к Питу ван Дорну, все еще стоявшему возле нее.

— Не могу не одобрить осторожности господина Ринвальда, хотя вы, быть может, и рассердитесь на меня за это, — ответил молодой человек. — Ваши ручки созданы вовсе не для того, чтобы управлять ружьем. Вы можете поранить себя, а это очень огорчило бы ваших родных и… друзей, не говоря уже о том, что лишило бы нас удовольствия защищать вас.

— Господи, как самолюбивы эти молодые люди! — со смехом заметила Анни ван Дорн, прибежавшая из своей повозки. — Они придираются к слову, чтобы напомнить о своих услугах… напрашиваются на благодарность. Сознайся все-таки, Пит, что девушкам в нашем положении вовсе не мешает уметь стрелять.

— Конечно, нет, — подхватила Катринка, обрадованная этой дружеской поддержкой. — Я желаю иметь ружье совсем не для того, чтобы рисоваться или перенимать мужские манеры, как делают некоторые женщины в Роттердаме или Гаарлеме, а особенно в Америке. Я нахожу это глупым и неприличным, если это является только последствием желания выделиться из своей среды, обратить на себя внимание. Но в пустыне, где на каждом шагу угрожают опасности, необходимо, чтобы все женщины и девушки могли способствовать общей защите. Повторяю, что, по крайней мере, у меня хватит на это мужества.

— Ну, а у меня не хватит, — сказала Мейстья, сконфуженно улыбаясь. — Признаюсь откровенно, я ужасная трусиха… Когда раздался львиный рык, я забилась в угол повозки и заткнула себе уши, чтобы ничего не слышать… Потом, когда вы начали стрелять, я чуть не умерла от страха и все кричала, чтобы вы перестали, не соображая в ту минуту, что вы делаете это для нашего же спасения… Как видите, я охотно уступаю Катринке патент на храбрость.

Пока молодежь оживленно болтала, совет старших окончился. Несмотря на убеждения Карла де Моора отдохнуть еще немного, баас приказал двинуться дальше.

Он хорошо сделал, отдав это приказание. Кустарник скрывал в своей чаще врага, который мог повредить переселенцам несравненно больше диких зверей. С последними буры еще могли справляться, но против первого у них не было средств для защиты. Между тем враг этот был с виду очень незначителен. Это было растение, похожее на порей и образовавшее из своих нежно-зеленых листьев густой ковер под деревьями.

Растение это, свойственное тропическим странам, имеет вид тюльпана и очень походит своими листьями и цветами на обыкновенный тюльпан; оно принадлежит к семейству ирисов и к роду морея (Могеа).

На первый взгляд это описание может показаться клеветою на бедное растение. Однако в нем скрыт страшный яд, быстро убивающий травоядных животных.

Почти вслед за бегством последнего раненого льва проголодавшиеся бараны кинулись под деревья искать себе пищи. Пастухи, столпившиеся в кучу и с увлечением обсуждавшие происшествие со львами, не обратили внимания, на что так жадно набросились их курдючные овцы. Им даже и в голову не приходило посмотреть, нет ли в кустарнике ядовитого тюльпана, существование которого хорошо было известно всем трансваальским бурам, так как редкое стадо у них не терпит по временам урона от этого растения.

Проницательные глаза Карла де Моора отлично выделили пучки тюльпана вперемежку с другой травою. Он даже весело улыбался, глядя, с какою алчностью бараны пожирали привлекательное и сочное на вид растение.

«Вот и отлично! — злорадно подумал он. — Часть моей задачи совершается сама собою, без моего содействия».

Лицо его моментально приняло обычное угрюмое и бесстрастное выражение, когда баас заметил, наконец, присутствие вредного растения, и Карл де Моор сейчас же выказал больше всех сожаления, усердно помогая отгонять от ядовитого тюльпана несчастных животных.

— Собирайте скорее баранов! — кричал Ян ван Дорн. — Гоните их, иначе они все перетравятся.

Началась страшная суматоха. Все принялись сгонять глупых животных криками и ударами бича. Более всех суетились, конечно, пастухи, виновные в плохом присмотре за животными. Немало помогали им и собаки, лаявшие изо всех сил и хватавшие овец за ноги.

Наконец все жирнохвостки были собраны к повозкам.

— Поздно! — грустно проговорил Клаас Ринвальд. — Достаточно съесть несколько листков, чтобы отравиться. Остается только надежда, что не все ели тюльпаны: там ведь есть и другие растения.

— Ну, на это плохая надежда, — со вздохом сказал Ганс Блоом. — Стоит ли уж вести за собою это стадо? Все равно оно дорогою передохнет.

— Погодите! — воскликнул Ян ван Дорн. — Может быть, часть и останется жива, а это все-таки лучше, чем ничего. Напрасно вы так скоро приходите в отчаяние. Это не годится в нашем положении.

По его распоряжению бараны снова заняли свое место посреди остального стада, и караван поспешил удалиться от места, где все так ему не благоприятствовало.

Всем было не по себе. Все шли или ехали, опустив головы и предаваясь невеселым размышлениям. Над всеми точно нависла грозная туча мрачных предчувствий…

Бараны действительно были обречены на погибель и падали один за другим. Конечно, это было обидно, но Ян ван Дорн совершенно резонно говорил, что отчаиваться из-за этого не следует.

— Продли мы еще немного стоянку, — сказал он, — мы могли бы лишиться и лошадей, и коров; а это уж была бы непоправимая беда.

— Еще бы! — проговорил Ринвальд. — Остаться в пустыне без лошадей… Одна мысль о возможности такого несчастья приводит меня в ужас.

— Само Провидение спасло нас, — продолжал Ян ван Дорн. — Мы жаловались на отсутствие воды; но будь там вода, мы расположились бы на ночь и утром лишились бы всех своих животных. Тогда и нам оставалось бы только умереть!

Между тем солнце уходило за горизонт, и вечерняя свежесть начала оживлять измученных и истощенных путешественников.

Наконец показалась луна и сразу разогнала наступивший было мрак.

Караван пошел быстрее. Около полуночи добрались до второго озера. При первом взгляде и оно казалось совершенно высохшим. Неужели новое разочарование? Нет! Ближайший осмотр показал, что на дне его, в ложбинках, еще сохранилась чистая и прозрачная, как кристалл, вода, отражавшая, точно в зеркале, сияние звезд и луны.

Эти ложбинки были вырыты ногами животных, устраивавших себе таким образом колодцы.

Писатели часто говорят об инстинкте животных, и не напрасно. В данном, например, случае этот инстинкт прямо напоминает человеческую предусмотрительность. Сколько бы можно привести примеров подобной дальновидности этих низших существ, инстинкт которых заменяет им разум и привычки которых большинством из нас обыкновенно презираются по нежеланию внимательно вглядеться в них!

С поспешностью людей, томившихся жаждою в течение целых суток, буры углубили и расширили один из водоемов так, чтобы в него собралась драгоценная влага из остальных ложбин.

Громадного труда стоило воспрепятствовать животным броситься сразу к воде. Почуяв ее близость, они точно взбесились. Удержать их почти не представлялось возможности, а между тем это было необходимо до тех пор, пока не наберется достаточно воды для людей. Стадо взбаламутило бы ее всю сразу, и тогда пришлось бы долго ждать, пока она снова отстоится.

Поднялось невообразимое мычание, ржание, блеяние. Наконец все эти разнообразные выражения нетерпения перешли в один сплошной оглушительный рев.

Некоторые из животных прорывали составленную вокруг них живую цепь людей и со всех ног бросались к воде. Но там тоже стояла стража, которая не допускала их прямо к ямам.

Когда наконец переселенцы сами напились и запаслись водою, пастухи стали поить и животных из тростниковых ведер, имевшихся с собою.

Эти ведра, известные у кафров под названием «молочных корзин», отличаются особенной легкостью, ради которой они охотно и применяются в дороге вместо железных или деревянных. Делают их из стеблей биперуса, родственного бумажному тростнику. Стебли этого растения сплетаются и потом сшиваются так крепко, что после высушки вода не может пройти сквозь них. Кафры употребляют такие ведра вместо подойников. Когда молоко из них выливается, пастухи предоставляют своим собакам вылизывать их дочиста. Эта чистка довершается общеизвестным насекомым — тараканом, высасывающим остатки молока, застрявшие в плетенке. Кафры находят услуги тараканов настолько полезными, что, устраиваясь по-хозяйственному или переходя из старых хижин в новые, всякий раз берут с собою колонию этих насекомых.

Утолив жажду, переселенцы тотчас же повалились на отдых. По распоряжению бааса были назначены часовые, которые должны были сменять друг друга каждый час.

На этот раз даже не сделали загородки для скота, находя это излишним, так как животные, измученные не менее людей длинным переходом, едва ли будут иметь поползновение убежать. Да и вообще в дороге все стадо смотрело на повозки как на дома своих хозяев и всегда группировалось около них, инстинктивно понимая, что ему тут всего безопаснее от нападения хищных зверей.

Кроме того, животные еще находились под влиянием испуга, навеянного встречей со львами. Они всю эту ночь принимались дрожать при малейшем шуме. Особенный ужас наводил на них резкий голос гиен, завывавших издали, но не осмеливавшихся приблизиться по своей крайней, вошедшей даже в пословицу, трусости.

По временам доносился и львиный рев. Встревоженный этими зловещими звуками, которых он столько наслышался еще днем, проводник Смуц, стоявший на часах, все порывался разбудить бааса и спросить его, находит ли он два костра, разложенные на противоположных концах бивуака, достаточной охраной против вторичного нападения зверей. Долго он крепился, наконец не утерпел и разбудил начальника каравана.

— По-моему, довольно, — сказал Ян ван Дорн, прислушиваясь к отдаленному реву. — Звери далеко отсюда. Положим, тут достаточно еще воды, чтобы привлечь сюда квагг, зебр и других животных, составляющих обыкновенно добычу львов и потому привлекающих их; но костры настолько ярки, что, глядя на них, ни один лев не решится подойти к нашей стоянке. О других же, более трусливых зверях и говорить не стоит. Не беспокойся, Смуц, в эту ночь нечего бояться.

Пит, спавший рядом с отцом, слышал этот разговор и добавил со своей стороны:

— Это львы оплакивают своих собратьев, убитых нашими роерами; они справляют тризну по павшим на поле битвы. Эхо вторит им, отчего выходит еще жалобнее… Впрочем, может быть, они и предупреждают нас, чтобы мы не слишком гордились своей победой, и своим ревом дают нам знать, что они не все еще перебиты нами… Во всяком случае, пока они держатся от нас в отдалении, опасаться нечего; а когда им вздумается подойти поближе, предупредите нас. Мой роер хорошо заряжен. Я уже успел отдохнуть и снова готов…

— Ну, довольно, перестань, Пит! — перебил его баас, с невольной улыбкой слушавший фантазирование сына. — Спи, пока можно. А ты, Смуц, гляди в оба!

Ночь прошла спокойно, без всяких нападений. Поздно утром, после скудного завтрака, путешественники двинулись далее.

Два дня спустя каравану пришлось устроить стоянку под одним из тех гигантских баобабов, которые в Южной Африке называются мованами. Буры, наконец, окончили свой скучный, утомительный и опасный переход через пустынный карру и теперь рассчитывали простоять лагерем несколько дней, чтобы как следует отдохнуть, прежде чем продолжать путь далее на север.

Трудно было найти более прекрасное и удобное место для стоянки. Великолепные пастбища, обилие тени и воды, масса топлива и материала для костров — все было под рукою. Широкая река прозрачной лентой и красивыми изгибами вилась на далекое расстояние, а по обе ее стороны до самого горизонта расстилались зеленые цветущие луга, на которых скот мог всласть отъесться после продолжительной голодовки в пустыне.

На ночь вся скотина собиралась в обширный загон, а лошади привязывались к нарочно врытым в землю столбам.

В стаде не было больше ни одного барана — все пали дорогою жертвами страшного тюльпана. Пали они не сразу, а понемногу, смотря по степени отравления. Трупы их могли бы указать путь, по которому прошел караван, если бы не были уничтожены шакалами, гиенами и коршунами, не упускающими никакой падали.

После того как голые пески пустыни долго слепили переселенцам глаза своим резким блеском под лучами солнца, буры теперь более всего радовались тени. Конечно, одной тени было бы для них недостаточно, если бы не имелось и других удобств — воды и лугов. При наличности же этого тень казалась уже такой роскошью, о которой переселенцы ранее и мечтать не смели.

Мована, или баобаб, — один из самых крупных видов растительного царства; но зато его высота не соответствует толщине и раскидистости ветвей, так что он издали представляет как бы зеленый шатер.

Высушенные и истолченные в порошок листья этого дерева служат лечебным средством против некоторых болезней — лихорадки, дизентерии и т. п. Плод его, несколько кисловатый на вкус, очень ценится туземцами. Вообще мована — незаменимое в тропиках дерево.

Тот экземпляр мованы, под которым расположился караван, давал тень и прохладу метров на сорок пять с лишком в окружности.

Под таким шатром бурам нечего было бояться зноя.

Было позднее утро. В лагере, окруженном высокой изгородью из колючек, кипела жизнь.

На натянутых по ветвям дерева веревках сушилось только что вымытое белье. Все, что имелось в повозках, было вынесено и подвергалось тщательной чистке, как и сами повозки.

Молодые девушки бегали взад и вперед, деятельно помогая своим матерям и прислуге, и перекидывались шутками, оглашая воздух веселыми песнями и звонким хохотом.

Во всем караване не было ни одного человека праздного — все были заняты по горло, пользуясь возможностью привести в порядок все то, что было запущено в дороге.

Одни чинили конскую сбрую, седла и попоны; другие исправляли колеса, оси и прочие пострадавшие части подвижного состава. Для починки колес применялся способ, очень употребительный в Южной Африке. Испорченное колесо просто-напросто обтягивается размоченной в воде шкурой какого-нибудь животного. Никаких предварительных приготовлений для этого не требуется: шкура высыхает и стягивается, сжимая дерево крепче всяких железных шин.

Некоторые из готтентотов готовили вельшенены, т. е. башмаки из недубленой кожи, сшиваемые тонкими ремешками вместо дратвы. Обувь эта предназначалась для буров.

Готтентоты — специалисты по изготовлению этой обуви. Многие из них достигают такой ловкости, что делают пару вельшененов за два часа.

Когда внутри повозок все было приведено в порядок, женщины принялись за другие дела.

Госпожа ван Дорн, заведовавшая молочным хозяйством, отправилась на луг, где паслись коровы. За нею следовали обе ее дочери, Рихия и Анни, и несколько кафров с тростниковыми ведрами.

Госпожа Ринвальд с дочерьми, Катринкою и Мейстьей, занялись шитьем. Шили все очень усердно, причем обе девушки пели, услаждая слух матери.

Госпожа Блоом управляла кухней. Ей помогали две добродушные негритянки. В настоящую минуту готовился второй, более плотный завтрак, потому что первый состоял только из кофе и хлеба.

Очаг, на котором стряпала госпожа Блоом, был весьма своеобразный, не имевший ничего общего со всеми теми приспособлениями, которыми так гордится Европа. Такими очагами, устроенными без всякого содействия со стороны людей, пользуются только в Южной Африке, а больше нигде. Это попросту покинутое жилище белых муравьев, состоящее из смеси затверделой грязи и какой-то студенистой массы. Вокруг места стоянки каравана находилось множество таких покинутых конусообразных муравейников.

— Не одни мы переселяемся! — воскликнул Пит, когда увидел эту опустевшую колонию. — Среди насекомых тоже, вероятно, есть свои англичане, выгнавшие отсюда бедных термитов.

Никто не ответил на это шутливое замечание. Но какова бы ни была причина бегства муравьев, буры с удовольствием воспользовались плодами трудов этих смышленых и трудолюбивых насекомых.

На этих пылающих очагах кипели и шипели котлы, сковороды, кастрюли, испуская раздражающий аппетит запах, хотя гастрономы, не привыкшие к трансваальской кухне, пожалуй, и остались бы ею недовольны. Обыкновенно жарился в курдючном сале кусок антилопы. Были, правда, и супы, и разные приправы, но все очень простое.

Понятное дело, бараньи курдюки, употреблявшиеся для кушаний, не принадлежали отравленным, павшим животным, а были взяты бурами еще из дому.

Голландские колонии в Африке много употребляют курдючного сала, заменяющего им масло. Хотя оно и обладает горьковатым вкусом, неприятным для непривычных, но буры находят его превосходным.

Распространяемый им из кухни госпожи Блоом запах действовал так соблазнительно, что проголодавшиеся переселенцы сами сбежались, не дожидаясь особых приглашений.

Каждый сел там, где ему вздумалось, — кто уселся прямо на траву, кто взгромоздился на груду седел, брошенных на месте их починки. Дети уселись было в кружок возле большой миски, но сейчас же вскочили и забегали, чтобы услужить старшим: кому принести вторичную порцию супа, хлеба или жаркого, кому подать чашку кофе, кому воды.

Девушки сначала накормили слуг, о которых заботились больше, чем о себе, а потом пошли благодарить Гендрика, Пита и Андрэ, устроивших им тем временем удобное сиденье на сухом пне, устлав его полудюжиной пледов.

— А я разве менее других заслужил благодарность? — с улыбкой спросил Людвиг Ринвальд.

— Не только менее других, но и вовсе не заслужил ее, — сказала его сестра Катринка. — Ты ведь здесь ровно ни при чем. Я не знала раньше, для кого приготовляется это роскошное сиденье, но видела, как Гендрик, Пит и Андрэ тащили сюда этот пень, а потом бегали за пледами и устилали его. Один ты не помогал им, а сидел возле бааса и важничал, воображая и себя «особою».

— Вот тут и старайся заслужить благодарность! — с комическим ужасом воскликнул Людвиг. — Впрочем, удивляться нечему. Я был бы первым братом, которому сестра отдала дань справедливости… На этот раз я протестую. Знайте, благородные девицы, что именно мне вы и обязаны тем, за что благодарите других. Мысль об устройстве для вас удобного сиденья принадлежит всецело мне. Пит, Гендрик и Андрэ только исполнили то, что я им посоветовал. Кто осмелится отрицать это?

— Никто, никто, будь покоен! — ответили хором приятели Людвига.

Девушки весело смеялись.

— Следовательно, — продолжал Людвиг Ринвальд, — меня нужно благодарить больше, чем моих товарищей, потому что голова, подающая известную мысль, важнее рук, приводящих эту мысль в исполнение. Вообще, мне думается, выдумать что-нибудь важнее, чем…

— Ну, хорошо, хорошо, — перебила Рихия ван Дорн. — Мы извиняемся и изъявляем вам, господин Людвиг, нашу глубочайшую признательность за вашу удачную мысль об устройстве нам такого прекрасного сиденья.

Мейстья Ринвальд, сидевшая рядом с Рихией, толкнула ее локтем и, сделав притворно сердитое лицо, сказала:

— Напрасно ты так балуешь моего брата. Он теперь возмечтает о себе… По твоей милости пропал прекрасный случай его побесить. Ведь ты хорошо знаешь, что ему нужно только твое одобрение; наше же для него безразлично. Если бы ты промолчала, он подумал бы, что ты сердишься на него вместе с нами за то, что он не участвовал в заботах наших друзей о нас, и мы могли бы добиться от него кое-чего другого. Мне вот, например, очень хотелось попробовать, в виде десерта, плодов этого почтенного баобаба, защищающего нас своей тенью. Они висят слишком высоко, и нам самим не достать их. Если бы ты не испортила дело своей непрошеной благодарностью, мы бы потребовали от Людвига достать нам этих плодов. А теперь вот он, наверное, так возгордился, что едва ли исполнит нашу просьбу.

Смущенная Рихия на всю эту речь Мейстьи только и нашлась сказать:

— Какая ты сегодня злая, Мейстья!

Рихии очень хотелось знать, не слыхал ли кто нотации, прочитанной ей подругою, но она боялась поднять глаза, чтобы не встретить насмешливых улыбок.

Но от Мейстьи не так было легко отделаться. Она подозвала Людвига, разговаривавшего с Питом, и сказала ему:

— Людвиг, знаешь что? Рихии очень хотелось бы попробовать плодов баобаба, но они так высоко висят…

Она не успела еще договорить, как Людвиг, поспешно сняв свою куртку, быстро полез на дерево.

— Но я не думала говорить ничего подобного, Людвиг! — поспешила заявить бедная Рихия, вся красная от смущения. — Это все ваша сестра… Как тебе не стыдно, Мейстья… Это вовсе к тебе не идет.

— Рихия, скажите откровенно: желаете вы плодов баобаба или нет? — спросил Людвиг, сидя на ветвях гигантского дерева.

— Очень… желала бы, — ответила еще сконфуженная Рихия. — Но мысль беспокоить вас и заставлять взбираться за ними на дерево пришла в голову не мне, а вашей сестре.

— Ага! — проговорил Людвиг. — Ну, хорошо же. Значит, мы вот что сделаем. Я достану плодов только вам, Рихия, потому что только вы и умеете быть благодарной.

— А мы, следовательно, останемся без десерта, как провинившиеся дети! — воскликнула Катринка. — Хорошо же, господин Людвиг, мы это вам припомним!..

— Нет, нет, не беспокойтесь! — с живостью сказал Пит. — Посмотрим, кто из нас скорее доберется до вершины баобаба — я или Людвиг.

И Пит последовал примеру Людвига. Гендрик и Андрэ тоже не захотели отстать от товарищей — и вскоре плоды посыпались сверху целым дождем в подставленные передники молодых девушек.

Между тем старшие буры окончили завтрак, запили его стаканом брандвейна — настойки из персиков, очень любимой бурами, и закурили трубки. Затем все снова принялись за работы.

Дети почти все участвовали в собирании плодов баобаба, карабкаясь за ними кто сам, а кто при помощи взрослых.

Некоторые отправились к реке ловить к ужину рыбу.

В полдень всякое движение в лагере буров прекратилось.

В это время, когда вертикальные лучи солнца прожигают насквозь и зной делается прямо невыносимым, немыслима никакая работа. Все улеглись отдохнуть в тени баобаба. Даже животные, и те все попрятались под деревья, окаймлявшие их пастбище.

Нужно испытать опасности, волнения и страшное утомление, сопряженные с путешествием по пустыне, чтобы понять, какое наслаждение представляла для буров возможность отдыха при тех благоприятных условиях, в которые они наконец попали. Пока они всё забыли; не думалось даже о том, что впереди могут предстоять еще большие опасности, еще большие испытания, чем те, из которых они только что выпутались.

Таково свойство человеческой природы в моменты отдыха, после перенесенных страданий: полное наслаждение настоящим и полная беззаботность относительно будущего.

Часа через два лагерь снова зашевелился. Кафры первые вышли из своего убежища, чтобы приглядеть за коровами. Кафры незаменимы в уходе за молочным скотом. В земле зулусов кафрское племя живет почти исключительно пастушеским промыслом и молочным хозяйством, благодаря чему многие из них даже богатеют.

Молодые люди просили бааса дать им какое-нибудь занятие, и он предложил им устроить стрельбу в цель, чтобы испытать свое умение и ловкость. Большего удовольствия он им доставить не мог. Ринвальды и Блоомы старшие тоже были очень довольны этим развлечением для молодежи, тем более что умение хорошо стрелять, конечно, высоко ценится людьми, ведущими полный опасности кочевой образ жизни и привыкшими к охоте.

Пит и Гендрик ван Дорны, Людвиг Ринвальд и Андрэ Блоом знали друг друга с детства и постоянно соперничали в играх.

По указанию бааса они, во избежание всяких случайностей, устроили тир несколько в стороне от лагеря. Мишенью им служили скорлупы от страусовых яиц.

Баас, желая поощрить ловкость молодых стрелков, попросил свою жену пригласить на состязание их приятельниц, госпож Ринвальд и Блоом, вместе со взрослыми дочерьми и детьми.

Многочисленность зрителей, конечно, волновала молодых людей и разжигала в них желание отличиться.

Все четверо — Пит, Гендрик, Людвиг и Андрэ — считались порядочными стрелками, сообразно с их летами. На сто шагов они четыре раза из шести попадали в цель. В двухстах шагах они тоже редко давали промах. Их длинные роеры могли бы хватить и дальше. Опытный охотник из этих роеров свободно мог убить средней величины антилопу на расстоянии трехсот шагов.

Предводители каравана и Карл де Моор стали держать пари, между тем как матери стрелков внутренне молились об успехах своих сыновей, чего, конечно, не решались высказать вслух, чтобы не обидеть друг друга. Девушки тоже втайне желали тому или другому из стрелков одержать победу над остальными.

Совершенно напрасно обвиняют женщин в том, что они будто бы неспособны держать при себе свои секреты. Лучшим опровержением этой клеветы могли служить эти четыре девушки, так строго хранившие сердечные тайны даже от своих лучших подруг.

Пальма первенства должна была принадлежать тому из стрелков, кто, по прошествии известного времени, большее число раз попадет в цель. Пит и Андрэ усердно оспаривали друг у друга первенство. За ними следовал Людвиг Ринвальд. Что же касается Гендрика ван Дорна, то он, безусловно, был последним, оправдываясь тем, что у него была легкая ранка на большом пальце правой руки, нанесенная им себе утром на работе.

Каждый раз, когда пуля его летела мимо цели, он подносил раненый палец ко рту, дул на него и с досадою кричал:

— Проклятый палец! Ты причиняешь мне больше стыда, чем боли.

Этим он давал понять зрителям, что виною его промахов не недостаток ловкости, а небольшая царапинка на пальце.

— Ничего, в другой раз ты будешь счастливее, Гендрик, — утешал его баас. — Мне кажется, сегодня первым будет Пит. Ты уж так часто побеждал его на этом поприще, что, право, раз можно и уступить.

— Конечно! — сказал Гендрик. — Пусть уж лучше Пит будет первым, чем Людвиг… Все-таки не так обидно. Но, радуясь успеху брата, я никак не могу примириться с собственной неудачей.

Однако Питу не пришлось вполне насладиться своим торжеством: интересное состязание было прервано совершенно неожиданно.

Откуда-то вдруг донеслись звуки, похожие на отдаленные раскаты грома. Небо между тем было чистое, и в воздухе царствовало полное спокойствие. Нигде не видно было никакого движения.

— Стой! — прислушиваясь к звукам, крикнул Ян ван Дорн Питу, за которым была очередь стрелять.

— Что это за шум? — спросил Карл де Моор с какой-то необычной для него тревогой.

— Приближается! — заметил баас, напряженно прислушиваясь к странному шуму.

— И усиливается! — добавил Клаас Ринвальд.

Через несколько минут буры пришли к заключению, что привлекший их внимание шум не что иное, как приближение громадного стада диких буйволов.

Действительно, догадка их скоро подтвердилась.

Животные, двигавшиеся «беглым шагом», разом появились на зеленом ковре луга, образуя коричневое пятно окружностью в несколько сотен метров.

Молодые стрелки обрадовались случаю отличиться. Эта цель была поинтереснее страусовых яичных скорлуп.

Счастье молодых охотников было бы безгранично, если бы не одно обстоятельство, заставившее невольно предположить, что дело может окончиться очень плохо.

Громадное стадо буйволов, очевидно, искало воды. Для того чтобы достигнуть ближайшим путем реки, им необходимо было пройти прямо через место стоянки буров. Конечно, при этом они могли разрушить весь лагерь. Колючая изгородь не в состоянии была остановить страшного натиска сильных животных. Этот живой вихрь сокрушал все, что попадалось ему на дороге.

Действительно, даже приближение циклона не могло быть ужаснее.

Все сразу поняли, что угрожает серьезная опасность. В одну минуту все переполошились. Испуганные женщины бросились собирать детей, которые разбрелись по лугу. Одна госпожа ван Дорн не растерялась и показала себя вполне достойной подругой бааса. Она спокойно, хотя и торопливо, отдавала приказания и быстро соображала, что следовало делать.

Поднялся невообразимый хаос.

Дети кричали, слуги бегали взад и вперед, сбивая друг друга с ног.

Животные, и те почуяли опасность. Лошади ржали, взвивались на дыбы и рвались со своих привязей. Быки и коровы испускали зловещий рев. Собаки выли.

И лагерь, только что олицетворявший собою вид покойного, мирного уголка, где все были веселы и довольны, вдруг превратился в настоящий ад.

— На лошадей! На лошадей! Скорее! — громовым голосом командовал баас. — Берите оружие — и за мной!

Буры бросились к лошадям, захватив свои длинные винтовки, носящие название роеров. Они поняли без дальнейших объяснений, что необходимо как можно скорее предупредить вторжение в лагерь диких животных, встретив их дружным залпом из ружей. Это было единственным средством к спасению, но оно могло и не удаться. Все зависело от быстроты.

Буйволы были еще довольно далеко. Двенадцать охотников направились им навстречу.

По сигналу бааса они остановились в саженях полутораста от надвигавшейся колонны животных в ожидании благоприятного момента для нападения.

Буйволы продолжали приближаться. Без всякого сомнения, они бы опрокинули и раздавили горсть всадников, если бы у буров не было винтовок. Но первый же дружный залп уложил на месте шесть или семь буйволов, причем несколько из них было ранено. Животные шли сплошной массой, и потому ни один выстрел не пропал даром. Трупы убитых животных, загораживая путь, заставили все стадо остановиться. Испуганные, кроме того, громом выстрелов, передние ряды дрогнули и готовились было отступить, но задние, более храбрые или нетерпеливые, напирали на них, заставляя двигаться вперед. Двинься они снова — все бы погибло.

Буры громкими криками и гиканьем старались предупредить новое наступательное движение буйволов. Вместе с тем, пользуясь их минутным замешательством, они сделали второй залп. Снова пало с полдюжины животных, и многие из них были ранены.

Переселенцы вовсе, однако, не имели намерения устраивать бойню; им просто хотелось заставить буйволов изменить свое направление.

Желание буров исполнилось скорее, чем они ожидали. Убедившись, что перед ними нешуточная сила, передние буйволы свернули налево и рысью бросились обратно туда, откуда пришли. Все стадо последовало за ними.

— Ура! — крикнули буры.

Баас обнажил голову и сказал:

— Возблагодарим Бога за наше спасение.

Благочестивому примеру Яна ван Дорна последовали все, за исключением Карла де Моора. Один он оставался неподвижен на лошади, не снимая шляпы и не присоединяясь к общей молитве. Следя глазами за удалявшимся стадом буйволов, он как бы не замечал того, что происходило вокруг него.

Это обстоятельство сильно поразило Клааса Ринвальда. Пока остальные всадники отъехали немного вперед, чтобы поближе рассмотреть бегущих гигантов, он приблизился к баасу и сказал ему:

— Наш спутник держит себя что-то очень… странно. Почему он не участвовал в нашей общей молитве? Мне это очень не нравится.

— Я думаю, что это перенесенные им несчастья так ожесточили его, и он, по-моему, достоин только сожаления, — заметил Ян ван Дорн. — Не забудьте, дорогой Ринвальд, его хороших качеств. Он храбр и решителен, когда это нужно; не теряется в виду опасности, какого бы рода она ни была; очень умен, прозорлив и всегда дает дельные советы. Припомнив все это, вы едва ли решитесь его осуждать. Недостатки его вредят только ему, а хорошие свойства приносят пользу всем нам. Этого, право, вполне достаточно, чтобы прощать его странности.

Клаас Ринвальд молча пожал плечами и отъехал в сторону.

Пит, Андрэ и Людвиг собрались вокруг Карла де Моора и принялись что-то оживленно обсуждать с ним.

Остальные всадники спешились, чтобы добить раненых буйволов и снять с них шкуры.

— Молодые люди, а вы отчего не идете помогать? — крикнул баас.

Людвиг Ринвальд выступил вперед и, приподняв свою шляпу, почтительно сказал:

— Баас, мы просим у вас позволения устроить погоню за беглецами. Может быть, нам посчастливится догнать хотя одного буйвола. Мы так возбуждены, что нам было бы очень полезно немного проехаться и успокоить нервы. Но если наша помощь нужна здесь, то, конечно…

— Слуги могут это сделать вместо вас, — перебил Ян ван Дорн, сочувствуя увлечению молодежи. — Если ваши отцы позволят вам совершить маленькую прогулку, то с Богом. Я ничего не имею против этого.

— Отправляйтесь, отправляйтесь! — крикнули в один голос Клаас Ринвальд и Ганс Блоом.

Буры хорошо помнили свои первые охотничьи порывы и потому вовсе не желали лишать своих сыновей удовольствия, которого те так жаждали.

Молодые люди поблагодарили за это позволение восторженным «ура» и немедленно ускакали, в сопровождении Карла де Моора, в погоню за буйволами.

— Вот странность-то! — воскликнул Ганс Блоом, кивнув вслед быстро удалявшемуся Карлу де Моору. — Этот молчаливый, бесстрастный, по-видимому, господин тоже, кажется, увлекся возможностью пострелять, точно мальчик.

— Нет, он, вероятно, отправился с целью охраны наших юношей от опасности, — заметил баас.

Другого объяснения странному поступку Карла де Моора честный Ян ван Дорн не мог приискать.

Действительно, казалось чрезвычайно странным, что этот человек, не имевший необходимости доказывать свою изумительную верность глаза и не менее изумительную твердость руки, пожилой и степенный, вдруг поддался чисто юношескому порыву, охватившему Пита, Андрэ и Людвига.

Сначала он скакал позади молодых людей, а потом нагнал их. Они тогда только и заметили его.

Охотники остановились на расстоянии ружейного выстрела от бегущего стада. Три молодых друга прицелились и разом выстрелили. Два буйвола упали, а третий, хотя и задетый пулею Пита, отделился от стада и бросился в противоположную сторону. Пит погнался за ним. Он ни за что не хотел упускать своей добычи и готов был загнать до смерти свою лошадь Гильди, которую очень любил и никому не доверял.

Карл де Моор, никогда не дававший промаха из своего ро-ера, мог бы одним выстрелом покончить с раненым буйволом и тем прекратить погоню Пита. Однако он этого не сделал. Кто взглянул бы на него в эту минуту, тот заметил бы на его суровом и мрачном лице какую-то скверную злорадную улыбку.

— А интересно будет узнать, куда затащит за собою буйвол этого дурака-мальчишку, — процедил он сквозь зубы, придерживая свою лошадь и смотря вслед быстро скачущему Питу.

Между тем Пит даже и не предлагал себе подобного вопроса. Он и не рассуждал в это время, думая только о своем промахе, между тем как оба его друга сразу уложили на месте намеченные ими жертвы. Такого позора он не мог перенести.

«Все наши будут издеваться надо мною, — думал он, вторично заряжая свой роер. — Прохода мне не дадут… А если и Катринка тоже засмеется, то…»

И, не докончив своей мысли, он снова пришпорил свою лошадь.

Людвиг охотно последовал бы за Питом, чтобы помочь ему. Но Андрэ Блоом вовсе не желал помогать Питу, которому он всегда завидовал. Напротив, он очень рад был бы, если бы молодой ван Дорн вернулся с охоты «с носом». Ввиду этого он крикнул Людвигу:

— Давай убьем еще пару! Второго такого случая не скоро дождемся.

— Да, это верно! — подтвердил Карл де Моор, следуя за Андрэ.

Увлеченный их примером, Людвиг забыл Пита и поскакал за ними.

Между тем буйволов уже не было возможности догнать — они ушли слишком далеко. Да это и не особенно нужно было Андрэ Блоому. Предлагая догонять буйволов, он просто поддавался голосу ревности, внушавшему ему отвлечь Людвига от Пита, который был любимцем всего каравана за его веселый характер и постоянную готовность каждому услужить, сделать приятное.

Госпожи Блоом и Ринвальд преимущественно обращались к старшему сыну бааса, когда им нужна была мужская помощь в их хозяйственных делах. Он всегда старался быть полезным, где только мог, чего вовсе нельзя было сказать об его приятелях. Девушки тоже постоянно прибегали к Питу, когда нужно было сделать что-нибудь, чего устроить сами они не могли. Это общее расположение и доверие к сыну бааса очень сердило Андрэ Блоома.

Что же касается до Карла де Моора, то угадать, что побуждало и его бросить молодого ван Дорна на произвол судьбы, не было никакой возможности.

Но Пит нисколько не беспокоился, видя себя покинутым своими спутниками. Страсть к охоте была у него врожденная, перешедшая к нему от отца, и он предавался ей душой и телом.

Он скакал сломя голову вслед за раненым буйволом. Догнав его после нескольких минут бешеного галопа, он не без удивления заметил, что животное отличается необыкновенной величиной. Вероятно, это был один из самых старых буйволов во всем стаде. Это обстоятельство еще более подзадорило молодого охотника.

Неизвестно, где именно засела пуля, но, во всяком случае, буйвол, по-видимому, не особенно страдал от нее. Он мчался во всю прыть, высоко подняв хвост и пыхтя, как паровоз. Лошадь Пита догнала его, но с трудом.

— Ну, на этот раз ты от меня не уйдешь! — воскликнул Пит.

Тщательно прицелившись, он выстрелил.

И эта пуля попала в буйвола, но животное даже не пошатнулось. Оно только рявкнуло от боли, яростно потрясло громадными рогами и прибавило шагу.

Пит едва верил своим глазам, видя, как буйвол улепетывает во все лопатки, вместо того чтобы корчиться на земле в предсмертных судорогах.

Опомнившись от удивления, молодой человек снова зарядил ружье — и погоня возобновилась с еще большим ожесточением.

Таким образом, преследуемый и преследующий незаметно проскакали расстояние в шесть-семь километров.

Пит выстрелил на скаку еще раз. Третья пуля, очевидно, поразила буйвола сильнее двух первых. Разъяренное до последней степени животное внезапно переменило тактику. Обернувшись с удивительной быстротой, оно приготовилось к нападению.

Спеша увернуться в сторону от страшных рогов рассвирепевшего буйвола, Пит заставил лошадь сделать пол-оборота, но она оступилась и упала на передние ноги; Пит перелетел через голову лошади и грохнулся на землю.

По дикому, резкому крику, раздавшемуся в эту минуту, Пит догадался, что Гильди попала ногами в берлогу «смеющейся гиены».

Эта гиена (Hyaena crocuta) часто устраивает себе подземные берлоги, если нет готового уже жилища, например в яме «львиных муравьев».

«Смеющаяся гиена» меньше обыкновенной ростом, но храбрее и гораздо опаснее; поэтому жители Южной Африки и прозвали этот вид гиены «тигро-волком».

Встревоженная лошадью, гиена выскочила из своей полуразрушенной норы и пустилась бежать по прерии, испуская свой неприятный крик, действительно напоминающий хриплый, насмешливый хохот. Она своим криком точно издевалась над несчастьем молодого охотника.

«Я уверен, что Гильди сломала себе ноги, — подумал Пит. — Бедная моя Гильди!.. А сам-то я в каком положении!.. И эта дурацкая гиена еще смеется надо мною!..»

Но, сверх ожидания, лошадь нисколько не пострадала. Однако, испуганная падением и криком гиены, она умчалась куда глаза глядят, оставив молодого человека в самом незавидном положении.

Действительно, положение Пита ван Дорна было прескверным. Он остался без лошади, с разряженным ружьем в руках, один на один с рассвирепевшим буйволом, которому стоило сделать только прыжок, чтобы поднять его на рога.

Роли внезапно переменились: преследователь попал в положение преследуемого. Теперь все шансы были на стороне животного, и отважному молодому охотнику грозила неминуемая гибель.

Пит оглянулся кругом — нигде не было видно никакого убежища. Насколько хватал глаз — во все стороны расстилалась одна бесконечная плоская зеленая равнина. Лишь там и сям стояло по одинокому дереву или по маленькой группе кустарника. Впрочем, одно из ближайших деревьев, поразвесистее и погуще других, еще могло служить кое-какой защитой. Укрывшись под ним, можно было, по крайней мере, вновь зарядить ружье.

Молодой человек со всех ног бросился к этому дереву, пользуясь тем, что буйвол, очевидно, собирался с силами и обдумывал способ нападения.

Пит с облегчением вздохнул, когда очутился под деревом. Оно разделялось на два толстых ствола, поднимавшихся параллельно на высоту десяти или двенадцати футов над землею. Каждый из этих стволов был настолько крепок, что на нем спокойно можно было сидеть.

Однако радость Пита уменьшилась наполовину, когда вторичный, более внимательный взгляд на дерево убедил его, что это — колючая акация. Взбираться на это дерево не решилась бы и самая смелая обезьяна.

Но Питу не из чего было выбирать; горькая необходимость часто заставляет решаться и не на такие подвиги.

Молодому человеку осталось только одно из двух: или попасть на рога буйволу, или исцарапаться при влезании на дерево острыми иглами. Первое угрожало неизбежной мучительной смертью, второе же представляло лишь крупное неудобство.

Пит, не колеблясь, выбрал последнее и храбро стал взбираться на колючий ствол.

Но было уже поздно. В дерево с противоположной стороны был нанесен, точно громадным молотом, такой страшный удар, что молодого человека с силою отбросило в сторону, и на несколько мгновений он даже лишился чувств.

Придя в себя, Пит заметил, что он лежит весь в крови. К счастью, серьезных повреждений не оказалось. Все ограничилось царапинами и легкими ушибами. Он приподнялся на локте и оглянулся. К немалому его изумлению, не было видно ни лошади, ни гиены, ни даже буйвола. Лошадь, положим, могла убежать, гиена куда-нибудь спрягалась, но буйвол?.. Куда же исчез буйвол? Пит отлично помнил, что животное собиралось броситься на него. Почему же оно не воспользовалось случаем пропороть насквозь своего преследователя, упавшего без чувств? Куда же, в самом деле, девался этот гигант? Не мог же он в несколько минут исчезнуть с плоской равнины, тянувшейся во все стороны до самого горизонта. Если бы он бежал, Пит непременно увидел бы его где-нибудь, но его, как говорится, и след пропал. Не мог же он провалиться сквозь землю!

Трудно описать изумление Пита ван Дорна и волновавшие его чувства по поводу загадочного исчезновения страшного врага.

Его удивление мало-помалу перешло в суеверный ужас. Он невольно стал спрашивать себя: не во сне ли ему пригрезилось это приключение с буйволом, не гнался ли он по прерии только за призраком буйвола, продуктом своей разгоряченной фантазии?

Но нет! В голове Пита все было совершенно ясно. Малейшие подробности происшествия вставали в его уме в стройном, последовательном порядке, без малейших промежутков и скачков. Да и вообще, в данную минуту, как и всегда, мозг его работал вполне нормально. Пит начал отыскивать глазами какой-нибудь возвышенный пункт, откуда он мог бы лучше обозреть окрестность.

Недалеко от места, где он упал, стоял довольно высокий холмик, образовавшийся из муравьиной кучи. Пит поднялся на ноги, направился к этому холмику, взобрался на него и принялся тщательно оглядывать всю прерию.

Насколько хватал глаз, не видно было ничего, ровно ничего!

Не мог же буйвол, да еще таких громадных размеров, каким был противник Пита, скрыться в мелком кустарнике! Не мог он и исчезнуть так внезапно из виду. Не мог он также, будучи мстительным и жестоким по самой своей природе, отказать себе в удовольствии отплатить лежавшему у его ног врагу.

Пит опять начал сомневаться, действительно ли он гнался за буйволом и ранил его тремя пулями.

Протирая глаза и хлопая себя по лбу, он машинально проговорил вслух:

— Да, право, уж не сплю ли я?

Но точно в ответ на этот вопрос где-то вблизи него как будто из-под земли вдруг донеслось громкое хрипение и мычание.

Звуки эти были настолько характерны, что близость буйвола не могла подлежать сомнению. Вместе с мычанием слышался треск дерева, точно его кто тряс и старался сломать.

Обернувшись в ту сторону, откуда доносились загадочные звуки, Пит заметил, что колючее дерево раскачивается во все стороны.

«А! — подумал молодой бур. — Это, вероятно, мой милейший буйвол ухищряется вырвать с корнем дерево. Он, должно быть, воображает, что я сижу на его колючих ветвях, и вот ему вздумалось стряхнуть меня оттуда, как грушу. Толстокожий силач соображает, однако, недурно, надо отдать ему справедливость. К счастью, он немного ошибся в расчете, но все-таки нельзя не признать в нем большой сообразительности».

Нужно было воспользоваться этим обстоятельством и спастись бегством. Буйвол мог каждую минуту выйти из-за дерева и увидать своего противника на вершине муравьиной кучи. В этом случае молодой охотник, несомненно, был бы обречен на гибель.

Сообразив это, Пит сбежал с муравейника, но внизу вдруг остановился, вспомнив, что при падении с дерева он выронил из рук свой роер. Не лучше ли отыскать ружье? Удобнее встретить буйвола с оружием в руках, если ему вздумается снова напасть на него, да и жалко ружья. Но, с другой стороны, его останавливало соображение: как начать поиски ружья, не навлекая на себя внимания буйвола? Ружье должно находиться около дерева, и идти за ним — значит прямо отдавать себя во власть врага. «Э! Да пусть будет что будет! — решил Пит после некоторого раздумья. — Лучше погибнуть, нежели возвратиться к своим без роера… Не доставлю я удовольствия Андрэ смеяться надо мной!.. Да и вообще, трудно будет найти мне оправдание, если я возвращусь без ружья… Охотник, бросающий ружье, — все давно что дезертировавший и бросивший оружие солдат… Хороший солдат скорее даст себя убить, чем решится выпустить из рук оружие. Если и найдут меня мертвым около моего оружия, меня пожалеют, оплачут, но не будут иметь права обвинять в трусости… Достаточно унизительно для меня уж и то, что я лишился лошади… К тому же я сказал, что или убью этого буйвола, или погибну. Я должен сдержать слово, иначе не буду достоин называться сыном Яна ван Дорна!»

Проговорив этот монолог, Пит осторожно пополз по направлению к колючему дереву. Действительно, в нескольких шагах от него лежал его роер. Буйвол с диким упорством продолжал раскачивать дерево.

Не сводя глаз с ружья, Пит на четвереньках тихо подвигался вперед и благополучно добрался до своего ружья.

К счастью, у него в кармане нашлось еще несколько зарядов, которыми он запасся, отправляясь на стрельбу в цель.

Зарядив ружье, он смело подошел к самому дереву с твердым намерением во что бы то ни стало покончить с буйволом, из-за которого он лишился любимой лошади и перенес столько волнений.

— Посмотрим теперь, кто из нас возьмет верх! — громко сказал он.

Пит осторожно раздвинул ветви и заглянул между них. Тут только он и понял, в чем было дело.

Оказалось, что буйвол попал в плен, застряв головою между стволами дерева. Это был настоящий капкан, из которого не было никакой возможности освободиться. Стараясь вытащить назад голову, несчастное животное и потрясало все дерево. Если бы даже ему удалось вырвать с корнем гигантскую акацию, положение его от этого все-таки не улучшилось бы: стволы дерева, плотно обхватив его шею, все равно не выпустили бы ее. Вот если бы буйвол мог сломать один из стволов, сплошь покрытых длинными колючками, тогда, конечно, освободился бы; но и это было невозможно: голова была крепко зажата между стволами.

При виде этого неожиданного зрелища Пит не мог не разразиться громким хохотом.

Однако чувство великодушия скоро взяло в нем верх над злорадством, и ему стало от души жаль своего беспомощного врага.

«Как это его угораздило так застрять? — соображал молодой человек. — Ах да, понимаю. Когда он во всего размаха набросился на дерево, стволы на мгновение раздались под его напором, и он просунул между ними голову, чтобы рассмотреть, где я, а потом стволы снова приняли прежнее положение — и шея животного очутилась как в тисках… Напрасно стараешься, мой друг: освободиться тебе невозможно. Ты осужден на медленную, мучительную смерть от голода… Странно! До этой минуты я сам готов был предать это чудовище каким угодно мукам, а теперь при виде его страданий мне жаль его… Добивают же из жалости на полях сражений тяжелораненых. Сделаю и я то же с несчастным животным, чтобы покончить его страдания. Это будет благороднее, нежели тешиться ими».

Хотя Питу и удалось, наконец, избавиться от своего врага, но он не был доволен исходом своей охоты, от которой ожидал столько удовольствия. Положим, он возвратится не с пустыми руками — принесет трофеи победы над буйволом. Но лошадь?..

Относительно лошади можно было предположить одно из двух: или она сделалась добычей хищных зверей, которыми кишат все окрестности, и тогда, конечно, Пит никогда больше не увидит ее, а это было бы громадным лишением для него, потому что достать другую негде; или же Гильди чутьем нашла дорогу в лагерь, и теперь все уже знают о несчастье молодого охотника. Значит, когда он возвратится, ему прохода не будет от насмешек.

Вот если бы Гильди могла рассказать, как все случилось, тогда дело было бы другое. Каждый хорошо понимает, что раз лошадь на всем скаку падает на передние ноги, то ни один всадник не может удержаться на ней. Но так как объяснить случившегося она не в состоянии, то все припишут ее возвращение без своего господина прямо неловкости последнего.

Даже Катринка, хотя и добрее других, но, будучи сама прекрасной наездницей, отнесется, пожалуй, к нему если не с презрением, то с насмешкою. Потерять же уважение Катринки было для Пита хуже всего в мире.

Но вскоре от этих мыслей, в которых главную роль играло самолюбие, молодой человек перешел к другим, делавшим более чести его сердцу.

«Видя Гильди, возвратившуюся без меня, — продолжал он размышлять, — мать и сестры могут поднять тревогу. Отец, скрывающий под холодной внешностью такое мягкое сердце, постарается, конечно, утешить женщин, но и сам не менее их будет встревожен. Гендрик пожалеет, зачем не отправился вместе со мною на охоту. Он оказался благоразумнее меня и остался в лагере снимать шкуры с убитых животных. Я должен был бы тоже остаться там. Как старший сын бааса, я обязан давать пример в делах более полезных, чем простая удаль и забава… Да, я поступил глупо… Какой я наделал всем тревоги своей необдуманностью! Хорошо будет мое возвращение в лагерь пешком, усталым, разбитым, исцарапанным и в изорванном платье!»

Пока эти мысли пробегали в голове Пита, солнце стало уже склоняться к горизонту. Скоро должна была наступить ночь.

Добраться до лагеря засветло он едва ли успеет, а перспектива ночевать в прерии, под открытым небом, не особенно его радовала. Вот если бы нашлось какое-нибудь убежище, в котором можно было бы укрыться, тогда еще кое-как можно протянуть до утра; но рассчитывать найти такое убежище очень трудно в той местности, где он находился.

Ввиду этого соображения он решился скорее отправиться в путь по направлению к лагерю, который, по его расчетам, должен находиться в шести-семи километрах.

Разорвав на несколько частей свой носовой платок, он перевязал ранки на ногах и руках, предварительно вытащив из них длинные колючки, зарядил роер и отрезал хвост у буйвола как доказательство своей победы над животным, так далеко завлекшим его от стоянки каравана.

Ему очень хотелось воспользоваться громадными, удивительно красиво изогнутыми рогами буйвола. Такой трофей интересно было бы и сохранить. Но, во-первых, некогда было снимать их с головы животного, а во-вторых, тащить такую тяжесть ему было не по силам. Пит устал до такой степени, что с трудом мог нести даже ружье.

Привязав хвост буйвола к ружью, молодой человек хотел распроститься с местом, где он пережил столько сильных ощущений, но тут вдруг встретилось новое затруднение: куда идти? В какой стороне находится лагерь?

Раньше ему и в голову не приходило это, и только теперь он понял, что заблудился.

Открытие этой грустной истины сильно огорчило молодого человека. Куда же, в самом деле, направиться? Необозримые линии зеленого луга повсюду сливались с синевою неба.

Пит снова забрался на муравьиный холмик и начал обозревать окрестность. Он рассчитывал увидеть вершины деревьев, окаймлявших реку возле лагеря; но, как он ни таращил глаза, даже громадного баобаба не было видно, не говоря уже о более мелких деревьях.

Правда, и баобаб отличался более шириною, чем вышиною, но все-таки на открытом месте его можно было видеть на далекое пространство. Значит, Пит находился довольно далеко от лагеря, если не замечал даже такого гигантского дерева. Это было очень неутешительно и доказывало, что ему долго придется отыскивать место стоянки каравана. Прежде всего необходимо было сообразить, в каком направлении идти, чтобы не забраться куда-нибудь еще далее.

Следовательно, сначала нужно ориентироваться. Пит напряг все свои умственные способности и призвал на помощь все имевшиеся у него в наличности познания и принялся соображать.

— А солнце-то! — вдруг воскликнул он. — Я хорошо помню, что оно было впереди нас, когда мы оставили лагерь. Вот оно-то и будет моим руководителем.

Но тут ему пришло в голову, что солнце не имеет обыкновения оставаться на одном месте. Оно должно было значительно изменить свое положение в небе с тех пор, как началась погоня за буйволами. Значит, и солнце не могло дать верных указаний.

И Пит снова задумался.

«Ну, это все-таки лучше, чем ничего!» — решил, наконец, он и, обернувшись спиною к заходящему светилу, храбро пустился в путь.

Не сделал он, однако, и сотни шагов, как снова остановился и громко расхохотался.

— Отец вполне прав, — проговорил вслух молодой человек. — Он часто говорил мне: «Ах, Пит, как ты еще молод!» Это значит — как ты еще глуп! Я всегда обижался на эти замечания и даже обвинял отца в несправедливости ко мне. Теперь я убеждаюсь, что он говорил правду, называя меня дураком. Ведь не будь я на самом деле дураком, разве мне пришло бы в голову искать путеводителя на небе, когда он находится прямо перед носом на земле? Разве следы, оставленные буйволом и моей лошадью, не могут указать мне пути, по которому я должен следовать? Нет, я дурак, положительно дурак!

Действительно, как раз там, где шел молодой человек, ясно виднелись на траве два следа — лошадиных подков и копыт буйвола.

Стоило только идти по этим следам в противоположном направлении, чтобы без особенных затруднений достичь лагеря.

Смех Пита вызвал другой смех — резкий и пронзительный. Это был голос гиены, благодаря которой Пит лишился своей лошади.

— А, проклятая бестия! — воскликнул он, прикладывая ружье к плечу. — Ты теперь дорого заплатишь за зло, которое мне причинила.

Гиена осторожно прокрадывалась между кустами, но Пит заметил ее и прицелился. Одним метким выстрелом он навсегда прекратил противный хохот этого отвратительного зверя.

Молодой бур с удовольствием видел, как гиена упала мертвою, но он даже и не подошел к ее трупу и, продолжая путь, думал:

«Из-за этой гадины я лишился своей прекрасной Гильди! Ну, теперь я отомстил за нее!.. Однако нужно спешить в лагерь, иначе не попадешь туда к ночи».

Но сказать это было легче, нежели сделать. Солнце начинало скрываться, следы стало трудно различать, а до лагеря, очевидно, еще не близко; едва ли удастся добраться до него раньше наступления полной темноты. Во всех окрестностях должно быть много хищных зверей: тигров, львов, гиен… Ночевать среди такого общества, под открытым небом, не могло быть приятно и вовсе не входило в расчеты Пита.

Молодой человек перевел дух и пустился бежать что было сил.

Между тем солнце закатилось, прежде чем он успел разглядеть на горизонте хоть какой-нибудь признак, по которому можно было бы судить, что лагерь недалеко.

Небо стало покрываться мраком, а Пит все бежал, не давая себе ни минуты отдыха, лишь по временам он останавливался, чтоб перевести дух и взглянуть на следы, но по мере наступления темноты различать их делалось все труднее и труднее.

На пути попался высокий муравейник. Молодой человек взобрался на него и начал смотреть по направлению к лагерю — не видать ли бивуачных костров, раскладываемых по обыкновению каждую ночь для защиты от хищных зверей. Но ни огня, ни дыма он не замечал.

Пораздумав немного, Пит решил, что благоразумнее будет остаться на месте, нежели продолжать путь в полной темноте и неизвестно куда, потому что его путеводители-следы совершенно исчезли. Но где найти мало-мальски сносное и безопасное убежище на ночь?

Решение этого вопроса заставило сильно задуматься молодого человека.

Но посмотрим, однако, что делалось в лагере.

Ночь эта была очень тревожна для некоторых лиц в лагере буров. Многие не спали, у многих сердца сжимались тоскою. Госпожа ван Дорн мужественно старалась подавить слезы, не желая усиливать горя дочерей, которые были в полном отчаянии, убежденные, что с любимым братом случилось несчастье. Обе девушки наперерыв умоляли Гендрика отправиться на поиски Пита, но тот на все их просьбы твердил только одно:

— Отец приказал мне не предпринимать ничего, пока он сам не распорядится, что делать.

При этом молодой человек глубоко вздыхал и закрывал руками искаженное горем и стыдом лицо. Ему теперь было страшно стыдно, что он не отправился тогда на помощь брату.

В повозке Блоома отец выговаривал Андрэ за то, что тот покинул своего друга. Андрэ оправдывался увлечением охотою. На самом же деле он отлично помнил, что был даже доволен, когда Пит отделился от товарищей. Не то чтобы он желал зла сыну бааса, нет. Но он положительно был бы в восторге, если бы Пит возвратился с охоты пристыженным и поставленным в необходимость сознаться в какой-нибудь оплошности. Дальше этого, разумеется, его ревность не шла. Отсутствие Пита, доказывавшее, что с ним могло случиться несчастье, встревожило и самого Андрэ.

Упреки отца задели его за живое и возбудили в нем раскаяние. Он теперь охотно поспешил бы на помощь Питу и нетерпеливо ожидал решения бааса.

Чувства, тщательно скрываемые, бывают обыкновенно сильнее тех, которые вырываются наружу.

В повозке Ринвальда в этот вечер тоже только и говорили о бедном Пите. Людвиг Ринвальд искренно бранил себя за то, что не последовал за Питом ван Дорном, своим другом детства, а остался с Андрэ. В случае опасности последнего мог бы защищать Карл де Моор.

Господину и госпоже Ринвальд оставалось только утешать сына и внушать ему надежду на скорое возвращение Пита. Мейстья выражала ту же уверенность, как и ее родители, и уверяла, что Пит, отъехав довольно далеко от лагеря, просто замешкался в пути и возвратится здоровым и невредимым. Одна Катринка молча сидела в стороне от всех.

Это происходило вовсе не от равнодушия к Питу ван Дорну. Напротив, она молча уткнулась в темный угол, чтобы не показать слез, которых не в силах была удержать при мысли об опасностях, на каждом шагу окружавших бедного заблудившегося охотника.

Беспокойство о молодом человеке только теперь объяснило ей самой ее чувство к нему. До сих пор она воображала, что относится к Питу так же, как к своему брату Людвигу, или другу детства Андрэ Блоому. Но теперь, с этого момента, она поняла, что ее собственная жизнь была неразрывно связана с жизнью Пита.

Если бы молотой ван Дорн подозревал, что творится в сердце Катринки в эту ночь, то часы, проводимые им вдали от девушки, показались бы ему хотя не менее длинными, зато не такими томительными.

Он тоже не спал. Боль от царапин, причиненных колючками акации, и грустные мысли не давали ему ни на минуту забыться.

Решившись остаться ночевать вне лагеря, он стал принимать все предосторожности, доступные при тех условиях, в которых он находился. Ночи в тропических странах очень холодные. Чтобы предохранить себя от холодной росы и хотя несколько гарантировать от нападения диких зверей, молодой человек хотел сначала развести костер. Это было необходимо еще и потому, что он во время усиленного бега сильно вспотел и легко мог схватить лихорадку.

Но, к несчастью, все точно сговорилось против него. Поблизости не было ни дерева, ни куста, годных на топливо. Вокруг были разбросаны целые колонии муравейников и много конусообразных пустых жилищ термитов. Следовательно, в очагах не было недостатка, но топлива не имелось.

Наконец, после долгих поисков, Питу удалось найти несколько густых пучков высокой засохшей травы. Для костра ее было мало, но для устройства постели достаточно.

Достав из кармана свой складной охотничий нож, Пит действовал им как серпом и быстро срезал всю траву. Убедившись, что в одном из муравейников нет ничего подозрительного, он сложил в него всю траву и зарылся в нее, оставив снаружи только голову. Защищенный таким образом против холода, он мог, по крайней мере, не опасаться простуды.

Когда он улегся, ему очень захотелось есть. Охота и прогулка пешком возбудили сильный аппетит, но об удовлетворении его, конечно, и думать было нечего.

Так как пословицей «Кто спит, тот ест» он воспользоваться не мог, потому что заснуть был не в состоянии, то ему припомнилась другая: «Кто курит, тот ест». Он вытащил из-за пазухи трубку — эту утешительницу одиноких охотников, набил ее табаком и принялся курить.

Выкурив одну трубку, он закурил другую. Это на него подействовало, как прием наркотического. Мозг его отуманился, и он наконец заснул с трубкою в зубах.

К счастью, трубка была плотно закрыта крышкою, иначе от одной выроненной искры могла бы загореться трава, и Питу предстояло бы во время сна изжариться заживо или задохнуться от дыма.

Во сне ему казалось, что его снова преследует буйвол и он слышит за собою его грузные шаги. От ужаса он проснулся и напряженно стал прислушиваться. Действительно, это был не сон: вдали слышался усиленный бег какого-то животного, но не буйвола, а скорее лошади.

Вскоре жалобное ржание не оставило ни малейшего сомнения, что это бежит лошадь. Питу даже показалось, что он узнал голос своей Гильди.

Он быстро вскочил и оглянулся.

Поднялась луна и осветила всю прерию. При свете луны Пит увидал, что действительно его Гильди мчится во весь опор, преследуемая стаей диких собак.

Эти собаки (canis picta) имеют много сходства с гиеною, и потому их иногда даже называют гиенами-охотницами.

Крупнее гончих, пестрые, с большими черными стоячими ушами, они напоминают своим видом и наших охотничьих собак. Привычка преследовать свою добычу целыми стаями делает их опаснее обыкновенной гиены. Они часто нападают и на людей.

Бедная Гильди, испуганная мчавшейся за нею стаей голодных собак, отчаянно ржала и бросалась то в одну, то в другую сторону, стараясь увернуться от своих преследователей. Казалось, точно она, чувствуя себя погибающей, звала на помощь своего господина, — по крайней мере, так казалось Питу.

— Будь покойна, моя бедняжка! — крикнул и он в свою очередь, как будто лошадь могла понять его. — Я постараюсь спасти тебя!

Было пора. За нею гналась целая сотня собак, остервеневших от голода, со страшно горящими глазами и оскаленными зубами.

Куда ни бросалась лошадь, везде она встречала группу преследующих ее врагов.

Преследуемое, быть может, в течение уже нескольких часов, несчастное животное совершенно выбилось из сил и едва держалось на ногах.

Первым движением молодого человека было бежать на помощь Гильди, но потом он сообразил, что это значило бы только погибнуть самому, не принеся ни малейшей пользы лошади. Ему пришел в голову лучший способ. Держа наготове роер, он как-то особенно свистнул. На этот хорошо знакомый свист Гильди ответила радостным ржанием и примчалась к нему, дрожа с головы до ног и вся покрытая пеною. Очутившись около своего господина, она сразу как будто ободрилась.

Дикая стая бросилась за нею.

Пит сошел с муравейника, на который перед тем забрался. Он понял, что оставаться на нем было небезопасно. Собаки могли стащить его оттуда.

Ему приходило в голову и то соображение, не сесть ли на лошадь и не ускакать ли на ней. Но Гильди, очевидно, была так измучена, что не могла больше бежать.

Следовательно, нужно было предпринять что-нибудь другое. Молодой бур не растерялся. Он выстрелил в стаю. Блеснувший огонь и непривычный звук произвели сильное смятение между собаками. Пока они раздумывали — продолжать ли нападение или бежать, Пит успел снова зарядить ружье и выстрелить еще раз.

Но, казалось, собаки решились сделать новую попытку овладеть и лошадью и человеком, который вдруг явился откуда-то перед их алчными глазами.

Заметив, что собак пугал более всего огонь, а не гром выстрелов и не страх быть убитыми — на убитых они не обращали внимания, — Пит поджег траву, служившую ему постелью.

Огромное пламя почти мгновенно поднялось кверху. Желая увеличить площадь огня, молодой бур, раскидывал горящую траву стволом ружья, отчего посыпался во все стороны целый дождь искр.

Собаки, вероятно, вообразили, что начался луговой пожар, который они не раз видали, и с воем бросились бежать.

Битва была выиграна.

Пит радостно крикнул «ура» и от души поцеловал прямо в морду свою любимицу Гильди, вернувшуюся к нему таким чудесным образом.

Радость, которую испытывал молодой охотник по случаю неожиданного возвращения лошади, имела много оснований. Во-первых, Пит любил Гильди, как каждый хороший хозяин любит свою лошадь, особенно если она оказала ему много услуг, делила с ним труды и опасности и вообще отличалась верностью и преданностью. Во-вторых, Гильди была лошадь породистая, красивая, быстрая и легкая на ходу, всегда делавшая честь своему всаднику. Поэтому вполне понятно, в каком был восторге Пит, когда убедился в спасении своей Гильди, которую он уже оплакивал, считая ее погибшей. Кроме того, возвращение лошади успокаивало и его самолюбие.

Кто бы поверил в лагере его рассказу, если бы он пришел туда пешком, без лошади? Неловкому всаднику, лишившемуся лошади, вообще редко верят. Во всяком случае, он должен был сильно понизиться во мнении всех знающих его. Несчастливые охотники всегда подозреваются во лжи и подвергаются насмешкам, хотя бы и доказали свои неудачи стечением неблагоприятных обстоятельств.

Молодой ван Дорн особенно боялся уронить себя в глазах Клааса Ринвальда, отца Катринки.

Молодой человек считал тайну своей склонности к этой прелестной девушке вполне сохраненной. Он открыл ее только своей матери, а сдержанная и серьезная госпожа ван Дорн всегда находила, что тайна другого — неприкосновенная святыня. Она вполне одобряла выбор сына и только убеждала его не спешить с выражением своего чувства Катринке, пока она не уверится в прочности этого чувства. К тому же и господин Ринвальд мог не доверять молодости Пита; поэтому госпожа ван Дорн взяла с сына слово, что он, по крайней мере, во все время путешествия ничем не выдаст своей тайны.

— Да, я понимаю это, матушка, — отвечал Пит на советы матери. — Будь покойна. Я всеми силами постараюсь убедить Клааса Ринвальда, что я уже не ребенок и на меня можно положиться. Он увидит, что я буду достоин его дочери.

И действительно, до этой злополучной охоты Пит ничем особенным не обнаруживал привязанности к дочери Ринвальда, исключая разве мелкие услуги, которые оказывал ей просто из любезности, и ни разу не забыл данного матери обещания. Но что было бы теперь, если бы он, сделавшись сначала причиною тревоги всего каравана, потом вдруг превратился для всех в жалкое подобие рыцаря печального образа? Наверное, он тогда вынужден был бы уступить первенство Андрэ Блоому, которого до сих пор превосходил во всем в глазах Катринки.

По свойственной ему скромности бедный молодой человек воображал, что с этого злополучного дня Катринка обязательно будет сравнивать его с Андрэ в пользу последнего. В этом случае Пит, как это ни было ему больно, даже решился молча дать дорогу своему сопернику.

Но с той минуты, когда нашлась лошадь, все принимало другой вид. Теперь он мог возвратиться в лагерь в качестве победителя. Все необходимое для спасения его репутации было налицо: и лошадь, и ружье, и даже хвост буйвола, служивший неопровержимым доказательством победы над страшным животным. Конечно, он не скроет ничего из своих приключений, даже и падения с лошади. Падение это нисколько не повредит его репутации хорошего ездока. Какой же всадник может удержаться на лошади, когда она неожиданно упадет на передние ноги?

Да, вместо насмешек ему будут теперь удивляться. Его станут поздравлять с совершением настоящего подвига. Все захотят услышать его рассказ о том, что он перечувствовал и переиспытал во время своей экскурсии.

Он даже начал уже придумывать, как бы это поинтереснее и покартиннее составить рассказ, так чтобы у слушателей захватывало дух. Необходимо все выставить и осветить как можно эффектнее, так, чтобы внимание все более и более напрягалось до самого конца рассказа.

Понятно, что, находясь в таком возбужденном состоянии, Пит не мог спать. К тому же и лошадь требовала с его стороны немедленных забот. Необходимо было осмотреть, не ранена ли она, обтереть и накормить ее. Для той и другой цели он нарезал еще травы.

Обчищенная и накормленная Гильди, в порыве благодарности к хозяину за его заботы, терлась мордой об его плечо и тихо ржала.

— Ну, хорошо, хорошо, я понимаю, чего ты хочешь, — говорил Пит, ласково поглаживая ее рукою. — Теперь ты сыта, но хотела бы пить… Вот если б ты могла рассуждать и понимать мои слова, то я посоветовал бы тебе брать пример с меня. Я уже давно, с самого полдня, ничего не ел и не пил… Я с удовольствием отправился бы теперь с тобою «домой», тем более что здесь и воды нет, но боюсь, как бы снова не заблудиться… Видишь, какие густые облака заволакивают луну. В двух шагах ничего не разглядишь. Долго терпели, потерпим и еще немного, моя добрая лошадка!

Действительно, луна совершенно скрылась, и наступил полнейший мрак. Вскоре засверкали во всех местах молнии, и вдруг разразилась буря, настоящая тропическая буря, отличающаяся особенною силою и стремительностью. Страшные удары грома следовали почти беспрерывно один за другим. Немного спустя полился сильный дождь.

Но молодой охотник отнесся совершенно спокойно к этой новой неожиданности и даже обрадовался дождю, лившемуся целыми потоками.

«Вот я только что жалел, что нет воды для Гильди, — подумал он, отряхиваясь, как мокрый пудель, — действительно, не было ни капли, а теперь ее вдруг появилось столько, что можно бы напоить целые тысячи лошадей».

Когда наконец буря и дождь прекратились, на Пите буквально не было ни одной сухой нитки. Но это не особенно тревожило его. У него была другая, более важная забота: он боялся, что дождем размыло следы, по которым он надеялся добраться до лагеря. В таком случае положение его снова должно было ухудшиться. С нетерпением ожидая восхода солнца, молодой человек предавался самым мрачным мыслям.

С восходом солнца Пит убедился, что опасения его были вполне основательны: следы совершенно исчезли, точно их никогда не было.

Хотя у него снова была лошадь и это немного утешало его, но он все-таки не знал, как пробраться в лагерь. За неимением другого указателя он снова решился обратиться к солнцу. Вообразив, что лагерь находится на востоке, он смело направился навстречу восходящему светилу.

Но — увы! — прошло несколько часов усиленной езды, и всадник и лошадь почувствовали утомление, а лагеря не было и следа, даже мованы не было видно. Где же теперь искать его? Как ориентироваться в местности, всюду одинаково однообразной и плоской?

Блуждая по безграничной прерии, Пит нечаянно наехал на многочисленные следы, сохранившиеся, несмотря на проливной дождь, благодаря тому, что почва в этом месте, не так сильно изрытая муравьями, была потверже, чем там, где он ночевал.

При ближайшем осмотре молодой бур убедился, что следы эти оставлены проходившим стадом буйволов.

В первую минуту после этого открытия Пит очень обрадовался и считал себя уже спасенным, но дальнейшее размышление показало ему, что радость его преждевременна: по следам трудно было узнать — шло ли стадо к реке, то есть по направлению к лагерю буров, или от реки, в противоположную сторону. Нужно было, следовательно, выбирать наудачу: ехать или вперед, или назад.

По одному пути можно было совершенно отдалиться от места стоянки каравана, другой же прямо привел бы к нему.

Как же быть? Решать наугад было опасно: мало ли куда можно забрести, отдавшись на волю случая.

Молодой человек начал искать другого, более верного указания.

Счастье помогло ему. Немного в стороне он заметил лужу красноватого цвета. Окраска воды в красный цвет доказывала присутствие крови, и Пит совершенно основательно предположил, что это кровь буйволов, раненных накануне во время охоты за ними.

— Эге, вот оно что! — воскликнул он, снова обрадовавшись. — Теперь я уж наверное знаю, какого направления мне следует держаться. До сих пор, как оказывается, я все только удалялся от цели.

Он круто повернул лошадь и поскакал назад, придерживаясь следов. Ошибиться теперь было невозможно. В некоторых местах вся почва была буквально изрыта копытами буйволов. Вообще везде виднелись признаки недавнего прохода большого стада.

Если бы Гильди не была так измучена, Пит пустил бы ее галопом; но ему было жаль бедное животное, он старался обуздывать свое нетерпение и довольствовался легкой рысцой.

После нескольких часов езды попались два полуобглоданных трупа буйволов. По этим трупам Пит догадался, что это как раз было то место, где накануне отделился от стада убитый им буйвол, из-за которого ему пришлось столько вынести. Шакалы, наслаждавшиеся прекрасным завтраком, как будто нарочно для них приготовленным вчера охотниками, сейчас же убежали при виде приближающегося всадника. Кружившиеся вокруг трупов коршуны тоже отлетели в сторону, тяжело хлопая крыльями.

Как только всадник удалился, хищные четвероногие и птицы поспешили возвратиться к прерванному лакомому завтраку, которого вовсе не имели намерения упустить.

Теперь Пит мог уже высчитать расстояние, отделявшее его от «дома».

Он заметил уже и мовану, и реку, и даже самый лагерь, хотя понижение почвы препятствовало ему увидеть знакомое дерево еще с того места, где он нашел следы буйволов.

Вдруг внимание молодого человека было привлечено видом двух всадников, во весь опор скакавших ему навстречу. Всмотревшись в них, Пит узнал своего брата Гендрика и Людвига Ринвальда, брата Катринки и любимейшего из своих друзей. Трудно описать радость, которою наполнилось все его существо, когда он увидал и узнал дорогих ему людей.

Со своей стороны, Людвиг и Гендрик тоже были вне себя от восторга, узнав Пита.

Пока молодые люди пробегали разделявшее их расстояние, они все время обменивались радостными приветствиями.

Наконец они подъехали друг к другу. В первые минуты свидания ничего нельзя было разобрать у них. Говорили все зараз, задавали бессвязные вопросы, перебивали друг друга восклицаниями, обнимались и целовались и вообще производили впечатление сумасшедших, вырвавшихся на свободу.

Наконец, когда все несколько поуспокоились, Пит спросил:

— Неужели вы всю ночь искали меня? Это было бы ужасно!

— Нет, нет, не беспокойся! — с живостью ответил Гендрик. — Правда, господин Ринвальд и господин Блоом предлагали вечером отправиться искать тебя. Они говорили, что если послать по всем направлениям по три, по четыре человека, то кто-нибудь из них должен же наткнуться на тебя. Но отец объявил, что он очень благодарен за участие, но не желает унижать тебя, позволяя тебя отыскивать, как пропавшего ребенка. Он сказал, что бояться за тебя нечего. «У него, — добавил он, — превосходная лошадь, лучшая во всем караване, отличное ружье и большой запас зарядов. Кроме того, он не из трусов и сам сумеет вывернуться из всех случайностей». После этих слов отец еще раз поблагодарил наших друзей, но таким тоном, что Клаас Ринвальд и Ганс Блоом уже не решились более настаивать на своем предложении. Только сегодня утром отец разрешил мне и Людвигу поехать к тебе навстречу, следуя по вчерашнему пути… Если ты, Пит, провел дурно ночь, то и нам спалось не лучше твоего. Рихия и Анни все время плакали, слушая вой бури и шум дождя. Крики гиен, бродивших вокруг, доводили их чуть не до обморока. Только мать казалась спокойнее всех. Мне сдавалось, что она даже спала. Но когда я встал, она была уже на ногах и дала мне с собою лепешек и фляжку с вином для тебя. Ты, наверное, сильно проголодался. Хочешь воспользоваться?

— Как не хотеть! — воскликнул Пит, жадно схватив лакомые лепешки и бутылку с вином. — Большое спасибо матери, что догадалась прислать! Я голоден, как волк, да и жажда измучила… Вот кому придет на ум позаботиться об этом, кроме матери? — продолжал он, хватив добрый глоток превосходного брандвейна и закусывая лепешкой.

— Ну, если ты так уверен, что о тебе некому позаботиться, кроме матери, — заметил Людвиг Ринвальд, — то я уж не решаюсь предложить тебе провизию, которою снабдили меня моя мать и сестра Катринка. Ты, пожалуй, теперь не обратишь внимания на эти вещи, а между тем мать и сестра тоже очень были огорчены мыслью, что ты страдаешь от голода и жажды. Когда я сказал им, что, вероятно, госпожа ван Дорн пошлет тебе что-нибудь с Гендриком, они возразили, что лучше будет, если мы оба запасемся чем-нибудь съестным на тот случай, что мы с Гендриком можем разъехаться в разные стороны во время поисков… Если ты не желаешь оказать честь стряпне моей сестры, то я сделаю это вместо тебя, чтобы не огорчить ее твоим пренебрежением. Пусть она подумает, что все приготовленное ею пошло на тебя… Бедная Катринка! Немало, должно быть, она мучилась в эту ночь, думая, что ты заблудился или что тебя нет уже и в живых… Я не понимаю, из-за чего, собственно, она-то так сокрушалась… Хотя она вслух и не выражала своего горя, но глаза у нее опухли от слез — этого она скрыть не могла.

— Правда? — спросил Пит с сияющими от радости глазами.

Смотря на радость Пита, можно было подумать, что горе Катринки приводит его в восторг. Оно так в действительности и было. Горе девушки было лучшим ответом на то чувство, которое он к ней питал. Оно указывало на взаимность с ее стороны, и это приводило Пита в полный восторг. Несмотря на то что он был уже почти сыт, он все-таки принялся и за пирожки с мясом, которые нарочно для него приготовила Катринка, и, конечно, нашел их вкуснее даже лепешек матери.

Когда Пит окончил свой завтрак, запив его настойкою, которую также прислала Катринка, молодые люди поспешили в лагерь.

К сожалению, они не могли ехать так скоро, как бы им хотелось. Гильди положительно шаталась от изнурения. Пит принужден был сойти с нее и повел ее в поводу.

— Садись на мою лошадь, а я поведу твою, — предложил Гендрик брату.

— Нет, спасибо, милый Гендрик, — ответил Пит. — Я теперь отлично подкрепился и могу пройти сколько угодно.

Он сам едва держался на ногах от усталости, но отказался от предложения брата просто из самолюбия. Отец в первый раз публично признал его способным лично вывернуться из затруднительных обстоятельств, и вот ему захотелось заслужить это лестное мнение до конца, а это и заставило его отказаться от помощи, которая была бы для него далеко не лишней. По той же причине он умолчал и о ранках, нанесенных ему колючками акации; между тем ранки давали себя чувствовать.

Гендрик больше не стал настаивать на своем предложении.

Нельзя сказать, чтобы Пит подвигался очень скоро, — усталость все-таки брала свое. Людвигу и Гендрику приходилось ежеминутно сдерживать своих лошадей, чтобы не уехать далеко вперед, и, таким образом, расстояние между ними и лагерем уменьшалось очень медленно.

Эта медленность выводила их всех из терпения, особенно Пита.

— Да когда же, наконец, покажется лагерь?! — воскликнул Пит.

— Не поехать ли мне вперед, чтобы обрадовать наших известием о твоем благополучном возвращении? — предложил Гендрик.

— Отлично! Поезжай, пожалуйста, вперед, — согласился Пит.

Ради того, чтобы успокоить домашних часом раньше, он жертвовал радостью видеть, как просияют милые лица при его неожиданном возвращении.

В то мгновение, когда Гендрик хотел уже пришпорить лошадь, Людвиг схватил ее за узду и сказал:

— Погоди, Гендрик! Мне кажется, будет благоразумнее, если ты нас не покинешь. Нам угрожает опасность, с которой, может быть, и втроем мы не справимся.

— Опасность?! Какая? — в один голос спросили Пит и Гендрик, с удивлением глядя на Людвига.

— А вот посмотрите! — ответил молодой Ринвальд, указывая назад на целое скопище хищных зверей, собравшихся вокруг трупов убитых накануне буйволов.

— Ну, на эту дрянь нечего обращать внимание! — презрительно заметил Пит. — Ты что-то очень боязлив сегодня, Людвиг. Гиены и шакалы нам не опасны. Эти звери слишком трусливы, чтобы напасть на нас.

— А это тоже шакалы или гиены? — возразил Людвиг, указывая на громадного зверя, отделившегося от группы пировавших и приближавшегося к молодым людям, тихо рыча.

Это был лев необыкновенной величины. Переселенцы еще никогда не видали такого крупного экземпляра.

Явившись слишком поздно к месту пиршества, царь зверей не нашел ничего, кроме жалких остатков в виде уже обглоданных костей. Конечно, этого было для него мало.

Окинув гордым, презрительным взглядом обглоданные кости и группу почтительно отошедших в сторону гиен и шакалов, лев заметил людей и лошадей и решил, что они должны вознаградить его за обидное разочарование, которое он только что испытал.

Не доходя нескольких шагов до всадников, лев остановился в полусогнутом положении, поднял кверху хвост и, оскалив зубы и бешено потрясая великолепной гривой, грозно зарычал.

Эти приемы, хорошо знакомые охотникам на львов, доказывали бурам, что зверь смотрит на них как на свою законную добычу и выбирает первую жертву, на которую ему было бы удобнее напасть.

Львы опасны всадникам только в лесной чаще или в джунглях, где движения лошади стеснены.

Будь у молодых людей все лошади в порядке, им стоило бы описать галопом несколько кругов, чтобы сбить с пути льва. Но так как у них только две лошади годились в дело, а третья, и так уже совершенно истощенная, могла упасть и тем погубить всадника, то это средство нельзя было применить в данном случае.

Оставалось только помериться силами со страшным врагом и стараться сохранить присутствие духа.

Пит снова сел на лошадь. Сделал это он, вероятно, совершенно машинально: за минуту перед тем он отлично сознавал, что бедная Гильди едва ли может быть ему теперь полезна. Увидев льва и сознавая свою слабость, она вся дрожала.

Трое друзей выстроились в одну линию, приложили к плечам ружья и не сводили глаз со льва.

Будь трава повыше, они бы и не заметили опасного соседа.

Через несколько минут, соскучившись, очевидно, ждать, лев подошел так близко, что в два-три прыжка мог достичь молодых охотников.

— Как стрелять — всем сразу или одному за другим? — шепотом спросил Людвиг.

— По-моему, всем вместе, — ответил Пит.

— Нет, нет, лучше одному за другим! — поспешил сказать Гендрик.

Но лев, сделав гигантский прыжок, прекратил это разногласие. Три охотника почти одновременно спустили курки у своих роеров. Гендрик и Людвиг оба дали промах. Это было очень естественно: их испуганные лошади не стояли на месте. Обоим молодым людям едва удалось прицелиться, и пули их полетели в пространство.

Что бы они стали делать, если бы и лошадь Пита начала так волноваться? Но, против ожидания, именно эта бедная полуживая лошадь и спасла всем троим жизнь. Гильди была утомлена до такой степени, что у нее не хватило даже сил сделать попытку спастись бегством. Ужас совершенно парализовал ее. Она не сделала ни малейшего движения, а это дало возможность Питу спокойно прицелиться и выстрелить в льва.

Пит одержал победу, которая была бы достойна даже и более знаменитого охотника на львов, чем он. Лев упал как подкошенный, насмерть сраженный его пулей, моментально пробившей ему череп, так что куски мозга вылетели из головы вместе с хлынувшими потоками крови. Таким образом, смерть зверя была мгновенная. Теперь он был уже не опасен. Можно было безбоязненно подойти к нему и рассмотреть его поближе.

У всех жителей Южной Африки — туземцев, колонистов, буров и других — победа над львом считается самым славным охотничьим подвигом. Подобный подвиг составляет эпоху в жизни того, кому удалось его совершить.

Трудно описать гордость и счастье Пита. Уложив на месте льва, да еще таких размеров, он делался героем и смело мог надеяться получить руку Катринки.

Товарищ и брат осыпали его комплиментами. Они так любили его, что совершенно искренно поздравляли молодого охотника с таким блестящим подвигом и от души разделяли его радость. У них в сердцах не было к нему ни ревности, ни зависти.

Скромность очень идет победителю. Пит вполне доказал, что и он обладает этим прекрасным качеством, ответив брату и другу:

— Отказываюсь от половины ваших похвал в пользу Гильди. Не стой она неподвижно, подобно статуе, я тоже не мог бы прицелиться как следует… От души желаю и вам испытать такую же удачу при первой встрече со львом.

— Благодарю за пожелание, — сказал Людвиг. — Но я полагаю, ты не желаешь оставлять добычу здесь? Давайте-ка снимем скорее шкуру с этого грозного царя пустыни и лесов. Мы и так уже сильно запоздали, а это новый повод для наших к беспокойству.

— Отправляйся-ка вперед, Людвиг, — предложил Гендрик. — Теперь путь совершенно свободен. Пора утешить наших. Мы с Питом и одни снимем шкуру.

— Ну, так до свидания! — проговорил Людвиг. — Лечу герольдом славных вестей… Ну и прием же будет тебе, друг Пит!

Он приподнял шляпу, пришпорил лошадь и быстро поскакал по направлению к лагерю.

Братья так привыкли к работе, за которую взялись, что через какие-нибудь четверть часа шкура была уже снята и переброшена на спину лошади Гендрика.

Однако Пит работал далеко не так быстро, как обыкновенно. Гендрик только по этому обстоятельству понял, как сильно был утомлен брат. На этот раз он заставил-таки его сесть на свою лошадь, а сам повел Гильди.

Менее чем через час путешественники были уже так близко к лагерю, что могли видеть там движение людей.

— Что там такое? Что случилось во время нашего отсутствия? — воскликнул Гендрик, тревожно всматриваясь в сторону стоянки каравана.

Под мованой действительно происходило что-то необыкновенное. Люди бегали взад и вперед, очевидно, чем-то сильно встревоженные; даже животные беспорядочно метались во все стороны, точно бешеные.

Поняв, что в лагере происходит что-то недоброе, молодые люди, охваченные тревогою, поспешили прибавить шагу.

Они слышали крики, видели, как слуги сгоняли животных в одно место, но никак не могли понять причину этой суматохи. Повозки были выдвинуты за ограду, и в них впрягались быки. Лошади седлались. Женщины и дети поспешно тащили разный скарб. Очевидно, буры готовились покинуть место своей стоянки, на котором думали пробыть еще недели две.

— Да в чем же, наконец, дело? — недоумевал и Пит, тщетно стараясь понять причину этого внезапного решения переселенцев. — Неужели тебелы напали на караван с целью грабежа, несмотря на данное их предводителем нашему отцу обещание беспрепятственно пропускать караван через свои земли?

— Ну, едва ли, — возразил Гендрик. — Ведь из укрепленного лагеря легче отбить нападение дикарей, чем в пути. Тут что-то другое, но что именно — никак не могу понять.

— Да, это верно; ты прав, — задумчиво произнес Пит. — Господи, но что же в таком случае делается там?

Людвиг, быстро мчавшийся к ним навстречу, объяснил наконец загадку.

— О, бедные друзья мои! — еще издали закричал он. — Наши начали было готовить настоящее празднество в честь возвращения Пита, но все пришлось бросить, и в лагере теперь ужас и смятение!

— Но, ради Бога, что же там случилось? — поспешно спросили Пит и Гендрик в один голос.

— Цеце напали на наш лагерь!

Этим сказано было все. Оба молодые ван Дорна были страшно поражены. Все трое поспешно направились к лагерю.

Ливингстон и Стэнли в своих описаниях Южной Африки первые познакомили Европу с тем, что подразумевается под словом цеце.

Так называется насекомое, немного больше обыкновенной мухи. Укус этого страшного бича природы одинаково смертелен как для хищных зверей, так и для домашних животных. Впрочем, из последних, по необъяснимой странности, только осел и лошак нечувствительны к яду цеце. Кроме того, звери, постоянно живущие в местностях, посещаемых этим насекомым, пользуются той же привилегией: укус хотя и очень для них мучителен, но не смертелен. Собаки же, лошади, бараны, коровы, быки и прочие домашние животные умирают от яда цеце.

Ученые, которым это насекомое известно под названием glossinia morsitans, до сих пор не могут объяснить, почему укус его для одних животных, безусловно, смертелен, а для других нет.

К счастью, человек может избежать нападения цеце, ядовитых и для него не меньше гремучей змеи и индийской белой кобры.

Когда Людвиг произнес слово цеце, Пит и Гендрик поняли, чем было вызвано внезапное бегство буров из-под мованы.

От нападения ядовитой мухи только и можно было спастись поспешным бегством. Это они оба отлично знали, и потому Людвигу не было надобности пускаться в подробные объяснения.

Но откуда же появился этот новый страшный враг?

Перед тем как остановиться на продолжительный отдых под мованой, буры тщательно осмотрели это дерево и другие и не нашли ничего подозрительного. Заметь переселенцы хотя одну цеце, они, конечно, тотчас отправились бы дальше.

Между тем вот как было дело.

Нападение крылатого неприятеля совершилось не более часа тому назад, совершенно неожиданно и внезапно.

До сих пор весь караван блаженствовал, отдыхая от утомительного путешествия. За исключением семьи ван Дорна и Кат-ринки Ринвальд, встревоженных долгим отсутствием Пита, все радовались прибыли мяса, доставленного убитыми буйволами. Тревога, вызванная накануне появлением стада буйволов, была уже забыта большинством переселенцев.

По случаю гибели всех баранов буры уже призадумались было насчет провизии, так как запасы, взятые в дорогу, подходили к концу; но вот совершенно неожиданно пожаловали буйволы — и запасы были возобновлены. Как же было не радоваться этому? Прокормить массу людей во время путешествия по необитаемым странам очень трудно. Положим, можно было рассчитывать на ловкость охотников, но во время перехода через местности вроде, например, пройденного с таким трудом карру редко когда попадалась подходящая добыча.

Под руководством трех главных буров весь караван весело занялся приготовлением впрок новой провизии. Буйволы были выпотрошены и разрезаны на части. Лучшие куски пошли на бютлонг, то есть были высушены на солнце. Этот способ сохранения мяса, известный в Мексике под названием тасахо, а в Южной Африке — шаркви, приносит громадную пользу в тех странах, где соль составляет предмет роскоши, иногда прямо недостижимой.

Бютлонг, нарезанный в виде узких полосок, унизывал гирляндами все места, где особенно палило солнце, постепенно принимая темно-коричневый цвет.

Благодаря обилию мяса ужин накануне был роскошный. На превращенном в очаг муравейнике жарилось множество бифштексов и варились языки буйволов, составляющие самое лакомое блюдо.

Завтрак в это утро был не хуже вчерашнего ужина, но почти никто не прикоснулся к нему. Пит ван Дорн был любимцем всего каравана, и потому его продолжительное отсутствие внушало всем опасение, как бы с ним не случилось несчастья. Не одна Катринка ходила в это утро с распухшими от слез глазами, так что ее расстроенный вид не обращал особенного на себя внимания, все более или менее были невеселы.

Часы шли за часами, а Пит все не возвращался. Беспокойство о нем возрастало с каждой минутой и достигло уже своего апогея к тому времени, когда прискакал Людвиг с радостной вестью, что молодой ван Дорн цел и невредим и скоро будет в лагере.

Впрочем, сначала, увидав быстро скакавшего Людвига одного, все подумали, что дело очень плохо. Даже Ян ван Дорн, несмотря на всю твердость его характера, побледнел немного, а жена его, мать Пита, не могла от волнения выговорить ни слова, хотя желала спросить у Людвига, где он оставил Гендрика. Катринка подумала, что всему конец, и, не выдержав, со слезами бросилась на шею плачущей Рихии. Слезы девушек смешались.

Но мало-помалу все объяснилось. Переселенцы тесной толпой окружили Людвига, жадно слушая его рассказ. Торопясь рассказать, молодой человек опускал подробности, а все желали знать их, поэтому его ежеминутно перебивали вопросами. Описание подвигов Пита возбудило всеобщий восторг. На бааса и его жену посыпались дружные поздравления. Госпожа ван Дорн, имевшая силы сдерживать слезы горя, не могла теперь удержаться от слез радости. Между тем Людвиг, войдя в роль оратора, продолжал красноречиво прославлять подвиги друга. Катринка слушала его с затаенным дыханием и с замирающим от различных волновавших ее чувств сердцем.

Среди всеобщего ликования по поводу этого рассказа вдруг раздался какой-то резкий свист, точно от удара бичом по воздуху, и послышалось жужжание. Вокруг лошади Людвига летало насекомое, хорошо известное по его коричневому цвету и желтым полоскам на брюшке. Трепеща длинными крылышками, оно, очевидно, искало места, куда бы вонзить свое жало.

Полагая, что Людвиг привез с собою это насекомое и что оно только одно, все бросились ловить его. Старались изловить его шляпами и платками, но напрасно: полуденная жара возбуждала насекомое, и потому не было никакой возможности изловить муху.

Цеце летала то направо, то налево, то вверх, то вниз и постоянно увертывалась от преследования. Жужжание его слышалось то тут, то там, точно насекомое издевалось над тщетными усилиями поймать его. Много рук угрожало маленькому чудовищу, но ни одна не могла схватить его.

Наконец насекомое полетело к загону, где пасся скот. Все бросились за ним и с ужасом убедились, что там целая туча мух уже напала на стадо.

— Ну, мы погибли! — закричали буры в один голос. — Нападение цеце — нужно скорее бежать отсюда!

Лагерь засуетился. Эта-то суета и была замечена издали молодыми людьми, повергая их в недоумение и ужас.

Оказалось, что цеце напали не только на коров и телят, но и на быков, служивших для упряжи, и на собак.

Последние тщетно старались ловить зубами жаливших их насекомых. Кусая самих себя, они в бессильной ярости катались по земле и бешено выли, не имея возможности избавиться от крылатых мучителей. Острые зубы их щелкали по воздуху, но ни одна муха не попадала под них.

— Скорее, скорее! — кричал ван Дорн, распоряжаясь приготовлениями к отъезду. — Здесь нельзя больше оставаться ни одной лишней минуты!

В надежде спасти стадо его поспешно собирали в одну кучу, отгоняя платками, шляпами и чем попало преследовавших его насекомых.

Возвращение Пита посреди этой суматохи было встречено далеко не так торжественно, как думали его встретить. Только мать и сестры крепко обнимали и целовали его. Катринка приветствовала его долгим красноречивым взглядом и крепким пожатием руки. Отец, Ганс Блоом и Клаас Ринвальд кратко, но сердечно выразили ему свою радость по поводу его возвращения целым и невредимым.

Этим пока все и ограничилось. Обстоятельства требовали усиленной и спешной деятельности всего каравана, и потому некогда было предаваться излияниям радостных чувств. Пит и Гендрик тоже приняли участие в общей суматохе.

Вскоре все пожитки буров были уложены в повозки, и караван готов был двинуться в путь.

Старшие буры наскоро составили совет, в какую сторону следует направиться. Мнения разделились, но недостаток времени не позволял входить в подробное их обсуждение. Останавливались только на более существенном.

Одни предлагали продолжать путь в прежнем направлении; но это значило следовать по берегу реки, окаймленному деревьями, в которых могли гнездиться тучи тех самых страшных насекомых, от которых они вынуждены бежать. Зачем и покидать мовану, если все равно не удастся отделаться от неприятеля и он будет встречаться на всем пути каравана по берегу реки?

Ян ван Дорн думал, что ядовитые мухи были привлечены проходившим стадом буйволов, которые, по всей вероятности, от них и спасались бегством. Другую причину стремительного бега этих крупных животных трудно было и предположить: их никто не преследовал, пожара степного поблизости тоже не было видно, — значит, цеце и, были причиной, заставившей стадо внезапно покинуть пастбище.

Это мнение было вполне основательно, но Ганс Блоом и Клаас Ринвальд не хотели согласиться с ним, утверждая, что удалиться наудачу в необозримые прерии, где нечем руководствоваться и трудно ориентироваться, крайне рискованно. Цеце, наверное, собрались все в одно место под мовану, где увидали стадо коров, а далее по всему протяжению реки не встретится, вероятно, ни одного насекомого.

Проводник Смуц сразу разрешил спор. Взобравшись с быстротою векши на вершину дерева, он заметил вдали горную цепь, тянувшуюся почти параллельно с рекою. Крикнув сверху о своем открытии, он живо спустился на землю и добавил:

— Это-то нам и нужно. Там нет деревьев, а потому не может быть и цеце. Заблудиться мы не можем, потому что горы идут по одному направлению с рекою. Придерживаясь этих гор, мы продлим наш путь дня на два, не больше.

— А на каком приблизительно расстоянии от нас находятся горы? — спросил баас.

— Около пяти-шести верст, — ответил Смуц.

— Ну, в путь! — крикнул ван Дорн повелительным голосом предводителя, хотя и испрашивая взглядом согласия своих двух товарищей.

— Ну, помоги, Господи, избавиться от этой новой беды! — проговорил Ганс Блоом.

Все набожно повторили его слова. Смуц занял свое обычное место впереди каравана. Повозки двинулись и тяжело загромыхали по лугу. Тенистый и гостеприимный уголок под мованой, за несколько минут перед тем кипевший жизнью, снова опустел.

Горная цепь, о которой заявил проводник и к которой должен был направиться караван, находилась по ту сторону реки, и потому нужно было переправляться через реку. Но путешественники этим не особенно смущались. Они знали место неподалеку от мованы, где можно было перейти реку почти вброд, но они упустили из виду проливной дождь, ливший ночью. В тропических странах в час выпадает дождя больше, чем в средней полосе в течение дня. По случаю этого дождя река сильно вздулась, местами даже выступила из берегов и образовала настоящие озера. Люди и животные еще могли бы переправиться вплавь, но как переправить на ту сторону тяжелые повозки?

Оставалось одно: ждать понижения воды. Буры сильно взволновались было этой неожиданной задержкой, но находчивый Смуц и тут успокоил их.

— Ждать долго не придется, будьте покойны, — заметил он.

Действительно, вода быстро убывала. В Африке вообще разлитие рек продолжается очень недолго.

Уровень реки понижался на глазах у переселенцев с удивительной быстротой. Казалось, будто вода безостановочно уходит в подземные резервуары. Буры со спокойным сердцем наблюдали за удивительным процессом быстрого убывания воды.

В надежде, что стоять долго не придется, не нашли нужным даже выпрягать повозки. Всадники спешились для приготовления всего необходимого для переправы.

Вскоре река вошла в обычное русло, и вновь показался брод.

Началась переправа. Упрямые упряжные быки заартачились, не желая идти в воду. Поднялся невообразимый шум: начались крики, взмахивали бичами, жамбоками и просто руками — кто чем мог. Наконец кое-как быки сдались и вошли в воду, но хлопанье бичей, свист жамбоков и оглушительные крики продолжались во все время переправы, так как упорные животные останавливались почти на каждом шагу.

После многих усилий весь караван наконец переправился на противоположный берег. Все вздохнули с облегчением.

Во время переправы случился комический инцидент, несколько развеселивший уставших и раздраженных буров.

Андрэ Блоом, завидуя успехам своего приятеля Пита ван Дорна, захотел унизить его в глазах Катринки. Питу не было необходимости приукрашивать и преувеличивать свои подвиги: факты говорили сами за себя. Катринка очень гордилась роскошной львиной шкурой, подаренною ей счастливым охотником.

Однако Андрэ настаивал на том, что история с берлогою гиены вымышлена и что Пит, вероятно, просто-напросто перекувырнулся через голову лошади благодаря собственной неловкости. При этом молодой Блоом выражал свое сожаление по поводу того, что не был свидетелем такой интересной сцены.

— Вот господин де Моор сопровождал нас в погоне за буйволами. Вероятно, и он одного мнения со мною, — добавил молодой человек. — Не правда ли, господин де Моор?

— О, конечно! — ответил тот с едва заметной насмешливой улыбкой.

— Удивляюсь, почему вы не хотите верить словам Пита, — заметила Катринка тоном, не допускавшим сомнения, что лично она питает непоколебимое доверие к старшему сыну бааса.

— Я вовсе не хотел оскорбить вас, барышня, когда сказала, что верю больше предположению Андрэ Блоома, чем рассказам Пита ван Дорна, — сказал Карл де Моор, резко подчеркивая последнюю часть своей фразы.

— Конечно, всем известно, что Пит еще слабоват в верховой езде! — присовокупил Андрэ.

Катринка ничего не сказала на эту шпильку молодого человека, но она задела ее сильнее, чем она хотела показать. Она хотела, чтобы все признавали достоинства и блестящие качества Пита одинаково с нею.

Если Андрэ Блоом рассчитывал выиграть в ее мнении, стараясь унизить своего соперника, то он горько заблуждался. Напротив, этим он только отталкивал ее от себя.

Что касается Карла де Моора, то он уже давно был ей противен, хотя она не могла хорошенько объяснить почему. Ей казалось, что он скрывает в себе какую-то неприязнь к баасу и его семейству, а его последнее замечание, которым он ясно выразил свое недоверие к Питу, окончательно оттолкнуло ее от него.

Оставшись наедине со своей матерью, Катринка не могла удержаться, чтобы не сказать ей:

— Как ты думаешь, мама: надежный ли человек Карл де Моор? Мне кажется, что он ненавидит бааса и его семейство.

— Я, право, не заметила ничего подобного, дитя мое, — мягко сказала госпожа Ринвальд. — За что же ему ненавидеть бааса, который относится к нему всегда так хорошо?

— Людвиг говорит, — продолжала Катринка, — что Пит подвергался всем тем опасностям, от которых спасся только благодаря своей неустрашимости, — прямо по милости Карла де Моора. Он мог бы одним выстрелом убить буйвола, но почему-то не сделал этого. Ты знаешь, мама, Людвиг никогда не будет говорить о том, в чем не уверен.

— Да, — сказала мать. — Но я знаю также и то, что молодые люди большей частью склонны все преувеличивать. Они часто высказывают такие суждения, в которых больше предвзятого, чем справедливого. Я не сомневаюсь в честности Людвига, но просто думаю, что он часто относится к некоторым вещам очень легко. В этом случае похожа и ты на брата, дитя мое. Берегись необдуманно оскорблять человека, который сумел заслужить уважение твоего отца, господина Блоома и даже самого бааса.

Катринка замолчала, не решаясь спорить с матерью. Но с этой минуты она стала чувствовать отвращение к Андрэ, относившемуся так насмешливо к Питу, и еще большее отвращение, смешанное с каким-то тайным страхом, к Карлу де Моору, который, как ей казалось, питал какое-то неприязненное чувство к баасу и его сыну.

Между тем Андрэ и не подозревал, какое неблагоприятное впечатление на Катринку производили его поступки. Во время переправы он все время суетился возле повозки Ринвальдов, навязывал свои услуги Катринке, кричал, жестикулировал больше всех, — словом сказать, исполнял роль человека, желающего во то бы то ни стало отличиться.

Катринка отвечала на все его выходки одним плохо скрытым презрением, отплачивая этим за его насмешки над Питом. Это задело Андрэ за живое. Не зная, на ком сорвать зло, он принялся хлестать нагайкой свою лошадь по чем попало. Лошадь возмутилась незаслуженными побоями, поднялась на дыбы и, поскользнувшись на скользких камнях брода, упала сама и всадника своего сбросила в реку.

Это неожиданное происшествие вызвало взрыв всеобщего хохота. Пока лошадь и всадник барахтались в воде, стараясь встать на ноги, все время раздавался звонкий серебристый смех Катринки, заглушавший, как казалось Андрэ, хохот других. Ему даже ясно послышалось, как она говорила сквозь смех:

— Андрэ Блоом был вполне прав, утверждая недавно, что такие полеты с лошади очень забавны, особенно для зрителей. Могу теперь подтвердить это.

Андрэ был вне себя от злости и стыда. В пылу досады он даже не имел утешения слышать, как за него заступилась добренькая Мейстья.

— Ты уж слишком жестока к этому бедному молодому человеку, — сказала она Катринке. — Несчастье может случиться со всяким. Его нужно скорее пожалеть, чем насмехаться над ним.

— Я и не улыбнулась бы даже, если бы он не издевался над Питом, — отвечала Катринка.

— Я вполне согласна с тем, что очень нехорошо поддаваться ревности, — продолжала со вздохом Мейстья. — Но согласись сама, что если бы Андрэ не старался так нравиться некоторой, очень близкой мне особе…

— Которая, кстати сказать, вовсе не желает нравиться ему, — с живостью перебила Катринка.

— Может быть, — заметила Мейстья. — Но я хотела только сказать, что, если бы не это чувство, он не был бы несправедлив к Питу. Ревность всегда подсказывает дурное… Во всяком случае, за исключением этого недостатка, Андрэ — превосходный молодой человек.

— Да?.. Ты находишь? — тоном сомнения сказала Катринка. — Ну, и советую тебе исправить его от этого недостатка.

Мейстья покраснела и не нашлась, что еще возразить.

Веселое настроение переселенцев, вызванное падением Андрэ с лошади, продолжалось, однако, недолго. Все были озабочены вредом, нанесенным уже, по всей вероятности, стаду каравана ядовитыми насекомыми.

— Неужели не существует никакого средства против укусов этого насекомого? — спросил Ганс Блоом своего друга Клааса Ринвальда.

— Никакого! — отвечал со вздохом последний.

— А как вы думаете: много уже успело пострадать коров?

— Наверное сейчас нельзя определить. Это мы узнаем потом. Яд цеце действует не сразу.

— Вот еще несчастье-то! — печально сказал он.

— Да, вы правы, дорогой Блоом, — согласился Ринвальд.

И оба друга поникли головами, погруженные каждый в невеселые думы.

Когда последняя корова перешла вслед за караваном на северный берег реки, путешественники были поражены новым сюрпризом.

— Слоны! Слоны! — закричал один из кафров.

Пугаться этого известия было нечего. Напротив, встреча со слонами обещала только хорошую добычу.

Однако, когда получили более подробные сведения от разведчика-кафра, радостное ожидание буров сменилось ужасом.

С противоположной стороны реки подходило к броду более сотни слонов.

Это были, вероятно, те самые слоны, которых переселенцы уже встретили раз ночью.

Толстокожие гиганты шли гуськом, один за другим. Очевидно, они тоже намеревались перейти через реку.

Здесь баас выказал свой ум и быструю сообразительность.

— Дайте им свободный путь, и чтобы никто не смел нападать на них! — приказал он своим людям.

Повозки были моментально отведены в сторону, стадо тоже, и, таким образом, дорога сделалась свободной.

Без этой предосторожности слоны, державшиеся прямой линии, смяли бы все на своем пути.

Разочарованный этими мирными мероприятиями, Пит приблизился к отцу и сказал ему;

— Как жаль, отец, упускать такую прекрасную добычу!

— А кто тебе сказал, что мы намерены упустить ее? — проговорил Ян ван Дорн с тонкой улыбкой. — Пойди, встань там, впереди, вместе с Гендриком. Клаас Ринвальд с сыном поместятся за деревом, Андрэ со своим отцом за другим. Карл де Моор встанет где ему угодно. Остальных я сам размещу. Но я требую от всех не делать ни одного выстрела без моего сигнала.

Заняв указанные баасом позиции, все стали спокойно ожидать слонов. Последние шли шагом, равнявшимся, однако, легкой лошадиной рыси.

Ян ван Дорн не ошибся. Слоны пришли к реке не на водопой, а действительно с целью перебраться на другую сторону. Напиться они могли бы в любом месте реки, но брод был, вероятно, только в одном месте на большом протяжении, и слоны это знали.

Когда слон-вожак ступил своей громадной ногой в реку, вода так и забурлила во все стороны. Это было старое животное гигантских размеров, с длиннейшими клыками и ушами. Его громадный гибкий хобот извивался змеею, но — увы! — в последний раз.

— Пли! — скомандовал баас.

Вожак, пронзенный множеством пуль, рухнул на месте, точно глыба, сорвавшаяся с какой-нибудь горы и упавшая в воду. Вместе с ним пало пятеро его товарищей, смертельно раненных.

Остальное стадо испуганно повернуло назад и в беспорядке бросилось бежать. Слышно было, как под напором гигантских животных гнулись и ломались мелкие деревья и кустарники, окаймлявшие тот берег реки.

— Ура! Славная победа! — воскликнул Ян ван Дорн, когда раненые слоны были добиты. — Если мы и лишимся части нашего скота, то с избытком будем вознаграждены за эту потерю. Мы продадим слоновую кость и получим возможность приобрести стадо втрое больше того, которое у нас было.

Действительно, груз каравана увеличился слоновой костью лучшего качества. Такая богатая добыча радовала всех.

Один, впрочем, человек не принимал ни малейшего участия в общей радости. Этот человек был Карл де Моор. Но так как все привыкли к его угрюмости, то никто не обращал на это внимания.

Склонив голову и нахмурив брови, он думал:

«Гм! Они добыли слоновой кости — пусть так. Но как они ее потащат, когда падут все быки?.. Погоди, мой милый, дорогой Лауренс, еще немного — и ты будешь отомщен! За это тебе ручается твой отец».

Прошло сорок восемь часов с тех пор, как караван вышел из-под мованы. Он выбрал новое место для стоянки, совершенно противоположное первому, и местность, и ландшафт были уже далеко не так удобны; самые лица переселенцев выглядели тоже по-другому: из довольных и веселых они превратились в мрачные и озабоченные.

Только положение повозок, расставленных четырехугольником, напоминало вид прежнего лагеря. Но стада коров и телят, и табуна лошадей, пасшихся, бывало, возле каравана под охраною собак, теперь не видно. Вместо обычных оживления и шума, царствовавших обыкновенно среди переселенцев, в настоящую минуту там уныние и зловещая тишина. Не слышно ни веселого говора, ни смеха. Люди только изредка перекидываются несколькими отрывистыми словами. Они тихо, как тени, бродят, повесив головы и окидывая скорбным взглядом местность вокруг повозок, сплошь усеянную трупами домашних животных.

Разрушительное дело цеце окончено. Все стадо каравана, все эти смиренные четвероногие слуги буров лежат холодными трупами или бьются в последних предсмертных судорогах угасающей жизни…

Злополучные переселенцы до последней минуты не теряли надежды, потому что пали не сразу все животные: симптомы отравления следовали один за другим постепенно. Некоторые животные, несмотря на зной тропического солнца» сильно дрожали, точно в сильный холод; отказывались от пищи; шерсть у них щетиною поднималась кверху, глаза блуждали, челюсти покрывались язвами; при этом они страшно худели и кончали припадком водобоязни, так что их приходилось убивать.

Другие погибали иначе. Это были, по-видимому, самые сильные организмы. Никто и не думал, что они заражены ядом цеце. Их оставляли на ночь спокойно уснувшими, а утром находили мертвыми.

Таким образом, погиб весь скот, а между тем не было недостатка в заботах о несчастных животных. Употребляли все известные и возможные средства, чтобы спасти их. Сначала полагали, что не все поражены ядом насекомого, но потом, со дня на день, пришлось убедиться в противном и признать горькую действительность.

Одна Гильди, лошадь Пита, осталась цела. Сначала думали, что этому счастливому исключению она была обязана тому обстоятельству, что находилась вне лагеря переселенцев во время налета ядовитых насекомых, но потом убедились, что это предположение неверно. Лошадь Гендрика, возвратившаяся в лагерь одновременно с лошадью Пита, пала; одни говорили, что мухи просто случайно не заметили ее, а другие утверждали, что своим спасением Гильди всецело обязана Питу. Молодой человек был так привязан к своему товарищу по приключениям, что не отходил от Гильди ни днем, ни ночью и употреблял все усилия, чтобы не дать ей погибнуть. Хотя изнуренная лошадь и была теперь больше похожа на заморенную клячу, чем на кровного скакуна, но все-таки можно было надеяться, что при хорошем уходе и корме она оправится.

Местность, на которой остановились буры, как сказано выше, вполне гармонировала с их настроением. Это была широкая мрачная котловина, окруженная с двух сторон дикими угрюмыми скалами, почти сходившимися вместе у начала оврага. Над серединой образовавшегося таким образом ущелья нависла громадная глыба, ежеминутно угрожавшая обрушиться вниз. Подножия скал обросли эвфорбами и алоэ, дававшими немного тени. За исключением этой суровой растительности не было другой. Ни деревца, ни травки. Лишь в одном месте котловины виднелось два-три жалких куста, немного тощей травы и несколько экземпляров верблюжьего терновника, на ветвях которого раскачивались, точно длинные кошельки, гнезда птиц-ткачей.

Невдалеке журчал ручей, окаймленный дерном, которого хватило бы на несколько дней на прокорм скота.

Возле этого ручья Пит и поместился со своею лошадью. Молодой человек с самого начала бегства каравана из-под мо-ваны решил отделить Гильди от остальных животных. Ему говорили, что зараза ядом цеце не переходит от одного животного к другому, но он стоял на своем, что лучше изолировать свою лошадь. Упорство свое он оправдывал тем, что Гильди осталась цела, тогда как все другие животные пали.

Молодой человек так добросовестно исполнял роль сиделки около своего четвероногого друга, что спал только днем, пока Гильди кое-как бродила по траве. Не будь ночи так темны, он увидал бы во время своего бдения, как посреди скота неслышно скользила, точно тень, какая-то человеческая фигура.

Появление по ночам этой тени могло бы объяснить бурам некоторые совершенно непонятные случаи внезапной смерти скота, очевидно, вовсе не зараженного ядом цеце. Но переселенцам и в голову не могло прийти подозревать кого-нибудь из своей среды в дурных намерениях. Укусы ядовитых насекомых служили в их глазах совершенно достаточным объяснением падежа животных. Буры сочли бы сумасшедшим того, кто высказал хотя бы малейшее сомнение в этом. Они были уверены, что никому не может быть пользы от такого несчастья, так как весь караван одинаково должен страдать от него не только в настоящем, но и в будущем.

Что теперь предпринять злополучным бурам в этой пустыне, вдали от всякого жилья? Как выбраться из нее? Кто повезет теперь их подвижные дома-повозки?

Убедившись в безвыходности своего положения, переселенцы впали в полное отчаяние. Им оставалось теперь ждать только смерти, которая избавила бы их от всех мучений, предстоящих им в недалеком будущем.

Сидя на громадных каменных глыбах, сорвавшихся с утесов и покрывавших часть оврага, Ян ван Дорн, Клаас Ринвальд и Ганс Блоом обсуждали свое положение.

— Что за ужасное несчастье! — говорил Клаас Ринвальд. — Без овец и коров мы еще могли бы обойтись: наши молодцы настреляли бы нам дичи на пищу, а от недостатка молока еще никто не умирал; но остаться без лошадей и быков — это уж полная погибель! Ведь без них нам отсюда не выбраться… Что теперь будет с нами?..

— С нами?! — вскричал Ганс Блоом. — Эх, милый Ринвальд, о нас и говорить много не стоит! Если бы мы были одни, то взяли бы да и пошли пешком. Пройти несколько сотен верст — не Бог весть какой труд… Устали бы немного — вот и всё. Но как быть с женщинами и детьми? Вот в чем вопрос!

— Быть так близко от цели и не иметь возможности достичь ее — _это поистине ужасно! — продолжал Клаас Ринвальд. — Мне кажется, что хуже этого ничего не могло случиться с нами.

— Погодите отчаиваться, друзья мои, еще не все погибло! — сказал Ян ван Дорн тем авторитетным тоном, которым он всегда говорил в важных случаях со своими приятелями, стоявшими ниже его по уму и энергии. — Вполне согласен, что положение наше отвратительно, но все-таки унывать и отчаиваться не следует; этим не поправим беды. Докажем, что мы истинные буры, решительные и способные вывернуться из всякого затруднения. Постараемся же лучше придумать что-нибудь.

Клаас Ринвальд и Ганс Блоом покраснели, стыдясь своей минутной слабости. Слова Яна ван Дорна ободрили их, но вместе с тем задели за живое, затронув их самолюбие.

— Давайте же обдумывать, как нам быть и что предпринять, — продолжал Ян ван Дорн.

— Будь мы, мужчины, одни, нечего было бы и думать, — сказал Ганс Блоом.

— Что же вы сделали бы в этом случае? — спросил его баас.

— А вот что. Я преспокойно вернулся бы назад, туда, откуда мы вышли, и снова принялся бы за работу. Там, наверное, нашлись бы люди, знающие меня за честного человека, и не отказались бы помочь мне деньгами или скотом. Я выплатил бы им понемногу долг и по-прежнему зажил бы без нужды и забот. Конечно, я говорю не об одном себе, а о всех нас, — добавил Блоом, скромно оглядывая своих товарищей.

— Да? Но ведь, таким образом, мы снова попали бы в то подчинение, от которого именно и бежали! — воскликнул ван Дорн, сверкнув глазами. — Мы сделались бы английскими подданными — мы, потомки тех голландцев, которые колонизировали Трансвааль и неусыпными трудами, борясь с природой, зверями и дикарями, сделали из него мирный и плодородный уголок и основали общину свободных вэ-буров! О нет! Лучше умереть, чем попасть снова в рабство!

— Кроме того, — подхватил Клаас Ринвальд, бывший одного мнения с Яном ван Дорном, — вы, друг Блоом, забываете о трудностях перехода через карру. Если мы с трудом перебрались через него, имея лошадей и быков, то каково нам было бы теперь идти без них!.. Ну, мы с вами с помощью наших ружей, положим, как-нибудь и пробрались бы назад, а женщины и дети? Могут ли они следовать за нами пешком по местности, где на каждом шагу угрожают всевозможные опасности и препятствия?.. Нет, милейший Блоом, ваше мнение никуда не годится… Я не упрекаю вас за него — Боже меня сохрани, — а только… так говорю. В данном положении я и сам не могу придумать ничего лучшего.

— Очень жаль! — произнес ван Дорн с чисто голландской флегматичностью, выпуская из трубки облака дыма.

— Если вы придумали что-нибудь, то не мучьте нас, сообщите скорее! — сказал Ринвальд.

— Да, уж действительно только вы один и можете не унывать даже в таком невозможном положении! — воскликнул Блоом.

Ян ван Дорн невольно улыбнулся и сказал:

— Я вам объясню мою мысль, и, надеюсь, вы согласитесь со мною. От места, где мы жили, мы отошли уже слишком далеко, а до места, куда стремимся, теперь близко. Удивляюсь, как вы оба не принимаете этого в расчет. Несколько сотен верст могут пройти и женщины, и дети, конечно, небольшими переходами. Вы мне возразите на это: что же мы будем делать там, не имея ничего, кроме своих рук? Не жить же нам подобно бушменам и, подобно им, питаться одними кореньями да мясом отвратительных пресмыкающихся? Мы христиане, а не дикари-язычники!.. Вы согласны с этим?

— О да, конечно! — воскликнули оба бура.

— Я в этом уверен, — продолжал ван Дорн, — поэтому и не сделал вам такого дикого предложения. У меня есть другой план, придуманный, впрочем, не мною, а Карлом де Моором, и я вполне с ним соглашаюсь…

— Карлом де Моором?! — вскричали Блоом и Ринвальд.

— Да, Карлом де Моором, — повторил баас. — Чему же вы удивились? Разве вы забыли, что именно он всегда и дает хорошие советы? Мы все стали было в последнее время относиться с недоверием к этому достойному человеку после того, как он оставил без помощи Пита на охоте за буйволами. Я говорил с ним по этому поводу, и он объяснил мне, что не решился убить буйвола ради того только, чтобы пощадить самолюбие моего сына и не показать недоверие к его охотничьим способностям… Вы ведь знаете, как Пит самолюбив… Относительно же Моора я всегда говорил раньше и скажу теперь, что это превосходный человек: умный, смелый и крайне преданный нам и нашему делу. Он только на вид суров и мрачен вследствие испытанных им несчастий, но на самом деле у него крайне отзывчивая душа, мягкое и великодушное сердце, готовое всегда помочь своему ближнему… Его мнение в настоящем случае таково: так как повозки нам более не нужны, мы должны оставить их здесь, а сами вернуться на место первой нашей стоянки, под мовану. Там мы будем ожидать помощи, за которою отправится Моор один. Провизии у нас хватит еще на неделю, а за это время он подготовит все нужное для нашего спасения. Я вполне согласен с этим планом.

— Отсюда даже до Зутпансберга, где можно найти какую-нибудь помощь, не менее ста верст, — грустно заметил Блоом.

— Моор и не пойдет туда, — продолжал ван Дорн. — Он постарается отыскать вождя племени тебелов Мозелекатсэ, которому когда-то оказал услугу. Он, конечно, не забыл ее — эти дикари никогда не забывают оказанных им услуг — и, в свою очередь, не откажется помочь мне. У нас есть кое-какие вещи, которые Мозелекатсэ возьмет в обмен за несколько лошадей, быков и коров. Что вы скажете на это?

— По моему мнению, лучшего придумать ничего нельзя, — проговорил Ринвальд.

— Я того же мнения, — согласился и Блоом. — Чем скорее мы уберемся из этого проклятого места, тем будет лучше. Крайне неприятно иметь перед глазами эти разлагающиеся, смердящие трупы животных, да и для здоровья это очень небезопасно.

— Вы вполне правы, дорогой Блоом, — подтвердил ба-ас. — Я сейчас распоряжусь, чтобы готовились в путь, а там чего Бог даст.

Ганс Блоом был прав, говоря, что близость разлагавшихся трупов животных угрожала опасностью для здоровья переселенцев. В первое время трупы павших животных зарывались, но потом, когда скот начал падать целыми массами, у несчастных собственников его прямо, как говорится, опустились руки. Запах от гниющих трупов делался положительно невыносимым; поэтому действительно следовало спешить убраться из этого места, становившегося гнездом миазмов и заразы.

Множество хищных животных, привлеченных видом и смрадом падали, уже дожидались на утесах вожделенной минуты, когда уберутся люди и можно будет вдоволь полакомиться богатой добычей. Жалобный вой шакалов смешивался с криками гиен и режущими ухо голосами павианов. Концерт голодных зверей был поистине ужасающий.

На самой вершине скалы сидели, тоже выжидая добычи, громадные коршуны, сверкая огненными глазами, и время от времени испускали пронзительные крики, в которых так и слышалось все нетерпение их хищной природы.

Высоко-высоко, в самом поднебесье, едва видимые простым глазом, кружились орлы, также, очевидно, желавшие принять участие в богатом пире…

Окончив совет со своими товарищами, Ян ван Дорн собрал всех членов каравана и, не объясняя им подробностей своего плана, объявил о необходимости немедленного возвращения под мовану и приказал готовиться к выступлению.

К счастью, он имел дело с мужественным и рассудительными людьми, готовыми на всевозможные труды и лишения и не задумывающимися ни перед какой опасностью. Ни одного упрека, ни одной жалобы он не услышал, даже ни одной слезы не увидел на лицах женщин. Все одинаково хорошо понимали свое положение и безропотно покорялись необходимости.

Только в минуты подобных испытаний и можно вполне узнать и оценить завидный характер голландцев. Выходя из своей обычной флегмы, они в эти минуты являются стоиками, которых ничто не в состоянии смутить. Победить или молча, с достоинством, умереть — вот их девиз.

Распоряжение бааса было выслушано без малейшего протеста и тотчас же стало приводиться в исполнение.

Переселенцы были даже рады снова возвратиться на прежнее место, где были такие роскошные деревья, усыпанные вкусными плодами, где была веселая зелень, радовавшая глаз, и протекала прекрасная река.

Если там еще и остались цеце, то опасаться их было больше нечего: насекомые эти никогда не нападают на человека. Они могли быть вредны только для лошади Пита, но, наверное, давно уже улетели в другое место производить свои опустошения среди животных.

Сборы в обратный путь пошли очень быстро. Переселенцы не хотели оставить ничего, кроме пустых повозок; поэтому приходилось нести очень много. К счастью, они не успели отойти слишком далеко от мованы, и можно было все перенести в несколько приемов. Чтобы не терять времени, баас посоветовал одним заняться исключительно упаковкой вещей, а другим — переноской их под мовану.

Женщинам и детям, сообразно с их силами, тоже дали по небольшой ноше и отправили их вперед в сопровождении нескольких человек для охраны.

Сопровождал их, между прочим, и Андрэ Блоом. Он и его товарищи-спутники не имели никакой ноши, кроме оружия, на случай защиты от нападения диких зверей. Но, видя, что никакой опасности, по-видимому, не угрожает, они предложили женщинам нести их ношу.

Мать Андрэ, понадеявшись на свои силы, взяла больше, чем была в состоянии снести, и совершенно согнулась под тяжестью своей ноши, но тем не менее она отклонила предложение сына облегчить ее труд.

— Ничего, донесу как-нибудь и сама, — сказала она веселым тоном. — А ты вот лучше помог бы девочкам: у них силы меньше, чем у меня. Смотри, как им трудно.

Андрэ в душе очень желал бы подслужиться Катринке, но не решался предлагать ей своих услуг после эпизода во время переправы через реку, да кстати и Пит уже предупредил его, взвалив себе на плечи ношу Катринки и посадив на нее любимицу девушки, маленькую обезьянку Грэ, которая все время строила уморительные гримасы и по временам слегка попискивала.

Нужно сказать, что эта обезьянка очень недолюбливала Андрэ и постоянно старалась досадить ему чем-нибудь. Так и на этот раз. Не успел молодой человек приблизиться нечаянно к Питу, маленькое животное моментально стащило у него с головы шляпу и потешно махало ею в воздухе перед самым носом Андрэ, не давая ему, однако, ее поймать.

Эта выходка уморительного животного всех очень рассмешила и страшно обозлила Андрэ; но, опасаясь новых насмешек со стороны Катринки, он удержался пока от всяких проявлений своей злобы и притворно равнодушно продолжал путь с открытой головой при веселом смехе спутников.

Над ним, по обыкновению, сжалилась Мейстья.

— Фу, какая ты противная! — крикнула она обезьяне. — Только и думаешь, как бы делать неприятности!.. Отдай мне шляпу!.. Слышишь, Грэ?!

Вместо того чтобы послушно отдать шляпу, обезьянка насмешливо оскалила зубы и надела ее на себя. Шляпа закрыла ее почти всю. Найдя, что так неудобно, она приподняла край шляпы, выставила из-под него свою мордочку и показала Мейстье язык.

Девушка знала, чем взять расшалившееся животное. Она достала из кармана кусочек вкусного сдобного печенья, показала его обезьянке и сказала:

— Хочешь этого, Грэ? А?

Маленькие черные лапки тотчас же швырнули шляпу и протянулись за печеньем. Мейстья подхватила шляпу на лету и подала ее Андрэ, говоря:

— Вы слишком добры к этой хитрой плутовке На вашем месте я проучила бы ее немножко за такие шалости… Надевайте же скорее шляпу, не то вы рискуете получить солнечный удар.

— Вот вы так действительно очень добры, Мейстья! — заметил Андрэ, тронутый заботливостью девушки. — Благодарю вас. Если бы моя голова и не пострадала от солнечного удара, то шляпа, наверное, сильно бы потерпела от этого маленького уродца. Позвольте и мне, в свою очередь, услужить вам. Давайте я понесу ваш узел. Вам тяжело нести его.

— О нет, вовсе не тяжело! — сказал было Мейстья, но, заметив, что отказ ее сильно огорчает молодого человека, она предложила ему нести узел вдвоем. Он охотно согласился. Так они и продолжали идти вместе, оживленно болтая и перекидываясь шутками.

С этого времени молодая парочка подружилась на всю жизнь.

Когда этот, так сказать, передовой отряд переселенцев прибыл на место назначения, то там действительно не оказалось ни одной цеце. Таким образом, можно было смело привести туда Гильди, не рискуя лишиться единственного уцелевшего у буров домашнего животного. В этом, впрочем, пока еще не предвиделось надобности. Пит намеревался сопровождать Карла де Моора к вождю тебелов и хотел нагрузить на оправившуюся уже лошадь подарки для Мозелекатсэ. Явиться с пустыми руками было неудобно: дикари не менее цивилизованных людей любят подарки.

Перетаскивались из оврага к моване целых три дня. Все очень измучились от этой возни, но никто не думал жаловаться. Слух о намерении Карла де Моора и Пита просить помощи у Мозелекатсэ ободрял переселенцев и внушал им надежду на скорое избавление от всех испытываемых ими невзгод.

Когда в овраге не осталось ничего, кроме пустых повозок, молодые люди принялись за последние. Они рассчитывали при помощи кафров и готтентотов перетащить и повозки под мовану.

Но пока они советовались, как переправить туда тяжелые колымаги, солнце уже стало спускаться за горизонт.

Опасаясь, что не успеют засветло добраться до лагеря, молодые люди решились переночевать в последний раз в негостеприимном месте и расстаться с ним навсегда ранним утром.

— Не зажечь ли нам костер? — спросил у Пита Людвиг. — Ведь тут, около падали, бродят дикие звери. Вон они как завывают!

— Ну, вот еще, к чему это! — сказал Пит. — У них такая богатая добыча, что они и не подумают обращать на нас внимание, если бы даже мы лежали прямо у них на виду… На этот раз нам решительно нечего их опасаться, будь уверен. Давай скорее спать, и не заметим, как пройдет ночь.

Молодые буры улеглись в повозках, а слуги поместились снаружи, завернувшись в свои кароссы.

Каросса состоит из нескольких сшитых вместе различных звериных шкур и служит, смотря по надобности, то плащом, то одеялом. Этот вид одежды употребляется всеми дикими племенами, обитающими в Южной Африке. Вожди племен делают ее из шкур леопарда, что и является у них отличительным признаком их достоинства.

Улегшись, молодые люди и их слуги вскоре убедились, что в пустыне нельзя спать, не приняв известных предосторожностей. Едва они успели уснуть, как были разбужены страшным ревом, криком и рычанием. Казалось, в это место сошлись хищные звери со всей Африки. В предшествовавшие ночи переселенцы раскладывали костры, державшие неприятных посетителей в почтительном отдалении. Голоса их хотя и слышались, но далеко не так ясно, как на этот раз, когда четвероногие хищники подошли гораздо ближе.

Грозное рычание львов, леопардов и пантер покрывалось пронзительным визгом, воем и хохотом гиен и резким лаем шакалов. Этот наводящий ужас звериный концерт, повторяемый тысячью отголосков со стен скал, далеко разносился по окрестностям.

Сначала, спросонья, молодые буры ничего не поняли, предполагая, что они находятся под влиянием кошмара.

— Ай-ай, мингеры! — кричали испуганные, дрожащие слуги, забираясь к ним в повозки. — Выгляните, пожалуйста, посмотрите, что делается вокруг нас!

Буры поспешно выглянули из повозок и замерли от ужаса. Взорам их, при свете луны, представилось нечто вроде адского шабаша.

Целые сотни разъяренных кровожадных зверей оспаривали Друг у друга остатки падали, с дикой яростью вырывая их друг у друга при помощи своих страшных зубов и когтей. Шерсть летела клочьями, кровь лилась целыми потоками, глаза у всех горели диким огнем; все это вместе с разноголосым воем, лаем и ревом могло устрашить самого храброго человека.

— Да, глупо мы сделали, что не зажгли костров! — воскликнул потрясенный этим зрелищем Пит. — Это я виноват… Я отговорил принять эту необходимую предосторожность… Не понимаю, зачем послушали меня!.. Боже мой, Боже мой, что нам теперь делать?.. Ведь когда они покончат с падалью, то бросятся и на нас… А я, дурак, думал, что им всем хватит наших погибших животных!.. Оказывается, их здесь такое количество, что они в состоянии сожрать всю Африку!.. Ах, я дурак, дурак!..

К счастью, верхи у повозок не были сняты. Укрываясь под ними, переселенцы надеялись остаться незамеченными. Плотно прижавшись друг к другу и дрожа от страха, буры и их слуги сидели неподвижно. Страшась выдать свое присутствие каким-нибудь шумом, они едва слышным шепотом обменивались отрывистыми фразами.

Однако молодость скоро взяла свое. Питу, Гендрику и Людвигу показалось постыдным трусливо прятаться от опасности и полагаться на произвол случая.

— Не лучше ли нам дать этим бестиям генеральное сражение? — предложил Гендрик, молча обдумав вопрос со всех сторон. — Нас ведь довольно много, и мы все вооружены.

Товарищи единодушно одобрили это предложение Гендрика, а Пит так даже ухватился за него со свойственным ему увлечением, тем более что и он подумывал об этом.

— Да! — пылко воскликнул он. — Мы не бабы, чтобы ныть и дрожать от страха… Мы уже мужчины и буры и должны храбро смотреть в глаза опасности, а не прятаться малодушно от нее!.. Пойдемте, друзья, сделаем попытку пугнуть этих кровожадных хищников и докажем им, что человек все-таки выше их, несмотря на всю их силу!

Через несколько минут молодые буры и их слуги открыли сильный огонь из всех имевшихся у них ружей.

Неожиданность этого нападения и страх моментально заставили онеметь шумное сборище четвероногих хищников. Гиены и шакалы первые бросились бежать. Львы, гибкие леопарды, более храбрые и сильные, пытались было броситься на своих врагов, но, не видя их из-за опущенных верхов повозок, они только понапрасну подставляли себя под новые выстрелы. Роеры делали свое дело: из зверей, не хотевших или не успевших бежать, ни одного не осталось в живых. Вскоре весь овраг был усеян трупами убитых, заменившими только что поеденную ими самими падаль.

Битва окончилась. Оставшиеся в живых или легкораненые звери бежали. Охотники с гордостью подобрали четырех львов, трех львиц, пять леопардов и с десяток пантер. Со всех этих убитых врагов они рассчитывали снять шкуры и привезти их с собою под мовану как трофеи своей победы над громадным скопищем кровожадных врагов.

Много зверей было убито, но еще больше бежало. Бежавшие легко могли опомниться, возвратиться назад и сделать с еще большими силами правильное нападение на охотников. Ввиду этого было разложено два громадных костра и поставлено, на всякий случай, несколько часовых.

От возбуждения никому не хотелось спать, и потому решили тотчас же, пользуясь лунною ночью, снять шкуры с добычи. На эту работу ушло более двух часов, и, когда ее окончили, на востоке стало уже алеть; пора было собираться в лагерь.

Уложив драгоценные шкуры в повозки, молодые герои, несмотря на так беспокойно проведенную ночь, не чувствовали особого утомления. Они бодро и весело отправились в путь, с трудом двигая, при помощи слуг, тяжелые колымаги.

Дня через два переселенцы устроились по-прежнему под мованою. Не было только стада, оживлявшего когда-то картину, остальное же все казалось по-старому.

Из верхов повозок устроили три шатра для женщин и детей, а для мужчин был сложен гартебест.

Гартебестом называется род хижины. Слово это голландское и означает «антилопа». Вследствие своего сходства по наружному виду с антилопою хижины эти и получили такое название. Подобного рода жилища везде возводятся бурами для временного пребывания. Стены этих жилищ делаются из смеси песка с землею, а кровли — из камыша и травы. В таких же хижинах живут и дикие туземцы Южной Африки.

Слуги же буров — кафры и готтентоты, неизбалованные и неприхотливые по природе, спали где и как попало: кто на ветвях мованы или в пустых муравейниках, кто забирался в дупло баобаба, а кто так и прямо укладывался спать на земле, под деревьями, где было удобнее всего.

На следующее утро должны были отправиться послы к вождю племени тебелов. Выбрали троих: Пита ван Дорна, Людвига Ринвальда и Карла де Моора.

Без лошадей и волов невозможно было двигаться дальше; несколько пар этих животных и решено было просить у Мозелекатсэ.

Послы брали с собою шесть кафров как для своей охраны, так и для того, чтобы вести волов и лишних лошадей, кроме тех, на которых поедут назад Карл де Моор и Людвиг Ринвальд.

Смуц тоже просил позволения присоединиться к посольству, мотивируя свою просьбу тем, что он знает пустыню как свои пять пальцев и потому с ним нечего будет опасаться сбиться с дороги; кроме того, ему известны язык и нравы дикарей, с которыми придется объясняться.

Баас охотно готов был исполнить просьбу проводника, но Карл де Моор решительно воспротивился этому.

— Не к чему нам брать с собою лишнего человека, — заметил он. — Я сам отлично знаю эту часть Африки и язык ее обитателей, будьте покойны. Я никогда не берусь за то, чего не знаю. Это вам должно быть известно лучше, чем кому-либо, господин ван Дорн.

Слова эти были сказаны Моором таким тоном, как будто он был очень оскорблен предложением Смуца. Заметив это, Ян ван Дорн поспешно сказал:

— Нет, нет, Смуц останется здесь! Я вполне полагаюсь на вас, господин де Моор.

Смуц молча поклонился и отошел в сторону.

Катринка, очевидно, сильно грустила. Ей нужно было призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не разрыдаться и примириться с мыслью о необходимости этой экспедиции, сопряженной, конечно, с разными опасностями для ее брата и Пита.

— Надолго ли уходите? — едва сдерживая слезу, спросила она у молодых людей.

— О нет! Мы постараемся возвратиться как можно скорее, — сказал Пит.

— Не обещайте ничего заранее, Пит, — заметил Карл де Моор. — Мы не на прогулку едем. Мало ли что может нас задержать в пути! Барышня Катринка напрасно будет беспокоиться, если мы возвратимся не так скоро, как вы говорите, — прибавил он каким-то загадочным тоном.

— Господин де Моор вполне прав, — подтвердил Людвиг. — Срок нашего возвращения определить положительно невозможно. Ведь мы даже не знаем, сколько ходьбы до места, куда мы направляемся, и как долго пробудем мы там.

— Ну, — заметил Пит, — приблизительно-то можно рассчитать, сколько времени мы будем в пути. По карру, например, хода дня два…

— Да вдвое больше на переход через эту пустыню, — перебил Карл де Моор.

— Ну, мы постараемся перейти скорее! — самоуверенно проговорил Пит, желая успокоить Катринку и своих сестер, глядевших на него с тайной тревогой.

— Дня два необходимо еще прибавить на путешествие от карру до резиденции Мозелекатсэ, — продолжал Карл де Моор, — вот вам уж и восемь дней на один только конец. А если к этому прибавить разные непредвиденные случайности…

— Но назад вы ведь поедете на лошадях, значит, на обратный путь вам понадобится меньше времени, — перебила Катринка.

— Это так, барышня, — согласился Моор. — Но представьте себе, что Мозелекатсэ окажется в отсутствии и что переговоры наши могут затянуться. Кроме того, на значительно ускоренный обратный путь нельзя рассчитывать уже по одному тому, что быки, если нам удастся получить их несколько пар от Мозелекатсэ, не могут всю дорогу бежать рысью, и нам волей-неволей придется ехать шагом. Все это необходимо иметь в виду. Вообще, по моему мнению, нельзя рассчитывать на наше возвращение ранее семнадцати или восемнадцати дней, и то при самых благоприятных условиях.

— О, как долго! — воскликнула Катринка, тоскливо глядя на Людвига и Пита, особенно на последнего. — А вдруг на вас нападут дорогою…

— Мы будем защищаться, — горячо перебил Пит. — Мы уже, кажется, не раз доказали, что умеем защищаться. Не бойтесь ничего, дорогая Катринка, — добавил молодой человек, понижая голос. — Что значит для меня какая бы то ни было опасность, когда я знаю, что подвергаюсь ей ради того, чтобы оказать услугу вам!

Катринка невольно вспыхнула от этих слов и поблагодарила юношу долгим красноречивым взглядом.

— Мы и так многим обязаны вам, — прошептала девушка. — Я, право, не знаю, чем мы можем отплатить вам за все, что вы для нас делали.

— Чем? По возвращении из экспедиции я вам отвечу на этот вопрос, — так же тихо произнес молодой человек.

Девушка еще больше вспыхнула и опустила глаза в землю.

— А пока, — продолжал Пит, — позвольте мне надеяться, что вы будете молиться за нас… за меня и что вам не наскучит вспоминать с моими сестрами хоть изредка обо мне.

— О, Пит! — невольно воскликнула девушка. — Неужели вы можете сомневаться в этом? Я сама буду постоянно искать общества ваших милых сестер… Мы будем все время говорить только о… вас и молиться за ваше благополучное возвращение.

— Благодарю, Катринка. Эти слова ободряют меня. Я очень счастлив, что слышу их. Судя по ним, я смею надеяться, что вы… что я не совсем противен вам?

— О, Пит, будьте уверены, что вы имеете во мне самого лучшего друга! Что бы ни случилось, я никогда, никогда не… забуду вас!

Высказав все это, девушка окончательно смутилась, убежала к своей матери и бросилась ей на шею. Мать хотя и не слыхала, о чем говорили молодые люди, но поняла, что между ними произошло почти объяснение, и крепко прижала к груди Катринку.

Бегство девушки помешало Питу довести до желанного конца объяснение, но он отлично понял ее последние слова, и сердце его затрепетало от счастья.

Между тем госпожа ван Дорн говорила Карлу де Моору:

— Поручаю вам, Моор, своего сына. Вы знаете, как он еще молод и горяч. Я так боюсь за него. Излишняя смелость может снова вовлечь его в беду. Удержать его от этой экспедиции я, конечно, не имею права: он идет в качестве представителя своего отца. Ради Бога, обещайте мне следить за ним и по возможности оберегать его. Я только тогда буду спокойна, насколько можно быть спокойной в моем положении, когда получу от вас такое обещание.

При первых словах госпожи ван Дорн по лицу Карла де Моора пробежала нервная судорога, а при последних он сделал было даже движение рукою, точно хотел отстранить от себя кого-то, но сейчас же овладел собою и проговорил своим обычным сухим, почти грубым тоном:

— Я сам был отцом и не могу… забыть этого.

Госпожа ван Дорн не обратила внимания на загадочный смысл фразы Моора и в порыве искреннего доверия и материнских чувств протянула ему руку.

— О, благодарю вас! — сказала она. — Эти слова успокаивают меня лучше всяких многословных обещаний. Я знаю, что вы наш лучший друг, и мы вполне полагаемся на вас. Да сохранит вас Господь!

Госпожа ван Дорн не подозревала того, что в эту минуту таилось в груди Карла де Моора. Она и представить себе не могла, чтобы этот человек был исполнен тайной ненавистью и жаждою мести, ожидавшими лишь удобного случая вырваться наружу.

А между тем это было верно. Карл де Моор действительно давно и с редким терпением выжидал случая погубить бааса и его семейство. С этой целью он и присоединился к каравану переселенцев.

Смерть самого Яна ван Дорна не казалась ему достаточным возмездием за то, что он сам выстрадал по его милости. Моор знал, что баас больше всех из своего семейства любит старшего сына, Пита, и потеря его была бы для него особенно тяжела; поэтому Моор и хотел выбрать Пита первою жертвою своей мести, а потом погубить и все семейство ван Дорна.

Но чем мог внушить Карлу де Моору такую жажду мести Ян ван Дорн, этот благороднейший, великодушнейший из людей? Дело заключалось в следующем.

Лет за пять перед описываемыми событиями Карл де Моор был счастливым отцом семейства и богатым собственником, уважаемым всеми соседями. В течение одного года он лишился всего: состояния, любимой жены и сына. С последним ударом судьбы он сделался таким, каким мы его теперь видим: мрачным, угрюмым и необщительным.

Первым его несчастьем была смерть сына Лауренса, красивого и храброго молодого человека, составлявшего радость и гордость отца. Он погиб на охоте, вдали от дома родителей. Друг Моора, с которым уехал Лауренс на охоту, возвратился один и рассказал злополучному отцу, что он с Лауренсом примкнул по дороге к большому обществу соседних охотников. Дорогою на охотников напали бушмены, взяли Лауренса в плен и тут же убили, причем ни начальник охотничьей экспедиции, ни члены ее не сделали ни малейшей попытки к спасению несчастного пленника, хотя и имели полную возможность это сделать.

Из дальнейших слов рассказчика Карл де Моор узнал, что начальником охотничьей экспедиции, к которой примкнули его друг и сын, был Ян ван Дорн. Моор находил, что, раз его сын отдался под покровительство ван Дорна, последний обязан был сделать все от него зависящее для спасения молодого человека и, если он этого не сделал, значит, он — подлец, достойный возмездия и наказания.

Мать Лауренса умерла через несколько дней после известия о гибели единственного, горячо любимого сына. Доведенный этим новым ударом до полного отчаяния, чуть не до сумасшествия, Карл де Моор на скорую руку, за десятую часть стоимости, распродал все свое имущество и погнался за Яном ван Дорном, считая его настоящим убийцей Лаурейса и поклявшись жестоко отомстить ему за сына.

«Око за око, зуб за зуб! — постоянно твердил он. — Отныне это цель моей жизни!.. У ван Дорна есть дети, есть любимый сын. Я погублю сначала его, потом и других… Пусть умрет тогда с отчаяния его жена, как умерла моя. Пусть и он изведает отцовское горе!..»

Месть вовсе не была свойственна Карлу де Моору. Не в его характере было действовать из-за угла и устраивать западни. Но смерть сына и жены ожесточила его до неузнаваемости и внушила ему уверенность, что он обязан отомстить за них, обязан воздать «око за око, зуб за зуб». Эта уверенность не покидала его ни на минуту.

Он нашел Яна ван Дорна в самый момент приготовлений к переселению и присоединился к его каравану.

Мы видели, что ему удалось вкрасться в доверие к бурам, в особенности же к ван Дорну, но видели также и то, что, не будь его, они не лишились бы всего своего стада. Цеце успели заразить своим ядом лишь часть животных; не тронутые же этим насекомым животные были отравлены уже прямо самим Моором. По его же милости погибли и бараны. Он отлично видел, что они едят ядовитое растение, и не только не помешал им вдоволь наедаться, но еще радовался, глядя, как жадно они набросились на него. Это было началом его мести.

Гильди, лошадь Пита, осталась цела только благодаря тому, что Моор назначил ей роль в плане, придуманном им для погибели старшего сына бааса.

Он намеревался в одну из ночей, посреди пустыни, угнать лошадь, на которую предполагалось нагрузить необходимую им в дороге провизию и подарки для начальника тебелов Мозелекатсэ, предварительно отобрав незаметно у Пита и его спутников оружие. Оставшись посреди карру без провизии, без проводника и без оружия, Пит и его спутники неминуемо должны были погибнуть. Только чудо могло их спасти.

Что касается каравана, то Карл де Моор позаботился и о нем. Он посеял уже между слугами буров семена возмущения и надеялся, что оно вспыхнет, когда слуги убедятся, что сын бааса не возвратится с ожидаемой помощью.

План этот был так хорошо задуман, что в скором времени все семейство Яна ван Дорна смело можно будет вычеркнуть из списка живых. Что с ним вместе погибало еще много ни в чем не повинных людей — это было уже дело случая. Карл де Моор, не будучи от природы злодеем, хотя и задумался было над этим, но потом махнул рукой и решил, что войны без жертв не бывает.

Он уже заранее торжествовал победу, вполне уверенный, что начинает достигать заветной цели. Однако по мере приближения к этой цели в душе у него невольно возникал вопрос: справедливо ли он обвиняет ван Дорна в смерти своего сына? Неужели в самом деле этот справедливый, добросовестный и заботливый человек мог равнодушно смотреть, как убивали его беззащитного сына, и не подать ему помощи? Это просто невероятно! Так мог бы поступить только дикарь или злейший враг; ни тем, ни другим ван Дорн не был. Сколько Моор ни наблюдал за ним, он не находил в нем ни одной несимпатичной черты. Можно предположить только одно, что он с тех пор совершенно изменился: смягчился и стал человечнее. Это не мудрено: мало ли как люди меняются под влиянием известных обстоятельств!.. Ведь вот он, Моор, тоже изменился до неузнаваемости, хотя совершенно в другую сторону…

Успокоенный этими соображениями, Карл де Моор решил не поддаваться слабости и не отступать ни на шаг от своей цели. Но когда госпожа ван Дорн протянула ему руку и высказала свое доверие, он вновь чуть не изменил себе: ему стало прямо совестно той отвратительной, предательской роли, которую он разыгрывал перед нею. Он едва решился коснуться ее руки и, не будучи в состоянии скрыть своего волнения, поспешил уйти от матери человека, которого собирался погубить.

Ему захотелось наедине с самим собою еще раз проверить свои чувства к ван Дорну и законность мести ему. Он пошел к реке и не заметил там Пита. Молодой человек неподвижно сидел на берегу реки, погруженный в какие-то, очевидно, невеселые думы.

Было уже поздно; вся окрестность озарялась полной луной, величаво плывшею по темно-синему небу.

— Это вы, господин де Моор?! — воскликнул Пит, увидев приближающуюся высокую мрачную фигуру своего тайного врага. — А я думал, что вы уже давно спите… Признаюсь, я никак не ожидал встретить вас здесь в такую пору. Прогуливаться ночью одному и глядеть на луну — простительно только таким молокососам, как я, а вы ведь, право, кажется, не способны на такую сентиментальность.

Напускной веселый тон молодого человека, так резко противоречивший мрачным мыслям Моора, невольно заставил его вздрогнуть и прийти в себя.

Не замечая этого, Пит фамильярно взял под руку своего будущего спутника и продолжал:

— Говоря откровенно, я очень рад, что встретил вас. Мне хотелось бы немножко поговорить с вами относительно нашего путешествия. По правде сказать, мы отправляемся в экспедицию довольно опасную, так что можем, пожалуй, и не вернуться из нее. Я даже предчувствую кое-что.

Карл де Моор снова вздрогнул и пристально посмотрел на молодого человека. «Что это он: догадывается и выпытывает у меня или говорит так, без всякой задней мысли?» — мелькнуло у него в голове.

— Почему явилось у вас такое дурное предчувствие? — спросил он суровым, почти угрожающим тоном. — Я не знал, что вы верите разным…

— О, вы напрасно думаете, что я способен верить предчувствиям и другому подобному им вздору! — поспешно перебил Пит. — У меня раньше никогда и не бывало никаких предчувствий. Вы ведь видели, как я старался уверить мать и сестер в том, что бояться особенно нечего, но в душе я отлично сознаю всю рискованность нашего предприятия. Я ведь уже не ребенок и кое-что смыслю. Обсудив все, я нашел нужным просить Гендрика и Андрэ, чтобы они, в свою очередь, отправились в путь-дорогу в сопровождении Смуца к Мозелекатсэ, если мы не вернемся через пятнадцать дней. В последнем случае нас следует считать погибшими и не успевшими ничего сделать. Пусть тогда хоть они постараются добиться успеха. Но эта предосторожность вовсе, конечно, не мешает мне надеяться на счастливый исход нашего дела… Теперь вот что, дорогой господин де Моор. Мы долго будем вместе. Вы, вероятно, найдете, что я с вами немного… непоседлив и болтлив. Ради Бога, не сердитесь на меня. Постараюсь не слишком надоедать вам, но если иногда… ведь не молчать же всю дорогу?.. Итак, если иногда мне захочется обратиться к вам с каким-нибудь вопросом или попросить вашего совета… вы так опытны… то вы позволите мне… Повторяю, я не буду очень досаждать вам и употреблю все старания, чтобы заслужить ваше расположение… Но, Господи, отчего вы так дрожите?.. Что с вами?.. Вам, может быть, холодно?

Моор действительно дрожал, как в лихорадке. Слова, а главное, искренний и доверчивый тон молодого человека сильно взволновали его и чуть было не заставили отказаться от всех его планов. Но, вспомнив свою клятву на гробе умершей жены, он страшным усилием воли превозмог свое волнение и, вырвав свою руку из-под руки Пита, глухо пробормотал:

— Да, действительно, здесь немного… свежо… Но ничего… не беспокойтесь… Оставьте меня.

— Вот вы уже и рассердились, — сказал Пит, с состраданием глядя на этого странного человека, — а я, право, не хотел вас сердить… Я сейчас уйду, позвольте мне только сказать вам еще несколько слов. Я давно хотел поговорить об этом с вами, дорогой господин де Моор. Во время нашего передвижения сюда я часто наблюдал за вами, и мне кажется, что вы, несмотря на вашу… суровую наружность, обладаете очень хорошим и добрым сердцем. То же самое говорит и отец, а он знает людей. Но, по всей вероятности, вас гнетет какое-нибудь тайное горе и кладет на ваше лицо такую мрачную тень. Как бы мне хотелось рассеять вашу печаль, чтобы и вы могли радостнее смотреть на мир Божий… Неужели вам уже недоступны радость и веселье? Неужели вам легче таить ваше горе в себе, чем поделиться им с другими? Расскажите его нам, и мы употребим все усилия, чтобы утешить вас и, если можно, облегчить вам ваше несчастье. Вы знаете, как мы все вас уважаем и как нам тяжело смотреть на вас…

Но Карл де Моор уже пришел в себя. Слова Пита напомнили ему о его несчастье и данной им страшной клятве. Жажда мести снова овладела всем его существом. Повелительным движением руки он остановил словоизлияния молодого человека и сказал резким и более обычного суровым тоном:

— Я вам очень благодарен за ваши добрые намерения, но прошу не вмешиваться в мои дела. Я этого терпеть не могу. Предоставьте мне заботиться о себе лично. Что же касается моей наружности, то мне решительно все равно, нравится она кому или нет. Каким я кажусь, таким навсегда останусь. Изменить меня никто и ничто не в силах. Запомните это раз и навсегда и больше никогда не приставайте ко мне с неуместными вопросами. Я вам разрешаю обращаться ко мне только по делу. Поняли?

Пит хотел что-то возразить, но вдруг послышался шум со стороны реки — как будто гребли веслами.

— Лодка? — с изумлением прошептал Пит. — Не может быть! Откуда могла взяться лодка?

— Вероятно, плывут дикари, — заметил Моор. — Кроме дикарей некому быть, а со здешними дикарями не всегда удобно иметь дело. Я их хорошо, слишком хорошо знаю. Вот мы сейчас увидим.

Он спрятался за дерево и осмотрел захваченный с собою роер. Пит последовал за ним.

Вскоре они увидели пирогу, в которой сидел какой-то человек, вся одежда которого состояла из одной рубашки.

Карл де Моор приложил к плечу ружье и прицелился.

— Ради Бога, что вы хотите делать?! — быстро прошептал Пит. — Ведь он один и не только не может нанести нам вреда, а, напротив, мы еще можем извлечь из него пользу. Окликнем его и спросим, не знает ли он, где теперь находится Мозелекатсэ.

Карл де Моор пожал плечами и злобно проговорил:

— Чтобы я стал щадить дикарей? Никогда! Разве они пощадили…

Он не договорил и нажал курок; но в это мгновение Пит подтолкнул его под локоть, и пуля пролетела далеко в сторону.

— Как вы смели это сделать?! — сверкнув газами, прошипел Моор. — Почему вы знаете, что он один? Может быть, он послан разведчиком и за ним целое полчище этих исчадий ада!

Возмущенный Пит хотел было ответить так же резко, но человек, плывший в пироге, вдруг закричал на самом чистом голландском языке:

— Не стреляйте! Ради Бога, не стреляйте!.. Я христианин… Если вы тоже христиане, то во имя всего, что для вас свято, спасите меня… Я убежал от дикарей.

Услыхав этот голос, Карл де Моор задрожал как осиновый лист. Он был потрясен до такой степени, что вынужден был опереться о дерево, чтобы не упасть.

— Господи, что это с вами? — удивленно спросил Пит, подхватывая его под руку.

— О, Боже мой!.. Боже мой!.. — шептал Моор. — Пит… если этот голос… не обманывает меня, то я… буду вашим должником… на всю жизнь… буду вечно молиться за вас… Нет, нет… это… невозможно!

Между тем беглец подвел свою пирогу к берегу и одним прыжком выскочил из нее. Очутившись на земле, он в недоумении остановился, не решаясь, очевидно, подойти к деревьям, где он видел людей, которые только что стреляли в него и ничего не ответили на его слова. Он стоял прямо под лучами луны, так что совершенно ясно можно было разглядеть его благородные черты лица и стройную гибкую фигуру, едва прикрытую рубищем. Это был молодой белый человек, одних лет с Питом или немного постарше.

Вглядевшись пристальнее в лицо незнакомца, Моор испустил раздирающий душу крик. Отбросив далеко в сторону ружье, он ухватился за Пита, все время стоявшего в полнейшем недоумении, и прерывающимся голосом произнес:

— Это он… он… Лауренс!..

— Отец!.. Дорогой отец! — в свою очередь воскликнул незнакомец, услыхав слова Моора.

Но Карл де Моор все еще не решался верить действительности. Сын, которого он считал мертвым и оплакивал уже пять лет, за которого он собирался мстить ни в чем не повинным людям, — этот самый сын жив и простирает к нему объятия!

Несчастный отец широко открытыми глазами глядел на дорогое ему явление, но не в состоянии был сдвинуться с места.

Пит опомнился первый. Подойдя к незнакомцу, он спросил его:

— Да скажите, ради Бога, кто вы?

— Я — Лауренс де Моор, — ответил незнакомец. — Неужели пятилетний плен у бушменов так изменил меня, что отец не может сразу узнать своего сына?.. Отец, дорогой, милый отец! Это я, твой Лауренс!

С этими словами он подбежал к отцу и бросился ему на грудь.

Карл де Моор уже пришел в себя. Прижав к груди сына, он потом нежно отстранил его и, обратившись к Питу, притянул его к себе, крепко обнял и глубоко взволнованным голосом произнес:

— Без вашего вмешательства, благородный и великодушный юноша, я сделался бы убийцей своего собственного сына!

— От души благодарю вас и я, — проговорил Лауренс, протягивая Питу руку. — Но позвольте мне узнать имя моего спасителя…

— Ван Дорн, — ответил Пит, горячо пожимая руку молодого человека.

— Ван Дорн?.. Вы родственник Яна ван Дорна?

— Я его сын.

— А! — воскликнул Лауренс. — И я не мог догадаться! Ваш отец вполне достоин иметь такого сына. Я не знаю человека добрее его, это преданнейший друг и справедливейший начальник. Все мои несчастья и начались с того дня, когда я имел глупость покинуть тот отряд охотников, которым он командовал.

Если бы молодые люди взглянули в эту минуту на Карла де Моора, они ужаснулись бы страшной бледности, покрывшей его лицо при последних словах сына. Но им было не до того: они были слишком увлечены началом своего знакомства, вскоре перешедшего в самую искреннюю дружбу.

— Но по какому странному случаю мы встретились здесь, в этой пустыне? — продолжал Лауренс. — Если я очутился здесь, то это очень просто. Но как попали сюда вы, да еще с моим отцом, — этого я никак не могу понять.

В коротких словах Пит объяснил причину переселения буров и добавил:

— Судьба жестоко преследует нас. В настоящее время мы дошли до того, что не имеем возможности двинуться дальше. Не знаю, что сталось бы с нами, если бы вашему отцу не пришла в голову счастливая мысль просить помощи у Мозелекатсэ, вождя племени тебелов. Завтра утром мы с вашим отцом отправляемся в путь. Вы, конечно, не откажетесь сопровождать нас?

— Конечно. Но я бы не советовал предпринимать этого путешествия именно теперь, — заметил Лауренс. — В настоящую минуту тебелы ведут войну с бушменами, у которых я был в плену. Благодаря только этому я и спасен. Пользуясь тем, что надзор за мною был ослаблен, я бежал. Несколько дней я укрывался в лесу, питаясь кореньями; потом напал на эту реку, случайно нашел у берега пирогу и вот в ней добрался сюда.

— А куда же ты направлялся? — спросил окончательно пришедший в себя Карл де Моор, внимательно вслушивавшийся в слова сына.

— У меня был хорошо обдуманный план, — отвечал Лауренс. — Я уверен, что эта река впадает в реку Лимпопо. Устье этой реки образует небольшую бухту и даже порт, где есть люди. Они, наверное, не оставили бы меня без помощи. Вот туда-то я и рассчитывал пробраться.

— Ваш план превосходен! — вскричал Пит. — Отчего бы и нам всем не воспользоваться им? Если, как вы говорите, от тебелов нам теперь трудно ожидать помощи, то нам лучше всего воспользоваться вашим планом. Нам и в голову не приходила эта мысль. Нужно будет сообщить ее отцу.

— Да, это действительно будет гораздо лучше, — подтвердил и Карл де Моор.

Все трое направились к лагерю, продолжая обсуждать подробности передвижения всей колонии по реке до порта Лимпопо.

Когда отец и сын вошли в хижину, они снова бросились друг другу в объятия и принялись рассказывать все пережитое ими во время разлуки.

Через некоторое время появился Пит с большим свертком в руках и сказал с обычной своей задушевностью:

— Простите за мое непрошеное вмешательство в вашу беседу, но я не мог удержаться, чтобы не поспешить передать вам искренние поздравления всех наших, обрадованных вашей чудесной встречей. Все с нетерпением ждут утра, чтобы познакомиться с Лауренсом. Кстати, я вот принес кое-что для него от моей матери. Узнав, что он одет уж слишком… по-дикарски, она посылает вам часть моего гардероба и просит вас, Лауренс, носить это, пока мы, то есть, собственно говоря, мать и сестры мои, не сошьют вам нового платья… Пожалуйста, извините, если что не так. До свидания, до завтра!

Желая избежать благодарности, молодой бур сунул в руки Лауренса сверток и поспешно убежал, но Лауренс бросился за ним и, поймав его за хижиною, молча крепко обнял.

Когда Лауренс возвратился назад в хижину, то был очень удивлен, увидев своего отца на коленях, горько плачущего перед свертком, принесенным Питом.

На другой день, рано утром, Карл де Моор вышел из своей хижины, приказав сыну не показываться в лагере до его возвращения. Лауренс обещал не выходить из хижины до тех пор, пока отец не разрешит этого. Оставшись один, он задумался над тем, почему отец всю ночь не спал и все время стонал и плакал. Не от радости же это? Хотя Лауренс нисколько не сомневался в том, что отец очень обрадован его неожиданным появлением и, так сказать, воскресением из мертвых, но поведение его удивляло молодого человека. Что за причина, заставлявшая его так мучиться? Это была тайна, в которую Лауренс никак не мог проникнуть.

Между тем Ян ван Дорн и Карл де Моор встретились в лагере. Ван Дорн раскрыл было объятия, желая по-дружески выразить свое сочувствие радости человека, к которому он был так искренно расположен; но Карл де Моор отступил на два шага назад и, поникнув головою, проговорил:

— Нет, баас… Этого я не могу допустить… Благодарю вас… Я тронут до глубины души, но… я не в состоянии принять от вас изъявления вашей дружбы, в которой вы сейчас раскаетесь.

Ян ван Дорн с искренним удивлением взглянул на него.

«Неужели бедняга помешался от радости?» — мелькнуло у него в голове.

— Что вы это говорите, Моор? — со смехом воскликнул он. — Видно, радость совсем вскружила вам голову…

— Да, она действительно произвела во мне перемену, о которой я и хочу поговорить с вами, — продолжал Моор, все еще не поднимая головы.

— Говорите, говорите, дорогой товарищ! Только знаете ли что, отчего бы вам сначала не представить мне своего сына? Мне бы очень хотелось поскорее его увидеть. Мой сын Пит уже в восторге от него, и вся наша молодежь тоже сгорает нетерпением познакомиться с ним… Пойдемте-ка лучше к вам, там мы и поговорим…

— Нет, баас, пожалуйста, — тихо, но твердо сказал Карл де Моор, — останемся пока здесь. То, что я обязан сказать вам, другие не должны знать. Я бы даже просил вас пройти со мною к реке. Там мы никого не встретим.

— Извольте, идем! — согласился ван Дорн, пожимая плечами.

Когда они подошли к деревьям, тянувшимся вдоль реки, ван Дорн остановился и с улыбкою спросил:

— Ну, теперь, надеюсь, вы мне откроете свою страшную тайну?

— Да, я вам открою… всё. Тайна эта действительно страшная, и вы сейчас перестанете шутить… Вам придется выслушать от меня признание… унизительное признание заблуждавшегося человека!

Ян ван Дорн с понятной тревогою вглядывался в искаженное страшным душевным страданием лицо своего собеседника. Он был вполне уверен, что видит перед собою немного помешавшегося от радости человека, и искренно жалел его. Но по мере того как слова признания срывались с языка Карла де Моора, честный бур, во всю жизнь не сделавший ничего дурного, приходил все в большее и большее негодование. Наконец, когда Моор окончил свою исповедь, ван Дорн, с налившимся кровью лицом и сверкающими глазами, вне себя закричал:

— В довершение всего вы хотели даже убить моего Пита?.. О, это бесчеловечно!.. Это чудовищно!..

Карл де Моор был положительно жалок в эту минуту. С опущенной вниз головою он стоял в позе человека, до такой степени сознающего свою преступность, что никакие слова осуждения не кажутся ему достаточно сильными. Он даже и не пытался оправдываться, хорошо сознавая всю громадность задуманного преступления, только благодаря случаю не приведенного в исполнение до конца.

Овладев немного собою, ван Дорн более спокойно и мягко сказал, хотя горечь так и сквозила в тоне его голоса:

— Зачем вы рассказали мне все это?.. Вы бы лучше скрыли свой ужасный замысел, тем более что вы теперь ведь уже отказались от него.

— Тогда я был бы еще бесчестнее, и мне было бы крайне тяжело пользоваться вашим уважением и расположением! — энергично возразил Карл де Моор.

— Да?.. А если я, не открывая никому ничего, попрошу вас удалиться из нашего лагеря как изменника и предателя, тогда что вы на это скажете?

— Скажу, что это будет справедливым, но слишком незначительным возмездием мне… Я хорошо сознаю, что недостоин принадлежать к обществу таких честных людей, как вы, — обществу, которому причинил столько потерь… Да, я не имею права оставаться с вами… Но я надеюсь, что вы, такой справедливый и честный человек, не заставите моего сына… несчастного, ни в чем не повинного Лауренса, отвечать за… за преступления его отца… Ведь вы не прогоните его? Да?

— О, конечно, нет!.. Но…

— Благодарю!.. Что же касается меня, то случай, вполне естественный в глазах всех, случаи вскоре же избавит от меня не только вас, но и самый мир… Такие люди, как я, не должны обременять собою землю… Но, ради всего святого, умоляю вас не открывать Лауренсу моей ужасной тайны… Пусть он оплакивает меня как любящий сын отца, а не как отверженного человека, который должен был смертью искупить свое тяжкое преступление… Дайте мне слово, что исполните мою просьбу, и я… умру спокойно… Со своей стороны, клянусь вам — я никогда не давал напрасных клятв, — что скоро, очень скоро исчезну с лица земли…

— И вы способны сделать это теперь, Карл? — спросил глубоко взволнованным голосом Ян ван Дорн, пристально вглядываясь в хотя и искаженное страшной мукой лицо Моора, но выражавшее непоколебимую энергию и спокойствие, всегда наступающие после бесповоротно принятого решения.

— Сделаю, баас, будьте уверены! — твердо отвечал Моор. — Быть может, даже сегодня… если вы… настаиваете.

Ян ван Дорн схватил его за обе руки и еще более взволнованным голосом проговорил:

— Нет, вы не сделаете этого, Карл! Я не могу требовать совершенно бесцельного и бесполезного самоубийства. Но раз вы отдаете себя на мой суд, я изберу для вас способ наказания… или, вернее, искупления вашей вины… Пока вы каялись, я в первую минуту был вне себя и невольно подумал: «Какого, однако, страшного… извините… негодяя я принял в свое общество!» Но потом, когда выяснились мотивы, заставившие вас задумать это преступление, я понял, что не негодяй, а только глубоко честный и сильный душою человек способен на такое открытое признание, особенно если ничто не вынуждало его на это. Самоосуждение — одна из ужаснейших нравственных мук, а вы сами осуждаете себя — ив этом начало искупления вашей вины. Вот что я решил относительно вас… Прежде всего примите мой дружеский поцелуй и ответьте мне тем же.

К величайшему смущению преступника, Ян ван Дорн крепко обнял и поцеловал его.

— …А затем, — продолжал он, — я, в качестве бааса, приказываю вам хранить от всех членов нашей колонии вашу тайну так, чтобы никто никогда и не догадался о ней, и даже, если можно, забыть об этом навсегда. Зачем бередить раны? Вы очистили свою совесть вашим чистосердечным признанием, и мы постараемся теперь забыть всё… Я хорошо понял вас и от души прощаю вам ваше заблуждение… Я уверен, что вы теперь добровольно посвятите весь свой ум, всю свою энергию и все ваши богатые познания на нашу общую пользу, — этим вы лучше всего искупите свою вину. Согласны? Давайте руку и обнимите меня как друга.

Карл де Моор зарыдал, как ребенок, и бросился в открытые объятия Яна ван Дорна.

Вскоре новые друзья, весело разговаривая, возвратились в лагерь, где все наперебой спешили высказать Моору искреннее сочувствие его радости.

От Лауренса все были в полном восторге, восхищаясь его красотою, скромностью и любезностью. Узнав грустную историю молодого человека, никто не удивлялся больше бывшей угрюмости его отца — угрюмости, от которой теперь не осталось почти и следа. Если по временам лицо Моора и отуманивалось, зато обращение его со всеми совершенно изменилось. Он стал теперь так же любезен и общителен, как раньше был угрюм и молчалив. Особенно теплы и сердечны сделались его отношения к ван Дорну и его семейству.

Лауренс рассказал свои приключения так живо и интересно, что нельзя было не заслушаться его. Но самой внимательной его слушательницей была, бесспорно, Анни ван Дорн, все время усердно трудившаяся над шитьем молодому Моору костюма, скроенного ее матерью. Никогда еще ни одна работа не казалась девушке такой приятной, как эта. Она не решалась бросать ее даже и тогда, когда ее сестра Рихия отправлялась гулять вместе с Катринкою, Питом и Людвигом, приглашавшими и ее с собою. Впрочем, может быть, не принимала этого приглашения она еще и потому, что Лауренс тоже предпочитал сидеть около девушки, любуясь ее ловкостью в работе и рассказывая свои приключения.

Вся колония была тем более рада своему новому сочлену Лауренсу, что он указал другой путь к спасению. Его проект дальнейшего передвижения по воде был найден превосходным и единодушно одобрен всеми бурами.

На другой же день приступили к сооружению плотов. К счастью, возле реки росло множество деревьев, известных у голландцев под названием кокер-боомов, которые, по уверению Лауренса, вполне пригодны для плотов или паромов.

Кокер-боом — род алоэ. Его короткий и толстый ствол дает материал, обладающий в высушенном виде всеми свойствами пробкового дерева.

На берегу реки устроилась настоящая верфь. Все имевшиеся налицо кокер-боомы были срублены и распилены на бревна одинаковой величины, длиною в одиннадцать футов и три фута в диаметре. Знойное тропическое солнце быстро сушило их, так что можно было рассчитывать на скорое изготовление необходимого количества плотов.

В услугах Гильди не было больше надобности: бедная лошадь, несмотря на заботы о ней Пита, заметно приближалась к смерти и вскоре издохла. Это было истинное горе для неутешного Пита, до последней минуты надеявшегося спасти свою любимицу. Но все его заботы и самый тщательный уход оказались тщетными и не могли ее спасти… Не одному Питу — всем от души было жаль лишиться последнего домашнего животного.

Между слугами каравана нашлись два макобаса, живших около озера Нгами и довольно сведущих в управлении плотами, барками и т. п. немудреными судами.

Макобасы все исключительно занимаются судоходством и рыбной ловлей. Они похожи на бетчуан, хотя и принадлежат к другому племени и кожа их темнее.

Оба эти дикаря, о которых мы говорим, бежали от крайне жестокого обращения вождя племени, свирепого и кровожадного Летшулатебэ, и поступили на службу к переселенцам. Баас относился к ним так хорошо, что они глубоко уважали его и готовы были на любые подвиги, чтобы ему угодить. Они очень обрадовались случаю быть полезными. Объявив ван Дорну, что им хорошо знакома работа по устройству плотов, они попросили у него позволения участвовать в этой работе. Он, разумеется, был рад и с удовольствием им это разрешил.

Дело подвигалось быстро. Не прошло и недели, как плоты уже были готовы.

Но в этой работе участвовали, конечно, не все буры. Неизвестно, сколько времени продлится путешествие по воде; поэтому необходимо было позаботиться не только о способах передвижения, но и о продовольствии для всей колонии.

Местность, по которой протекала река, была совершенно незнакома даже проводникам и Лауренсу. Он только предполагал, что река приведет к Лимпопо, а эта река, как известно, впадает в Индийский океан, но далеко ли до Лимпопо и какие препятствия придется преодолевать на пути — этого никто не знал. Потому и следовало запасаться возможно большим количеством провизии, чтобы не подвергнуться дорогою опасности умереть с голоду.

Потому-то часть переселенцев целые дни бродила по окрестностям, стреляя лосей, антилоп и даже жираф. Мясо убитых животных шло на бютлонг. Чтобы скорее высушить мясо, зажигались костры, вокруг которых оно и развешивалось, нарезанное тонкими ломтями.

Читатели, вероятно, не забыли, что буры наготовили было большой запас бютлонга из мяса убитых буйволов, но, когда нашествие цеце выгнало их из-под мованы, они не успели собрать с деревьев всего запаса сушившегося мяса, и оно было все съедено шакалами и гиенами. Возвратившись назад, переселенцы нашли только бечевки, на которых висело мясо.

Карл де Моор стоял во главе всех охотничьих экспедиций, и благодаря ему под пулями охотников погибло не только множество дичи, но и много хищных зверей, бродивших вокруг то небольшими стаями, то в одиночку.

В течение одной недели было наготовлено бютлонга на несколько месяцев.

Кроме наготовленного мяса у буров имелось еще несколько мешков маиса и кафрской пшеницы, так что они могли разнообразить свою пищу.

Кафрская пшеница, sorghum cafrorum, употребляется преимущественно трансваальскими бурами. Кафры возделывают еще и другой род сорго, а именно sorghum sacharum. Сладкие стебли этого растения они сосут так, как американские негры сахарный тростник. Но буры не особенно много потребляют этой второй пшеницы по причине ее приторного вкуса, предпочитая первую, более похожую на европейскую пшеницу.

Вокруг мованы росло множество деревьев с сочными и вкусными плодами, вроде наших персиков. Их собирали дети. Таким образом, во всей маленькой колонии не было ни одного праздного существа; каждый делал, что мог. О женщинах и говорить нечего — они вечно были заняты разнообразными хлопотами по хозяйству.

Но вот в одно прекрасное утро баас объявил, что все готово к отплытию. На якоре стояли три плота, крепких, легких и, пожалуй, даже красивых. Переселенцы во второй раз покидали гостеприимную мовану в твердой уверенности, что уж больше к ней не возвратятся.

Было сооружено по плоту для каждого из трех главных семейств. Сначала хотели устроить один общий, но потом нашли это неудобным: река местами могла оказаться слишком узкой для прохода такого громадного плота. Соединить их в один рассчитывали, когда достигнут Лимпопо.

Плоты эти были шириною в одиннадцать, а длиною более сорока футов. Бревна были плотно соединены между собою и крепко связаны гибкими лианами, известными среди буров под названием баавиан-тув и в изобилии росшими в окрестностях мованы.

Голландское название баавиан-тув значит «веревка павианов». Это ползучее растение, с длинными стеблями и сердцевидными листьями, чрезвычайно крепко. Буры часто употребляют его в виде каната. Нащи переселенцы и раньше были знакомы с этим растением и часто пользовались им.

На заднем конце каждого из плотов был устроен полукруглый шатер, разделенный на две части: для мужчин и для женщин. Для слуг возвышались в переднем конце шалаши из тростника и листьев. Посредине стояли громадные ящики, наполненные имуществом переселенцев. Все ящики были покрыты шкурами убитых зверей. Для стряпни имелись прекрасные очаги, устроенные из горшечной глины.

Таким образом, плоты были снабжены всем необходимым для продолжительного путешествия, и не было надобности приставать к берегу, кроме разве прогулки.

Когда все было готово к отплытию, Карл де Моор стал недоумевать: какое из трех семейств просить о приюте для него и сына?

— Карл, что же вы не идете?! — крикнул ему Ян ван Дорн. — Идите скорее к нам.

— И вы… примете нас? — смущенно пробормотал Моор.

— А вы можете об этом спрашивать? Конечно! Вы непременно должны находиться с нами. Пит не может более жить без Лауренса, а мне трудно обойтись без вас. Идите же, нечего церемониться! Лауренс давно уже здесь и ждет вас.

Проговорив это со свойственным ему добродушием, Ян ван Дорн подал Моору руку, чтобы помочь ему взойти на плот, и сделал последние распоряжения относительно отплытия.

Когда снялись с якоря и вывели плоты на середину реки, баас снял шляпу, махнул ею и громко крикнул:

— Ну, теперь с Богом!

Флотилия плавно поплыла вдоль реки.

— Прощай, мована! — проговорила Катринка, сделав рукою прощальный жест гигантскому дереву, два раза уже служившему приютом для колонии переселенцев.

— Счастливого пути, Катринка! — сказал Пит, перебравшийся на плот семейства Ринвальд, чтобы «проститься» с девушкою, потому что ему приходилось ехать с ней врозь. — Знаете ли, я очень признателен моване: под нею мне пришлось пережить лучшие минуты моей жизни.

Катринка молча потупилась и покраснела; но ведь известно, что иногда молчание бывает красноречивее всяких слов.

— А что касается испытаний, доставшихся на нашу долю в этой местности, — продолжал Пит, — то мне кажется, что они только ярче оттенят наше будущее благополучие, на что я твердо надеюсь.

— Пока мы все живы и здоровы, нам нечего бояться, — дружески заметил Клаас Ринвальд, вслушивавшийся в разговор молодых людей. — Посреди всех наших несчастий никто из нас самих не пострадал, а это главное.

Потеря скота, конечно, очень печальна, но вознаградима; а вот если бы, избави Бог, кто-нибудь из нас погиб, тогда действительно было бы непоправимое несчастье… Будем же надеяться на Бога и просить Его, чтоб он и впредь сохранил нас, как хранил до сих пор.

— А знаешь, папа, — сказала Катринка, — ведь ехать на плоту несравненно приятнее и удобнее, чем тащиться по пескам карру.

— Еще бы! — воскликнула Мейстья. — Путешествовать по воде просто. удовольствие. В особенности хорош способ передвижения наших слуг. Право, я завидую теперь им — в такую жару они наполовину в воде.

— Ага! — произнес Пит. — Вы поняли теперь преимущества их водяных коней. А помните, как вы и Катринка вчера смеялись над нами?

— Зато теперь сознаем нашу ошибку и каемся в этом, — просто сказала Катринка. — Не мудрено, что мы не поняли употребления предметов, виденных нами в первый раз в жизни, очень странных и смешных на первый взгляд.

— Да, эта выдумка очень недурна и делает честь темнокожим, — заметил Пит. — Посмотрите, как они веселятся, чисто дети.

Действительно, с боков плотов слышался оживленный веселый смех и виднелись фигуры людей, барахтавшихся в воде. Это была настоящая водяная кавалерия, державшаяся на так называемых водяных конях.

Представьте себе ствол кокер-боома, снабженный на одном конце крепко приделанным деревянным шкворнем, — вот вам и все немудреное устройство водяного коня.

Кафры часто пользуются этим своеобразным способом передвижения по воде, в особенности когда им приходится сопровождать переправляющихся через реки волов или баранов. Плывя возле стада, они ободряют боязливых животных и помогают маленьким телятам и ягнятам, которым без посторонней помощи трудно переплывать значительные реки.

Таких стволов тут плыло множество, и на каждом из них полулежал или полусидел верхом кафр или готтентот. Одною рукою пловец цеплялся за шкворень, другою балансировал для сохранения равновесия, а ногами действовал наподобие весел и руля.

Водяные кони могли плыть скорее плотов, и их седоки забавлялись тем, что старались перегонять друг друга.

Благодаря этим интересным «коням» плоты не были чересчур нагружены, а темнокожие спутники переселенцев не страдали от зноя, что прекрасно действовало на их расположение духа.

Начало путешествия было очень весело, да и впереди не предвиделось ничего дурного.

Грэ, обезьянка Катринки, конечно, не была оставлена под мованой. Девушка была слишком привязана к этому маленькому животному, чтобы покинуть его на произвол судьбы.

Но главным образом она любила обезьянку потому, что ее принес Пит, нарочно сходивший за нею далеко в лес, когда услыхал, что Катринка желала бы иметь обезьянку для развлечения. Желания Катринки были для Пита законом, и он не пропускал ни одного случая, чтобы угодить ей.

Зная, что Грэ — любимица Катринки, все старались всячески баловать маленькое животное, которое отплачивало им по-своему, то есть строило невозможные гримасы и проделывало забавные шалости. Искренно же оно было привязано только к своей госпоже, проводнику Смуцу и Питу и так же искренно ненавидело Андрэ.

Однажды, в то время, когда кавалькада темнокожих на своих оригинальных конях проносилась мимо плота Ринвальдов, Грэ, давно уже с завистью поглядывавшая на пловцов, вдруг вырвалась из рук Катринки, вспрыгнула на спину Смуца, обхватила его передними лапками за шею и радостно завизжала.

Громкий взрыв хохота переселенцев приветствовал эту неожиданную выходку маленького животного. У Смуца был очень комичный вид, когда он находился как бы в тисках у лохматой плутовки, крепко обхватившей его шею лапами и выказывавшей твердое намерение не скоро расстаться с захваченной ею позицией.

Мы уже говорили, что никто из переселенцев не знал реки, по которой они плыли. Предполагали только, что она должна впадать в Лимпопо или в один из ее притоков, но где и как — этого никто не мог сказать.

Не знали также, судоходна ли она на всем протяжении и нет ли на ней порогов или водоворотов.

О Лимпопо тоже знали не больше. Правда, Яну ван Дорну и Смуцу приходилось ходить вдоль Лимпопо, но лишь в северной ее части, а не в том месте, где предполагалось слияние ее с рекою, по которой теперь плыли переселенцы. Кстати сказать, они дали название этой реке «Катринка», в честь старшей дочери Ринвальда.

Таким образом, наши друзья пробирались по местности, совершенно им незнакомой. Но это, впрочем, не особенно тревожило их. Если представятся опасности, то с ними тогда нужно будет бороться — вот и всё. Заранее же нечего беспокоиться. «Всё в воле Божией, и с Его помощью можно преодолеть какую угодно опасность!» — говорили переселенцы.

Голландцы, к которым по происхождению принадлежат буры, — люди очень набожные. Каждое семейство непременно всюду носит с собою Библию и тщательно оберегает ее от всех случайностей, подобно ветхозаветным евреям, переносившим с места на место ковчег завета.

Таковы были и наши буры. Каждое семейство имело у себя Библию, которую глава семьи благоговейно читал вслух по воскресеньям. Быть может, только искренняя вера и поддерживала их посреди всех бед и испытаний, которые им пришлось перенести. Люди неверующие погибли бы на их месте от отчаяния.

Первый день путешествия по воде прошел отлично. Плоты двигались превосходно. Все радовались и благодарили бааса, Лауренса де Моора и макобасов, благодаря которым были устроены такие удобные плоты.

Кокер-боомы, удивительно легкие, несмотря на свою толщину, не пропускали ни капли воды и плавно шли по течению без помощи людей. Необходимо было только направлять их постоянно на середину реки, чтобы не натыкаться на мели, часто встречавшиеся у берегов.

Лауренс де Моор, по инициативе которого было предпринято это путешествие по воде, сделался общим любимцем. Особенно привязались к нему ван Дорны, смотревшие на него как на родного и не делавшие никакой разницы между ним и своими близкими родственниками.

Не одна Катринка радовалась этому путешествию, представлявшему, сравнительно с ездою по пескам, просто увеселительную прогулку. Не чувствовалось ни такой томящей жары, ни усталости, не нужно было делать никаких усилий; один вид по берегам реки то и дело сменялся другим, не утомляя глаз своим однообразием. За каждым поворотом реки развертывались новые и новые, одна другой интереснее, картины…

Прежние опасения были забыты, а о могущих быть впереди как-то не думалось.

«Водяная кавалерия» увеличивала общее веселое настроение. Она устраивала настоящие гонки и, поощряемая бурами, старалась перещеголять друг друга скоростью и ловкостью движений и всевозможных гимнастических упражнений на воде.

Как истинные любители всякого спорта, молодые буры держали пари за своих любимцев.

Кафры обыкновенно всегда оставались победителями, лишь один готтентот Смуц оспаривал у них первенство. Он усердно поддерживал честь своего племени, и тот, кто делал на него ставку, редко проигрывал.

Грэ, все время сидевшая у него на плечах, визжала и гримасничала от восторга. Смуц по временам пытался освободиться от этой неудобной компании, но обезьянка так энергично вцеплялась в его густые, завитые кольцами жесткие волосы, что бедному готтентоту пришлось в конце концов покориться своей участи. Сколько Катринка ни звала свою Грэ, сколько ни уговаривала и ни бранила ее — ничто не действовало. Своевольная плутовка только тогда возвратилась к своей госпоже, когда ей самой надоело сидеть на спине Смуца.

С наступлением вечера решено было остановиться. Баас опасался плыть в темноте по реке, фарватер которой никому не был известен. Когда найдено было удобное место для стоянки плотов, бросили якорь, устроили из досок мостки, и все переправились на берег, чтобы немного пройтись и поужинать среди зелени. Все до того увлеклись новизной положения, что никто не ел с самого утра, поэтому аппетит у всех был волчий. Все наготовленное заботливыми хозяйками было истреблено с удивительной быстротой.

После плотного ужина все улеглись спать — кто на плотах, в палатках и шалашах, а кто и прямо на берегу под деревьями.

Но заснуть не удалось никому: было слишком жарко и мешали москиты. Эти крошечные кровожадные насекомые носились мириадами над головами путешественников и с остервенением нападали на них. Несмотря на то что тут было столько белокожих, предпочитаемых почему-то этими несносными маленькими палачами, они не оставляли в покое и темнокожих.

Вследствие утомления и нестерпимого зуда от укусов москитов буры то и дело ходили окунаться в воду.

Так прошла ночь. Только первые лучи солнца прогнали, наконец, рой маленьких мучителей, и переселенцы с неподдельным восторгом приветствовали восходящее светило.

Отвратительные насекомые оставили такие следы на физиономиях, что никто не мог удержаться от громкого хохота, глядя друг на друга. У Рихии вздулась щека, у Мейстьи весь лоб был покрыт багровыми пятнами; даже прелестную Катринку они не оставили без внимания — и она была обезображена сильно вздувшимся кончиком носа. Все смеялись и над ней. Один только Пит находил, что это нисколько ее не безобразит и даже… идет ей. Взглянув же в зеркало на самого себя, он едва не лишился чувств от ужаса: все лицо его было покрыто красными буграми и ранами. Казалось, что он так обезображен на всю жизнь. Только один Лауренс пострадал менее других белокожих: пятилетнее пребывание в плену у дикарей сделало его кожу почти невосприимчивой к яду насекомых, да и сама кожа приняла довольно сильный темный оттенок.

— Вот вы всё жаловались, что сделались похожи на дикаря, а между тем, видите, это принесло вам пользу: даже укусы этих отвратительных москитов почти ничего вам не сделали, — сказала ему Анни. — А посмотрите на нас, хороши мы? — засмеялась она, кивая на себя и на других.

— Очень жалею об этом. Мне было бы гораздо приятнее разделить участь моих спутников, чем выделяться своей неуязвимостью, — любезно ответил молодой человек.

Беседа все утро шла, конечно, на тему ночной битвы с москитами и ее последствий. Безобидным веселым шуткам и хохоту, казалось, не будет и конца.

После оживленного завтрака снова пустились в путь. Первые часы плавания прошли так же хорошо и весело, как накануне. Спокойно несясь вниз по течению, пассажиры радовались приближению к своей цели и предавались самым радужным надеждам насчет будущего. Однако веселое настроение переселенцев продолжалось недолго.

Течение стало мало-помалу ослабевать, наконец, и совсем прекратилось, так что пришлось взяться за весла. С помощью весел и багров кое-как прошли еще несколько километров.

Глубина реки постепенно уменьшалась, и в одном месте плоты сразу стали, точно пригвожденные ко дну.

Баас нахмурил брови и тревожно начал вглядываться вдаль. Рядом с ним стоял Карл де Моор. Новые друзья были теперь неразлучны.

— Вот этого-то я и опасался! — воскликнул Ян ван Дорн, невольно покачнувшись от внезапного толчка вдруг остановившегося плота. — Воды нет, и мы не можем двигаться дальше.

Воды действительно не было в том месте, до которого они дошли, — она терялась под толстым слоем песка, покрывавшим дно реки. На расстоянии нескольких метров вода снова вырывалась вверх, а затем снова пропадала. Очевидно, здесь было то, что туземцы называют омарамбой, то есть ложем реки, наполняющимся только во время наводнений.

Насколько хватал глаз, путешественники видели перед собою один канал, наполненный серебристым песком и окаймленный жалкой, сожженной солнцем растительностью. Так было на протяжении, по крайней мере, двух верст.

А что было далее, там, за горизонтом? Может быть, там река, окончательно вынырнув из-под земли, текла по-прежнему? Или эта омарамба тянулась до бесконечности? Никто не знал этого и не мог ответить на эти вопросы.

Бурам знакома была омарамба. Периодические течения воды — далеко не редкость в реках Южной Африки. Явление это встречается и в других частях света: в Азии, в обеих Америках, в особенности в Австралии. Даже в Европе, между Черным и Каспийским морями, встречаются периодические реки.

Поэтому наши путешественники хотя и не были удивлены этим явлением, но все-таки пришли от него в отчаяние. Все их планы и надежды рушились в один миг. Неужели столько трудов пропало даром? Столько было потрачено сил и энергии, неужели для того, чтобы застрять на прекрасно устроенных плотах посреди совершенно незнакомой местности, где никто не мог даже ориентироваться? Это было бы поистине ужасно!

Но, может быть, беда поправима. Наверное, течение реки возобновляется где-нибудь далее. Невероятно, чтобы оно прекращалось здесь совершенно.

Для разрешения этих вопросов необходимо было послать дельных разведчиков.

— Молодежь, сюда! — крикнул ван Дорн.

Через несколько минут молодые люди под предводительством Пита были отправлены на разведку.

— Возьмите с собой и Смуца, — предложила Катринка.

Готтентот тоже приготовился в путь и ждал только разрешения бааса.

— А вы разве не идете с ними? — спросила Лауренса Анни ван Дорн. — Впрочем, кажется, отец говорил, что довольно будет Пита, Гендрика, Андрэ и Людвига со Смуцем и шестью кафрами.

— О, я тоже с удовольствием пошел бы, — отвечал сын Карла де Моора, — но я знаю, почему баас не назначил и меня в эту экскурсию: он все боится, как бы со мною опять не случилось какой беды. Добрый отец ваш так расположен к моему отцу и ко мне, что не решается подвергать меня никакому риску. А между тем отпускает обоих своих сыновей. Мне, право, это немножко обидно. Я так хотел бы все делить с ними — и радость, и горе, и опасности, если они будут подвергаться им. В этой же экскурсии я даже и не вижу ни малейшей опасности. Все дело ограничится только прогулкою в несколько километров, вот и всё. Мой отец меня отпускает, но баас…

— Ну, если вам так хочется, идите и вы, — перебил его подошедший Ян ван Дорн. — Надеюсь, вы возвратитесь с хорошими вестями.

— О, в этом нечего и сомневаться! — воскликнул пылкий Пит, прощаясь с Катринкою крепким пожатием руки и беря под руку Лауренса.

Разведчики вошли в песчаный канал и вскоре исчезли за густым тростником в одном из поворотов реки.

По уходе разведчиков все приуныли и долгое время хранили молчание. Ян ван Дорн сидел в мрачной задумчивости и лишь изредка перекидывался короткими односложными фразами с Карлом де Моором. Оба они, очевидно, сильно были озабочены настоящим положением и боялись за будущее.

Возвращения разведчиков ждали с лихорадочным нетерпением. Глаза всех были устремлены на то место, где они скрылись за тростником. Прошло больше двух часов после их ухода, а о них все не было ни слуху ни духу. Все стали находить, что это не предвещает ничего хорошего. Вероятно, продолжения течения реки разведчики не находили и канал на всем протяжении был безводным. Как же теперь поступить? Что предпринять?

Ян ван Дорн пригласил на совет Клааса Ринвальда и Ганса Блоома. Сперва они обсудили, как им поступить, если окажется, по предположению бааса и Моора, что река пересохла только в этом месте и далее течение ее продолжается. В самый разгар споров вдруг послышался вдали веселый голос Пита, кричавшего во все горло: «Ура!»

Сердце Катринки сильно забилось при звуках этого молодого, веселого голоса, и она вся вспыхнула.

Через несколько минут запыхавшийся молодой человек прибежал и сообщил, что верст через десять отсюда вода снова вырывается наружу и образует опять реку, вполне удобную для передвижения на плотах. Подошедшие затем Смуц и остальные разведчики подтвердили слова Пита.

Получив это приятное известие, буры единогласно решили, что необходимо перенести все имущество и плоты к тому месту, где вновь начинается река. Баас поспешил сделать нужные распоряжения о разгрузке плотов.

Как только все снесли на берег, плоты были немедленно разобраны. Буры рассудили очень здраво, что так как река не подойдет к ним, то они сами должны идти к ней. Для этого надо было перенести все вещи переселенцев и плоты к месту, где появляется река. Там снова можно было собрать и нагрузить плоты и затем с Божией помощью двинуться далее.

Но этого, понятно, нельзя было сделать скоро. Как ни старались, а все-таки пришлось употребить на это более двух дней.

Интересно было смотреть, как обнаженные до пояса темнокожие тащили на себе громадные бревна. Сильные и мускулистые, они напоминали собою живых кариатид. Положим, тяжесть этих бревен, сделанных из стволов кокер-боомов, далеко не соответствовала их объему, иначе не было бы возможности нести их за десять километров и бурам пришлось бы придумывать другой план.

Наутро третьего дня все было переправлено на ту сторону омарамбы. Не забыли ни одного гвоздя, ни одной веревочки. В перетаскивании вещей участвовали все без исключения, даже женщины и дети.

Перенесенные в разобранном виде плоты были быстро собраны вновь. Все составные части были уже готовы, так что приходилось только связывать их. Работа шла отлично.

На четвертый день переселенцы снова могли поместиться на плотах и опять двинуться в путь.

Вначале воды было еще мало, и течение было очень слабое, так что приходилось сильно налегать на весла и багры. Впереди ожидалось лучшее, и потому люди не щадили сил, усердно работая веслами и баграми. Вскоре ожидания оправдались. Река понемногу стала расширяться и углубляться, течение сделалось быстрее, и плоты опять пошли сами, как в начале путешествия.

Однако через несколько верст дело стало ухудшаться: вода едва текла, и плотам пришлось снова двигаться очень медленно. Разведчики не заходили так далеко. Увидав в одном месте широкую и быструю реку, они предположили, что она и дальше такая же, и возвратились назад.

Но вот, наконец, дошли до громадного стоячего озера, темная вода которого была совершенно неподвижна. Насколько хватал глаз, кроме песчаных берегов, усеянных массою каких-то страшных черных бревен, ничего не было видно.

Вскоре, вглядевшись, буры поняли, что это за бревна.

— Это крокодилы! — воскликнул баас, стоявший на носу первого плота.

— Да, и какое громадное скопище их! — заметил Карл де Моор. — Мне никогда еще не приходилось видеть такого громадного скопища.

— Что могло заставить их собраться здесь в таком количестве? — недоумевал даже опытный и видавший виды Смуц, исходивший чуть не всю Южную Африку.

И действительно, скопище крокодилов было так громадно, что невольно вызывало удивление.

И по пути переселенцы нередко видели их греющимися на солнце, но или в одиночку, или небольшими группами, по три, по четыре, а здесь их были, по крайней мере, целые сотни!

Отвратительные амфибии лежали во всевозможных видах и позах. Некоторые экземпляры поражали своими громадными размерами: при двадцатичетырехфутовой длине они были обхватом в добрую бочку.

Одни валялись на песке, вытянувшись во всю длину и подняв головы с разинутой пастью, усаженной двойным рядом страшных зубов; другие лежали, свернувшись клубком, или перекатывались с боку на бок, подняв кверху все четыре лапы, а некоторые просто ползали вокруг, высоко задрав хвосты.

На спинах этих пресмыкающихся прыгали бесчисленные насекомоядные птицы, охотясь за мухами, которых привлекал сильный, удушливый запах мускуса, испускаемый крокодилами.

В прошедшие ночи буры слышали нечто похожее на рев сотни быков и удивлялись силе и продолжительности звуков. Теперь, увидев громадное скопище крокодилов, они поняли, что это были крики пресмыкающихся. Но все-таки не могли уяснить себе, что означает это экстраординарное собрание чудовищ.

При приближении плотов птицы вспорхнули и с пронзительными криками отлетели прочь, а крокодилы моментально один за другим попрятались в воду. Интересно было видеть, с каким проворством эти неуклюжие и неповоротливые с виду животные двигались на своих коротких лапах.

Буры подумали, что их внезапное появление заставило пресмыкающихся инстинктивно искать спасения в родной стихии; но каково же было удивление путешественников, когда они заметили, что крокодилы всем обществом подвигаются им навстречу с очевидным намерением атаковать плоты!

Нырнув сначала в воду, страшилища через несколько времени снова появились на поверхности и с угрожающим видом поплыли по направлению к смелым пришельцам, дерзнувшим вторгнуться в их царство. Чудовища страшно щелкали зубами, размыкая и смыкая свои громадные челюсти, яростно колотили хвостами по воде, так что вокруг них образовалась густая пена, визжали от радости при виде добычи и ревели от нетерпеливого желания скорее овладеть ею.

Путешественники в один голос испустили крик ужаса, испугавшись главным образом за свою «водяную кавалерию»; но темнокожие молодцы в один миг очутились на плотах, побросав своих деревянных коней. Конечно, находившиеся на плотах деятельно помогали им скорее взбираться на них, протягивая кто веревку, кто просто руку.

Женщины и дети попрятались в шалаши и палатки, между тем как мужчины, взявшись за роеры, приготовились к отражению атаки.

Обыкновенно крокодилы бегут от людей, а эти сами шли на них, и в таком громадном количестве, которое заставило смутиться даже храбрых буров.

Как ни спешили седоки «водяных коней» взобраться на плоты, к несчастью, двое из них все-таки не успели и тут же были проглочены парою громадных крокодилов. Помочь этим несчастным не было никакой возможности.

Гибель этих двух верных слуг буров была тут же отомщена сильным и дружным залпом из ружей. За этим залпом последовало еще несколько. Стреляли безостановочно, так как женщины, вышедшие из своих убежищ, заряжали разряженные роеры.

Стрельба продолжалась до тех пор, пока от порохового дыма ничего не стало видно. Когда дым рассеялся, путешественники заметили, что вся вода покраснела от крови и что крокодилы, поняв невыгоду своего положения, попрятались на дно озера. Только тяжелораненые остались издыхать на поверхности воды.

Пока одна часть пассажиров работала веслами и баграми, подгоняя плоты, другая — время от времени стреляла в голову какого-нибудь слишком любопытного чудовища, высовывавшегося из воды.

Когда плоты, наконец, переплыли озеро и очутились на противоположном конце, путешественники поняли причину такого невозможного скопища крокодилов в одном месте: река вторично терялась в песках!

Да, речка снова исчезла, и на этот раз положение злополучных путешественников было несравненно хуже, чем в первый: люди, посланные опять на разведку, сообщили, что сухое место тянется, по крайней мере, верст на восемнадцать, то есть на расстояние вдвое длиннее первого.

Очевидно, засуха согнала в одно место крокодилов, обитавших обыкновенно на всем пространстве реки. Уничтожив все живущее в воде, всю рыбу и прочее, крокодилы были обречены на голодную смерть и собрались издыхать в одно место. Голодом же объяснялось и их нападение на людей. Если бы часть их не была убита путешественниками, она все равно была бы съедена другими. Им только и осталось пожирать друг друга.

Избавившись от этих страшных врагов, буры перестали и думать о них; все их мысли теперь сосредоточились на вторичном неожиданном препятствии к дальнейшему передвижению.

Все были в унынии. Баас мучился больше всех, так как на нем лежала нравственная ответственность за всю колонию переселенцев.

— Напрасно, — говорил он, — доверил я расследование пути молодым людям. Они, как только увидели воду, сейчас же и предположили, что больше расследовать нечего… Конечно, я не виню их… Виноват я. Мне следовало помнить, что на такую разведку следует посылать опытных людей, а не таких юнцов, как наша молодежь, с ее пылким воображением и страстью к чересчур быстрым заключениям. Да, вся вина падает на одного меня. Из-за моей оплошности погибли два преданных человека, и напрасно было потрачено столько труда и времени на разборку, переноску и сборку плотов. Теперь, если за этой новой омарамбой окажется опять настоящая река, придется снова все это проделать и тащить все вдвое дальше… Чтобы предупредить новую такую же ошибку, я сам отправлюсь с желающими на разведку. Постараюсь лично исследовать все, и как можно обстоятельнее. Это будет лучше.

С этими словами он взял ружье, запасся необходимым количеством зарядов и провизии и отправился в путь в сопровождении Лауренса, Андрэ и Людвига, поручив Карлу де Моору наблюдение за колонией.

Ян ван Дорн вышел с твердым намерением проследить как можно дальше, чтобы убедиться, нет ли впереди еще таких же омарамб.

Перемена характера почвы скоро доказала ему, что нечего более опасаться нового препятствия в виде перерыва течения реки. В том месте, где кончалась вторая омарамба, песчаное ложе реки сменялось глинистым. А так как омарамбы возможны только в песках, то смело можно было рассчитывать, что впереди не предвидится никаких преград к проходу плотов.

Однако наученный горьким опытом, осторожный ван Дорн этим не удовлетворился. Он решил пройти еще несколько верст вниз по реке и окончательно убедиться в невозможности нового разочарования.

Вследствие этого он и его спутники возвратились к своим товарищам только утром на другой день, порядочно уставши, но с благоприятными вестями.

Во все время их отсутствия остальные путешественники, мучимые неизвестностью, были в сильной тревоге. Если вся река окажется в омарамбах, то плоты придется бросить. Как же тогда быть с багажом? Неужели тащить всю эту массу всевозможных предметов на себе до самого того места, где можно будет, наконец, поселиться навсегда? На это ни людей, ни сил не хватит. Да и где еще такое место, сколько времени нужно идти, и вообще возможно ли будет добраться до него с женщинами и детьми? Все это очень беспокоило переселенцев.

В ожидании возвращения бааса и его спутников и не желая оставаться в озере, кишевшем голодными крокодилами, переселенцы разбили шатры на берегу, подальше от опасного соседства.

Все это делалось тихо, молча и вяло. На всех лицах лежала мрачная тень уныния и отчаяния. Неуверенность в завтрашнем дне, неведение того, что предстоит дальше, ложились тяжелым гнетом на души путешественников. Даже вечно веселая молодежь приуныла и с тоскою глядела вдоль ненавистной омарамбы.

После молчаливого ужина Ганс Блоом читал Библию, единственную утешительницу буров в несчастьях. Все благоговейно слушали и горячо просили Бога сжалиться над ни в чем не повинными людьми и спасти их детей от ужасной погибели в безвестной пустыне.

Почувствовав себя немного успокоенными и как бы духовно окрепшими, переселенцы уже собирались ложиться спать, расставив караульных и приняв все необходимые меры предосторожности, как вдруг одно явление развлекло их и заставило даже забыть и о сне, и о своем безвыходном положении.

В стороне от них, среди деревьев и кустов, что-то зашевелилось, послышались треск ломаемых ветвей и чьи-то тяжелые шаги. Можно было предположить, что это пробирается к воде буйвол, носорог или даже слон.

Действительно, на поляне, где расположились путешественники, вскоре показался карл-коп, то есть слон-самец, лишенный клыков. Он был совершенно один. Судя по тому, как он яростно размахивал хоботом, сокрушая все, что ему попадалось на пути, как свирепо вращал налившимися кровью глазами, можно было предположить, что он очень рассержен. Его, вероятно, выгнали из стада за буйство и строптивость. Таких буйных слонов в стаде не любят и всегда изгоняют. Их следует опасаться. Одинокие слоны очень свирепы и жестоки, особенно если они не успели еще ни на ком выместить свою злость.

Увидев слона, молодые буры схватились за ружья, но Клаас Ринвальд остановил их.

— Вам не убить его с первого раза, — сказал он. — Вы этим только приведете его в страшную ярость, Он бросится на нас и наделает нам много неприятностей. Мы все в куче. Не обойдется, пожалуй, даже и без непоправимого несчастья. Да и не к чему его убивать. Он без клыков и не представляет для нас никакой ценности.

— Да, это верно, — согласился Пит. — Мы просто увлеклись было охотничьим азартом.

Пит всегда старался угождать Ринвальду, отцу Катринки, и слушал его, чем подавал нередко хороший пример послушания и скромности своим товарищам.

— Интересно наблюдать за этим животным, — продолжал старый бур. — Оно пока еще, кажется, нас не замечает. Да если и заметит — не беда. Самый свирепый слон никогда не бросится на людей, если они находятся в стороне и не задевают его. Право, они этим лучше многих из нас. Рассерженный слон будят ломать и сокрушать все, что ему встретится на пути, но человека зря не тронет, лишь бы этот последний сам не трогал его. В этом, к нашему счастью, и состоит особенность природы такого крупного и сильного животного.

После этих слов, сказанных тихим голосом, все притихли и затаили дыхание.

Слон, не видя или просто не обращая внимания на людей, прошел мимо них, подошел к воде и принялся утолять свою жажду. На это ему потребовалось немало времени. Покончив с этим, он вошел в озеро и начал окатывать себя из хобота водою. Казалось, на него льется целый водопад, — до такой степени он забирал много воды в хобот.

Очевидно, свежий душ доставлял животному громадное наслаждение, судя по его тихому хрюканью и визгу. Но, опустив в десятый раз свой могучий насос в озеро, он вдруг резко вскрикнул, быстро вытащил из воды хобот и поспешно возвратился на берег.

Сильное движение всколыхнутой и вспененной им воды не позволяло видеть причины этих внезапных эволюций животного. Да и сам карл-коп, очевидно, не понял как следует, в чем дело. Стоя на берегу, он внимательно всматривался в озеро, похлопывая своими громадными ушами, пошевеливая крошечным хвостиком и размахивая направо и налево хоботом. Вдруг его маленькие глазки заискрились, уши опустились, хобот принял горизонтальное положение, и сам он двинулся опять к озеру. Должно быть, он понял, наконец, в чем дело. Войдя до половины в воду, он смело, с размаху погрузил в воду хобот.

Зрители думали, что он намерен возобновить прерванный душ, но ошиблись: умное животное имело совершенно другую цель.

Около карл-копа забродила вода. Немного погодя появилась голова громадного крокодила с разинутой страшной пастью, и вскоре он сам показался на поверхности воды. Это был достойный противник слону, футов в двадцать длиною. Очевидно, он-то и укусил карл-копа за хобот и заставил его выйти на берег.

Об уме и находчивости слонов много рассказывается, но то, что увидели буры, превосходило все известное до тех пор об этих замечательных животных.

Глядя на действия слона, переселенцы единодушно решили, что он руководствуется далеко не одним инстинктом, но и разумом.

Он только конец хобота держал в воде и слегка шевелил им взад и вперед, как делают рыболовы удочкою, на которую насажена приманка.

«Рыбка» не замедлила пойти на приманку. Но не успела она разинуть еще более пасть, как уже сама моментально очутилась во власти четвероногого гиганта-рыболова.

Карл-коп с торжеством вытащил из воды крокодила, корчившегося и бившегося в обвившемся и крепко стиснувшем его хоботе, и вышел с ним на берег. Затем, высоко подняв свою добычу на воздух, он взмахнул хоботом и швырнул ее на переплетавшуюся ветвями вершину стоявшего около него дерева, где она и застряла, как в сети.

Путешественники едва удерживались от смеха, глядя на отчаянно ревевшего и барахтавшегося в ветвях дерева крокодила. Они были вполне уверены, что слон сознательно выбрал такое неудобное место для своего врага, и готовы были расцеловать этого серого колосса за его ум.

Когда карл-коп удалился, Клаас Ринвальд метким выстрелом освободил гигантскую ящерицу от лишних мук.

Молодые люди поблагодарили старого бура за то, что он помешал им выстрелить в слона, доставившего всем такое интересное развлечение.

А карл-коп, гордый своею силою, сметливостью и только что совершенным подвигом, шел по прямому пути, направо и налево валя и ломая преграждавшие ему дорогу кусты и деревья. Долго еще переселенцам слышался треск деревьев, сокрушаемых этим исполином, и только мало-помалу, по мере его удаления, звуки эти стали затихать и, наконец, замерли вдали.

Почти под самым тропиком Козерога, по направлению на восток, к Индийскому океану, течет довольно многоводная река. Это Лимпопо.

Терпеливо совершив вторичную, более трудную разборку и переноску плотов и всего находящегося на них имущества, буры снова поплыли по реке. Через два дня они без всяких уже препятствий достигли устья другой реки. Предположение Лауренса блестяще оправдалось: Катринка действительно впадала в Лимпопо.

Убедившись, что попали наконец в настоящую судоходную реку, не прерываемую уже никакими омарамбами, переселенцы нашли более удобным соединить все три плота в один. С этой целью они разыскали еще несколько кокер-боомов и наделали из них бревен, посредством которых и связали все плоты вместе.

Для этой цели и для отдыха они остановились на берегу Лимпопо недели на две и не спеша принялись за работу.

Связав плоты, они поставили все палатки и шалаши для слуг рядом и вместо трех очагов устроили один большой.

Пользуясь продолжительной остановкой, Лауренс предложил еще сделать лодку, в которой могла встретиться надобность при дальнейшем плавании по Лимпопо. Баас одобрил это предложение и поручил макобасам сделать, под наблюдением молодого де Моора, лодку по типу туземных.

Лодку выдолбили из громадного ствола кокер-бокома, снабдили всем необходимым и прикрепили к плоту канатом.

Она, главным образом, предназначалась для сообщения с берегами, к которым не всегда было возможно подвести тяжелый плот.

Со времени встречи с крокодилами «водяные кони» были в забросе, но теперь снова вошли в употребление и весело ныряли вокруг плота.

Во время стоянки не произошло ничего особенного. Все было бы отлично, если бы не москиты. Целые мириады этих кровопийц, гнездившихся в прибрежном тростнике, положительно не давали никому покоя по ночам.

Молодые люди радовались возможности находиться вместе, на одном плоту, и потому поместились на него в самом радужном настроении. Пожилые буры тоже были довольны, хотя и по другим, более основательным причинам. Им теперь казалось, что они почти уже достигли своей вожделенной цели; нечего было уже сомневаться более в том, что они скорее доберутся до реки Лимпопо, а там они найдут и цивилизованных людей, и все, что необходимо для мирной, оседлой жизни.

Довольны были все также и тем, что они теперь могут беспрепятственно плыть по великолепной реке и любоваться постоянной сменой роскошных картин природы.

Между тем как река Катринка была сжата холмами и горами, Лимпопо свободно разливалась по громадной равнине, покрытой травою и камышом. Там и сям возвышались группы раскидистых акаций. Других древесных пород было мало.

В одно время года вся эта долина бывает под водою. Даже теперь, когда жара доходила до пятидесяти градусов и река находилась на самом низком уровне, кое-где еще виднелись болота.

Царство животное имело здесь гораздо больше представителей, чем царство растительное. Особенно много было пернатых всевозможных пород, разных величин и окрасок. Одних журавлей имелось множество видов. Между ними особенно выделялись голубые журавли, известные под названием журавлей Станлэя (Anthroqoides Stanleyanus), и журавли перепончатые.

На берегах виднелись и журавли кафров, иначе называемые балеариками (Balearica Regularium). Головы этого вида увенчаны красивой эгреткой. Они двигаются по земле, как будто танцуют; грациозно прыгая на своих длинных ногах, они держат крылья горизонтально и во время бега слегка размахивают ими.

Немного поодаль от них разгуливали громадные цапли Голиафа, перемешиваясь с фламинго, аистами и другими птицами родственного вида. Между аистами выделялись гигантские адъютанты (Ciconia argali), у которых клюв, похожий на заступ, так длинен, что свободно может достать до головы человека среднего роста.

Приближение плавучей колонии буров вспугивало громадные стаи диких гусей и уток, между тем как страусы и большие дрофы на своих тонких и длинных ногах-ходулях бежали к реке смотреть на незнакомое им водяное чудовище. Очевидно, у этих птиц любопытство брало верх над страхом.

В воздухе носились огромные ястребы, коршуны, орлы и другие хищные птицы. Они описывали огромные круги, зорко высматривая своими острыми глазами добычу.

В четвероногих тоже не было недостатка. Там и сям тяжело плавали гиппопотамы, выставляя на поверхность воды свою неуклюжую, почти четырехугольную голову с цротивной уродливой мордой. Набрав воздуха, они снова скрывались под водою, чтобы немного далее опять вынырнуть. Носороги приходили к Лимпопо на водопой, а в отдалении, на равнине, виднелись стада зебр, антилоп и квагг.

Буры с интересом наблюдали за всеми этими животными, но особенное их внимание привлекали слоны.

Во время своей последней стоянки переселенцы часто видели большое стадо слонов на противоположном берегу. Они думали, что это все одно и то же стадо, приходящее на водопои и опять уходящее куда-нибудь в лес, но предположение их оказалось ошибочным.

Пока путешественники отдыхали, много слоновьих стад, одно за другим, проследовали вдоль Лимпопо, так что на четвертый день своего плавания буры увидели в одном болотистом месте такое скопище этих толстокожих четвероногих, что им невольно пришла в голову мысль, не собрались ли они сюда со всей Африки. Пит уверял, что их тут не менее тысячи, и отец согласился с ним.

Громадное болото, на которое собралась такая масса слонов, было сплошь усажено тростником, который истреблялся слонами в неимоверном количестве. Изобилие этого тростника, должно быть, и привлекало сюда серых гигантов.

Даже пожилой и опытный Ян ван Дорн, видавший виды на своем веку, никогда не встречал подобного скопища слонов в одном месте и не меньше молодежи удивлялся этому.

Молодым людям страстно захотелось воспользоваться удобным случаем выказать свою охотничью удаль. По обыкновению, Пит явился перед баасом просителем за всех, желавших получить разрешение поохотиться на слонов. Конечно, он и сам едва ли не больше всех испытывал это желание.

— Нет, друзья мои, — сказал благоразумный Ян ван Дорн, собрав вокруг себя всю молодежь, едва сдерживавшую терпение, — нет, я не могу позволить вам этого. Напасть на такое огромное стадо слонов на открытом месте — значит подвергать всех нас страшной опасности. Если же вы сойдете на берег, то едва ли возвратитесь назад. Вы, может быть, и одолеете несколько слонов, но остальные сотрут вас в порошок. Мы не в состоянии будем подать вам помощь: разъяренные животные в один миг разнесут наш плот и уничтожат всех нас. Не трогайте их, и они вас не тронут; но горе тому, кто вызовет их на страшную месть!.. Будьте же благоразумны и не думайте больше о подобной глупости.

Никто, конечно, не решился ослушаться бааса, но все были в душе недовольны его строгим запрещением. Гендрик, младший сын его, даже высказал это, шепнув Людвигу и Питу:

— Отец просто делается трусом под старость. Его запрещение лишает нас богатой добычи, не говоря уже о наслаждении испытать свои силы и ловкость над таким противником. Честное слово, обидно! Целое состояние находится у нас почти в руках, и мы не можем воспользоваться им!

Пит хотя и обладал очень горячим темпераментом, но послушание и скромность всегда были преобладающими чертами в его характере. Благодаря этим качествам он всегда старался обуздывать свои даже самые пылкие стремления. Поэтому он и возразил брату:

— Ты напрасно хочешь уверить нас, что только жажда добычи заставляет тебя находить осторожность отца излишней и даже называть его трусом. Тебе просто досадно лишиться случая выказать свою ловкость и умение стрелять. Мне тоже очень хотелось бы поохотиться на этих великанов, но я нахожу запрещение отца вполне благоразумным и основательным. Мне стыдно за твои слова о нем.

Гендрик смутился и протянул руку брату.

— Да, ты прав, — сказал он. — Я искренне жалею о своих неосторожных словах.

Нравоучение Пита не осталось без влияния и на остальных молодых людей, и они успокоились.

Между тем плот продолжал подвигаться вперед. Скоро слоны совершенно исчезли из виду. Пейзажи по-прежнему сменялись один другим.

— Я бы желала плыть так всю жизнь, — сказала Катринка, сидя на переднем конце плота и любуясь разнообразием видов по берегам реки.

— О, я тоже, — ответила сидевшая рядом с нею Мейстья, задумчиво глядя вперед. — Нельзя представить себе ничего лучше этого плавного движения по спокойной поверхности воды. Прелесть, как хорошо! Скользишь себе тихо и спокойно, любуешься природою и не чувствуешь ни малейшей усталости.

— Да, это все так. Но мне кажется, что мы стали скользить что-то уж слишком медленно, — заметила Рихия.

И правда, ход плота делался все тише и тише, пока наконец совершенно не прекратился. Действовать баграми было невозможно, река была слишком глубока, и они не доставали до дна. На этот раз препятствовал уже не недостаток воды, а излишек ее.

— За весла! — крикнул Ян ван Дорн.

Гребцы взялись за весла, но все их усилия двигали плот со скоростью не более двух километров в час. Это значило идти черепашьим шагом.

— Вот опять задержка! — воскликнул баас. — Неудачи точно сговорились преследовать нас… Право, от этого можно с ума сойти!

— А ты думаешь, отец, так будет продолжаться долго? — спросила Катринка.

— Да, я почти уверен в этом. Здесь опять стоячая вода, и нам придется так плыть целые сутки, если не больше.

— Ну, это ничего не значит, — проговорила девушка. — Здесь так хорошо, что нечего спешить.

— Если бы ты не была так молода, Катринка, то не сказала бы этого, — заметил ван Дорн. — Пойми, дурочка, что не сегодня-завтра наступит время дождей, которые всегда сопровождаются лихорадками, особенно опасными в этой болотистой местности.

— Но, может быть, дальше Лимпопо будет опять быстрее, — продолжала Катринка.

— Дай Бог! Но у меня что-то мало надежды на это, — вздохнул ван Дорн.

— Какие тут низкие и ровные берега, точно они сделаны человеческими руками, — сказала Анни ван Дорн.

— Да, река здесь очень похожа на искусственный канал, — задумчиво произнес ее отец.

— А знаете что, ван Дорн? — сказал подошедший Карл де Моор. — Мне пришла в голову одна мысль. Отчего бы нам не пройти это место тем же способом, посредством которого проводят по каналам барки и плоты?

— То есть как это? — с недоумением спросил баас.

— Да посредством канатов…

— Ага! Понимаю! — с живостью воскликнул повеселевший глава колонии. — Это действительно превосходная мысль, дорогой друг. Мы сейчас же попробуем привести ее в исполнение. Берега эти очень удобны для такого передвижения. Нужно этим воспользоваться.

Не теряя времени, баас сделал необходимые распоряжения. К передней части плота прикрепили толстый канат, конец которого перевезли на берег в лодке. По шести человек кафров и готтентотов поочередно должны были тянуть бечеву.

С помощью этих сильных и дюжих людей плот пошел почти с прежней скоростью.

Пока готтентоты и кафры тянули на своих, могучих плечах тяжелый плот, испуская характерные крики: «огээ!.. галлоо!», перед глазами переселенцев разыгрывалась сцена, из которой можно бы было сделать превосходную иллюстрацию к знаменитой басне Лафонтена «Лев и комар». Сцене этой предшествовал такой странный факт из жизни птиц, которому могут поверить только очевидцы.

На берегу, как раз на пути людей, тянувших канат, стояли две огромные птицы, с большим крючковатым клювом, на длинных ходулевидных ногах. Все тотчас же признали в них слангфретеров. Это голландское название, означающее «змееед», было им дано бурами. Нам эта птица известна под именем секретаря, или змеееда (Serpentarius reptilivorus).

Туземцы очень чтут секретарей за истребление змей и даже установили закон, в силу которого виновный в убиении одной из этих птиц подлежит смертной казни.

Название секретаря этой птице европейцы дали потому, что у нее на затылке торчит пучок перьев, напоминающий гусиное перо, которое писцы в старину имели обыкновение носить за ухом.

Слангфретеры, о которых здесь идет речь, охотились за змеями. Самец схватил клювом одну змею, поднял на воздух и готовился сильно бросить ее на землю с целью переломить ей спинной хребет и затем съесть ее. Вытянув шею и нетерпеливо хлопая крыльями, самка собиралась разделить со своим супругом пиршество.

В этот самый момент подошли бечевщики. Они предполагали, что при виде их птицы испугаются, бросят лакомую добычу и поспешат отлететь в сторону. Но они ошиблись. У слангфретеров была семья, которую им необходимо было защищать. Змею они действительно оставили, но сами бросились к находящемуся неподалеку кусту мимозы, испуская крики ужаса. Из куста сейчас же донесся в ответ тонкий писк, доказывающий, что там находятся птенцы.

Пройдя еще несколько шагов, бечевщики заметили гнездо — громадное неуклюжее сооружение из ветвей и листьев. Через край гнезда свешивались длинные, тонкие, как спички, лапки двух маленьких секретарят.

Родители с угрожающим видом стали по обе стороны гнезда и отошли немного в сторону только тогда, когда люди подошли к ним вплотную, да и то отошли на такое расстояние, чтобы свободно можно было видеть, что будут делать люди с их детенышами.

Взобравшись там на дерево, взрослые птицы отчаянно стали звать к себе маленьких. Последние еще не могли летать, но уже отлично пользовались ногами. Услыхав крики родителей, они выкарабкались из гнезда и бросились бежать.

Проникнутая жалостью к этим беспомощным существам, Катринка закричала бечевщикам:

— Ради Бога, не трогайте бедных птиц! Пожалуйста, оставьте их!

Но дикари не слыхали криков девушки или не желали слышать их и бросились вдогонку за птенцами. Они делали это не из жестокости, а просто по глупости. Им захотелось поймать молодых змееедов и доставить их на плот для забавы детям. Может быть, они задумали и приручить их в надежде на то, что эти птицы со временем будут охранять колонию от гадов.

Как бы то ни было, но темнокожие, не слушая криков Кат-ринки, продолжали преследовать птенцов, которые бежали так быстро, как только позволяли им еще не вполне окрепшие ноги. Не будь в одном месте ямы, слангфретеры благополучно спаслись бы от преследователей. Но, спеша убраться как можно дальше от них, они не глядели себе под ноги и с размаху бухнули в яму. Выбраться оттуда, несмотря на все старания, они уже не могли, потому что один сломал себе при падении ногу, а другой повредил крыло. Ноги у этих птиц так хрупки, что легко переламываются при малейшей неосторожности.

Подойдя к птицам и осмотрев их, дикари убедились, что молодые змеееды искалечены навсегда, и сейчас же свернули шеи бедным птицам. Покончив с этим, дикари стали продолжать путь как ни в чем не бывало, не обращая ни малейшего внимания на раздирающие душу крики злополучных, родителей, со всех ног кинувшихся после ухода людей к трупам своих малюток, за несколько минут перед тем еще так весело щебетавших.

Готтентоты и кафры не отличаются особенной чувствительностью. Отчаяние птиц нисколько не трогало их черствых сердец.

Немного далее их ожидала другая встреча, долженствовавшая послужить им как бы справедливым возмездием за их поступок.

По мере того как они подвигались вперед, зной становился все сильнее и сильнее. Наконец он сделался прямо невыносимым. Темнокожим было уже не до беготни за какой-либо добычей. Они примолкли, насупились и еле передвигали ноги… В этом раскаленном воздухе самое незначительное напряжение становится не под силу, и люди, вместо того чтобы тащить бечеву, вяло волочили ее за собою по песку.

Плот поэтому тоже еле-еле тащился. Заметив, в чем дело, баас прикрикнул на бечевщиков. Темнокожие нехотя натянули канат и прибавили было шагу, но тут вдруг случилось нечто странное. Дикари внезапно выпустили из рук канат и с громкими криками принялись прыгать, точно сумасшедшие, потрясая изо всех сил ногами и руками. Казалось, все они внезапно подверглись пляске св. Витта.

Очевидно, эти конвульсивные движения и крики вызывались болью — другого объяснения быть не могло. Одни из бечев-щиков попадали на землю и стали кататься по песку, другие ударились бежать вдоль берега, а некоторые прямо бросились в воду и поспешно поплыли к плоту, точно спасаясь от невидимого врага.

— Что с ними?.. В чем дело? — спрашивали путешественники, изумленно поглядывая друг на друга.

Но когда пловцы приблизились к плоту и вскарабкались на него, загадка объяснилась. Оказалось, что на них напали целые мириады пчел.

Это случилось вот каким образом. Канат, тянувший плот, задел за громадный улей, устроенный в песке, и разрушил его. Рассвирепевшие насекомые, увидев все свои труды погибшими в один миг по милости людей, с остервенением накинулись на них всей массой и моментально изжалили им все тело. Особенно досталось готтентотам, у которых голова не защищена такой густой растительностью, как у кафров, напоминающих своей волнистой, похожей на шерсть шевелюрой баранью волну. Вот почему все готтентоты и побросались в воду. Хотя часть пчелиного роя и полетела за ними, но, боясь воды, ничего не могла им сделать.

Жужжание разъяренных пчел было так сильно, что напоминало собою скорее шум мельничных колес.

Глядя на комичные прыжки, кувырканье и гримасы оставшихся на берегу дикарей, молодежь хохотала до слез. Даже чувствительная и добрая Катринка не могла удержаться от смеха, говоря, что Бог вполне справедливо наказал этих дураков за бесполезное убийство бедных секретарят.

Но скоро и всем стало не до смеха.

Последовавшие за пловцами пчелы набросились на плот и энергично атаковали всех находившихся на нем. Защищаться от этой крылатой и так хорошо вооруженной армии не было никакой возможности. Все заметались взад и вперед как угорелые. Испускали крики, отмахивались чем попало, закрывали лица руками, платками, шляпами, но спастись от назойливых насекомых было трудно. Даже старшие буры поневоле вышли из своей всегдашней флегмы и, забыв свои лета и достоинство, прыгали и скакали не хуже молодых и дикарей.

Смятение и шум на плоту достигли таких размеров, что издали можно было подумать, не едет ли это целая колония сумасшедших или бесноватых, так как причину, вызвавшую эту отчаянную суетню, можно была видеть и понять только вблизи.

Битва с пчелами продолжалась минут двадцать. Наконец удовлетворенные неприятели удалились, празднуя веселым жужжанием свою победу, а побежденные принялись оглядывать друг друга и с трудом узнавали знакомые черты. Результаты нападения пчел были несравненно ужаснее последствий, оказавшихся после атаки москитов. У всех вспухли щеки, носы и подбородки. Глаза из-за этих опухолей были едва заметны и с трудом открывались. Лбы украсились громаднейшими волдырями. Шеи, руки и другие открытые части тела представляли собою нечто вроде багровых подушек. Зуд был положительно нестерпимый.

Даже Грэ, обезьянка Катринки, не была пощажена: на обеих щеках у нее красовалось по громадной шишке. Желая хотя кому-нибудь отомстить за свое ранение маленькими неприятелями, с которыми она во все время их нападения вела яростную битву, обезьянка вцепилась в волосы Андрэ и изо всей силы дергала за них.

В прежнее время молодой человек непременно отколотил бы ее за эту проделку, но теперь он удовлетворился только тем, что высвободил свои волосы из ее цепких лапок и прогнал ее от себя. Обезьянка укусила ему руку и, показав язык, удалилась прочь; даже и это он оставил без внимания.

Вообще молодой человек в последнее время сильно изменился к лучшему; это замечалось всеми его товарищами.

Никто только не заметил, с какого именно времени начала совершаться в нем эта благодетельная перемена. Но мы по секрету можем сообщить читателю, что перерождение его началось именно с того самого дня, когда он конвоировал женщин по пути от оврага к моване и дорогою долго беседовал с Мейстьей.

С этого дня он старался быть как можно чаще в обществе белокурой красавицы и сделался даже лучшим другом Пита. Ревновать его к Катринке он уже перестал.

Через сутки все слишком заметные следы укушений пчел пропали, и никто не вспоминал бы о нападении насекомых, если бы Катринка по временам не находила нужным напомнить темнокожим дикарям, как строго наказывает Бог за всякую бесполезную жестокость, выбирая орудием для своей справедливой кары даже таких незначительных с виду насекомых, как пчелы. Хотя это насекомое и очень мало, но бороться с ним, как оказалось, гораздо труднее, чем с буйволами и слонами, даже львами и тиграми.

Вероятно, кафры и готтентоты поняли толкование молодой девушки. Больше они во всю дорогу уже не трогали беззащитных и беспомощных существ.

После опасного происшествия с крылатыми воинами бечевщики стали осторожнее и зорко всматривались, не попадется ли опять колония пчел или других таких же свирепых насекомых.

Им, впрочем, недолго пришлось тянуть лямку. На следующий же день плот снова попал в глубокий фарватер, бечевщики были призваны обратно на плот, и быстрое течение по-прежнему понесло его по направлению к устью Лимпопо.

Свертывая канат, готтентоты и кафры мысленно молили своих богов избавить их от горькой необходимости тянуть на нем плот. Тяжелая работа эта им страшно надоела, особенно после приключения с пчелами.

Желание их, казалось, должно было исполниться. Плот несся с удивительной быстротой. Берега так и летели мимо взоров путешественников. Сначала это их очень радовало, но по мере того как плот начал нестись все скорее и скорее, возрастающая быстрота течения реки заставила их наконец задуматься. Явление это могло быть очень опасным.

— Правду говорят, что человек никогда не бывает доволен, — сказал Клаас Ринвальд Яну ван Дорну. — Давно ли мы жаловались на слишком медленное течение, а теперь вот наоборот… Просто наказание с нами: никак на нас Бог не угодит!

— Да, мы попали из одной крайности в другую, — заметил баас, — а крайности, как известно, редко бывают хороши. Слишком много хорошего и слишком много дурного одинаково скверно. Этому нас чуть не ежедневно учит житейский опыт… Мы действительно летим чуть не со скоростью птицы, а это становится очень… подозрительным. Как бы нам не налететь на что! Мне очень хотелось бы несколько затормозить наш бег.

— Нет ничего легче, — сказал Карл де Моор. — Прикажите упираться баграми. Это не очень трудно.

— Так-то так, — задумчиво произнес ван Дорн, — но это едва ли поможет. Все-таки попробуем.

Он отдал приказание тормозить ход плота с обеих сторон.

Однако это плохо помогало. Плот продолжал мчаться со страшной быстротой.

Таким образом пролетели более двадцати миль.

— Это чисто курьерский поезд железной дороги, — заметила госпожа ван Дорн. — Но я не думаю, чтобы это могло повредить нам. Что же тут дурного? Чем скорее мы будем двигаться, тем раньше достигнем цели нашего путешествия.

Оно и правда; пока все шло хорошо. Раз только плот налетел на подводный камень, но все ограничилось одним сильным толчком: кокер-боомы и канаты из баавиан-тува могли выдержать еще и не то.

Вскоре выяснилось, что быстрота течения происходила оттого, что ложе реки стало довольно отлого спускаться вниз к озеру, которое было уже недалеко. Чувствовалась его близость.

Картина местности между тем резко изменилась. Тростник начал исчезать, появились густые леса с разнообразными древесными породами — настоящие тропические леса!

Течение было теперь превосходное: не слишком сильное, но и не тихое. Только река ежеминутно делала самые прихотливые извилины. Контуры ее то и дело напоминали или латинскую букву s, или цифру 8. От Карла де Моора, управлявшего правильным ходом плота, требовалось много внимания и умения, чтобы не натолкнуться на берег. Ни в баграх, ни в веслах надобности уже не было. Приходилось только направлять плот на середину реки. Моор делал это с редким искусством.

Плот шел со скоростью одной мили в час. Этого было совершенно достаточно. Все опять чувствовали себя превосходно и снова принялись за свои радужные мечты относительно будущей оседлой жизни.

Буры, как настоящие голландцы, потомки выходцев из местности, прилегающей к Зюдерзее, забывали все прошедшие невзгоды, радовались хорошему настоящему и с надеждою смотрели и верили в еще лучшее будущее.

В описываемое нами время они были так же спокойны духом, как была спокойна река, по которой плавно скользил их плот.

Прибудут ли они днем раньше или днем позже к месту назначения — это для них было совершенно все равно.

Судя по всему, они теперь могли рассчитывать достичь Порт-Наталя еще задолго до начала периода дождей. Более пока ничего не требовалось, и все были спокойны и довольны.

Пока старшие хлопотали по хозяйству, молодежь забавлялась стрельбою в птиц, массами кружившихся в воздухе. Много пеликанов, коршунов и даже орлов пало жертвами их охотничьих подвигов, но им все было мало. Пороху, дроби и пуль имелось вдоволь, роеры действовали отлично, а руки и глаза не уставали.

Много бы и еще они, вероятно, уничтожили представителей пернатого царства, если бы наконец эта беспрерывная и почти бесцельная стрельба не надоела старым бурам.

— Довольно, господа, понапрасну губить этих несчастных птиц! — сказал Ян ван Дорн. — Они нас не трогают, ну и пусть себе живут. Мы все уже убедились, что вы прекрасные стрелки. Следует поберечь и заряды для более нужной цели. Имейте в виду, что там, где мы намерены поселиться, не так легко достать боевые запасы, поэтому будьте поэкономнее… Впрочем, если вам уж так не терпится и хочется похвалиться твердостью руки и верностью глаза, то вот вам более достойная цель.

— Какая? Где? — в один голос спросили молодые стрелки.

— А взгляните-ка на правый берег и увидите, — проговорил баас.

Молодые люди посмотрели на указанное ван Дорном место и заметили там несколько гиппопотамов. Этих неуклюжих животных путешественники встречали и ранее на этой реке. Они видели старых самцов, лениво гревшихся в жгучих лучах солнца, и молодых самок, плывших по реке с детенышем на спине. Множество птиц летало вокруг них. Некоторые даже садились к ним на голову и на спину и с громкими криками поднимались кверху, когда животное вдруг окуналось в воду.

Гиппопотамы, наверное, никогда не видывали такой гигантской машины, как плот переселенцев, но не выказывали ни удивления, ни страха при приближении к ним плота.

Только когда блеснули огни и загремели выстрелы из роеров, эти толстокожие жители реки испустили громкое мычание и бросились в лес.

— Стреляйте, господа, стреляйте! — поощрял баас. — Клыки гиппопотамов хотя и не так ценны, как слоновые, но все-таки пригодятся. Нам после стольких потерь не мешает по-запастись хоть чем-нибудь, имеющим ценность.

Даже молодые буры хорошо знали, что гиппопотама, или, как они называли его, зеехока (морская корова), можно уложить одним выстрелом, если угодить пулей между глазом и ухом. Таким образом, почти ни один заряд не пропадал даром. Бедные гиппопотамы гибли десятками от рук проворных охотников.

Пит, Гендрик, Андрэ, Людвиг и Лауренс стреляли одинаково хорошо, и потому они не могли завидовать друг другу. Если они и завидовали кому-нибудь, то разве Карлу де Моору. Он тоже присоединился к молодежи, и его роер не сделал ни одного промаха, с удивительной точностью попадая каждый раз новому гиппопотаму в одно и то же место.

Ганс Блоом и Клаас Ринвальд не стреляли и добродушно посмеивались над его «юношеской пылкостью». Один Ян ван Дорн говорил:

— Не мешайте! Пусть продолжает! Кроме пользы, от этого мы ничего не получим. Смотрите, как он стреляет: ни один его выстрел не пропадает даром!

Баас понял, что Карл де Моор хоть этим старался вознаградить переселенцев за то зло, которое им причинил.

Во время этой охоты один старый гиппопотам привлек к себе особенное внимание. Раненый, но не смертельно, он вдруг начал кружиться в воде, как это делают бараны, охваченные дурманом. Он вертелся так быстро и поднимал вокруг себя такие брызги воды, что только один Моор и мог прикончить его.

Старшие буры подъехали в лодке к убитым животным и принялись выпиливать у них клыки. Клыков набралось очень много, и, по уверению бааса, весело потиравшего руки, этими клыками не только был возмещен весь убыток буров, но и создавалось основание их будущему благосостоянию.

Судьбе, должно быть, надоело, наконец, преследовать переселенцев. Она приготовила им такое доказательство своего благоволения, какого они и не ожидали.

На пятый или на шестой день плавания Карл де Моор обратил внимание бааса на небольшой остров, находившийся как раз посредине реки, имевшей в этом месте не менее двух верст ширины.

— Вот вы все не решались пристать к берегу из-за его отдаленности. Не желаете ли пристать к этому острову? По-моему, это вполне удобно, — сказал он.

— Да, вы правы, — ответил баас. — Сюда нам можно будет причалить.

Приближалась безлунная, темная ночь. Ян ван Дорн поспешно приказал править к острову и бросить возле него якорь, намереваясь продолжать путь лишь с восходом солнца.

Остров был окружен тем видом тростника, который называется пальмистом. Только в одном месте, где вода была слишком глубока и растения не могли пустить корней, путь был совершенно свободен. К этому месту Карл де Моор и направил плот. Едва успели выйти на остров, как наступила полная темнота. Переселенцы расположились на некотором расстоянии от воды, разложили костры и разогрели заранее приготовленное кушанье. Поужинав с обычным аппетитом, все легли спать.

Утром, проснувшись, путешественники были очень удивлены, когда заметили, что весь остров покрыт сухой травой, между тем, этого не должно бы было быть. Остров, находясь всего на два фута выше уровня воды и поэтому постоянно орошаемый периодичными наводнениями, должен бы отличаться обильной и свежей растительностью. Не было ни дерева, ни куста — ничего, кроме желтой сухой травы, да и то не особенно густой. Что бы это могло значить? Почему тростник, окружавший остров, был удивительно зелен, а трава, начинавшаяся почти вслед за тростником, точно сожжена? Это несколько напоминало раму без картины, вместо которой осталась лишь голая шероховатая доска.

Обсуждая возможную причину этого странного явления, буры увидели на задней стороне острова и в воде такое громадное количество гиппопотамов, что сначала они не верили глазам.

Насколько хватал глаз, вся река и часть острова были покрыты этими животными, тихонько мычавшими и фыркавшими с видом полного самодовольства.

Очевидно, здесь было их постоянное местопребывание. Этим и объяснялась скудость и желтизна травы: гиппопотамы большую часть ее съедали, а остальную вытаптывали. Придавленная их страшной тяжестью, трава, понятно, не могла вновь оправиться.

Совет буров решил остановиться на острове для охоты на гиппопотамов и не уходить до тех пор, пока не останется ни одного из этих животных, составлявших настоящий клад для таких практичных людей, как переселенцы.

Охота продолжалась целый месяц. Остров, получивший название острова Мейстьи, в честь второй дочери Клааса Ринвальда, понемногу лишился всех своих прежних обитателей.

Большой навес, сплетенный из ветвей тростника, был снизу доверху набит клыками гиппопотамов. Масса шкур обращалась темнокожими в разные изделия. Между прочим, из них изготовлялись и пресловутые жамбоки, о которых мы уже имели случай говорить ранее.

Сало солилось и клалось в бочки. Буры очень любят сало гиппопотамов, приготовленное каким-то особенным способом, и приправляют им большинство своих блюд. Студень, выделываемый из ног «морской коровы», тоже составляет у них не последнее блюдо.

Провизии опять набралось на долгое время, чуть не на целый год, а за клыки можно было выручить целое состояние, которого хватило бы на полное устройство всей колонии.

Понятно, что переселенцы не знали, как благодарить Бога за такое благодеяние.

Наконец, когда последний гиппопотам был убит (некоторые, очень немногие, спаслись бегством), баас напомнил, что, того и гляди, наступит дождливое время, которое может испортить все дело.

— Пора, пора отправляться в путь, — говорил он в начале пятой недели пребывания на острове. Мейстьи. — Мы и то слишком долго засиделись здесь.

— Мы еще с солением мяса не совсем кончили, — сказала его жена. — Необходимо обождать дня два. Авось успеем добраться заблаговременно до Порт-Наталя. Туда недалеко отсюда. Некоторые из наших слуг бывали в этих местах и говорят, что теперь до конца этой реки близехонько.

— Ну, хорошо, хорошо, — соглашался ван Дорн. — Подождем. Долго ждали, а два дня уж куда ни шло.

Через два дня принялись нагружать все на плот. Но так как груза прибавилось очень много, то погрузка продолжалась целый день, и покончили с ней только к ночи. Пришлось ждать утра, чтобы вывести плот на середину реки и продолжать путешествие.

— Эх, плохо мы сделали, что так замешкались! — проговорил Карл де Моор, глядя на мрачное ночное небо. — Мне почему-то думается, что хорошей погоде конец.

И действительно, утром все небо было обложено темными свинцовыми тучами, и вдали слышались раскаты грома.

А когда хотели сняться с якоря, началась страшная буря, сопровождавшаяся сильной грозой. Молнии сверкали, и оглушительные раскаты грома безостановочно следовали один за другим. Казалось, что все небо в огне и что тысячи несущихся по нему огненных колесниц производят этот страшный беспрерывный грохот… Буря свистела, стонала, выла, угрожая снести и плот, и людей, и сам остров, на котором ютились переселенцы.

К счастью, она продолжалась недолго, но за нею последовал страшный ливень, низвергавший на землю целые потоки воды.

Европейцы, никогда не видавшие тропических дождей, не могут иметь о них никакого понятия. Достаточно сказать, что тропический ливень дает воды в час больше, нежели европейский дождь в целую неделю.

Этот ливень шел в течение пяти с половиною дней. Он прекращался только по ночам, но эти ночи были так темны, что не было возможности ничего видеть даже на расстоянии двух шагов.

Конечно, во все это время путешественники не выходили из своих шалашей на острове.

Ян ван Дорн сильно досадовал на себя за то, что, поддавшись страсти к добыче, упустил хорошую погоду. Положим, дождь не мог продолжаться вечно, но переселенцы могли заболеть лихорадкой, а это было бы худшее из всего ими испытанного.

Дождевые периоды в тропических странах большей частью вызывают опасные лихорадки, от которых гибнет множество людей. Среди переселенцев пока еще ничего не было заметно. Все они хотя и страдали от сырости, но чувствовали себя вполне здоровыми и бодрыми.

Утро седьмого дня было пояснее предыдущих. Свинцовые тучи заменились однообразной тонкой сероватой пеленой, сквозь которую по временам порывались даже пробиться лучи солнца.

Баас, Карл де Моор и Смуц на общем совете решили, что необходимо немедленно сняться с якоря. Может быть, погода разгуляется на несколько дней, а этим следует воспользоваться.

Пол-острова было залито водою. Пришлось пробираться к плоту чуть не вплавь. Женщин и детей снесли на руках.

Хорошо, что догадались крепко привязать плот канатами, иначе бы его, несмотря на два якоря, сорвало и снесло. Тогда переселенцам пришлось бы проститься не только со всеми их радужными мечтами и надеждами, но, пожалуй, и с самою жизнью!

— Лимпопо сильно вздулась, — сказал баас. — Еще день такого ливня — и нас затопило бы.

На плоту все, что не было прикрыто просмоленной парусиной, размокло, но это не особенно пугало путешественников. Они хорошо знали, что стоит показаться солнцу — ив несколько часов все снова будет сухо.

Как только готтентоты и кафры перенесли на плот последнюю вещь из шалашей, баас приказал поднять якоря.

— Прощай, Мейстья! — крикнули Пит и Людвиг, махая шляпами.

— Ну, этот островишко не заслуживает такого прекрасного имени, — заметил Андрэ. — Мы ему доверились от всей души и чуть было не погибли на нем… Я убежден, что барышня Мейстья никогда не будет такой предательницей.

— Да разве остров виноват, что Лимпопо вышла из берегов? — возразил Пит. — Этот остров дал нам целое богатство — вот о чем следует помнить и не поминать его лихом. Я нахожу, что он вполне заслуживает данного ему имени. Вместо того чтобы подвергать этот остров напрасным порицаниям, я нахожу, что следует проститься с ним как можно задушевнее, и предлагаю крикнуть ему на прощание «ура»… Да здравствует остров Мейстьи! Уррааа!..

Все единодушно подхватили этот крик, далеко разнесшийся потом по реке…

С этой минуты плавание продолжалось без всяких препятствий и приключений. Плыли теперь уже безостановочно, чтобы достичь Порт-Наталя до возобновления дождей. Во избежание всяких случайностей ночью раскладывался на очаге громадный костер, и на обеих сторонах плота ставились надежные часовые.

Через пять дней, в течение которых небо хотя и хмурилось, но не разражалось ни дождем, ни грозою, путешественники достигли устья Лимпопо. Здесь уже труднее было пробираться между множеством подводных камней, но благодаря такому искусному лоцману, каким оказался Карл де Моор, плот прошел везде благополучно.

Переселенцы теперь глядели весело. Опасностей более не предвиделось, особенных затруднений и лишений тоже не предстояло, Все это осталось позади и предано было полному забвению.

Надежда на Бога не изменила честным, мужественным бурам, поддержав их в трудные минуты многообразных испытаний.

Вот, наконец, переселенцы прибыли в залив Гоа.

Лауренс не ошибся: здесь действительно был небольшой порт, и в нем, к изумлению путешественников, стоял на якоре какой-то трехмачтовый корабль.

— Вот удача-то нам! — воскликнула Катринка, весело хлопая в ладоши, когда заметила белые паруса.

— Погоди еще радоваться, — сказал Ян ван Дорн. — Может быть, это судно идет на север. Тогда мы им не можем воспользоваться.

Но корабль, как оказалось по справкам, шел именно в Порт-Наталь. Капитан корабля охотно принял к себе на борт переселенцев, сразу поняв, что это не какие-нибудь искатели приключений, а состоятельные люди, имеющие возможность хорошо заплатить.

Когда же он увидел громадную массу ценных гиппопотамовых клыков, тот стал относиться к бурам прямо уже с уважением.

Путешественники предполагали пробыть в Порт-Натале лишь столько времени, сколько им было нужно на продажу своей добычи. Затею они рассчитывали отправиться искать удобного места для поселения.

Но едва корабль вступил в гавань Порт-Наталя, они сейчас же узнали там такую важную и приятную новость, что сразу изменили свой план. Оказалось, что во время их странствования по пустыне трансваальцы восстали против своих поработителей-англичан, и совершилось то, что в английской истории известно под названием восстания в Трансваале, а в летописях голландской колонии носит название борьбы за освобождение.

Эти честные и храбрые патриоты приобрели себе свободу слишком дорогой ценой — ценой собственной крови и жизни многих из своих близких. Тяжелы были для них дни при Ленеке и Шпиц-Копе, но зато они возвратили себе драгоценнейший из даров человека — свободу, и это вознаградило их за все понесенные ими потери.

Ввиду этой благоприятной вести наши эмигранты единодушно решили возвратиться назад на родину, покинутую ими лишь из нежелания подчиняться ненавистному игу англичан.

Добровольное изгнание их из родной земли не имело теперь смысла.

Одно только смущало честных буров: это то, что они усомнились в стойкости своих соотечественников и покинули их как раз в ту минуту, когда те подняли священное знамя борьбы за свободу. Следовало бы присоединиться к ним, а не бежать так малодушно, подобно трусам…

Но ошибка была уже сделана, и исправить ее не представлялось возможности. Буры, как мы уже говорили, не любили предаваться бесплодным терзаниям. Что сделано, того не воротишь.

Окончив продажу добычи, давшую довольно значительную сумму, баас собрал вокруг себя всю свою колонию и сказал:

— Дорогие друзья мои! Мы вместе с вашими слугами подвергались опасностям, вместе с ними переносили всевозможные лишения и боролись с различного рода препятствиями. Теперь настала пора расстаться с ними. Я хочу на прощание поблагодарить их за добрую службу и за доверие, которое они оказывали нам во всех случаях. Я не слыхал от них ни ропота, ни упреков, а видел только их усердие и добросовестное исполнение их обязанностей. Вполне ценю это и решил вознаградить их по заслугам.

С этими словами он подозвал к себе темнокожих, почти ничего не понявших из его речи, и раздал им каждому по горсти блестящих золотых монет. Нужно было видеть, какой радостью засияли лица темнокожих, от роду не имевших у себя в руках такой суммы. С глубокой благодарностью они приняли эту действительно щедрую плату из рук любимого начальника.

Прощание белых со своими темнокожими спутниками было самое трогательное.

— Теперь позвольте мне замолвить словечко за наших молодых охотников, — продолжал Ян ван Дорн. — Они доказали, несмотря на свою молодость, что на них можно положиться. Оконченное нами странствование и борьба со всевозможными препятствиями и страшными опасностями вполне, мне кажется, убедили нас, что они достойны славного имени буров. Из общей нашей добычи на их долю причитается такая сумма, которая навсегда обеспечивает им полную независимость, если они будут работать так, как работали мы, старики… Я уверен, что они и в этом отношении пойдут по нашим стопам и научат тому же и своих детей. Я убежден в этом, потому что не заметил в них ни малейшей черты, которая давала бы повод бояться за будущее… Вам известно, что для того, чтобы быть полноправным гражданином, по нашим понятиям, необходимо обзавестись семьей. Во время пути сюда я заметил, что наши дети уже выбрали себе спутников жизни. Пусть будет так. Только при свободном выборе и может быть истинное счастье. Я разрешаю Питу жениться на Катринке, Андрэ взять себе в жены Мейстью, а Людвигу назначаю руку моей старшей дочери Рихии, если, конечно, родители молодых людей не будут иметь ничего против этого.

В порыве благодарности и искренней, неподдельной радости молодые люди бросились на шею доброго и проницательного бааса, одним разом сумевшего осчастливить всех.

Один Лауренс де Моор стоял, грустно опустив голову.

Но вот баас заговорил снова:

— Если моя младшая дочь Анни не слишком неприятна Лауренсу и его отец, мой уважаемый друг Карл де Моор, не будет иметь ничего против, то я желал бы видеть и их мужем и женою. У нас, значит, будет сразу четыре свадьбы. Вот попируем-то! — с улыбкою добавил он, потирая руки.

Лауренс поднял голову и со слезами бросился в объятия отца.

Карл де Моор влажными глазами несколько секунд глядел на Яна ван Дорна.

— Баас, — проговорил, наконец, он дрожащим от глубокого волнения голосом, — вы — самый лучший и благороднейший человек в мире! Я, конечно… но…

— Э, полноте!.. — перебил ван Дорн. — Я, право, нисколько не лучше других честных людей… Успокойтесь. Не нужно так волноваться. Значит, вы согласны?.. Лауренс, обними меня!

И благородный человек крепко прижал к сердцу сына своего бывшего врага.

— О, ван Дорн, ван Дорн! — воскликнул Карл де Моор. — Позвольте мне хоть теперь рассказать…

— Нет, не позволю, дорогой друг! — шутливо-строгим тоном перебил ван Дорн.

— Да здравствует наш славный и благородный баас!

Далеко-далеко разнесся по окрестностям Порт-Наталя этот единодушный и искренний крик переселенцев.

Белоголовый орел, паря над одним из дремучих лесов штата Теннесси, смотрит вниз, на участок скваттера[8]. Этот клочок земли, затерявшийся в необъятном зеленом море, отлично виден зоркому глазу птицы, так как резко выделяется из окружающей его растительности окраской своих деревьев. Они еще стоят, но давно мертвы: кольца содранной коры у самых корней преградили дорогу поднимающимся сокам, остальная кора осыпалась под клювами дятлов, листва давно уже облетела, и остались лишь стволы да голые сучья. Словно руки скелетов, простираются они к небу, безмолвно взывая о мщении тому, кто так безжалостно их погубил.

Сухостой на участке скваттера не вырублен, уничтожен лишь подлесок. Молодая поросль срезана или вырвана, спутанный клубок растений-паразитов сорван с ветвей, заросли тростника выжжены, и кустарник, сваленный в кучи, исчез в пламени костров. Только несколько небольших пней указывают на то, что кое-какая работа была здесь сделана и топором.

Весь участок едва ли достигает двух акров, и примитивная ограда вокруг него свидетельствует, что его хозяин вполне удовлетворен размерами своих «полей». Нет ни свежих следов топора, ни новых колец на стволах — ничего, что указывало бы на желание скваттера расширить свои владения. Он охотник и не хочет тратить ни времени, ни труда на расчистку леса. Если стук топора дровосека приятен, как музыка, для слуха одинокого путника, то на скваттера он производит впечатление похоронного звона. По счастью, ему не часто приходится слышать этот звук, так как его жилище далеко от тех мест, где он раздается. Сосед — такой же скваттер — живет за милю от него, а ближайший поселок находится еще в шесть раз дальше от его хижины.

Участок имеет форму неправильного полукруга. Узкая глубокая река ограничивает его, как хорда, и пробивается дальше, в девственный лес. В изгибе дуги, в наиболее удаленном от ручья месте, стоит хижина — бревенчатая постройка с дощатой крышей. С одной стороны к ней примыкает кое-как сколоченная из досок конюшня, а с другой — маленький сарай из жердей для хранения кукурузы.

Такая картина часто встречается в лесных дебрях Америки, и некоторым она может показаться банальной. Но я всегда с удовольствием смотрю на бедную усадьбу лесного жителя, и для меня она неизменно полна неуловимого очарования. Возможно, я связываю эту картину с рамой, в которую она заключена: с величественным дремучим лесом, где все тропинки окутаны дымкой романтики. Невольно вспоминаются охотничьи предания и легенды: о наводнениях и сражениях, о безумной отваге и героических подвигах, совершенных обитателями этих девственных лесов. Думаю я и об их отважных противниках — о стройных краснокожих воинах, так гордо ступавших по лесным тропинкам и исчезнувших ныне навсегда.

Возможно, именно эти мысли пробуждают у меня интерес к обиталищу скваттера. А может быть, мне на память приходят происшедшие на фоне такого же пейзажа события, определившие всю мою дальнейшую судьбу.

Если зимой этот пейзаж можно назвать однообразным и бесцветным, то с наступлением весны картина резко меняется. Природа, облекшись в свой зеленый наряд, смягчает краски и сообщает необычайную нежность всему, к чему она прикасается своим волшебным жезлом. Молодая кукуруза, посеянная в почву, тысячелетиями не знавшую плуга, пышно разрастается, выбрасывая вверх блестящие копьевидные листья, которые, грациозно изгибаясь, скрывают от взора темный лик земли. Буйно распускается листва на деревьях. Некоторые из них, как, например, кизил и магнолия, уже цветут. Нарушается и зимнее безмолвие леса. В тростнике щебечет алый кардинал, голубая сойка, испуганная скользящей в траве змеей, пронзительно кричит в зарослях папайи, а пересмешник, сидя на верхушке дерева и не обращая внимания на грозящую опасность, заливается своей неподражаемо звонкой песней. Иногда слышится тихое цоканье белки и нежное воркование каролинского голубя.

Ночь полна иных, менее приятных для слуха звуков: пронзительный неумолчный звон цикад и древесных жаб, настолько беспрерывный, что, лишь когда он стихает, можно догадаться об их существовании, глухое квакание огромной лягушки-быка, хриплые крики цапли и замогильное уханье рогатого филина. Еще неприятнее свирепое мяуканье красной пумы и вой тощего волка, но, конечно, не для ушей охотника, который, проснувшись, с жадной радостью прислушивается к ним в своей одинокой хижине.

Теперь эти устрашающие звуки стали уже необычны и редки даже в этих глухих дебрях, но не исчезли окончательно, как воинственный клич индейцев. Только в отдаленных речных долинах, где любят селиться скваттеры, раздаются эти звуки, но лишь ночью. После рассвета их сменяют звуки более нежные и ласкающие слух.

Теперь представьте себе прекрасное майское утро через полчаса после восхода солнца. Первые его лучи озарили стоящую на берегу реки хижину скваттера и превратили в золото все, к чему прикоснулись. Воздух напоен запахом лесных цветов, жужжание пчел и пение птиц сливаются в сладостную мелодию — такова картина, на фоне которой развертывается действие. Можно ли назвать банальным такой пейзаж? Нет, я бы сказал, что он восхитителен!

И вот на этой сцене вдруг появляются действующие лица, полные жизни и очарования. Теперь, чтобы сделать скромную усадьбу скваттера привлекательной, не надо больше ни яркого солнечного света, ни пения птиц в листве, ни аромата цветов. Все лесное великолепие с его гаммой красок — зеленых и золотых — отходит на задний план. Если бы вместо майского утра был самый мрачный декабрьский день, случилось бы то же самое, так как при одном виде этих очаровательных созданий все меняется, как по волшебству. Бедная хижина превращается в дворец, сухие стволы деревьев становятся мраморными коринфскими колоннами, и высохшие ветви венчают их, словно капители. Даже огороженная узкая полоса земли, где растет кукуруза, превращается в сказочный сад.

Но не волшебством объясняется такое превращение. Его совершают две молодые девушки — черноволосая и белокурая, — показавшиеся на пороге хижины скваттера. Они не похожи друг на друга, но все же между ними есть нечто общее — обе они прекрасны.

Кто же это? Две сестры? В их внешности нет ничего, что говорило бы о таком родстве. Одна из них высокая, стройная, с золотисто смуглым цветом лица, свойственным брюнеткам. Чуть раскосые глаза, орлиный нос и все черты лица делают ее похожей на индианку племени чикасавы, некогда владевшего этим обширным лесом. Возможно, в жилах этой девушки течет их кровь, но кожа ее слишком светла для настоящей индианки. Индейское происхождение особенно подчеркивается ее одеждой. На ней полосатая желтая юбка из домотканой материи и зеленый корсаж из более тонкой ткани, имеющий почти нарядный вид.

Блестящие браслеты, излюбленные индейскими красавицами, охватывают ее запястья, несколько рядов ярких бус украшают шею. Расшитые бисером мокасины изящно облегают ноги. Отсутствие головного убора довершает ее сходство с индианкой. Роскошные черные волосы, заплетенные в косу, уложены короной вокруг головы. Вместо гребня и золотых шпилек — алые перья из крыльев виргинского кардинала. Это украшение указывает на некоторое внимание, уделенное туалету, и вместе с необычной прической оно придает девушке, несмотря на простоту одежды, тот вид, который принято называть величественным. Однако в ней нет ничего неженственного, хотя, глядя на ее лицо, можно сразу угадать натуру незаурядную, характер скорее решительный, чем мягкий, и сердце, одаренное почти мужской храбростью. Это впечатление усиливается видом легкого ружья, которое она держит в руках, сумки с пулями и рога с порохом, висящими на левом плече. Впрочем, в этих местах многие девушки, подобно ей, носят при себе смертоносное оружие и владеют им с большим искусством.

Красавица, стоящая рядом, совсем на нее не похожа. У нее безупречно правильные черты лица, белоснежная кожа, ослепительный румянец и сияющие золотые волосы.

Девушка эта еще очень молода, почти ребенок.

Одета она еще проще, чем ее спутница: в свободное платье из той же домотканой материи, с вырезом на груди и длинными рукавами. Ее чудесные золотые волосы падают на плечи густыми, длинными локонами, заменяя ей и шаль и головной убор. Нитка жемчуга, — конечно, фальшивого — ее единственное украшение. На ней нет ни туфелек, ни чулок, но самая дорогая обувь не могла бы сделать изящнее ее хорошенькие маленькие ножки.

Кто же они, эти прекрасные лесные цветы? Откроем тайну. Они сестры, но от разных матерей и единственные дети охотника, которому принадлежат хижина и участок.

Счастливец! Пусть он беден и дом его убог, но он никогда не будет одиноким. Самый гордый принц может позавидовать ему, обладателю двух сокровищ, бесценных и ни с чем не сравнимых!

В дверях девушки останавливаются при виде огромной тощей собаки, которая выбегает из конюшни и, неуклюже виляя хвостом, направляется к ним. К ней чрезвычайно подходит ее кличка «Волк», так как, даже ласкаясь, она сохраняет мрачный и свирепый вид. Очевидно, она чего-то хочет и особенно ластится к старшей сестре — Мэриен.

— Здравствуй, Волк, — говорит девушка. — Я вижу, ты голоден, бедняга, и у тебя совсем подвело живот. Что бы дать ему, Лил?

— Не знаю, сестрица. У нас для бедного пса ничего нет.

— Кажется, есть немного оленины.

— Боюсь, отец не позволит отдать ее Волку. Он говорил, что ожидает кого-то к обеду. Ты не знаешь, кого?

Этот вопрос, заданный с лукавой улыбкой, неприятен старшей сестре. Ее лицо затуманивается.

— Знаю. Но со мной этот гость обедать не будет. Я нарочно захватила ружье, так как намерена пообедать в лесу. А скорей всего, обойдусь совсем без обеда. Но не бойся, Волк: буду я обедать или нет, ты свой завтрак получишь… Но в самом деле, Лил, я не представляю себе, чем мы накормим сейчас нашего пса. Я могла бы подстрелить одного из стервятников, которые сидят на том дереве, но даже собака не дотронется до этих мерзких птиц.

— Посмотри, сестрица, вон белка. Я знаю, Волк их ест с удовольствием, только как-то жаль убивать эту малютку.

— Ничуть. Эта малютка ловкая воровка. Она только что побывала в нашем амбаре. Убив ее, я сделаю два добрых дела: накажу воришку и вознагражу преданную собаку. Кш-ш, негодная!

Вспугнутая белка с молниеносной быстротой мчится к ближайшему дереву. Заметив ее, Волк стремглав бросается за нею, но собаке редко удается догнать этих юрких зверьков даже на земле. Белка мигом взбирается на дерево и, усевшись на высокий сук, с пренебрежением смотрит вниз на своего бессильного врага, по временам вызывающе помахивая хвостом. Самоуверенность глупого зверька губит его. Не сомневаясь в своей безопасности, белка не прячется в глубине листвы, а сидит на самом виду, в развилке сука, являясь прекрасной мишенью для охотницы. Девушка поднимает ружье к плечу, прицеливается и стреляет. Зверек, перевернувшись несколько раз в воздухе, падает прямо в пасть голодного пса, который тут же с жадностью его пожирает.

Мэриен ничуть не удивляется такому искусству, так же как ее сестра. Для них в этом нет ничего необычного.

— Ты должна научиться стрелять, Лил.

— Зачем, сестрица? Ты ведь знаешь, что у меня нет ни любви к стрельбе, ни твоей ловкости.

— Ловкость дается практикой. А умение стрелять очень полезно. Оно может когда-нибудь пригодиться. Знаешь, отец рассказывал, что, когда в наших местах жили индейцы, каждая девушка умела обращаться с ружьем. Правда, здесь теперь живут только мирные индейцы, ну, а что, если бы ты повстречала в лесу медведя?

— Я бы, конечно, убежала от него.

— А вот я бы этого не сделала. Мне еще не приходилось встречаться в лесу с медведем, но я бы не прочь, чтобы это случилось.

— Ты пугаешь меня, милая Мэриен! Лучше не надо. Я всегда беспокоюсь, когда ты надолго уходишь в лес. Я боюсь, что какой-нибудь страшный зверь растерзает тебя. Скажи, зачем ты ходишь в эти дикие дебри? Не понимаю, что за удовольствие бродить по лесу совсем одной!

— Одной? Может быть, я не всегда одна.

Последние слова Мэриен произносит так тихо, что Лилиен не может их расслышать и видит лишь ее улыбку.

— Видишь ли, дорогая Лил, — продолжает Мэриен громче, — у нас с тобой разные вкусы. Ты еще очень молода и предпочитаешь читать оставшиеся после твоей матери книги и рассматривать в них картинки. Моя же мать не оставила мне ни книг, ни картинок. У нее их не было, да, я думаю, она ими и не интересовалась. Ты ведь знаешь, она была наполовину индианка, и я, наверное, пошла в нее, так как предпочитаю не картинки, а подлинную жизнь. Мне нравится бродить по лесу, а все те опасности, о которых ты говоришь, — просто вздор! Я не боюсь ни медведя, ни пантеры, ни какого бы то ни было другого четвероногого. Мне гораздо страшнее некое двуногое животное, а встреча с ним грозит мне как раз в том случае, если я останусь сегодня дома.

Мэриен умолкает и погружается в раздумье, не лишенное горечи. Легкое облако грусти ложится на ее лицо. Она начинает заряжать ружье, но делает это так рассеянно, что даже просыпает порох.

Последние слова сестры и ее задумчивый, опечаленный вид удивляют Лилиен. Но продолжить разговор ей не удается, так как внезапно мимо них с угрожающим рычанием проносится Волк. Какой-то всадник приближается к участку скваттера.

Это худощавый мужчина лет тридцати, который с первого же взгляда производит отталкивающее впечатление. При виде гостя Мэриен еще больше омрачается, сестра же ее остается равнодушной. Новоприбывший им знаком. Это Джошуа Стеббинс, школьный учитель из Суомпвилла. Он друг их отца, и, как известно Лилиен, именно он и ожидается сегодня к обеду. Ее внимание привлекает только то, что гость одет сегодня лучше, чем обычно, и что покрой его платья совсем иной.

— Посмотри, сестрица, — говорит она, весело смеясь, — как наряден сегодня мистер Джош! Черный сюртук и жилет! Стоячий воротничок! Он как две капли воды похож на методистского священника из Суомпвилла. Может быть, он тоже стал священником? Это, положим, неудивительно: говорят, он очень учен. Если это так, мы еще, пожалуй, услышим его проповедь на следующем молитвенном собрании. Вот будет интересно!

Прелестная девушка от души смеется своей забавной выдумке. Птицы, услышав ее звонкий, серебристый голосок, умолкают, словно прислушиваясь к музыке, более мелодичной, чем их пение. Пересмешник вторит ей, но Мэриен остается серьезной. Она тоже заметила, что Джош Стеббинс одет иначе, чем обычно, однако на нее это производит совсем иное впечатление. Она не только не улыбается при виде всадника, но лицо ее становится еще суровее.

Мэриен на несколько лет старше сестры и давно понимает, что на свете существует зло. Она достаточно хорошо знает Стеббинса, чтобы питать к нему неприязнь. Судя по его внешности, у нее есть для этого все основания. И Мэриен знает, зачем он сегодня приехал — он приехал ради нее.

Она встречает гостя не очень любезно, едва скрывая свое отвращение. Даже не будучи проницательным, учитель мог бы его заметить, но он не обращает на это ни малейшего внимания. Держит он себя так не потому, что преисполнен чванства. Стеббинс — человек совсем иного склада. Но его саркастически-самоуверенный вид и невозмутимо-наглое поведение неприятнее всякого чванства. Черты эти проявляются решительно во всем: и в лаконической манере его приветствия «Здравствуйте, барышни! Отец дома?», и в том, что он без приглашения соскакивает с лошади и грубо толкает Волка, стоящего на его пути, когда ведет свою лошадь к конюшне, и, наконец, в том, как он перекидывает седельную сумку через руку и входит в дом так, словно он здесь хозяин.

В хижине его встречает сам скваттер. Даже случайный наблюдатель мог бы заметить странную разницу в их поведении при обмене приветствиями. Гость полон безразличия и циничной самоуверенности, хозяин взволнован и обеспокоен, и ему как будто не по себе. Что-то многозначительное есть и в самом приветствии, и в последующем маленьком эпизоде.

Не успели они обменяться несколькими словами, как учитель спокойно поворачивается и закрывает дверь хижины, причем скваттер не протестует ни словом, ни жестом. Его поступок может показаться несущественным, но для Мэриен он полон значения. Стоя около дома, она наблюдает за всем, не пропуская ни одного движения, ни одного слова.

Почему Джош Стеббинс закрыл дверь — эту грубо сколоченную дверь, которая день и ночь стоит открытая, болтаясь на петлях из сыромятной кожи? Ее закрывают, лишь когда дует холодный ветер или с запада несется буря с дождем. Почему же он сейчас закрыл ее, и притом так бесцеремонно? Неудивительно, что Мэриен придает значение этому поступку.

Она заметила и то, как был взволнован отец, когда встречал гостя, — ее отец, который в чьем угодно присутствии всегда был смел и независим, — и сердце ее болезненно сжимается.

Для такого непонятного поведения должна быть причина, думает она, и причина серьезная.

Некоторое время девушка стоит на прежнем месте. Сестра ее отошла к речке, чтобы нарвать цветов, растущих на берегу, и Мэриен осталась одна. Не отрывая глаз смотрит она на дверь хижины. Девушка колеблется. Ей хочется подойти и послушать. Подойти или нет? Она о многом догадывается, но ей хочется знать больше. Что учитель приехал ради нее, она уверена, но сейчас ее беспокоит другое. Предоставленная самой себе, она сумела бы решительно и быстро отделаться от подобного поклонника. Но почему отец готов сдаться на просьбы своего гостя? Вот что она хочет разгадать.

Может быть, причина — денежный долг? Вряд ли. В лесной глуши не очень считаются с законом, и власть кредитора не та власть, которой покорился бы бесстрашный и своевольный Хикман Холт. Вот почему девушку мучат подозрения, что существует другая причина. Но какая? Она должна ее узнать.

Мэриен делает шаг по направлению к хижине, словно намереваясь подслушать разговор, и снова останавливается в нерешительности. Ее смущают просветы между бревнами и щели в двери. Невозможно подойти близко, не будучи замеченной, и всякая попытка подслушать будет немедленно обнаружена. Но эта ли мысль останавливает Мэриен и заставляет ее вернуться? Или ею руководят более благородные побуждения? Как бы там ни было, но девушка внезапно меняет свое решение. Она отходит от дома и некоторое время стоит, пристально глядя в лес, словно желая броситься в манящую глубь. Прощальный привет сестре, знак Волку следовать за нею — и Мэриен уходит.

Куда и зачем? Почему ей нравятся уединенные прогулки под сенью девственного леса? Любовь к романтическим прогулкам в лесу появилась у девушки лишь недавно, не более месяца назад.

Скваттер не препятствует увлечению дочери охотой. Больше того: он поощряет его и даже гордится смелой дочерью. Хотя он и белый, но, прожив столько времени бок о бок с индейцами, воспринял многие их взгляды и считает, что охота самое благородное занятие даже для женщины. Думает ли так же прекрасная Мэриен? Или по другой причине она так часто уходит из дома?

Последуем за нею в лес. Может быть, там мы найдем ответ на этот вопрос.

Взгляните на эту лесную поляну! Она расчищена не рукой человека — сама природа создала в лесу открытое место, на котором не растет ни одного дерева, а только кустарник, благоухающие травы и яркие цветы.

Поляна эта невелика, не больше того маленького участка, где скваттер выращивает свою кукурузу, и находится всего лишь в одной миле от его хижины. Она окружена лесными гигантами, среди которых выделяются тополя, магнолии и величественные дубы. По самому ее краю теснятся деревья более мелких пород, рядами возвышаясь друг за другом, как места в амфитеатре, словно лес склоняется, чтобы поцеловать пестреющие в траве цветы.

Из разновидностей этих более мелких пород здесь встречается сассафорас, широко известный своими целебными свойствами, благородный каролинский лавр с пахучими листьями, красная шелковица и особенное, единственное в своем роде дерево маклюра, из которого индейцы выделывают свои луки. Тут растет и папайя, что доказывает необычайное плодородие здешней почвы.

Почему же скваттер не поставил свою хижину здесь, на готовой вырубке? Объяснение простое: поляна находится на расстоянии мили от речки, протекающей мимо хижины скваттера, а другой воды в окрестностях нет. Природа словно оберегает прелестный лесной уголок от осквернения его человеком.

Тем не менее люди посещают его.

В это прекрасное майское утро, с которого мы начинаем наше повествование, на поляну легким, упругим шагом вступает какой-то человек. Его гибкий стан и свежее лицо говорят о юности, а костюм и ружье — о том, что он охотник. В его безупречно стройной фигуре чувствуется сила, открытое и смелое лицо освещается мягкими карими глазами, а слегка выступающий вперед подбородок говорит о твердом характере и упорстве в достижении намеченной цели. Если добавить к этому каштановые кудри, крепкую округлую шею, дугообразные брови и небольшой рот с ровными белыми зубами, перед вами будет законченный портрет этого молодого человека — настоящее воплощение идеала мужской красоты.

Но заметно, что своей внешностью молодой человек занимается очень мало и не слишком часто прибегает к помощи гребня и щетки.

Костюм молодого охотника тоже в своем роде совершенство. На нем охотничья куртка из красновато-коричневой оленьей кожи, капюшон и края которой отделаны бахромой. На ногах зеленые суконные обмотки и пара крепких мокасин на толстой подошве. Высокая енотовая шапка сдвинута на правое ухо. Этот головной убор очень живописен — спереди красуется морда зверя, а сзади свисает хвост с поперечно чередующимися полосами. Пояс, короткий охотничий нож в ножнах, пороховой рог и сумка с пулями, висящие на правом боку, дополняют его наряд. Вот и все. Нет, не совсем: необходимо упомянуть о ружье.

Таков Френк Уингроув, отважный молодой житель лесной глуши, призвание которого — охота.

Выйдя на лужайку, молодой человек пересекает ее. Он идет медленно, но не той крадущейся походкой, которая свойственна охотникам Нового Света. Шаг его тверд, и он даже что-то напевает сквозь зубы. Несмотря на то что молодой красавец снаряжен для охоты, видно, что вышел он не за дичью. Сегодня утром Уингроув отправился в лес с другой целью, и, судя по его веселому виду, с целью весьма приятной. Даже птицы кажутся менее веселыми, чем он.

На открытой, пестреющей цветами поляне его радостное настроение достигает высшей точки, и он начинает громко петь известную песенку «Лесоруб, пощади это дерево».

Охотник выглядит как человек, который пришел на свидание и уверен, что скоро встретится с возлюбленной. На противоположном краю лужайки лежит поваленное бурей дерево. Его ветви и кора давно уже исчезли, остался один побелевший ствол. Охотник направляется к нему и усаживается с видом человека, знающего, что ждать ему придется недолго.

Посреди лужайки, деля ее пополам, вьется едва заметная тропинка, идущая от ручья, на берегу которого стоит хижина скваттера Холта, к другому ручью, впадающему в ту же реку, — Обайон. Там, на его берегах, много участков скваттеров, и там же расположен большой поселок Суомпвилл, громко величаемый «городом». Френк Уингроув устремляет взор на то место, где тропинка выходит из леса, но не со стороны Суомпвилла, а от участка скваттера. По-видимому, та, кого он ожидает, должна прийти именно оттуда.

Проходит довольно много времени, но никто не появляется. Охотник начинает проявлять признаки нетерпения, встает, затем снова садится. Он поглядывает на солнце, которое служит часами для жителей лесов, и чем выше поднимается на небе сияющий диск, тем больше падает настроение молодого охотника. Веселость его пропала. Он давно перестал петь, и лишь изредка слышатся его нетерпеливые возгласы.

Вдруг его лицо снова проясняется. Как раз оттуда, куда устремлены его глаза, доносится легкий шум. Кто-то подходит к лужайке. Молодой охотник вскакивает и напряженно прислушивается. Вскоре до него доносятся голоса. Радость на его лице сменяется удивлением, а потом печальным разочарованием.

— Кто-то разговаривает, — бормочет он вполголоса, — значит, она идет не одна. Кто это может с ней быть?

Он умолкает и снова еще напряженней прислушивается. Шум приближается, голоса становятся громче, и можно уже различить, что разговаривают несколько человек. Некоторое время охотник стоит, угрюмо вглядываясь в то место, где тропинка выходит из леса. Но ждать приходится недолго. Расслышав голоса более отчетливо, он узнает гортанные звуки индейской речи, и печаль на его лице сменяется досадой.

— Эх! — восклицает он, снова опускаясь на бревно. — Это не она, а какая-то банда краснокожих. Какой черт принес их сюда как раз в такую минуту, когда они совсем не нужны! — после короткого раздумья он встает, продолжая бормотать: — Нужно спрятаться, иначе они остановятся поговорить. Это не годится, она уже, наверное, недалеко. Вот не везет! Будь они прокляты!

Закончив эту изысканную тираду, охотник поспешно обходит бревно, направляясь к ближайшим кустам, чтобы спрятаться за ними. Но он опоздал. Характерное гортанное восклицание «ак», раздавшееся на противоположном краю поляны, служит тому подтверждением и изменяет его намерения: он поворачивается и медленно направляется к своему прежнему месту.

Охотник не ошибся — на поляне появляются три индейца. Они одеты в пестрые рваные одеяла, высокие, до колен, гетры и мокасины. По индейскому обычаю, они, даже выйдя на открытую поляну, продолжают идти гуськом.

Присутствие индейцев в этих лесах требует объяснения. Их племя давно переселено на запад от Миссисипи, но некоторые семьи все-таки остались на той земле, где протекала их молодость. Они живут, подобно своим предкам, в шалашах или под открытым небом и поддерживают свое существование, торгуя всякой мелкой утварью собственного изготовления.

Совершенно очевидно, что трое людей, появившихся на поляне, составляют одну семью или часть семьи. Это отец, мать и дочь, еще очень молоденькая девушка. Впереди идет мужчина, за ним женщина, замыкает шествие девушка. Цель их путешествия ясна: в огромной корзине, которую тащит на спине мать семейства, лежат лисьи и енотовые шкуры и маленькие раскрашенные корзиночки, а в руках у дочери — вышитые бисером мокасины и пояса из мелких раковин. Зачем они направляются в Суомпвилл, догадаться нетрудно.

Верный обычаям своих отцов, индеец ничего не несет, если не считать болтающегося на плече заржавленного ружья и заткнутого за пояс маленького топорика, придающих этому шествующему на рынок человеку весьма грозный вид.

Бревно, на которое сел молодой охотник, лежит в нескольких шагах от тропинки. Индейскую семью, проходящую мимо него, он немного знает и поэтому слегка кивает им головой, но не произносит ни слова. Он не желает вступать с ними в разговор по причине, нам известной.

Индеец проходит мимо не останавливаясь, за ним, сгибаясь под тяжестью корзины, следует его жена. Девушка же замедляет шаги, словно ей что-то внезапно приходит в голову. Она сворачивает с тропинки и подходит к охотнику.

Зачем? Может быть, это ее он ждет с таким нетерпением? Конечно, нет! Правда, девушку никто не назвал бы некрасивой. Ее блестящие, слегка раскосые глаза не лишены очарования, и яркий румянец, проступающий сквозь бронзовую кожу, очень красив, так же как и роскошные черные волосы. Так, может быть, это та, которую он ждет? Не раз случалось гордым бледнолицым класть свое сердце к ногам прекрасных индейских девушек! Но нет, охотник даже не встает, чтобы поздороваться с нею, и наблюдает за ее приближением равнодушно и даже с неудовольствием.

Вскоре становится ясно, зачем она подходит. На ее руке висит сумка для пуль из белой оленьей кожи, богато украшенная иглами дикобраза. Подойдя ближе, девушка протягивает ее охотнику, словно намереваясь сделать ему подарок. Можно подумать, что сумка представляет собой «залог любви»; но слово «доллар», произнесенное краснокожей красавицей, совершенно исключает возможность такого предположения. Индейская девушка просто предлагает бледнолицему купить сумку и имеет все основания рассчитывать на удачу, ибо вещица действительно красива и не может не вызвать восхищения. Френк Уингроув с восторгом смотрит на сумку — он знает, что девушка просит очень дешево. Охотник как раз собирался купить себе новую сумку для пуль, так как его старая, сделанная из меха дикой кошки, совсем износилась и засалилась. С некоторых пор он стал обращать внимание на свой костюм (не трудно догадаться, почему). Чудесная сумка так подойдет к его новой охотничьей куртке! Он как раз мечтал о такой! Ведь Мэриен… Он долго не раздумывает. По счастью, у него находится требуемый доллар, и в следующую минуту серебряная монета уже блестит на ладони индианки.

Но индианка не сразу отдает ему его покупку. Какая-то мысль внезапно приходит в голову прекрасной продавщице, и она на мгновение задерживает свой взгляд на красивом лице охотника. Что это — любопытство? Или нежное чувство, внезапно вспыхнувшее в ее сердце? Девушка колеблется лишь мгновение. С нерешительной улыбкой она приближается к молодому человеку, высоко подняв сумку, и расправляет на ней ремень, очевидно собираясь сама надеть ее на плечо прекрасного охотника. И он не уклоняется от этой услуги. Он не был бы Френком Уингроувом, если бы сделал это. Наоборот, он наклоняется к девушке, чтобы помочь ей, причем их лица оказываются так близко друг к другу, что губы почти соприкасаются. Кажется, что индианка забыла, зачем она так близко подошла к охотнику. Девушка очень неловко надевает ему сумку на плечо через голову, причем ее пальцы запутываются в его каштановых кудрях, выбивающихся из-под шапки. Но индейская красавица ничего не замечает и пристально смотрит ему в глаза.

Сначала Уингроув делает слабую попытку отодвинуться, но легкая усмешка, появляющаяся на его губах, доказывает, что он отнюдь не считает свое положение неприятным. Однако какая-то мысль прогоняет улыбку с его уст.

«Черт возьми! — думает он. — Если бы Мэриен увидела меня сейчас, она решила бы, что я влюблен в эту молодую скво[9]. Она уже ревновала меня к ней!»

Но мысль мелькнула и исчезла вместе с воспоминанием о Мэриен. Любезность индейской девушки должна быть вознаграждена поцелуем. Она не сопротивляется. Их губы почти встречаются… Но поцелуй тут же прерван. Раздается лай собаки и подавленный женский крик. В ужасе охотник отшатывается, но лицо индианки выражает лишь удивление. Оба смотрят на противоположную сторону поляны. Там стоит Мэриен Холт!

Щеки Уингроува пылают. На его лице испуг и смущение. В полном смятении он довольно грубо отстраняет от себя индианку.

— Уходи! — тихо говорит он. — Ради Бога, уходи! Ты погубила меня!

Пораженная такой неожиданной переменой, индианка сначала повинуется и, с упреком взглянув на него, неохотно направляется к тропинке, но, не дойдя до нее, внезапно поворачивается и быстро идет назад.

Уингроув изумлен и немного испуган. Прежде чем он успевает опомниться, индианка вплотную подходит к нему, срывает с его плеча ту самую сумку, которую только что надела, и швыряет серебряную монету ему под ноги. Громко и злобно бросив ему в лицо: «Бледнолицый лжец!» — она резко поворачивается и исчезает в лесу.

Все это происходит в течение нескольких мгновений. Мэриен стоит неподвижно и молчит, словно вырвавшийся из груди крик лишил ее дара речи. Стройная фигура девушки в яркой одежде, вырисовывающаяся на фоне зеленой листвы, уложенные короной блестящие волосы, рука, опирающаяся на ружье, и огромная собака рядом — в этой картине есть что-то величественное и в то же время грозное. Мэриен похожа на охотницу, которую Диана из зависти превратила в каменное изваяние. Но глаза ее, мечущие молнии гнева, и лицо, то вспыхивающее румянцем, то бледнеющее, говорят о том, что перед вами не статуя, а живая женщина, охваченная гневным возмущением.

Уингроув в отчаянии не знает, что делать, что сказать. В страшном смятении он бросается к девушке, зовет ее по имени. Но на полпути он останавливается, услышав ее гневный голос.

— Френк Уингроув! — кричит она. — Не подходи ко мне! Нам больше не по пути. Уходи! Отправляйся к своей индейской красотке. Ты найдешь ее в Суомпвилле, где она, наверное, продает свои дешевые поцелуи таким же бессердечным негодяям, как ты! Изменник! Между нами все кончено!

Не ожидая ответа, даже не интересуясь, какое впечатление произвели ее слова, Мэриен Холт скрывается в лесу. Молодой охотник слишком потрясен, чтобы идти за нею. В его ушах еще звучат слова «бледнолицый лжец» и «изменник». Наконец его взгляд случайно падает на бревно, он машинально возвращается к нему и садится, чтобы обдумать последствия своего злополучного легкомыслия.

Теперь вернемся к хижине скваттера и войдем в нее. В ней нет ничего примечательного или достойного описания. Она состоит из одной комнаты с бревенчатыми стенами; один угол отгорожен занавеской из шкур черного медведя и лани. Это «спальня» Мэриен и Лилиен.

Как ни просто все в уголке за перегородкой, в нем можно найти несколько реликвий, сохранившихся от давно ушедших лучших дней, проведенных не здесь, а где-то далеко, в других местах. На маленькой полке лежат книги, оставшиеся Лилиен после ее матери, и тут же стоит кое-какая мебель, может быть, не очень дорогая, но вполне приличная. В таких глухих местах вещи подобного рода встречаются чрезвычайно редко даже у более зажиточных людей, чем скваттер Холт.

Вся остальная обстановка состоит из двух табуреток и стола, сколоченного из тополевых досок. Железный котелок, несколько кастрюль, сковородок и жестяных ведер, тарелки из того же материала, выдолбленная тыква, служащая ковшом, полдюжины простых ножей, вилок и ложек составляют всю домашнюю утварь.

На стене висит шкура недавно убитой пумы, а возле нее красуются другие меха: лисицы, енота, рыси, мускусной крысы и норки. Они украшают голые стены хижины, придавая ей жилой вид. У двери висит старое седло, и рядом, на деревянном колышке, — уздечка. Поводья стали черными от долгого употребления, а мундштук совсем заржавел.

Несколько светлых женских платьев виднеются на стене около занавески. Да, эта хижина представляет собой весьма примитивное жилище. Ее можно сравнить с грубой шкатулкой, в которую заключены два сверкающих бесценных бриллианта.

В данное время в доме находятся два человека, к которым такое сравнение никак не относится. Это уже упомянутые выше охотники Хикман Холт и его гость — Джошуа Стеббинс, школьный учитель из Суомпвилла. О внешности учителя уже было сказано несколько слов, но она заслуживает более подробного описания. Его тощая фигура и отталкивающая физиономия уже упоминались. Добавьте к этому маленький рост, землистый цвет кожи, срезанный подбородок, острый крючковатый нос и прямые жидкие черные волосы, падающие на лоб до маленьких, как у хорька, глубоко посаженных глаз. Придайте этому лицу зловещее выражение, и перед вами будет портрет Джошуа Стеббинса. Трудно сказать, почему облик учителя вызывает отвращение: черты его лица довольно правильны, и, если бы не землистый оттенок кожи, вряд ли можно было бы назвать Стеббинса некрасивым. Глаза его не косят, а тонкие губы сложены в благочестивую улыбку. Может быть, именно это напускное благочестие, столь очевидно не соответствующее внутренней сущности Джошуа Стеббинса, и производит отталкивающее впечатление. В юности лицо его было, по-видимому, более привлекательным, но с тех пор на него легла печать порока.

Трудно себе представить, чтобы этот человек мог когда-нибудь предаваться греховным страстям, которые так не вяжутся с его теперешней профессией и поведением. Но Джошуа Стеббинс не всегда был школьным учителем. Кроме того, в такой глуши учителями могут стать самые разные люди. Стеббинс поселился здесь недавно и до сих пор проявлял себя с самой лучшей стороны. Вот почему, чтобы усилить впечатление добродетели и святости, он одевается, как священник: носит шляпу с загнутыми лодочкой полями, сюртук, жилет, брюки из дешевого черного сукна и белый галстук.

Джошуа Стеббинс не священник, хотя, как это будет видно дальше, не одной только одеждой ограничивается его причастность к духовному званию. В недавнем прошлом писец в конторе адвоката и школьный учитель Суомпвилла, он стал «апостолом» мормонов[10], или, как он себя называет, «святым последних дней».

События, о которых мы сейчас рассказываем, происходили в первое десятилетие после возникновения мормонской секты, и Холт еще не знал, что Джошуа стал ее последователем. Вот почему он с удивлением рассматривает необычный покрой одежды своего гостя.

Трудно себе представить больший контраст между двумя людьми, чем тот, что существует между Стеббинсом и скваттером. Если бы мы выбрали для них два соответствующих типа в мире зверей, то первого можно было бы сравнить с хитрой лисой, а второго, то есть скваттера, — с гризли.

Хикман Холт — человек огромного роста, с косматой седеющей бородой песочного цвета, достигающей второй пуговицы его куртки, с густыми, торчащими, как щетина кабана, бровями над серо-зелеными глазами и с широким синевато-багровым шрамом на левой щеке. Все вместе взятое придает его лицу выражение ничем не смягченной свирепости, вызывая у окружающих чувство невольной робости и даже страха. Выражение это подчеркивается красным бумажным платком, обвязанным вокруг головы и низко надвинутым на лоб. На нем длинная, свободная куртка из толстого зеленого сукна, поношенная и выцветшая, красная фланелевая рубашка, заменяющая ему жилет, и панталоны из синей кентуккийской бумазеи, которые едва видны из-под куртки, так как полы ее достигают высоких грубых сапог из лошадиной кожи.

Неужели это отец Мэриен и Лилиен? Возможно ли, что из столь грубого и корявого ствола могли вырасти такие грациозные ветви, такие пленительные цветы? В таком случае их матери, вероятно, были исключительными красавицами? Да. Они были прекрасны — были, ибо обе уже умерли, и Хикман Холт — дважды вдовец. Давно похоронил он метиску, мать Мэриен, а затем, всего лишь несколько лет назад, ее нежная золотоволосая преемница также преждевременно сошла в могилу.

Случилось это в одном из поселков, расположенных ближе к цивилизованным районам. Соседи шептались по поводу второго вдовства Хикмана Холта, и разговоры их умолкли лишь после переезда его дальше на запад, в девственный лес, где мы и встречаемся с ним. Здесь никто ничего не знает о его прошлом, кроме человека, находящегося сейчас в его хижине.

Гость, казалось бы, должен испытывать почтение к грозному хозяину. Но происходит обратное: скваттер угодливо и смущенно, даже в некотором замешательстве, здоровается со школьным учителем. Тот же держится холодно и высокомерно, и насмешливая, полупрезрительная улыбка не сходит с его тонких губ. Даже поверхностный наблюдатель заметил бы, что подлинным хозяином является здесь не скваттер, а ничтожный, невзрачный человечек — Джошуа Стеббинс!

Утро было теплое, но в очаге еще тлели угли от хвороста, на котором только что готовился завтрак.

По обе стороны очага скваттер поставил по табурету — для гостя и для себя, а между ними стол с двумя треснувшими чашками и бутылкой виски. Тут же лежали две трубки из кукурузных стеблей и немного черного табаку. Все было приготовлено заранее; поэтому Лилиен и сказала, что в этот день Хикман Холт ожидает гостя.

Пока гость и хозяин не сели за стол, они не обменялись ни единым словом, кроме обычного приветствия. Наконец скваттер заговорил.

— Вы, наверное, устали с дороги, Джош, и не прочь прополоскать себе глотку, — сказал он, протягивая руку за бутылкой. — Попробуйте-ка этой бурды. Напиток, конечно, не слишком изысканный, и не совсем удобно предлагать его такому франту, как вы, но в наших дебрях приходится пить и не такую дрянь. Желаете разбавить — возьмите воду из кувшина.

— Не надо, — коротко ответил гость.

— Вы правы, так лучше. Я купил это пойло в Суомпвилле у Хэтчера. Прежде чем продать, он сам разбавляет его водой. Наверное, чтобы избавить нас от лишних хлопот. Ха-ха-ха!

Скваттер расхохотался над своей остротой не потому, что она ему очень понравилась, а просто стараясь развеселить своего молчаливого гостя. Вместо ответа на тонких губах Стеббинса промелькнула саркастическая, полупрезрительная улыбка.

Они молча выпили.

И снова Холту пришлось первому возобновить разговор. Он сразу заметил, что гость его одет не так, как обычно, и решил заговорить на эту тему.

— Послушайте, Джош, — начал он, пытаясь говорить шутливо, — по какому случаю вы так вырядились сегодня? Ведь на вас все с иголочки, новое, да и костюм точь-в-точь как у этих ханжей-проповедников, которые заходят в Суомпвилл. Черт возьми, я вижу, вы что-то задумали. Не стали же вы набожным!

— Нет, стал, — серьезно ответил Стеббинс.

— Ну? Ха-ха-ха! К какой же религии вы примкнули, Джош?

— К истинной, брат Холт.

— Стали методистом?

— Ничего подобного.

— Кем же? Ведь в Суомпвилле все методисты.

— Нет. Моя религия совсем другая и ничего общего не имеет с той, которую исповедуют суомпвиллские лавочники. Господь в своей неизреченной милости указал мне истинный путь к спасению. Полагаю, брат Холт, вы слышали о новом откровении.

— О новом откровении? Нет, не слышал. А что это такое?

— Я имею в виду учение мормонов.

— A-а, мормоны! Мне говорили, что они проповедовали не то в Миссури, не то в Иллинойсе, пока их оттуда не выгнали.

— Да, брат Холт, гнусные противники нашей веры злобно преследуют святых.

— Кажется, их главного святого убили. Фамилия его как будто была Смит?

— Увы! Это правда. Джозеф Смит принял мученический венец и сейчас находится на небесах, первый среди сонма ангелов.

— Но от кого вы услышали об этой религии, Джош Стеббинс? Кто надоумил вас стать мормоном?

— Вы помните человека, с которым я был у вас прошлой осенью?

— Конечно. Мне даже запомнилось его имя — Юнг… Бригхем Юнг — так, кажется, вы его называли?

— Он самый.

— Я помню его хорошо, но думаю, что Мэриен помнит еще лучше. Он пытался заигрывать с моей девчонкой, говорил ей всякие любезности, только ей они пришлись не по вкусу. Вы помните, какую шутку она с ним сыграла? А? Она расстегнула подпругу на его лошади как раз в ту минуту, когда ваш приятель на нее садился, и он полетел вверх тормашками на землю со всеми сумками и седлом. После его отъезда я так смеялся, что чуть не лопнул.

— Вы согрешили, Хикман Холт, поощряя дерзкие выходки вашей дочери. Если бы вы знали, кто посетил вас! В вашем доме, сэр, был пророк!

— Пророк!

— Да, величайший пророк, которого еще не видел мир, человек, находящийся в непосредственном общении с самим Всевышним!

— Черт! Но ведь это был не Джо Смит?

— Нет. Но он не менее велик, ибо унаследовал дух Джозефа Смита и теперь стоит во главе мормонов.

— Тот парень, что был здесь, — во главе мормонов? Да что вы, Джош Стеббинс!

— Вполне понятно, что вы удивлены. Я тоже в свое время был поражен, Хикман Холт. Это он указал мне верный путь к спасению. Лишь благодаря ему я понял свои заблуждения.

Скваттер недоверчиво посмотрел на Стеббинса, но ничего не ответил.

— Да, — продолжал гость, — тот самый человек, что однажды был в вашем убогом жилище, теперь первосвященник мормонов. Он возложил руки на мою недостойную голову и сделал меня одним из своих смиренных апостолов. Да, одним из двенадцати, тем, кому поручено распространять истинную веру святых по всему миру.

— Ого, Джош Стеббинс! — воскликнул скваттер. — Работа как раз для вас — вы же человек ученый.

— Несомненно, брат Холт. Я надеюсь, что с помощью Всевышнего я сумею применить с пользой свои скромные знания. Несмотря на то что только Бог может открыть нам, бедным грешникам, небесные врата, он в своем бесконечном милосердии дозволит мне, своему недостойному слуге, указывать заблудшим узкий путь, ведущий в царство божье.

— Не потому ли вы явились сюда сегодня, что решили начать с меня и сделать из меня мормона?

До этой минуты разговор был натянутым и принужденным, потому что скваттер не мог скрыть тревогу, несмотря на все свои усилия казаться веселым. Стеббинс предупредил его о своем визите, и он знал, что учитель приехал по важному делу. Он задал Стеббинсу последний вопрос, чтобы заставить того объяснить наконец цель его приезда.

Как рад был бы скваттер, если бы учитель подтвердил его предположение! В сущности говоря, ему ничего не стоило примкнуть к секте мормонов или сделать вид, что он стал их последователем. В душе Холта затеплилась надежда, что именно это привело к нему Стеббинса, и лицо его немного просветлело. Но оно тут же снова затуманилось, поскольку «святой» не торопился с ответом.

— Имейте в виду, Джош, — продолжал Холт, стараясь говорить беззаботно, — меня будет трудно убедить. Вам предстоит нелегкая задача.

— Я так и думал, — сухо отозвался апостол, — вот почему я и не собираюсь убеждать вас. Не скрою, мне хотелось бы видеть вас среди верных, брат Холт. Наш первосвященник был бы доволен. Нам нужны такие люди, как вы, Хикман Холт, — сильные телом и духом, ибо Господь дал право своему пророку защищать истинную веру даже оружием, и горе тому, кто пойдет против нас! Да убоятся враги наши ангелов-мстителей!

— Ангелов-мстителей? А что это такое?

— Это даниты[11].

— Я все равно ничего не понимаю, Джош. Бросьте меня морочить. Кто такие даниты?

— Это вы можете узнать только после посвящения. Скажу одно: вы созданы быть данитом. И я не сомневаюсь, что вы станете одним из них, как только обратитесь в истинную веру.

Апостол замолчал, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова. Но охотник, казалось, их не слышал; в эту минуту он пытался отгадать, что же привело сюда Стеббинса, и его сердце сжималось от дурных предчувствий. У него было мною оснований предполагать, что разговор коснется его дочерей. И действительно, после некоторого молчания мормон наконец произнес:

— Слушайте, Хикман Холт, дело, по которому я сегодня приехал, касается не вас… то есть, вернее, не совсем вас.

— А кого же?

— Вашей дочери.

По огромному телу скваттера пробежала дрожь. Он напряг всю силу воли, чтобы скрыть охвативший его трепет, но учитель заметил этот страх и прекрасно понял, чем он был вызван. Бывший писец адвоката хорошо умел читать выражение человеческих лиц, и его трудно было обмануть.

— Моей дочери? — пробормотал Холт, машинально повторяя слова Стеббинса.

— Да, вашей дочери, — невозмутимо повторил мормон.

— Но которой? У меня их две.

— Вы прекрасно знаете, о ком я говорю — о Мэриен.

— А что нужно вам от нее, Джош?

— Полно вам притворяться, брат Холт! Я с вами об этом уже говорил.

— Провалиться мне на этом месте, если я что-нибудь понимаю! Я помню, что вы говорили, но я думал, вы шутите.

— Я говорил совершенно серьезно, брат Холт. А сейчас говорю с вами еще серьезнее. Мне нужна жена, и я считаю, что Мэриен для этого подходит. Да, между прочим, известно ли вам, что святые не живут более в Иллинойсе, а поселились за Скалистыми горами?

— Я что-то об этом слышал.

— Ну, так вот, я собираюсь ехать к ним и должен привезти с собой жену. Мормону полагается быть женатым, иначе он не может рассчитывать на радушный прием.

— Д-да, — с горькой усмешкой процедил скваттер. — И, судя по тому, что я слышал о мормонах, тот, кто привезет их с полдюжины, будет принят еще радушнее.

— Вы говорите вздор, Хикман Холт! Я удивляюсь, как человек с вашим здравым смыслом может верить такой выдумке.

Это сплетни, распространяемые кучкой священников и методистских проповедников. Они нам завидуют и не могут примириться с тем, что люди их паствы один за другим переходят к нам. Все это злобная клевета, в которой нет ни единого слова правды.

— Ну, этого я не знаю. Но зато уверен в другом: Мэриен никогда не даст согласия быть вашей женой.

— А мне не нужно ее согласия. С меня достаточно вашего.

— Моего?

— Ну да, вашего. И вы должны его дать. Послушайте, Хикман Холт! Мы слишком много говорим. У меня нет времени повторять одно и то же. Все уже подготовлено к отъезду. Я собираюсь выехать к Большому Соленому озеру через три дня. Из форта Смит на реке Арканзасе отправляется туда караван. К тому времени, как я туда приеду, он как раз будет готов тронуться в путь. Я уже купил упряжку и фургон. Он нагружен всем необходимым, и в нем оставлено место специально для вашей дочери. Она должна ехать.

Тон учителя внезапно из елейно-благочестивого стал повелительным и наглым, а скваттер, несмотря на свой грозный вид, не осмеливался отвечать ему тем же. Он, очевидно, был чем-то сильно испуган.

— «Должна»! — машинально пробормотал он.

— Да, должна и поедет.

— Говорю вам еще раз, Джош Стеббинс, она ни за что не согласится.

— А я говорю вам, Хикман Холт, что мне не нужно ее согласия. Добиться его я предоставляю вам, а если она не захочет, вы должны принудить ее силой. Скажите, пожалуйста, чего лучшего ей еще желать? Хороший муж, хороший дом, вдоволь еды, питья и нарядов! Имейте в виду, что мы, мормоны, не похожи на лицемерных ханжей других вероучений, думающих, что угождают Богу тем, что умерщвляют свою плоть. Как раз наоборот, уверяю вас. Господь создал людей, чтобы они ели, пили и веселились. Посмотрите! — Ис этими словами Стеббинс вынул из кармана горсть блестящих золотых монет. — Вот как живут апостолы нашей церкви. Вашей дочери со мной будет в тысячу раз лучше, чем с вами в этой жалкой лачуге. А может быть, она вовсе и не будет возражать против перемены жизни? Я знаю, что многие самые красивые девушки с радостью приняли бы мое предложение.

— Только не Мэриен, — снова возразил скваттер. — А кроме того, она не захочет, чтобы из нее сделали мормонку. Она терпеть не может этих ваших святых.

— А я говорю вам, что Мэриен должна покориться. В конце концов совершенно не обязательно говорить ей, что я мормон.

Пусть она думает, что мне просто хочется переехать дальше на запад — в Орегон, тем более что туда сейчас переселяется очень много почетных и уважаемых людей. Тогда мой отъезд не покажется ей подозрительным. А когда она окажется в Солт-Лейк-Сити, она скоро привыкнет к нашей жизни.

В течение нескольких минут скваттер молча сидел, опустив голову на могучую грудь. Он словно искал в глубине своей души ответа, как поступить и что сказать. В нем бушевали противоречивые чувства. Холт любил свою дочь и хотел предоставить ей право распоряжаться собой, но боялся этого святоши, ее поклонника, и не осмеливался противоречить ему. Власть этого плюгавого человечка над гигантом могла объясняться только какой-то страшной тайной или дьявольской хитростью.

Время шло, но скваттер по-прежнему молчал. Он все еще колебался и никак не мог решить, что ему ответить.

Несколько раз он украдкой взглядывал на своего гостя, но лицо Стеббинса оставалось неумолимым и беспощадным.

Вдруг скваттер поднял голову. Очевидно, он решил не уступать. Лицо его внезапно преобразилось и приняло угрожающее выражение. Торжествующий вид лжесвятого взбесил его даже больше, чем предъявленное требование. Скваттера охватил неукротимый гнев, который можно было сравнить лишь с яростью бизона, пронзенного стрелой индейца, или кита, доведенного до безумия острогой гарпунщика. Он словно очнулся от летаргического сна, вскочил на ноги и выпрямился перед своим мучителем во весь исполинский рост.

— Черт побери! — взревел он, топнув тяжелым сапогом. — Она никуда с вами не поедет!

— Не горячитесь, Хикман Холт, — невозмутимо ответил мормон, продолжая спокойно сидеть на своем месте. — Не горячитесь! Я так и знал, что вы вспылите. Но ведь ваши угрозы не стоят выеденного яйца. Повторяю: она должна ехать и поедет.

— Берегитесь, Джош Стеббинс, берегитесь! Вы не знаете, до чего вы можете довести меня…

— Но я знаю, к чему я могу вас привести, — перебил с насмешливой улыбкой апостол.

— К чему? — удивленно вырвалось у Холта.

— К виселице, — коротко ответил Стеббинс.

— Будьте вы трижды прокляты! — зарычал скваттер, скрежеща зубами, но одновременно на его лице промелькнули смятение и страх.

Угроза, очевидно, подействовала. Он присмирел.

— К чему ругань и крики, Холт? — продолжал мормон после короткого молчания, последовавшего за гневной вспышкой скваттера. — Я твердо решил, что девушка поедет со мной.

Скажите: да или нет? Если да, то все будет хорошо и для вашей дочери, и для вас. Я уйду с вашей дороги. Вы понимаете, что я имею в виду? Соленое озеро далеко отсюда, и поэтому вряд ли вы меня когда-нибудь опять увидите.

Апостол произнес последнюю фразу с особым ударением и замолчал, предоставляя скваттеру поразмыслить над ее значением. И его слова оказали свое действие. Услышав их, Холт просветлел. Предложение мормона как будто представилось ему в ином свете.

После некоторой паузы он заговорил, но уже без гнева, потому что его возмущение улеглось так же внезапно, как вспыхнуло.

— Ну, а если я скажу «нет»?

— В таком случае я уеду отсюда не так скоро, как предполагаю. Мне придется остаться в Суомпвилле, чтобы выполнить свой долг, которым я столь преступно и длительно пренебрегал.

— Какой долг вы имеете в виду?

— Долг перед обществом: предать убийцу в руки правосудия.

— Тс-с!.. Джош Стеббинс, ради Бога, говорите тише! Вы знаете, что это неправда, но все же… тс-с… Девушки здесь рядом… они ничего не должны слышать…

— Возможно, убийца воображает, — продолжал Стеббинс, не обращая ни малейшего внимания на слова скваттера, — что ему удастся ускользнуть от наказания, но он очень ошибается, если так думает. Одно мое слово — и блюстители закона настигнут его. Но, даже скрывшись от них, он все равно не уйдет от меня. Вам уже известно, что я — апостол великой мормонской церкви, а избежать карающего меча наших ангелов-мстителей не может даже самый ловкий человек. Ну, Хикман Холт, что же вы скажете: да или нет?

Судьба бедной Мэриен была решена. После недолгого молчания скваттер произнес хриплым от волнения голосом:

— Да, да, она поедет с вами!

После мирного договора, заключенного в Гуаделупе Идальго[12], большая часть наших войск была распущена по домам и много тысяч сабель со звоном вложено в ножны.

Многие из них, фигурально выражаясь, были перекованы в лопаты, и их хозяева отправились к далеким берегам Тихого океана добывать золото в Калифорнии. Большинству же клинков был предназначен печальный удел — висеть на стенах кабинетов или торговых контор и ржаветь в бесславном бездействии.

Трехлетняя кампания под знойным небом Мексики погасила воинственный пыл американской молодежи и удовлетворила честолюбие большей ее части. Только те, кто пришли на поле брани слишком поздно и не успели отличиться, желали продолжения войны.

Я, Эдвард Уорфилд, бывший капитан конных стрелков, не принадлежал к последней категории.

Для меня, как и для многих других, мексиканская кампания была лишь продолжением мелких стычек, то и дело вспыхивавших на границе Техаса. Те скудные лавры, которые мы пожали в них, сплелись с более свежими и обильными, заслуженными на полях мексиканских сражений. Этот лавровый венок нас вполне удовлетворил. Я устал от тягот войны и страстно желал мира, хотя бы временного, чтобы немного отдохнуть и пожить на покое. Я вполне разделял чувства поэта, жаждавшего найти уединение «вдали от суеты людской, под сенью девственного леса», хотя, пожалуй, мне ближе было желание другого поэта, который не так стремился к одиночеству, но хотел «в пустыне жить с возлюбленной своей, служенью ей отдав себя всецело». Сказать по правде, и мне хотелось претворить в жизнь его мечту, но, к сожалению, я был слишком беден, чтобы содержать жену. Каждому известно, что отсутствие средств является непреодолимой преградой на пути самых заветных желании.

Я достаточно долго жил в глуши и знаю, что даже в пустыне жить без денег нельзя и что, как бы живителен там ни был воздух, никакая возлюбленная питаться им не может и требует чего-то более существенного. Благоразумие подсказывало мне, что о женитьбе не может быть и речи.

Увольняя нас из армии, государство не дало нам пенсии. Взамен ее нам вручили свидетельство на право получения земельного участка, считая, что за проявленные доблести этого вполне достаточно. Такой участок мы имели право выбрать из государственных земельных фондов. Количество земли определялось сроком службы. На мою долю приходилось шестьсот сорок акров. В обычное время акр стоил доллар с четвертью, но ввиду того, что после войны рынок был завален подобными документами, цена упала вдвое.

Так щедро наградило меня правительство за годы службы в армии, и мне ничего больше не оставалось, как безропотно удовольствоваться его скромным даром. Мой верный конь, неоднократно выносивший меня из дыма кровавых сражений, да испытанное в боях ружье, с которым я никогда не расставался, составляли все мое имущество. К нему можно еще прибавить пару револьверов Кольта, толедский кинжал, взятый при штурме Чапултепека, и только что полученный документ. Кроме того, у меня из последнего жалованья оставалось немного денег, но на них нельзя было купить даже гражданского платья. Как я ни мечтал о нем, мне, к сожалению, пришлось остаться в своем старом мундире с золочеными пуговицами, на которых были изображены орлы с распростертыми крыльями. Когда-то я с гордостью носил его, охваченный честолюбивыми мечтами, но теперь это чувство поистерлось, как поистерся сам мундир. Однако большинство моих знакомых, не зная истинных причин, думали, что я ношу его из тщеславия. Как они ошиблись!

Я старался избегать их и, в отличие от большинства отставных офицеров, которые продали свои права на землю за бесценок и тут же прокутили деньги, сохранил свой документ. Я ни в коем случае не хотел отдавать его в руки жадных спекулянтов, так как у меня были совсем другие намерения. Этот документ сулил мне жизнь, о которой я мечтал: дом в девственном лесу, где я мог поселиться в одиночестве, ибо, к сожалению, у меня даже в перспективе не было никого, кто разделил бы его со мной.

В это время я гостил в Теннесси у своего сослуживца, с которым дружил еще до войны. Он был потомком одного из первых пионеров, поселившихся в этом штате и основавших город Нэшвилл.

От него я слышал так много волнующих рассказов о приключениях его деда, что Теннесси в моем воображении стал краем, овеянным романтикой. Я полюбил этот гостеприимный штат и твердо решил поселиться в нем.

Посещение земельного управления закончилось тем, что я выбрал участок № 9 в***. Мне сказали, что местность эта очень плодородна и расположена на берегах прекрасного Обайона, недалеко от его впадения в Миссисипи. Чиновник управления, с которым я беседовал, сообщил мне, что мой участок уже расчищен каким-то скваттером, но, живет ли этот скваттер там до сих пор, чиновник не знал.

— Во всяком случае, — сказал он, — этот человек, вероятно, слишком беден, чтобы воспользоваться преимущественным правом покупки обработанной им земли, и он должен будет передать участок вам.

Сообщение о том, что в моей будущей усадьбе имеется вырубка, чрезвычайно меня обрадовало. Несмотря на то что в Техасе я привык к жизни в лесу, дровосеком я от этого не стал. Вырубка скваттера, как бы мала она ни была, могла послужить началом моей будущей плантации.

Считая, что в этом отношении мне очень повезло, я отдал чиновнику своей документ и взамен получил необходимые бумаги, удостоверявшие, что я отныне являюсь законным хозяином и владельцем участка № 9. Кроме того, чиновник сообщил мне, что будущее мое владение находится в лесной чаще и что ближайший от него поселок называется Суомпвилл, а участок известен под названием «Вырубка Холта», по-видимому, по имени поселившегося там скваттера.

Получив эти сведения и спрятав в карман выданные мне бумаги, я попрощался с любезным чиновником, а он пожелал мне удачи и счастливой жизни на моей будущей плантации.

Вернувшись из земельного управления, я сообщил моему другу о своем приобретении и с удовольствием услышал, что он одобряет мой выбор.

— Земля на Обайоне вас не подведет, — сказал он, — Это одна из плодороднейших местностей в Теннесси. Кроме того, должен порадовать вас как охотника: в тех лесах водится масса всякой дичи. В долине Обайона, как и вообще в лесах штата Теннесси, черный медведь и даже пантера — явление весьма обычное.

— Очень рад это слышать.

— Я уверен, — продолжал мой друг, улыбаясь, — что вы сможете стрелять оленей прямо из дверей вашего дома и ставить капканы на волков и диких кошек у самого курятника.

— Замечательно!

— Несомненно. Долина Обайона — истинный рай для охотника.

— В таком случае, — ответил я, — она привлекает меня еще сильнее. Судя по вашим словам, я нашел то, о чем мечтал.

— Между прочим, — прервал меня мой друг, и лицо его вдруг стало серьезным, — вы как будто сказали, что на вашем участке живет какой-то скваттер?

— Во всяком случае, он там жил — так сказал мне чиновник земельного управления. Но живет ли он там до сих пор, неизвестно.

— Если он еще там, вы можете попасть в неприятное и весьма затруднительное положение, — задумчиво ответил мой друг, энергично поглаживая бородку.

— В каком отношении затруднительное? Разве то, что он там живет, имеет какое-нибудь значение?

— Огромное. Скваттеры обычно люди грубые и неотесанные, и с ними не только трудно, но и небезопасно иметь дело. Особенно если вы к ним являетесь для того, чтобы выгнать с земли, которая, по их мнению, принадлежит им. Правда, у них есть преимущественное право покупки, — другими словами, если бы он захотел купить этот участок, вам пришлось бы искать себе другой, но эти господа редко пользуются своим правом, потому что слишком бедны.

— Так в чем же дело?

— Их девиз: «Кто смел, тот и съел». Для скваттеров старая поговорка законников: «Держатель на девять десятых собственник» — не пустой звук.

— Вы хотите сказать, что скваттер может отказаться освободить землю?

— Видите ли, все будет зависеть от того, что он собой представляет. Они не все одинаковы. Если ваш скваттер окажется грубым и упрямым человеком, у вас, по всей вероятности, будет много неприятностей.

— Но ведь закон… — начал я.

— …поможет вам выселить его? — прервал меня мой друг. — Вы так хотите сказать?

— Разумеется. Во всяком случае, в Теннесси не может быть иначе.

— К сожалению, должен вас разочаровать. В любой другой части нашего штата вы могли бы рассчитывать на помощь властей, но боюсь, что в Суомпвилле вы встретите лишь людей, подобных тем, с которыми вам приходилось иметь дело в Техасе. Вы сами знаете, как мало там считаются с законом.

— В таком случае я сам сумею с ним справиться! — с горячностью возразил я, так как меня охватило возмущение при мысли о подобном препятствии.

— Нет, Уорфилд, — спокойно ответил мой рассудительный друг, — не идите по этому пути. Я знаю, вы не из тех, кого можно запугать и заставить отказаться от своих прав, но в данном случае следует быть благоразумным. Будем надеяться, что ваш скваттер — такая же фикция, как многие наши города, существующие лишь на карте. Но, если на вашей земле действительно окажется подобный субъект, у него несомненно есть с полдюжины соседей, таких же скваттеров, как он сам. Обычно эти господа не очень солидарны, но тут они будут единодушны в своих симпатиях и антипатиях, как при совместной охоте на медведя. Выгони вы одного силой, с помощью закона или без него, вы потревожите целое осиное гнездо. Если вашему скваттеру придется покинуть свою вырубку, вы окажетесь в кругу враждебно настроенных соседей, а между тем вам неминуемо придется иметь с ними дело. Все это я знаю по собственному опыту.

— Что же вы посоветуете делать?

— Поступить так, как поступали другие. Если на вашем участке действительно живет скваттер и если он заупрямится — а он несомненно заупрямится, — подойдите к нему осторожно и попробуйте уладить все мирным путем. Вы увидите, что самое правильное — это договориться с ним. Обычно они честные и нередко по-своему гордые люди. Поговорите об улучшениях, которые он произвел, и предложите ему компенсацию.

— Ах, дорогой Блаунт! — воскликнул я, обращаясь к моему доброму хозяину просто по имени. — Легче выслушать ваш совет, чем последовать ему!

— Вот что, дружище! — ответил он после небольшого молчания. — Я понимаю, что вы хотите сказать. Такие старые товарищи, как мы, могут говорить прямо. Пусть подобное затруднение не помешает вам действовать согласно моему совету. Я еще не окончательно растратил наследство деда, и, если вам понадобится сто — двести долларов, чтобы откупиться от скваттера, дайте мне знать, и я тотчас же вышлю их вам.

— Благодарю, Блаунт, благодарю! Я знал, что вы мне это предложите, но я не хочу из-за какого-то скваттера брать деньги в долг. Слишком мною лет я жил в Техасе, чтобы меня мог запугать какой-то лесной охотник.

— Полно, Уорфилд! Бросьте горячиться и последуйте лучше моему совету. Прошу вас, не поступайте опрометчиво, а действуйте так, как я вам говорю.

— Все будет зависеть от обстоятельств. Если мистер Холт — так, кажется, его зовут — не будет упрямиться, я, пожалуй, воспользуюсь вашим любезным предложением и заплачу ему за расчистку участка. Если же он меня встретит в штыки, я с ним церемониться не буду, клянусь мадонной Гуаделупской, как мы говаривали в Мексике. Впрочем, может быть, мы совершенно напрасно так долго обсуждаем этот вопрос и пресловутый скваттер существует лишь в нашем воображении? Возможно, он давно отправился на тот свет, и тогда только его привидение будет бродить по этому старому участку. Вдруг он станет являться ко мне, чтобы скрашивать полночные часы моего одиночества? Приятное дополнение к волкам и диким кошкам. Ха-ха-ха!

— Послушайте, старина, — ответил мой друг, — боюсь, что соседство такого привидения будет приятнее, чем живой скваттер, у которого отнят его участок. Несмотря на ваши шутки, я надеюсь, что вы поступите рассудительно и будете всегда помнить, что можете рассчитывать на мою помощь, если она вам понадобится.

Блаунт горячо пожал мою руку, и я почувствовал, что расстаюсь с одним из немногих оставшихся у меня настоящих друзей.

Вещи мои были уже уложены. Все мое имущество уместилось в двух седельных сумках, пистолеты были на мне, саблю я приторочил к седлу. Попрощавшись с моим другом, я сел на своего благородного арабского скакуна и, выехав на дорогу, повернул на запад, туда, где лежала долина Обайона.

Нэшвилл находится в ста милях от Суомпвилла, иными словами — в трех днях пути, если ехать верхом. Первые десять миль — до реки Харпет — дорога, по обеим сторонам которой тянулись изгороди плантаций, была великолепна. Вскоре я достиг Парижа, а еще через сорок миль очутился в Дрездене. Судя по названиям, можно было подумать, что я нахожусь в Европе. Если бы мой путь лежал немного правее, я попал бы в Азию, так как мне сказали, что в том направлении находятся Смирна и Троя, а если бы я свернул налево, то проехал бы через Данию и достиг Мемфиса. Иными словами, я совершил бы огромное путешествие и всего в течение каких-нибудь трех дней.

Что за нелепые названия! Какой учитель приходской школы так беззастенчиво и щедро разбросал их по этим чудесным местам! Мемфис! Как будто древний Мемфис с его величественными статуями нуждается в увековечивании на берегах Миссисипи! На каждом перекрестке, спрашивая, в каком направлении мне следует продолжать путь, я слышал прославленные названия, пока в конце концов меня не охватило возмущение.

После Дрездена наименования стали менее претенциозными, но их в то же время становилось все меньше и меньше, так как я ехал по пустынной местности, где вообще было нечего называть. Многочисленные реки и ручьи, встречавшиеся на моем пути, видимо, были окрещены самими жителями лесов. Названия — Олений, Илистый, Енотовый, Кошачий, ручьи Малые и Большие излучины — свидетельствовали о том, что первые поселенцы, исследовавшие гидрографическую систему этого края, не были слишком эрудированными.

Как жаль, что часть этих простых и образных названий впоследствии была изменена! Но, к сожалению, такие переименования делаются и до сих пор.

На картах стираются нежные и благозвучные индейские и испанские наименования и еще более характерные и выразительные имена, данные первыми следопытами. Их подобострастно заменяют фамилиями местных воротил и видных чиновников.

«Нет никакого сомнения, что генерал Смит будет доволен, если я назову эту красивую реку его именем. Он, конечно, упомянет обо мне в следующем же донесении. А как будет улыбаться министр, увидев, что его фамилия увековечена на моей карте никогда не высыхающим озером, которое отныне будет элегантно называться Озером Джонса!»

После Дрездена дорога, по которой я ехал, уже не заслуживала этого названия. Она превратилась в едва заметную тропинку, вьющуюся по лесу. Кое-где на деревьях виднелись зарубки, указывающие направление. По мере того как я все ближе подъезжал к месту назначения, у меня, естественно, возрастало желание узнать что-нибудь о Суомпвилле, поскольку мне предстояло жить в непосредственном соседстве с ним.

Я бы, конечно, с удовольствием расспросил, что представляет собой этот поселок, но, к сожалению, спрашивать было некого, так как на расстоянии последующих десяти миль я не встретил ни одного живого существа, если не считать негра, везшего дрова в повозке, запряженной быками. Отчаявшись получить от него нужные сведения, я не стал его долго задерживать. Единственное, что мне удалось из него вытянуть, было следующее: «Да, масса, до Суомпвилла вниз по реке десять миль». Эти мили «вниз по реке» оказались очень длинными, и на всем их протяжении я не встретил ни одной души, пока не очутился совсем близко от поселка.

Мне было уже известно, что Суомпвилл основан совсем недавно. Даже в Нэшвилле о его существовании знало только земельное управление. Однако Суомпвилл оказался вовсе не таким уж захудалым местечком. Причина же того, что на своем пути я увидел так мало движения, заключалась в том, что я въехал в город, так сказать, «с задворок», так как главные улицы Суомпвилла выходили на реку.

Сначала мне встречались разбросанные бревенчатые постройки, которые по мере моего продвижения вперед становились все многочисленнее. Среди них начали попадаться вполне приличные дома. Перед одним из таких домов, самым большим, стоял высокий столб, вернее дерево со спиленными ветвями и верхушкой, на котором был установлен скворечник, а под ним приколочена широкая доска с надписью: «Гостиница». Эту доску украшал портрет генерала Джексона[13]. Нельзя сказать, чтобы вывеска была очень уместна. Лицо старого генерала отнюдь не было радушным. Но ехать дальше не имело смысла. По-видимому, гостиница «Джексон» была лучшей, а может быть, и единственной в Суомпвилле, и я не раздумывая спешился у двери.

Хорошо зная обычаи Запада и поэтому не рассчитывая ни на услуги, ни на приветливое обращение, я сам расседлал своего арабского скакуна, тем более что боялся отдать его в чужие, неумелые руки. Почистить его мне помог полуголый негр, который все время улыбался и таращил глаза на мой мундир, — очевидно, для него это было редкое зрелище.

Оказалось, что я прибыл как раз вовремя, так как, возвращаясь из конюшни и входя на веранду гостиницы, я услышал удары гонга, извещавшие постояльцев, что ужин подан. Никто не обратил на меня никакого внимания. Следуя за остальными постояльцами, прибывшими ранее меня, я сел за общий стол.

Если бы картину, представшую передо мною, я увидел впервые, многое удивило бы меня и дало бы пищу для размышлений. Но я давно уже привык к самым смешанным компаниям, вроде той разношерстной толпы, которая сидела теперь за столом суомпвиллской гостиницы. Тут были люди в одежде из бумазеи и даже из одеял, в красных фланелевых рубахах, в куртках из оленьей кожи и вовсе без курток. И все это не казалось мне странным, так же как и то, что среди этих фантастических нарядов там и сям виднелись модные костюмы из тончайшего сукна. И надо сказать, что люди, одетые в атласные и бархатные жилеты и элегантные черные сюртуки, составляли большинство. В новых поселениях гостиница является местом, где столуются и проводят свой досуг преуспевающие лавочники и мелкие чиновники, спать же они уходят в свои лавки и конторы.

Оглядев всех сидящих за столом, я увидел мною знакомых типов, но ни одного знакомого лица. Тем не менее одно их них привлекло мое внимание, и я никак не мог оторвать от него взгляда. Не думайте, что оно принадлежало какой-нибудь красавице, хотя за столом были и женщины: супруга хозяина гостиницы восседала за кофейником, а рядом с ней сидели четыре молодые девушки — ее дочери и племянницы. Однако ни одна из них не обладала ни малейшей привлекательностью. Нет, лицо, столь заинтересовавшее меня, принадлежало не женщине, и ничего женственного в нем не было. Обладателем ею был молодой человек лет двадцати четырех — двадцати пяти, одетый так, как обычно одеваются местные охотники: в куртку из оленьей кожи, кожаные брюки, суконные обмотки и мокасины. Через плечо у него висели сумка для пуль и пороховой рог, а на поясе — нож. На соседней стене висела его енотовая шапка — я увидел, как он снял ее перед тем, как сесть за стол.

Молодой человек был необыкновенно красив. С первого же взгляда меня поразила его великолепная фигура, благородное, одухотворенное лицо и прекрасные карие глаза с длинными ресницами. Тонкие дугообразные брови, густые каштановые кудри и небольшой, правильно очерченный рот с белыми, ровными зубами создавали поистине безупречный образ мужской красоты. Мне сразу бросилось в глаза, что молодой красавец весьма мало занимается своей наружностью. По-видимому, он и не подозревал о том, до какой степени хорош собой, и это делало его еще более привлекательным.

Трудно сказать, что именно в молодом охотнике остановило на себе мое внимание, так как костюм его для здешних мест был самым обычным. Пожалуй, меня заинтересовала не столько его живописная одежда или красота, сколько манера держать себя.

Мы оба сидели в самом конце стола, друг против друга, и поэтому у меня была полная возможность наблюдать за ним.

По взглядам, которые бросали на него сидевшие на противоположном конце стола дочери хозяина — мисс Альвина и мисс Каролина, — я понял, что обе барышни не остались нечувствительными к его красоте. Но молодой охотник не обращал на них никакого внимания. Он был задумчив и очень грустен. Не замечал он и нахмуренных лиц нескольких щеголей-лавочников, по-видимому ревновавших девиц, чьи томные взгляды не ускользнули от их внимания.

Молодого охотника здесь знали, но друзей среди присутствующих у него, по-видимому, не было. Я заметил, что большинство мужчин, особенно джентльмены в сюртуках, смотрели на него свысока. С ним много не разговаривали, да его сдержанность и не располагала к этому. Если же кто-нибудь их сидевших за столом и обращался к нему, то делал это с видом богатого человека, удостаивающего своим вниманием бедняка. Действительно, нетрудно было заметить, что охотничья куртка, когда-то красивая, сильно поношена, а зеленые суконные обмотки выцвели и стали почти бурыми. Все это в совокупности с другими мелочами указывало на то, что кошелек молодого охотника весьма легок; во всяком случае, легче, чем его настроение, которое, судя по выражению лица, было весьма грустным.

И все-таки он возбуждал всеобщий интерес, и к нему несомненно были бы прикованы все взоры, и дружелюбные и враждебные, если бы не мой мундир и золотые пуговицы с орлами. Они также требовали некоторой доли внимания со стороны жителей Суомпвилла. Вот почему любопытные взгляды присутствующих были устремлены не только на молодого красавца, но и на меня. Не знаю, что они думали обо мне, да, впрочем, это меня мало заботило, но, судя по взглядам мужчин, особенно богатых, мне показалось, что моя особа не вызывала в них ни восхищения, ни симпатии.

Я было самонадеянно решил, что мисс Альвина и ее визави мисс Каролина посматривают на меня довольно благосклонно, но, взглянув на красивое лицо и роскошные кудри молодого охотника, понял, что, имея такого соперника, нет смысла начинать сражение. Правда, мы друг другу не завидовали. Наоборот, он был со мною вежливее всех присутствующих и раза два пододвинул поближе некоторые наиболее соблазнительные на вид кушанья, стоявшие далеко от меня. Я почувствовал невольную симпатию к нему, и мне показалось, что он отвечает мне тем же.

Охотник видел, что я приезжий, и, несомненно, заметил, что мой «блестящий» мундир сильно поношен. Он догадался, что я так же беден, как и он сам, и его симпатия была скорее всего вызвана таким предположением.

После ужина я подошел к хозяину гостиницы. Как я уже успел установить, фамилия этого почтенного джентльмена была Кипп. Постояльцы же называли ею «полковник Кипп».

Мне хотелось получить некоторые сведения о местонахождении моей будущей усадьбы и узнать все, что было известно о ней в Суомпвилле. Я был уверен, что хозяин гостиницы сможет ответить на мои вопросы.

Я нашел его на веранде. Он сидел в кресле-качалке, и ноги его, покоившиеся на перилах веранды, находились дюймов на шесть выше уровня носа, а огромные сапоги из лошадиной кожи почти на полтора фута высовывались на улицу.

Внешность этого человека никак не гармонировала с громким названием «полковника». В ней не было ничего военного. Он был высок, кособок, постоянно жевал табак и каждые полминуты выплевывал густой коричневый сок, посылая его чрезвычайно ловко поверх своих сапог, не задевая их. Когда я подошел к полковнику, он был окружен только что окончившими ужин постояльцами, которые молча ковыряли в зубах зубочистками. Затем они стали расходиться, и я решил начать разговор, когда хозяин останется один. Сначала он не обратил на меня ни малейшего внимания, и, только когда я оказался настолько близко, что уже нельзя было сомневаться в моем намерении заговорить с ним, хозяин гостиницы оглянулся в мою сторону. Повернувшись вполоборота, он снял ноги с перил веранды, но по-прежнему остался сидеть в кресле.

— Служите в армии, сэр, я полагаю? — спросил мистер Кипп.

— Нет, — ответил я столь же лаконично.

— Нет?

— Служил, но недавно вышел в отставку.

— A-а! Воевали в Мексике?

— Да.

— Дела в Суомпвилле?

— Да, мистер Кипп…

— Меня тут обычно зовут полковником… — перебил он, снисходительно улыбаясь и всем своим видом как бы протестуя против насильно навязанного ему звания. — Конечно, — продолжал он, — вы приезжий…

— Извините, полковник, я действительно только что прибыл в ваш город и, конечно, не знал, что…

— Чего там, сэр, — снова прервал он меня добродушно, очевидно польщенный моим почтительным тоном и тем, что я вежливо назвал Суомпвилл городом.

— Так вы, значит, у нас по делам?

— Да, — ответил я, чувствуя, что он собирается начать расспросы об этих делах. Не желая посвящать его в них, я поспешно продолжал: — Не знаете ли вы случайно место, называемое вырубкой Холта?

— Место, называемое вырубкой Холта?

— Вот именно.

— Такое место есть.

— Это далеко отсюда?

— Если вы о Хике Холте говорите, так он живет милях в шести отсюда, на Илистой речке.

— Так, значит, там живет скваттер?

— На вырубке Холта? А как же!

— Его фамилия Холт?

— Ну да.

— Вы не знаете, может здесь кто-нибудь проводить меня туда?

— Отчего же? Видите того парня в енотовой шапке? — И полковник кивнул в сторону молодого человека в куртке из оленьей кожи, стоявшего недалеко от веранды возле тощей клячи.

Я ответил утвердительно.

— Ну, так вот он и может указать вам дорогу к вырубке Холта. Он сам скваттер с Илистой речки и как раз возвращается домой.

Я очень обрадовался его словам. Если молодой охотник жил около моего участка, он, по всей вероятности, мог дать мне о нем все необходимые сведения. И, судя по его честному, открытому лицу, на его слова можно было положиться. Поэтому я тотчас же решил изменить намеченный ранее план действий. Было еще рано — в лесной глуши ужинают в то время, когда в более цивилизованных местах еще пьют чай, — и солнце должно было сесть только часа через два. Моя лошадь была свежа, и ей ничего не стоило сделать еще шесть миль. Я отказался от намерения ночевать в гостинице и решил: если молодой охотник не будет возражать, ехать с ним до Илистой речки, не задумываясь, найду ли я там где переночевать. К задней луке моего седла был привьючен плащ; он неоднократно служил мне одеялом, а само седло — подушкой. Сколько раз мне приходилось ночевать под открытым небом в дождь и бурю, покрываясь этим плащом! А в тот день небо было безоблачно и ничто не предвещало непогоды. Я уже повернулся, чтобы подойти к молодому человеку, но меня остановил мистер Кипп.

— А ведь вы еще не сказали мне, зачем приехали в Суомпвилл, — как бы в шутку напомнил он.

— Нет, не сказал, — ответил я учтиво.

— Так зачем вы едете к Холту?

— Это, мистер Кипп… прошу прощения — полковник Кипп, мое личное дело.

— Личное и секретное?

— Весьма.

— Ну, тогда держите его при себе.

— Как раз таково мое намерение, — ответил я, поворачиваясь и спускаясь с веранды.

Молодой охотник уже затягивал подпругу. Подойдя к нему, я увидел по ею улыбке, что он слышал конец нашего разговора и, по-видимому, остался очень доволен тем, как я вежливо осадил «полковника», который, как я потом узнал, был самым хвастливым и заносчивым человеком в Суомпвилле.

Одного моего слова было достаточно, чтобы молодой охотник тотчас же разрешил мне ехать с ним. Он охотно, хотя и не в изысканно литературных выражениях, согласился показать мне дорогу к вырубке Холта.

Я вернулся в гостиницу, чтобы заплатить по счету и приказать оседлать своего коня. Было совершенно ясно, что хозяин обиделся на меня. Я это понял как по сумме счета, так и по тому, что мне пришлось самому седлать своего коня, так как даже негр не появился на конюшне.

Но мне так часто случалось это делать, что такая мелкая неприятность нисколько меня не задела и не раздосадовала. Через пять минут я уже был в седле и выехал на улицу, где меня ожидал мой спутник. Мы покинули негостеприимный кров гостиницы «Джексон» и оставили ее воинственного хозяина на веранде ломать голову, какое дело могло привести меня в Суомпвилл.

Когда мы ехали по улице, я заметил, что являюсь предметом оживленных толков и пересудов жителей Суомпвилла. Они с жадным любопытством рассматривали меня из окон или стоя кучками у дверей своих домов. Вряд ли мой спутник мог вызвать такой интерес. Охотничья куртка из оленьей кожи не была редкостью на улицах Суомпвилла, но зато военный в мундире с золотыми пуговицами и верхом на прекрасной лошади был необычайным зрелищем. Особенное восхищение вызывал мой конь, который гарцевал подо мной так, как будто не выходил из конюшни целую неделю.

Однако через пять минут и Суомпвилл и его жители остались позади. За этот короткий промежуток времени мы миновали окраину «города» и въехали в густой, темный лес. Его прохладный полумрак скрыл нас и от взглядов любопытных зевак, и от жгучих лучей солнца. Не знаю, как мой спутник, но я был этим очень доволен.

В течение нескольких минут мы ехали молча, молодой охотник впереди, а я за ним. Подобный способ передвижения объяснялся характером дороги. Это была попросту вьючная тропа, петляющая меж деревьев, зарубки на которых указывали направление пути. Ни одна повозка не оставила следа на мягкой грязи, в которой лошади вязли до самых бабок. Так как два всадника не могли здесь проехать рядом, мне пришлось держаться позади моего проводника.

Добрую милю, а может быть, и больше мы ехали по топкой низине, где росли влаголюбивые деревья — огромные тополя и сикоморы. Их стройные серые стволы, возвышаясь по обе стороны тропы густыми, порой совершенно правильными рядами, напоминали колонны величественного храма. Я с тайной радостью глядел на этих лесных великанов, с которыми мне предстояло делить мое одиночество. В то же время я невольно подумал о том, что, если мои новые владения заросли так же густо и такими же огромными деревьями, вряд ли мистер Холт мог расчистить большой участок.

Немного дальше начался подъем. Низина осталась позади — мы пересекли водораздел между Илистой речкой и рекой Обайон. Почва стала сухой, каменистой и менее плодородной. Тут рос редкий сосновый лес, и мы наконец смогли ехать рядом. Я был очень доволен, потому что хотел поговорить со своим новым знакомым.

Всю дорогу охотник хранил глубокое молчание, но все же мне казалось, что он тоже не прочь поболтать со мной. Видимо, он из деликатности не решался заговорить первым. Я вывел его из этого затруднения, задав ему следующий вопрос:

— Что за человек этот мистер Холт?

— Как вам сказать, сэр. Он из тех, с кем, как говорится, лучше не связываться.

— Неужели?

— Да, с ним трудно иметь дело.

— Он беден?

— Уж куда бедней. У него только и есть, что старая кляча и акра два земли. Да и та не его.

— Так, значит, он не покупал участка, на котором живет?

— Покупать-то не покупал, сэр, да считает его своим, как будто платил за него наличными, как я за свой.

— Вот как!

— Да. Я бы не позавидовал тому, кто купит эту землю у него за спиной, — сказал он и многозначительно посмотрел на меня, словно спрашивая: «Не это ли дело привело вас сюда?»

— А семья у него есть? — продолжал я.

— Есть… дочка.

— И больше никого? — спросил я, увидев, что он замялся.

— Была еще одна дочь, немного постарше…

— И что с ней случилось?

— Она… она уехала.

— Вышла замуж, по-видимому?

— Здесь никто ничего не знает. Даже куда она уехала.

Голос молодого человека вдруг стал печальным. Я заметил, что лицо его омрачилось. Мне сразу стала понятна причина этой грусти: резкая перемена в настроении молодого охотника была несомненно вызвана разговором об уехавшей дочери скваттера. Из чувства деликатности я не расспрашивал его дальше, к тому же тропа снова сузилась и мы опять были вынуждены ехать гуськом. Охотник стал нетерпеливо понукать свою лошадь, и я почувствовал, что ему хочется прекратить разговор, по всей вероятности вызвавший горькие воспоминания. В течение получаса мы ехали в полном молчании. Мой спутник вновь погрузился в раздумье, а я старался представить себе встречу со скваттером. После разговора с охотником не приходилось сомневаться в том, что она будет чрезвычайно неприятной. Нечего было надеяться, что Холт примет меня приветливо и позволит переночевать в его хижине. По-видимому, мне предстоял малоприятный разговор и ночевка в лесу. Раза два я чуть было не рассказал моему спутнику о деле, приведшем меня в Суомпвилл, и не спросил у него совета, как мне поступить. Но, не зная, друг он или враг моего предполагаемого противника, я решил, что благоразумнее будет промолчать.

Вдруг молодой охотник снова заговорил, уже более веселым тоном. Он сказал, что скоро дорога улучшится, так как мы приближаемся к лесной поляне, за которой тропа достаточно широка, чтобы ехать рядом. Едва мой спутник кончил говорить, как мы выехали на эту поляну. Контраст между нею и оставшейся за нами темной тропинкой был разителен и производил самое приятное впечатление. К этому времени полная луна поднялась уже высоко над лесом и заливала своим сиянием все вокруг.

Осыпанные каплями росы цветы сверкали подобно драгоценным камням; их опьяняющий аромат доносился до нас, когда мы еще ехали лесом. Не было ни ветерка, и неподвижные листья отливали серебром. При ярком лунном свете я мог даже различить их оттенки: листву красного клена — от алого сумака и сассафораса и темную зелень каролинского лавра — от серебряной магнолии.

Эта великолепная картина открылась мне еще с тропинки, и я на минуту придержал коня, чтобы насладиться созерцанием ее. Молодой охотник все еще ехал впереди меня. Я хотел было попросить его тоже остановиться, но не успел вымолвить и слова, как увидел, что он сделал это сам, причем настолько поспешно и неловко, что я невольно перестал любоваться поляной и посмотрел на него. Резким, словно непроизвольным движением охотник так сильно натянул поводья, что чуть не поднял свою лошадь на дыбы. Побледнев, он застыл в седле, словно увидел что-то ужасное. Пришпорив лошадь, я в одно мгновение поравнялся с ним и окинул взглядом поляну.

Несколько правее пересекающей ее тропинки, там, куда был устремлен взгляд охотника, я заметил на траве что-то белое. Это было упавшее дерево. Его лишенный коры ствол ярко блестел в лучах луны. В двух шагах от него виднелась темная фигура. На поляне было достаточно светло, и я без труда различил, что это женщина.

Да, это, без сомнения, была женщина, и, судя по легким и быстрым движениям, молодая. Ее костюм был необычен — коричневая рубаха из кожи лани, кожаные чулки и мокасины. Голова была непокрыта, руки и шея обнажены. Ее кожа казалась немного темнее одежды. Значит, перед нами была индианка. На это указывали и многочисленные браслеты на руках, блестящие бусы вокруг шеи и массивные, сверкающие при свете луны кольца в ушах.

Я остановил лошадь и увидел, что незнакомка быстро идет к нам. Кляча охотника и мой конь насторожили уши и испуганно захрапели. Вероятно, им передалось волнение всадников. Впрочем, то, что я испытывал, было скорее изумление. Появление женщины в таком месте и в такой час могло поразить кого угодно, но я видел, что моим спутником овладело совершенно иное чувство. На его лице был страх!

«Чего он испугался?» — подумал я, глядя на приближавшуюся женщину. На мой взгляд, в ней не было ничего, что могло бы напугать лошадь или человека, а тем более внушить ужас, так ясно написанный на лице моею спутника. Хотя, как уже говорилось, се кожа была бронзового цвета, но черты лица, хотя и не безупречно правильные, могли скорее вызвать восхищение. Особенно хороши были большие глаза, блеск которых соперничал со сверканием се позолоченных серег. Нет, по всей вероятности, не внешность девушки испугала моего проводника. Очевидно, он не впервые встречался с индианкой. Она была высока, сильна и могла бы внушить страх робкому человеку, если бы захотела. Но я не замечал ничего враждебного в ее поведении, да и мой спутник не казался трусом. Здесь, видимо, крылась какая-то тайна.

Шагах в шести от нас индианка остановилась, словно не решаясь подойти ближе. До сих пор она не проронила ни единого слова, так же как и охотник, если не считать его невольного восклицания, когда он ее заметил: она здесь и в такое время? Теперь охотник спросил слегка дрожащим голосом:

— Су-ва-ни?

По-видимому, это было ее имя, но она ничего не ответила.

— Су-ва-ни! — повторил мой спутник громче. — Это ты?

— Разве Белый Орел лишился зрения, любуясь на бледнолицых красавиц Суомпвилла? На небе луна, и лицо Су-ва-ни повернуто к ней. Пусть Белый Орел взглянет на него. Оно не так красиво, как лицо метиски, но того лица Белый Орел никогда больше не увидит.

Я заметил, что слова ее произвели впечатление на молодого охотника. Он нахмурился и вздохнул; видно было, что ему хочется прекратить этот разговор.

— Уже поздно, — проговорил он после короткого молчания. — Зачем ты сюда пришла?

— Су-ва-ни пришла не зря. Она ждет Белого Орла уже много часов. Нежные руки бледнолицых девушек очень долго задержали его в Суомпвилле.

— Ты меня ждала? Что тебе надо?

— Пусть Белый Орел попросит незнакомца отъехать в сторону. Су-ва-ни хочет говорить с Белым Орлом наедине…

— Ты можешь говорить при нем. Это мой друг.

— Разве Белый Орел хочет, чтобы знали его тайны? Не все из них можно рассказать даже другу. Су-ва-ни может открыть Белому Орлу еще одну тайну. Когда он ее узнает, щеки станут алыми, как цветы красного клена.

— У меня нет никаких тайн, которые надо скрывать от других.

— А метиска?

— Я не хочу слышать о ней.

— Белый Орел лжет. Он очень хочет знать, что стало с пропавшей Мэриен. Су-ва-ни может рассказать ему о ней.

При последних словах поведение охотника внезапно изменилось. Теперь он порывисто наклонился вперед, как будто страстно желал услышать то, что она собиралась сообщить. Заметив это, индианка вновь указала на меня и спросила:

— Должен ли бледнолицый незнакомец знать сердечные тайны Белого Орла?

Мне показалось, что мой спутник уже не хочет, чтобы при их разговоре кто-нибудь присутствовал. Не ожидая его ответа, я повернул лошадь, намереваясь отъехать назад, и увидел при этом его лицо, которое по-прежнему выражало испуг. Я не ошибся — когда я проезжал мимо, он наклонился и шепнул озабоченно:

— Не отъезжайте далеко, сэр. Я ей не доверяю. Она на все способна.

Я кивнул и, вернувшись на тропинку, остановился в тени огромного дерева.

Я находился шагах в десяти от охотника и хорошо видел его, но поросль белой магнолии заслоняла от меня индианку, в то же самое время скрывая от нее меня и мою лошадь. Стрекотание цикад заглушало разговор, но отдельные слова вполне отчетливо долетали до меня, и благодаря им я понял, о чем идет речь. Я хотел было отъехать дальше, но, вспомнив странную просьбу молодого охотника, остался на месте.

С первых же слов я догадался, что они говорят о Мэриен Холт, старшей дочери скваттера, о которой я уже слышал от моего спутника, и легко понял эту часть разговора, а также и то, что Мэриен — возлюбленная охотника, или, вернее, была его возлюбленной до того, как покинула этот край. Несколько месяцев назад она не то уехала, не то кто-то ее увез, — словом, девушка исчезла самым таинственным образом, не оставив никаких следов. Кроме того, я узнал, что прекрасная Мэриен вышла замуж, причем за очень странного человека. Индианка говорила о нем с презрением. Его фамилия, насколько я мог разобрать, была не то Стивенс, не то Стеббинс, и прежде он был школьным учителем в Суомпвилле.

Пока индианка разговаривала с охотником, я не спускал с него глаз и заметил, что он ничего не знал об этом браке. Он побледнел и пошатнулся в седле. Но, очевидно, он все же что-то подозревал, потому что, услышав фамилию мужа, воскликнул сдавленным голосом:

— О Боже! Я так и думал, что это он увез Мэриен! Бедняжка!..

Помолчав немного, охотник продолжал:

— Скажи мне, куда они уехали? Ты ведь сказала, что знаешь все.

Пронзительное стрекотание цикад заглушило ответ. До меня долетели только лишь отдельные громко произнесенные слова «Юта» и «Большое Соленое озеро». Но этого было вполне достаточно.

— Еще одно, — нерешительно сказал отвергнутый возлюбленный. — Ты не знаешь… она поехала с ним добровольно или… или ее силой принудил отец… или кто-нибудь другой?

Я с нетерпением ждал ответа. Цикады умолкли, но молчала и индианка.

— Ответь мне, Су-ва-ни! — с мольбой в голосе повторил молодой охотник. — Скажи мне это, и я обещаю…

— Обещает ли мне Белый Орел забыть девушку, потерянную для него навеки.

— Нет, Су-ва-ни, этого я обещать не могу. Я никогда не забуду ее.

— Можно не забывать, но ненавидеть.

— Ненавидеть Мэриен? Нет, нет!

— Даже если она изменила своим клятвам?

— Откуда я знаю, что это так? Ты же не говоришь, сама она согласилась уехать или ее заставили.

— Белый Орел сейчас узнает все. Его кроткая лань добровольно пошла в логово волка. Повторяю тебе — добровольно. Су-ва-ни может доказать это.

Удар был настолько силен, что охотник вздрогнул и покачнулся в седле. Смертельная бледность покрыла его лицо, в глазах застыло отчаяние.

— Теперь, — продолжала индианка, словно желая воспользоваться его растерянностью, — обещает ли Белый Орел больше не вздыхать об изменнице? Обещает ли он любить ту, которая будет ему верна?

В голосе девушки вдруг прозвучала горячая мольба. Теперь наступила ее очередь ждать с нетерпением ответа. Но этот ответ глубоко ранил ее гордое сердце и развеял в прах сокровенные мечты.

— Нет, нет! — воскликнул охотник в смятении. — Невозможно ни забыть, ни разлюбить Мэриен. Пусть даже она мне изменила… Все равно слишком поздно! Я никогда не полюблю другую!

Послышался заглушенный, полный отчаяния крик, упреки и угрозы, произнесенные на индейском наречии и потому для меня непонятные. В тот же миг я увидел, что молодой охотник сильно натянул поводья и осадил лошадь, словно желая объехать индианку и двинуться дальше. Я решил, что мне пора вмешаться, пришпорил коня и рысью выехал на поляну. К моему величайшему удивлению, я увидел, что охотник один. Су-ва-ни исчезла!

— Где она? Ушла? — удивленно спросил я, оглядываясь. Да, ушла! Ушла! И с кем? С мормоном!

— С мормоном?

— Да, сэр. Прости ей Бог! Мне было бы легче услышать о ее смерти, чем знать, что она вышла замуж за мормона, у которого, кроме нее, может оказаться еще двадцать жен.

— Разве с ней был какой-нибудь мужчина? Я никого не видел.

— Ах, сэр, извините меня. Вы имеете в виду эту индианку, а я говорил не о ней.

— О ком же?

Молодой охотник смутился. Не подозревая, что мне известна тайна его сердца, он понял, что я заметил его волнение, но сказать мне имя той, о ком он думал, значило открыть самые заветные тайны своей души. После короткого колебания он поборол смущение и ответил:

— Не знаю почему, сэр, но я чувствую к вам доверие. И отчего бы мне не рассказать вам все, что произошло? Глупо, конечно, влюбляться в красивую девушку, но если бы вы ее видели!

— Судя по вашим словам, она действительно красавица, — сказал я не совсем искренне. — Что же касается того, что глупо влюбляться в хорошеньких девушек, то никто из нас не застрахован от этой маленькой слабости.

— Приходится только пожалеть об этом, сэр. Но поздно! Какой смысл запирать конюшню, когда коня уже украли? Она уехала, и все кончено. Наверное, никогда в жизни я ее больше не увижу, — грустно сказал он.

Эти слова сопровождались тяжелым вздохом, и я понял, что передо мной человек, искренне любящий и сильно страдающий.

«Вероятно, — подумал я, — дело объясняется просто. Молодой охотник беден, а школьный учитель немного зажиточнее. Во всяком случае, настолько, чтобы практичная красотка предпочла его».

— Но вы еще не сказали мне, — обратился я к моему спутнику, — кто ваша возлюбленная. Раз это не индейская девица, с которой вы только что расстались…

— Нет, сэр, не она, хотя в той, кого я люблю, тоже есть индейская кровь, поэтому Су-ва-ни и назвала ее метиской. Но это неправда. У нее мать была метиска.

— Как же зовут вашу любимую?

— Ее звали Мэриен Холт. Теперь ее зовут Мэриен Стеббинс. Я только сейчас узнал, что она вышла замуж.

— Нельзя сказать, что ее новая фамилия благозвучнее, — заметил я.

— Она дочь скваттера Холта, — продолжал охотник, — того самого, к которому вы едете. У него есть еще одна дочь, помоложе, ее зовут Лилиен.

— Красивое имя. Так вы говорите, что старшая хороша собой?

— Я никогда никого красивее не видел.

— А младшая похожа на нее?

— Как белка на енота.

— Значит, младшая некрасива?

— Ну, это зависит от вкуса. Многим Лилиен нравится больше. Но не мне. Кроме того, Лил совсем девочка. Ей еще и семнадцати нет.

— Но, если она тоже хороша собой, почему бы вам не влюбиться в нее? В Мексике, где я недавно был, есть хорошая пословица: «Un clavo saca otro clava», что в переводе означает: «Клин клином вышибают». Иными словами, от любви есть лекарство: другая любовь.

— Ах, сэр, — вздохнул охотник, — это, может быть, годится для Мексики, в наших же лесах есть другая пословица, противоположная ей: «Два медведя в один капкан не попадают».

— Ха-ха-ха! — рассмеялся я. — Пословица ваших лесных дебрей, пожалуй, правильнее и больше мне по душе. Но вы не рассказали еще, что же случилось у вас с Мэриен. Вы говорите, она уехала отсюда?

— Сейчас все узнаете, сэр.

Охотник начал свой печальный рассказ, а я время от времени прерывал его вопросами, хотя многое уже знал, а об остальном догадывался. Он был влюблен в Мэриен Холт и думал, что она отвечает ему взаимностью. Они часто встречались в лесу, на той самой поляне, где мы теперь находились. Холт ничего не знал об их свиданиях. Он недолюбливал охотника, и, опасаясь его гнева, молодые люди скрывали от него свои чувства.

Таков был пролог рассказа моего спутника. Эпилог же я передаю его собственными словами.

— Это случилось как-то утром месяцев пять назад. Мэриен обещала встретиться здесь со мной, и я ожидал ее, сидя вон на том бревне. Через поляну прошли двое индейцев и с ними девушка, которую вы сейчас видели. Она несла продавать красивую сумку для пуль. Я ее купил. Индианка захотела сама надеть ее на меня, и тут черт меня дернул ее поцеловать. И как раз в эту минуту выходит на поляну Мэриен! Я поцеловал индианку шутя, а Мэриен приняла это всерьез. Она и раньше меня ею попрекала, потому что девчонка и правда недурна собой. Я хотел попросить у Мэриен прощения, но она не стала меня слушать и ушла. Больше я ее не видел. А сейчас индианка сказала мне, что Мэриен вышла замуж и уехала к мормонам. Кто-то из индейцев видел ее в прерии и рассказал об этом Су-ва-ни.

— А что было дальше с индианкой?

— Ах, сэр! — снова вздохнул охотник. — Вот это еще одна беда, которую я навлек своим легкомыслием. С того самого дня, как я ее поцеловал, она пристает ко мне и всюду меня преследует. Я все время встречаю ее в лесу. Она пришла бы в мою хижину, если бы не собаки, которые могут разорвать ее на куски. Их она боится больше, чем меня, несмотря на все мои угрозы. Я сердился на нее за Мэриен, хотя сам был виноват больше, старался избегать ее и долго с ней не разговаривал. Она разозлилась и грозила отомстить. Однажды ночью я ехал из Суомпвилла, как раз в такое же время, как сейчас, — только тогда было темно, как в горшке с дегтем. Я выехал сюда, на поляну, как вдруг моя старая кляча рванулась вперед, и меня сзади что-то сильно кольнуло. Кто-то ударил меня ножом чуть повыше бедра, и кровь так и потекла ручьем. Я узнал, кто это сделал, только утром, когда вернулся и нашел здесь следы мокасин.

— Следы Су-ва-ни?

— Конечно. Мне они хорошо известны. Я не раз видел их на берегу Илистой речки.

— Вы приняли какие-нибудь меры, чтобы наказать ее?

— Нет… не принял.

— Почему же? Я думаю, было бы благоразумнее это сделать, хотя бы для того, чтобы подобные нападения больше не повторялись.

— Сказать по правде, мне было стыдно. Поступи так мужчина, я бы, конечно, отплатил ему. Но все говорят, что девушка влюблена в меня, — конечно, по-своему, на индейский лад, — и мне не хочется ей мстить. Да и, кроме того, я сам во всем виноват: не надо мне было шутить с ней.

— И вы полагаете, что она перестанет преследовать вас?

— Не знаю. Особенно после того, что случилось сейчас. Су-ва-ни опять грозила мне уходя. Я было решил, что она уже не думает о мести, ведь она знает, что мне все известно. Я сам сказал ей об этом при первой же встрече. Она вроде как бы обрадовалась, что я не донес на нее в полицию. Она сказала, что Белый Орел — так называют меня люди ее племени; их тут еще осталось несколько человек — великодушен. Она вроде как обещала, что не будет больше меня беспокоить, но я ей не очень верю. Вот почему, сэр, я просил вас не отъезжать далеко.

— По-моему, вам следует быть начеку. Видимо, эта индианка довольно вспыльчивая девица, и, судя по вашему рассказу, от нее можно всего ожидать. И, кроме того, она чрезвычайно странно проявляет свою любовь к вам. Конечно, вы дали ей повод.

— Что правда, то правда, сэр.

— Однако это недостаточное оправдание для ее поведения. Я вижу, вы несчастливы в любви. Одна любит вас чересчур пылко, а другая, по-видимому, недостаточно. Но как же вы не постарались увидеть ее еще раз? Я имею в виду Мэриен.

— Видите ли, я не в очень хороших отношениях с Хиком Холтом, и мне было неловко пойти к нему. Кроме того, я решил держаться подальше от Мэриен, пока она не успокоится и не поймет, что я только шутил с индианкой.

— Вполне естественно.

— А через две недели я узнал, что она уехала. Я ни от кого не мог добиться, почему. Никто не знал, зачем и куда. Это было известно только Холту, а он умеет держать язык за зубами. Теперь я это знаю, и мне легче было бы услышать, что она умерла.

Охотник тяжело вздохнул, и я понял, что его грустный рассказ окончен.

Я ничего не сказал, так как видел, что моему спутнику сейчас слишком тяжело продолжать этот разговор, и мы молча поехали по тропе через поляну.

Перед тем как снова углубиться в лес, охотник вдруг остановил свою лошадь и устремил пристальный взгляд на противоположную сторону поляны. На что он смотрел? Нигде не было ничего примечательного. Но последовавшие за тяжким вздохом слова объяснили мне его странное поведение.

— Там, — воскликнул он, указывая на место, где тропинка выходила из леса, — там я в последний раз видел Мэриен!

На протяжении первой полумили после поляны тропинка была настолько широка, что мы снова могли ехать рядом. Но, несмотря на это, никто из нас не проронил ни слова. После встречи с индианкой мой спутник стал еще более печальным. Он ехал, опустив голову на грудь, и, казалось, не замечал ни где он находится, ни куда он едет. Я молчал, зная, как бесполезны в таких случаях утешения.

У меня самого мысли были невеселые. Правда, сердце мое было свободно и я не терзался любовными муками, но будущее рисовалось мне в довольно мрачных красках. То, что я узнал о скваттере Холте, не могло не обеспокоить меня. Несколько раз я порывался рассказать охотнику о своем деле.

«Почему бы мне этого не сделать? — думал я. — Как искренне и честно он доверил мне свою печальную и самую сокровенную сердечную тайну! Почему бы мне не ответить ему доверием на доверие, тем более что моя тайна далеко не так важна?»

Я уже упоминал, почему я не сделал этого раньше. Теперь я уже не сомневался, что он будет скорее моим союзником. Во всяком случае, я был уверен, что могу рассчитывать хотя бы на дружеский совет, который был бы для меня очень ценен. Я уже собрался сказать ему о цели моего приезда и просить его помощи, когда он вдруг остановил лошадь и повернулся ко мне. Я тоже придержал коня.

— Дорога здесь разветвляется, — сказал он. — Левая тропинка ведет к вырубке Холта, а правая — к моей хижине.

— В таком случае позвольте мне поблагодарить вас за любезную услугу и попрощаться с вами, — ответил я.

— Нет, сэр, погодите прощаться. Я провожу вас до места, откуда видна хижина Холта. Проводить вас до самого дома мне неудобно — я уже говорил вам, что мы с ним не в ладах.

— Но я не могу допустить, чтобы вы делали крюк, особенно в столь поздний час. Я сам немного следопыт и как-нибудь найду дорогу.

— Нет, сэр! Тут есть места, где тропинка прерывается. Вы можете заблудиться. Она проходит в такой глухой чаще, что туда не проникает даже свет луны. Кроме того, это место опасное, потому что рядом большое болото. А поздний час меня не пугает — я, бывает, ложусь еще позднее. От хижины скваттера есть другая дорога — вдоль ручья, — по которой можно проехать к моему дому. Но я остановился не для того, чтобы попрощаться с вами.

«Для чего же?» — подумал я, стараясь понять, с какой целью он начал разговор.

— Вы не обидитесь, — продолжал охотник другим тоном, — если я вам задам один вопрос?

— Конечно, нет.

— Вы уверены, что сможете переночевать у Холта?

— Сказать по правде, нет. Но это неважно. Со мной мой старый плащ и седло. Спать под открытым небом мне приходилось сотни раз, так что это будет не впервые.

— Я вас спрашиваю вот почему. Если вас не приютит Холт, то в моей хижине для вас найдется медвежья шкура, если вы ею не побрезгаете.

— Вы очень добры, и, возможно, мне придется воспользоваться вашей любезностью. Должен сказать, я не очень рассчитываю на ласковый прием у вашего соседа.

— Да?.. Но…

Тут мой спутник замялся, как бы размышляя и словно не решаясь меня о чем-то спросить.

— Мне очень неудобно, — продолжал он после небольшой паузы, — но я хотел бы задать вам еще один вопрос, который все время вертится у меня на языке.

— Я буду рад ответить на любой вопрос, который вы найдете нужным мне задать.

— Если бы не ваше разрешение, я никогда не осмелился бы на это. Вас об этом уже спрашивали сегодня вечером, и я слышал, как вы ответили.

— Что за вопрос вы имеете в виду?

— По какому делу вы хотите видеть Хика Холта? Можете быть уверены, сэр, что я спрашиваю не из любопытства.

— Расскажу вам все с удовольствием. Более того: я сам собирался посвятить вас в свои дела, прежде чем расстаться, и хотел заодно просить вашего совета.

И без дальнейших предисловий я рассказал охотнику, зачем еду на Илистую речку. Он выслушал меня, ни разу не перебив.

По выражению его лица я понял, что у меня очень мало шансов на миролюбивое соглашение со скваттером.

— Знаете, — сказал он, когда я кончил свой рассказ, — я догадывался, что вы приехали сюда за этим. Вот почему я и сказал вам, что я не стал бы покупать эту землю у него за спиной.

— Почему? — возразил я не без некоторого беспокойства, вспомнив, что говорил мой нэшвиллский друг о щекотливом «праве первой покупки».

— Видите ли, сэр, я уже говорил вам, что с Холтом лучше не связываться, особенно в таком деле.

— Вы имеете в виду его право первой покупки?

— Нет, я говорю не о том. Холт не собирается ни предъявлять свои права, ни покупать землю по той причине, что у него нет за душой ни гроша.

— На что же он живет?

— На то же, на что и я. В наших местах очень много медведей, оленей и другой дичи. Леса полны белок, опоссумов и диких индеек. А если надоест дичь — чего со мной никогда не случается, — можно ловить рыбу. Кроме того, на своей вырубке он выращивает кукурузу.

— Ну, а как же одежда и другие необходимые вещи, которых нельзя найти в лесу?

— Одежду можно достать в Суомпвилле — выменять на шкуры или оленину. Так же и порох, свинец, кофе и табак. Ну, и виски, конечно. Его-то Холт больше всего и любит… Но скажите, сэр, — продолжал охотник, внезапно меняя тон и предмет разговора, — неужели вы поедете к скваттеру по вашему делу сейчас, ночью?

— По-видимому, я действительно выбрал неподходящий час. Об этом я и не подумал.

— Кроме того, — прибавил мой спутник, — есть еще одно обстоятельство. Если Холт не изменил своей привычке, вряд ли он будет любезен с вами в такое позднее время. Я его давно не видел, но думаю, что он так же любит выпить, как и раньше. Ведь Хик не ляжет, не приложившись к бутылке. Десять против одного, что вы его сейчас найдете вдребезги пьяным.

— Действительно, я могу оказаться в весьма неловком положении.

— Вам не следует ехать сейчас к Холту, — продолжал убеждать меня охотник. — Вы можете переночевать у меня, а с восходом солнца отправиться к нему. Утром вам будет легче с ним объясниться. Я, конечно, не могу предоставить вам большие удобства и хороший ужин, но в моем доме всегда есть кусок оленины, найдется и кофе на заварку, и ломоть-другой хлеба. И ваш конь тоже голодным не останется.

— Благодарю вас! — воскликнул я, крепко пожимая его руку. — Я принимаю ваше приглашение.

— Ну, так едем.

Мы свернули направо и, проехав около двух миль, приблизились к поляне, на которой стояла бревенчатая хижина. Это было жилище охотника.

Как оказалось, он жил совершенно один, и шесть огромных собак были единственными живыми существами, разделявшими его одиночество. Они встретили нас радостным лаем. Примитивная конюшня, рассчитанная на одну лошадь, стояла рядом с хижиной. Она была предоставлена моему скакуну. Свою клячу хозяин пустил в лес ночевать среди деревьев, к чему она уже была приучена.

Эту ночь я провел в маленькой хижине, на медвежьей шкуре. На ужин была холодная оленина, кукурузный хлеб и кофе, а после него — трубка. Но вся эта незатейливая простота более чем скрашивалась искренним радушием моего хозяина — молодого охотника Френка Уингроува.

Когда утром, покинув хижину моего гостеприимного хозяина, я отправился дальше по долине Илистой речки, передо мной развернулась восхитительная картина.

Был октябрь, время года, называемое индейским летом, та чудесная пора, когда солнце в последний раз бросает на землю прощальные лучи и деревья, словно вспыхивая от них, загораются красной и желтой листвой.

Но в это время года дремучий лес становится жертвой губительных ураганов. Они проносятся над ним, вырывая деревья с корнями, и на своем пути ломают и сметают все. После них не найти ни ствола, ни пня, ни молодой поросли. Даже могучие лесные исполины не могут устоять против их напора. Безжалостно вырванные из родной почвы, они лежат бесконечными рядами, и земля еще льнет к их обнажившимся корням, а зеленеющие вершины медленно увядают и гибнут. Печальное зрелище представляет собой поврежденный лес! Он напоминает громадное поле сражения, на котором сомкнутые ряды солдат все разом полегли от смертоносного залпа картечи, и ни один из них не остался в живых, чтобы позаботиться о телах убитых, похоронить или убрать их. Подобно полю сражения, он становится приютом для волков и других диких зверей. Тут они находят надежное убежище от преследования охотника и его собак. Здесь черная медведица учит своих косолапых детенышей взбираться на древесные стволы. Здесь прячутся рысь и пума и бродит по протоптанной им тропинке енот. Хитрый опоссум осторожно крадется по рухнувшему дереву или спит под перепутанными сухими корнями, а тощий бурый волк надрывно воет или хрипло лает на полночную луну.

Но проходит несколько лет, и эта мрачная картина становится отраднее. Нежный подлесок скрывает скелеты мертвых деревьев, разрастаются кусты, и появляются травы, часто совсем иные, чем те, что были здесь прежде. И на месте недавнего запустения все пышно зеленеет и цветет, услаждая и радуя взор. Молодые деревья и кусты, покрывающие теперь землю, выделяются на более темном фоне окружающего леса. Так долго царившее здесь зловещее безмолвие нарушается. Хотя и слышатся еще иногда дикие, пронзительные крики пумы или отдаленный вой волков, но они заглушаются непрерывным пением иволги и алого кардинала, трелью зяблика и звонкоголосых дроздов, слетающихся сюда, словно сговорившись, чтобы давать концерты в этом восхитительном лесном уголке.

Именно такой уголок предстал передо мной, когда я, покинув хижину охотника, поехал по тропинке, вившейся в тени мрачных раскидистых деревьев, до того места, где она внезапно оборвалась. Для меня это не было неожиданностью. Молодой охотник предупреждал меня, что тропинка, ведущая к хижине Холта, жившего в двух милях вниз по реке, идет через бурелом, и я ожидал увидеть ряды поваленных бурей засохших деревьев. Каково же было мое удивление, когда при выезде из лесного мрака передо мной раскинулась великолепная, ласкающая взор панорама!

Как я уже говорил, было то время года, когда американский лес одевается в свой самый роскошный наряд и краски его настолько разнообразны и ослепительны, что даже листья кажутся цветами. Сквозь бледно-золотистую листву молодых буков просвечивает солнце, увядающий клен становится багряным, сумах — темно-алым, а сассафорас — ярко-красным. Лиловые гроздья дикого винограда, золотые ягоды персимоны — виргинского лотоса — и плоды маклюры отягощают ветви. Неудивительно, что я был так потрясен восхитительным и неожиданным зрелищем, неудивительно, что я остановился и долго не мог оторвать глаз от окружавшей меня красоты.

Сердце билось от восторга, я слушал жужжание пчел и радостный хор птиц, поднимавшийся к небесам, и душу охватывала радость при мысли, что в этом прекрасном краю я обрету свой дом.

В течение некоторого времени я предавался мечтательному созерцанию окружавшей меня природы, затем тронул поводья и поехал дальше. Молодой охотник предупредил меня, что путь будет извилистый и трудный. По его словам, ураганом была захвачена полоса в триста ярдов ширины, но, чтобы пересечь ее, мне придется проехать расстояние вдвое большее. Направление ветра было перпендикулярно тропе, и поэтому рухнувшие деревья упали поперек ее. Наваленные друг на друга, они загромождали дорогу, словно барьеры для скачек с препятствиями. Через некоторые из них лошадь могла перешагнуть, через другие — перепрыгнуть, но местами встречались такие груды стволов, что высота их достигала моему коню по грудь. Прыжок с разгона через барьер с пятью брусьями был бы пустяком по сравнению с преодолением такого чудовищного препятствия. Должен сказать, что прыгать верхом через толстые бревна вообще довольно опасно, особенно когда нет места для разгона. Если лошадь заденет бревно подковой, она упадет и сломает шею либо себе, либо всаднику.

Так как торопиться мне было некуда, я начал медленным шагом пробираться сквозь этот запутанный лабиринт рухнувших деревьев.

Мне оставалось не более пятидесяти ярдов до леса, но даже на таком небольшом расстоянии глаз безуспешно пытался проникнуть в его мрачную глубину. Я собирался поздравить себя с тем, что все препятствия остались позади, как вдруг заметил, что между мною и лесом лежит еще один огромный ствол. Приблизившись к нему, я увидел, что дорога разветвляется на две боковые тропинки. Одна огибала вершину дерева, а другая — огромные корни. Земля еще не осыпалась с них, и они вздымались на добрых десять футов. Примерная же толщина ствола была не более пяти. Мне предстояло выбрать, по какой тропинке ехать, что, в сущности, не имело значения, так как обе они вновь сходились по ту сторону дерева. Подумав, я решил не ехать ни по одной из них. Надо сказать, что одной из причин, побудивших меня поселиться в лесу, была страсть к охоте. Я считал, что чем скорее мой конь научится брать барьеры, тем успешнее и интереснее будет моя охота. Дело это являлось для него совершенно новым, и ему необходима была некоторая тренировка. Лежавшее поперек моего пути дерево свалилось далеко от других, и с каждой его стороны имелось большое свободное пространство, достаточное для разгона. Таким образом, я имел полную возможность дать моему арабу первый урок. Я уже собрался пришпорить коня, как вдруг услышал топот копыт, доносившийся из леса, и, пристально вглядевшись в его чащу, увидел, что кто-то едет по тропинке. Это обстоятельство заставило меня отказаться от моего намерения или, вернее, отложить его, пока всадник не проедет. Если бы я попробовал перепрыгнуть через дерево, мой конь на полном галопе столкнулся бы с лошадью этого всадника.

Я остановился и начал поджидать его, как вдруг, присмотревшись, увидел, что ошибся и ко мне приближается не всадник, а всадница — юная девушка необычайной красоты!

Что-то невыразимо нежное, бесконечно прелестное было в ней, в гармоничном сочетании безупречно правильных черт лица и белоснежной кожи, озаренной отблеском золотых волос, которые, казалось, сияли даже в глубокой тени деревьев. Возможно, читатель улыбнется такому восторженному описанию и подумает, что оно явилось плодом романтического воображения. Но, если бы он сам взглянул в оттененную темнотой зрачков лазурную глубину ее влажных глаз, на щеки, словно окрашенные первыми лучами утренней зари, на алые губы, цвет которых пристыдил бы любую розу, на шею, будто бы выточенную из слоновой кости, на золото волос, он не усомнился бы в том, что видит пред собой лицо богини.

И это волшебное создание было одето не только просто, но даже бедно. Свободное платье из желтой полосатой домотканой материи с большим вырезом и скромный чепчик составляли весь ее наряд. Золотые волосы падали густыми локонами на спину и плечи, заменяя шаль, а нитка жемчуга, конечно фальшивого, была ее единственным украшением. На ней не было ни туфелек, ни чулок, но самая дорогая обувь не могла бы сделать изящней видневшиеся из-под юбки хорошенькие маленькие ножки, покоившиеся без стремян на боку лошади.

Еще более убогим, чем ее домотканое платье, был конь, на котором она сидела. Он не мог не возбуждать жалости, так как походил не на живое существо, а на обтянутый кожей скелет. Вместо седла у него на спине лежал кусок медвежьей шкуры, подвязанный ремнем. Девушка сохраняла равновесие, держась одной рукой за истертые поводья, а другой — за высокий костистый загривок, вздымавшийся, как верблюжий горб, под жесткой гривой, в которой не могли спрятаться ее тонкие пальчики.

Контраст между старым конем и юной всадницей был поистине разителен. Первый казался карикатурой на прекраснейшее из четвероногих, а вторая — воплощением самой богини красоты.

При виде прекрасной всадницы я тотчас отказался от мысли перескочить через дерево и решил его обогнуть. Придержав своего коня, я приблизился к лежащему исполину как раз в то время, когда девушка подъезжала к нему с другой стороны. Таким образом, мы оказались лицом к лицу, разделенные лишь его стволом. Мне хотелось заговорить с ней, но я никак не мог придумать подходящие слова. Избитая фраза «доброе утро, мисс» была бы слишком банальной и, наверное, уронила бы меня в ее прекрасных глазах. В этом я не сомневался и потому промолчал.

Однако вежливость требовала, чтобы я с ней поздоровался. С легким поклоном я приподнял свою фуражку, может быть несколько живее, чем полагалось, но все же не выходя из рамок приличия. В ответ она кивнула головкой и, как мне показалось, улыбнулась. Но была ли улыбка приветливой или насмешливой, я не понял. Я решил поклониться ей еще раз, когда мы вновь встретимся, объезжая дерево, и обязательно заговорить с ней.

Повернув коня, я стал обдумывать, как это сделать. Я выбрал правую тропинку. Она вела вокруг корней дерева и показалась мне более короткой и протоптанной. Но каково же было мое разочарование, когда, обернувшись, я увидел, что непростительно ошибся: девушка поехала в противоположном направлении! Да, она предпочла ехать по тропинке, огибавшей вершину дерева, — выбрала более длинный путь. Было ли это случайно или преднамеренно? Конечно, преднамеренно. Во всяком случае, мне так показалось, и я сразу упал в собственных глазах. Выбрав этот путь, она дала мне понять, что не желает еще раз встречаться со мной. Правда, мы должны были вновь съехаться у середины бревна, но лишь для того, чтобы немедленно разъехаться.

Чтобы доставить себе хоть это удовольствие, я быстро объехал огромные корни дерева, на мгновение потеряв всадницу из виду. Я так торопился и был так поглощен мыслью еще раз любезно поклониться ей, что не заметил страшного зверя, который, греясь на солнце, лежал у самого ствола. Обогнув дерево, я увидел, что меня постигла еще одна неудача, почти столь же досадная, как и предыдущая: я прибыл слишком рано! Золотоволосая девушка еще не объехала вершину, и ее лицо мелькало за ветвями.

Мне показалось, чти она нарочно едет медленно, чтобы не встречаться со мной, и я почувствовал себя еще более несчастным.

А между тем я был уже на тропинке, ведущей в лес, и у меня не было никакого предлога, чтобы остановиться. Я в последний раз оглянулся, но не увидел всадницы, так как она по-прежнему была скрыта огромными ветвями дерева.

«Лучше бы я никогда не видел ее!» — подумал я, въезжая под угрюмые своды деревьев, менее мрачные, впрочем, чем мое настроение.

Теперь я уже раскаивался в том, что был так застенчив с этой лесной красавицей. «Вот поэтому-то, — думал я, — она так равнодушно и проехала мимо. Отчего я с ней не заговорил, не обратился к ней даже с самым банальным приветствием? Если бы я сказал ей «доброе утро, мисс», она несомненно что-нибудь ответила бы. Во всяком случае, хуже не было бы. Почему, черт возьми, я не сказал ей «доброе утро»? Я хоть услышал бы ее голос, безусловно такой же очаровательный, как она сама. Почему я проехал молча? Она, конечно, сочла меня каким-нибудь деревенским увальнем. Может быть, и улыбнулась она только потому, что ее рассмешила моя робость! Черт возьми, какой же я был глупец!..» Но что я слышу? Женский голос… крик, полный ужаса! Опять! Отчаянный зов: «На помощь!» Неужели это зовет она? Да, да! Конечно!

Круто повернув коня, я поскакал назад к поваленному дереву. Выехав на опушку, я остановился, чтобы осмотреться и узнать, откуда доносятся призывы о помощи. Сцена, открывшаяся моим глазам, была ужасна.

Девушка уже объехала дерево и находилась по другую его сторону, совсем близко от поворота на тропу. Но, вместо того чтобы ехать вперед, она стояла на месте. Лицо всадницы выражало беспредельный ужас. Кляча ее тоже была чем-то страшно испугана. Она храпела и фыркала, закинув голову и вытянув шею. Девушка машинально дергала поводья, словно желая повернуть ее. Но это было невозможно: рядом с поваленным деревом лежал еще один ствол, и ее лошадь, попав между ними, не могла повернуться в этом узком проходе. Мое удивление при виде этой картины длилось всего лишь одно мгновение, так как я сразу понял, чем был вызван столь панический страх. На рухнувшем дереве я увидел пуму.

Припав к стволу, она медленно приближалась к девушке — не прыжками и не шагами, а ползком, как кошка. Ее длинное рыжее тело распласталось по бревну. Зверь полз так, что не видно было движения его лап, и он скорее походил на гигантскую гусеницу, чем на четвероногое. Только его огромный, не менее трех футов длины, хвост хлестал по дереву. Я не видел морды зверя, она была обращена в противоположную от меня сторону, к его жертве.

По счастью, хищник не заметил моего приближения. Он несколько раз приостанавливался, готовясь к прыжку, но старая кляча снова отступала, и он продолжал красться все дальше по стволу. Как всегда, мое ружье было со мной. В одно мгновение оно оказалось у меня в руках. Прикосновение ствола к уху моего араба было для него сигналом, что я готовлюсь стрелять, и он остановился как вкопанный. Я выстрелил. Рыжее тело скатилось с дерева на землю, и, когда дым рассеялся, я увидел, что хищник бьется в предсмертных конвульсиях. Пуля перебила ему позвоночник. Я вытащил револьвер и тремя выстрелами прикончил пуму.

Что случилось дальше, я предоставляю воображению моего читателя. Достаточно сказать, что это происшествие оказалось для меня счастливым. Лед равнодушия был сломан, и за смелость и ловкость меня наградили не только улыбками, но словами благодарности, звучавшими в моих ушах, как музыка.

Я поехал проводить девушку по тропе, заваленной буреломом, и мне казалось, что я мог бы ехать так с ней на край света! Узкая тропа не давала возможности много разговаривать, но все же время от времени мы обменивались несколькими словами. Я не помню, о чем мы говорили. Для меня было достаточно смотреть на нее и слушать нежный голосок. Мое сердце трепетало от любви, и я не спросил мою спутницу, откуда она едет и как ее имя. Лишь случайно, в разговоре, я узнал, куда она направляется. Она ехала навестить живущих за рекой друзей ее отца. Как мне хотелось быть другом ее отца, родственником, сыном!

Наконец мы подъехали к броду. На противоположном берегу неподалеку находился дом, куда она направлялась. Тут мы должны были попрощаться. Старая кляча спустилась с берега — и мы расстались.

Я смотрел, как девушка пересекала реку. Капли воды сверкали на ее босых ножках, как жемчужины.

Я провожал ее глазами, пока она не скрылась за деревьями.

Неохотно отправился я в обратный путь и вскоре вновь очутился среди поваленных ураганом деревьев. Цветы, росшие вдоль озаренной солнцем тропинки, казались еще ярче и свежее. Из их чашечек струились пряные благоухания, наполнявшие воздух сладким ароматом.

Я ехал медленно. Передо мной витал образ прекрасной девушки. Мое сердце, охваченное любовью, трепетало от радости. Прошлое казалось светлым, настоящее — подлинным счастьем, будущее — полным надежд. Я нашел то, к чему так страстно стремился: уединение среди дикой, первобытной природы и возлюбленную, о которой столь долго мечтал. Впереди все казалось безоблачным и таким же солнечным и ярким, как небо над моей головой. Мне улыбался весь мир!

Но недолго длились эти упоительные мечты. Всего лишь пока я пересекал заваленную буреломом поляну, по которой только что проезжал с прелестной незнакомкой. Подъехав к дереву, где была убита пума, я вдруг очнулся от своих грез.

Труп хищника лежал поперек тропинки, уходившей в лес. Его великолепной шкурой нельзя было пренебречь, и, спрыгнув с седла, я снял ее при помощи охотничьего ножа.

С гордостью рассматривал я свой первый добытый в этих лесах трофей, с которым были связаны столь сладостные воспоминания. Через несколько минут шкура была свернута, приторочена к седлу, и с этим дополнительным грузом мой конь вновь углубился в чащу.

Проехав около мили, я оказался на тропинке, пролегающей через болотистую низину, похожую на ту, которую мы пересекли, когда выехали с молодым охотником из Суомпвилла.

Под копытами лошадей и скота черный перегной тропинки превратился в грязь. Местами встречались трясины — ответвления огромного болота, простиравшегося параллельно реке. Мой конь, непривычный к такой почве, проваливался в вязкую тину по самое брюхо.

Несмотря на полуденный час, в глубине леса царил густой сумрак, более похожий на ночь, чем на день. Впечатление это усиливалось от многократно повторявшихся лесным эхом зловещего уханья совы и унылого крика выпи — звуков, неразрывно связанных с ночным мраком. По временам на тропинку падали причудливые световые блики, указывавшие, что где-то поблизости находится открытое место. Однако источником этого света оказывалась не гостеприимная поляна, а мрачная заводь, у неподвижных вод которой не растет даже кипарис. Это было обиталище черных водяных змей, болотных черепах, а также журавлей и цапель. Я видел сотни этих птиц. Одни сидели на сгнивших, полузатопленных корягах и на стволах, подобно бурым обелискам, стоявшим у берегов заводи, другие медленно кружились над водой, оглашая воздух пронзительными криками.

По обе стороны тропы возвышались исполинские деревья, над корнями которых поднимались огромные отростки, похожие на зубчатые стены крепости. Местами они были значительно выше моей лошади и совершенно преграждали путь, так что мне приходилось объезжать их. В этом глубоком сумраке было бы легко сбиться с тропинки, если бы не зарубки на гладкой коре сикимор.

Все это отнюдь не могло вызвать приятные размышления, тем более что, судя по словам моего вчерашнего спутника, такова была большая часть участка № 9. «Вряд ли на нем найдется пригодное для жилья место, кроме уже занятого скваттером. Это похуже всякой закладной», — думал я. В эту минуту я с удовольствием уступил бы весь свой лес «по самой сходной цене». Но я не обольщался этой мыслью. На берегах Мерсея или Темзы такой лес был бы целым богатством, но на берегах Илистой речки его никто не взял бы и даром!

По мере того как я продвигался вперед, настроение мое все больше падало. Это было вызвано отчасти мрачным болотом, через которое я проезжал, а отчасти естественной реакцией, всегда наступающей после сильной радости. Кроме того, мной все более овладевали неприятные предчувствия.

До этой минуты я почти не думал ни о своем деле, ни о скваттере, так как сначала яркие краски утра, а затем романтическая встреча занимали мои мысли и мешали сосредоточиться на будущем. Но теперь, приближаясь к жилищу Холта, я вдруг почувствовал, что наступает решительный час.

Участок величиной примерно в два акра, обнесенный забором из жердей, концы которого спускались к ручью, трудно было назвать вырубкой — всюду на нем торчали сухие деревья с содранной корой. Среди них виднелась бревенчатая хижина с дощатой крышей. С одной стороны к ней была пристроена кое-как сколоченная из досок конюшня, а с другой — покривившийся сарай. Около дома, рядом с чурбаном, на котором лежал топор, была навалена большая куча дров, а возле конюшни и сарая — груды кукурузной шелухи и ободранных початков. Перед самой хижиной среди сухостоя торчали стебли кукурузы с обломанными верхушками.

Вот какая картина открылась передо мной, когда я добрался до вырубки скваттера Холта.

«Значит, это и есть мой участок», — подумал я.

Оказавшись у самой изгороди, я все же не увидел ворот. Их заменяли несколько съемных жердей, опиравшихся на два толстых столба. Верхняя перекладина была снята. Не имея никакого желания спешиваться, я верхом перепрыгнул остальные и рысью подъехал к хижине. Дверь ее была широко открыта. Я надеялся, что на топот копыт моего коня оттуда кто-нибудь выглянет, но никто не появился. Может быть, в хижине никого нет? Я подождал минуты две, прислушиваясь. Но в хижине царила мертвая тишина. Значит, она пуста? Или совсем покинута? Но нет — через дверь я видел самодельную мебель и кухонную утварь. Значит, ее обитатели отлучились на время и находятся где-нибудь неподалеку в лесу.

Я окинул взглядом весь участок, посмотрел за забор в лес, но никого не увидел. Только десятка два черных грифов, таких же зловонных, как их пища, сидело на голых сучьях сухих деревьев. Несмотря на то что омерзительные птицы были на расстоянии выстрела, они не обращали на меня никакого внимания, а сидели спокойно, лениво распустив крылья, словно греясь на солнце. Порой одна из них бесшумно поднималась в воздух, и на смену ей так же бесшумно прилетала другая. Их тени лениво скользили по земле среди увядших стеблей кукурузы.

Я не хотел быть невежой и уже стал жалеть о том, что заставил своего коня перепрыгнуть через ограду. Я покашлял, но безрезультатно: или меня действительно не слышали, или просто не желали отзываться.

«Конечно, — думал я, — если в доме есть люди, они должны меня заметить».

В хижине, хотя и лишенной окон, были такие широкие щели, что из нее можно было видеть весь участок. Более того: я даже снаружи различал если не всю внутренность жилища, то, во всяком случае, большую ее часть. Вдруг мне показалось, что через просветы между бревнами виднеются очертания человеческой фигуры, и, вглядевшись пристальнее, я убедился, что это был мужчина. Странно, что он меня не слышал! Может быть, он спал? Судя по его позе — нет. Человек сидел на стуле совершенно прямо, высоко подняв голову. Вряд ли он мог спать в подобном положении. Придя к такому заключению, я снова кашлянул, громче, чем прежде, но результат был тот же. Внезапно мне показалось, что человек пошевелился. Да, я не ошибся — он сделал движение, но, очевидно, не собирался вставать.

«Какая наглость! — подумал я. — Чего он хочет этим добиться?»

Я начинал терять терпение. Непонятная сонливость владельца хижины вывела меня из себя.

— Есть кто-нибудь в доме? — крикнул я. — Эй! Кто там?

Человек снова пошевелился, но не встал. Я повторил свой окрик, но уже более громко и повелительно, и на этот раз услышал ответ.

— Кто вы такой, черт вас возьми, и какого дьявола вам тут нужно? — донесся до меня голос, более похожий на рычание медведя, чем на человеческую речь.

Я увидел, что человек поднялся со стула, но ничего не ответил ему на этот грубый оклик — мне было достаточно того, что меня заметили.

Деревянные половицы заскрипели под тяжелой поступью, и я понял, что обитатель хижины направляется к двери. Через мгновение он появился на пороге, заполнив дверной проем. Передо мной стоял гигантского роста мужчина с бородой, достигавшей второй пуговицы куртки. На его лицо нельзя было смотреть без страха: оно выражало решительность и отвагу, но вместе с тем свирепую жестокость.

Было совершенно излишне спрашивать, кто он. Вспомнив рассказ молодого охотника, я сразу догадался, что передо мной стоит скваттер Хикман Холт.

Из вежливости я чуть было не произнес общепринятую фразу: «Полагаю, что вижу перед собой мистера Холта?», но не успел этого сделать, так как скваттер, едва появившись на пороге, разразился потоком брани:

— Кто ты такой и какого дьявола тебе нужно?

— Я желал бы видеть мистера Холта, — ответил я, едва сдерживаясь.

— Ты хочешь видеть мистера Холта? Никакого мистера Холта здесь нет.

— Нет?

— Нет, черт тебя подери! Ты что, оглох?

— Вы хотите сказать, что Хикман Холт здесь не живет?

— Ничего подобного я не говорю. Если тебе нужен Хик Холт, то такой здесь есть.

— Да, я спрашиваю о Хике Холте.

— Ну, и что из того, если он тут живет?

— Мне хотелось бы повидать его.

— Вот что, незнакомец, — сказал скваттер, и глаза его злобно сверкнули, — если ты шериф, то Хика Холта дома нет. Понятно? Его нет дома.

Последняя фраза была произнесена весьма многозначительно, и он выразительно приподнял полу своей куртки, показав торчавший за поясом огромный охотничий нож. Я прекрасно понял его намек и невозмутимо ответил:

— Я не шериф.

Я надеялся успокоить его, полагая, что оказанный мне прием — следствие какого-то недоразумения.

— Я не шериф, — снова повторил я еще более убедительным тоном.

— Не шериф? А кто же? Один из его подручных?

— Ни то и ни другое, — ответил я, снова сдерживаясь.

— А зачем нацепил золоченые пуговицы и брюхо перетянул, как заяц на вертеле? Кто ты такой?

Мое терпение истощилось, но, помня наставления моего нэшвиллского друга и совет, данный мне накануне охотником, я, хотя и с трудом, подавил закипавший во мне гнев.

— Моя фамилия… — начал я.

— Плевал я на твою фамилию! — перебил меня великан. — Она мне нужна, как дохлая собака! По какому делу ты сюда явился, вот что я хочу знать!

— Я уже сказал вам причину моего приезда: мне нужно видеть мистера Холта — Хика Холта, если вам так больше нравится.

— Видеть Холта? Ну, если в этом заключается все твое дело, то ты его уже увидел. А теперь убирайся отсюда.

Это слишком буквальное толкование моих слов не сбило меня, и я спокойно продолжал:

— Так это вы Хик Холт?

— А кто тебе сказал, что нет? Что ты ко мне привязался? Иди ко всем чертям!

Эти угрозы и оскорбления, которыми великан скваттер, очевидно, рассчитывал запугать меня, произвели совсем иное действие. Не знаю, можно это назвать храбростью или нет, но я так же мало ценил свою жизнь, как и он. Мне слишком часто приходилось рисковать ею и на поединках, и на поле брани, чтобы я мог испугаться такого грубияна. Я не собирался больше терпеть возмутительный тон и, отбросив все соображения благоразумия, решил положить конец подобному обращению. Отвечать ему тоже руганью было бесцельно.

«Возможно, — подумал я, — надо говорить с ним более решительно». Однако, раньше чем я успел ответить на последний вопрос, он раздраженно и нетерпеливо повторил его:

— Ну, мистер Болтун, выкладывай, да поскорее. Чего тебе от меня нужно?

— Во-первых, мистер Хикман Холт, мне нужно, чтобы со мной обходились вежливо. Во-вторых…

Скваттер снова перебил меня грубым ругательством.

— Еще чего! — рявкнул он. — Говоришь о вежливости, а сам прыгаешь на лошади через чужую ограду и въезжаешь во всю прыть чуть ли не в самый дом! Запомни, мистер Золотые Пуговицы, что я не позволю ни одному человеку — будь то белый, черный или индеец — врываться на мой участок без разрешения. Понял?

— На ваш участок? А вы уверены, что он ваш?

Скваттер побагровел, — может быть, от ярости, но к ней явно примешивалось еще какое-то чувство.

— Не мой участок! — загремел он, уснащая свои слова проклятием. — Не мой участок! Покажите мне человека, который так говорит! Покажите его мне, и, клянусь Всевышним, он больше этого не скажет!

— Вы его купили?

— А тебе какое дело? Я его обработал, и этого вполне достаточно. Лопни мои глаза, если он не останется моим навсегда. А какое тебе дело до моего участка?

— Вот какое, — сказал я, вынимая из седельной сумки документы и стараясь быть спокойным. — Видите ли, мистер Холт, ваш дом стоит на участке № 9, который я купил у правительства Соединенных Штатов. Поэтому вы должны мне сообщить, собираетесь ли вы использовать преимущественное право покупки занятой вами земли или же передадите ее мне. Вот документы. Можете с ними ознакомиться.

— Я так и думал, что ты явился сюда по этому делу! — зарычал он. — Так и думал! Зря старался — ни черта ты не получишь. Плевал я на твои документы! Плевал я на всякие преимущественные права! Все они не стоят вон того пустого початка. У меня есть свои «преимущественные права» на землю. Я сейчас покажу их тебе и посмотрю, как они тебе понравятся.

С этими словами Холт повернулся и исчез в хижине.

«Так, значит, у него есть документы и он является законным владельцем этой земли? — подумал я. — Неужели он купил ее? Если это так…»

Тут мои размышления были прерваны появлением скваттера. Но вместо бумаг, которые я ожидал увидеть, он держал в руках длинное ружье.

— Ну-с, мистер Выгоняло, — проговорил он победоносным и полным сарказма тоном, угрожающе приподняв свое оружие, — вот мои документы. Мое «преимущественное право» — это право ружья. Думаю, тебе достаточно ясно, что я имею в виду, а?

— Нет, не ясно, — ответил я решительно.

— Не ясно? Вот что, незнакомец! Я говорю совершенно серьезно. Посмотри мне в глаза, и ты увидишь, что я не шучу. Если ты не уберешься немедленно, ты живым отсюда не уйдешь. Видишь тот пень? Тень от него идет к дому. В ту минуту, когда она доползет до стены, я застрелю тебя, не будь я Хик Холт. Помни, я тебя предупредил!

— А я предупреждаю вас, мистер Холт, что буду защищаться. Если вы промахнетесь…

— Промахнусь? — прервал он меня и презрительно повел плечом. — Промахнусь, дурень? Ну, об этом я не беспокоюсь!

— Если вы промахнетесь, — продолжал я, не обращая внимания на его слова, — я вас не пощажу. Вы собираетесь подло, как трус, воспользоваться первым выстрелом, но имейте в виду, что в случае промаха я сам вас застрелю, и суд меня оправдает, так как я сделаю это, защищая свою жизнь. Если вы выстрелите, я выстрелю тоже. Берегитесь — я не щажу трусов.

— Трусов? — взревел гигант. — А если я не промахнусь? — продолжал он с многозначительной, полной презрения усмешкой, означавшей, что он всегда попадает в цель. — А что, если я не промахнусь, мистер Хлопушка?

— А вдруг промахнетесь? Не будьте слишком уверены в том, что попадете наверняка. В меня не раз уже стреляли.

— После моего выстрела никому не придется стрелять в тебя.

— И все-гаки я рискну остаться здесь. Если даже вы меня убьете, вы ничего этим не выиграете. Имейте в виду, любезнейший, мы с вами не деремся на дуэли. Если вы меня застрелите, вас покарает закон.

Мне показалось, что мои слова произвели некоторое впечатление на скваттера. Видя, что он молчит, я продолжал тем же решительным тоном:

— Если мне суждено погибнуть от вашей руки, помните, что у меня есть друзья, которые заинтересуются обстоятельствами моей смерти и начнут расследовать их. Если я убью вас, защищаясь, суд меня оправдает. Если же вы убьете меня, ваш поступок расценят иначе. Это будет преднамеренное убийство!

Последнее слово я произнес особенно многозначительно. На лице скваттера отразилось некоторое волнение, и мне даже показалось, что он задрожал и слегка побледнел. Дрогнувшим голосом он ответил:

— Преднамеренное убийство? Нет, нет! Я же тебя предостерег. У тебя еще есть время спасти свою шкуру. Убирайся с моей вырубки, и я тебя не трону.

— Я не уйду отсюда до тех пор, пока вы не признаете моих прав на этот участок.

— В таком случае ты отсюда живым не уйдешь.

— Значит, вы решили стать убийцей?

Я снова подчеркнул последнее слово и увидел, что оно произвело необычайное впечатление. Испугался ли он последствий, или в его душе еще тлела искра человечности, а может быть, — что, впрочем, было мало вероятно — он устыдился своего недостойного поведения? Трудно сказать, почему, но после моих слов скваттер, казалось, немного присмирел.

— Убийца! — повторил он после небольшого раздумья. — Нет, нет, я не убийца! И без того уже плохо, когда тебя обвиняют в преступлении, в котором ты не повинен. Я не собираюсь совершать убийство, но теперь я тебе уже не позволю уйти отсюда. Минуту назад я этого хотел, но ты сам потерял шанс на спасение, назвав меня трусом. Нет, ты должен умереть. Готовься к смерти. Я тебе покажу труса!

— Конечно, трус!

— В чем же моя трусость?

— В вашем ничем не оправданном нападении на меня, особенно поскольку оно дает вам возможность стрелять первому. А что, если я сейчас сам застрелю вас? Вы видите револьвер в моей кобуре? Прежде чем вы вскинете свое ружье к плечу и прицелитесь в меня, я успею всадить в вас все шесть пуль. Если бы я так сделал, как бы вы это назвали? Не трусостью и не преднамеренным убийством?

Говоря это, я видел, как выражение лица моего великана противника постепенно менялось. Казалось, в мозгу его созревало новое решение, вытеснявшее раннее намеченный план действий. Неужели я сумел пробудить его честь? Именно к этому я и стремился и теперь продолжал разговор в том же духе, ибо только это могло подействовать на человека такого склада.

— Вы не отваживаетесь действовать открыто? — насмешливо сказал я. — Вы хотите подло убить меня, а для этого нужно, чтобы ваш выстрел был первым.

— Это ложь! — крикнул гигант, выпрямившись во весь рост с такой величественной осанкой, какой я от него не ожидал. — Я не собираюсь убивать исподтишка, и первый выстрел мне вовсе не нужен. Не такой уж Хик Холт плохой стрелок, чтобы опасаться тебя и твоей хлопушки. И не так он дорожит жизнью, чтобы бояться ею рискнуть! Хоть ты и надутый индюк, но в подлости ты меня винить не сможешь! Однако ты, кажется, парень, не трус, поэтому я, пожалуй, сделаю по-другому.

— Как? — воскликнул я, пораженный этими словами и полагая, что они означают конец нашего столкновения. — Значит, вы хотите поступить по справедливости?

— Я хочу честно биться с тобой!

— Ого, дуэль?

— Дуэль, если это так по-вашему называется, мистер.

— Я согласен. Но ведь у нас нет секундантов?

— А ты думаешь, что два человека не способны честно драться без секундантов? Видишь пень у изгороди?

— Вижу.

— Так вот, мистер, становись перед ним или позади него, как тебе больше нравится. Здесь, у сарая, тоже есть пень — это будет мое место. Между ними ярдов двадцать. Годится тебе такое расстояние?

— Такое или другое — мне все равно, — ответил я машинально, все еще охваченный изумлением, не лишенным некоторой доли восхищения.

— Ну, так слезай с лошади и забирай с собой ружье. Мое при мне, как видишь. Думаю, что больше одного раза стрелять мне не придется, но, если бы я промахнулся, берегись: я заряжаю ружье быстро! И помни, мистер: один из нас не уйдет отсюда живым.

— А кто же подаст нам сигнал для первого выстрела?

— Это я уже обдумал. Не беспокойся.

— Как же вы это устроите?

— А вот как: у меня есть дома кусок оленины. Я принесу его сюда и брошу вон там, на середине поляны. Видишь стервятников на тех сухих деревьях?

Я кивнул головой.

— Ну так вот: нам не долго придется ждать, пока какой-нибудь из них бросится вниз на это мясо. Как только первая птица коснется его, это и будет сигналом. Так будет по-честному?

— Конечно, — все еще машинально отвечал я, так как именно честность его предложения не давала мне опомниться от изумления.

Этот человек не только изумлял — он просто обезоруживал меня, и его неожиданно изменившееся поведение совсем укротило мой гнев. Не задумываясь о возможных последствиях, я уже чувствовал, что совсем не склонен драться. Может быть, еще не поздно остановить эту бессмысленную дуэль? Такова была моя мысль, и, подавив свою гордость, я высказал се вслух. Однако в ответ на такое миролюбивое предложение я услышал:

— Опоздал, мистер. Теперь уж это не выйдет!

— Но почему же? — настаивал я, сознавая с сожалением всю бесполезность этой попытки.

— Ты меня разозлил, и теперь, черт возьми, ты будешь драться со мной.

— Но, право же…

— Брошу эту болтовню, а то, клянусь светопреставлением, я буду считать тебя трусом. Да я и раньше знал, что ты запросишь пощады!

— Довольно! — крикнул я, уязвленный этой насмешкой. — Я готов. Начнем!

Скваттер вошел в хижину и сейчас же вернулся, неся в руках кусок оленины.

— Ступай на место, — скомандовал он, — и помни: не стрелять, пока первая птица не слетит на землю. После этого можешь палить.

— Постойте, — сказал я, — надо сделать еще кое-что. Вы поступаете благородно, чего я, признаюсь, не ожидал, и этим заслуживаете право на жизнь. А ведь она окажется в опасности, если мне не повезет. Вас сочтут убийцей, а этого не должно быть.

— Что ты там еще выдумываешь? — буркнул мой противник, очевидно, не поняв меня.

Не отвечая на его вопрос, я вынул записную книжку, открыл чистый листок и написал на нем: «Я был убит в честном поединке». Потом поставил число и подпись и, вырвав листок, протянул его скваттеру. С минуту он рассматривал написанное с озадаченным видом, потом, судя по его мрачной улыбке, я понял, что ему стало ясно мое намерение.

— Ты, пожалуй, прав, — протянул он, помолчав, — об этом я не подумал. Полагаю, что и мое имя на этой бумажке будет не лишним. Если подливка одна для гусыни, она подойдет и для гуся. Дай-ка мне карандаш. Я не больно учен, но подписаться, пожалуй, сумею. Ну-ка!

Положив бумажку на пень, он медленно нацарапал свое имя под моим, потом поднял листок и молча указал пальцем на подпись. После этого он снова положил документ на прежнее место и пригвоздил его ножом к пню с такой силой, что рукоятка задрожала. Все это он проделал совершенно хладнокровно, словно готовясь к самому обычному делу.

— Я думаю, — по-прежнему невозмутимо сказал он, — что теперь ветер не сдует бумажку, пока не станет ясно, кому ею владеть. Ну, а теперь начали. Сейчас я брошу мясо.

Я еще раньше сошел с лошади и теперь стоял возле нее, держа в руке ружье. Не сказав ни слова и даже не оглянувшись, я покорно направился к указанному мне пню. Я не опасался выстрела в спину. Поведение этого человека убедило меня, что я могу не опасаться предательства с его стороны. Я уже не считал его и трусом. Мое мнение о нем давно изменилось.

Должен признаться, что никогда еще я не готовился к схватке с такой неохотой. Я готов был не только взять назад свои слова о трусости моего противника, но даже отказаться от прав на участок, хотя и сознавал, что это может мне стоить чести и доброго имени. Ведь поступи я так, мне невозможно было бы появиться ни в Суомпвилле, ни вообще где бы то ни было. Даже среди моих светских друзей меня обвинили бы в малодушии, назвали бы трусом. Неотесанность моего противника не послужила бы мне оправданием, особенно после того, как он предложил мне честный бой. «Испугался», — был бы общий приговор. Кроме того, хотя скваттер и держал себя внешне спокойно, можно даже сказать — вежливо, я знал, что его решение непоколебимо. Выбора не было: я принужден был драться!

Дойдя до пня, я повернулся и стал лицом к моему противнику. Он тоже стоял у своего пня, держа в одной руке кусок оленины, а в другой — свое длинное ружье. Приближался миг, когда одному из нас предстояло покинуть этот мир! По лицу моего противника я видел, что поединок неизбежен, и решил покориться судьбе.

— Ну, мистер, — громко и внятно сказал Холт, — я бросаю мясо. Смотри же! Не начинать, пока какая-нибудь из птиц не слетит на землю. После этого можешь стрелять, как дьявол!

Я видел, как кусок мяса завертелся в воздухе и как он падал, падал, пока не шлепнулся на землю. Это было страшное мгновение!

Да, такое испытание могло потрясти человека с самыми крепкими нервами и самым отважным сердцем. Для меня оно было гораздо тяжелее обычной дуэли. Ведь у меня не было никаких оснований желать этого поединка. Мне, конечно, было нанесено оскорбление, но не настолько тяжелое, чтобы жаждать мести и тем более кровопролития! Если минуту назад я был охвачен гневом и подобная мысль не остановила бы меня, то теперь кровь уже спокойно текла в моих жилах. Неожиданная перемена в поведении Холта усмирила мою ярость, как масло, вылитое на воду, усмиряет бушующие волны.

Я стоял перед моим противником в тяжелом раздумье. Драться без секундантов и умереть, не имея рядом друга, которому можно сказать последнее прости! Убить человека, когда некому даже засвидетельствовать честность поединка. Ведь не было ни одного живого существа возле нас, кроме черных грифов, как будто созданных для того, чтобы подать роковой сигнал! Нельзя сказать, чтобы я не испытывал страха, но это была скорей не трусость, а досада, что приходится рисковать жизнью так бессмысленно. Какая нелепость — подставлять себя под выстрел из-за прихоти чудака скваттера, и столь же нелепо самому стрелять в него!

Будь я посторонним зрителем или даже секундантом, ситуация показалась бы мне просто смешной. Но, к сожалению, я был одним из действующих лиц этого поединка, и мне было не до смеха. Как ни забавны казались обстоятельства, но само дело было слишком серьезно, чтобы вызывать веселость. Позволить просто убить себя равнялось бы самоубийству, а самому застрелить скваттера — очень уж смахивало на убийство! Однако третьего исхода у нашей дуэли, казалось, быть не могло. Об этом ясно говорил решительный вид моего противника. Он стоял совершенно неподвижно, приложив свое длинное ружье к плечу и направив дуло на меня. Глаза его выражали непреклонную решимость. Только эти серо-зеленые глаза и казались живыми. Фигура и черты лица скваттера были неподвижны, как пень, у которого он стоял, но взгляд его быстро перебегал от приманки, лежавшей на земле, к черным птицам на дереве и ко мне — главному объекту его наблюдения.

«Боже милостивый! — думал я. — Неужели непременно надо убить этого гиганта или быть самому убитым? Неужели нельзя избежать этой страшной судьбы? Нельзя ли как-нибудь договориться?»

Я решил в последний раз предложить скваттеру кончить дело миром, зная, что, если он откажется, мое положение не станет хуже. Наоборот — тогда, по крайней мере, я почувствую, что я вправе защищаться. Поэтому я крикнул:

— Холт! Вы храбрый человек, я убедился в этом. Зачем нам драться? Еще не поздно…

— Зато ты трус! — прервал он меня. — Подлый трус, хоть и носишь военный мундир! Я в этом тоже убедился. Заткни глотку, а то спугнешь птиц. Если ты, черт тебя возьми, сделаешь это, я выстрелю, как только первая из них взлетит!

— Ах, так! — крикнул я, выведенный из терпения новым оскорблением. — Хорошо! Пусть тогда это и будет нашим сигналом.

— Ладно! — последовал быстрый и решительный ответ.

Мои колебания кончились. У меня не оставалось выбора, и я понял, что дальнейшее миролюбие не только бесполезно, но и опасно. Глупо было подставлять свой лоб под пулю! Пусть лучше он падет жертвой своего кровожадного безрассудства, чем я! Я поднял ружье с твердым намерением пустить его в ход. Настороженно следя за движениями птиц, я мысленно прикидывал расстояние, отделявшее меня от противника. Но, несмотря на весь свой гнев, я все еще испытывал некоторую жалость к противнику. Зачем убивать этого человека? Может быть, достаточно ранить его? Я не боялся, что он успеет выстрелить первым. Благодаря длительной практике я владел своим оружием с быстротой и ловкостью фокусника. Не боялся я и промаха, так как был уверен в своей меткости. Да и как я мог промахнуться по такому великану? В этом отношении у меня оказывалось некоторое преимущество, и на таком коротком расстоянии мне ничего не стоило бы уложить моего противника наповал. Но я этого не хотел. Я собирался только ранить его, и не смертельно, а только чтобы положить конец нашему поединку. Я надеялся, что скваттер сочтет себя удовлетворенным.

Были ли у него такие же мысли, я не могу сказать. Во всяком случае, на его каменном лице они не отражались. Оставалось только стрелять, и стрелять без промаха. Разумеется, я предпочел бы попасть ему в руку, но в эту минуту, по правде говоря, мне приходилось больше думать о спасении собственной жизни. Дело могло решиться первым же обменом выстрелами, и преимущество было на стороне того, кто сумеет быстрее спустить курок. Поэтому я внимательно следил за птицами на дереве. Мой противник тоже не сводил с них глаз.

Прошло не менее пяти минут томительного и страшного ожидания, а птицы все не шевелились. Как ни странно, они не бросились сразу же на приманку, лежавшую на видном месте, под самым деревом, на котором они сидели. На голых сучьях их было не меньше двадцати, и каждая обладала зоркостью орла и могла бы увидеть мясо на расстоянии мили. Почему же они не обращали на него внимания? Это настолько противоречило их привычкам и природному инстинкту, что даже в такую страшную минуту я обратил на это внимание. Причина, однако, была проста: грифы уже насытились в другом месте. Труп какого-нибудь зверя или заблудившегося быка, павшего от болезни или летнего зноя, послужил им завтраком. Это видно было по их окровавленным клювам, переполненным зобам и ленивым позам. Некоторые из них дремали, другие время от времени вытягивали шеи или приподнимали крылья, но лишь для того, чтобы дать прохладу телу. Ни одна из этих сонных птиц не проявляла желания взлететь. Высоко в воздухе парило еще несколько грифов. Два-три из них присоединились к сидевшим на дереве, как раз когда мы стали по местам. За ними то и дело подлетали другие. Но ведь мы условились, что не прилетевшая на дерево, а вспорхнувшая с него птица должна была послужить сигналом к началу поединка.

Эти короткие минуты показались мне целым часом, потому что в голове моей пронеслась целая вереница мыслей. Воспоминания о доме, о родных и друзьях, которых мне, быть может, не суждено более увидеть, сожаление о том, что мне так недолго пришлось носить недавно заслуженные знаки отличия, сознание близости бесславной и безвестной смерти беспорядочно проносились в моем мозгу. Ближайшее прошлое тоже имело свою долю в моих размышлениях. Златоволосое создание, час назад завладевшее моим сердцем, все еще царило в нем. Неужели я никогда больше не увижу этот лучезарный облик, это божественно прекрасное лицо, не услышу этот мелодичный голос? Никогда! Как горько звучало для меня это слово!

А грифы все не взлетали. Только время от времени они чистили перья своими грязными клювами или расправляли широкие крылья, защищаясь от солнечных лучей. Был полдень, и солнце в зените наполняло воздух палящим зноем. Птицы замерли в таком равнодушном оцепенении, что даже падаль вряд ли заставила бы их спуститься. Прошло еще пять минут. Я уже не мог более выносить это напряжение, особенно страшное из-за царившей вокруг зловещей тишины. За все это время мы с Холтом не обменялись ни единым словом и в угрюмом молчании поглядывали друг на друга, ожидая сигнала.

Мне хотелось, чтобы скорее уже все кончилось, и противник мой тоже проявлял признаки нетерпения. Он уже не сохранял свою монументальную неподвижность, а покачивался из стороны в сторону, то и дело постукивая по земле тяжелым каблуком. Видя, что взгляд его становится все более гневным, я ждал взрыва, который наконец и последовал.

— Проклятые птицы! — крикнул скваттер, резко взмахнув рукой. — Из-за них мы, того и гляди, простоим здесь до вечера! Нечего больше ждать! А ну, давай…

Фраза осталась недосказанной. Во всяком случае, я не слышал ее конца и до сих пор не знаю, что мне предлагалось. Голос Холта был заглушен ржанием моей лошади, видимо испуганной каким-то шумом в лесу. Почти в ту же секунду позади меня, как эхо, раздалось ответное ржание. Но мне было не до него — я заметил, что птицы очнулись от своего оцепенения и некоторые из них пригнулись, словно собираясь взлететь. Роковое мгновение настало!

Уже подняв ружье, я быстро взглянул на скваттера. Он тоже поднял свое, но, к моему удивлению, держал его как-то рассеянно, словно не решаясь прицелиться. Его пристальный взгляд был устремлен не на меня и не на птиц, а на что-то находившееся за моей спиной. Обернувшись, я услышал совсем рядом топот лошади и серебристый женский голос. Затем последовал громкий крик, и через забор перескочила девушка. Я сразу узнал в ней мою лесную незнакомку и не успел очнуться от изумления, как она промелькнула мимо меня, добежала до скваттера и бросилась к нему на шею с криком, полным страстной мольбы:

— Отец! Милый отец! Что он сделал? Пощади его!

Я был потрясен: Хик Холт — ее отец!

— Прочь, Лил! — крикнул он повелительно, отталкивая ее. — Убирайся отсюда!

— Нет, отец, нет! Ты этого не сделаешь! Что случилось. В чем он виноват? За что ты рассердился на него?

— В чем виноват, дочка? Он обозвал меня трусом и хочет выгнать нас с участка… Уходи, я говорю! Иди в дом!

— Пощади его, отец! Не убивай! Он такой смелый, такой красивый… Если бы ты знал…

— Смелый? Красивый? Ты бредишь, Лил! Что ты можешь знать о нем, если никогда раньше его не видела?

— Нет, видела! Всего час назад. Ты не знаешь ведь он спас меня! Если бы не он… Отец! Ты не можешь… ты его не убьешь!

— Спас тебя? Это еще что значит?..

— Эй! Что здесь происходит?

Услышав это восклицание и последовавший за ним вопрос, я понял, что на сцене появилось новое действующее лицо. Оглянувшись, я увидел всадника, который подъехал к самой изгороди и смотрел поверх нее. Лицо его выражало удивление и некоторую иронию.

Не знаю почему, но появление незнакомца меня обрадовало. Я подумал, что в его присутствии скваттер скорее уступит мольбам дочери и кровопролитие будет предотвращено. Сам я, во всяком случае, твердо решил не стрелять, какими бы последствиями мне это ни грозило. Ружья были опущены. Зловещие птицы покинули дерево и уже почти исчезли в голубой вышине, но ни я, ни мой противник уже не смотрели на них. Взглянув мельком на незнакомца, я тотчас же снова повернулся к более интересной сцене предо мной. Ружья уже не было в руках скваттера — девушка унесла его в хижину. Холт не протестовал. Он, очевидно, сам отдал ей оружие, — видимо, наша дуэль была закончена или, по крайней мере, отложена. Меня поразила такая внезапная перемена в настроении моего противника, происшедшая буквально в те несколько секунд, когда мое внимание было занято вновь прибывшим. Больше всего меня удивило то, что такую перемену произвело именно появление незнакомца. Я уже убедился, что просьбы дочери Холта, которые он так грубо и решительно оборвал, не могли меня спасти и только незнакомцу мы были обязаны этим внезапным перемирием.

Холт стал совсем другим — было заметно, что он уже больше не чувствует себя хозяином положения. Выражение удивления на его лице сменилось быстро растущим беспокойством. Встречая прибывшего и приглашая его подъехать к дому, он выглядел притихшим и испуганным. Это было особенно заметно по тому, как он поспешно вынул жерди, закрывавшие ворота, и взял под уздцы лошадь, а также по долетевшим до меня словам приветствия, которые он произнес.

Я теперь интересовал его не больше, чем любое из сухих деревьев, стоявших вокруг участка. Он прошел мимо, даже не поглядев на меня, все его внимание было поглощено гостем. Я тоже с вполне естественным любопытством смотрел на человека, появление которого произвело такой неожиданный эффект, и мой пристальный взгляд мог показаться даже невежливым. Нельзя сказать, чтобы незнакомец мне понравился. Наоборот: его наружность производила самое неприятное впечатление. Я почувствовал к нему инстинктивное отвращение, хотя для этого, казалось бы, не было никаких видимых причин.

Это был человек лет тридцати, худощавый, ниже среднего роста, с безбородым лицом землистого цвета, острым носом и покатым лбом. Его маленькие глазки сверкали, как у хорька, а длинные и прямые черные волосы падали жидкими прядями на лоб и щеки. Его брюки, жилет и сюртук со стоячим воротником были сшиты из довольно дешевой материи и покроем и цветом напоминали одежду методистского или католического священника. Белый, не первой свежести воротничок и шляпа с загнутыми лодочкой полями усиливали это впечатление.

Я решил, что передо мной — методистский священник из Суомпвилла. Это могло бы объяснить заискивающую услужливость скваттера. Однако в ней было нечто большее, чем почтительное внимание, с которым встречают священнослужителя его скромные прихожане. Судя по тому, что я слышал о Холте и видел сам, такое подобострастие было не в его характере. Поэтому его поведение показалось мне загадочным. Человек, похожий на священника, был скуп на слова и жесты. Проходя мимо, он даже не удостоил меня поклоном, а только окинул таким бесцеремонным взглядом, что у меня, несмотря на его одежду, зачесались руки. Но я удовлетворился тем, что посмотрел на него не менее презрительно, и мы тут же отвернулись друг от друга. Не обращая больше внимания ни на скваттера, ни на приезжего, я уселся на пень и, поставив ружье меж ног, решил ждать, чем все это кончится. Одно я знал твердо: дуэли не будет. Я согласился бы скорее застрелиться, чем использовать свое оружие против Холта. Ведь он был ее отцом! Я ждал только случая предложить какой-нибудь мирный выход из положения.

Наблюдать за действиями скваттера и его гостя мне было очень легко, так как, вместо того чтобы войти в хижину, они остановились у дверей и сейчас же вступили в беседу. Вначале я был уверен, что разговор идет обо мне, но я скоро понял, что ошибся. Судя по серьезности обоих и еще более по жестикуляции и восклицаниям Холта, они обсуждали что-то гораздо более интересное. Скваттер вдруг просиял, точно ему сообщили радостную весть; лицо гостя выражало удовлетворение, словно он добился своего. Ко мне этот разговор явно не имел отношения, но о чем шла речь, догадаться было трудно. Может быть, прислушавшись повнимательней, я и понял бы что-нибудь, так как некоторые слова произносились довольно громко, но я больше смотрел, чем слушал, а мысли мои были очень далеки от скваттера и его гостя.

Я с восхищением смотрел сквозь щели в темную хижину, где, словно освещая ее, мелькало золотисто-розовое видение. И вдруг — о счастье! — оно скользнуло к двери! Лишь мгновение девушка молча стояла на пороге, потом улыбнулась мне и исчезла в хижине. Но улыбка ее осталась со мной, надолго скрывшись в глубине трепетного сердца!

Я продолжал смотреть внутрь хижины, которую присутствие прекрасной девушки делало для меня священной, но искоса следил и за поведением мужчин. По их взглядам и жестам было ясно, что они уже кончили обсуждать столь волновавший их вопрос и говорили теперь обо мне и моем деле. Заметив, что я наблюдаю за ними, они ушли за хижину, где я не мог ни слышать, ни видеть их, но я нисколько не жалел об этом, ибо имел теперь возможность целиком отдаться более приятным наблюдениям.

Я начал все смелее всматриваться в темноту хижины. С какой радостью подошел бы я к дверям, с каким восторгом вошел бы, если бы нечто большее, чем простая деликатность, не удерживало бы меня на месте! Следя за светлым силуэтом девушки, двигавшейся по хижине, я увидел, как она осторожно, на цыпочках, приблизилась к задней стене и стала около нее. За этой самой стеной совещались скваттер и его гость. Может быть, она подошла, чтобы подслушать их разговор? Ей легко было это сделать, так как даже до меня долетали не только голоса, но и отдельные слова. Девушка стояла неподвижно, слегка наклонившись вперед, опустив голову и, видимо, внимательно прислушиваясь. Я пытался угадать, зачем она это делает, когда она вдруг отошла от стены и через секунду снова показалась в дверях.

На пороге она остановилась вполоборота ко мне, поглядывая на заднюю стену хижины. Убедившись, что за ней не следят, она обернулась и вдруг побежала ко мне. Удивленный и обрадованный, я вскочил на ноги и молча, почтительно ждал ее приближения. Из осторожности я не решался заговорить, догадываясь, что она опасается, как бы отец и его гость не заметили ее поступка. К тому же ее пальчик, прижатый к губам, призывал меня к молчанию. Поняв этот милый знак, я повиновался, и через мгновение девушка оказалась так близко, что я расслышал произнесенные почти шепотом слова. Прежде чем заговорить, она еще раз беспокойно оглянулась, опасаясь, очевидно, что нам помешают.

— Храбрый незнакомец! — быстро сказала она вполголоса. — Я знаю, вы не боитесь моего отца. Но ради всего святого умоляю вас, сэр, не драться с ним!

— Ради вас, прекрасная Лилиен, — тихо, но выразительно произнес я. — Ради вас я не буду драться с ним. Доверьтесь мне и ничего не бойтесь. Я скорее вынесу что угодно, чем…

— Тс-с-с!.. — прошептала она, снова прижимая палец к губам и пугливо оглядываясь назад. — Они могут услышать нас! Я знаю, зачем вы здесь, и вышла, чтобы что-то сказать вам.

— Я слушаю.

— Отец больше не хочет ссориться с вами — я только что слышала их разговор. Он хочет сделать вам одно предложение. Пожалуйста, сэр, согласитесь на него! Тогда все будет хорошо.

— Ради вас, прекрасная Лилиен, я соглашусь, каковы бы ни были условия. Но вы можете сказать, что ваш отец собирается предложить мне?

— Я слышала, как он говорил, что продаст… о Боже!., идут! Если меня увидят…

Ее шепот был заглушен голосами мужчин, приближавшихся к углу хижины. По счастью, девушка успела скользнуть в дверь, прежде чем они появились, и у них не возникло подозрения, что она только что подбегала ко мне. Выйдя из-за угла, незнакомец остановился у хижины, а скваттер подошел ко мне. Выпрямившись во весь свой исполинский рост, он с минуту молчал. Я заметил, что все следы гнева исчезли с его лица, на котором теперь выражалось не то сожаление, не то раскаяние.

— Послушайте! — сказал он наконец. — Я хочу предложить вам две вещи. Если вы согласитесь, тогда нам незачем больше ссориться, а тем более всаживать друг в друга пули, как мы только что собирались делать.

— Скажите ваши условия, — ответил я, — если это окажется возможным, обещаю вам согласиться.

На какие только условия не согласился бы я ради Лилиен!

— Ничего невозможного. Условия самые справедливые.

— В таком случае могу вас уверить, Хикман Холт, что я их приму.

— Ну, так вот: во-первых, вы назвали меня трусом — берете вы обратно эти слова?

— Охотно!

— Хорошо. Теперь второе дело. Я не признаю вашего права на этот участок. Я его расчистил, и он мой. Мне плевать на преимущественное право покупки, и я никому не позволю согнать себя с земли, которую сам обработал. Но в конце концов я не держусь непременно за этот участок. Для моего дела и другой будет не хуже, а может быть, и лучше. Поэтому, если вы согласны оплатить мои расходы и работу, забирайте без лишних слов и участок и хижину и кончим это дело.

— Сколько же вы хотите получить?

Я с волнением ждал ответа, так как кошелек мой был далеко не полон. Во всяком случае, по весу он не мог сравниться с тяжестью, давившей мое сердце. Впрочем, последняя тоже стала меньше, чем час назад. У меня было около двухсот долларов, и я боялся, что такая сумма на удовлетворит скваттера.

— Ну, — ответил он после паузы, — конечно, участок и все, что на нем сделано, стоит немало, но я не берусь оценивать сам. Это надо поручить кому-нибудь третьему, хотя бы моему Другу, который стоит вон там. Он человек подходящий, потому что разбирается в законах и может правильно нас рассудить. Так ведь, Джош?

Я был несколько удивлен, что Холт так фамильярно обращается к своему другу, столь похожему на священника, но промолчал.

— О да! — сказал тот. — Я готов оценить ваше имущество, разумеется, с согласия этого джентльмена.

— Какая же ему цена, как вы думаете? — спросил я в нетерпении.

— Я бы сказал, что за все сделанное здесь мистером Холтом достаточной платой можно считать сто долларов.

— Сто долларов?

— Да. Наличными, конечно.

— Вас удовлетворит такая сумма? — обратился я к Холту.

— Если наличными, то да.

— В таком случае я согласен.

— Отлично! Значит, по рукам! Платите деньги, а я передам вам имущество в присутствии этого джентльмена. Он же может выдать вам и расписку.

— Не надо. Я верю вам на слово.

Я не льстил скваттеру. Как ни груб он был в своих действиях, я чувствовал, что на его слово можно положиться. Поэтому я без колебания отсчитал деньги и положил их на пень рядом с тем оригинальным документом, который был пригвожден к нему ножом.

— Когда вы сюда переедете? — спросил Холт.

— Когда вам удобно, — ответил я, желая быть как можно любезнее.

— Мне выехать недолго — вещи не громоздкие. Я мог бы вас впустить сюда хоть завтра, если бы не одно дельце вот с этим моим другом. Может быть, послезавтра? Тогда уж я смогу совсем освободить место. Подходит это вам?

— Вполне.

— Ну, вот и хорошо. Я пригласил бы вас зайти, да угощать нечем. Разве что этим куском оленины, да она сырая. Кроме того, у меня как раз сейчас важное дело, которым я должен заняться!

— Ничего. Я перекушу в Суомпвилле.

— Ну, тогда до свидания. Желаю удачи с этим участком.

— Благодарю. До свидания.

Я вскочил в седло и повернул лошадь к воротам. Вероятно, я сделал бы это довольно неохотно, если бы не заметил, что прекрасная Лилиен выскользнула из хижины и поспешила в том же направлении. Две или три жерди были положены на прежнее место, и она подошла, чтобы снова их снять. Что это — простая любезность или предлог, чтобы поговорить со мной? Мое сердце исполнилось радости при мысли, что последнее предположение может оказаться правильным. Когда я приблизился к воротам, жерди были уже сняты, а девушка стояла, прислонившись к столбу, обняв его своей белоснежной рукой. Как я позавидовал этому куску дерева!

— Обещайте, что мы увидимся, — прошептал я, наклонившись.

Она робко оглянулась в сторону хижины. Нас никто не видел, так как скваттер и его гость ушли в конюшню. Я заметил у нее в руке цветок бегонии, который она вынула из своих золотых волос. Щеки ее вспыхнули румянцем, едва ли менее ярким, чем венчик этого цветка, в тот момент, когда она вдруг бросила его на мое седло.

— Обещайте! — настойчиво повторил я.

— Да… Да! — прошептала она и быстро отошла, услышав шум возле дома.

«Да-да!» — кричал пересмешник, когда я проезжал под высокими магнолиями. «Да-да!» — повторяли за ним тысячи голосов его соперников — других лесных певцов. Или это было только эхо ее голоса, все еще звучавшего в моем счастливом сердце?

Уплата ста долларов за участок поставила меня в необходимость связаться с моим нэшвиллским другом. По счастью, в Суомпвилле была почта, и я немедленно направился туда. Приехав в городок, я нашел его, фигурально выражаясь, в горячке. За время моего короткого отсутствия произошло важное событие. Утренняя почта принесла волнующее сообщение об открытии золотых россыпей в Калифорнии. Слухи об этом доходили до меня и раньше, но я им не верил. Теперь же стало известно, что переселенцы, возвратившиеся из Калифорнии, появились в Сент-Луисе и других пограничных городах и привезли не только самые точные сведения о найденном золоте, но также большие куски золотоносного кварца и мешочки с золотым песком. Никто больше не сомневался в чудесном открытии. В газетах из Нового Орлеана и Сент-Луиса подробно описывалось, как бывшие солдаты, копая канаву, случайно наткнулись на золото, как оползень открыл невиданные золотые россыпи. Описывалось возбуждение, охватившее население этих многолюдных городов. Суомпвилл не отставал от них. Весь городок был охвачен волнением. Необычайное сообщение увлекло не только бездельников — самые серьезные дельцы теряли способность трезво рассуждать. Уже организовалась компания, в которую вошло много состоятельных людей. Даже полковник Кипп поговаривал о перенесении вывески своей гостиницы к берегам Тихого океана. Суомпвилл был настолько охвачен золотой лихорадкой, что ему грозило полное обезлюдение.

Многие из моих товарищей по мексиканской кампании нашли применение своей энергии на новом поле деятельности, но меня оно совсем не привлекало. Я не сдавался на уговоры суомпвиллцев вступить в компанию, хотя мне и предлагался в ней какой-то почетный пост. В тот день я за все золото Калифорнии не отдал бы мой новый дом в лесу, под густой сенью которого скрывалось более привлекательное для меня сокровище. Я мечтал не о поездке к далеким берегам Тихого океана, а о возвращении на берег Илистой речки, и вынужденная задержка, мешавшая исполнению моего желания, крайне меня раздражала. Ни радушное гостеприимство полковника Киппа, которого мечты о золоте сделали особенно любезным, ни улыбки сюсюкающей Альвины, ни более откровенное кокетство Каролины, очарованной моими золотыми пуговицами, не могли рассеять мое дурное настроение. Я появлялся в гостинице только к столу, а остальное время бродил по лесу, стараясь найти успокоение своим пылким чувствам. Но куда бы я ни шел, я всякий раз незаметно для себя оказывался на дороге, ведущей к Илистой речке. Я прислушивался к звукам леса — к пению птиц, жужжанию пчел, которые ассоциировались в моей памяти с мелодичным голосом Лилиен. Мне доставляло неизъяснимое блаженство смотреть на лесные цветы, особенно на пунцовые бегонии, ставшие для меня символом моей любви. Ту, которая была для меня дороже всех, я бережно хранил, поставив в стакан с водой на туалетном столике. Увы, именно эта заботливость и погубила цветок. Вернувшись однажды из леса, я нашел его на полу растоптанным чьим-то злобным каблуком. Не был ли это твой каблук, Каролина Кипп? Вместо бегонии на столе стоял букет величиной с капустный кочан, из каких-то ужасных желтых цветов. Это было, очевидно, сделано, чтобы досадить мне, а может быть, чтобы доставить мне удовольствие. Во всяком случае, я решил отомстить. Поврежденная бегония пахла еще нежнее, чем раньше. Хотя исправить прелестный колокольчик ее цветка было невозможно, я все-таки целый день носил его в петлице, и это, кажется, мучило Каролину. За те два дня, что я не видел Лилией Холт, моя любовь к ней превратилась в страсть, которую разлука только увеличивала. Добавьте к этому то окружение, в котором я нашел Лилиен, как жемчужину в дешевом футляре, добавьте романтичность нашей первой встречи и исключительные обстоятельства второго, последнего свидания. Вот почему я был весь во власти волшебных чар, которым, вероятно, суждено было определить всю мою дальнейшую жизнь. Поэтому на утро третьего дня, когда я вскочил на лошадь и направился к участку Холта, я не думал о выселении скваттера. В моих мечтах не было места для грубой действительности. Я не строил планов о том, как вступлю во владение участком, как буду хозяйничать там и какие введу улучшения. Земля была куплена и оплачена, но как охотно готов я был предложить скваттеру остаться по-прежнему в хижине и владеть спорным участком пополам со мной! Для этого нужно было только одно условие: пусть я буду его гостем — постоянным или временным, — лишь бы иметь возможность наслаждаться присутствием его очаровательной дочери и открыть ей свои чувства. Вот о чем я думал по дороге к Илистой речке. Я ехал, собственно говоря, для того, чтобы вступить во владение и выселить прежнего хозяина. Но не этого жаждало мое сердце. Его влекло совсем другое чувство — его влекла любовь.

Ни единого звука не раздавалось в лесу, и ничто не нарушало мои мечты в этот теплый день золотой осени; небо было ясно, дул чуть заметный, напоенный ароматом ветерок. Деревья словно отдыхали, неподвижно вытянув свои раскидистые ветви. Даже листья осин не дрожали. Только временами слышался шорох крыльев в густой листве или с шуршанием проносилась белка, прыгая с сучка на сучок. Ни эти звуки хорошо гармонировали со всей картиной.

Я наполовину пробудился от своих мечтаний, когда выехал из леса на яркий свет поляны, но окончательно пришел в себя, только заметив там женщину; я сразу узнал индианку, которую уже видел здесь. Она сидела или, вернее, полулежала, прислонившись к бревну с ободранной корой, положив руку на торчавший сук и небрежно закинув ногу на ногу. Рядом с ней стояла ивовая корзина с безделушками индейской работы.

Хотя я подъехал почти вплотную, она как будто не заметила моего присутствия, не пошевельнулась, даже не подняла глаз, упорно устремленных в землю. Она сидела так неподвижно, что ее можно было принять за бронзовую статую благороднейших пропорций. Поза ее была полна грации. Красивая рука, закинутая за сук, и крупное тело, отчетливо выделявшиеся на фоне белого ствола, могли бы послужить моделью для скульптора. Но даже неискушенный в искусстве взор не мог не остановиться на этой картине с восхищением.

Не знаю почему, я невольно придержал лошадь, хотя индианка ни словом, ни жестом не пригласила меня остановиться. Наоборот, я заметил, что мой поступок был ей неприятен. Девушка не изменила позы и не подняла глаз, но брови ее сдвинулись. После такого приема мне, конечно, следовало уехать и я сделал бы это, если бы не чувствовал себя неловко. Остановившись так близко от девушки и позволив себе ее разглядывать, я, несомненно, проявил невоспитанность и отлично это сознавал. Правда, это была индианка, но не совсем обычная скво. В ней было много благородных черт, которым позавидовала бы не одна белая девушка. К тому же я знал, что она жертва любви столь же страстной, сколь и безнадежной, и это облагораживало ее в моих глазах.

В то время мне не приходилось опасаться, что моя любовь останется неразделенной, поэтому я был полон сочувствия к чужому страданию. Именно эта смутная жалость и заставила меня остановиться, чтобы попробовать утешить девушку. Однако ее неприветливость поставила меня в затруднительное положение. Что было делать? Промолчать и отъехать? Но это значило признаться в бестактности, что очень тяжело для мужского самолюбия. Я все-таки решил заговорить.

«Может быть, она не узнала меня, — подумал я. — Ей стоит только поднять глаза, и она вспомнит, что я друг Белого Орла. Это поможет завязать разговор, и мой поступок уже не покажется ей таким грубым. Ну, будь что будет!»

— Су-ва-ни!

Индианка посмотрела на меня, и ее глаза гневно сверкнули, но ответа не последовало.

— Су-ва-ни! — повторил я самым ласковым тоном. Разве ты не помнишь меня? Я друг Белого Орла.

— А какое дело до этого Су-ва-ни? У нее нет слов для тебя, можешь ехать дальше!

Такой решительный отпор усложнял положение, и я продолжал с некоторым смущением:

— Я как раз собираюсь навестить Белого Орла. Может быть, у тебя… может быть, ты хочешь что-нибудь передать ему?.

— Су-ва-ни ничего не хочет передавать Белому Орлу! с негодованием воскликнула она, презрительно вскинув голову. — А если бы и хотела, то не выбрала бы для этого такого же бледнолицего лжеца, как он сам. Ты думаешь, что если ты белый, так можешь оскорблять индианку, как тебе нравится? Со своими ты так себя не ведешь!

— Поверь мне, я не хотел тебя обидеть! Я знаю, что произошло в тот вечер между тобой и моим другом Уингроувом, только поэтому я и решился заговорить. Ведь я был рядом и не мог не слышать вашего разговора.

Она опять прервала меня презрительным восклицанием, и взгляд ее при этом был полон злобы и насмешки.

— Ты знаешь слишком много, а может быть — слишком мало, мой храбрый победитель пумы! Су-ва-ни не просит тебя вмешиваться в ее дела. Хватит у тебя хлопот и со своими! Сту-пай-ка, займись ими скорей!

— В чем дело? Что ты говоришь? — испуганно спросил я, заметив многозначительность ее слов и взгляда и внезапно ощутив беспокойство. — Что-нибудь случилось?

— Поезжай и посмотри сам, вместо того чтобы терять время на разговор со скво, как вы нас называете. Поторопись, а то твой колокольчик будет сорван и растоптан, как тот, что ты так гордо носишь на груди. Волк ночевал в логовище оленя, и его жертвой будет желтая лань. Су-ва-ни очень рада! Не одно ее сердце будет страдать из-за подлого бледнолицего обманщика. Ха-ха-ха! Торопись, отважный убийца пумы! Поезжай, но тебя ждет только горе, потому что ты опоздал, опоздал, опоздал!

Еще раз расхохотавшись полубезумным смехом, она схватила корзинку, вскинула ее на плечо и поспешно удалилась. Ее слова, мало понятные, но пугающие, на минуту лишили меня способности говорить и действовать, иначе я остановил бы ее, чтобы выяснить их подлинный смысл. Но она исчезла в кустах, прежде чем я очнулся от изумления.

Я повернул лошадь на дорогу и покинул поляну совсем не в том настроении, в каком выехал на нее. Зловещие слова индианки наполнили мое сердце самыми мрачными предчувствиями. Своим грозным пророчеством она не просто хотела досадить мне. Для этого у нее не было причин. Вместе с тем ее осведомленность о прошлом доказывала, что она говорит правду.

«Убийца пумы. Поезжай, но тебя ждет только горе. Твой колокольчик будет сорван и растоптан, как и тот, что ты так гордо носишь на груди…»

Нет! Такие намеки не могли быть только догадкой! «Желтая лань», — конечно, это относилось к Лилиен Холт. Но чьей жертвой должна она стать и каким образом? Кто тот волк, что ночевал в логовище оленя? Я лихорадочно задавал себе эти вопросы и не находил ответа. Но достаточно было того, что Лилиен Холт в опасности. Я вспомнил последние слова индианки, все еще звучавшие у меня в ушах: «Ты опоздал, опоздал, опоздал!»

Я пришпорил коня и помчался вперед со всей быстротой, какую позволяла лесная тропа. Меня терзали сомнения и страх. Легче было бы встретить несчастье лицом к лицу, чем терзаться ужасными подозрениями и предположениями! Волк? В каком образе? Грозящая Лилиен опасность? Какая?

Сама природа, казалось, прониклась моим настроением, словно и ее смутили прорицания индианки. Грозовая туча, черная, как крылья грифа, внезапно заслонила солнце. Огненные стрелы пересекали небо, едва не задевая верхушки деревьев, над которыми непрерывно раскатывался гром. Редкий, крупный дождь, словно капли крови, застучал по листьям и вдруг превратился в ливень. Но что значила для меня буря? Какое дело было мне до дождя, молний, грома или поверженных деревьев? «Волк ночевал в жилище оленя… Желтая лань будет его жертвой… Ты опоздал…» — вот это было страшней молний и туч, и не вспышки, озарявшие небо, а адское пламя, бушевавшее в моей груди, гнало меня вперед.

Жерди ворот были сняты, но это не имело значения — я все равно перескочил бы через изгородь. Подскакав галопом к хижине, я натянул поводья у входа. Дверь, по обыкновению, была распахнута настежь, и я мог заглянуть внутрь. Там никого не было! Никто не вышел мне навстречу. Несколько грубо сколоченных стульев и такой же стол, которые я видел в первый мой приезд, стояли на прежних местах. Это меня немного успокоило: значит, скваттер и его дочь еще здесь.

«Странно, — подумал я, — что никто не слышал топота моего коня, что никто не выходит встретить меня. Ведь они меня ждут. Ведь сам Холт назначил этот день и час. Может быть, к нему опять вернулось мрачное настроение, и я стал нежеланным гостем?»

Дело выглядело именно так, тем более что я стоял под проливным дождем и нуждался в приюте. Правда, не это беспокоило меня. Гораздо тяжелее был мучительный вопрос: где Лилиен? Что означает этот холодный прием? Неужели я ошибся и она просто хитрая кокетка? Неужели она бросила этот цветок только для того, чтобы посмеяться надо мной? Я взглянул на его смятый венчик. Как я надеялся, что она узнает свою бегонию, и как радовался, что это увеличит ее расположение ко мне! Мокрый колокольчик совсем поник; из ярко-алого он стал красно-коричневым — это был цвет запекшейся крови!

Нет! Я больше не мог выносить неизвестность. Я окликнул бы обитателей хижины, но к этому времени уже понял, что она пуста. Шкуры, закрывавшие просветы между бревнами, были убраны, через щели можно было увидеть, что там никого нет. Подъехав вплотную к двери и заглянув внутрь, я убедился, что это действительно так. Только стол, стулья и еще два-три предмета «обстановки» остались на месте, остальное все было увезено. На полу валялся всякий ненужный хлам, ясно указывавший, что хозяева больше не вернутся. Нечего надеяться найти их где-нибудь на участке. Проливной дождь исключал эту возможность. Конюшня была единственным местом, где они могли укрыться от него, но там их тоже не оказалось. Не было там и старой клячи, седла и уздечки. Сомнений не оставалось — обитатели покинули этот дом навсегда!

С тяжелым сердцем я спрыгнул с коня, завел его в конюшню и прошел в опустевшую хижину. Гулко отдавались мои шаги по дощатому полу, когда я осматривал мое будущее жилище. В другое время его странный вид и плачевное состояние вызвали бы у меня веселое удивление, но в ту минуту мне было не до дома и не до его обстановки. Опустившись на один из расшатанных стульев, я предался мрачному раздумью. Увидев меня тогда, всякий подумал бы, что перед ним человек, изгоняемый из своей усадьбы, а вовсе не ее новый хозяин!

— Уехали! Куда же? — вслух размышлял я, но мне отвечало лишь эхо, отдававшееся в пустых стенах.

Случилось что-то совершенно непредвиденное. Никак не ожидая, что скваттер покинет свое жилище до моего возвращения, я даже не спросил, куда он намерен направиться, и не знал его дальнейших планов. Если бы не слова индианки, меня не встревожил бы такой преждевременный отъезд. Я, конечно, был бы огорчен, что не увиделся с Лилиен, о чем я так пылко мечтал, но вряд ли испытывал бы какое-нибудь беспокойство. Я считал бы, что обитатели хижины перебрались к кому-нибудь из соседей, не далее чем миль за пять. Может быть, за речку, к «Другу отца Лилиен», — вероятно, к тому святоше, которого я видел у него. Да если бы они поселились и в десяти милях от участка, что значило для меня такое расстояние? Дважды в день по десять миль — только хорошая разминка для моего арабского скакуна. Я быстро разыскал бы мою нежную розу. Все леса Теннесси не скрыли бы от меня этот прелестный цветок! Так мог бы я рассуждать, если бы не злобное предупреждение индианки.

«Поезжай, но тебя ждет только горе: ты опоздал!» Хотя она говорила загадками, теперь я начал понимать смысл ее слов. Скваттер, конечно, не переехал к кому-нибудь из соседей, а переселился в какую-то отдаленную местность. Обстоятельства подтверждали это. Как ни грубо были сделаны стол и стулья, оставшиеся в хижине, они все-таки представляли собой известную ценность, особенно для такого бедняка, как Холт. Предполагая поселиться поблизости, он несомненно взял бы их с собой, тогда как для дальнего пути они, конечно, были тяжелы. Но может быть, он еще вернется за ними?

В таком случае… Нет! Всякая надежда опровергалась предсказанием индианки. И все же я еще раз оглядел хижину в поисках чего-нибудь, что подтвердило бы мои заключения. И вдруг мой взор упал на небрежно сложенный клочок бумаги на краю стола, среди хлебных крошек и обломков курительной трубки. Я сразу узнал в нем листок из моей записной книжки с «завещанием», подписанным сообща мною и скваттером. В первую минуту мне не пришло в голову, что он оставлен намеренно. Я подумал, что скваттер взял его с пня и принес в хижину, чтобы показать своему гостю, и что они, наверное, от души посмеялись над этой памяткой нелепого происшествия. Решив сохранить забавный документ, я взял его со стола и уже собирался положить в записную книжку, когда заметил, что на нем написано что-то еще. Я сразу определил, что почерк женский. Чей же, если не Лилиен? Несомненно, это ее рука водила карандашом с искусством, изумившим и восхитившим меня. И как было не удивляться, что дочь простого скваттера пишет таким красивым почерком и умеет так хорошо и просто выразить в письме столько волнующих чувств! О милые, нежные слова! Руки мои дрожали, я был как в бреду, охваченный горем и восторгом. В письме были причины и для того и для другого. Оно открыло мне, что я любим, и вместе с тем поведало, что моя любимая потеряна для меня навсегда. Слова привета и слова скорбного расставания. Вот они перед вами, читатель:

Однако нельзя было понапрасну терять время, и я скоро поборол горестное оцепенение. Надежда шептала: «Очнись и действуй», а полученная мною записка указывала, что мне следует предпринять. Я решил не падать духом, как ни тяжело было у меня на сердце. Письмо, подарившее мне столько радости, одновременно принесло невыразимую душевную боль. Оно сказало мне больше, чем знала сама Лилиен, потому что она и не подозревала ни о своих настоящих чувствах, ни о грозящей ей опасности. Я же, как раскрытую книгу, читал ее сердце и был бы безмерно счастлив, если бы не страх за любимую. Только теперь стал мне ясен дьявольский смысл зловещих слов, только теперь понял я, кто был волк, чьей жертвой должна была стать желтая лань, волк, прикрывавшийся овечьей шкурой. Для этого не требовалось особой проницательности: в письме говорилось обо всем — обо всем, кроме его имени. Но и его было нетрудно угадать. Человек, с которым уехала Мэриен, и тот, кого я видел здесь в одежде священника, и был этим волком. Это был не кто иной, как мормон Стеббинс. И он увез Лилиен!

При одной мысли об этом я пришел в ужас. Чтобы понять его причину, читателю надо кое-что узнать о секте, известной под именем «Святые последних дней». Это секта мормонов. Я имел случай познакомиться не с догмами религии мормонов — потому что их не существует, — но с воззрениями как ее самых выдающихся апостолов, так и самых скромных последователей. Это два совершенно разных сорта «святых». Напрасно было бы искать прототип их отношений в мире животных. Такие примеры, как волк и ягненок, ястреб и голубка, кошка и мышь, даже приблизительно им не соответствуют. Все эти создания наделены хоть какими-нибудь чертами благородства или красоты. Но ни в характере, ни в образе жизни мормона — будь то исполненный искренней веры новообращенный или лицемерный апостол — их нет. Может быть, аналогией для социальных и религиозных отношений мормонов могут служить лиса и гусь, да и то, пожалуй, такое сравнение окажется оскорбительным для лисы. Она все-таки обладает некоторыми свойствами, позволяющими отнестись к ней с меньшим отвращением, чем к мормонским «старейшинам».

Невежество, хитрость и жестокость — вот характерные черты, присущие этим последним, носящим названия «двенадцати» и «семидесяти». Что касается главы секты, то любое самое грубое определение будет слишком мягким. Особенно поражает в учении мормонов неприкрытое лицемерие. Эти фанатики даже не пытаются скрывать того, что они обманщики. Впрочем, слово «фанатик» в приложении к мормону можно отнести, пожалуй, только к «гусям», то есть к невежественным, одураченным простакам. Старейшин же никак нельзя назвать фанатиками. Лицемерные самозванцы — подходящее для них определение.

В первые годы существования этой секты находились люди, отрицавшие, что религия мормонов разрешает многоженство. До своего «исхода» к Соленому озеру «святые» и сами старались скрывать наличие у них многоженства, но, поселившись в своей колонии, сочли это излишним. Оно стало проповедоваться совершенно открыто. Защитникам мормонского учения пришлось сложить оружие. В этой секте многоженство приняло еще более уродливые формы, чем в магометанстве, где «жизнь гарема» окружена хоть какой-то романтикой. Жены «Святых последнего дня» обречены на тяжелый рабский труд.

И Лилиен уехала с мормоном. Неудивительно, что в сердце моем бушевало пламя!

Я вскочил со стула и бросился в конюшню за лошадью. Гроза продолжалась с той же силой. Ливень не утихал, но меня не пугала ярость бури. Даже если бы снова начался всемирный потоп, это не остановило бы меня.

Вскочив в седло и покинув участок, я помчался через мокрый от дождя и окутанный испарениями болот лес. Путь мой лежал вверх по речке, к жилищу Френка Уингроува, которого я в такую погоду рассчитывал застать дома. К молодому охотнику меня влекла надежда получить какой-нибудь совет и дружескую помощь. Правда, он сам страдал так же, как я, и был так же не в силах помочь своему горю. Но, по крайней мере, я мог рассчитывать на его сочувствие. Соболезнование друга всегда смягчает, если и не излечивает, печаль, а мне так нужно было излить кому-нибудь душу и поведать свои сокровенные чувства! Молодой охотник был вполне подходящим для этого человеком. Не так давно я был поверенным его сердечных тайн, но мне тогда и в голову не приходило, что я так скоро обращусь к нему с тем же. Судьба мне благоприятствовала — я застал Уингроува дома. Мой приезд не вывел его из обычного теперь для него состояния уныния, причина которого была мне известна. Однако, боясь показаться негостеприимным, он изо всех сил старался скрыть свое угнетенное настроение. Было что-то удивительно трогательное в этой борьбе долга вежливости с исполненным тоски сердцем, и я почувствовал, что без колебаний могу открыть свою душу этому человеку, под оленьей курткой которого билось поистине благородное сердце. Начав с того часа, когда мы виделись с ним в последний раз, я поведал ему всю историю моей любви. Рассказ мой, особенно о первой встрече с Лилиен и об убийстве пумы, сильно заинтересовал Уингроува, и не только как охотника. Он пробудил в нем воспоминания о подобном же происшествии, благодаря которому он завоевал любовь Мэриен. Волнение моего собеседника достигло предела в тот момент, когда я, рассказывая о дуэли, упомянул о приезде незнакомца. Не успел я даже в нескольких словах описать его наружность, как молодой охотник вскочил с места с криком:

— Джошуа Стеббинс!

— Да, это был он. Теперь я это знаю, — сказал я и продолжал мое повествование, но скоро заметил, что Уингроув слушает меня как-то рассеянно.

Он нервно и порывисто шагал по хижине, то и дело поглядывая на ружье, висевшее над очагом, и глаза его гневно сверкали. Похоже было, что он что-то замышляет. Когда я дошел до завершения дуэли и моего отъезда из Суомпвилла, Уингроув снова прервал меня, но не словами, а действием, причем действием весьма многозначительным. Охотник вдруг быстро снял ружье и, повернув прикладом вниз, начал его заряжать. По тому, что это делалось так поспешно и в такое время, мне стало ясно намерение Уингроува: не для белки или молодого оленя, не для енота или медведя и даже не для пантеры готовил он этот заряд!

— Куда вы? — спросил я, когда он взял шапку и надел через плечо сумку с пулями и пороховой рог.

— Так, немного пройтись вниз по реке. Простите, что оставляю вас одного, но я сейчас вернусь. Если захотите поесть, вот тут кусок холодной оленины, и вон в той бутылке тоже кое-что для вас найдется. Через час я вернусь — то есть, наверное, вернусь.

В последних словах мне послышалась какая-то нерешительность.

— Нельзя ли мне вас сопровождать? — спросил я. — Погода прояснилась, и, пожалуй, приятнее проехаться, чем сидеть здесь одному. Или, может быть, у вас секретное дело?

— Секретов никаких нет, да не хотелось бы вас впутывать. У вас и своих забот довольно!

— Можно вас спросить, по какому делу вы идете?

— Конечно. Собираюсь убить Джошуа Стеббинса.

— Что? — воскликнул я, пораженный холодной решимостью, с которой было высказано это намерение. — Убить Стеббинса?

— Да. Или я его — или он меня. Я поклялся это сделать и сделаю. У нас с ним старые счеты, более давние, чем те, о которых вы знаете. Я уже много раз собирался с ним драться, но подлец старается не попадаться мне на глаза. Но теперь он уж больше не отвертится! Если эта гадюка опять появилась в наших краях…

— Его здесь нет.

— Как — нет? — воскликнул с досадой охотник. — Вы что, шутите? Вы же сами видели его позавчера!

— Да, но у меня есть основания думать, что он уже уехал.

— Почему вы так думаете? Вы уверены?

— Именно эта уверенность и заставила меня так поспешно приехать к вам.

Я подробно рассказал Уингроуву об утренних событиях: о разговоре с индианкой, о ее сбывшихся предсказаниях. Я описал опустевшее жилище скваттера и, наконец, прочел ему письмо Лилиен. Он слушал внимательно, хотя, видимо, досадовал на задержку.

— Бедная малютка Лилиен! — вздохнул он, когда я кончил читать. — Значит, и ее он увез так же, как шесть месяцев назад увез Мэриен! Впрочем… нет! — Ив голосе его послышалось страдание. — Нет, тогда было совсем другое дело: Мэриен ведь добровольно уехала с ним.

— Почему вы так думаете? — спросил я, пытаясь его утешить.

— Не только думаю, но уверен. Мне сказала об этом Су-ва-ни.

— Это ровно ничего не значит. Она могла все выдумать из ревности и злобы. А на самом деле может быть как раз наоборот: Мэриен заставили выйти замуж за этого человека. Вполне возможно, что она сделала это под влиянием отца, который, кажется, побаивается мормона.

— Спасибо! — воскликнул охотник, крепко пожимая мне руку. — Это первое слово утешения после ухода Мэриен. Я сам думаю, что Холт боится Стеббинса. Наверное, эта подколодная змея что-то про него знает. Сказать по правде, я все удивлялся, что Мэриен так приняла к сердцу какой-то случайный поцелуй. Да не подставь мне эта индианка губы, разве стал бы я ее целовать? Боже милостивый! Чего бы я не дал, чтобы знать, что сказанное вами — правда!

— Я в этом не сомневаюсь: я видел вашего соперника и считаю совершенно неправдоподобным, чтобы она добровольно предпочла его вам.

— Спасибо! Она теперь замужем и уехала, но, если бы я знал, что ее принудили силой, я бы давно сделал то, что собираюсь сделать сейчас.

— Что же именно?

— Я последую за ним на край света, выслежу его и найду всюду, где бы он ни вздумал спрятаться, хотя бы на дне шахты в Калифорнии. Богом клянусь, он кровью заплатит мне и за старые и за новые обиды, или нога моя никогда больше не ступит на землю Теннесси!

— Так вы твердо решили найти его?

— Твердо!

— Тогда говорить больше не о чем: наши дороги сходятся!

Нам нетрудно было договориться, что следует предпринять, — ведь у нас был один враг. Правда, конечная цель у каждого из нас была своя. В то время как меня вела любовь, Уингроувом руководила жажда мести! Я стремился спасти Лилиен, он же мечтал выследить и наказать обидчика. Но, как ни различны были руководившие нами чувства, оба мы жаждали перейти к решительным действиям. Я с самого начала решил отправиться в погоню за Холтом и явился к охотнику, потому что надеялся найти в нем помощника и спутника. Его решимость вполне соответствовала моим желаниям. Оставалось только наметить план действий. Хотя я был немногим старше моего товарища, у меня было некоторое преимущество перед ним — больший жизненный опыт. Признавая это, он готов был следовать моим советам. Участие в стычках с мексиканцами или индейцами — отличная школа для выработки хладнокровия и привычки полагаться только на себя. Эти стычки меня многому научили, и я хорошо знал цену поговорке: «Тише едешь — дальше будешь». Поэтому, вместо того чтобы очертя голову ринуться в погоню неизвестно куда, я предложил действовать осторожно, согласно определенному плану. Этого требовал разум. Послушавшись голоса сердца, я давно уже скакал бы на запад, и, весьма вероятно, разочарование, ожидавшее меня в конце пути, подтвердило бы правильность приведенной поговорки. Мой новый друг, человек достаточно хладнокровный для своего возраста, был вполне согласен со мной.

Прежде всего надо было узнать, куда они направились. Мы знали, что Холт с дочерью покинули свою хижину и, как написала мне Лилиен, уехали в сопровождении мормона. Нужно было прежде всего удостовериться, не находятся ли они до сих пор где-нибудь по соседству. В этом случае оставалась еще возможность догнать их в ближайшее время. А если нет? Об этом я боялся думать, не осмеливаясь даже мысленно заглянуть в будущее — слишком уж мрачным казалось оно! Прежде всего необходимо было узнать, в каком направлении и по какой дороге уехал скваттер. Единственным местом, где мы могли бы найти ответ на этот вопрос, был участок скваттера. Туда мы и поспешили, приготовившись на всякий случай к более далекому путешествию. Въехав в ограду, мы спешились и начали изучать следы. Мой товарищ рыскал по всему участку, как пойнтер в поисках куропатки. Но надежда найти следы оказалась тщетной из-за недавнего ливня. Даже отпечатки копыт моей лошади, оставленные всего час назад, заплыли грязью и были едва заметны.

Нам казалось маловероятным, что обитатели хижины покинули участок верхом: слишком трудно было увезти таким образом всю домашнюю утварь. Не могли они уехать и в фургоне, так как никаких колесных дорог вблизи не было. Даже та, что вела в Соумпвилл, была просто вьючной тропой. Это довольно быстро привело нас к единственно возможному заключению: они уехали на лодке. Уингроув хорошо знал ее. Это был челнок, на котором Холт иногда перевозил через реку случайных путников. Лодка вмещала несколько человек и могла поднять все имущество Холта. Это было большой неудачей для нас. Проследить путь человека по дороге еще можно, но на воде не остается следов.

Итак, мы знали теперь, как уехали Холт и его спутники. Они поплыли вниз по течению, потому что их путь лежал как раз в ту сторону. Придя к этому решению, мы некоторое время стояли на берегу речки и смотрели на воду, охваченные самыми мрачными мыслями. После недавнего ливня речка вздулась, ее воды потеряли свою кристальную чистоту и приобрели грязно-бурый цвет, вполне подходивший к ее названию. Они неслись мутным, бешеным потоком вровень с берегами. Течение влекло за собой вырванные с корнями деревья. Их стволы с поломанными ветвями крутились и бились в воде, напоминая тонущих великанов. В шуме ревущего потока словно слышались их жалобные стоны. Вся эта картина вполне гармонировала с нашим настроением. В дополнение ко всему сзади, из леса, вдруг раздался чей-то громкий и дикий смех. Мы оба невольно вздрогнули. Голос был женский, но, услышав его, Уингроув побледнел и как будто испугался. Взглянув в сторону леса, я увидел мелькнувшую среди деревьев женскую фигуру.

— Боже милостивый! Опять эта индианка! — воскликнул мой спутник. — С того вечера она следит за мной и грозится убить. Берегитесь! У нее есть пистолеты!

— Ну, я думаю, сейчас нам нечего особенно опасаться. Она, кажется, в веселом настроении.

— Вот этот-то смех мне и не нравится. Хуже всего, когда она такая.

Тем временем индианка подошла к границе участка, вскарабкалась на изгородь, словно собираясь перелезть через нее. Однако она не сделала этого, а только стала во весь рост на верхней перекладине. Схватившись рукой за ближайшее дерево, чтобы удержаться, она снова разразилась тем же хохотом, но теперь в нем звучала насмешка.

Мы молчали, ожидая, чтобы она заговорила.

— Белый Орел и гордый убийца пумы! — раздался ее голос. — Я вижу, что сердца ваши так же неспокойны, как поток, на который устремлены ваши глаза. Су-ва-ни знает ваше горе. Она пришла вас утешить!

— Так говори же! — воскликнул я с внезапным проблеском надежды.

— Вы слышите что-нибудь в лесу?

Мы слышали только плеск воды у наших ног.

— Не слышите? Ха-ха-ха! Оглохли? А вот я весь день слышу этот крик. Он так и звенит у меня в ушах.

— Она насмехается над нами, — пробормотал Уингроув. — Нигде ничего не слышно!

— Да, — сказал я, — ты, наверное, шутишь, Су-ва-ни?

— Ха-ха-ха! Это не я шучу, а птица насмехается над вами. Да, птица, хотя и не та, что зовется пересмешником. Это не голубка воркует и не сова кричит — это кукушка! Ха-ха-ха! Слышишь, Белый Орел, и ты, убийца пумы, кукушка смеется над вами обоими!

— Перестань! — с досадой сказал Уингроув. — Что за чушь ты несешь!

— Я говорю правду, Белый Орел, правду, правду! Черный змей заполз в твое гнездо и в твое тоже, убийца пумы. Он обвился своими кольцами вокруг ваших птичек и утащил их далеко-далеко, через прерии, к Большому Соленому озеру! Он утопит их в нем! Ха-ха-ха!

— И это ты называешь утешением, проклятая? — закричал охотник, взбешенный ее словами. — Мы не желаем слушать твое карканье. Убирайся или… — Он не кончил свою угрозу.

Девушка вдруг спрыгнула с изгороди, спряталась за дерево, и тут же у ствола сверкнуло что-то похожее на молнию и раздался треск, в котором легко было узнать звук выстрела. Я кинулся к дереву, чтобы схватить индианку, но голубоватый дым, медленно расплывшийся в воздухе, скрыл ее. Я добежал до забора, перескочил через него и, очутившись позади облака дыма, огляделся по сторонам. Кругом не было никого. Лишь вдали слышался злобный хохот.

Полный тревоги, я оглянулся туда, где остался мой друг, и с радостью увидел, что он не упал, а идет ко мне. С пальцев его капала кровь, и на рукаве оленьей куртки багровело пятно. Но он улыбался. Поглядывая на него, и я успокоился, поняв, что рана не опасна. Пуля прошла сквозь мышцы предплечья, не задев кости, так что вмешательство врача не требовалось. У меня был некоторый опыт в наложении повязок, и я знал, что нужно только остановить кровь и для скорейшего заживления подержать руку некоторое время на перевязи.

Как ни неприятно было это происшествие, но оно, кажется, подействовало на молодого охотника меньше, чем бессвязные речи индианки. Хотя они немного прибавили к тому, что нам уже было известно, но и этого оказалось достаточно, чтобы усилить наше мрачное настроение. Обстоятельства складывались хуже, чем я думал. В письме Лилиен говорилось о какой-то далекой местности, в которой добывают золото, то есть о Калифорнии. Но там ни слова не было о Соленом озере или переселении в город мормонов. Но из слов Су-ва-ни стало ясно, что именно туда направились скваттер и его спутники. Откуда и как получила она эти сведения, было непонятно, но я не мог отделаться от мысли, что они правильны.

Встреча с индианкой заставила нас поторопиться с приведением в исполнение нашего плана. Мы снова стали думать о погоне за уехавшими и прежде всего решили установить время их отъезда.

— Если бы не дождь, — заметил охотник, — я бы по следам определил, когда они ушли. Ведь они топтались здесь, когда носили вещи в лодку, но проклятый ливень начисто все смыл!

— А где же лошади? Ведь не увезли же их в лодке!

— Я уже думал об этом. У Стеббинса была не своя лошадь. Он, наверное, взял ее у Киппа и, скорее всего, вернул в тот же вечер, а сам пришел сюда пешком. А может быть, Кипп прислал за ней какого-нибудь негра.

— А лошадь Холта?

— Вот об этом стоит подумать. Он, конечно, оставил ее где-то здесь. В лодке ее не увезешь, да и не к чему брать с собой такую старую клячу. Ей и цена-то — мешок мякины. Что же он с ней сделал?

Охотник посмотрел вокруг, словно ища ответа на свой вопрос.

— Эге! — вдруг указал он на что-то привлекшее его внимание. — Вон она где. Посмотрите-ка на стервятников. Там она небось и лежит.

Он был прав. Чуть в стороне от изгороди на нижних ветках деревьев сидело несколько грифов, привлеченных каким-то предметом, лежащим на земле.

При нашем приближении они неохотно улетели. В траве под гигантской смоковницей лежала старая лошадь. Она была мертва, но птицы еще не тронули ее. На земле, как раз под зиявшей на шее лошади раной, натекла лужа крови. Видимо, животное было убито на этом самом месте.

— Убил-таки, — задумчиво проговорил мой спутник. — Это похоже на Холта. Мог бы ведь оставить лошадь кому-нибудь из соседей — так нет! Он, правда, ни с кем особенно не дружил, и меньше всего со мной. Я раз на празднике победил его в стрельбе. Он, должно быть, разозлился и с тех пор невзлюбил меня.

Я почти не слушал его. У меня явилась мысль — нельзя ли по этой лошади угадать время отъезда скваттера. На некотором пространстве вокруг трупа, защищенном раскидистыми ветвями смоковницы, земля была суха, а ручеек крови и образованная им лужа только слегка размазаны грифами, следы которых виднелись вокруг. Глаза животного были уже выклеваны. Все эти признаки мне, участнику походов в прериях, нетрудно было понять, так же как и опытному охотнику Уингроуву.

— Когда ее убили, по-вашему? — спросил я, указывая на лошадь.

Он тотчас понял мою мысль.

— А ведь правильно! Мне это сразу в голову не пришло. Сейчас выясним!

Охотник наклонился к самой шее лошади и, сунув пальцы в рану, подержал их там несколько секунд. Он молчал и, склонив голову набок, внимательно что-то обдумывал, потом сразу выпрямился, видимо удовлетворенный осмотром.

— Разрази меня гром, если эта лошадь не убита часа два, самое большее — четыре назад! Взгляните-ка — кровь еще свежая и труп, по-моему, даже не совсем остыл.

— Значит, вы уверены, что ее убили сегодня утром?

— Совершенно уверен. Вот посмотрите, — продолжал он, приподняв и снова уронив одну из ног животного, — ноги еще совсем гибкие, а ведь они бы уже окостенели, если бы лошадь была убита вчера.

Таким образом, мы твердо установили день отъезда Холта, а час не имел такого значения, хотя и его можно было установить с достаточной точностью. По-видимому, лошадь была убита перед самым уходом. Теперь оставалось только одно сомнение: сам ли скваттер убил лошадь? Я вдруг подумал, не сделала ли это Су-ва-ни, и высказал его вслух.

— Ну нет! Это, конечно, сделал Холт, — ответил охотник, — девушке не к чему убивать лошадь, она просто взяла бы ее себе. Хоть это и старая кляча, но индейцам еще пригодилась бы для перевозки всяких их пожитков. Нет, это Холт!

— В таком случае еще не все потеряно. Выходит, что они опередили нас не больше чем на четыре часа. Вы говорите, что русло Илистой речки извилисто?

— Да, она течет, изгибаясь, как задняя нога енота.

— А Обайон?

— Тоже крутится, как хвост дворняжки, а поближе к Миссисипи ползет со скоростью улитки. Его течение не очень-то им поможет. Придется им порядком погрести, пока они доберутся до Миссисипи. Пусть-ка этот проклятый мормон натрет мозоли на своих грязных лапах!

— От всего сердца желаю ему этого, — ответил я.

И мы оба кинулись к лошадям, чтобы не упустить возможности воспользоваться благоприятным обстоятельством. Вскочив в седла, мы поскакали к устью Обайона.

Это была утомительная почти двенадцатичасовая скачка, большей частью по лесным дорогам и вьючным тропам, а временами через болота, где лошади проваливались по брюхо. Мы ехали почти непрерывно и только раз остановились покормить коней у одной из тех харчевен, которые попадаются на дорогах, соединяющих разбросанные в лесах поселения. На всем пути нам встретилась всего одна такая харчевня, но и там мы задержались не дольше, чем это было необходимо, чтобы дать отдохнуть усталым лошадям. Нам во что бы то ни стало надо было перехватить лодку скваттера в устье Обайона. Если бы это не удалось, все наши усилия оказались бы напрасными и осталось бы только ехать назад ни с чем.

В дороге имелось, достаточно времени для обсуждения наших шансов на успех. Водный путь, которым шла лодка, был очень извилист, а кроме того, и Илистая речка и Обайон текли обычно довольно медленно. Но после недавнего дождя они вздулись и несли лодку достаточно быстро, во всяком случае быстрее, чем двигались мы.

Наши лошади не выдержали бы скачки по трудным лесным дорогам, да еще на такое большое расстояние. Я на моем арабском коне мог бы поторопиться, но мне приходилось то и дело сдерживать его, поджидая отстававшую лошадь Уингроува. Таким образом, единственным нашим шансом на успех было то, что мы ехали напрямик и что беглецы выехали только часа на четыре раньше нас. Но и при таких обстоятельствах исход был сомнителен, потому что в лучшем случае мы едва-едва могли поспеть вовремя. А это как раз было очень важно, потому что, если бы лодка опередила нас, мы не знали бы, вверх или вниз по Миссисипи она направилась, и дальнейшее преследование стало бы невозможным. Если до устья Обайона они никуда свернуть не могли и мы знали, куда нам ехать, то на Миссисипи мы легко могли ошибиться и, выбрав неверное направление, погубить все дело. Если бы мы увидели, куда поплывет лодка, выйдя из Обайона, наша главнейшая цель была бы достигнута.

Никакого дальнейшего плана действий у меня не было. Я знал только, что, куда бы они ни направились — хотя бы к самому Тихому океану — и где бы ни поселились, я последую за ними всюду, чтобы быть вблизи моей Лилиен.

У моего спутника цель была несколько иная, чем моя, и более определенная. Он стремился посчитаться со Стеббинсом за те давние обиды, о которых уже успел подробно рассказать мне. Они, несомненно, требовали отмщения, и я видел, что Уингроув так же нетерпеливо подгоняет своего коня, как и я. По его собственным словам, он собирался «заставить подлеца драться», что, по-видимому, должно было сильно повлиять на дальнейшие планы уехавших.

После долгого и трудного путешествия мы наконец достигли в полночь устья Обайона. Берег едва возвышался над водой. Он весь порос тополями и другими влаголюбивыми деревьями. Этот лес заслонял от нас и Обайон и Миссисипи. Чтобы иметь возможность наблюдать за устьем, необходимо было влезть на дерево. Это пришлось сделать мне, так как моему спутнику мешала раненая рука. Сойдя с лошади, я выбрал подходящее дерево, вскарабкался как можно выше, уселся на развилине и принялся наблюдать. Нельзя было бы выбрать место удачнее. Я прекрасно видел не только устье Обайона, но и широкие просторы Миссисипи, которую, если бы не быстрое течение, можно было бы принять здесь за озеро.

Все было залито лунным светом, и серебристая рябь играла мелкими блестками, которые с трудом можно было отличить от мириадов светляков на прибрежных болотах. Оба берега Обайона до самой воды заросли сплошной стеной тополей, вершины которых не колебал даже легкий ветерок. Бурные воды Обайона катились почти вровень с берегами.

Я поздравил себя с удачно выбранной позицией. Все было бы очень хорошо, если бы я мог быть уверен, что мы не опоздали. Время покажет, решил я и, устремив взгляд на реку, стал ждать.

Я ждал напрасно. Мы бодрствовали до рассвета, потом выбрали в лесу место поудобнее и продолжали наблюдение по очереди, чтобы хоть немного поспать. Так прошел день, наступил второй, и, видя бесполезность нашего занятия, мы решили его прекратить, хотя и были уверены, что приехали к устью реки вовремя и лодка не могла нас опередить. Если бы не одно обстоятельство, мы задержались бы еще на день, считая, что лодка скваттера еще плывет по Обайону. Дело в том, что в первую же ночь, через несколько часов после того, как я занял свою позицию на дереве, обе реки затянуло туманом. Это был так называемый «белый туман», нередкий на Миссисипи. Его страшной завесы, простирающейся по временам над «Отцом вод», опасаются даже самые опытные лоцманы. В ту памятную ночь туман висел так низко, что, сидя на дереве, я оказался над ним. Сверху мне было видно, как он медленно клубится над водой, серебрясь в лучах луны, ярко озарявшей небо и окрестные леса. И только река, интересовавшая меня больше всего, была скрыта, словно какой-то завистливый водяной дух протянул над ней завесу. И вдруг — туман еще не успел сгуститься — мне послышались удары весел по воде. Я стал внимательно всматриваться в тонкую белую дымку и увидел, что по реке движется какой-то длинный темный предмет, а над ним вырисовываются силуэты людей. Это было похоже на лодку с пассажирами, и я даже насчитал, что их в ней как раз трое. Я взволнованно окликнул лодку, но ответа не последовало. Наоборот, плеск как будто затих, и, прежде чем эхо моего голоса замерло, темный предмет исчез, скрывшись в густом, колеблющемся тумане. Я еще несколько раз окликнул их, но безуспешно. Единственным ответом был крик вспугнутой мною голубой цапли. Появившись из тумана, она захлопала крыльями у самой ветки, на которой я сидел. Я не мог решить, действительно ли я что-нибудь видел или это было только плодом моего воображения. Но с этой минуты меня и моего спутника охватило сомнение. Стоило ли ждать лодку, или она в самом деле прошла в тумане мимо нас и ее пассажиры теперь давно уже плыли по Миссисипи, пересев со своего хрупкого суденышка на один их многочисленных пароходов, днем и ночью проходивших в обоих направлениях мимо устья Обайона? Если так, то они уже покинули пределы Теннесси, и пред нами вставал другой вопрос: на север или на юг они направились — к Миссури или к Арканзасу? В такое время года более вероятным казалось южное направление, но оставалось неясным, решит ли скваттер сразу двинуться через прерии или будет ждать весны. Мне было известно, что у мормонов есть свои собственные караванные пути. Таким образом, нам оставалось только возвратиться в Суомпвилл и ожидать там письма от моей любимой. Ведь я не забыл простодушного и милого обещания: «Если позволите, я пришлю вам письмо в Суомпвилл и сообщу название того места, куда мы едем». О, если бы я мог сказать ей, как я хочу это знать и как охотно даю ей разрешение писать мне! Увы! Это было невозможно, но меня не покидала уверенность в том, что Лилиен мне все равно напишет. Я сообщил о моих надеждах Уингроуву, и мы отправились назад, в Суомпвилл, с намерением ждать там желанного письма.

Возвращение в Суомпвилл при всех обстоятельствах являлось необходимым, так как у меня были в этом поселке кое-какие дела. Всякая поездка, даже по пустыне, требует денег, а после уплаты ста долларов Холту, расчета в гостинице и разных непредвиденных расходов в моем кошельке осталось их немного. Чтобы приобрести самое необходимое снаряжение для путешествия через прерии, потребовалось бы втрое больше. Мой спутник был рад отдать все, что имел, и охотно расстался бы со своим участком, так же как я с моим. Но в это время все свободные деньги местных дельцов были вложены в «Калифорнийскую кампанию», и мы не могли бы получить за нашу землю ни доллара наличными. Продавать же в кредит нам не было никакого смысла, и мы вынуждены были сохранять нашу собственность, которую нельзя было даже заложить! Никогда еще я так не нуждался в помощи моего нэшвиллского друга. Как я и ожидал, он быстро откликнулся на мою просьбу. Уже на третий день пришел чек на сумму, достаточную для путешествия не только через весь континент, но если бы понадобилось, то и обратно. Теперь мы были готовы отправиться в путь и ждали только письма, которое указало бы нам, куда ехать. Нет нужды подробно рассказывать, чем мы занимались все это время. Мы жили в гостинице «Джексон», но старались избегать общества чересчур кокетливых дочерей хозяина и большую часть времени охотились на оленей, бродя по окрестным лесам, но ни разу не побывав в наших владениях на Илистой речке. Мой товарищ имел свои причины избегать те места, а для меня были слишком тяжелы связанные с ними воспоминания. Кроме того, почтальон приезжал в Суомпвилл нерегулярно и не в определенное время, и я старался не удаляться надолго от почтовой конторы.

Прошло шесть томительных дней; надежда в наших сердцах то и дело сменялась сомнениями, порой такими мучительными, что даже охота не отвлекала меня от них. Не раз мы с Уингроувом почти теряли терпение и готовы были кинуться в океан прерий, предоставив случаю привести нас к цели. Вечером шестого дня мы окончательно решили отправиться в путь на следующее утро, как только придет почта. Седьмой день оказался днем радости: долгожданное письмо рассеяло все наши сомнения. Как дрожали мои пальцы, когда я брал его у почтмейстера! Вероятно, он заметил мое волнение, хотя я не стал распечатывать письмо при нем. По адресу на конверте я сразу понял, от кого оно — я так долго изучал этот милый почерк, что мог узнать его с первого взгляда. Я не стал вскрывать письма, пока не тронулись в путь.

Почтовый штемпель «Ван-Бюрен, Арканзас» с достаточной точностью указывал нам направление, и, только выехав из Суомпвилла на дорогу в Мемфис, я с наслаждением принялся за чтение самого письма.

Адрес был тот же, что и на первой записке: «Эдварду Уорфилду», и письмо начиналось тем же обращением: «Незнакомец».

Мне хотелось бы, конечно, какого-нибудь более нежного слова, но я был удовлетворен и этим — Лилиен узнала горечь разлуки прежде, чем успела научиться языку любви. Вот ее послание:

Путь до Мемфиса мы проделали со всей скоростью, на которую были способны наши кони, но она казалась нам недостаточной. Дальше мы пароходом добрались до Литл-Рока, а оттуда на другом пароходе отправились в Ван-Бюрен. И того и другого мы ожидали по многу дней и, прибыв в Ван-Бюрен, узнали, что караван ушел оттуда две недели назад. Сведения о его предполагавшемся пути удалось получить без особых затруднений. Он должен был идти вверх по Арканзасу до Скалистых гор, потом — по долине реки Уэрфано через перевалы Робидо и Кучетопо к верховьям Колорадо и, наконец, по старой испанской дороге в Калифорнию. Караван этот состоял главным образом из жаждавших золота авантюристов самых различных национальностей. В нем были даже индейцы из полуцивилизованных племен, живших поблизости от границы. В караване было больше вьючных лошадей, чем фургонов, и, следовательно, он должен был двигаться очень быстро. Только какая-нибудь случайная задержка могла бы помочь нам догнать его.

Я был очень раздосадован и, вероятно, не так покорно подчинился бы обстоятельствам, если бы меня не успокаивало содержание письма Лилиен. Я склонен был думать, что его спутники просто-напросто стремились в Калифорнию, заразившись золотой лихорадкой. По-видимому, и мормон был уже не так тверд в своей новой религии, чтобы устоять против этого соблазна. Он и скваттера-то взял с собой потому, что ему нужен был компаньон, в чьих мускулистых руках лопата и лоток принесли бы наибольшую пользу. В том, что они ушли с караваном, мы удостоверились очень скоро. Холт был очень заметной фигурой даже в толпе таких же переселенцев. Еще большее внимание привлекала его красавица дочь. Мне даже незачем было расспрашивать о ней — в городе только и говорили, что о золотоволосой Лилиен. Меньше чем через сутки после приезда мы покинули Ван-Бюрен, направившись в сторону почти безграничных просторов Запада. Я пытался найти каких-нибудь попутчиков, но безуспешно. Все, кто хотел уйти, уже ушли с караваном, а кроме того, наша экспедиция казалась слишком трудной и опасной даже нищим бездельникам. Несомненно, она и была довольно рискованной, но мною и моим товарищем руководили чувства, гораздо более мощные, чем жажда золота, и поэтому мы не думали об ожидавших нас опасностях.

Перед отъездом мы купили двух вьючных мулов для перевозки провизии и снаряжения и заменили лошадь Уингроува более надежным конем.

Не стоит особенно останавливаться на подробностях нашего путешествия по прериям. Оно мало чем отличалось от сотни других, уже описанных раньше. Единственной особенностью было то, что, приблизившись к бизоньим пастбищам, мы стали передвигаться по ночам. Такая предосторожность являлась совершенно необходимой, иначе мы рисковали лишиться наших скальпов, а вместе с ними и жизни.

Весь район, расположенный по берегам Арканзаса, населен воинственными индейскими племенами. В то время, о котором идет речь, они были особенно настроены против «бледнолицых» из-за враждебного поведения проходивших через их владения переселенцев. Эти места считались опасными, и мы это прекрасно знали, наслушавшись в Ван-Бюрене всяких рассказов.

Встреча с охотничьим или военным отрядом индейцев, может быть, и не грозила неминуемой смертью, но такой отряд, несомненно, отнял бы у нас оружие и лошадей, что в необъятных просторах прерий было равносильно гибели. Вот почему мы ехали по ночам, а днем обычно скрывались в какой-нибудь рощице или среди скал, иногда покидая свое убежище и поднимаясь на близлежащий холм, чтобы осторожно осмотреть дорогу и составить план пути на следующую ночь. Мы покидали нашу укромную стоянку обыкновенно за час или два до заката, потому что к этому времени индейские охотники возвращались в свой лагерь. Дым от их костров был виден издалека, так что такой лагерь легко было объехать. Мы часто видели костры и даже самих индейцев, но благодаря нашей крайней осторожности ни разу не попались им на глаза.

Так пробирались мы через прерии, и даже довольно быстро. Указателем пути нам служили следы фургонов. Когда ночи были лунные, можно было ехать почти с такой же скоростью, как и днем, и только при очень сильной темноте продвижение замедлялось. И все же мы знали, что догоняем караван: след становился все более свежим, а кроме того, счет стоянок показывал, что караван затратил на этот путь больше дней, чем мы. Мы уже рассчитывали нагнать караван до первого перевала, где путешествовать было еще опаснее, чем в прериях: в это время года на горных тропах хозяйничали банды индейских грабителей. Поэтому мы торопились изо всех сил. Неожиданно однообразие нашего пути было нарушено странным происшествием.

Это случилось в верховьях Арканзаса, неподалеку от знаменитого Большого леса. Мы выехали часа за два до захода солнца, направляясь по холмистой прерии на Запад. Дорога все время шла то вверх, то вниз. Это нас не беспокоило бы, но дело в том, что всякий раз, как мы переваливали через гребень, нас легко было заметить издали, и потому приходилось все время быть настороже. Мы уже подумывали, не подождать ли где-нибудь, пока зайдет солнце, так как понимали, что играем с огнем, но, поскольку никаких признаков индейцев поблизости не было, решили продолжать путь. Двигаться вперед следовало осторожно, поднимаясь на каждый холм в полном молчании и заглядывая за его гребень, чтобы осмотреть лежащую впереди долину. После этого мы пересекли ее рысью, чтобы наверстать потерянное время. Мы проехали таким образом миль десять, и край солнца уже касался горизонта, когда на склоне одного из холмов, в полумиле впереди, мы заметили две темные фигуры. Сперва мы приняли их за индейцев, но, присмотревшись, убедились в своей ошибке. Они шли пешком, тогда как индейцы, конечно, ехали бы на лошадях, и костюмы путников не походили на свободно развевающуюся одежду краснокожих. Они были до смешного не похожи друг на друга. Один казался, по крайней мере, на фут выше другого, зато второй был раза в два толще.

— Что за черт! Кто они такие? — спросил Уингроув, но этот вопрос был чисто риторическим, так как охотник прекрасно знал, что и я удивлен не менее его. — Не можете ли вы разглядеть их в вашу трубку, сэр?

Со мной была маленькая подзорная труба. Я вынул ее, навел на путников и увидел странную картину: это были двое мужчин, оба одетые в короткие куртки и брюки. На голове у маленького была черная фуражка, тогда как рост второго казался еще больше из-за высокого головного убора — не то цилиндра, не то бобровой шапки. Покрой их костюмов был почти одинаков, но цвет совершенно различен. Высокий был с ног до головы в бутылочно-зеленом, а маленький — в небесно-голубом. Но, несмотря на яркость их одежды, в ней не было ничего индейского. Она вообще не походила ни на одно из одеяний, которые могут встретиться в прериях. Фасон ее я не мог хорошо разглядеть, так как солнце слепило мне глаза. Кроме того, меня не так интересовала внешность этих людей, как их действия. Они шли в том же направлении, что и мы, и поэтому я видел только их спины. Высокий шагал впереди, неся два ружья: одно на левом плече, а другое в правой руке. Он двигался медленными, неровными шагами, слегка согнувшись и вытянув шею, словно стараясь заглянуть за гребень холма, к которому приближался. Маленький, отстававший от него на несколько шагов, двигался совсем иначе. Он шел, низко наклонившись, часто переступая короткими толстыми ногами, точно вертя ножную мельницу, и толкая перед собой какой-то предмет. Какой именно, я не мог разглядеть, потому что он был закрыт его широкой круглой фигурой. Только когда толстяк добрался до вершины и повернул вдоль гребня, я понял, что это такое.

— Черт возьми! — раздался удивленный возглас Уингроува. — Посмотрите, капитан! Провалиться мне на месте, если это не тачка!

Да, тут не могло быть никакой ошибки. Это, несомненно, была тачка! Появление среди диких прерий такого знакомого домашнего предмета было столь неожиданно и нелепо, что мы чуть было не разразились громким хохотом, однако осторожность одержала верх. Мой спутник все же засмеялся так громко, что мне пришлось сделать ему замечание. В эту секунду высокий вдруг оглянулся и, видимо, заметил нас. Быстро сделав своему спутнику какой-то знак, он кинулся вперед, как испуганный олень, и мгновенно скрылся за гребнем. Маленький бегом помчался за ним со своей тачкой. Через секунду и люди и тачка исчезли так внезапно, точно их поглотила земля. Все это было так комично, что удержаться от смеха было невозможно. Мы оба разразились хохотом и, не думая больше ни о какой опасности, в самом веселом настроении направились к тому месту, где исчезли странные путешественники. Дорога была очень неровной, и, пока мы добирались туда, прошло довольно много времени. Поднявшись на холм, мы никого за ним не обнаружили. Только след тачки на траве указывал на недавнее присутствие здесь людей, но они, видимо, скрылись в лесу, которым поросла долина. Их бегство было легко объяснить: увидев со своего холма только наши головы, они попросту приняли нас за индейцев!

Тачка этих незнакомцев разъяснила нам одно недоумение. Не раз замечая во время нашего пути ее след, мы считали, что он оставлен двуколкой, но тщательно искали след второго колеса. Отсутствие его казалось нам загадочным, и в конце концов мы решили, что одна из легких повозок каравана нагружена так неравномерно, что вся тяжесть падает на одно колесо, а другое почти не касается земли. Поскольку след пролегал по сухой траве, такое объяснение казалось правдоподобным, и ни одному из нас не приходила в голову мысль о тачке.

— Да кто же это, черт побери? — снова спросил Уингроув, когда мы оказались на том месте, где только что видели незнакомцев.

— У меня есть одно подозрение, — ответил я, думая о покрое и цвете костюмов этих странных путников, — по-моему, эти поспешно упорхнувшие птички — орлы из славной американской армии.

— Солдаты, что ли?

— Вероятно, и, по-видимому, не новички.

— Но что же они здесь делают?

— Направляются в Калифорнию, так же как и мы.

— А может быть, это дезертиры?

— Я сам так думаю, Эта парочка, очевидно, бежала из какого-то пограничного форта и, не имея подходящего транспорта, решила обойтись тачкой. Смешно, но вполне правдоподобно. В армии встречаются всякие люди.

— Ха-ха-ха! А не поймать ли нам их, капитан?

— Это, друг мой, легче сказать, чем сделать. Если они солдаты, да еще дезертиры, их так просто не поймаешь. С караваном они не пошли, потому что его сопровождает отряд. Если эти молодчики разглядели мой мундир, они уж постарались спрятаться.

— Они видели только наши головы и, наверное, решили, что мы индейцы.

— В таком случае они спрятались еще лучше.

— А что же эти умники не догадались скрыть след своей тачки? Я думаю, что сумею выследить их, если они болтаются здесь, в лесу. Кажется, я еще не забыл, как это делается, хотя проклятые прерии совсем задурили мне голову. Ах! Что значит лес, капитан! Взглянешь на него — и делается как-то легче!

Глаза молодого охотника заблестели от радости. Перед нами был настоящий лес — обширное пространство, заросшее огромными тополями, первый лес на всем нашем многодневном пути. Этот лес напомнил Уингроуву родные леса Теннесси и вызвал мысли о прежних счастливых днях. Но скоро его лицо снова омрачилось.

— Надо все-таки постараться их догнать, — сказал я, делая вид, что не замечаю его волнения, — это было бы очень полезно. Пусть даже это дезертиры, но все-таки белые, а в прериях все белые — друзья. У них два ружья, а если они действительно те, за кого мы их принимаем, то обращаться с оружием умеют. Пойдем по их следам, не будем терять время.

— Вы правы, капитан. Надвигается ночь, и я боюсь, что в темноте да еще в лесу трудно будет разглядеть следы. Если мы хотим нагнать их сегодня, медлить нельзя.

— Ну, тогда вперед!

Мы быстро спустились с холма, идя по следу тачки, прямой линией уходившему в лес. Было ясно, что она катилась под гору с предельной скоростью — ее железное колесо кое-где сорвало со склона дерн. Идти по такому следу было нетрудно; он довел нас до леса и даже немного в глубь его и вдруг, к нашему великому изумлению, сразу исчез, хотя земля здесь не была ни сухой, ни каменистой. Даже пустая, тачка оставила бы на этой мягкой почве достаточно заметный след. Мы осмотрели все кругом на расстоянии ста ярдов, но напасть снова на след не удалось. Стало ясно, что дальше этого места тачка не прошла. Глаза наши инстинктивно устремились вверх, так как нам обоим пришла в голову мысль, что беглецы спрятались на дереве, втащив за собой и тачку. Но с первого же взгляда мы убедились, что это невозможно: в редкой листве тополей с трудом могла бы укрыться даже белка.

— Понял! — воскликнул вдруг охотник, продолжавший внимательно осматривать землю. — Вот их следы. Теперь ясно, как они нас надули! Черт возьми, хитрые парни, кто бы они ни были!

— Но что же они сделали?

— Подняли свою тачку на плечи и так потащили ее дальше. Вот следы их ног между двумя деревьями, видите?

— Правильно! По-видимому, они так и сделали, а потом пошли вон туда.

— Да. Если бы не лошади, я бы легко опять нашел след колеса. Не могут же они долго идти с таким горбом за плечами!

— Конечно, нет.

— А как вы думаете, капитан, если бы нам оставить здесь лошадей, а самим пойти пешком и нагнать этих молодцов с их тачкой?

Я согласился, и, привязав лошадей, мы углубились в лес. Но следы недолго указывали нам путь, так как беглецы предпочитали идти по сухой траве. В одном месте, где земля была обнажена, отчетливые отпечатки сразу подтвердили мое предположение, что эти люди — дезертиры. Форма солдатского башмака достаточно крепко засела в моей памяти, чтобы я мог сразу безошибочно узнать ее.

Оба путника носили эту дешевую обувь. Разница — и притом огромная! — была только в размере. След меньшей ноги равнялся всего двум третям большей, а в последней было не меньше тринадцати дюймов! Обнаружив это, мой спутник был поражен.

— Вот нога, так нога! — воскликнул он. — Если бы я не видел этого человека, я бы решил, что здесь водятся великаны.

Я ничего не ответил, хотя был удивлен не меньше, чем он. Но удивление мое было другого рода: я понял, что уже видел этот след раньше.

Да, я видел раньше этот след или, во всяком случае, очень похожий. Впрочем, нет! Оставить подобный след мог только один человек в мире. Сперва мои воспоминания были несколько смутны. Я знал, что нога, оставившая его, была связана с каким-то забавным происшествием, но, где и когда оно случилось и что именно это было, вспомнить не мог. Тем не менее никакой неприятной ассоциации след ее у меня не вызывал, и мне тем более хотелось скорее догнать ее гигантского обладателя.

По мере того как мы шли, отпечатки башмаков становились все более неясными, и мы чуть было не сбились со следа, как вдруг в одном месте снова увидели их. На этот раз они были еще более четкими, чем раньше. И тогда я снова вспомнил эту огромную ногу, на этот раз более живо. Как будто совсем недавно видел я ее в стремени, с огромной мексиканской шпорой на каблуке, а собственника ее — верхом на лошади, такой же худой и костлявой, как он сам. Я уже не сомневался, что преследуемый нами высокий человек служил когда-то под моим начальством. Угловатая фигура и длинные руки и ноги, которые я видел в подзорную трубу, также подтверждали мое предположение, что высокий солдат — это Джеф Байглоу, или Верный Глаз, как недаром прозвали его в полку. Действительно, он был на редкость метким стрелком. Кто был сопровождавший его маленький человечек, я еще не знал, хотя его фигура тоже показалась мне знакомой. Он напоминал мне некоего Патрика, тоже служившего в моем отряде. Теперь мое желание догнать беглецов неизмеримо возросло. Если бы высокий оказался действительно Верным Глазом, мы получили бы в свое распоряжение ружье, которое одно стоило двенадцати. А это было очень важно — ведь мы ежечасно рисковали нашими скальпами. Поэтому Уингроув призвал на помощь весь свой лесной опыт, и мы принялись за поиски с удвоенным рвением. Хотя мы почти немедленно снова потеряли след, он все же указал нам, в каком направлении двигались наши беглецы. Другим важным указанием служили деревья. Они росли очень густо, и протащить такой широкий предмет, как тачка, было возможно далеко не везде. Ее владельцы могли пройти только по более открытым участкам. И действительно, мы время от времени снова обнаруживали следы ног, и это помогало нам увереннее выбирать дорогу. Мой товарищ уверял меня, что и тачку долго на плечах не протащишь. Так оно и оказалось. Выйдя на старую бизонью тропу, мы с радостью увидели в грязи след колеса.

Теперь мы могли не тратить времени на поиски следов и пошли по тропе со всей быстротой, на которую были способны наши ноги. Даже когда в лесу стало совсем темно, мы продолжали идти, изредка останавливаясь, чтобы проверить, есть ли под ногами след колеса. Так мы прошли около мили от того места, где оставили лошадей, когда вдруг след колеса опять исчез. Очевидно, тачка свернула в сторону или ее опять понесли на плечах. Последнее, однако, казалось маловероятным, и мы решили, что беглецы свернули на какую-нибудь не замеченную нами тропу.

Вдруг до нас долетели звуки, похожие на шум далекого водопада. Прислушавшись и пробравшись ближе к тому месту, откуда они доносились, мы поняли, что это были человеческие голоса. Тут же мы заметили на деревьях отблеск огня, указывавший на то, что неподалеку горит костер. Мы пошли на свет, прячась за кустами, и очень скоро увидели и костер и тех, кто его разжег. Сомневаться в том, что мы нашли именно наших беглецов, не приходилось — у костра, ярко освещенная его пламенем, стояла тачка.

Да, именно тачка стояла перед нами, и надпись на ее боку: «Артиллерийское управление» хорошо видная при свете костра, выдавала ее происхождение. Очевидно, форт Гибсон или форт Смит лишились одной из своих тачек, изъятой из инвентаря без особых формальностей. Здесь же, у огня, сидели и ее похитители. Они так же мало походили друг на друга, как борзая на таксу, и даже сидели по-разному. Маленький поджал под себя ноги, как это делают портные. Ноги его товарища были слишком длинны для такой позы: он сидел, обхватив руками колени, которые приходились как раз на уровне плеч, и вся его фигура сбоку чрезвычайно напоминала латинскую букву N. За торчащими кверху коленями можно было разглядеть быстрые, блестящие глаза, чуть вздернутый нос, рыжеватую бородку и редкие косицы волос, свисавшие из-под старой шляпы. Это лицо, правда, несколько насмешливое и плутоватое, никак нельзя было назвать лицом закоренелого преступника. Костюм долговязого человека, за исключением шляпы, был чисто военным. Я хорошо знал эту форму конных стрелков: темно-зеленая куртка из грубого сукна с рядом маленьких медных пуговиц от ворота до пояса и брюки из того же материала, едва доходившие до лодыжек. Куртка также была явно мала. Между ее нижним краем и поясом брюк оставалось пространство, по крайней мере, в шесть дюймов шириной, прикрытое только грязновато-желтой рубашкой. Воротничка у рубашки не было, и голая шея торчала дюйма на три из черного кожаного воротничка куртки. Грубые шерстяные носки и простые казенные башмаки дополняли костюм Верного Глаза, поскольку это несомненно был он.

На его товарище был костюм того же покроя, только другого цвета и, кроме того, суконная солдатская фуражка. Куртка и брюки были небесно-голубые, выцветшие за время долгой носки, пуговицы оловянные, а нашивки — из белой шерстяной тесьмы. Эта форма сидела на своем владельце лучше, чем зеленое одеяние на Верном Глазе. Толстяк, видимо, даже старался следить за своей наружностью, так как его куртка была аккуратно застегнута на все пуговицы, а фуражка лихо сдвинута набекрень. Куртка туго, без единой морщины, обтягивала его тело, придавая маленькому солдату щеголеватый вид. Черты его круглого добродушного лица были довольно правильными, хотя нос казался еще более курносым, чем у его товарища. Красный цвет этого носа показывал, что его обладатель питает склонность к крепким напиткам. Бороды у него не было, но на подбородке виднелась недавно отросшая щетина. Выбивающиеся из-под фуражки темные кудри были тщательно напомажены.

Я не ошибся: передо мной сидел еще один старый знакомый — неустрашимый пехотинец Патрик О’Тигг, истинный сын Ирландии.

Приятели были заняты одним и тем же делом — приготовлением ужина. У каждого в руках был длинный прут с насаженным на конце куском сырого мяса, которое они медленно поворачивали над огнем. Такое же мясо, — по-видимому, бизонье — виднелось в тачке, где, кроме этого, находились какие-то засаленные мешки, два ранца, ящик с патронами и две саперные лопатки. Поверх всего были положены армейское ружье и мушкет. Вид этой клади ясно говорил о том, что перед нами дезертиры, экипировавшиеся за счет казны. Может быть, им задержали жалованье и они решили таким простым способом получить свое. Меня удивило, что эти молодцы не прихватили пару казенных лошадей! По-видимому, в ночь их бегства конюшню охранял добросовестный часовой.

Удостоверившись, что люди у костра действительно мои знакомые, я хотел сейчас же окликнуть их, но мне вдруг пришла фантазия еще с минуту послушать их разговор и, если можно, узнать, куда и откуда они идут. Оба были так заняты своими вертелами, что не видели и даже не слышали нас, хотя сидели теперь молча, а мы находились всего в нескольких шагах от них. Я ожидал от Верного Глаза большей осторожности, но, вероятно, они оба надеялись на густоту зарослей, в которых расположились, были утомлены и голодны и потому на время забыли о бдительности.

Мы стояли так близко, что могли расслышать даже шепот и рассмотреть выражение лиц. Я сделал знак моему спутнику и, пригнувшись за кустом, стал ждать продолжения прерванной беседы.

Приятели недолго испытывали наше терпение. О’Тигг был не такой человек, чтобы долго молчать, да и Верный Глаз любил поболтать. На этот раз первым заговорил пехотинец:

— Знаешь, дружище, я все думаю — какие мы дураки, что идем пешком, как двое бродяг, когда могли бы так просто заполучить пару хороших лошадей! Что стоило увести их из форта?

— Да, Патрик, ты, пожалуй, прав. Это мы не сообразили.

— Ив конце концов семь бед — один ответ. Ведь если нас поймают, то все равно выпорют за ружья, ранцы и тачку, чтоб ее черт подрал!

— Нет, Патрик, ты тачку не ругай, она нам очень пригодилась! Разве мы могли бы обойтись без нее? Как бы мы увезли ружья? А мясо, а мешок с мукой? Без них мы давно бы сдохли с голоду. Нет, тачку ругать нечего!

— Ох! У меня от нее так ломит плечи, точно какой-то подлец колотил по ним дубинкой.

— Ну ничего! Выспишься, и пройдут твои плечи. Черт возьми, а ловко мы провели этих индейцев! Они, конечно, потеряли наш след, а то давно уже были бы здесь.

— Это верно, мы их здорово надули!

Мясо к этому времени достаточно прожарилось, и солдаты так усердно занялись едой, что даже прекратили разговор. Но и того, что они уже сказали, было для меня вполне достаточно.

Оба солдата служили в Мексике в моем отряде, а после его расформирования завербовались в регулярную армию. О’Тигг на этот раз предпочел голубой мундир пехоты, янки же, как и следовало ожидать, стал конным стрелком, тем более что при его «выправке» пехотинец из него получился бы никуда не годный, а в конно-стрелковых войсках наружность не имеет большого значения. Охотников вступать в американскую армию, особенно в мирное время, немного, и при такой нехватке рекрутов даже такой нескладный верзила, как Верный Глаз, мог считаться находкой.

Очевидно, обоим надоела их служба. Жизнь в пограничных фортах убийственно скучна, а новости о калифорнийском золоте сделали ее невыносимой. Искушение оказалось слишком сильным, и они дезертировали из форта.

Приятели, несомненно, следовали за караваном, а это доказывало, что бежали они из форта Смит, расположенного на берегу Арканзаса, напротив Ван-Бюрена. Они решили идти за караваном, вероятно, чтобы не заблудиться, а кроме того, в случае крайней необходимости можно было бы к нему присоединиться или хотя бы пополнить там свои запасы. Сразу они к нему не присоединились потому, что опасались конвоя, о котором они упомянули в своем разговоре.

По-видимому, им до сих пор везло так же, как и нам, и дезертиры ни разу не столкнулись с индейцами. Этим они скорее всего были обязаны каравану, который отвлекал внимание краснокожих.

Несмотря на свой нелепый вид, Верный Глаз отнюдь не был дураком. Мысль взять с собой тачку, конечно, принадлежала ему, и он сумел также переложить на плечи ирландца обязанность катить ее всю дорогу от форта Смит до Большого леса. Несомненно, такое распределение работы должно было сохраниться и дальше. Однако Патрику это, очевидно, уже надоело, потому что, поев, он снова вернулся к вопросу о тачке.

— Слушай-ка! Ведь мы могли бы теперь обойтись без тачки, раз дошли до места, где водятся бизоны. Их же стрелять не труднее, чем корову. Уж наверно мы не будем без мяса, пока у нас есть порох!

— Дурак! Как раз наоборот: дальше пойдут места, где не найдешь ни одного зверя больше крысы. По ту сторону гор нет никакой дичи, вот там-то мука нам и понадобится. Если мы ее не возьмем, так наверняка погибнем от голода!

— О господи! Лучше уж я потащу этот мешок на спине. В нем осталось не так много, и я справлюсь, если ты возьмешь лопаты и остальное. А ранцы и ящик из-под патронов можно бросить: на что они нам в Калифорнии? По ним ведь сразу видно, что мы дезертиры.

— Об этом не беспокойся! Если в Калифорнии есть солдаты, у них хватит дела и без нас. Не мы одни явимся туда без разрешения на добычу золота. Там, наверное, набралось дезертиров, как мясных мух на падали. А кроме того, Патрик, нам и не придется тащить до Калифорнии ни ранцы, ни тачки.

— Как так? — озадаченно спросил ирландец.

— Мы все это оставим в городе мормонов.

— Да разве караван пойдет туда?

— Конечно, пойдет. В нем половина народу — мормоны, которые пробираются к Соленому озеру. Мы можем пойти за караваном и там же сменять нашу форму на что-нибудь другое и тачку тоже. А на ранцах и патронном ящике можно неплохо заработать.

— На солдатских ранцах и старом патронном ящике? Да за них ничего не дадут!

— Ошибаетесь, мистер Тигг! А что, если я выменяю за них пару лошадей или мулов? Я не собираюсь тащиться пешком до самой Калифорнии. Нет! Из города мормонов я выеду верхом!

— Черт возьми, это здорово! Только как это устроить?

— Ну, так и быть, Патрик, я тебе открою мой план. Правда, я еще не все обдумал, но к тому времени, когда мы перевалим через горы и уж, во всяком случае, когда приедем в город мормонов, все будет в порядке.

— Что же это за план?

Янки ответил не сразу. Обгладывая кость, он, видимо, что-то обдумывал, может быть, как раз то, что собирался сообщить приятелю.

В течение нескольких секунд собеседники молчали, пережевывая мясо. Слышалось только громкое чавканье. Нам с Уингроувом было очень интересно узнать, что скажет Верный Глаз, и мы, сдерживая нетерпение, продолжали прятаться в кустах. Кое-что из его предыдущего рассказа было мне очень неприятно. Я испугался, узнав, что Лилиен может оказаться в городе мормонов. Правда, раньше у меня было такое подозрение, но после ее письма оно совсем рассеялось.

Размышления мои были прерваны голосом стрелка, приступившего к обещанному объяснению.

— Видишь ли, дружище, эти мормоны всерьез занялись военным делом. Но достать солдатское обмундирование им очень трудно, и они его очень ценят. Я собираюсь сбыть им наши ранцы под видом новейших, улучшенных образцов. У нас в форте говорили, что у мормонского генерала — ихнего пророка — денег полные бочки! Он даст нам за эти ранцы любую цену. Понимаешь, мистер Тигг!

— Понимать-то понимаю, да разве их так легко надуть?

— Проще простого. Недаром я пять лет торговал и кое-чему выучился.

— Это верно. Ты ловко тогда подсунул поленья вместо окороков этим балтиморцам — помнишь, ты рассказывал нам в Мексике?

— Конечно, помню. Только однажды я сыграл еще лучшую штуку в Новом Орлеане. Это было лет пять назад, как раз перед тем, как я пошел воевать.

— Какую штуку? Расскажи!

— Видишь ли, я не всегда был таким бедняком, как сейчас. Одно время у меня была доля в шхуне, ходившей из Бостона в Новый Орлеан. Мы грузили ее всякой всячиной для продажи орлеанцам. Они ведь все дураки, эти французишки. Им можно продать мускатный орех из дерева или кирпичную пыль вместо кайенского перца. Мы на этом кое-что заработали. А однажды им взбрело в голову, что можно делать башмаки из кожи аллигаторов и продавать их неграм. Железные гвозди были дороги, и они пустили в ход деревянные, которые на юге не делают, а доставляются с севера. Мы с моим компаньоном решили подзаработать на этом. Нагрузили полную шхуну деревянных гвоздей, отправились из Бостона в Новый Орлеан и уже думали, что мы богачи.

— Ну, и что же? Разбогатели?

— Ничего подобного — чуть совсем не разорились.

— Как же так?

— А вот как. В Новом Орлеане мы узнали, что из затеи с башмаками ничего не вышло. Оказалось, что кожа аллигаторов для них не годится и, кроме того, этих тварей быстро почти всех перебили. Ну, конечно, и деревянные гвозди сразу упали в цене, и куда мы с ними ни совались, нигде не могли получить больше двадцати пяти центов за бушель.

— Мать пресвятая! Только двадцать пять центов!

— Но мы были не такие дураки, чтобы отдать их по такой цене, когда на месте, в Бостоне, они обошлись нам дороже.

— Еще бы! И что же вы с ними сделали?

— Сперва, мистер Тигг, мы были совсем убиты — и я и мой компаньон — и не знали, что предпринять. Но я подумал хорошенько и нашел выход, сообразив, как нам получить за эти гвозди по пятьдесят центов за бушель.

— Как же это?

— Ты видел когда-нибудь башмачные гвозди?

— Я думаю! Разве не ими подбиты наши сапожищи, чтобы им пропасть!

— Вот-вот, только новые они бывают белее.

— Да, я, помню, видел один раз в Нью-Йорке целую бочку таких гвоздей.

— Их обычно держат в бочках. А на что, по-твоему, они похожи?

— Как сказать… Пожалуй, больше всего они напоминают овес. Да, овес, конечно.

— А если бы у них оба кончика были острые, они бы на него еще больше были похожи, а?

— Да, пожалуй.

— Так вот именно это и пришло мне тогда в голову.

— И что же вы сделали?

— Заострили вторые концы у всех гвоздей и продали их вместо овса!

Ирландец совсем онемел от удивления и несколько секунд молча глядел на янки, не зная, верить ему или это просто очередная шутка приятеля, который уже не раз водил его за нос.

Тот глядел на него с невозмутимой серьезностью. Картина была чрезвычайно комичная.

Нам стоило немалого труда не расхохотаться, глядя на эту пару, но желание услышать, что будет дальше, заставило нас сдержаться.

— Врешь! — выдохнул наконец ирландец.

— Я говорю чистую правду, Патрик. Понимаешь ли, в то время овес как раз продавался по пятьдесят центов за бушель, и это покрывало наши расходы и даже давало некоторую прибыль.

— Но как же вы умудрились заострить кончики всех гвоздей?

— Это было нетрудно. Я придумал специальную машину и быстро провернул их через нее. После этого я сам не мог отличить гвозди от овса.

— Да-а, теперь я понимаю. Вот это штука! Ха-ха-ха!

Ни Уингроув, ни я не могли больше сдерживаться, и наш дружный хохот ответил, как эхо, на смех ирландца.

С громким криком: «Индейцы!» — оба солдата вскочили на ноги и бросились в кусты, как испуганные кролики, побросав и вертела и недоеденное мясо. В одну секунду они скрылись из виду, и я тут же пожалел о нашей неосторожности, боясь, что теперь нам не удастся их догнать. Но в этот критический момент мне пришло в голову подать им наш старый мексиканский сигнал, и я с радостью услышал двойной отклик на него. Вскоре из листвы высунулись две курносые физиономии и послышались два удивительных возгласа:

— Да это капитан!

Долгих объяснений не потребовалось. Солдаты и не пытались скрывать, что они дезертировали, так как в мирное время дезертирство не считается таким уж страшным преступлением. В конце концов это вообще было не наше дело, и я был только очень рад, что нашел попутчиков, в преданности которых мог не сомневаться. Силы нашего отряда удвоились, и особенно ценным приобретением был замечательный стрелок Верный Глаз. Теперь мы могли быстрее и свободнее двигаться вперед, вместо того чтобы тайком красться по ночам. Содержимое тачки можно было поделить на две части и навьючить наших мулов, потому что к тому времени наши мешки с провизией наполовину опустели и животным нетрудно было нести этот новый груз. Тачку мы бросили в лесу на удивление какого-нибудь будущего краснокожего археолога из племени шайенов или арапахо.

Мы продвигались теперь более уверенно, но все-таки не без предварительной разведки. Хотя наша четверка могла справиться с дюжиной индейцев, соблюдать осторожность было необходимо, так как в этих местах рыскали военные отряды краснокожих. Река Арканзас берет свое начало именно в этой области Скалистых гор, известной под названием «Парки» и славящейся обилием дичи и пушного зверя.

Пожалуй, ни одна местность в мире не была ареной стольких приключений. Тут Скалистые горы расходятся несколькими отдельными хребтами, или сьеррами, над которыми вздымаются покрытые вечными снегами вершины Пайкс-Пик, Лонгс-Пик и Ва-то-йа, или Камбрес Эспаньола. Между ними, окруженные голыми скалами или темными лесами, лежат вечнозеленые долины, орошаемые прозрачными потоками, защищенные от бурь и отрезанные от всего мира.

Здесь на речках строят свои плотины бобры, по лугам бродят стада бизонов, а в лесах пасутся бесчисленные лоси, антилопы и чернохвостые олени. На окрестных скалах можно порой увидеть горного барана. В ущельях встречается серый медведь — гризли, самый свирепый из американских хищников. Рыжая пума и бурая росомаха, крадучись, скользят по лесным опушкам, порой отнимая добычу у волков и койотов. А черные грифы, парящие в небе, дожидаются исхода этой схватки. Но и другие, более красивые птицы мелькают над этими долинами. То пролетит, сверкая блестящим оперением, дикий индюк, обещая охотнику лакомый ужин. То тетерев или его более крупный собрат — глухарь вспорхнет у края тропы. Реки и озера тоже имеют своих обитателей: белогрудого и серого канадского гуся, уток разнообразных пород, глупых пеликанов, чаек, бакланов и благородных лебедей. В лесах звенит пение многочисленных пестрокрылых певцов, вряд ли известных даже орнитологам.

При всем этом прекрасные Скалистые горы далеко не спокойная страна. В ней есть парки, но нет дворцов, есть плодородная земля, но ее некому обрабатывать, потому что днем ходить по ней опасно. Траппер осторожно крадется там вдоль ручья, боясь даже шептаться со своим спутником, и опасливо оглядывается, кладя новую приманку в капкан. Охотник неслышными шагами проходит по опушке, испуганно вздрагивая от собственного выстрела. Даже индейцы приходят сюда только большими отрядами, потому что земля эта никому не принадлежит, хотя на нее претендуют многие индейские племена. Это место охоты и войны, но там никто не живет. С севера туда приходят кроу и сиу, с юга — кайова, команчи, апачи, хикарилья, с востока — шайены, пауни и арапахо, а с запада стремятся в этот охотничий рай воинственные племена ютов и шошонов. Некоторые из этих племен дружат между собой, другие враждуют. Особенно сильна вражда между кроу и шошонами, пауни и команчами, ютами и арапахо. Юты и кроу относятся к белым дружески, а шайены, кайова и арапахо смертельно их ненавидят. Правда, и юты после частых стычек с охотниками и трапперами утратили к ним доверие и стали их врагами, тем более опасными, что они уже научились пользоваться огнестрельным оружием.

В то время, о котором я пишу, юты, по слухам, были довольно мирно настроены. Мормоны постарались сделать все, чтобы завоевать их дружбу, и поэтому по их территории можно было путешествовать спокойно, но зато дорога до нее была очень опасна.

Мы не были уверены, каким путем пойдет караван через Скалистые горы. За Большим лесом он мог выбрать одно из трех направлений. Южная дорога идет через горный хребет Ратон на Санта-Фе, и в Новой Мексике она известна под названием «путь на Санта-Фе». Но если бы караван собирался идти в Санте-Фе, то, покинув форт Смит, он отправился бы вверх по реке Канейдиан, обогнув с севера плоскогорье Льяно Эстакадо, а потом в Калифорнию долиной реки Хила.

Вторая дорога — «дорога Чироки» — ведет от верховьев Арканзаса вдоль восточного склона Скалистых гор, через перевалы Шайени и Бриджере в центральную долину Большого Бассейна. Я считал, что в это время года караван вряд ли изберет «дорогу Чироки». По всей вероятности, он направился по средней из трех дорог, а именно — от Арканзаса вверх по реке Уэрфано, через перевалы Робидо или Сангре-де-Кристо. Любым из них можно было спуститься в долину Рио-Гранде-дель-Норте, а оттуда через знаменитый перевал Кучетопо — Бизоньи ворота — выйти к верховьям Колорадо. Этот путь, давно известный трапперам и охотникам за бизонами, только недавно стал дорогой к Тихому океану. Будучи самым прямым, он оказался и наиболее удобным.

Интересовавший нас караван покинул Ван-Бюрен с намерением идти по этой дороге, но я знал, что простая случайность может заставить его выбрать другой путь. Но в любом случае дальнейшее путешествие было несомненно связано с большим риском. Нам предстояло идти через области, где белые и краснокожие встречаются только как враги, где стреляют без предупреждения, где, как ни дико это звучит, белые тоже скальпируют своих противников. Неудивительно поэтому, что мы стремились нагнать караван, пока он еще не вступил в опасные горные ущелья. Наши новые спутники сперва не очень охотно соглашались на это. Их тревожила встреча с конвоем. Но, когда мы объяснили им, какой опасностью грозит нам встреча с индейцами, они согласились на наш план с величайшей охотой, тем более что я обещал дать им другую одежду, прежде чем они предстанут перед солдатами конвоя.

Мы по-прежнему старались продвигаться под покровом ночи, иногда при свете луны, а днем лишь в том случае, если поблизости не было видно индейцев. Верхом мы ехали поочередно, но это не очень замедляло наше путешествие. Наши мулы доставляли нам мало хлопот, потому что они уже приучились сами следовать за лошадьми. Мы разжигали костер только где-нибудь в чаще леса или в глубине ущелья и гасили его, как только кончалась наша несложная стряпня. Для такого маленького отряда, как наш, подобные предосторожности при путешествии по прериям были необходимы. Если бы мы и дальше поступали так же, нам, возможно, удалось бы избежать несчастья, о котором будет рассказано ниже.

Когда мы приблизились к устью реки Уэрфано, то, как и ожидали, увидели, что след каравана повернул вверх по ее долине. Мы проехали около семи миль от устья Уэрфано, через заросли ив и тополей, и добрались туда, где караван переправился на левый берег реки. С нашего берега видно было место его ночевки. По-видимому, он ушел отсюда только этим утром — следы были совсем свежие, а костры еще дымились. Здесь реку можно было переехать вброд, и, сделав это, мы оказались в покинутом караваном лагере. С волнением бродил я среди дымившихся костров, стараясь угадать, у какого из них провела ночь моя Лилиен и о чем она думала. Может быть, она снова шептала нежные слова стихов? Как приятно было и мне повторять их! Давно уже я помнил их наизусть. «К тебе летят мои мечты…»

Но не все мои мысли были столь светлы. Любви всегда сопутствуют страдания, страхи и ревность. Как мог я надеяться, что один час, проведенный со мной, пробудил в сердце девушки чувство, способное длиться всю жизнь? Скорее всего, это было лишь легкое увлечение. Может быть, я уже забыт или меня вспоминают с улыбкой, а совсем не со вздохом? Хотя мы расстались совсем недавно, с тех пор произошло столько событий, что всякие воспоминания обо мне могли изгладиться из ее памяти. Она встретила столько новых людей, и разве не мог кто-нибудь из них завладеть ее сердцем? С караваном шли не только грубые скваттеры, но и образованные, можно даже сказать — светские люди, которым было отлично знакомо тонкое искусство ухаживания. А кроме того, в сопровождавшем караван конвое были офицеры. Их красивые мундиры и шпоры, а также обаяние власти делают их всегда и везде опасными для девичьих сердец.

Разве могли они не заметить такую очаровательную попутчицу, как Лилиен? Нет, конечно, нет! И она — как могла она остаться нечувствительной к их вниманию?

Вот почему я с грустным чувством бродил по оставленной стоянке. У опушки рощи, в некотором отдалении до других костров, я обнаружил место, где накануне, очевидно, отдыхала какая-то семья. На эту мысль меня навели разбросанные цветы, которые, как мне казалось, говорили о присутствии женщины. Я подошел ближе. По краям поляны рос шиповник, а трава под деревьями пестрела голубыми лупинусами и алыми пеларгониями. У самых кустов на земле лежал букет, видимо очень тщательно подобранный. Я поднял и осмотрел его. Руки у меня дрожали — даже этот пустяк показался мне частью какого-то хитрого плана. Цветы были очень красивы: по-видимому, их собрали в другом месте, так как поблизости таких я не видел. Кто-то, значит, не пожалел времени и труда, составляя этот букет. Кто именно, трудно было бы угадать, если бы не одно обстоятельство, которое я отметил не без горечи. Стебли цветов были обмотаны желтым шнурком. Я без труда узнал в нем шнурок из кисти от офицерского пояса. По-видимому, эту золотую нить выдернул из своего пояса какой-то драгун!

«Кому же и кем был подарен этот букет?» — размышлял я, мучимый тяжелыми подозрениями, не оставившими меня и после того, как я с досадой швырнул цветы на землю. Но одно соображение успокоило меня. Если букет и был преподнесен Лилиен, то она вряд ли очень дорожила им. Иначе почему бы он валялся здесь? Забыла ли она его или нарочно оставила, не имело значения. И то и другое предположение было мне равно приятно, а третьего объяснения быть не могло. Вскочив в седло, я уже в более бодром настроении поскакал дальше.

После находки букета мое желание догнать караван еще более возросло. Меня давно уже тревожил рассказ Верного Глаза о том, что большую часть каравана составляют не золотоискатели, направляющиеся в Калифорнию, а мормоны, которые собираются присоединиться к своим единоверцам, живущим у Соленого озера.

В караване находилась довольно большая группа «новообращенных», которых вез туда один из мормонских апостолов. Так, по крайней мере, утверждал Верный Глаз, но самого вождя он не видел и не знал, как его зовут. Может быть, это был Джошуа Стеббинс? Такое предположение меня очень беспокоило. До встречи с дезертирами я был уверен, что этот «святой» и его приятель скваттер стремятся в Калифорнию, хотя по временам с тревогой вспоминал слова Су-ва-ни. Теперь же я пришел к убеждению, что Стеббинс был «лисой», сопровождающей стадо «гусей» в город мормонов. Неужели и скваттер поддался отвратительному обману и собрался вступить в их секту и поселиться на Соленом озере? В таком случае его дочери грозила ужасная судьба — насильственный брак с каким-нибудь из мормонских старейшин.

Казалось бы, у меня было достаточно причин для того, чтобы торопиться, и все-таки теперь, подхлестываемый ревностью после находки букета, я был готов пустить своего коня вскачь, если бы наши лошади не нуждались в отдыхе. Мы ведь ехали всю ночь и все утро, и теперь и нам и животным нужна была передышка. Отыскав безопасное место вблизи от покинутого лагеря, мы развели костер и расположились вокруг него.

Мы знали, что караван еще не успел отойти далеко, так как время от времени до нас доносились ружейные выстрелы, раздававшиеся в дальнем конце долины. Это, очевидно, стреляли по какой-нибудь дичи охотники каравана, поскольку местность, где мы находились, изобиловала антилопами и лосями. Утром, проезжая через лес, мы видели целые стада этих животных на расстоянии ружейного выстрела. Даже теперь, когда мы сидели у костра, несколько красавиц антилоп появились на лужайке совсем недалеко от нас. С любопытством посмотрев на наш лагерь, они через минуту скрылись в кустах. Молодой охотник не выдержал. Схватив ружье, он последовал за ними, пообещав нам вкусный завтрак вместо сухого бизоньего мяса, которое мы жарили.

Вскоре послышался выстрел, и вслед за тем Уингроув вышел из леса с убитой антилопой на плече. Когда он приблизился к костру, я сразу заметил, что он чем-то встревожен. Я спросил его, в чем дело, но он, не ответив, отвел меня в сторону и, в свою очередь, осведомился шепотом, не видел ли я кого-нибудь, пока его тут не было.

— Нет, — ответил я. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Если бы это не было совершенно невозможно, я бы поклялся, что только что видел ее.

— Кого? — воскликнул я, вздрогнув, так как сейчас же подумал о Лилиен.

— Да эту проклятую индианку.

— Как, Су-ва-ни?

— Да.

— Не может быть, это не она!

— Я сам бы, наверное, так думал, но только эта краснокожая точь-в-точь она.

— Что же вы видели?

— Только я успел убить козу и собрался взвалить ее на плечо, как заметил, что в кустах промелькнула индианка — вылитая Су-ва-ни. Мне показалось, что она подошла с этой стороны, и я подумал, что вы тоже ее видели.

— А вы рассмотрели ее лицо?

— Нет, я видел только спину. Одета она так же, как Су-ва-ни, и сложением такая же. Провалиться мне на этом месте, если это не она или же ее призрак!

Я не мог поверить, что Уингроув действительно видел Су-ва-ни, но он упрямо твердил свое. Мы знали, что с караваном следуют какие-то индейцы, но трудно было предположить, чтобы среди них была Су-ва-ни. Вокруг нас в прериях тоже всюду были краснокожие, мы даже видели их следы в покинутом караваном лагере, и женщина, которую встретил Уингроув, могла быть одной из них. Так или иначе ее появление говорило о том, что индейцы совсем близко и что нам следует быть особенно осторожными. Мы сейчас же погасили костер и удовольствовались куском полусырого бизоньего мяса, решив зажарить антилопу, когда отойдем подальше и отыщем более укромную «кухню». Забравшись в самую чащу, мы снова зажгли костер, поджарили грудинку антилопы и хорошо закусили. Потом, отдохнув часок, мы отправились в путь, твердо надеясь, что догоним караван еще до захода солнца.

Скоро лес кончился. Дальше дорога шла по открытой равнине, на которой кое-где были разбросаны рощицы и небольшие группы деревьев. Мы осторожно двинулись вперед, стараясь держаться под их укрытием, и скоро оказались у входа в один из каньонов Уэрфано. Там река стиснута отвесными скалистыми берегами, поднимающимися на головокружительную высоту. Обходя тесное, недоступное для повозок ущелье, дорога у входа в него круто сворачивает вправо и только через десять миль снова возвращается к реке. Я знал из отчета военно-топографического управления и о существовании этого объезда, и о том, что он проходит по совершенно безлесному нагорью. Для нашего маленького отряда было слишком опасно ехать там днем. Если какие-нибудь враждебно настроенные индейцы рыскали вблизи каравана, мы неминуемо должны были попасться им на глаза и подвергнуться нападению. А то, что краснокожие бродят в этой местности, было ясно хотя бы по следам, оставленным ими в лагере каравана, не говоря уж о том, что видел утром Уингроув. У них могло и не быть враждебных намерений, но риск был слишком велик, и мы не решались пересечь открытое пространство днем. Нам оставалось либо пережидать в лесу и двинуться дальше после захода солнца, либо сразу углубиться в каньон и попытаться пройти вдоль русла реки. Начиналась самая опасная часть пути, так как в этих местах часто кочуют воинственные индейские племена, совершающие отсюда набеги. Опасность увеличивалась близостью каравана, находившегося, по нашим расчетам, милях в десяти впереди нас. Для него самого риск был невелик, потому что даже без конвоя он был достаточно силен, чтобы отразить нападение индейцев. Но вслед за ним, по всей вероятности, двигался какой-нибудь индейский отряд. Подобно волкам, преследующим стадо бизонов, он намечал себе в жертву не караван, а тех, кто мог случайно отстать от него.

Отсрочка еще на одну ночь приводила всех нас в уныние, а меня в особенности. Нам пришло в голову, что, пробравшись вверх по каньону, мы, может быть, увидим впереди караван. Эта надежда подбодрила нас, и мы без дальнейших колебаний вступили в каньон. Отвесные скалистые стены мрачной расселины уходили ввысь на несколько сотен футов, небо вверху казалось узкой голубой полоской, а вокруг стоял глубокий сумрак. У наших ног ревела и пенилась река, и тропа шла местами по воде. Да, как мы скоро обнаружили, там вилась тропа, и главное — тропа со свежими следами! Не так давно по ней прошел большой табун лошадей. Возможно, это был драгунский конвой или какие-нибудь всадники, отделившиеся от каравана. Вскоре, однако, мы убедились, что и то и другое предположение неверно. По четким следам на полосе ила мы установили одно обстоятельство: лошади были не подкованы. Значит, если кто-то ехал на них верхом, это были не белые, а индейцы. Впрочем, это могли быть дикие лошади. Ведь мы путешествовали в таких местах, где часто встречаются мустанги. Мы уже видели их табуны, правда издалека, так как это очень пугливые животные. Не было ничего невероятного в том, что один из них прошел через каньон. Правда, мустанги предпочитают равнины, но нередко захотят и в горы, карабкаясь по склонам не хуже серн.

Ехал ли кто-нибудь на этих лошадях — вот что необходимо было установить. Но каким образом? Это оказалось нетрудным: пересекая полоску ила, следы лошадей шли одной линией. Очевидно, животные двигались гуськом, чего мустанги никогда не делают. Не оставалось сомнений, что незадолго до нас по ущелью прошел большой отряд индейцев.

Перед нами встал вопрос: двигаться вперед или отступить? Оставаться в ущелье, даже если бы там нашлось удобное для стоянки место, казалось опаснее всего, так как скрыться там ни нам, ни лошадям было негде. Индейцы могли вернуться, и мы очутились бы в ловушке.

Возвращаться назад было слишком обидно. Мы проехали почти половину каньона, не раз с опасностью для жизни переправлялись через поток, карабкались по обломкам скал, рискуя сломать шею себе и лошадям. Нет, лучше ехать вперед, решили мы, рассчитывая, что индейцы успели к этому времени выбраться из каньона. В этом случае можно было продолжать путь без особого риска.

Надежда нас не обманула. Мы миновали каньон, так и не встретив никаких признаков присутствия индейцев, кроме следов их лошадей. Изредка, правда, мы слышали звуки, вселявшие в нас некоторое опасение. Это, как и утром, были выстрелы, но теперь они раздавались не поодиночке. Они доносились со стороны верхней долины. Шум потока заглушал их, и мы, возможно, вообще не обратили бы на них внимания или решили бы, что охотники стреляют по стаду бизонов, приблизившемуся к каравану. Но из-за присутствия индейцев, о котором нам уже было известно, такое предположение отпадало.

Продолжая соблюдать осторожность, мы задержались перед выходом из каньона, и мы с Уингроувом прокрались вперед на разведку. Взобравшись на высокий выступ, мы смогли окинуть взглядом всю расстилавшуюся перед нами долину. И тут наши надежды вспыхнули с новой силой — мы увидели караван.

Нашим глазам открылся замечательно красивый ландшафт. Я видел его впервые, но сразу узнал по рассказам трапперов и описаниям, которые мне приходилось читать. Местность обладала редким своеобразием и прелестью. Особенно бросался в глаза обрывистый холм, поднимавшийся как раз посредине долины. Ошибиться было нельзя. Перед нами высился Одинокий холм — это была долина Уэрфано, равнина, ограниченная с двух сторон отвесными скалами. Ширина ее достигает пяти-шести миль, но примерно в десяти милях от того места, где мы стояли, стены скал сближаются и как будто совсем смыкаются. Но это только кажется. На самом деле за холмом лежит другой каньон. Сама долина очаровательна. Ее ровная, как бильярдный стол, поверхность сплошь поросла ярко-изумрудной травой. Это однообразие нарушается купами тополей, листва которых чуть темнее, и зарослями еще более темного ломоноса, шиповника и ивняка. Кажется, что эти рощицы распланированы умелым садовником, а красота светлых вод Уэрфано превосходит любые искусственные каскады.

Холм, возвышающийся среди равнины почти на двести футов, кажется постройкой каких-то сказочных великанов. Это огромная пирамида, сложенная из гранитных глыб, черных, как уголь, вследствие примеси железной руды. Склоны ее на две трети поросли темно-зелеными кедрами, а над ними громоздятся голые скалы, переходящие в усеченную вершину. Вокруг всего подножия холма лежат огромные камни, скатившиеся вниз под натиском дождя и ветра.

Это единственная возвышенность на равнине. Только виднеющиеся вдали утесы могут сравниться с ней по высоте. Но в этом их единственное сходство, так как утесы сложены из песчаника, а Одинокий холм — из гранита. Таким образом, даже с геологической точки зрения он стоит особняком от окружающего мира и вдвойне заслуживает свое название.

Достойна этой картины и ее рама: красный песчаник утесов и темная зелень можжевельника на их вершинах. Вдали можно различить более строгие очертания большого горного хребта, увенчанного двойной вершиной Ва-то-йа, и над всем этим господствует уходящий в небо Пайкс-Пик. Все эти вершины, сверкающие под полуденным солнцем, и темно-синее небо над ними образуют панораму, по торжественному величию не знающую себе равной на земле.

Мы, пожалуй, долго любовались бы ею, если бы наше внимание не отвлекло маленькое белое пятно в дальнем конце долины. Вокруг него виднелись какие-то темные фигуры. Мы догадались: белое пятно — это парусиновый верх фургона, а темные фигуры возле него — люди. Вероятно, это был фургон, замыкавший караван, так как других не было видно. Мы решили, что они уже скрылись в следующем каньоне. Мы не стали разглядывать, движется ли это фургон или стоит на месте. Караван был виден — и мы думали только о том, чтобы скорее догнать его.

Позвав своих спутников, мы снова сели на лошадей и выехали в долину, не соблюдая больше никакой осторожности, уверенные, что часа через два нагоним караван и что около него индейцы не посмеют на нас напасть. Мы решили ехать прямо к фургону, нигде больше не останавливаясь.

Впрочем, оказалось, что одна остановка необходима. Я ведь обещал своим бывшим солдатам снабдить их гражданской одеждой, прежде чем они встретятся с конвоем. Мы решили заняться этим переодеванием у подножия холма, который находился как раз на нашем пути. Меня радовало, что фургон по-прежнему был виден, то ли не успев доехать до ущелья, то ли остановившись для какой-нибудь починки. Пока Уингроув доставал из мешков одежду, я соскочил с лошади и взобрался на холм. Сделать это было не трудно, потому что, как ни странно, через вершину Одинокого холма проложена тропа. Мне показалось удивительным, что на ней не было обломков гранита, покрывавших склоны в других местах. По ее сторонам громоздились огромные скалы. Вершина холма представляла собой площадку длиной в сорок футов и шириной в двадцать, прорезанную в нескольких местах трещинами. Добраться до нее можно было только по тропе. Каменные осыпи и заросли можжевельника делали крутые склоны совершенно неприступными. У меня не было времени размышлять о своеобразии этого холма. Добравшись до вершины, я навел на долину мою подзорную трубу и тут же чуть не выронил ее из рук при виде представившейся мне картины. Весь фургон, вплоть до колес, был ясно виден, так же как и темные фигуры вокруг него. Из них одни были верхом, другие пешие, а несколько человек лежали неподвижно, распростертые на траве. Кто были последние, я догадался не сразу, но остальных узнал с первого взгляда. Бронзовая кожа обнаженных до пояса тел, длинные волосы, украшения из перьев и развевающаяся одежда — все это могло означать только одно: фургон был окружен индейцами. Но кто же лежит на земле? Неужели его владельцы? Моя страшная догадка тотчас же подтвердилась. Я увидел, что один из трупов, лежащий головой в мою сторону, оскальпирован.

Я смотрел в трубу значительно меньше времени, чем требуется, чтобы рассказать об этом. Едва я понял, что передо мной индейцы, как поспешно спрыгнул со скалы и спрятался за нею. Теперь из-за камня виднелась лишь моя голова и подзорная труба, направленная на долину.

Я продолжал наблюдение. Остальные убитые тоже были белые и, по-видимому, тоже оскальпированы.

Картина говорила сама за себя.

Остановленный фургон с выпряженными лошадьми, из которых две, убитые, лежали под дышлом, толпа индейцев вокруг, трупы на земле, ящики и тюки, разбросанные по траве, — все это указывало на то, что здесь недавно произошла горячая схватка.

Теперь мне стало ясно, что мы действительно слышали залпы, когда ехали вверх по каньону. Индейцы напали на караван или, что более вероятно, на один далеко отставший фургон. Но кто стрелял — конвой или переселенцы?

По-видимому, среди убитых были также индейцы: в стороне я заметил несколько распростертых тел, около которых кучками стояли победители, и догадался, что это были трупы краснокожих.

Куда же делись остальные фургоны? Ведь их было пятьдесят, а здесь я видел лишь один. Не верилось, что индейцы могли захватить весь караван. Если же это случилось, он, вероятно, погиб в верхнем каньоне. Какая же ужасающая резня произошла там! Но нет, этого быть не могло: около фургона было не меньше двухсот индейцев, а их военные отряды редко бывают больше. Если бы индейцы захватили другие фургоны, они бы не толпились около одного. По всей вероятности, эта повозка далеко отстала от остальных; часть лошадей, которые везли ее, была убита во время перестрелки, и она попала в руки торжествующего врага.

Все эти мысли мгновенно пронеслись в моей голове. Среди них была одна особенно тревожная: кому принадлежал покинутый фургон? Со страхом и волнением, напрягая глаза до боли, разглядывал я в подзорную трубу место битвы. Я внимательно осмотрел всю долину, сам фургон, группы индейцев и разбросанные по равнине трупы. Благодарение Богу! Все, как живые, так и мертвые, были мужчины с черными, каштановыми или рыжими волосами.

Мое обследование, занявшее не более десяти секунд, было прервано внезапным движением среди дикарей. Те, кто сидели на лошадях, вдруг отделились от остальных и поскакали по направлению к Одинокому холму. Понять их намерение было нетрудно: когда я неосторожно стал на вершине холма, индейцы заметили меня. Я горько пожалел о своей опрометчивости, но предаваться раскаянию не было времени. Надо было действовать быстро и хладнокровно.

Я не крикнул товарищам о надвигающейся опасности и остался на вершине холма. Я хотел избежать смятения, которое несомненно последовало бы за таким неожиданным сообщением, и спокойно обдумать план действий.

Индейцы находились на расстоянии пяти миль от холма. Им требовалось порядочно времени, чтобы доскакать до него, и я мог потратить две-три минуты на размышление.

Сейчас, оглядываясь на прошлое, я спокойно описываю мысли, следовавшие тогда одна за другой с молниеносной быстротой. Но в ту минуту страх мешал мне рассуждать хладнокровно. Я сразу понял, что наше положение не просто опасно, но безнадежно. Сперва я подумал о бегстве. Я хотел бросить всю поклажу, посадить солдат на мулов и скакать назад в каньон.

План был бы неплох, если бы его можно было выполнить. Однако ущелье находилось слишком далеко, и мулы не выдержали бы такой скачки. Но, даже если бы мы все четверо и добрались до каньона, вряд ли нам удалось бы спастись. В течение какого-то времени можно было защищаться в его теснине, но добраться до выхода мы не смогли бы. Несомненно, часть индейцев поскакала бы в обход и перехватила бы нас там. Опередить их и доскакать до леса, находившегося по ту сторону ущелья, мы не смогли бы, так как путь по каньону был очень труден. Поэтому пытаться бежать не имело никакого смысла. Я понял, что нам остается лишь защищаться. Шансов на успех было мало, но другого выхода я не видел. Нам оставалось или сражаться, или погибнуть без сопротивления. От такого врага мы не могли ожидать пощады.

Но где нам защищаться? На вершине холма? Ничего более удачного мы выбрать не могли. Как я уже говорил, вершина представляла собой небольшую площадку, на которой хватило места для всех нас. Нам достаточно было пригнуться или лечь, чтобы укрыться от стрел индейцев. Кроме того, ружья держали бы противника на почтительном расстоянии от подножия холма. Этот план созрел в моей голове мгновенно, и я, тут же спустившись к своим спутникам, сообщил им о приближении индейцев.

Мои слова вызвали лишь удивление и досаду, но никакого замешательства, а тем более паники. Опытным, закаленным в боях солдатам не раз приходилось бывать под огнем неприятеля, и молодого охотника тоже нелегко было испугать. Все трое сосредоточенно и хладнокровно выслушали мои поспешные объяснения и сразу же согласились на мой план, так как видели, что другого выхода у нас нет. И снова я поднялся на вершину холма, но на этот раз в сопровождении трех моих товарищей. Каждый нес порядочный груз. Кроме ружей, пуль и пороха мы тащили седла и вьюки, а также одеяла и бизоньи шкуры. Не ценность этих предметов побудила нас, не щадя сил, тащить эту ношу на вершину холма — мы собирались с ее помощью перегородить тропу у вершины. У нас осталось время для второго путешествия, и мы, оставив груз наверху, снова бросились вниз. Каждый поспешно хватал то, что попадало под руку: солдатские ранцы, саквояжи, разрубленную тушу недавно убитой антилопы и знаменитый мешок с мукой — словом, все, что могло помочь нам соорудить баррикаду.

Лошадей и мулов мы оставили у подножия холма. Брать их с собой на вершину было не только бесполезно, но и опасно, так как они являлись хорошей мишенью для стрел индейцев. Мы решили, что правильнее всего оставить животных внизу. Дерево, к ветвям которого они были привязаны, находилось в пределах досягаемости наших ружей. Поэтому мы могли оберегать их от индейцев до захода солнца.

Казалось бы, защищать лошадей и мулов не имело смысла, потому что ночью индейцы могли легко ими завладеть. И все же, оставляя их там, мы руководствовались известными соображениями, тоже рассчитывая на темноту. Если бы нам удалось продержаться до наступления ночи, мы могли бы попробовать ускакать. Поэтому нам нужно было во что бы то ни стало отстоять наших животных от индейцев.

У меня нашлось лишь несколько секунд, чтобы попрощаться с моим славным скакуном, погладить изогнутую шею и прижаться губами к бархатной морде. Отважный конь! Испытанный и верный друг! Я готов был плакать, расставаясь с ним. Он отвечал на ласки тихим, жалобным ржанием, словно чувствуя опасность. Вдруг конь громко фыркнул, глаза его засверкали, ноздри раздулись: он услышал топот копыт и почуял врага. Я тоже услышал этот звук и бросился вверх по склону.

Мои спутники были уже на вершине и поспешно сооружали баррикаду. Присоединившись к ним, я тоже принялся за работу.

Наши вещи оказались весьма пригодными для такой цели. Они были достаточно легки и настолько плотны, что их не могли пробить ни пули, ни стрелы.

Когда индейцы приблизились, баррикада была закончена, и мы, притаившись за ней, ожидали их приближения.

Оглушительный боевой клич «ха-улу-у-у», вырвавшийся из сотни глоток, многократным эхом отдался в долине. От этого вопля могло дрогнуть самое мужественное сердце. В нем звучала не просто вражда к бледнолицым, но и жажда мести. Индейцы угрожающе жестикулировали, размахивали копьями и дубинками, натягивали луки. Пролилась кровь, — возможно, кровь их лучших воинов, — и взамен они жаждали нашей крови. Мы видели, что пощады не будет.

Правда, мы знали, что непосредственная опасность нам не угрожает. Это убеждение основывалось на опыте. Мне не раз приходилось встречаться с индейцами на юге, но я знал, что и на севере их тактика та же. Ошибочно полагать, что краснокожие бросаются в бой очертя голову. Они переходят в наступление, только если уверены в победе. В остальных случаях они довольно осторожны, особенно при встрече с белыми трапперами и даже с путешественниками, вступающими на территорию прерий с востока.

Индейцы боятся длинного охотничьего ружья. Только когда не удается военная хитрость или положение становится безвыходным, краснокожий воин идет в открытую атаку. Даже надежда на добычу не соблазнит самого отважного из них приблизиться на расстояние ружейного выстрела, так как он по опыту знает, что это несет смерть.

По всей вероятности, индейцы напали на караван, чтобы ограбить его, и жертвами их были те несчастные, которые, будучи уверены в своей безопасности, отстали от него. Они пали все до единого после отчаянного сопротивления, о чем свидетельствовали лежавшие возле них на траве трупы индейцев. Хотя нападающие и одержали победу, они понесли большие потери, вот почему, бросаясь на нас, они издавали угрожающие крики. Но, несмотря на это, я не боялся, что они тотчас же атакуют наш холм или хотя бы приблизятся к нему. Наши ружья простреливали пространство вокруг него на пятьдесят ярдов, и первый переступивший эту черту вряд ли остался бы в живых.

— Целься точнее! — скомандовал я. — Стрелять только наверняка!

В меткости моих товарищей я был вполне уверен. Верный Глаз недаром получил это прозвище, а как стреляет молодой охотник, я видел сам. Лишь наш ирландец вызывал некоторое сомнение. Точности его прицела мешала излишняя горячность, но зато в его храбрости можно было не сомневаться.

Едва я отдал этот приказ, как появились скакавшие галопом индейцы. Их вопли стали еще яростнее. Чтобы услышать друг друга, нам приходилось кричать изо всех сил. Правда, много говорить не приходилось: время для разговоров кончилось — пора было действовать. Лица, руки и обнаженные до пояса тела приближавшихся индейцев были устрашающе раскрашены. Все громче и громче слышался боевой клич «ха-улу-у-у». Индейцы размахивали оружием, колотили дубинками и копьями о свои обтянутые бизоньей кожей щиты, производя оглушающий шум.

Краснокожие находились уже в сотне ярдов от холма. На мгновение мы растерялись. Если они прямо кинутся в атаку, нас ждет гибель. Конечно, нам удалось бы убить первых нападающих, но ведь на каждого из нас приходилось по двадцати врагов. Мы понимали, что в рукопашной схватке сразу будем либо убиты, либо взяты в плен.

— Не стреляйте! — закричал я, видя, что мои товарищи целятся. — Погодите! Стрелять будем по двое, но еще не время. Ага! Я так и думал!

Как я и ожидал, исступленная толпа внезапно остановилась, и те, что находились впереди, так резко осадили коней, как будто перед ними разверзлась пропасть. Они сделали это вовремя: еще пять шагов — и по крайней мере двое из них были бы выбиты из седла. Мы с Верным Глазом наметили по жертве и условились о сигнале, чтобы выстрелить одновременно. Но индейцы заметили выглядывавшие из-за баррикады дула наших ружей, и этого оказалось достаточно. Верные своей обычной тактике, они не сделали больше ни шагу.

На мгновение вопли умолкли. Всадники, скакавшие сзади, подъехали к передним, и весь отряд столпился на расстоянии менее двухсот ярдов от холма. Индейцы о чем-то возбужденно переговаривались на незнакомом нам языке, но это уже не был прежний страшный боевой клич. По временам молодые воины, хвастаясь своей удалью, проносились галопом у самого подножия холма, размахивали оружием, стреляли из луков и угрожающе кричали. Однако все они благоразумно держались вне досягаемости наших ружей. Мы заметили, что у индейцев было около дюжины ружей и мушкетов, но, по-видимому, незаряженных. Несколько всадников спешились, чтобы их зарядить. Очевидно, индейцы собирались стрелять, но, глядя на то, как неуклюже они обращаются с огнестрельным оружием, мы поняли, что можем не опасаться пуль, так же как и не долетавших до нас стрел.

Несколько всадников, — судя по их головным уборам из перьев, вожди — отъехали в сторону и, по-видимому, совещались. Теперь мы могли как следует рассмотреть наших врагов. Они были так близко от нас, что даже без подзорной трубы я хорошо различал их лица. Я внимательно вглядывался в индейцев, пытаясь определить, к какому племени они принадлежат, опасаясь, не арапахо ли это, от которых белым нечего ждать пощады.

На одном из щитов я увидел изображение окровавленной руки. Страшное подозрение закралось мне в душу — я вспомнил рассказы трапперов об ужасном вожде арапахо по прозвищу «Кровавая Рука». Внешность его подтверждала мои опасения. Это был высокий сгорбленный старик с лицом, изуродованным многочисленными шрамами, и со сверкающими, как угли, глубоко запавшими глазами. Все совпадало с описанием Кровавой Руки. Безусловно, это был он. Итак, на нас напали арапахо во главе с жестоким Кровавой Рукой.

В течение некоторого времени вожди продолжали совещаться, по-видимому придумывая какую-нибудь хитрость. Мы с трепетом ожидали результата их разговора. Я сказал моим товарищам, кто были, по моему мнению, наши враги, и предупредил их, что, если мое предположение правильно, нам нечего ждать пощады. Совещание вождей закончилось, и Кровавая Рука направился в нашу сторону. Отъехав на несколько шагов от остальных, вождь, остановился. Он умышленно поднял вверх свой щит так, чтобы его выпуклость была обращена к нам, но не для защиты, а чтобы показать нам изображенную на нем эмблему. Кровавая Рука знал, какой ужас вселяло одно его имя!

Но гораздо страшнее было то, что он держал в другой руке. На конце длинного, высоко поднятого копья висело шесть только что снятых скальпов. Это явно были скальпы, принадлежавшие белым и снятые с убитых погонщиков или переселенцев, напрасно пытавшихся защитить фургон. Мы все, особенно я, смотрели на них с трепетом, боясь опознать эти жуткие трофеи.

И у меня вырвался вздох облегчения, когда среди них не оказалось того, который я так страшился увидеть.

— Говоришь по-кастильски? — крикнул вождь дикарей на ломаном испанском языке.

Я не удивился, услышав испанскую речь из уст индейца. Многие из них перенимают его у мексиканских торговцев или у своих пленных.

— Да! Чего хочет от нас воин с кровавой рукой на щите?

— Бледнолицый, должно быть, чужой в этой стране, если задает такой вопрос! Чего хочет Кровавая Рука? Скальпы бледнолицых и их жизни!

Индеец произнес это торжествующим тоном и презрительно расхохотался. Очевидно, он считал свою кровожадную жестокость доблестью и гордился тем, что его имя вызывает ужас. Было совершенно очевидно, что вести с ними переговоры бесполезно. Но, как известно, утопающий хватается за соломинку.

— Арапахо! Мы тебе не враги! Зачем тебе отнимать у нас жизнь? Мы мирные путешественники и не хотим ссориться с нашими краснокожими братьями!

— Краснокожими братьями? Ха-ха-ха! У тебя язык змеи, а сердце зайца! Гордый арапахо тебе не брат. Для Кровавой Руки все белые — враги! Вот, полюбуйся на их скальпы на его щите. А здесь, на копье, еще шесть свежих, но скоро будет десять. Не зайдет солнце, как скальпы четырех презренных бледнолицых, укрывшихся здесь на горе, повиснут на копьях арапахо!

Возразить на это было нечего, и я промолчал.

— Эй, собаки! — злобно продолжал индеец. — Спускайтесь все сюда и отдайте оружие!

— Может быть, и скальпы тоже? — проворчал Верный Глаз. — Ну нет! Я его так дешево не отдам! Слушай, ты, красная перчатка! — продолжал он громче, слегка высунувшись из-за камня. — Посмотри, какие у меня волосы! Что за цвет — на редкость! Как раз для украшения твоего щита! Только, если тебе нужен мой скальп, тебе придется самому подняться за ним сюда!

— Ак! — воскликнул индеец, нетерпеливо взмахнув рукой. — Презренный желтоволосый не стоит слов вождя, а скальп его не годится для щита воина. Мы отдадим его нашим собакам или выбросим волкам прерии!

— Мне все равно, что ты с ним сделаешь, когда он окажется у тебя. Но разве тебе не хочется его получить?

— Ак! Кровавой Руке надоел этот разговор. Выслушай мое последнее слово, вождь бледнолицых! Спускайтесь вниз и отдайте нам ваши ружья. Кровавая Рука пощадит ваши жизни. Если же вы вздумаете сопротивляться, он прикажет пытать вас огнем, а потом его воины заживо срежут мясо с ваших костей. Не одна, а сто смертей ждут вас, и Великий Дух племени арапахо улыбнется при виде такой жертвы!

— А если мы не станем сопротивляться?

— Тогда останетесь в живых. Кровавая Рука ручается вам в этом честью воина!

— Честью воина! — воскликнул Верный Глаз. — Сказал бы лучше — честью разбойника! Ему хочется захватить нас в плен и содрать наши скальпы без боя. Можете мне поверить, капитан, эта краснокожая лисица только того и добивается!

— Зачем же Кровавой Руке сохранять нам жизнь? — удивленно спросил я. — Разве не сказал он только что, сейчас, что все бледнолицые враги?

— Да, это так. Но они могут стать друзьями. Кровавая Рука задумал одно дело, для которого они пригодятся как помощники.

— Не может ли Кровавая Рука открыть нам свой замысел?

— Охотно. Его храбрые воины захватили много ружей, но не знают, как обращаться с ними. Белые охотники научили этому наших врагов — ютов, от пуль которых теперь редеют ряды арапахо. Если бледнолицый вождь и три его спутника согласятся остаться в отряде Кровавой Руки и научат его воинов великому волшебству стрельбы из ружей, им будет дарована жизнь. Кровавая Рука окружит почетом молодого военачальника и Белого Орла лесов.

«Военачальника? Белого Орла? Откуда он знает?»

— Но, если вы не покоритесь, — продолжал индеец, прерывая мои размышления, — Кровавая Рука сдержит свое слово. Вам не спастись! Вас всего четверо, а воинов арапахо так же много, как деревьев в Большом лесу. И каждый из них, убитый вашим оружием, будет жестоко отомщен!

— Клянусь Богом, капитан, — воскликнул О’Тигг, который не знал испанского языка, — этому индейцу надо всадить в грудь хороший кусок свинца! Я думаю, это можно сделать из моего мушкета — он принадлежал сержанту Джонсону и считался у нас в форте самым дальнобойным ружьем. Не попробовать ли? Скажите только слово!

Удивленный последними словами вождя арапахо, я не обратил внимания на то, что сказал ирландец. Уингроув тоже на знал испанского языка. Повернувшись к нему, я стал переводить речь индейца, но не успел произнести и двух слов, как громкий выстрел из мушкета заглушил все звуки и синий дым, окутавший площадку, скрыл нас друг от друга. Излишне объяснять, что это выстрелил ирландец, приняв мое молчание за знак согласия. Из дымовой завесы слышался его восторженный крик:

— Ура! Я сбил его! Честное слово, сбил! Я знал, что этот мушкет не подведет. Ура!

Эхо выстрела смешалось с дикими мстительными криками, донесшимися из долины. Дым через минуту рассеялся, и мы снова увидели индейцев. Лошадь Кровавой Руки билась в траве в предсмертных судорогах, а сам он стоял рядом, выпрямившись во весь рост и по-прежнему держа в руках щит и копье.

— Здорово! Вот замечательный выстрел! Правда, капитан?

— За этот выстрел нам, возможно, придется поплатиться скальпами, — ответил я.

Мне было ясно, что ни о каком мирном соглашении больше не могло быть и речи, даже если бы мы пообещали превратить в метких стрелков всех воинов отряда.

— Ха-ха-ха! — донесся злобный хохот арапахо. — Смерть бледнолицым предателям!

Потрясая над головой кулаком, вождь индейцев скрылся в толпе своих воинов.

Напрасно мы пытались возобновить прерванные переговоры. Те дружелюбные намерения, которые, возможно, и были у Кровавой Руки, сменились самой страшной враждой. Молча хмурясь, он стоял среди своих воинов, не удостаивая нас ни единым словом. Другие вожди тоже не снисходили до ответа на наши оклики, и лишь рядовые воины выкрикивали оскорбления, угрожающе размахивая копьями. Нам пришлось отказаться от надежды на благополучный исход этой встречи.

Был ли индейский вождь искренен, делая нам свое предложение, или хитрил, чтобы заполучить наши скальпы без боя, мы в то время решить не могли. Возможно, он не собирался нас обманывать, но, с другой стороны, мне приходилось слышать, что он уже не раз прибегал к подобным уловкам. Но нам некогда было ломать над этим голову, так же как и над вопросом, откуда вождь арапахо узнал, кто мы такие. Почему он назвал нас «Белым Орлом лесов» и «молодым военачальником»? Правда, он мог заметить мой мундир. Но прозвище молодого охотника? Оно было настолько необычно, что Кровавая Рука не мог употребить его случайно. Значит, он каким-то необъяснимым образом узнал, кто мы такие и каковы наши намерения. Нам невольно вспомнилась таинственная индианка, которую Уингроув видел утром в лесу. Но мы не имели возможности обсудить этот вопрос. У нас хватило времени только лишь для самых туманных предположений, потому что в эту минуту индейцы дали по нам залп из ружей, которые они наконец зарядили. Однако очень скоро мы поняли, что особенно бояться нам нечего, так как они не умели обращаться с огнестрельным оружием и ранить кого-нибудь из нас могла лишь шальная пуля.

Пожалуй, вождь действительно хотел, чтобы мы обучали стрельбе его воинов, потому что индейцы стреляли плохо и неумело. Но все же нам грозила некоторая опасность, ибо захваченные ими ружья — преимущественно старинные мушкеты большого калибра — били на далекое расстояние. Мы слышали, как их пули щелкали о скалы, и одна или две просвистели над нашими головами. Какая-нибудь из них могла случайно попасть в нас, и, чтобы избежать этого, мы, скорчившись, притаились за баррикадой, как если бы в нас целились самые искусные стрелки. Мы не отвечали на их огонь. О’Тиггу не терпелось выстрелить еще раз, но я категорически запретил ему это. После того как он попал в лошадь вождя, индейцы отступили за пределы досягаемости даже ружья сержанта.

От толпы нападающих отделились два отряда, которые поскакали вокруг холма в противоположных направлениях. Мы сразу поняли их цель. Они заметили наших лошадей и решили завладеть ими. Мы знали, как важно воспрепятствовать их намерениям. Если бы нам удалось отстоять лошадей до наступления темноты, мы могли попробовать спастись бегством. Наш план мог не удаться из-за целого ряда непредвиденных случайностей, но вместе с тем так же неожиданно могли возникнуть и благоприятствующие обстоятельства. Надежда была невелика, но выбора у нас не было — иначе мы неминуемо попали бы в руки безжалостного врага.

Нас поддерживала мысль о том, что мы не первые попали в такое положение и что многим нашим предшественникам удавалось спастись. Ведь не раз на маленький отряд отважных трапперов нападало целое индейское племя. Многие из них, конечно, погибали, но некоторые оставались в живых и впоследствии рассказывали об этом опасном приключении. Смелого человека убить не так-то просто. Отчаянное нападение часто оказывается лучшей защитой, и три или четыре ружья в искусных руках могут проложить путь сквозь целую толпу врагов.

Все наши помыслы были направлены на то, чтобы не позволить врагу завладеть лошадьми и мулами. Трое из нас следили за животными, а четвертый — за неприятелем у противоположного склона холма.

Среди скал опять раздались дикие вопли, и индейские всадники галопом поскакали вокруг холма, стуча по щитам и размахивая оружием. Они проделывали это для того, чтобы напугать наших животных и заставить их сорваться с привязи. Но маневр краснокожих не достиг цели. Мулы становились на дыбы, лошади ржали и били копытами, однако длинные ветви, к которым они были привязаны, только гнулись, но не ломались. Действуя как пружины, они давали полную свободу движения перепуганным животным. Поводья не лопнули, ни одно лассо не порвалось, ни одна петля не соскользнула! Первая попытка завладеть нашими лошадьми окончилась неудачей. Краснокожие всадники снова и снова повторяли свои попытки, но столь же безрезультатно.

Однако арапахо придвигались все ближе. Они носились вокруг холма, описывая все более тесные круги. Приближаясь к нам, всадники мгновенно прятались за лошадей — мы видели лишь руку, державшуюся за гриву, и ногу на крупе лошади. Стрелять в них не имело смысла. Мы, конечно, могли попасть в лошадь, но всадники были в полной безопасности. Иногда медно-красная физиономия мелькала среди развевающейся лошадиной гривы, но скрывалась прежде, чем мы успевали в нее прицелиться. Эта безумная скачка продолжалась довольно долго, причем индейцы все время пронзительно кричали, словно уже дрались врукопашную.

Мы были слишком осторожны, чтобы тратить заряды на лошадей, и приберегали их для какого-нибудь всадника, более опрометчивого, чем другие. Вскоре нам представился удобный случай.

Два воина решили во что бы то ни стало захватить наших лошадей. С ножами в руках они понеслись вокруг холма, очевидно намереваясь перерезать поводья и лассо. Подбадриваемые выкриками своих товарищей, они забыли об осторожности и повернули прямо к дереву, у которого, тесно прижавшись друг к другу, стояли наши животные. Но, когда они подскакали почти вплотную к дереву, один из мулов быстро повернулся и лягнул приближающуюся лошадь в морду. Та кинулась обратно. Вторая лошадь последовала за ней, и оба всадника попали под наш прицел. Они попытались переброситься через спины своих лошадей, но наши пули опередили их. Когда дым рассеялся, мы увидели, что оба индейца лежат неподвижно на траве. Наши выстрелы оказались для них роковыми.

Урок этот на время охладил воинственный пыл индейцев. Напуганные судьбой своих товарищей, они с криками и угрозами отошли за пределы досягаемости наших ружей. Очевидно, среди них не нашлось больше смельчаков, желающих рискнуть жизнью ради славы.

Индейцы некоторое время продолжали свою скачку вокруг холма. То один, то другой вдруг подъезжал ближе, укрываясь за лошадью, так что его совсем не было видно. Это проделывали молодые воины, очевидно чтобы похвастаться своей смелостью и искусством верховой езды. Пока они не приближались к нашим лошадям, мы не обращали на них внимания. Иногда над гривой лошади показывалась размалеванная физиономия, и мне приходилось удерживать моих товарищей от выстрела по этой соблазнительной мишени. Ведь в случае промаха мы уронили бы себя в глазах врагов, тогда как нам совершенно необходимо было поддерживать в них уверенность в неизменной смертоносности огнестрельного оружия.

Скоро мы заметили перемену в их тактике. Скачка прекратилась. Всадники разбились на небольшие группы и окружили холм. Большинство сошли с лошадей, и только несколько человек продолжали разъезжать от группы к группе. На таком расстоянии мы не могли попасть в индейцев из наших ружей, разве только из мушкета, однако они продолжали старательно укрываться за лошадьми.

Сначала нам казалось, что они заняли эту позицию, желая отрезать нам пути к отступлению, но скоро мы поняли, что ошиблись. Спуститься на равнину можно было только в двух местах — по противоположным склонам холма, — значит, окружать его было бессмысленно, так как индейцы легко могли задержать нас и без этого.

План их стал ясен. Они распределили между собой имевшиеся у них мушкеты по три-четыре на группу и открыли безостановочную пальбу сразу со всех сторон, что сделало наше положение довольно серьезным. Баррикада защищала нас только с одной стороны, и, имей мы дело с хорошими стрелками, нам грозила бы неминуемая гибель. Нам пришлось отступить к центру площадки, чтобы края ее несколько укрыли нас. Пули время от времени ударялись о скалы, осыпая нас градом каменных осколков, но ни разу никого не задев. Тем не менее мы сознавали, что в нашей обороне есть уязвимое место, и это нас сильно беспокоило. Дело в том, что вокруг холма лежало много оторвавшихся от него гранитных глыб, за которыми можно было спрятаться от пуль. Другие такие же глыбы были разбросаны по склонам и являлись удобной защитой для нападавших, если бы они вздумали взять нас приступом. Индейцы могли спрятаться и в густой зелени росшего там можжевельника. Он покрывал холм до половины высоты совершенно непроницаемой для глаз порослью. Хотя, кроме ранее упомянутой тропы, другого пути к вершине не было, такие ловкие противники, как наши, могли незаметно вскарабкаться прямо по склону. Мы не понимали, почему это не пришло им в голову. Ведь стоило всадникам смелым броском подскакать к холму, оставить у подножия лошадей и ринуться на скалы, и они без всякого риска подобрались бы к нам под прикрытием камней и деревьев. Мы бы не осмелились выйти им навстречу на край площадки, подставив себя таким образом под выстрелы, да и туча стрел, пущенных индейцами, принесла бы нам верную гибель. В то же время, стоя на месте, мы оказывались целиком во власти тех, кто вздумал бы взобраться по скалам. Человек сорок индейцев, подкравшись одновременно со всех сторон, одолели бы нас очень быстро. Удивленные, почему индейцы не понимают преимущества такой атаки, мы было решили, что эта мысль так и не придет им в голову. Однако скоро нам стало ясно, что мы недооценили хитрость наших врагов. Индейцы вдруг снова вскочили на коней, и Кровавая Рука, стоявший на виду среди самой большой группы воинов, отдал им какое-то приказание. И тут повторилось то же, что происходило при попытке угнать лошадей. Но теперь в этом маневре участвовал весь отряд, не исключая вождей, скакавших вместе с остальными. Только стрелки не двинулись с места и продолжали стрелять, укрываясь за лошадьми.

Снова началась скачка вокруг холма, причем с каждым кругом индейцы все приближались. Мы поняли, что это и был как раз тот план нападения, которого мы опасались. Судя по их жестикуляции, наши противники собирались идти на приступ. Мы подползли к баррикаде и направили ружья на кружившихся всадников, не обращая больше внимания на стрельбу снизу. Все мы были очень возбуждены, и я снова напомнил моим товарищам, что стрелять можно только наверняка — ведь от первых выстрелов зависели успех или поражение. Если бы нам удалось сбить двух или трех индейцев, это могло бы задержать, а может быть, и отбросить нападающих. Зато промах решил бы нашу судьбу бесповоротно. Самая отчаянная попытка пробиться была бы бесполезна, так как наших лошадей угнали бы раньше, чем мы добрались бы до них. Пешком спасаться было невозможно: индейцы сразу настигли бы нас на равнине, даже если бы нам удалось прорвать их кольцо.

Ближе и ближе надвигались индейцы, но стрелять было бессмысленно, так как нам были видны только руки, ноги и изредка головы. Наконец враги оказались в опасной зоне. Еще минута — и некоторые из лошадей остались бы без всадников, но индейцы, очевидно, осознали грозившую им опасность. Несмотря на хвастливые выкрики и взаимное подбадривание, они не осмелились сделать решительный бросок вперед. Каждый боялся, что именно он окажется жертвой.

Вдруг по рядам индейцев пронесся какой-то клич, и в ту же минуту передние всадники круто повернули прочь от холма, и весь отряд последовал за ними. Прежде чем мы пришли в себя от удивления, они оказались уже за пределами наших выстрелов и снова остановились на равнине.

Непосредственная опасность миновала, и сердца наши забились ровнее. Мы вообразили, что дикари все-таки не поняли возможности штурма либо боялись понести большие потери. Так или иначе они, видимо, решили ждать ночи. Нам это было на руку, и мы уже поздравляли себя с тем, что обстоятельства изменились в нашу пользу. Но радоваться нам пришлось недолго. Индейцы не проявляли намерения расположиться на отдых и, не сходя с лошадей, столпились на равнине. Вожди во главе с Кровавой Рукой снова оказались в центре толпы. Мы видели, что он обратился к своим воинам с речью. Смысла его слов мы не могли разобрать, но все его жесты выражали страшную ярость. Затем вождь повелительно указал рукой в сторону фургона, отдавая какое-то приказание, которому индейцы мгновенно повиновались. Около дюжины всадников отделились от толпы и поскакали к месту недавнего сражения. Оставшиеся на месте спешились и пустили лошадей пастись. Но это вовсе не означало прекращения военных действий. Индейцы столпились вокруг своих вождей, которые по очереди что-то говорили. Видимо, обсуждался какой-то новый план действий. Мы стали следить за отъехавшими всадниками. Как мы и ожидали, они остановились около фургона, но сперва даже в подзорную трубу невозможно было разобрать, что они делали, окружив его. Наконец толпа рассеялась, и мы все поняли. Индейцы запрягли в фургон несколько лошадей, и они потащили его в сторону холма. Под крики диких погонщиков лошади галопом мчались вперед, и фургон, видимо, ничем уже не нагруженный, быстро катил по ровному лугу. Через несколько минут он поравнялся с толпой индейцев, которые немедленно его окружили. С горы мы все хорошо видели. Нам недолго пришлось задумываться над тем, для чего индейцам понадобился фургон. Лошадей отпрягли и отвели в сторону. Несколько воинов, согнувшись, присели за колесами, ухватившись за их спицы. Другие укрылись позади него. Сомнений не оставалось. Укрываясь за широкой дощатой обивкой повозки и за искусно развешанной по ее бортам одеждой, дикари могли приблизиться к холму в полной безопасности. С тревогой наблюдая за их действиями, мы не в силах были ни предотвратить, ни задержать наступление. Сидевшие за колесами индейцы легко толкали их вперед, не подвергаясь ни малейшей опасности. Даже руки их не были видны, так как одеяла и плащи из бизоньих шкур целиком закрывали колеса. Те же, что находились сзади, тоже подталкивали огромный экипаж без всякого риска. Мы были совершенно беспомощными. Слышались крики дикарей, скрип колес; все ближе и ближе надвигалась громада, словно чудовище, готовое пожрать нас.

Мы чувствовали, что наша гибель неминуема. Было ясно, что дикари сейчас окружат нас, взберутся по скалам и набросятся сразу со всех сторон, и, как бы отчаянно мы ни защищались, нам придется расстаться с жизнью.

Сознание того, что мы погибнем в бою, с оружием в руках, и отомстим за нашу смерть, пав среди вражеских трупов, было очень слабым утешением. Никто из нас не был трусом, и все-таки мы не могли без боязни думать о том, что нам грозит, и притом так скоро. Мы понимали, что через несколько минут индейцы кинутся на нас и начнется последняя смертельная схватка.

Нет ничего удивительного, что наши сердца сжимались при виде надвигавшегося фургона. Мы чувствовали себя, как жители осажденного города, со страхом смотрящие на катапульту или мощный таран. Но даже смотреть мы могли, только рискуя жизнью. Всадники с мушкетами в руках приблизились к нам одновременно с фургоном, укрываясь за лошадьми, и снова начали беспорядочную, но все же опасную стрельбу. Пули, засвиставшие вокруг, заставили нас лечь на землю, и мы только время от времени приподнимали головы, следя за продвижением нападающих. Мускулистые руки непрерывно вращали колеса фургона. Подталкиваемый, кроме того, сзади, он медленно, но верно приближался к нам. Стрелять было бесполезно, так как пули все равно не пробили бы его. Вот если бы у нас была гаубица! Одним выстрелом можно было бы разбить это сооружение из дубовых и ясеневых досок и уничтожить толкавших его людей.

Фургон все приближался, останавливаясь только, когда под колесо попадал крупный камень. Преодолев препятствие, он снова двигался вперед и наконец докатился до холма, о чем сейчас же возвестили торжествующие крики индейцев. Мы заглянули вниз, забыв о пулях, и увидели, что фургон стоит у подножия, среди обломков скал, въехав передней частью под деревья. Он был больше не нужен штурмовавшим холм индейцам, которые, укрываясь теперь за камнями, перебегали от одного к другому, пока весь холм не оказался окруженным. Мы не могли помешать этому маневру, так как они исчезали за новым укрытием прежде, чем мы успевали прицелиться. К тому же свинцовый ливень снова заставил нас отступить за нашу баррикаду.

Мы напряженно ждали, не зная, как поступить дальше. Действия наших противников и их полное молчание сбивали нас с толку. Если они не собирались брать холм штурмом, им не для чего было его окружать. Но под прикрытием фургона к нему подобралось всего около дюжины индейцев, и вряд ли они решились бы встретиться с нами лицом к лицу. Мы терялись в догадках. Как вдруг… Что это? Медленно клубясь, кверху стал подниматься голубоватый столб дыма… еще один, еще! Они возникли сразу со всех сторон. Послышался треск горящей травы и сучьев. Вокруг нас разводили костры! Столбы дыма, сперва прозрачные, быстро стали густыми и темными. Расширяясь, они слились, окутали скалы и клубами устремились к вершине. Скоро дым заволок нашу площадку, и мы видели дикарей на равнине словно сквозь темную вуаль. Те из них, у кого были ружья, продолжали стрельбу, а остальные спешились и бросились к холму. Дым все сгущался и скрыл их от нас. Мы не видели больше ни неба, ни земли под ногами, ни друг друга. А стрельба снизу все продолжалась, пули свистели у нас над головами, и в ушах стоял гул от пронзительных, яростных криков наших врагов. Слышался треск ветвей и шум пламени, но огня не было видно — только густой дым, поднимавшийся непрерывными волнами, все плотнее окружал нас. Мы чувствовали, что нам не хватает воздуха. Оставаться на холме значило погибнуть от удушья. Нет! Мы согласились бы на любую смерть, но не на эту. Лошадей наших, конечно, уже угнали; и пробиваться к ним было поздно. Но это не остановило нас — мы решили умереть с оружием в руках. Вскочив на ноги и став рядом, почти касаясь друг друга, мы крепко сжали ружья. Держа наготове ножи и пистолеты, мы подошли к краю площадки и, спрыгнув с нее, нащупали дорогу. Без всяких предосторожностей, с решимостью отчаяния, мы устремились вниз. Навстречу поднимались клубы дыма, потом почувствовался жар трещавших костров. Не обращая на них внимания, мы бежали напролом, пока сквозь огонь и дым не выбрались на равнину. Но там нас встретили дубинки и копья. Треск наших выстрелов терялся в диких воплях, а тела убитых нами сразу заслоняла окружавшая нас толпа. Некоторое время мы отбивались, прижавшись спиной друг к другу, но скоро нас разъединили, и каждому пришлось сражаться в одиночку с целой дюжиной индейцев. Схватка была непродолжительна. Для меня, по крайней мере, она кончилась почти в ту же минуту, как я оказался отделенным от товарищей. Я лишился сознания от удара по голове, и последней мыслью моей было: это смерть.

Когда сознание постепенно вернулось ко мне, я долго не мог понять, что со мной и где я нахожусь. Надо мной было синее небо и золотое солнце. Больше я ничего не видел. Я попробовал повернуть голову, но это мне не удалось. Мне показалось, что я брежу. Или я, как Прометей, лежу на спине, прикованный к скале? Нет, это не так — я почувствовал, что стою прямо, словно пригвожденный к стене, а мои руки широко раскинуты, как будто какая-то невидимая сила держит их. Голову мою тоже что-то держало — я не мог ни повернуть ее, ни наклонить. В мое лицо впился ремень. Мой рот был заткнут куском дерева, мешавшим мне дышать.

Вскоре я почти полностью пришел в себя. Какие-то существа мелькали перед глазами. То летали птицы — большие черные птицы, в которых нетрудно было признать стервятников. А откуда-то снизу ко мне доносились пронзительные звуки. Я узнал их — это была индейская песня смерти.

Знакомые звуки окончательно прояснили мой мозг: я вспомнил осаду, дым, беспорядочную схватку и все, что ей предшествовало. Меня не убили. Я жив и в плену.

«Где же мои товарищи? — думал я. — Живы ли? Вряд ли. Лучше для них, если они погибли!» Меня не радовало сознание того, что я живу. Страшная песня не обещала мне ничего хорошего. Я знал, что следует за ней!

У меня болело все тело, горячее солнце жгло лицо. Узкие ремни впивались в руки и ноги. Один из них перетягивал горло, а кляп во рту мешал дышать. Голова раскалывалась на части, темя горело, точно его обварили кипятком. Ужасная мысль поразила меня: неужели я оскальпирован? Я попытался поднять руку, чтобы удостовериться в этом. Но напрасно — я не мог пошевелить даже пальцем.

Напрягая память, я сообразил, что, если меня не перенесли в другое место, я должен находиться в долине Уэрфано, около Одинокого холма. А может быть, даже на его вершине? Я помнил, как мы спустились вниз, на равнину, как меня ударили и как я упал без сознания. Но ведь индейцы могли снова принести меня на холм.

Да, я находился на какой-то возвышенности, поскольку не видел перед собой земли. По всей вероятности, на вершине холма. Такое предположение подтверждалось тем, что голоса доносились ко мне снизу.

Песнь смерти оборвалась. Я услышал крики, — очевидно, слова команды, резко и злобно произнесенные на гортанном языке арапахо. Вдруг, уже ближе ко мне, раздались голоса двух людей, разговаривавших между собой. Говорили индейцы. Постепенно голоса становились отчетливее. Индейцы приближались. Они остановились совсем рядом, хотя я по-прежнему их не видел. Вдруг чьи-то пальцы сдавили мое горло, а по щеке скользнуло холодное лезвие ножа, и его заостренный конец сверкнул у меня перед глазами. Я вздрогнул, думая, что смерть близка. Но я ошибся.

Раздался скрип разрезаемого ремня. Моя голова освободилась, хотя кляп по-прежнему оставался во рту.

Теперь я мог оглядеться. Моя догадка оказалась правильной: я находился на вершине холма, на самом краю площадки, и видел всю долину, раскинувшуюся внизу.

По обе стороны от меня стояли раскрашенные индейцы. Один из них — простой воин, а второй — вождь. Я сразу узнал длинную, тощую фигуру и волчье лицо Кровавой Руки, свирепого вождя арапахо! Только сейчас я заметил, что обнажен до пояса. Меня это не удивило. Естественно, что индейцы сорвали с меня одежду, прельстившись моим мундиром с желтыми пуговицами, которые, по их мнению, были сделаны из чистого золота. Но очень скоро мне предстояло узнать, что они раздели меня совсем по иной причине.

И тут я понял, что сделали со мной арапахо: я был привязан ремнем к деревянному кресту.

Молчание нарушил торжествующий голос индейского вождя.

— Хорошо! — закричал он на ломаном испанском языке, как только заметил, что я взглянул на него. — Хорошо! Бледнолицый еще жив! Сердце Кровавой Руки радуется этому! Дай ему выпить огненной воды, пусть к нему вернутся жизнь и силы, чтобы смерть показалась еще страшней!

Индеец, к которому было обращено приказание, тотчас же вынул у меня изо рта кляп и, поднеся к моим губам тыквенную бутыль, наполненную виски, влил его мне в рот. Напиток немедленно произвел действие, которого добивался вождь. Не успел я проглотить жгучую жидкость, как силы начали возвращаться ко мне, и я еще ярче представил себе, какие ужасы меня ждут.

Размахивая перед моими глазами длинным испанским ножом, вождь продолжал:

— Бледнолицая собака! Теперь ты увидишь, как Кровавая Рука умеет мстить врагам своего народа! Убийцу пумы и Белого Орла ожидают не одна, а сотня смертей. Они насмеялись над девушкой лесов, и она последовала за ними. Она будет отомщена, и Кровавая Рука тоже порадуется.

С дьявольским смехом вождь поднес нож к моему лицу, словно собираясь вонзить его мне в глазах. Но он хотел только напугать меня.

«Стало быть, — подумал я, — Уингроув еще жив, а проклятая Су-ва-ни где-то поблизости!»

— Карамба! — вновь вскричал дикарь. — Что тебе обещал Кровавая Рука? У живого снять мясо с костей? Но нет, этого мало. Арапахо придумали более сладкую месть, которая успокоит души убитых воинов.

После еще одного взрыва сатанинского смеха, пожалуй, более жуткого, чем все его угрозы, вождь продолжал:

— Бледнолицая собака! Ты отказался научить арапахо стрелять из мушкетов, но все же ты дашь им один урок, прежде чем умрешь. Ты скоро узнаешь, какую приятную смерть мы тебе приготовили. Ак! Поторопись, — продолжал он, обращаясь к индейцу, — подготовь его для жертвоприношения. Кровь наших братьев взывает о мести. Вот это сделай белым с красным пятном в самой середине, а остальное выкрась в черное.

Эти таинственные слова сопровождались соответствующими жестами. Острием ножа Кровавая Рука начертил круг на моей груди, как будто вырезывал его на коре дерева. Царапина была неглубока, но все-таки на коже выступила кровь. Когда же вождь произнес «красное пятно в самой середине», он, как бы желая пояснить свои слова, сделал ножом глубокий укол, из которого потекла кровь уже обильнее. Я не мог бы уклониться, даже если бы он вонзил нож по самую рукоятку, так крепко был я привязан к столбу. Не мог я и ответить на его угрозы или спросить, что он намерен со мной делать: у меня во рту по-прежнему был кляп. Впрочем, любые мои слова были бы бесполезны. Я знал, что, если бы я обратился к вождю с мольбой о пощаде, он ответил бы мне одними насмешками и издевательствами. Пожалуй, было к лучшему, что я не мог говорить.

Дав последние указания своему спутнику и еще раз повторив тем же торжествующим тоном свои кровожадные угрозы, вождь отошел в сторону, и я потерял его из виду. Судя но шуму, время от времени долетавшему до меня, я понял, что он спустился с холма и вернулся к своим воинам.

Теперь наконец я мог посмотреть вниз. Раньше мне было не до этого. Пока Кровавая Рука стоял около меня, блестящее лезвие его ножа непрерывно мелькало у меня перед глазами, и я не знал, в какой момент этому свирепому дикарю придет в голову прикончить меня. Теперь, когда он ушел и я получил передышку, мой взгляд невольно устремился вниз. Там мне открылось зрелище, которое при других обстоятельствах повергло бы меня в ужас. Но я был настолько измучен, что уже ничто не могло меня тронуть. Даже окровавленный труп моего оскальпированного товарища не произвел на меня особого впечатления. Я ожидал этого — не могли же мы все остаться в живых.

Первое, что я увидел, была окровавленная голова убитого. Я сразу узнал его. Этот толстяк мог быть только нашим несчастным ирландцем. Куртку с него сорвали, но небесно-голубые лохмотья брюк не оставляли никакого сомнения в том, что это был действительно он. Бедняга! Вот к чему привела его погоня за калифорнийским золотом. Ирландец, скорчившись, лежал на боку, но я не мог видеть его лицо — оно было закрыто ладонями, словно он защищался от солнца. Казалось, Патрик О’Тигг отдыхал или спал, но окровавленное темя и красные пятна на рубахе исключали это предположение. Несчастный спал, но то был сон смерти!

Я начал искать глазами остальных своих товарищей. На равнине ярдах в трехстах от подножия холма горели костры. Очевидно, их только что разожгли, так как дым поднимался широкими столбами ввысь, а часть его стлалась по земле. В дыму мелькали индейцы. Некоторые готовили пищу, другие ели, третьи, шатаясь, бродили между кострами, оживленно болтая друг с другом и время от времени прерывая разговор оглушительными криками и внезапным гиканьем. Другие плясали, монотонно напевая: «Хай-хай-хай-ия». По-видимому, все они выпили немало огненной воды. Несколько индейцев, настроенных более серьезно, сгруппировались вокруг четырех или пяти лежавших на траве трупов, — по-видимому, своих убитых товарищей. Должно быть, среди них находились и те двое, которые пытались угнать наших лошадей, так как на том месте, где они были настигнуты пулями, их уже не оказалось. Индейцы, стоявшие около убитых, держались за руки и монотонно пели унылую погребальную песню.

Мое внимание привлекла находившаяся недалеко от костров группа из трех человек. Один лежал на спине. Это был Френк Уингроув. Он находился слишком далеко от меня, чтобы можно было различить его лицо, но я узнал его по охотничьей куртке с бахромой и брюкам. Ноги молодого охотника были связаны, а руки скручены за спиной и придавлены всей тяжестью его тела, что, вероятно, было очень мучительно. Но связывавшие его ремни показывали, что он жив. Впрочем, я уже знал об этом.

Шагах в шести от Уингроува виднелась другая фигура. Я узнал Джефа Байглоу. Стрелок лежал на траве, лицом вниз, растянутый между колышками, к которым были привязаны его длинные обезьяньи руки и ноги. Я не сомневался в том, что это Верный Глаз. Легкий ветерок развевал жидкие, песочного цвета волосы солдата, остатки темно-зеленых брюк висели клочьями на его тощих ногах. Но даже и без этого я не мог бы не узнать нескладную фигуру моего приятеля. Вид этих рыжеватых волос очень меня обрадовал: значит, Верный Глаз был жив, — впрочем, это подтверждалось и тем, что он тоже был связан: индейцы вряд ли стали бы связывать мертвого.

Но более всего заинтересовала меня третья фигура. Это была женщина. Я был бы изумлен гораздо больше, если бы не некоторые намеки Кровавой Руки. Теперь же ее присутствие здесь не явилось для меня неожиданностью. Эта женщина была Су-ва-ни! Она стояла, выпрямившись во весь рост, около распростертого на земле молодого охотника, слегка наклонив к нему голову. Судя по жестикуляции, она разговаривала с ним, но ее жесты были угрожающими. Очевидно, она осыпала его бранью и упреками.

Окинув взглядом равнину, я заметил еще кое-какие перемены. Лошади индейцев, привязанные к кольям, мирно щипали траву. Немного в стороне от них виднелся мои славный арабский скакун, лошадь Уингроува и наши мулы под охраной индейского всадника. Пока я смотрел на равнину, стоявший возле меня воин усердно занимался порученным ему делом, которое сначала показалось мне странным и необъяснимым. Он грубо втирал в мои руки, лицо, шею и грудь что-то вроде пасты из древесного угля. Лишь круг, очерченный ножом вождя, остался нетронутым. Затем, как только черный слой был наложен, воин взял другой состав, снежно-белого цвета, похожий на мел или гипс. Тщательно стерев с моей груди кровь, он толстым слоем стал наносить его на оставленный круг. Теперь ему нужно было сделать красное пятно в центре. Художник, казалось, затруднялся, откуда взять соответствующую краску. Он приостановил работу и задумался, но лишь на несколько мгновений, так как его изобретательность немедленно подсказала ему, как надо поступить. Вынув нож и вонзив его острие на полдюйма в мясистую часть моего бедра, индеец добыл необходимый ему «кармин». Потом, обмакнув палец в кровь, он прижал его к центру белого круга и, отступив на шаг, оглядел свое произведение. Судя по мрачной усмешке, осмотр удовлетворил его. Довольно фыркнув, краснокожий художник спрыгнул с площадки и исчез.

Я уже давно с ужасом заподозрил, для чего проделывалась надо мной эта операция, и вскоре мои подозрения подтвердились. В сотне ярдов от холма, на равнине, прямо передо мной, стали собираться индейцы. Кровавая Рука, сопровождаемый другими вождями, пришел одним из первых, и теперь остальные индейцы спешили к нему. Они оставили у костров свои копья, воткнув их в землю, и там же прислонили или подвесили к древку щиты, луки и колчаны. Единственное оружие, которое они захватили с собой, были мушкеты.

Я увидел, что воины, натянув лассо между двумя кольями, чистят и заряжают мушкеты, — короче говоря, делают все то, что обычно делают стрелки, собирающиеся показать свое мастерство. Когда я увидел всю эту картину, передо мной во всей своей ужасающей реальности предстала та пытка, для которой меня приберегли, и я понял, зачем на мне был нарисован круг с красным пятном посредине: индейцы готовились к состязаниям в цель и моя грудь должна была служить им мишенью!

Да, индейцы несомненно собирались устроить состязание в стрельбе, и мишенью им должна была служить моя грудь. Вот почему меня привязали к кресту на вершине холма. Увы, сомневаться в их намерениях не приходилось — Кровавая Рука взял мушкет и, выступив на шаг перед шеренгой своих воинов, прицелился в меня. Нет слов, чтобы описать мой ужас! Не имея возможности шевельнуться, я смотрел на блестящий ствол, на черное отверстие дула, из которого должен был вырваться свинцовый вестник смерти. Мне не раз приходилось стоять под дулом пистолета на дуэли. Положение это не из приятных, но оно казалось мне райским блаженством по сравнению с тем, в котором я находился в ту минуту. Дуэль еще не означает верной гибели. Вы стоите боком к противнику, что уменьшает опасность. Можно надеяться, что он поспешит выстрелить, не прицелившись хорошенько. В конце концов во время поединка можно просто увернуться от пули или, оказавшись проворнее противника, опередить его и выстрелить первым. Кроме того, человека, дерущегося на дуэли, обычно поддерживают оскорбленная гордость, гнев, боязнь общественного порицания или ревность.

Я же находился совсем в ином положении. Меня не поддерживали ни гнев, ни ревность. Мушкет был направлен мне прямо в грудь, и я не мог не только отклониться, но даже пошевельнуться, а моего врага ничто не волновало и не мешало ему целиться. Наоборот, он был совершенно хладнокровен, как будто собирался стрелять в деревянную мишень.

Он целился, вероятно, не дольше минуты, но мне она показалась за десять, а может быть, и действительно он делал это довольно долго. Пот градом катился по моему лицу и стекал на грудь. Напряженное ожидание продолжалось, и я подумал, что Кровавая Рука умышленно не стреляет, чтобы насладиться моим страхом. Несмотря на разделявшее нас расстояние, я видел дьявольскую усмешку, с которой он то опускал ружье, то снова поднимал его к плечу. Наконец он как будто решил серьезно взяться за дело. Руки его напряглись, щека плотнее прилегла к прикладу, и пальцы нажали на спуск. Роковой миг наступил!

Блеснула вспышка, красная полоса огня вырвалась из дула, и раздался свист пули. Затем до меня долетел треск выстрела, но уже прежде я знал, что остался невредимым. Судя по звуку, пуля пролетела в нескольких футах от меня. Сзади послышался какой-то шорох, и сейчас же передо мной мелькнула темная физиономия разрисовавшего меня художника. Я думал, что он давно спустился на равнину, но ошибся. Этот индеец все время находился поблизости, спрятавшись за выступ скалы, чтобы сообщать стрелкам об их результатах. Осмотрев меня и убедившись, что я не ранен, он знаками сообщил им об этом и снова скользнул за уступ. Я несколько успокоился, но всего лишь на миг. Выстрелив в меня, Кровавая Рука уступил свое место одному из младших вождей, вооруженному другим мушкетом. И снова я увидел темное отверстие дула. Новый стрелок не мешкал, и все же эта минута тянулась мучительно долго. Еще раз, обливаясь холодным потом, пережил я агонию, оставшись в живых и не потеряв ни капли крови. Снова я видел и дымок и вспышку, вырвавшуюся из дула, но звук его выстрела услышал после того, как пуля с глухим стуком ударилась о камень, на котором я стоял. На этот раз индеец не стал подыматься на площадку. Он видел, как посыпались осколки гранита, и, уже не осматривая меня, вторично подал сигнал о промахе. На линию огня вышел третий индеец, и страх охватил меня с прежней силой. Он заставил меня пережить ощущение смерти раз двенадцать. То ли у него отсырел порох, то ли не было кремня, но, сколько он ни щелкал курком, выстрела так и не последовало. Более ужасной пытки нельзя было придумать нарочно. Дело кончилось тем, что ему дали другое ружье, которое наконец выстрелило, но опять без всякого толка. Пуля пролетела далеко в стороне от цели. На смену неудачливому стрелку вышел четвертый — высокий смуглый воин. Видя, как легко и свободно он обращается с ружьем, я угадал в нем стрелка более искусного, чем предыдущие, и страх мой дошел до болезненного напряжения. Когда индеец выстрелил, я почувствовал сотрясение и решил, что он попал в меня. Судя по радостным крикам его товарищей, им, видимо, тоже показалось, что выстрел был удачным. Однако художник, скрывавшийся за скалой, скоро разочаровал их — пуля ударилась в перекладину креста, к которой были привязаны мои руки. От толчка мне показалось, что она задела и меня.

За четвертым стрелком последовал пятый, за ним стали выходить другие, пока наконец все ружья не оказались разряженными. Но это вызвало лишь временную задержку. Их быстро перезарядили, и новые участники жестокой игры выступили вперед, чтобы испытать свое искусство.

Как ни странно, после нескольких выстрелов я уже начал желать, чтобы они скорее попали в цель. Слишком невыносимым становилось бесконечное испытание, а надежды на спасение не было. Я знал, что индейцы будут продолжать свое занятие, пока чей-нибудь выстрел не прикончит меня. И мне стало уже безразлично, когда это случится. Смерть положила бы конец моим мучениям, и я мечтал, чтобы он скорее наступил.

Жестокая забава продолжалась уже около часа, в течение которого в меня стреляли не меньше пятидесяти раз. Свирепый вождь, угрожавший мне сотней смертей, сдержал свое слово. Несмотря на неумение стрелков, перед каждым выстрелом мне казалось, что наступает последний миг моей жизни. Кровь застывала в жилах, и по телу пробегала дрожь. Если я и не умер сто раз, то, во всяком случае, сто раз испытал ужас смерти, а может быть, и больше, потому что почти каждому из пятидесяти выстрелов предшествовала осечка, которая действовала на меня почти так же, как выстрел. Нельзя сказать, что я остался невредимым — мои руки и ноги были поранены в нескольких местах. Я чувствовал, что по моему телу струится кровь, а в небольшом углублении скалы подо мною образовалась красная лужица. Однако я не ощущал почти никакой боли, — по-видимому, это были не раны, а просто глубокие царапины. Я знал, что у меня не перебита ни одна кость и не задет ни один важный орган.

После того как индейцы почти час занимались своей дьявольской игрой, стрельба внезапно прекратилась. Я решил, что у них кончился порох. Вожди стали о чем-то совещаться, и по их жестам я понял, что предметом разговора был Верный Глаз, на которого они то и дело указывали. Он все еще лежал ничком на траве, но ни Уингроува, ни Су-ва-ни около него уже не было. Неужели она освободила охотника и дала ему возможность спастись? Может быть, об этом и совещаются индейцы? Но вот несколько воинов отделились от остальных и побежали к Верному Глазу. Наклонившись, они развязали его, поставили на ноги и поволокли к толпе стрелков. Испуганный янки не пытался сопротивляться, понимая, что это бесполезно. Два индейца тащили его за руки, а трое или четверо подталкивали несчастного сзади. Длинные растрепавшиеся волосы придавали еще более отчаянное выражение лицу солдата, считавшего, видимо, что пришел его последний час. Куда же еще, как не на казнь, могли тащить его?

Вначале то же думал и я, но скоро убедился, что ошибся. Краснокожие окружили его тесным кольцом, так что мне была видна только его светлая макушка, мелькавшая среди черноволосых голов индейцев. Что с ним делали, я не знал, пока они не расступились, и тогда я с удивлением заметил, что выражение лица Верного Глаза совершенно изменилось, В нем не было больше ни страха, ни отчаяния. Во взгляде и в движениях стрелка чувствовалась уверенность и какая-то удовлетворенность. И вдруг я увидел, что мой бывший солдат держит в руках ружье — свое собственное — и заряжает его! Мое изумление сменилось негодованием, когда, выступив вперед и глядя прямо на меня, он явно собрался стрелять.

Трус! Предатель! Так вот какой ценой он купил себе жизнь! И это Джеф Байглоу, Верный Глаз, на которого я так полагался!

Это было просто невероятно. Кляп во рту мешал мне выразить вслух мое возмущение. Страх смерти — тяжкое испытание, и Верный Глаз, по-видимому, не выдержал, когда ему обещали пощаду! Так, по крайней мере, мне казалось, когда он стал передо мной с ружьем в руках. К моему крайнему негодованию, он при этом и не думал смущаться или прятать от меня глаза, а наоборот, казалось, был очень доволен собой и полон решимости осуществить свое подлое намерение. На лице янки была написана совсем несвойственная ему свирепость, которая в другое время показалась бы мне просто нелепой.

«Он старается угодить своим новым союзникам», — подумал я, и в ту же минуту раздался гневный выкрик Верного Глаза, сопровождавшийся угрожающим жестом. С первых же слов все объяснилось, и я перестал сомневаться в честности старого друга. Его злобное выражение действительно было притворным, но цель этого притворства была иной, чем я предполагал.

— Капитан! — крикнул он, грозно потрясая ружьем. — Слушайте меня внимательно и смотрите как можно сердитей. Пусть эти негодяи думают, что мы ссоримся. Прежде всего скажите, не повреждены ли у вас ноги. Я знаю, что вы говорить не можете, поэтому закройте только на минутку глаза, и это будет значить «нет».

Озадаченный сперва несоответствием тона и содержания этой речи, я, однако, сейчас же сообразил, что Верный Глаз что-то задумал, и поспешил повиноваться его указаниям. Менять выражение лица мне не пришлось: оно было достаточно негодующим, пока я подозревал стрелка в измене. Поэтому, продолжая сохранять тот же вид, я только закрыл глаза, зная, что пули только поцарапали мои ноги.

— Отлично! — по-прежнему громко и злобно закричал янки. — Теперь постарайтесь немного опустить правый локоть, чтобы мне легче было попасть в ремень. Они, кажется, связали вас одним куском ремня, и, если его где-нибудь перебить пулей, вы легко сможете освободиться. За холмом с той стороны всего один краснокожий. Ваша лошадь там. Бегите к ней, прыгайте в седло и неситесь отсюда во всю прыть. Готовы?

Проговорив это, Верный Глаз сделал шаг вперед и приготовился стрелять. План его был ясен. Я действительно был привязан к кресту одним куском тонкого ремня из сыромятной кожи. Такие путы легко было сбросить, перерезав их всего в одном месте. Лошадь моя, вероятно, действительно находилась за холмом, потому что впереди ее теперь нигде не было видно. Бросившись сразу в ту сторону, я мог добежать до нее раньше, чем меня перехватят индейцы. А в таком случае спасение, конечно, было возможно!

Как ни трудна была задача, стоявшая перед Верным Глазом, я не сомневался, что он с ней справится. Янки славился своим искусством, и говорили, что он никогда не даст промаха. Я сам не раз видел, как он сбивал птицу на лету.

Искусство Верного Глаза давало мне надежду, что задуманный им план удастся, и потому, повинуясь его просьбе, я сделал рукой резкое движение книзу. Оно выглядело, так проявление ярости, вызванной речью мнимого изменника, — по крайней мере, так его восприняли большинство окружавших янки индейцев. Его слова, произнесенные по-английски, были им непонятны, но жесты почему-то вызвали подозрения Кровавой Руки.

— О чем это желтоволосый говорит с пленником? — спросил он по-испански. — Пусть будет поосторожнее, а то мы и его сделаем мишенью для воинов арапахо.

Верный Глаз ответил на ломаном испанском языке — он недаром участвовал в мексиканской кампании:

— Великий вождь, я сказал, что собираюсь посчитаться с ним. Черт его возьми! Когда я служил в армии, он был моим начальником и однажды приказал меня выпороть. Теперь я рад, что могу отомстить, — вот что я ему говорил.

— Ак! — проворчал дикарь, видимо удовлетворенный этим объяснением.

— Ну, капитан, приготовьтесь! — свирепо заорал Верный Глаз, снова прикладывая ружье к плечу. — Не бойтесь, я вас не задену. Ремень хорошо виден, а пуля у меня большая. Уж как-нибудь она его перебьет! Сейчас попробуем.

Высокий светловолосый человек с ружьем у плеча, направленное на меня дуло, мгновенная вспышка и удар по кресту — все эти восприятия и ощущения были почти одновременными. Повернув голову и изо всех сил скосив глаза, я сумел рассмотреть результат выстрела. Ремень был почти полностью перебит как раз в том месте, где он огибал край доски. Я мог разорвать его, приподняв локоть, но, ожидая появления индейца, предусмотрительно остался неподвижным. Через минуту оскалившийся в улыбке краснокожий оказался передо мной и, найдя на кресте след пули, указал на него стоявшим внизу. Я с трепетом ждал, что он заподозрит неладное, и вздохнул с облегчением, когда шуршание и скрежет камней, раздавшиеся позади, известили меня, что художник снова скрылся за скалой. В это время толпа индейцев уже окружила Верного Глаза, который в чем-то убеждал вождя, объясняя ему причину своей неудачи. Я не стал ждать конца их разговора и, резко дернув рукой, услышал звук лопнувшего ремня и увидел его повисшие концы. Следующим движением я освободил правую руку и размотал обвивавшие меня петли с такой поспешностью, словно вырывался из колец змеи. Никто из индейцев этого не заметил; все они смотрели на Верного Глаза, о чем-то сердито с ним споря. Только когда я, оторвавшись от креста, прыгнул в сторону, послышались возгласы удивления, а за ними дикий продолжительный вопль. Поворачиваясь, чтобы бежать прочь, я мельком оглянулся на индейцев и заметил, что они все еще не двинулись с места, словно окаменев от изумления.

Нельзя было терять ни минуты, и, перебежав площадку, я спрыгнул вниз по другую сторону холма. Там, в шести футах ниже вершины, был небольшой уступ, на котором я увидел художника — он сидел на краю спиной ко мне. Индеец понял, что случилось, только когда я, соскочив вниз, оказался рядом с ним. Услышав перед этим крики с противоположной стороны холма, он, видимо, хотел встать, но не успел. Я видел, что он безоружен, но, боясь, как бы он не задержал меня, с силой толкнул его ногой в плечо, и он мгновенно сорвался с уступа. Тело его покатилось с камня на камень, ударяясь о скалы, и скрылось под корявыми ветвями можжевельника. Я огромными прыжками помчался вниз по отлогой тропе. Вблизи от нее стоял мой конь вместе с лошадью Уингроува и нашими мулами. Сторож уже кинулся навстречу, чтобы перехватить меня, и на бегу старался прицелиться из ружья. Избежать столкновения с ним было невозможно, так как он находился между мной и лошадьми. Не обращая внимания на ружье, я бросился прямо к нему. Когда между нами осталось не больше пяти шагов, он остановился и спустил курок, но ружье дало осечку. Не дав ему опустить его, я схватился за ствол, отчаянным усилием вырвал оружие из рук противника и замахнулся, чтобы ударить его по голове, но он поднял кверху руки, отражая удар. Тогда я ударил его прикладом в живот, и он рухнул как подстреленный.

Не выпуская из рук ружья, оказавшегося, по странному совпадению, моим собственным, я быстро подбежал к своему коню. Он приветствовал меня веселым ржанием. Отвязать его, собрать поводья и вскочить в седло заняло одно мгновение, и я сразу почувствовал себя на свободе. Из-за холма появились с пронзительным криком индейцы. Большинство из них были пешие, с незаряженными мушкетами. Более предусмотрительные бросились сперва к лошадям и оружию, но еще не успели до них добежать, и это дало мне выигрыш во времени. Я уже не спешил и нисколько не боялся быть снова схваченным. Верхом на моем верном скакуне я чувствовал себя, как потерпевший кораблекрушение, который снова ощутил под ногами палубу корабля. Я знал, что успею скрыться от моих преследователей, и потому не торопясь поправил уздечку, повернул лошадь и поскакал прочь. Мой араб не нуждался в понукании. Как птица понесся он вверх по долине, оставив далеко позади вопящих индейцев.

Я мчался прямо по направлению к верхнему каньону, из которого вытекала река. По мере моего приближения вход в него, казалось, расширялся, хотя все еще выглядел лишь черной щелью между скалами. Я надеялся, что темная и глубокая расселина даст мне возможность скрыться от погони. Недалеко от входа в каньон, я подскакал к месту, где индейцы захватили фургон. Часть его груза — бочки и тяжелые ящики — лежала на земле. Все они были взломаны, их содержимое расхищено, а награбленная добыча отнесена к холму. Рядом все еще лежали шесть трупов белых. Я остановился, чтобы рассмотреть их. Одежда была с них сорвана, а лица так залиты кровью, что никого нельзя было узнать. Однако ни один из них не напоминал сухопарого мормона или великана Холта. Отвернувшись от жуткого зрелища, я галопом помчался дальше.

Мои преследователи отстали от меня, по меньшей мере, на милю. Солнце уже скрылось за вершинами отвесных утесов, и в сгущавшемся мраке индейцы неслись за мной со всей скоростью, на которую были способны их кони. Через пять минут ущелье скрыло меня от преследователей. В каньоне уже царил ночной мрак.

Я поехал вверх по течению вдоль берега. Меня окутывала непроглядная тьма, но отблеск воды и ее журчание помогали мне не сбиться с пути. Никаких следов — ни лошадей, ни фургонов — я, конечно, видеть не мог, но знал, что они тут прошли. Дно ущелья поросло густым лесом, и караваи мог пройти только по узкой свободной полосе. Мне пришлось всецело положиться на моего коня, который был приучен отыскивать след. Вытянув морду вперед и опустив ее так, что губы почти касались земли, он вынюхивал его, как охотничья собака. Я ехал шагом, но меня успокаивала мысль, что мои преследователи тоже не могут двигаться быстрее. Видя, с какой легкостью мне удалось ускакать от них, они, возможно, решили бросить погоню и вернуться, чтобы выместить свою неудачу на моих товарищах.

С горечью и глубоким сожалением думал я о них, и самую большую жалость возбуждал во мне Верный Глаз! Я не мог отделаться от мысли, что он пожертвовал собой ради меня. Не было никакого сомнения, что ему предложили купить жизнь ценой предательства, и он не воспользовался этим. Если сброшенный мною со скалы художник остался в живых и рассказал, как я спасся, индейцы, конечно, поняли, что произошло. И, наверное, моему отважному товарищу пришлось занять мое место на кресте.

За Уингроува я опасался меньше, так как любовь — даже оскорбленная — могла спасти его от смерти, хотя после того, что случилось, оставалось мало надежды.

Единственный шанс спасти моих товарищей заключался в том, чтобы догнать караван, уговорить конвой вернуться и с его помощью вырвать несчастных из рук врага. Я не мог понять, почему драгуны бросили на произвол судьбы и фургон и находившихся в нем людей. Мне пришло в голову, что он отстал слишком далеко и ни конвой, ни остальные переселенцы до сих пор не знают, что произошло. В фургоне было, очевидно, всего лишь шесть человек, и стрельбу их могли не услышать, так как рев воды в каньоне заглушал звуки выстрелов.

Размышляя таким образом, я медленно пробирался вверх по ущелью, но, проехав две или три мили, вдруг почувствовал странную слабость. Меня внезапно охватил озноб, но не потому, что ночь была прохладной. Нет, ощущение холода шло изнутри, словно кровь застывала в моих жилах! Я испытывал страшную усталость, меня охватило оцепенение, похожее на то, какое испытывает замерзающий путник, когда в снежную- метель он падает и засыпает. Я пытался встряхнуться, полагая, что меня неудержимо клонит ко сну — ведь я не спал уже более тридцати часов. Мне пришло в голову слезть с коня и пройти некоторое расстояние пешком, чтобы согреться и перебороть сонливость, но, спрыгнув на землю, я тотчас же понял, что идти не в состоянии, так как не могу удержаться на ногах. Они подгибались, словно в течение многих месяцев мне пришлось лежать в постели. Я не упал только потому, что ухватился за седло. Что это могло означать? Мой верный араб повернул ко мне голову, как будто спрашивая о том же. Мои попытки снова сесть в седло не увенчались успехом. После многих бесплодных усилий я остался стоять, держась за коня. Если бы он в ту минуту сделал хоть один шаг, я упал бы. Так и случилось, но уже после того, как я потерял сознание. Я не помню, как это произошло, но, придя в себя, увидел, что лежу навзничь, распростершись на траве.

Должно быть, я упал на спину, так как первое, что мне бросилось в глаза после обморока, была темная полоска неба с мерцавшими на нем звездами.

Очнувшись, я сразу вспомнил, что нахожусь в каньоне, а звезды и тьма указывали, что ночь еще не прошла. Я почувствовал на своем лице горячее дыхание, и мне показалось, что надо мной кто-то стоит. Повернув голову, я увидел два устремленных на меня блестящих глаза. Мой мозг был еще затуманен, и я не сразу понял, что на меня смотрит мой араб. Трудно сказать, как долго я пролежал без сознания. Я не имел никакого понятия о времени и с того места, где лежал, не мог определить его по звездам, но полагал, что прошло, вероятно, несколько часов с тех пор, как я упал в обморок, после которого, во-видимому, заснул. По счастью, меня согревал плащ из шкуры бизона, который я поднял около убитых. Если бы не эта предосторожность, я, наверное, погиб бы от ночного холода, ибо был обнажен до пояса и потерял много крови. Последнее обстоятельство и было причиной моего обморока. Сон, а может быть, время несколько восстановили мои силы. Несмотря на ощущение чрезвычайной слабости, мне все-таки удалось встать, но я шатался, как впервые ступивший на землю ягненок. Голова моя прояснилась. Я вспомнил все, что произошло, и понял, что оставаться здесь опасно.

Мне удалось сесть в седло и удержаться в нем. Я сознавал, что, прежде чем наступит рассвет, мне необходимо ускакать как можно дальше. Теперь продвигаться вверх по ущелью было значительно легче, чем раньше, так как стало гораздо светлее, — по-видимому, взошла луна. Видеть ее мне мешали утесы, но узкая полоса неба посветлела.

Я придерживал коня. Несмотря на слабость, у меня все же хватило бы сил ехать быстрее, но я понимал, что мне следует соблюдать крайнюю осторожность. Как ни странно, я теперь не столько оглядывался назад, сколько вглядывался вперед. Ведь не исключалась возможность, что мои преследователи уже проехали дальше. Они легко могли миновать это место, не заметив меня. Когда я пытался сесть на коня, перед тем как упасть в обморок, я отвел его несколько в сторону, за кусты, скрывавшие меня от всякого, кто проехал бы по прибрежной тропе. Днем преследователи, конечно, заметили бы меня, ночью же темнота помогла мне укрыться.

Все действительно произошло так, как я думал. Предположение, что краснокожие проехали мимо, оказалось справедливым, и, если б не моя осторожность, я столкнулся бы с ними лицом к лицу.

Я проехал уже милю, как вдруг мой конь поднял голову и в ту же минуту остановился как вкопанный, не ожидая, чтобы я натянул поводья. Немного выше по течению реки послышались гортанные голоса. Впереди меня были индейцы! В какую сторону они ехали? Голоса становились громче, — следовательно, индейцы приближались. У меня мелькнула мысль спрятаться за деревьями, но они показались мне недостаточно высокими — это были, скорее, большие кусты, и за ними мог скрыться только человек, но не лошадь. Несколько секунд я колебался, не зная, как поступить, а потом решил возвратиться на только что покинутое мною место, но не успел еще повернуть своего коня, как заметил темную расселину, оказавшуюся входом в боковое ущелье. Оно могло послужить хорошим убежищем, потому что там было еще темнее, чем в главном каньоне.

Не колеблясь более, я быстро и бесшумно въехал в него и, притаившись во мраке, снова стал прислушиваться. Вскоре до меня донесся топот копыт и голоса людей — я узнал язык арапахо. Конный отряд проехал мимо меня, направляясь обратно в долину. Несомненно, то были мои преследователи. Но все или только часть? Судя по долетавшим до меня звукам, их было не больше десяти — двенадцати человек. Может быть, остальные отправились дальше вверх по реке и еще не вернулись? Эта мысль помешала мне вернуться в каньон — я мог оказаться между двумя отрядами врагов, не имея никакой возможности ни отступить, ни пробиться вперед. Кроме того, индейцы могли расставить воинов вдоль прибрежной тропинки. Я решил отправиться дальше по боковому ущелью, а потом вернуться на караванную тропу где-нибудь выше. Этот план казался мне вполне осуществимым, и я, не раздумывая долго, поехал по ущелью, очень схожему с тем, из которого я только что выехал, с той лишь разницей, что в нем не было реки. Видимо, когда-то здесь был ручей, так как мой путь местами лежал по высохшему каменистому руслу.

Проехав около мили, я стал высматривать боковую тропу, но напрасно. С обеих сторон высились неприступные утесы. Выбора не было. Ехать вперед означало все дальше уклоняться от нужного направления. Я решил остановиться и ждать рассвета. Да и слабость моя не позволяла ехать дальше. Малейшее напряжение утомляло меня, и, так как непосредственная опасность, по-видимому, уже миновала, я счел благоразумным сделать остановку и, если возможно, отдохнуть, чтобы набраться сил. Спрыгнув с коня, я пустил его пастись и, завернувшись в теплую бизонью шкуру, вскоре погрузился в блаженный сон, более сладкий и естественный, чем то невольное забытье, в котором недавно пребывал.

Когда я проснулся, над скалами голубело рассветное небо и на гребень одного из утесов падал золотистый луч — вестник восходящего солнца. Это было для меня знаком, что пора вставать. Заниматься туалетом не приходилось, а позавтракать было нечем, так что оставалось только сесть на лошадь и ехать дальше все по тому же ущелью, поскольку выбраться из него здесь было нельзя, а вернуться в долину Уэрфано значило опять попасть в руки врагов. Я все еще чувствовал некоторую слабость и довольно сильный голод, потому что прошло не меньше суток с тех пор, как я ел последний раз. В надежде найти что-нибудь съестное я огляделся, но кругом тянулись только гряды грозных утесов, почти лишенных растительности. Лишь кое-где по уступам ютились темные кусты можжевельника. Нечего было и рассчитывать найти здесь какие-нибудь плоды или съедобные корни.

Едва я подумал об этом, как, словно желая доказать обратное, передо мной появилось какое-то красивое животное, напоминавшее оленя. Но по форме рогов я узнал горного барана, жителя Кордильер. Он стоял неподвижно, как статуя, на остром выступе скалы, четко вырисовываясь на фоне розового неба. Нас разделяло расстояние не менее пятисот ярдов, но, даже если бы их было всего пять, животное все равно не подвергалось ни малейшей опасности, так как убить его мне было нечем! Я легко мог бы подкрасться к нему, прячась за камнями. Такая возможность делала его вид еще соблазнительней, но чем было зарядить ружье? И вдруг мне пришло в голову проверить, действительно ли оно не заряжено. Ведь индеец пытался выстрелить в меня. Я вытащил шомпол и сунул его в ствол. Он во что-то уперся. Ружье было заряжено! Не было в нем только капсюля на затравочном стержне, и поэтому оно дало осечку в руках индейца. По всей видимости, меня спасло то обстоятельство, что дикарь не умел обращаться с капсюльными ружьями. Благодаря еще одной случайности у меня оказался запас капсюлей. Индеец не разглядел ящичка в прикладе, приняв, вероятно, его медную крышечку за украшение. Когда я нажал на нее, целый запас маленьких медных капсюлей блеснул у меня перед глазами. Я насадил один из них на стержень и, соскочив с лошади, стал подкрадываться к барану. По мере того как я продвигался, почва становилась все более сырой. За поворотом ущелья я увидел рощицу тополей, между которыми поблескивали небольшие озерца, перемежавшиеся полосами ила. Такой прерывающийся ручей — явление нередкое в центральных районах Северной Америки.

Как я обрадовался, увидев воду! Ведь жажда мучила меня еще сильнее, чем голод. Не думая о том, что добыча может ускользнуть, я решил напиться и повернул к воде. И вдруг я увидел перед собой нечто настолько удивительное, что на минуту забыл и о жажде и о голоде. На сыром песке у края воды виднелись следы человеческих ног! Это были отпечатки мокасин, но очень маленьких, и я без колебания определил, что это были следы женщины, — конечно, индианки. Такова была моя первая мысль, за которой немедленно последовал вопрос: уж не Су-ва-ни ли это? Но нет! Насколько я помнил, ноги ее были гораздо больше. Это были отпечатки узкой, изящной ступни, а четкость их говорила о легкой, упругой походке юности. Сперва я не сомневался, что следы принадлежали какой-то молодой индианке, потому что размер их вовсе не противоречил такому предположению. Но тут я заметил, что незнакомка ставила при ходьбе ноги носками наружу, чего никогда не делают индианки. Сомневаться не приходилось — эти следы принадлежали белой женщине.

Да, хотя это и казалось необъяснимым, я все же был уверен, чти найденные мною следы оставлены белой. Несомненно, она прошла здесь совсем недавно. Убедившись в этом, я встал на ноги, и вдруг на той же полосе песка мне бросились в глаза следы волка! Однако, рассмотрев их поближе, я понял, что это отпечатки лап очень большой собаки, прошедшей по ущелью, очевидно, одновременно с женщиной, вернее, сразу за ней, потому что собачьи следы местами перекрывали человеческие. Меня удивили два обстоятельства: белая женщина в таком месте и мокасины у нее на ногах! Если бы не они, я подумал бы, что следы оставлены какой-нибудь из женщин каравана, может быть даже той, что всегда царила в моих мыслях. Впрочем, эти мокасины, хотя и очень маленькие, были бы все-таки слишком велики для ее миниатюрной ножки.

А что, если я ошибся и здесь попросту прошла какая-нибудь индианка со своим псом? Нет! Даже собака, судя по следам, была не индейской породы.

Как я ни был озадачен, это не помешало мне напиться, так как меня по-прежнему нестерпимо мучила жажда. Утолив ее, я снова взглянул на горного барана. Он продолжал стоять неподвижно, очевидно охраняя стадо, которое паслось где-то поблизости. Солнце освещало его спереди, и красно-бурая шерсть на боках казалась от этого темнее, а круглые выпуклые глаза ярко сверкали. Я стоял достаточно близко для того, чтобы подстрелить его и получить на завтрак самую вкусную дичь, какая встречается в горных районах Америки. Подняв ружье и прицелившись, я только что собрался спустить курок, как вдруг, к моему изумлению, животное сорвалось с утеса и, перевернувшись в воздухе, тяжело шлепнулось в ущелье. Я понял, что баран убит, и тут же услышал эхо выстрела. Меня, очевидно, опередил какой-то охотник, подкравшийся к животному с противоположной стороны. Кто он был? Белый или краснокожий? Если последний, то это значило, что я рисковал лишиться скальпа так же, как баран — своей шкуры. Но если белый, тогда надежда на жареную баранину к завтраку еще не была потеряна. Ведь в подобном месте даже самый черствый скряга не отказал бы в куске мяса умирающему от голода человеку. Баран был убит пулей, а краснокожие редко охотятся с ружьем, предпочитая лук и стрелы. Значит, стрелял белый. Возможно, это был кто-нибудь из шедших с караваном переселенцев или одинокий траппер, которые, как я знал, нередко заходят в эти места. Из осторожности я решил дождаться появления незнакомца, прячась за деревом. Если бы охотник оказался индейцем, я мог бы незаметно вернуться к лошади.

Ждать пришлось недолго. В кустах послышался шум, как будто кто-то пробирался через них, и через минуту огромная, похожая на волка собака выскочила из-за выступа скалы и бросилась к убитому барану.

— Назад, Волк! Прочь, скверный пес! Ты же видишь, что он убит, хоть ты мне ничем не помог! — раздался позади нее звонкий возглас.

Боже милостивый! Это был голос женщины! Не успел я еще прийти в себя от изумления, как из-за скалы появилась величественная красавица с нежным золотисто-смуглым лицом, на котором играл яркий румянец. У нее был слегка орлиный нос с красиво очерченными ноздрями, глаза, как у египетской газели, и высокий белый лоб, обрамленный черными волосами и увенчанный убором из алых перьев.

Костюм девушки вполне гармонировал с ее внешностью. На ней была мягкая рубаха из шкуры молодого оленя, отделанная яркой вышивкой и крашеными перьями, юбка с бахромой, обувь с переплетом из ремней и накинутое на плечо полосатое индейское одеяло. В руках у нее было ружье, из которого вылетела пуля, убившая барана. Он был подстрелен не охотником, а отважной охотницей, стоящей теперь передо мной.

Теперь уже не из чувства страха продолжал я скрываться за деревьями — меня останавливала нерешительность, вызванная удивлением и восхищением. Неожиданное появление такой ослепительной красавицы могло лишить присутствия духа кого угодно, особенно человека, лишенного долгое время женского общества.

Я боялся выйти из своего убежища, так как был похож на трубочиста с приклеенной к груди белой тарелкой, и мой нелепый облик несомненно испугал бы девушку, которая немедленно скрылась бы. У меня мелькнула мысль вернуться к луже, чтобы смыть краску, но я боялся, что во время моего отсутствия она успеет уйти. Боясь пошевелиться, я стоял за деревом и смотрел на нее сквозь листву. Я даже сдерживал дыхание, чтобы звук его не долетел до нее, и в то же время обдумывал, как начать разговор.

Снова послышался ее голос. Она опять начала бранить собаку, но даже упреки в ее устах звучали как музыка. Подойдя к барану, девушка наклонилась над ним, словно желая убедиться, что он мертв. Но, очевидно, собака не была уверена в этом, так как продолжала кидаться на убитое животное.

— Прочь! Прочь! — кричала девушка, угрожая ей прикладом ружья. — Ах ты, негодный пес, что с тобой? Разве я тебе не сказала, что он убит? Чего же тебе еще надо? Помни, — продолжала она, строго грозя пальцем, — помни, дружок, не ты убил его, и если ты испортишь шкуру, то не получишь ни одного кусочка мяса. Слышишь? Ни одного, даже самого маленького!

Пес, по-видимому, понял ее слова и послушно отошел в сторону. Я решил, что настала удобная минута, и сказал:

— Но вы не откажете дать кусочек человеку, умирающему от голода.

— Кто здесь? — вскричала охотница, круто поворачиваясь и оглядываясь скорее с удивлением, чем с тревогой. — Назад, Волк! — крикнула она собаке, с рычанием бросившейся в мою сторону. — Назад, зверюга! Разве ты не слышишь, что он умирает от голода? Ах, это негр! Бедняга! Странно, откуда он здесь взялся?

Ей была видна из-за куста лишь моя голова. Вымазанное углем лицо ввело ее в заблуждение.

— Нет, не негр, — сказал я, выходя из своего убежища, — а лишь подобие его.

— Ого! Да вы не только черный, но и белый и красный! Боже мой, какое страшилище!

— Мой вид, кажется, вызвал у вас улыбку, прекрасная охотница? Позвольте мне извиниться за него и уверить вас, что меня раскрасили против воли и не по моему вкусу…

— Так вы белый? — прервала она меня, подходя ближе и внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Белым я был вчера, — ответил я, поворачиваясь, чтобы показать ей мою спину, не тронутую краснокожим художником. — Сегодня же я таков, каким вы меня видите.

— Боже правый! — воскликнула она, внезапно меняя тон, — Что это? Кровь? Вы ранены? Куда?

— Это все пустячные царапины. Они меня не беспокоят.

— Кто вас ранил?

— Индейцы. Но мне удалось спастись.

— Индейцы? Какие?

— Арапахо.

— Арапахо? Где вы встретились с ними?

Вопрос был задан поспешно и с видимой тревогой.

— Близ Уэрфано, — отвечал я, — около Одинокого холма. Это был отряд Кровавой Руки.

— Что? Кровавая Рука близ Уэрфано? Незнакомец, вы уверены в этом?

Меня несколько удивил ее взволнованный голос, и я тут же вкратце рассказал ей все наши злоключения после захвата в плен, не упомянув лишь ни имени моих спутников, ни цели нашего путешествия. Да и трудно было вдаваться в подробности, так как охотница нетерпеливо перебила рассказ о моем спасении восклицанием:

— Кровавая Рука в долине Уэрфано! Уа-ка-ра должен узнать об этом как можно скорее!

После короткой паузы она быстро спросила:

— Сколько у Кровавой Руки воинов?

— Около двухсот.

— Не больше?

— Нет. Пожалуй, даже меньше.

— Это хорошо. Вы говорите, у вас есть лошадь?

— Да, она тут, совсем близко.

— Приведите ее сюда. Мы поедем вместе.

— А мои товарищи? Мне надо догнать караван, чтобы вернуться с конвоем и попробовать их спасти.

— Ничего этого вам делать не нужно. Совсем близко отсюда есть человек, который поможет вам лучше, чем конвой. Если спасти ваших друзей будет поздно, он поможет вам отомстить за них… Вы говорите, что караван прошел вчера?

— Да, около полудня.

— Значит, вы не успеете догнать его и вернуться вовремя. К вашему возвращению Кровавая Рука уйдет далеко и ваших друзей вы уже не найдете в живых. Кроме того, отсюда не попасть на тропу, по которой прошел караван. Для этого нужно вернуться в каньон, а там вы столкнетесь с вашими преследователями. Напрямик вы не проедете: этот горный кряж неприступен. — Она указала налево, в том направлении, куда я собирался свернуть.

Между утесами виднелась скалистая гряда, тянувшаяся с севера на юг параллельно ущелью, по которому я пробирался. Ее обрывистые склоны действительно казались неприступными. В таком случае у меня было очень мало шансов вовремя догнать караван, и, следовательно, не оставалось никакой надежды спасти моих товарищей. Задержка, конечно, оказалась бы для них роковой. Я почти не сомневался, что Уингроув и Верный Глаз уже убиты индейцами, которых мой побег привел в еще большую ярость. Собственно говоря, я больше думал о том, чтобы отомстить за их смерть — застать кого-нибудь в живых я уже почти не рассчитывал. Но о ком говорила таинственная незнакомка? В чьей власти было спасти моих товарищей от двухсот индейцев, принадлежавших к самому воинственному племени прерий? Кто мог помочь мне отомстить за них?

— Следуйте за мной, и вы все узнаете! — сказала охотница в ответ на мои вопросы. — Где ваша лошадь? Скорее! Торопитесь, иначе будет поздно! Кровавая Рука в долине Уэрфано! Как обрадуется Уа-ка-ра!.. Скорее за лошадью!

Я поспешил за моим арабом и привел его к нетерпеливо ожидавшей нас охотнице.

— Какой красавец! — воскликнула она, увидев его. — Неудивительно, что вам удалось ускакать от погони. Садитесь в седло!

— А вы?

— Я пойду пешком… Хотя погодите! Нам дорога каждая минута. Может ваш конь выдержать нас обоих?

— Безусловно.

— Тогда лучше поедем вместе. Мы выгадаем полчаса, а от них может зависеть все. Если Кровавая Рука уйдет… Садитесь первый… скорее, скорее!

Сняв с плеч плащ, я покрыл им спину моего коня, использовав кусок повода в качестве подпруги. Затем я сел в это импровизированное седло, а девушка, взобравшись на камень, прыгнула на круп лошади позади меня.

— Эй, Волк! — крикнула она, обращаясь к собаке. — Ты останешься здесь стеречь нашу добычу от койотов. Помни, негодяй, не смей притрагиваться к ней и жди меня. А теперь, сэр, — продолжала она, придвигаясь ко мне и охватывая руками мою талию, — я готова. Не жалейте лошади, если вам дорога жизнь ваших товарищей. Ну, вперед!

Благородный конь не нуждался в понукании. Он понимал, что от него требовалась быстрота, и сразу взял в галоп.

Я думал только о своих несчастных товарищах. Слова охотницы вновь пробудили во мне надежду, что они будут спасены. Но каким образом? Куда мы мчались? И кто будет в силах помочь нам?

Обо всем этом мне хотелось расспросить мою спутницу, но мы скакали так быстро, что говорить было невозможно. Оставалось молчать и теряться в догадках.

«Может быть, — думал я, — мы едем к лагерю трапперов, находящемуся где-нибудь поблизости?»

Я знал, что это так. Иначе откуда же появилась в этой глуши таинственная охотница? Но все прочие обстоятельства указывали на то, что мои союзники вряд ли белые. Трапперов не могло быть больше десяти — двенадцати человек, а такой маленький отряд, разумеется, не справился бы с двумя сотнями воинов Кровавой Руки. Кроме того, девушка дважды упомянула имя Уа-ка-ра. Вряд ли белый мог носить такое имя. Оно было безусловно индейским.

Я ждал удобного случая, чтобы расспросить ее обо всем, и наконец он мне представился. В одном месте нашего пути пришлось ехать по каменной осыпи, и мы не могли продвигаться с прежней скоростью. Но только что я собрался начать разговор, как вдруг услышал голос своей спутницы:

— Вы, конечно, офицер?

— Откуда вы это узнали? — спросил я с удивлением, потому что слова ее были скорее утверждением, чем вопросом.

— По вашей военной форме.

— Моей военной форме?

— Ну да. Я заметила след от канта на ваших брюках. Арапахо, видно, сорвали его?

— Да, вы правы. Я служил в армии.

— А как вы оказались здесь? Наверное, ехали в страну золота?

— Не совсем так.

— Куда же? Если это не секрет, конечно…

— Просто глупая прихоть. Решил попутешествовать без всякой особой цели, а затем вернуться в Штаты.

— Вернуться? Но вы же говорили, что вместе с вашими спутниками следовали за караваном? Почему же вы не присоединились к нему? Ведь так было бы безопаснее.

Я не знал, что ответить, и она продолжала:

— Редко случается, чтобы такой маленький отряд, как ваш, рисковал идти через прерии — слишком опасно встречаться с индейцами. Впрочем, иногда и с белыми тоже. И среди белых есть дикари, которые хуже, гораздо хуже, чем краснокожие!

Эти загадочные слова и сопровождавший их вздох заставили меня обернуться и взглянуть на мою спутницу. Глубокая грусть омрачала ее лицо. Неужели и она вспомнила о прошлых страданиях?

Глядя на нее, я снова заметил то, что уже ранее привлекло мое внимание, а именно — сходство с Лилиен Холт, но такое неясное, что трудно было сказать, в чем оно заключается. Их черты не имели ничего общего, так же как цвет кожи, волос и глаз. Но что-то неуловимо похожее было в разрезе глаз и особенно в тембре голоса — грудного, чистого и звонкого.

«Конечно, — думал я, — это едва заметное сходство случайно. Просто голос прекрасной охотницы напоминает мне ту, что безраздельно владеет моим сердцем». Воспоминание о Лилиен меня так взволновало, что я не мог сразу ответить моей спутнице.

— Ваши слова меня крайне удивляют! — сказал я наконец. — Неужели вам самой пришлось столкнуться с чем-либо подобным?

— Да. У меня нет оснований любить людей с моим цветом кожи, если я, конечно, вообще могу считать себя белой.

— А разве вы не белая?

— Не совсем. Во мне есть индейская кровь.

— Думаю, ее не так уж много?

— Достаточно, чтобы не любить людей с моим цветом кожи.

— Неужели?

— Да. И у меня есть на это причины. Ах, сэр! Разве не достаточно того, что я всеми обманута: отцом, возлюбленным и мужем.

— Мужем? Так вы, значит, замужем?

— Нет. Я была обвенчана, но не считаю этого негодяя своим мужем.

Охотница замолчала, видимо взволнованная каким-то тяжелым воспоминанием, и я почувствовал, как дрогнула ее рука, лежавшая у меня на поясе.

— Ваши слова чрезвычайно меня заинтересовали, — заметил я, желая заставить ее рассказать о себе побольше. — Но я понимаю, что не имею права на вашу откровенность.

— Вы можете заслужить ее.

— Скажите мне, как?

— Вы упомянули, что намерены вернуться в Штаты. У меня будет к вам просьба, и, если вы согласитесь ее исполнить, я расскажу вам свою историю. В ней нет ничего особенного. Это повесть о простой девушке, которой изменил ее возлюбленный. Отец же забыл свой родительский долг, а муж оказался обманщиком, клятвопреступником и негодяем.

— Я вижу, что ваша судьба сложилась очень неудачно. Но ваши слова только еще более заинтриговали меня. Я дорого дал бы, чтобы знать, кто вы такая и как попали сюда.

— Сейчас нет времени говорить об этом. Ваши товарищи, если они еще живы, находятся в смертельной опасности. Ваш долг думать о них, мой же — не допустить, чтобы Кровавая Рука ушел отсюда. Это приведет в отчаяние того, кому я обязана жизнью и покровительством.

— О ком вы говорите?

— Об Уа-ка-ра, заклятом враге Кровавой Руки и всех арапахо.

— Уа-ка-ра?

— Да. Это вождь племени юта. Вы сейчас его увидите… Скорее! Лагерь близко. Вон там, за скалами, уже виден дым. Вперед, сэр, вперед!

Повинуясь ее приказанию, я пустил коня галопом. Но скачка наша продолжалась недолго. Через сто ярдов ущелье, внезапно расширившись, вывело нас в красивую небольшую долину, лишенную деревьев, но поросшую травой. На противоположном ее краю сомкнутые ряды белых конусов указывали на то, что перед нами лагерь индейцев.

— Это вигвамы племени юта, — сказала моя спутница.

Вигвамы были расположены в два ряда, а между ними шел широкий проход, в конце которого стоял вигвам вождя, более обширный, чем остальные. Вигвамы имели форму конусов, образованных поставленными в круг жердями, верхние концы которых были связаны вместе. Их покрывали бизоньи шкуры, выскобленные и выбеленные. Спереди каждый такой шатер имел отверстие для входа, закрытое свободно подвешенным куском шкуры. Треугольный кусок кожи около верхушки был отвернут наружу и натянут наподобие перевернутого паруса. Он защищал дымоход от ветра. Снаружи каждый вигвам был разрисован картинками, изображавшими подвиги его хозяина: схватки с пумой, гризли или с воинами враждебных племен. Особенно много таких изображений было на шатре вождя. Он был буквально сплошь покрыт всевозможными знаками и фигурами, словно какой-то пестрый ковер.

Перед шатрами стояли высокие копья с прислоненными к ним кожаными щитами, длинные луки из дерева и более короткие — из рогов горного барана. Тут же висели колчаны, наполненные стрелами. Я заметил, что, кроме этого, почти у каждого вигвама стояло ружье. Это меня не удивило, так как я знал, что для племени юта огнестрельное оружие давно перестало быть тайной.

Повсюду виднелись растянутые на траве свежесодранные шкуры, которые женщины скоблили, стоя на коленях. Девушки с обмазанными глиной корзинами на головах проходили мимо, направляясь к ручью или возвращаясь от него. Мужчины стояли группами, лениво переговариваясь, или, присев на корточки, играли в кости. Мальчишки практиковались в стрельбе из луков, а малыши возились в траве со щенятами. Собаки стаями слонялись между шатрами; лошади, овцы, козы, мулы и ослы, смешавшись в одно стадо, паслись на поляне недалеко от лагеря. Таким предстал передо мной поселок племени юта. Как и следовало ожидать, при нашем появлении в нем все мгновенно изменилось. Игроки вскочили на ноги, женщины оставили работу, побросав на шкуры свои скребки.

Повсюду слышались возгласы удивления. Дети завизжали, прячась за матерей. Заворчали и залаяли собаки, заржали лошади, заревели ослы и мулы. Блеяние овец и коз дополнило этот общий хор.

— Туда, к вигваму вождя! — указала моя спутница, соскочив с лошади и направляясь впереди меня к шатру. — А вот и он сам — вождь Уа-ка-ра!

Это был среднего роста прекрасно сложенный индеец в одежде из расшитой оленьей шкуры. На ногах у него были гетры из алого сукна, а на голове — убор из разноцветных перьев, который за спиной спускался до самых пят. С его левого плеча ниспадал полосатый плащ. Пояс из красного китайского шелка, свободно охватывавший талию, дополнял этот живописный костюм. У вождя были благородные черты лица и острый орлиный взгляд. Лицо не было свирепым, а скорее мягким и доброжелательным. Таким, по крайней мере, оно представилось мне. Знай я, что за человек находится передо мной, я понял бы, что мягкое выражение не соответствовало его подлинному характеру. Он, правда, не был жесток, но славился мужеством и воинственностью. Я стоял лицом к лицу с самым знаменитым в Америке индейским вождем. Это был Уокер, предводитель племени юта и друг знаменитого траппера, с которым он обменялся именами. В произношении юта это имя превратилось в «Уа-ка-ра».

Когда я подъехал к вождю, рядом с ним стоял какой-то чрезвычайно странный субъект, судя по одежде и цвету кожи — мексиканец. Костюм его состоял из темной бархатной куртки и таких же брюк и дополнялся черным сомбреро. Кожа его лица была очень смуглой, но все же значительно светлее, чем у индейцев. Это был маленький человек с комично-серьезным лицом. На его поясе висел какой-то странный предмет. Это был кусок дерева длиной около восемнадцати дюймов, напоминавший не то часть сапожной колодки, не то половину деревянного ярма. В его толстом конце виднелась выемка, к ней прикреплялись ремни, на которых он и висел. Маленький мексиканец производил — и вполне справедливо, как я впоследствии убедился, — впечатление чудака. Это был знаменитый траппер Педро Арчилети, или Деревянная Нога, как его прозвали товарищи. Удививший меня забавный предмет у него на поясе был деревянной ногой, которой владелец ее пользовался, только когда при долгой ходьбе настоящая нога, поврежденная в щиколотке, отказывалась ему служить. В остальное время она болталась на ремне у его бедра.

Присутствие маленького мексиканца в лагере индейцев объяснялось очень просто. Племя юта находилось в это время в мирных отношениях с белыми. Мексиканские трапперы и торговцы без опасения появлялись в индейских поселках. Деревянная Нога дружил с вождем. Охотясь в этих краях, он набрел на становище ютов и теперь гостил у Уа-ка-ра.

— Охотница уже вернулась? — улыбаясь, спросил вождь, когда девушка приблизилась к нему. — Какая ей попалась странная дичь! Кто этот молодой воин с белым кругом на груди? Он ведь бледнолицый, а у наших белых братьев не в обычае так украшаться.

— Он не сам раскрасился, — ответила девушка, — это сделано руками его врагов. Белый круг служил им мишенью, в которую было направлено немало пуль, а красные полосы — это кровь, вытекшая из его ран. Когда Уа-ка-ра узнает, кто пролил ее, он поспешит отомстить.

— Если белая охотница пожелает, Уа-ка-ра отомстит, даже если эту кровь пролили люди его племени. Говори же, Мэ-ра-ни! Это сделал кто-нибудь из ютов?

— Нет, их враги.

— У ютов много врагов на севере и на юге, на востоке и на западе. Откуда этот чужеземец и кто пролил его кровь?

— Он с востока, от арапахо.

— Ах! — вздрогнув, воскликнул вождь, и его лицо омрачилось гневом. — Где же бледнолицый встретился с арапахо?

— В долине Уэрфано.

— Это хорошо. Белая охотница принесла весть, которая обрадует воинов юта. Кто видел арапахо в долине Уэрфано?

— Этот человек был у них в плену и спасся совсем недавно, — указала на меня охотница, — он может проводить Уа-ка-ра к их лагерю, где вождь ютов найдет своего смертельного врага — Кровавую Руку.

При этом имени гневное лицо Уа-ка-ра еще более потемнело, и в нем не осталось и следа мягкости. На смену ей появилась свирепая решимость, и глаза засверкали дикой радостью. Очевидно, упоминание о Кровавой Руке напомнило какую-то давнюю обиду. Вождь обратился ко мне с целым рядом вопросов. Благодаря частым встречам с трапперами он научился говорить по-английски и на этом языке объяснялся с охотницей. Индеец, по-видимому, решил напасть на арапахо и расспрашивал меня об их численности, месте их стоянки и других подробностях. Он, казалось, был удовлетворен моими ответами и сейчас же после окончания разговора объявил о своем намерении немедленно отправиться в долину Уэрфано. Я очень обрадовался этому, надеясь, что таким образом удастся вырвать моих товарищей из рук арапахо.

— Мэ-ра-ни, — сказал вождь, — отведи чужестранца в свой вигвам и накорми его. А ты, хромой, — обратился он к мексиканцу, — ты искусный лекарь — подлечи его раны. Пока мы готовимся к походу, он может отдохнуть. Эй! Дай сигнал к сбору, созови воинов на пляску войны.

Последние слова были обращены к стоявшему рядом индейцу, который поспешил исполнить приказание. Послышался звук трубы, казавшийся очень странным в лагере краснокожих. Однако индейцы уже многому научились у белых. Не успело эхо сигнала замереть в скалах, как пятьсот воинов уже схватили оружие, подвели коней к вигвамам и выстроились, готовые к походу. Полк драгун регулярной армии не смог бы с большей быстротой собраться по сигналу тревоги.

Мною завладел траппер.

— Сеньор, — сказал он по-испански, осмотрев мои раны, — для вас сейчас самое лучшее лекарство — это хороший завтрак, а пока ваша соотечественница его приготовит, пойдемте со мной, чтобы немного отмыться. Эта разрисовка вам совсем не идет, и, кроме того, если краска проникнет в раны, их труднее будет залечить. Пойдемте!

Охотница тем временем скрылась в шатре, стоявшем поблизости, чуть позади вигвама вождя. Я же последовал за мексиканцем, который, прихрамывая, направился к ручью. Купанье в холодной воде и коньяк из тыквенной фляжки траппера быстро восстановили мои силы, а уродливая раскраска исчезла под действием толченого корня пальмиллы, заменяющего мыло. Нарезанный на куски и приложенный к ранам кактус орегано должен был способствовать их быстрому заживлению. Не ограничившись всем этим, мой мексиканский врач снабдил меня красивым навахским одеялом, которое я с облегчением накинул на плечи.

— Карамба! — воскликнул он, протягивая его мне. — Возьмите, сеньор! Рассчитаемся, когда выручите свои вещи у арапахо. Смотрите, завтрак уже готов: сеньорита зовет вас. Берегитесь! Ее глаза ранят опаснее, чем пули. Вот увидите!

Я подавил желание расспросить его подробнее. Он назвал охотницу моей соотечественницей и, очевидно, знал ее историю. Но, помня обещание девушки, я не стал ничего спрашивать, надеясь вскоре услышать все из ее собственных уст.

— Я вижу, незнакомец, — сказала охотница, когда я подошел к ее шатру, — что мексиканец изменил вам вид. Теперь уж вас нельзя испугаться. Входите! Вот поджаренный маис и немного козлятины. Как жаль, что я не захватила мяса дикого барана! Оно необычайно вкусно, но второпях я забыла о нем. Хлеба дать вам не могу — здесь его нет.

— Я привык к еще более скромной пище, — сказал я и принялся есть без дальнейших церемоний.

Наступило молчание. Раз или два моя хозяйка выходила и снова возвращалась, чтобы взглянуть, не нужно ли мне еще чего-нибудь.

Военные приготовления, видимо, весьма интересовали ее. Мне показалось, что она наблюдает за ними с волнением и нетерпением. О ком или о чем она беспокоилась? Об Уа-ка-ра? Какое отношение имела она к вождю? Если охотница была его пленницей, ей не разрешили бы отлучаться так далеко от места стоянки. Может быть, она его жена? Но отдельный вигвам, а также то, как он с ней обходился, исключали такое предположение. Кто же она?

Я жаждал услышать историю загадочной девушки, но случай еще не представился.

— Боюсь, что они опоздают, — сказал она, вернувшись. — Красный столб только что вбит, и танец войны продлится целый час. Совершенно ненужный обряд, простое суеверие! Сам вождь не придает ему никакого значения, но его воины без этого не пойдут в бой… Слушайте! Они начали петь.

Я услышал тихое, протяжное пение. Постепенно оно становилось все громче и громче. Время от времени хор умолкал, и тогда доносился только одинокий голос, вероятно, повествовавший о каком-нибудь подвиге, чтобы вдохновить воинов на новые героические деяния. Затем следовал взрыв громких, яростных криков.

— Это боевая песнь, под которую они пляшут, — пояснила охотница. — Вы можете отдыхать, пока она не кончится. Но потом уже не мешкайте — воины сядут на коней, как только завершат обряд.

Девушка села на одну из бизоньих шкур, устилавших пол шатра, и задумалась. Взглянув на нее, я вновь уловил сходство с той, о ком так много думал.

С каждой минутой охотница все больше возбуждала мое любопытство. Я чувствовал непреодолимое желание услышать историю ее злоключений.

— Вы обещали мне рассказать о себе, — напомнил я.

— И выполню свое обещание при условии, о котором уже говорила вам.

— Что же это за условие? Если оно выполнимо, я готов принять его.

— Выполнимо, хотя затруднит вас гораздо больше, чем вы ожидаете. Вы сказали, что намерены вернуться в Штаты. Не возьмете ли вы меня с собой?

— Охотно, — удивленно ответил я. — Но… боюсь, что сейчас это невозможно.

— Потому что ваше путешествие еще не кончено? Или вы имеете в виду что-нибудь другое?

— Увы! Я не знаю, когда и где оно может кончиться!

— Странно! Но ведь в конце концов вы собираетесь вернуться в Штаты? Позвольте мне сопровождать вас.

Ее просьба на несколько мгновений лишила меня дара речи.

— О, не отказывайте мне! — продолжала она умоляющим голосом. — Я буду заботиться о вас, охотиться для вас, делать все, что угодно, но оставаться здесь я больше не могу… Несмотря на всю их доброту — а они действительно по-своему добры ко мне, — у меня нет больше сил жить здесь. Я так стремлюсь вернуться в цивилизованное общество… Вы не можете себе представить, как мне хочется видеть…

Она замялась.

— Кого? — спросил я.

— Сестру, милую сестру, которая нежно любит меня. Мне же она дороже жизни. Ах, только расставшись с ней, я поняла, как она мне дорога.

— А когда вы расстались с сестрой?

— Шесть месяцев назад я покинула ее и уехала, обманутая негодяем. Мне они кажутся шестью годами. Я не могу больше выносить эту дикую жизнь. Юты уважают меня, они гостеприимны и делают для меня все, что в их силах, но я несчастна. Скажите, что вы поможете мне вырваться отсюда!

— Яс удовольствием исполню ваше желание. Но индейцы… они… то есть он согласится ли отпустить вас?

— Кто — он?

— Уа-ка-ра.

— О да! Он сказал мне, что я могу ехать, как только представится случай! Благородный вождь! Он честно сдержал свое слово, данное тому, кого уже больше нет.

— Кому же это?

— Тому, кто спас мне жизнь… Смотрите! Вождь идет сюда. Боевая песня окончена. Я расскажу вам все потом. Надо спешить, иначе воины отправятся в поход без нас.

— Неужели вы собираетесь их сопровождать?

— Женщины последуют за отрядом, чтобы заботиться о раненых. Я поеду с ними.

Послышался голос вождя, Уа-ка-ра звал меня присоединиться к нему и его воинам. Это прервало наш разговор, который, ничего, в сущности, не объяснив, только еще больше заинтриговал меня. Но не время было предаваться бесплодному любопытству. Я снова вспомнил об отчаянном положении моих товарищей и о своем долге. Торопливо покинув охотницу с надеждой вскоре вновь увидеть ее, я вскочил на своего коня и присоединился к воинам. Они вихрем понеслись вперед.

Мы мчались во весь опор. Несмотря на явное превосходство моего коня, я едва поспевал за своими новыми союзниками. Их лошади, привыкшие к почти непроходимым дорогам, стрелой летели сквозь спутанные кустарники и карабкались по острым, скользким скалам с уверенностью горных баранов.

Не останавливаясь, мы неслись галопом вниз по ущелью, там, где я один едва ли рискнул бы проехать и шагом. Вскоре показалось то место, где я встретился с охотницей. Ее пес все еще охранял убитое животное. Он лежал около барана и только зарычал, когда наш отряд вихрем пронесся мимо него. Никто не остановился, чтобы отнять у него добычу. Вступив на тропу войны, индейцы обычно не занимаются охотой. Считается, что голод порождает доблесть, увеличивая находчивость и отвагу.

Бешеная скачка показывала, что индейцам не терпится встретиться с врагом.

Но их гнало не стремление помочь мне и моим товарищам. Давняя наследственная вражда, более старая, чем сами воины, существовала между племенами юта и арапахо. При Уа-ка-ра и Кровавой Руке она достигла своего апогея.

Тем не менее юты не собирались бросаться в бой очертя голову. Их вождь был искусным военачальником и я заметил, что он действует по заранее намеченному плану. Вскоре я понял, в чем этот план заключается: Уа-ка-ра собирался окружить врага.

Всех всадников он разбил на четыре равных отряда. Первый, под командованием самого вождя, должен был обогнуть утесы и выйти в долину через нижнее ущелье. В том случае, если бы арапахо попытались отступить к Арканзасу, отряд Уа-ка-ра преградил бы им путь. Второму отряду предстояло подойти по тем же утесам к определенному пункту, расположенному почти напротив холма. Там находилась расселина, на которой можно было спуститься в долину Уэрфано. Третьему отряду Уа-ка-ра отдал распоряжение занять позицию на противоположной стороне, где был такой же спуск на равнину. Четвертому отряду было приказано продвигаться тем временем по верхнему каньону и у его конца ожидать, пока остальные не достигнут назначенных им мест.

По условленному сигналу все четыре отряда должны были одновременно полным карьером броситься к холму и сомкнуться кольцом вокруг врага.

Условились, что сигнал подает первый отряд, так как ему предстоял самый дальний путь и к моменту его прибытия на место остальные, несомненно, уже достигнут своих позиций. Сигналом для начала атаки должен был послужить дым костра.

План был задуман хорошо, и, если арапахо еще не покинули долины Уэрфано, они никак не могли уклониться от схватки. Юты сразу же приступили к выполнению этого маневра.

Вблизи от того места, где я провел последние часы прошлой ночи, находилось не замеченное мною в темноте тесное боковое ущелье, по которому можно было выбраться из каньона. Окрестные горы были изрезаны глубокими расселинами, и юты отлично знали здесь каждую пядь земли. Вот почему они были уверены, что смогут окружить врагов, не столь хорошо знакомых с местностью и привлеченных сюда лишь надеждой на ограбление каравана.

Уа-ка-ра со своими воинами начал подниматься по боковому ущелью, а вслед за ним и второй отряд, который должен был занять позицию против холма, двинулся тем же путем, но несколько медленнее. Остальные отправились вниз по ущелью к верхнему каньону. Подъехав к нему, отряд, которому тоже предстояло занять позицию на утесах, отделился, чтобы подняться туда по тесному боковому ущелью. Последний же, то есть четвертый, отряд начал пробираться вниз по реке, там, где накануне за мной гнались индейцы. Мы с траппером находились в этом отряде, которым командовал второй вождь. Деревянная Нога сам вызвался участвовать в походе, желая свести счеты с арапахо, и поэтому он так же стремился в бой, как любой воин племени юта.

Мы ехали очень осторожно, боясь случайно наткнуться на моих вчерашних преследователей. Нас вел старый испытанный воин. Рубцы от ран и седые волосы свидетельствовали о его участии во многих кровавых сражениях и хитроумно задуманных набегах.

Посланные вперед разведчики время от времени давали нам знать, что путь свободен. Продвигаясь таким образом, мы наконец достигли выхода из каньона и остановились, прячась в царившем там полумраке.

До сих пор мы не видели никаких следов арапахо, но, взобравшись на высокую скалу, я с радостью убедился, что эти негодяи все еще находятся у холма. Судя по количеству пасшихся лошадей, можно было заключить, что гнавшиеся за мной индейцы отказались от преследования и вернулись к главному отряду.

В долине все еще горели костры, и между ними бродили индейцы. Очевидно, отряд Кровавой Руки не был виден лишь потому, что находился по другую сторону холма. Фургон по-прежнему стоял у подножия, и его белый верх отчетливо выделялся на фоне темно-зеленого можжевельника. Бросив на эту картину беглый взгляд, я стал всматриваться в вершину холма.

Крест стоял на том же месте. Виден был, хотя и не очень ясно, его вертикальный столб с поперечной перекладиной. Вскоре мне стало понятно, почему их очертания недостаточно отчетливы: к кресту был привязан человек! Я глядел на него со спины и потому не мог рассмотреть кто это, но не сомневался, что передо мной либо Уингроув, либо Верный Глаз.

Пока я смотрел, раздался выстрел из мушкета, и почти в тот же миг из-за холма поднялось голубоватое облачко. Арапахо вновь принялись за свою жестокую забаву. Вглядевшись пристальнее, я убедился, что мишенью им служит Верный Глаз. Кровавая Рука сдержал свое обещание, и мой отважный спаситель занял мое место. Я догадался об этом по росту привязанного к кресту человека. Моя голова едва достигала верхушки столба, голова же того, кто подвергался пытке сейчас, возвышалась над ним вся целиком. Я ясно различал желтую шевелюру, волосы же Уингроува были темные. Несомненно, это был Верный Глаз.

Меня охватило такое яростное негодование против этих дьяволов в человеческом образе, что я готов был броситься вперед и остановить их страшную забаву или, если было уже поздно, отомстить за моего друга. Но такая попытка ни к чему не привела бы. Осторожный вождь, командовавший отрядом, вне всякого сомнения, не тронулся бы с места до условленного сигнала. Дозорные уже взобрались на утесы, чтобы, заметив поднимающийся дым, немедленно сообщить о нем. Никто не предполагал, что ждать придется долго. Наш отряд двигался по верхнему каньону очень медленно, и за это время все остальные должны были уже приблизиться к своим позициям. Мысль об этом и мое личное знакомство с меткостью арапахо несколько примирили меня с задержкой. Если Верного Глаза еще не убили, мы почти наверняка должны были спасти его. Несколько выстрелов арапахо вряд ли что-либо изменили бы. Если же несчастный был уже мертв, промедление тем более не имело особого значения, так как его убийцы все равно не мог ли избежать нашей мести.

Но Верный Глаз был жив. То, что я сразу этого не понял, объяснялось только моим волнением. Мой отважный друг стоял с высоко поднятой головой — будь он мертв, разве не поникла бы она на грудь?

Только я пришел к этому заключению, как мексиканец взобрался на скалу и стал рядом со мной.

— Господи, — вскричал он, увидев крест, — как это могло прийти им в голову? Посмотрите! — продолжал он, когда из-за холма поднялось белое облачко и до нас донесся выстрел из мушкета. — Пресвятая дева! Они стреляют в несчастного!

— Да, — сказал я, — одного из моих товарищей подвергают той же пытке, которую вчера перенес я.

— Это обычная забава арапахо. Раньше исключительно ради забавы они стреляли в своих пленников из лука. Теперь, я полагаю, когда у них появились ружья, они совмещают приятное с полезным, как говорится в книгах. Карамба! Что за звери! Лучше не попадать в их когти! Ни одно индейское племя не обращается с пленными так бесчеловечно, как арапахо. Они не щадят даже женщин. Ведь они собирались сделать то же самое с прекрасной американкой, только привязали ее не к кресту, а к дереву.

— Прекрасную американку?

— Да, ту, что привела вас в лагерь Уа-ка-ра.

— Как! Неужели она тоже побывала в руках арапахо?

— Вот именно.

— Когда? Где? Каким образом? Кто ее спас?

— Ого, сеньор, четыре вопроса сразу! Ну хорошо! Я расскажу вам все, только дайте мне время. Сначала отвечаю на первый вопрос: это случилось около шести месяцев назад. Теперь на второй: произошло это вблизи Большого леса, у реки Арканзас. Третий потребует более пространного объяснения, поэтому отвечу сначала на четвертый: девушку спас дон Хосе.

— Дон Хосе? Кто он такой?

— Вам, наверно, известно его американское имя — Уокер.

— Уокер? Прославленный траппер? Джо Уокер?

— Он самый, сеньор. Юты называли его Уа-ка-ра. Их молодой вождь назван так в его честь. Уокер и он были друзьями и любили друг друга, как братья или, скорее, как отец и сын — ведь траппер был гораздо старше вождя.

— Вы говорите — были друзьями. А сейчас? Они поссорились?

— Увы, дона Хосе больше нет в живых — арапахо убили его около трех месяцев назад. Вот почему ваша прекрасная соотечественница находится у ютов. Старый зверолов поручил ее своему тезке Уа-ка-ра. С того времени она и находится под защитой вождя. Он благородный человек. Кроме того, он сделал бы все на свете ради своего старого друга, чью смерть горько оплакивал. Вот почему, узнав о том, что арапахо так близко, Уа-ка-ра немедленно бросился сюда со своими воинами. Они собираются мстить за дона Хосе, а не за вас. Однако вам это все равно, потому что ваших друзей так или иначе вырвут из когтей арапахо. Что касается прекрасной американки, — продолжал он, прежде чем я успел ему ответить, — клянусь пресвятой девой, такой девушки здесь еще не видывали. Как она стреляет! Ни один самый ловкий стрелок в наших горах не может сравниться с нею, с тех пор как погиб дон Хосе. Она умеет подкрасться к любому зверю, как пума. Она может обойтись без защитника и уже доказала это. Если бы не ее храбрость и умение владеть ружьем, она не ушла бы живои от арапахо.

— Но как? Вы еще не сказали…

— И то правда, кабальеро. Я еще не ответил на ваш третий вопрос. Как я уже говорил, все произошло близ Большого леса, где она и попала в руки арапахо. Этих бандитов было немного — лишь небольшой отряд во главе с Кровавой Рукой. С ней было ружье и собака, которую вы видели, и американка долго не подпускала их к себе. Кровавая Рука рассвирепел и, когда ее захватили, приказал привязать девушку к дереву, пригрозив, что на ней будут практиковаться в стрельбе из луков. Говорил ли он серьезно или только пугал бедняжку, неизвестно, потому что как раз в то время появился дон Хосе с отрядом трапперов, возвращавшихся со сборного пункта на Куэрно Верде. Они разогнали краснокожих и спасли американку. Вот как отбили ее у арапахо, сеньор.

— Отважный поступок! Но как девушка очутилась в Большом лесу? С тех пор как был покинул форт Бент, белые там не живут.

— А, сеньор, тут-то и начинается самая интересная часть всей истории. Я слышал ее от самого дона Хосе, когда мы вместе с ним охотились вскоре после того, как он спас американку.

— Вы не откажетесь рассказать ее мне?

— Конечно. По крайней мере, все то, что известно мне, хотя, возможно, дон Хосе рассказал не все, что знал. Так вот, сеньор, она ехала с американским караваном — с караваном мормонов. Полагаю, вы слышали об этих еретиках, обосновавшихся у Соленого озера?

— Конечно.

— Так вот, сеньор, перед самым отъездом девушка обвенчалась с одним из этих мормонов. По-видимому, она не желала этого брака. Она любила кого-то другого, но отец насильно заставил ее выйти замуж за мормона. Перед тем она поссорилась со своим возлюбленным и назло ему, из оскорбленного самолюбия, подчинилась отцу.

— То есть приняла предложение?

— Да. Но тут-то и началось самое странное.

— Продолжайте, прошу вас.

— Девушка не знала, что ее жених мормон. Это выяснилось, только когда караван вышел в прерии. Тогда же ей стало известно, что венчание было чистейшей фикцией — его совершил какой-то другой мормон, переодетый священником.

— А отец девушки знал об этом обмане?

— Он, по-видимому, знал только, что выдает дочь за мормона, но не о том, что обряд недействителен, хотя присутствовал при нем.

— Странно!

— Но самое странное, кабальеро, впереди. Как вы думаете, с какой целью обманули бедную девушку?

— Совершенно не могу себе представить. Но продолжайте, пожалуйста.

— Черт возьми! Поистине цель можно назвать адской. Сейчас я вам все расскажу. Во главе мормонов стоит первосвященник, пророк, как они его величают. У него, как у турка, есть настоящий гарем. О том, какую страшную судьбу готовит ей ее лжесупруг, девушка узнала, только когда караван был уже вблизи от Большого леса, поэтому она убежала. Ей обо всем рассказали ее спутницы, правоверные мормонки, которые завидовали выпавшей на ее долю чести.

— Но что хотел с нею сделать этот негодяй?

— Он предназначал ее для гарема мормонского пророка… Посмотрите! — вдруг вскричал траппер, прерывая свой рассказ. — Сигнальный дым Уа-ка-ра. На коней! На коней! Смерть арапахо!

Спрыгнув со скалы, я вскочил на своего коня и присоединился к отряду, стремительно ринувшемуся в атаку.

Когда мы карьером вылетели из каньона, я услышал позади женские голоса и обернулся. Женщины племени юта верхом на лошадях и мулах появились в ущелье с белой охотницей во главе. Мне нужно было с ней поговорить, но останавливаться было поздно — мои союзники заклеймили бы меня позором как труса и предателя. Не колеблясь ни одного мгновения, я присоединил свой голос к их боевому кличу и помчался вперед в атаку.

Не успело облачко порохового дыма растаять в воздухе, как на равнине показалась какая-то темная масса. Это был отряд Уа-ка-ра, который, подав сигнал, галопом выскочил из нижнего каньона. Мы были слишком далеко, чтобы услышать их воинственный клич, но на наш боевой призыв раздался двойной отклик справа и слева, и через минуту потоки темных фигур вырвались на равнину из боковых ущелий. Послышались крики арапахо. В них чувствовались ужас и изумление. Было очевидно, что наши противники захвачены врасплох, что они и не подозревали о близости своих смертельных врагов, надвигавшихся сейчас со всех сторон. Краснокожие, правда, редко поддаются панике. Привыкая с юных лет к войне со всеми ее неожиданностями, они всегда готовы встретить внезапное нападение.

Смятение в рядах арапахо было вызвано численным превосходством врага. Не будь этого, их не смутило бы то, что они окружены. Собственно говоря, вождь ютов избрал этот план только для того, чтобы помешать арапахо уклониться от боя. Иначе ему пришлось бы ждать ночи, так как подобраться на расстояние выстрела с одной стороны днем было невозможно. У арапахо лошади были не хуже, чем у ютов, и, заметив многочисленность своих врагов, они могли ускакать, не вступая в бой, и не потеряли бы ни одного человека. Расчет Уа-ка-ра оказался правильным, и арапахо ничего больше не оставалось, как принять бой. Одновременное нападение с четырех сторон несомненно пугало их, но не вызывало заметной растерянности. Мы видели, как воины арапахо устремились за холм к лошадям. Через мгновение большинство из них уже сидели на своих конях, сжимая в руках длинные копья. В этот момент долина представляла собой весьма оживленную картину. С каким волнением должен был следить за всем этим человек, находившийся на холме, если только он был еще жив!

Раскрашенные арапахо молча сбились тесной толпой вокруг своего вождя и на несколько минут застыли в неподвижности. С севера, юга, востока и запада к ним галопом приближались четыре отряда ютов, и их боевой клич сотрясал воздух. Неужели Кровавая Рука допустит, чтобы на него напали сразу все четыре отряда, приближающиеся с одинаковой быстротой?

— Карамба! Не понимаю, почему они стоят! — закричал траппер, скакавший рядом со мной. — Ага! Они, видно, поджидают вон тех пеших воинов, которые выходят из рощи. Это их и задерживает!

Мексиканец указал на рощицу недалеко от холма, из которой появилось человек двадцать индейцев. Все они шли пешком, а троих или четверых несли на руках.

— Это раненые, — продолжал траппер, — их, должно быть, устроили в тени деревьев, чтобы укрыть от солнца. Смотрите! Навстречу им ведут лошадей. Значит, арапахо все-таки собираются спасаться бегством!

Несколько всадников отъехали от подножия холма, держа свободных лошадей на поводу, видимо, с намерением подобрать пеших людей, изо всех сил торопившихся им навстречу. Разбившись на группы по нескольку человек, эти индейцы тащили на себе своих беспомощных товарищей. Только одна группа никого не несла, а вела какого-то человека. Наше внимание привлекли жесты — ему угрожали и заставляли его идти быстрее.

— Черт возьми! — воскликнул мексиканец. — Это не раненый, а пленник! Может быть, один из ваших товарищей?

— Да, конечно! — ответил я.

— Ах, бедняга! — воскликнул траппер. — Скальп его явно в опасности. Но зачем они так стараются увезти его отсюда живым? По-моему, им самим пора подумать о спасении, а не заниматься пленником. Провалиться мне на этом месте — с ними женщина.

— Вы правы. Я узнаю ее. Теперь понятно, почему они его не убили.

— Как, вы ее знаете?

— Да. Надеюсь, что она защитит его, но…

Я не успел кончить фразу. Как раз в этот момент к пешим индейцам подвели коней, и они вскочили на них, устроили раненых на крупах и беспорядочной толпой устремились к главному отряду. Вдруг одна из лошадей, несшая двух всадников, отделилась от этой толпы и помчалась по направлению к нам. Казалось, что она кинулась в сторону, чего-то испугавшись, а седоки, подскакивая и болтаясь в седле, стараются ее удержать. В то же мгновение мы увидели, как несколько воинов арапахо помчалось вдогонку за беглянкой. Лошадь с двойной ношей неслась вперед, и, когда она приблизилась к нам на расстояние в несколько сотен шагов, я понял, что все это значит. На крупе лошади был Френк Уингроув, а впереди него сидел воин арапахо. Они были связаны ремнем из сыромятной кожи, но молодой охотник крепко охватил индейца и завладел поводьями. Он-то и направлял лошадь к нашему отряду. Я радостно вскрикнул, так как уже нельзя было сомневаться, что мой друг спасен — до нашей встречи оставалось всего несколько секунд. Его преследователи повернули назад, не желая рисковать своими скальпами. Услышав мой возглас, Уингроув узнал меня, несмотря на серапе, и направил лошадь прямо к нам.

— Ура, капитан! — закричал он, подъезжая. — Нет ли у вас ножа, чтобы отцепить от меня этого индейца? Ему туговато приходится в моих объятиях. Уймись ты, собака! А то я тебе все ребра переломаю! Сиди смирно!

Во время их скачки воин изо всех сил старался освободиться из мощных рук своего противника, пытаясь то соскочить с лошади, то повернуть ее обратно. Но ремни, предназначенные для того, чтобы удержать при нем пленника, оказались путами для него самого. Освободив каким-то образом свои руки, Уингроув поменялся ролью со своим сторожем, превратив в пленника его самого.

У меня ножа не оказалось, но мексиканец, имевший три себе все необходимое снаряжение, вытащил из ножен свой и пронесся мимо меня. Я решил, что он хочет перерезать ремень. Он так и сделал, но предварительно всадил лезвие в сердце арапахо. Индеец вскрикнул, и тело его безжизненно повисло. Одним ударом окровавленного ножа мексиканец перерезал ремень, и труп, соскользнув с лошади, свалился в траву.

— Ну, американец! — воскликнул траппер, протягивая Уингроуву нож. — Возьмите себе это оружие за неимением лучшего. А теперь — вперед!

Хотя мы задержались всего на несколько минут, наш отряд успел далеко опередить нас, и передние всадники уже открыли огонь по арапахо.

Ускакавшие вперед всадники некоторое время заслоняли от меня врагов. Юты остановились и начали стрелять. В дыму ничего нельзя было разглядеть, но остановка навела меня на мысль, что арапахо собирались встретить нас у подножия холма. На самом деле это было не так. Арапахо повернули и поскакали вниз по долине, где им предстояла встреча с Уа-ка-ра. К этому они, видимо, и стремились, понимая, что, окруженные со всех сторон, они могут спастись, только атаковав один из наступающих отрядов и открыв себе таким образом путь к отступлению. Кого именно атаковать, решить было нетрудно, так как на их пути в родные прерии стоял отряд Уа-ка-ра, и, так как арапахо пришлось бы в конце концов все равно отступать в ту сторону, они двинулись вниз по долине. Я увидел их отступление с небольшой возвышенности, на которую мы в этот момент поднялись. Вдали показался мчавшийся им навстречу отряд Уа-ка-ра. Через несколько минут заклятые враги должны были столкнуться. Индейцы из нашего отряда все время подгоняли своих лошадей, так что ни я, ни мои товарищи не могли поспеть за ними. Наступавшие же справа и слева разом повернули на помощь своему вождю. Мы находились уже совсем близко от подножия холма. Увлеченный погоней, я чуть не забыл взглянуть на его вершину, как вдруг громкий возглас напомнил мне о пленнике, привязанном к кресту. Это был голос Верного Глаза. Слава Богу! Стрелок был жив!

— Ура! Ура! Валяйте, кто бы вы ни были! Догоняйте этих подлецов! Сдирайте скальпы со всех подряд! Ура!

Отвечать на эти восторженные возгласы было некогда. Довольно было того, что они исходили от нашего друга, доказывая, что он жив. Страшно было смотреть, как столкнулись два отряда краснокожих. Схватка сопровождалась дикими воплями, громыханием щитов, треском ломающихся копий и раскатами выстрелов. На мгновение отряд Уа-ка-ра заколебался. Противник значительно превосходил его численностью. Но юты были вооружены пистолетами и ружьями, и ряды арапахо начали быстро редеть. Было видно, как краснокожие воины падали с лошадей и испуганные животные метались по полю боя, присоединяя свое дикое ржание к общему шуму битвы. Один решительный натиск, короткая, но отчаянная стычка — и сражение сразу превратилось в беспорядочное бегство. Несколько десятков прорвавшихся арапахо помчались к нашему каньону» Объединившиеся отряды ютов неслись за ними, стреляя им вслед. Ни мне, ни Уингроуву не пришлось принять участие в сражении. Оно кончилось прежде, чем мы успели подъехать, да, пожалуй, мы немногим помогли бы нашим союзникам. Очень трудно было отличить друзей от врагов, потому что и те и другие были одинаково раскрашены и одинаково одеты для боя, иными словами — обнажены до пояса.

Доехав до того места, где разыгралась битва, мы увидели картину, которая в другое время привела бы нас в ужас. Сотни мертвецов валялись на земле. Среди них были и арапахо и юты. Раненых ютов окружали товарищи. По полю носились лошади без всадников, и везде валялись копья, щиты, луки, колчаны и стрелы. Человек десять воинов стояли невдалеке, окружив, по-видимому, тело одного из вождей. Я с некоторым страхом приблизился к ним, опасаясь, что это благородный Уа-ка-ра. Но одного взгляда было достаточно, чтобы рассеять мою тревогу. Все тело убитого покрывали раны, он был оскальпирован, но я все-таки узнал в нем Кровавую Руку, вождя арапахо.

Мексиканец тем временем удостоверился, что Уа-ка-ра цел и невредим и возглавляет погоню за арапахо. Успокоившись, мы с Уингроувом повернули лошадей и поехали к Одинокому холму.

Наконец нам представилась возможность поговорить. Я мог бы сообщить Уингроуву новость, которая сделала бы его счастливейшим из смертных, но решил не торопиться.

«Скоро они встретятся, — думал я. — Пусть же они обрадуются одновременно!»

Мое сердце обливалось кровью! Мексиканец и не подозревал, какие мучения причинил мне его рассказ.

Уингроув вкратце сообщил мне, как ему удалось остаться в живых. Так же как и я, он был взят в плен без тяжелых ранений. Индейцы, конечно, убили бы его, но вмешалась Су-ва-ни, которая, очевидно, имела какое-то влияние на Кровавую Руку. Она спасла его, но лишь для того, чтобы сделать своим пленником. Девушка отвела его в небольшую рощу недалеко от холма. Напрасно пытался он найти способ ускользнуть от нее. Су-ва-ни всю ночь напролет не спускала с него глаз, и он смог спастись только благодаря смятению, вызванному нашим неожиданным появлением.

Все это молодой охотник рассказал мне в нескольких словах. Мы были уже совсем близко от подножия холма и не только ясно видели Верного Глаза, но даже могли говорить с ним. Но кто бы узнал нашего янки в таком виде? Он был разрисован так же, как недавно я: черное лицо, плечи и руки и белый круг на груди с красным пятном посередине.

— Ах, черт побери! — закричал он, увидев нас издали. — Неужели это вы, капитан? И Уингроув тоже здесь?

— Да, отважный друг. Ваш выстрел спас нас всех троих. Потерпите еще немного, сейчас мы вас освободим.

Спрыгнув с коней, мы торопливо поднялись на холм. Я все еще тревожился о Верном Глазе, но, подойдя к нему, успокоился. Подобно мне, он получил несколько ран, но не опасных для жизни, сто раз находился на волосок от смерти и все-таки остался жив. Его веселость не изменила ему и во время ужасного испытания, и он даже шутил со своими безжалостными мучителями. А теперь, когда опасность миновала, его шутки сыпались непрерывно. Впрочем, нет — иногда он вдруг замолкал, и на его лицо, как и на наши, набегала тень грусти: мы не могли не оплакивать судьбу несчастного ирландца.

— Бедный Патрик! — промолвил Верный Глаз, спускаясь с холма. — Он был самым веселым из всех моих товарищей. Мы должны найти его тело и похоронить по-христиански. Что эти злодеи с ним сделали? Куда они его спрятали?

— Действительно, где оно? — заметил я. — Оно лежало вон там, на равнине. Я сам видел его.

— Да, капитан, и арапахо оскальпировали нашего ирландца. Вчера на закате солнца он лежал как раз на том месте, куда вы указываете. Сейчас его там нет, не было и сегодня утром, иначе я бы его видел. Как вы думаете, что они с ним сделали?

Исчезновение тела чрезвычайно удивило нас всех. Волки не могли его съесть, потому что индейцы всю ночь находились на равнине, и их костры горели совсем близко от того места, где лежал наш несчастный товарищ. Правда, койоты не испугались бы костров, но не могли же они съесть и кости. Мы обошли холм и тщательно осмотрели равнину за ним. Там тоже ничего не было. Да! А река? Холм находился ярдах в пятидесяти от нее. Может быть, индейцы сбросили труп в воду? Мы пошли к реке, правда совершенно не надеясь найти останки несчастного. Ее бурное течение, конечно, давно унесло их.

— А вдруг его выкинуло на берег? — высказал предположение Верный Глаз. — Надо бы его найти и похоронить как следует, капитан. Может быть, попробуем поискать?

Мы пошли по берегу, поросшему ивами. Их стволы склонялись над рекой, а длинные, трепещущие листья касались поверхности воды. Местами они образовывали густые заросли. Пройти к реке можно было, лишь пробравшись через них. Мы вошли в чащу. Уингроув шагал впереди. Я увидел, что он наклонился, словно рассматривая что-то, и вдруг воскликнул:

— Одно из двух: здесь кто-то полз или кого-то тащили… Нет! — добавил он после небольшой паузы. — Его не тащили — он сам полз на четвереньках. Посмотрите! Ясно как божий день, что это след колена, и колена покрытого сукном. Индеец не мог оставить такой след.

Мы наклонились, чтобы лучше рассмотреть его. Несомненно, это был след человеческого колена. В мягкой почве ясно виднелся рубчатый отпечаток, оставленный, по-видимому, грубой шерстяной тканью.

— Разрази меня гром, — воскликнул Верный Глаз, — это казенное сукно! Это след Патрика! Да неужто он еще жив?

— Мать пресвятая! Неужели это ты, Верный Глаз! — донесся до нас хриплый шепот.

Казалось, он шел из недр земли.

Несколько секунд мы стояли, окаменев от изумления.

— Верный Глаз, — продолжал тот же голос, — помоги-ка мне выбраться отсюда! У меня нет сил влезть по откосу.

— Ей-богу, это Патрик! Где же ты, дружище? Неужели жив?

— Ох! Кажется, еще жив, но только наполовину. И к тому же я почти утопленник. Ну-ка, дай руку и вытащи меня! Сам я двигаться не могу, у меня сломана нога.

Мы все трое бросились к воде и под склонившимися ивами, где течение размыло берег, увидели окровавленную голову нашего оскальпированного товарища! Он сидел по шею в воде. Мы немедленно вытащили беднягу на берег. Действительно, одна его нога была сломана ниже колена, а на теле виднелось несколько ран. Неудивительно, что арапахо сочли его мертвым.

Однако ни одна из ран не была особенно тяжелой, и можно было надеяться, что он поправится. Подняв несчастного со всеми возможными предосторожностями, мы отнесли его к холму.

Арапахо побросали все свои вещи и снаряжение, в том числе одеяла и бизоньи шкуры. Из них мы соорудили мягкое ложе в тени фургона, положили на него нашего товарища и перевязали как умели его раны.

Исчезновение О'Тигга объяснялось просто. Он только притворился мертвым, понимая, что индейцы считают его убитым. Ирландец лежал, боясь сделать малейшее движение, а воины, занятые своими делами, не обращали никакого внимания на его неподвижное тело. Совершенно случайно в беспамятстве он закрыл лицо руками, а затем, придя в сознание и сообразив, что в таком положении ему легче притворяться мертвым, продолжал сохранять ту же позу. Однако сквозь пальцы ему удавалось наблюдать за всем, что происходило на равнине; индейцы же и не подозревали, что он жив!

Положение ирландца было ужасным. Время от времени мимо него проходили, шатаясь, пьяные арапахо, и в любой момент кто-нибудь из них мог проткнуть его копьем, хотя бы просто для того, чтобы еще раз поиздеваться над трупом бледнолицего. Когда наступила ночь и холодный воздух немного восстановил его силы, у него появилась смутная надежда на спасение. Индейцы, сидевшие вокруг костров, по-прежнему не обращали на него внимания, и, когда совсем стемнело, он пополз к реке. Его гнали туда нестерпимые муки жажды; кроме того, он надеялся спрятаться там. Больше часа пришлось ему ползти, чтобы достичь берега, но он наконец добрался до воды и укрылся под ивами, где мы его и нашли. Вот так — почти чудом — ему удалось спастись.

Словно для того, чтобы подтвердить постоянное чередование в жизни грустного и веселого, слез и смеха, трагедия сменилась фарсом. Наш разговор неожиданно был прерван забавным эпизодом. К фургону подъехал Арчилети и, остановившись, устремил глаза на какой-то предмет, лежавший в траве. Это был цилиндр Верного Глаза, о котором уже упоминалось. Пристально поглядев на него, мексиканец соскользнул с коня, подошел, ковыляя, к шляпе и поднял ее. Затем, злобно выругавшись, он швырнул цилиндр на землю и начал топтать его ногами, словно ядовитую змею.

— Эй ты, там! — заорал Верный Глаз. — Ты что, с ума сошел? Ты же топчешь мою шляпу, желтопузый дурак!

— Вашу шляпу? — отозвался траппер с презрением. — Черт возьми, сеньор! Постыдились бы носить эту дрянь. Брр!..

— А чем же цилиндр хуже всякой другой шляпы?

— Будь он проклят! — продолжал мексиканец, отвязывая свою деревянную ногу от пояса и колотя ею по цилиндру. — Если бы не это мерзкое изобретение, нам, бедным трапперам, жилось бы лучше. Карамба! Из-за него бобровые шкуры подешевели. А ведь всего десять лет назад мы выручали шесть песо за каждую! Только подумать — шесть песо! У, проклятый!

С этим восклицанием разъяренный мексиканец еще раз ударил многострадальный цилиндр своей деревяшкой и, с презрением отбросив его носком сапога, заковылял к лошади.

Верный Глаз собрался было вспылить, но я тотчас же успокоил его, объяснив ему, почему трапперы так ненавидят цилиндры, которые, как они считают, их разорили.

— Ну и черт с ней, с этой шляпой, — сказал Верный Глаз. — Это цилиндр нашего маркитанта. Видите ли, капитан, уходя из форта, мы так торопились, что я не успел захватить мою старую фуражку. Вот как он попал ко мне. — И, обращаясь к трапперу, он добавил: — Может, сударь, вам эта шляпа больше понравится?

Верный Глаз поднял с земли украшенный яркими перьями головной убор какого-то убитого арапахского воина, надел его на голову и стал расхаживать взад и вперед, словно какой-нибудь индейский щеголь. Его вид показался нам настолько комичным, что все кругом покатились со смеху. Особенно неудержимо хохотал мексиканец, взвизгивая и прерывая свой смех всевозможными испанскими ругательствами. Даже наш раненый товарищ присоединился к общему веселью.

Я не присоединился к смеху моих товарищей. Теперь у меня было время поразмыслить над потрясшим меня рассказом траппера, и я чувствовал невыразимую душевную боль. Я был твердо уверен, что отважная охотница, которую называли Мэ-ра-ни, была, конечно, не кто иная, как Мэриен, так хорошо известная мне по рассказам Уингроува. Каждая подробность, сообщенная мне траппером, убеждала меня в этом. Время, место, путь, избранный караваном, переселенцы-мормоны — все согласовалось с тем, что было нам известно о первом путешествии Стеббинса через прерии. Мексиканец, правда, не упоминал никаких имен. Скорее всего, он их не знал, да если бы и знал, вряд ли сумел бы произнести. Но и без этого я не сомневался, что именно Джошуа Стеббинс был лжесупругом, а девушка-охотница, которую он обманом пытался увезти в город мормонов, была исчезнувшая возлюбленная моего друга Уингроува и сестра моей дорогой Лилиен. Этим и объяснялось сходство, поразившее меня с самого начала. Теперь оно уже не казалось мне смутным — я ясно видел, что сестры действительно похожи. Уингроув не раз с восторгом рассказывал мне о замечательной красоте Мэриен. Признаться, я не очень доверял ему, считая, что он смотрит на нее глазами влюбленного, и даже не подозревал, насколько предмет его похвалы заслуживает подобного восхищения. Но теперь я больше не удивлялся пылкости моего друга и считал его восторг вполне оправданным. Даже преувеличенные сравнения, которые он употреблял, говоря о Мэриен, уже не казались мне неуместными. Если бы я увидел ее прежде, чем Лилиен, или, вернее, если бы я никогда не видел Лилиен, я тоже, может быть, отдал бы сердце этой смуглой красавице. Но теперь, конечно, это было невозможно. Яркий тюльпан может привлечь взгляд, но аромат нежной фиалки отраднее для души. Даже увидев обеих девушек одновременно, я, не колеблясь, выбрал бы золотоволосую Лилиен. Моя любовь к Лилиен была глубокой и постоянной, она владела всем моим существом. Ей суждено было обитать в моем сердце до конца моих дней. Даже в те страшные часы, когда смерть, казалось, витала надо мной, мысль о Лилиен пересиливала все, и я больше думал о грозивших ей опасностях, чем о собственном спасении. Теперь же, когда я был в безопасности, мог ли я думать о судьбе моей любимой с меньшей тревогой? Не грозила ли ей та же чудовищная участь, которую, судя по рассказу траппера, готовил Джошуа Стеббинс ее сестре? Чем дольше я думал об этом, тем с большим ужасом сознавал полную вероятность такого предположения.

Я знал, что отец Лилиен не сможет защитить ее от пророка мормонов — деспота, власть которого в колонии была безгранична и неповиновение которому влекло за собой быструю и таинственную смерть от руки данитов — «ангелов-мстителей». Не мудрено, что я дрожал за ее судьбу, и лоб покрывался холодным потом от невыразимой душевной муки.

Найдя уединенное место среди скал, я бросился на траву и, закрыв лицо руками, предался своему горю. Я был так поглощен своими печальными мыслями, что не заметил, как мимо прошли женщины юта. Они, не останавливаясь, миновали холм, направляясь к месту, где произошло сражение. Лишь скорбный плач и погребальные причитания над долиной напомнили мне об их присутствии. Вскоре звуки причитаний стали нарастать и превратились в заунывную, жалобную песню. По временам она прерывалась пронзительным воплем, указывавшим на то, что среди убитых обнаружен кто-нибудь из близких — отец, брат или муж, павший от копья арапахо.

Была ли Мэ-ра-ни среди этих плакальщиц? Мысль о ней пробудила меня от тяжелых дум, и в моей душе промелькнул луч надежды. На нее, на эту отважную охотницу, возлагались все мои упования. Я решил, не теряя ни минуты, поговорить с ней.

Я поднялся и, направляясь к своему коню, увидел приближавшегося ко мне Уингроува. Его лицо снова стало печальным. Но одно мое слово могло тотчас же разогнать тоску, терзавшую его в течение долгих шести месяцев! Он даже не подозревал, что в моих руках находится его счастье! Мое собственное сердце истекало кровью, но в моей власти было залечить сердечные раны и Уингроува и Мэриен. Сделать ли это сейчас или подождать? Нет, я не имел права играть любящими сердцами. Пусть они отдадутся радости! Но объявить им чудесную новость одновременно было невозможно. Кому же отдать предпочтение? Конечно, даме, как того требует вежливость. Уингроуву придется подождать.

Однако лицо его было так грустно, что я едва не проговорился об ожидающем его счастье. Очевидно, он хотел сообщить мне что-то касавшееся наших дальнейших действий.

— Мне надо поговорить с вами, капитан, — сказал он с озабоченным видом. — Лучше обсудить все, прежде чем мы двинемся дальше. Я еще не рассказал вам, что девушка сообщила мне о караване.

— Какая девушка?

— Су-ва-ни.

— A-а! Что же она вам сказала? Поскольку сведения идут от нее, вероятно, они очень приятные, не так ли?

Этот иронический вопрос был задан мной не потому, что мне хотелось шутить. О нет!

— Да, капитан, — ответил мой товарищ, — веселого мало, хоть я не знаю, сколько в ее словах правды, потому что она не раз уже врала. Однако Су-ва-ни сама была в караване и должна знать обо всем.

— О чем? — спросил я.

— Она сказала, что караван разделился. Одна половина вместе с драгунами повернула на юг, к Санта-Фе, а вторая — мормоны — пошла через другой перевал, на север, к своим поселениям у Соленого озера.

— Мы ведь этого и ожидали.

— Но есть еще другая новость, много хуже.

— Хуже? В чем дело, Уингроув? — спросил я, охваченный внезапным беспокойством.

— Холт отправился с мормонами.

— Меня это нисколько не удивляет. Я так и предполагал.

— Ах, капитан! — продолжал молодой охотник со вздохом, и глубокая грусть отразилась на его лице. — Случилось кое-что похуже.

— Что же? — воскликнул я, охваченный страшным подозрением. — Какие-нибудь известия о ней? Ну, говорите же! С ней что-нибудь случилось?

— Самое плохое, что могло случиться. Она умерла.

Я вздрогнул, словно раненый в сердце. Оно так судорожно затрепетало, что я не мог вымолвить ни слова и, онемев от боли, молча смотрел на своего собеседника.

— В конце концов, — продолжал он, — может быть, все это к лучшему. Я уже говорил и еще раз повторяю, ей лучше умереть, чем быть женой проклятого мормона. Бедная Мэриен! Жизнь ее была недолгой и не очень счастливой.

— Мэриен? Вы говорите о ней?

— Ну конечно, о ней, капитан. О ком же еще?

— Мэриен умерла?

— Да. Бедняжка так и не доехала до Солт-Лейк-Сити, куда вез ее этот подлец. Она умерла в пути и похоронена где-то в прериях. Хоть бы знать, в каком месте, чтобы взглянуть на ее могилу!

— Кто рассказал вам эту чушь? — рассмеялся я.

Охотник взглянул на меня с изумлением. Вероятно, в эту минуту мой смех показался ему очень неуместным.

— Индианка слышала о ее смерти от Лил, — ответил он. — А той, так же как и Холту, это рассказал Стеббинс. Бедняжка! Такая молодая!

— Не предавайтесь отчаянию, дружище! Либо Су-ва-ни солгала, либо Стеббинс: мормону нужно было обмануть отца, а индианке вас — им обоим эта ложь на руку. Это неправда, Мэриен Холт не умерла.

— Мэриен не умерла?!

— Нет, она жива и любит вас. Слушайте.

Я не мог больше скрывать от него радостную тайну. Облегчение, которое я почувствовал, поняв, что охотник говорит не о Лилиен, было слишком велико, чтобы я мог спокойно смотреть на страдания охотника. И я поспешно рассказал ему о событиях, случившихся после нашей разлуки. Выслушав меня, он восторженно вскричал:

— Так, значит, ее заставили уехать! Я так и знал! Где же она, капитан? Пойдемте к ней! Я буду на коленях просить у нее прощения. Во всем виновата индианка! От нее пошли все беды. Но где же Мэриен?

— Терпение! — сказал я. — Вы скоро ее увидите. Она где-то здесь, в долине, с женщинами племени юта. Садитесь на лошадь, и едем.

Мы объехали холм и увидели толпу причитающих индианок. Вдруг от нее отделилась всадница и направилась в нашу сторону. Я узнал полосатое серапе и украшенный перьями головной убор отважной охотницы. Нетрудно было узнать ее и по собаке, которая неслась за ней, не отставая от лошади.

— Смотрите! — воскликнул я. — Вот Мэриен… ваша Мэриен!

— Да, это действительно она. В таком странном наряде я бы ее, пожалуй, не узнал, но вон бежит Волк, а его с другой собакой не спутаешь.

— Может быть, мне лучше поговорить с ней одному, — предложил я, — и подготовить ее к встрече с вами? Как вы думаете?

— Как хотите, капитан. Может, вы и правы.

— Ну, так спрячьтесь за фургон. Оставайтесь там до тех пор, пока я вас не кликну.

Мой товарищ послушно повернул обратно и спрятался за фургоном.

Охотница направлялась к холму, но, вместо того чтобы двинуться ей навстречу, я остался на месте. Через несколько минут она была почти рядом, и меня еще раз поразила величественная красота этой удивительной девушки. Мэриен ехала верхом по-индейски: белая шкура козы служила ей седлом, а сыромятный ремень — стременем. Ее посадка была необыкновенно смелой и уверенной.

— А, это вы! — воскликнула она, останавливаясь возле меня. — Я вижу, что вы живы и невредимы. Значит, все благополучно?

— Я не подвергался никакой опасности — мне даже не пришлось участвовать в сражении.

— Тем лучше. Воинов юта было достаточно и без вас. А ваши спутники? Живы ли они? Я искала вас, чтобы узнать о них.

— Благодаря вам и счастливой судьбе все они уцелели, даже тот, кого арапахо оскальпировали и кого мы никак не надеялись увидеть в живых.

— Неужели?

— Да. Он опасно ранен, но мы все же надеемся, что он поправится.

— Пойдемте к нему! У моих индейских друзей я немного научилась врачеванию. Позвольте мне осмотреть вашего товарища. Может быть, мне удастся помочь ему.

— Мы уже его перевязали. Я уверен, что ничего больше сделать нельзя, и теперь надо положиться на время. Но у меня есть еще один товарищ, страдающий он ран иного характера, которые только вы сможете излечить.

— Иного характера? — удивленно повторила она, озадаченная. — Что же это за раны?

Я помолчал, прежде чем ответить. Подозревала ли она о двусмысленности моих слов, сказать не могу. Во всяком случае, она ничем себя не выдала.

— Во время моего пребывания у ютов, — сказала она, — мне приходилось видеть самые разнообразные ранения и наблюдать, как их лечат, поэтому, вероятно, и для вашего друга можно будет что-нибудь сделать. Но вы говорите, что только я одна могу их излечить?

— Вы, и только вы.

— Как же это так? Я не понимаю.

— Раны, о которых я говорю, не телесные.

— А какие же?

— Сердечные.

— Ах, сэр, вы говорите загадками. Если вашему товарищу попала в сердце пуля или стрела…

— Стрела, — прервал я ее.

— Тогда он умрет. Никто не сможет спасти его.

— Кроме вас. Вы одна можете извлечь стрелу и вернуть ему жизнь.

Озадаченная моими загадочными словами, она некоторое время молчала, с удивлением устремив на меня свои большие глаза.

Если бы эти прекрасные очи были голубыми, а не карими, мне показалось бы, что на меня смотрит Лилиен! Во всем, кроме цвета, они походили на те, что навсегда запечатлелись в моем сердце. Очарованный этим сходством, я смотрел в них так пристально и так долго, что она могла ошибиться в значении моего взгляда. По-видимому, так оно и было, потому что девушка опустила глаза и яркий румянец залил ее щеки.

— Простите мою нескромность, — сказал я, — меня поразило сходство.

— Сходство?

— Да. Я вспомнил самый сладостный час моей жизни.

— Я кого-то напоминаю вам?

— О да!

— Кого-то, кто вам был очень дорог?

— Не только был, но дорог до сих пор.

— А на кого же мне выпало счастье быть похожей?

— На ту, что дорога и вам, — на вашу сестру.

— На мою сестру?

— Да, на Лилиен.

Поводья выскользнули из се рук, и ружье упало на шею лошади. Она смотрела на меня, онемев от изумления. Наконец почти машинально она повторила шепотом:

— На мою сестру Лилиен?

— Да, Мэриен Холт, на вашу сестру.

— Откуда вам известно мое имя?.. Вы знаете и мою сестру?

— Знаю и люблю ее. Она безраздельно царит в моем сердце.

— А она… отвечает вам взаимностью?

— Надеюсь, что да, но — увы! — у меня нет полной уверенности в этом.

— Как странно! Скажите мне, кто вы? Я не сомневаюсь, что вы говорите правду. Вы знакомы с сестрой и знаете мое имя. Да, я Мэриен Холт. А вы… вы тоже из Теннесси?

— Я приехал прямо оттуда.

— С Обайона? Может быть, с…

— С вырубки вашего отца, с Илистой речки, Мэриен.

— Ах, как все это неожиданно!.. Какое счастье, что мы встретились с вами! Так, значит, вы видели сестру?

— Да.

— И разговаривали с ней! Давно?

— Меньше месяца назад.

— Так недавно! Как она выглядит? Здорова ли?

— Как выглядит? Красива, как вы, Мэриен. И, когда я ее видел в последний раз, она была совершенно здорова.

— Дорогая моя Лилиен!.. О! Какая радость узнать хоть что-нибудь о ней! Да, я знаю, что она очень красива! Говорили, что я тоже была хороша, но думаю, что в этой дикой пустыне моя красота давно поблекла. А Лилиен… Расскажите мне о сестре! Как я хочу снова с ней увидеться! Прошло лишь шесть месяцев с тех пор, как мы расстались, а кажется, что пролетело уже шесть лет. Моя прелестная маленькая Лилиен! Но может быть, уже не маленькая, сэр? Наверное, она уже выросла и стала такой же взрослой, как я?

— Да.

— А обо мне она рассказывала вам? Скажите мне, что она говорила о своей сестре?

В ее голосе слышалось беспокойство. Я поспешил рассеять его, рассказав, с какой нежностью писала мне о ней Лилиен.

— Добрая, милая Лил! Она любит меня так же, как и я ее! В течение многих лет мы никогда не разлучались. И всегда были одни… если не считать отца. Да, а как он? Здоров?

В ее странно изменившемся голосе вдруг почувствовалась сухость, причина которой была мне известна.

— Да, — ответил я, — ваш отец был совершенно здоров, когда мы виделись с ним в последний раз.

На короткое время наступило неловкое молчание, прерванное моим вопросом:

— Разве больше нет никого, о ком вы хотели бы спросить?

Я внимательно посмотрел ей в глаза. Она вспыхнула и тотчас же побледнела. У нее вырвался невольный вздох. Я не нуждался в дальнейших доказательствах правильности моих догадок. В ее душе несомненно жило воспоминание, более волнующее, чем мысли о сестре и отце. В сердце Мэриен Холт глубоко запечатлелся образ красавца охотника Френка Уингроува, образ, который ничто не могло изгладить.

— Почему вы задаете такой вопрос? — спросила она наконец с притворным спокойствием. — Вам что-нибудь известно о моей жизни? Впрочем, вы, кажется, знаете все. Кто-нибудь говорил с вами обо мне?

— Да, и часто. Тот, кто думает только о вас.

— Кто же, позвольте узнать, проявляет столь непонятный интерес к бедной, всеми покинутой девушке?

— Спросите свое собственное сердце, Мэриен. Или вы хотите, чтобы я назвал этого человека по имени?

— Назовите.

— Френк Уингроув.

Мэриен не проявила удивления. Она, конечно, ждала этого имени, потому что какое же другое мог я упомянуть? Да, она не проявила удивления, но лицо ее заметно изменилось. Щеки побледнели, брови нахмурились, и губы сжались.

— Френк Уингроув, — повторил я, видя, что она молчит.

— Не знаю, зачем мне понадобилось, чтобы вы назвали его, — промолвила она, все еще сохраняя суровый вид. — Мне очень жаль, что я попросила назвать это имя. Я надеялась, что никогда больше его не услышу. По правде сказать, я его почти забыла.

Я не поверил ей, так как почувствовал в ее тоне притворство. Говорили лишь уста, но не сердце. По счастью, Уингроув не слышал ее слов. Они убили бы его.

— Мэриен! — воскликнул я с мольбой в голосе. — Вашего имени Френк Уингроув не забыл!

— Да, наверное, он упоминает его со смехом.

— Скажите лучше — со скорбью.

— Со скорбью? В самом деле? Почему же? Не потому ли, что ему не удалось обмануть меня?

— О нет! Он неизменно был вам верен.

— Неправда, сэр! Вы, вероятно, не знаете, что я была свидетельницей его низкой измены и сама видела…

— То, что вы видели, — прервал я ее, — лишь случайное недоразумение. Во всем виновата индианка, уверяю вас.

— Случайное недоразумение! — воскликнула Мэриен с презрительным смехом. — Я собственными глазами видела эту индианку в его объятиях. Какие еще нужны доказательства его вероломства?

— Я не отрицаю, но…

— Есть и другие доказательства его измены. Индианка сама хвасталась этим и в Суомпвилле и даже моей собственной сестре. Более того: еще один человек не раз видел их вместе. Любезничая со своей краснокожей красоткой в лесу, этот обманщик не думал, что земля имеет уши, а деревья — язык.

— Прекрасная Мэриен, — возразил я, — все то, что вам рассказали, — гнусная клевета. Вас хотели обмануть. Скажите, пожалуйста, кто вам это рассказал?

— Теперь все это уже не столь важно. Другой негодяй, который… Боже мой! У меня не хватит духу рассказать вам мою историю! Она настолько ужасна, что вы не поверите.

— О нет! Вы можете рассказать мне все. Я многое знаю, но кое-что мне еще непонятно. Я должен это выяснить… ради вас, Мэриен, ради Уингроува, ради вашей сестры.

— Моей сестры? Какое отношение это имеет к ней? Объясните, что вы подразумеваете, сэр.

Она с тревогой смотрела на меня, но я решил, что пускаться в подробности еще рано.

— Очень скоро, — сказал я, — вы узнаете все, что произошло после вашего отъезда из Теннесси. Но сначала расскажите о себе. Ведь вы обещали. Поверьте, мною руководит не праздное любопытство. Я признался вам в своей любви к Лилиен. Эта любовь привела меня сюда, она же и заставляет задавать вам вопросы.

— Все, что вы говорите, мне совершенно непонятно, — растерянно ответила охотница. — Кажется, вы знаете гораздо больше, чем я, но, по-видимому, вы хотите мне добра, и поэтому я охотно отвечу на любой заданный вами вопрос, ничего не скрывая.

— Благодарю, — сказал я. — Думаю, у вас не будет причины раскаиваться в вашем доверии.

Мне до некоторой степени была понятна причина откровенности Мэриен. Хотя она и постаралась выказать недоверие к тому, что я рассказал ей об Уингроуве, мои слова все-таки произвели на нее приятное впечатление. Она была мне благодарна и хотела ответить любезностью на любезность.

Я сам в этом разговоре преследовал две цели. Кроме всего остального, мне хотелось проверить, не разлюбила ли она Уингроува. Если так, то вместо счастливого соединения двух любящих сердец мне пришлось бы присутствовать при очень печальном расставании.

Я сразу приступил к делу. На все мои вопросы последовали самые чистосердечные ответы, полностью подтвердившие рассказ мексиканца.

— Ваш отец действительно принудил вас к этому браку?

— Да… — не совсем решительно ответила девушка.

— Зачем же он это сделал?

— Не знаю. Этот негодяй, видимо, имел над ним власть, но какую и почему, мне неизвестно. Отец говорил, что это долг, какая-то большая сумма, которую он не в силах уплатить. Хотелось бы верить, что это так.

— Значит, вы думаете, что Стеббинс вынудил вашего отца согласиться?

— Я уверена в этом. Отец говорил, что я спасу его от большого несчастья, если выйду за Стеббинса. Он скорее умолял, чем заставлял меня сделать это. Вы понимаете, сэр, что расспрашивать его о причине я не могла — он же мой отец, однако мне кажется, что он и сам не хотел выдавать меня за этого человека, но чего-то боялся.

— Он знал, что брачная церемония недействительна?

— Нет, не может быть. Негодяй и его, наверное, обманул, так же как меня. На это отец не способен! Я знаю, люди всегда считали его злым, потому что он резок и груб. Но он не злой: с ним случилось какое-то несчастье, и он запил. Иногда его мучила тоска и он сердился на весь мир, но на нас — никогда! Со мной и с сестрой он всегда был добр и ласков.

— Но ведь он знал, что Стеббинс мормон?

— Я стараюсь думать, что не знал, хотя Стеббинс и утверждал обратное.

Мне было известно, что она ошибается, но я промолчал.

— Слова Стеббинса, конечно, ничего не доказывают, — продолжала она. — Может быть, отец и знал, что он мормон, но не имел понятия о том, какие это дурные люди. Одни рассказывают о них всякие ужасы, а другие утверждают, что это клевета, и трудно понять, где правда, а где ложь. Я-то убедилась потом, что самые худшие рассказы о мормонах все-таки лучше действительности.

— Но вы, конечно, не знали, что Стеббинс — мормон?

— Как я могла знать? Об этом не было и речи. Он притворялся, что собирается переселиться в Орегон, куда сейчас многие едут. Знай я всю правду, я скорее утопилась бы, чем поехала с ним.

— Я думаю, что, если бы не одно обстоятельство, вы все-таки не подчинились бы воле отца. Вы говорите, что дали согласие, уступая его просьбе, но не повлиял ли на ваше решение случай на лесной поляне?

— Я обещала, что ничего не скрою от вас, и я скажу вам правду. Когда я обнаружила, что человек, уверявший меня в своей любви, — обманщик, я чуть не сошла с ума. Не хочу отрицать, что меня охватила злоба и жажда мести. Мне все стало безразлично, иначе разве я могла бы согласиться стать женой человека, к которому не чувствовала не только любви, но даже симпатии? Наоборот, можно сказать, что он внушал мне почти отвращение.

— А того, другого, вы любили? Скажите правду, Мэриен, вы же обещали. Любили вы Френка Уингроува?

— Да, — призналась она с глубоким вздохом.

— Ну, так скажите правду еще раз: а сейчас вы его любите?

— Ах, если бы он был мне верен!

— А если бы он остался вам верен, вы любили бы его?

— Да! Да! — с глубокой искренностью отвечала девушка.

— Так любите его, Мэриен, любите по-прежнему. Френк Уингроув верен вам!

Я тут же привел ей самые убедительные доказательства преданной любви охотника. Я говорил так горячо, словно дело шло обо мне самом, и, поскольку Мэриен очень хотела верить, она поверила. Мне удалось даже объяснить злополучный поцелуй, послуживший причиной стольких бед.

Вряд ли можно упрекнуть меня за то, что я с завистью смотрел на влюбленных, чьи сердца бились такой живой радостью. Мое же сжималось от боли. Мне не давал покоя страх за судьбу моей любимой, потому что я более не сомневался в намерениях Стеббинса относительно нее. Он предназначал ее, как раньше Мэриен, в жены «пророку» мормонов. Как помешать ему? Я не мог ответить на этот вопрос. Если бы все дело было только в том, чтобы догнать караван, это меня ничуть не тревожило бы. Мне было ясно, что, если опять что-нибудь не задержит, мы легко нагоним мормонских переселенцев. Опасаться нового столкновения с индейцами не приходилось, так как вся местность за горами принадлежала ютам, а они были нашими друзьями. Значит, можно было безбоязненно пуститься вслед за караваном. Но что же дальше? Какое право имел я вмешиваться в дела скваттера и его дочери, раз они решили отправиться со Стеббинсом в город мормонов? Во всяком случае, таково было намерение отца. Каким же способом помешать его выполнению? Мое появление, скорее всего, оказалось бы весьма нежелательным как для Стеббинса, так и для Холта, и они, пожалуй, встретили бы меня не очень любезно. А так как уже не оставалось сомнений, что ведет караван Стеббинс, мне могла угрожать опасность со стороны данитов, отряд которых, конечно, сопровождал его. Это было веское соображение. Попытка спасти Лилиен была связана не только с трудностями, но и с риском для жизни. Первое, впрочем, беспокоило меня больше. Если бы я был уверен, что Холт даст свое согласие на задуманное мной похищение Лилиен, никакая опасность меня не смутила бы. Даже если бы согласилась только сама Лилиен, меня не испугал бы никакой риск. Но отец, конечно, не даст своего согласия на побег, а может быть, откажется и дочь. Последнее сомнение больше всего мучило меня. Рассмотрев положение со всех точек зрения, я пришел к выводу, что Холт, вероятно, не имеет ни малейшего представления об истинных намерениях Стеббинса. Старик был все-таки не лишен излишнего благородства, и Мэриен, наверное, была права, стараясь оправдать отца. Рассказ о том, что Мэриен умерла в дороге, несомненно, доказывал, что Холт был бессовестно обманут. Похоже было поэтому, что и в отношении второй дочери он мог тоже оказаться жертвой мошенничества. Ради того, чтобы убедиться в его непричастности к замыслам мормона, я и расспрашивал Мэриен так подробно.

Мормон явно имел на него какое-то влияние и даже — как я сам имел случай убедиться — внушал ему страх. По-видимому, оба были замешаны в каком-то темном деле, но вряд ли Холту нравилась эта зависимость от Стеббинса. Здесь, в дикой пустыне, он мог больше не бояться возмездия за давнее преступление и, наверное, был бы рад случаю отделаться от своего тирана.

Все эти соображения одно за другим проносились в моем мозгу, и будущее представлялось мне в более розовом свете. Я невольно стал искать взглядом Мэриен, в которой видел верного союзника. Ведь она не менее меня стремилась спасти свою сестру.

Бедняжка! Она все еще наслаждалась своей радостью, не зная, какое горе ждет ее впереди. Уингроув, которого я просил пока ничего ей не говорить, охотно исполнил мою просьбу. Но время не ждало — я должен был прервать их нежную беседу.

Я увидел, что юты прекратили преследование и большинство вернулись на поле битвы, а остальные в одиночку и группами уже подъезжали к холму. Приближались и женщины. Они вели раненых и с торжественной погребальной песней несли убитых. Мельком взглянув на них, я спрыгнул с уступа и быстро спустился в долину.

Я направился к реке и на полдороге встретил влюбленных. При взгляде на их сияющие счастьем глаза меня охватила нерешительность.

«Все равно рассказывать сейчас нет времени, — подумал я. — Индейцы скоро соберутся и нас позовут на совет. Не лучше ли пока отложить этот разговор? Пусть еще хоть час наслаждается она своим обретенным счастьем!»

Пока я колебался, прекрасная охотница внезапно вздрогнула и отбросила руку, которую перед тем так нежно сжимала в своей. Мы с Уингроувом растерялись — Мэриен побледнела, потом покраснела и снова побледнела: глаза се загорелись гневом. Она посмотрела на равнину, на Уингроува и снова на равнину. Я обернулся в ту же сторону и сразу понял все.

Уа-ка-ра уже подъехал к холму и, не сходя с лошади, остановился у фургона. Его окружали конные и пешие воины, среди которых можно было заметить женщину верхом на лошади. По-видимому, это была пленница, хотя и не связанная. Мы с Уингроувом без труда узнали Су-ва-ни, но еще раньше узнала свою соперницу Мэриен.

— Лицемерный лгун! Так вот чего стоят твоя любовь и твои клятвы! Ты снова предал меня! Боже мои! И я помогла его спасти!

— Послушай, Мэриен…

— Ничего не хочу слушать! С меня довольно! Иди к ней. Какое оскорбление! Даже сюда, в эту пустыню, привести за собой ту, что была причиной моего несчастья! Ах, она направляется сюда! Ну что же, сэр, встречайте ее, помогите ей сойти с лошади, поухаживайте за ней!.. Прочь от меня, негодяй! Уходи!

— Но клянусь тебе, Мэриен…

Он не успел договорить, как Су-ва-ни, вырвавшись из толпы, галопом понеслась к нам. Я был так поражен, что, как во сне, не мог двинуться с места, пока индианка не осадила коня прямо перед нами. Уингроув «был изумлен не меньше меня. Су-ва-ни издала пронзительный крик и, спрыгнув с лошади, бросилась за Мэриен, которая после своей гневной речи отвернулась от нас и пошла к реке. Трудно было ошибиться в намерениях индианки. Лицо ее было искажено яростью, в руке сверкал длинный нож. Я закричал, чтобы предостеречь Мэриен; то же самое сделали Уингроув и скакавшие за пленницей воины юта. Услышав наш крик, охотница обернулась, по счастью, как раз вовремя. Она увидела опасность и мгновенно приняла оборонительную позу. Мэриен оставила ружье у холма, и защищаться ей было нечем. Мгновенно намотав на руку свое серапе, она, как щитом, заслонилась им от удара. Индианка помедлила, словно выбирая, куда ударить, и секунду обе женщины стояли лицом к лицу, глядя друг на друга с той напряженной ненавистью, на какую способна только ревность. Разъяренная тигрица готовилась прыгнуть на красавицу пантеру, преградившую ей путь. Все произошло так мгновенно, что ни я, ни Уингроув не успели добежать до них. Бросившись со всех ног вперед, мы все равно опоздали бы, будь удар более верно нанесен или менее искусно отражен. С яростным воплем Су-ва-ни ринулась на соперницу, но та ловким движением приняла удар на серапе, и лезвие скользнуло, не задев ее. В это мгновение на сцене появился новый участник, и Мэриен была спасена. Спас ее не кто иной, как Волк, ее верный пес.

Промахнувшись, индианка на мгновение потеряла равновесие, и, прежде чем она успела выпрямиться, перед ней появился Волк. С злобным рычанием собака вцепилась ей в горло. Зрелище было ужасным, и, поскольку Мариен уже была вне опасности, мы с Уингроувом хотели оттащить собаку. Но, прежде чем мы успели это сделать, Су-ва-ни в ужасе отступила назад, к самому берегу, и, потеряв равновесие, упала в воду. Когда мы подбежали, ни ее, ни собаки не было видно. Однако они почти в ту же секунду опять показались на поверхности. Собака была сверху и по-прежнему сжимала зубами горло женщины. Несколько индейцев прыгнуло в воду, и после короткой борьбы животное удалось оттащить в сторону. Но они опоздали. Су-ва-ни была уже мертва.

Все индейцы столпились около мертвого тела Су-ва-ни. Но их восклицания не выражали сочувствия. Даже женщины смотрели на нее без всякой жалости. Они знали, что Су-ва-ни помогала их врагам, и видели, как она пыталась убить Мэ-ра-ни, хотя причина этого нападения была им неизвестна.

Взгляд мой упал на Уингроува. Он стоял недалеко от меня, уныло опустив голову, но глаза его не смотрели на землю, а пристально следили за удалявшейся фигурой. То была Мэриен верхом на коне, в сопровождении своей верной собаки. Охотница ехала медленно, словно колеблясь, что ей делать и куда направиться. Казалось, она отдалась на волю лошади, свободно опустив поводья и погрузившись в глубокую задумчивость. Я поспешил к своему коню, собираясь догнать ее, но увидел, что меня опередил Уа-ка-ра.

Молодой вождь пришпорил коня и, выехав из толпы воинов, помчался за девушкой. Прежде чем я успел взять в руки поводья своего скакуна, он уже подскакал к Мэриен и, осадив лошадь, поехал рядом с ней почти шагом. Мне пришлось отказаться от своего намерения. Слегка раздосадованный своей неудачей, я направился к Уингроуву и увидел, что тот тоже расстроен. Злоба и отчаяние пылали в сердце молодого охотника, и глаза его не отрывались от едущих рядом Мэриен и Уа-ка-ра.

— Глупости, Уингроув! — воскликнул я, догадываясь, о чем он думает. — Не терзайтесь напрасно. Уверяю вас, между ними ничего нет.

Правда, вид этой пары мог вызвать подозрения даже у менее ревнивого влюбленного, чем молодой охотник.

Мэриен и Уа-ка-ра остановились вдали на равнине, но на таком расстоянии, что мы могли наблюдать каждое их движение. Они не спешились, но лошади их стояли вплотную друг к другу. Молодой вождь склонил голову к Мэриен и, как мне показалось, взял ее за руку. Какой влюбленный мог бы смотреть на это равнодушно? Побелевшие губы, сжатые челюсти, быстрое, нервное биение сердца Уингроува, которое я отчетливо слышал, стоя рядом с ним, говорили о буре чувств, клокотавших в его груди. Меня тоже озадачила поза вождя и та благосклонность, с которой принималось его ухаживание, так как поведение Уа-ка-ра весьма походило на ухаживание, хотя мне и очень не хотелось этому верить. Нет, конечно, здесь крылось что-то иное. Я ломал себе голову, стараясь найти объяснение, как вдруг какая-то движущаяся точка привлекла мое внимание. Вдали показался всадник, мчавшийся во весь опор к месту, где находились охотница и вождь. Он приближался со стороны верхнего каньона, из которого, очевидно, и появился. Я с интересом следил за всадником, надеясь, что он прервет этот разговор, который был неприятен для меня и мучителен для моего товарища. Мои надежды оправдались: всадник круто осадил лошадь в нескольких шагах от вождя.

Мы увидели, что Уа-ка-ра тотчас отъехал от своей спутницы и заговорил с ним. Через несколько минут он повернулся к охотнице и, сказав ей что-то на прощание, поскакал в сторону холма. Охотница осталась на месте. Я видел, что она спрыгнула со своего мустанга и, наклонившись к собаке, стала ее ласкать. Я решил воспользоваться удобным случаем, чтобы поговорить с ней наедине, и, попросив Уингроува подождать моего возвращения, бросился к своему коню. Возможно, вождю, с которым я должен был встретиться на полдороге, мое поведение могло не понравиться, но ведь мне нужно было поговорить с Мэриен не только о ее сердечных делах. Честность моего намерения придала мне решительность, и меня не заботило, как Уа-ка-ра истолкует мой поступок.

Мы с вождем очень скоро поравнялись, так как ехали навстречу друг другу. Меня немного удивило, что он не обратил на меня ни малейшего внимания, хотя и мог догадаться, что я направляюсь к охотнице, так как на равнине в той стороне никого другого не было. Он промчался мимо, поглядывая то на скакавшего рядом с ним всадника, то на холм, и, казалось, даже не заметил меня. Я увидел, что его спутник тоже индеец, но не в боевой раскраске, и решил, что он не участвовал в недавнем сражении, а только что приехал откуда-то издалека. По-видимому, это был гонец, прибывший с какими-то важными известиями. Его запыленная одежда и измученная лошадь подтверждали мою догадку.

Подъезжая к охотнице и обдумывая, как заговорить с ней, я боялся, что она отнесется к моему появлению не очень благосклонно, во всяком случае, пока не выслушает моих объяснений.

Неожиданная встреча с Су-ва-ни в такую неподходящую минуту и трагическое происшествие, последовавшее за этим, не могли не ввести ее в заблуждение. Вероятно, она уже не верила ни Уингроуву, ни мне. Вот почему я ожидал холодного приема. Заметив мое приближение, девушка перестала ласкать собаку и снова вскочила на коня. Конечно, догнать ее не составило бы труда, но такая погоня была бы мне крайне неприятна.

— Мэриен Холт, — сказал я с мягким упреком, — ваши подозрения несправедливы. Позвольте вам объяснить…

— Мне не нужно никаких объяснений, — тихо сказала она мне, не поднимая глаз. — Все уже объяснено.

— Кем же? — озадаченно спросил я.

— Уа-ка-ра рассказал мне все.

— Что — все?.. О Су-ва-ни?

Она утвердительно кивнула головой.

— Я рад это слышать. Но откуда он узнал подробности?

— Частично от мексиканца, которому их передали ваши друзья, частично от пленных арапахо. Но довольно об этом. У меня больше нет никаких сомнений.

— И вы прощаете Уингроува?

— Теперь моя очередь просить у него прощения. Я заслужила его презрение, так как была несправедлива и глубоко оскорбила его. Не знаю, простит ли он меня.

Все сразу стало понятно. Подозрительная беседа с вождем более не нуждалась в объяснении. Я окончательно убедился в этом, увидев на руке Мэриен, немного выше запястья, белую повязку, на которой проступило кровавое пятно.

— Как! Вы ранены? — воскликнул я.

— Пустяки — всего лишь царапина. Уа-ка-ра перевязал ее. Кровь еще сочится, но скоро это пройдет.

Так, значит, Уа-ка-ра склонялся над рукой охотницы, чтобы перевязать ее!

— Но какой злодейкой оказалась Су-ва-ни! — заметил я, переводя разговор на другую тему. — Она заслужила смерть.

— Несчастная женщина! — воскликнула охотница. — Ее постигла страшная судьба. Мне жаль бедняжку. Я не желала ей смерти, но мой верный друг увидел, как она напала на меня, а в таких случаях ничто не может его удержать. Не впервые он защищает меня от врага. Увы, жизнь моя была полна печальных событий, во всяком случае за последние шесть месяцев!

Мне хотелось отвлечь Мэриен от мрачных размышлений, и у меня нашлись слова ободрения и утешения, ибо я предвидел конец ее бедствий. Зная, как охотно и радостно простит ее Уингроув, я обещал ей полное и окончательное примирение с ним.

— Мэриен, — сказал я, — вас ждет счастье. Если б только я мог сказать то же о себе… и о вашей сестре.

— Ах! — воскликнула она с внезапным волнением. — Расскажите мне о Лилиен. Ведь вы обещали. Неужели и ей грозит опасность?

Тут я рассказал ей все — мою собственную историю, знакомство с Лилиен, вспыхнувшую во мне с первого взгляда любовь к ней и причины, побудившие меня думать, что чувство мое не осталось безответным. Рассказал о ее отъезде из Теннесси, о нашей попытке догнать караван, о нашем столкновении с индейцами — словом, обо всем, что случилось до моей встречи с нею.

Я поделился с ней также своими подозрениями о том, какая страшная участь грозит ее сестре. Вначале охотница была потрясена моим рассказом, но почти сразу же взяла себя в руки и выказала твердость, свойственную ее характеру.

Мы тут же начали думать, как спасти Лилиен.

Уингроув, не помнящий себя от восторга, сразу все простивший и прощенный, принял участие в нашем совещании, так же как и Верный Глаз, который был немедленно посвящен во все. Он мог нам очень пригодиться. Отойдя в сторону от толпы индейцев, мы начали обсуждать план спасения Лилиен Холт из когтей негодяя мормона.

Наше совещание продолжалось недолго. Я уже обдумал дело со всех сторон и пришел к заключению, что Лилиен можно спасти, только похитив ее из каравана мормонов. Мэриен была вполне согласна со мной, зная, что волк не расстанется добровольно со своей добычей. Ее страшило, что и Холт, одураченный окружавшими его лицемерами, может оказаться на их стороне.

Все согласились, что Лилиен необходимо вырвать из рук мормонов если не силой, то хитростью. Это следовало сделать прежде, чем они доберутся до Солт-Лейк-Сити. Там похищение было бы невозможно. Удастся ли осуществить его во время пути? И как это сделать? Вот над чем мы раздумывали. В нашей компании было всего трое мужчин, так как ирландец, конечно, выбыл из строя и его необходимо было оставить в лагере Уа-ка-ра. Правда Мэриен могла сойти за четвертого. Но что значили четыре ружья против ружей целого отряда? Уингроув слышал от Су-ва-ни, что с караваном идет до сотни мужчин, — значит, не могло быть и речи о том, чтобы отбить Лилиен силой. Но разве мы сможем похитить ее хитростью? Как подобраться к каравану? Как проникнуть в их тщательно охраняемый лагерь? Днем это совершенно невозможно, да и ночью рискованно и мало осуществимо. А для того чтобы открыто приблизиться к каравану, нужен был какой-нибудь предлог. Если бы никто в их лагере нас не знал, можно было бы придумать правдоподобную причину нашего появления, но, к сожалению, все мы, кроме Верного Глаза, были известны Стеббинсу. Увидев меня, хитрый негодяй немедленно догадался бы о причине моего появления в этой глуши. Что касается Мэриен, то ее положение оказалось бы еще более опасным. Стеббинс мог предъявить на нее права — ведь по законам он считался ее мужем. Сперва я полагал, что Мэриен отправится в лагерь мормонов и уговорит сестру бежать, но я забыл при этом об опасности, которая грозит ей самой. Оставался Верный Глаз. Он был среди нас единственным, кого не знали ни Стеббинс, ни Холт, и мог под каким-нибудь предлогом присоединиться к каравану, в то время как мы следовали бы за ним на некотором расстоянии. Таким образом, можно было дать знать Лилиен о присутствии сестры, объяснить ей всю опасность ее положения и уговорить бежать. Конечно, смелый и изобретательный Верный Глаз был для этого самым подходящим человеком. Читатель может удивиться, почему мы не обратились в такой критический момент к Уа-ка-ра. Воины юта легко могли бы догнать караван и, окружив его, заставить Стеббинса подчиниться нашим требованиям. Но Мэриен объяснила нам, что с первых дней своего поселения на территории ютов эти хитрые дипломаты расположили к себе Уа-ка-ра и его племя и вступили с ними в союз. Они всячески льстили воинственному вождю и завоевали его доверие и дружбу. Поэтому нужны были более веские причины, чем простое расположение к нам, чтобы вызвать Уа-ка-ра на враждебные действия против мормонов. Однако в таком важном предприятии нужно было использовать все возможности, и потому я уговорил Мэриен все-таки обратиться за помощью к вождю. Она согласилась, считая, что такая попытка ничему не повредит. Если ответ будет благоприятным, то все наши трудности отпадут, а в случае отказа наше положение не станет хуже.

Оставив нас, Мэриен направилась к вождю. Мы видели, как он отошел с ней в сторону и они о чем-то оживленно заговорили. Мы с замиранием сердца наблюдали за разговором, продолжавшимся минут десять. Наконец Уа-ка-ра махнул рукой в знак окончания беседы и направился к своим воинам, а Мэриен — к нам. Пока она подходила, мы вглядывались в ее лицо, надеясь прочесть на нем желанный ответ. Девушка шла бодро и, во всяком случае, не выглядела разочарованной. Подойдя, она передала нам слова индейца. Как она и ожидала, он не согласился открыто выступить против мормонов. Но рассказ Мэриен вызвал в нем сочувствие, и он предложил план, при помощи которого мы могли добиться нашей цели без его личного вмешательства. Состоял он в следующем. Прибывший только что всадник оказался посланником мормонов. Не зная дороги к перевалу Кучетопо, они все еще стояли лагерем на берегу Рио-дель-Норте. Из них один только Стеббинс бывал в Солт-Лейк-Сити, но тогда он ехал через перевал Бриджер, а теперь путь был ему незнаком. Мормонам требовался проводник, и, встретив индейца из отряда Уа-ка-ра, они направили его к вождю с просьбой дать им проводника и двух-трех хороших охотников.

Прежде чем Мэриен кончила свой рассказ, я уже угадал, в чем заключается предложенный нам план. Мы должны были сыграть роль этих охотников и проводника, что являлось вполне осуществимым, потому что нет ничего легче, как загримироваться под американского индейца. Цвет кожи тут не имеет значения: все равно его не видно под раскраской из охры и угля. Что же касается волос, то черный лошадиный хвост, прикрытый убором из перьев, является прекрасным париком. Индейцы не имеют обыкновения снимать головной убор в знак приветствия, и даже самый любопытный мормон не рискнет слишком близко разглядывать прическу индейского воина. Этот план было тем легче привести в исполнение, что мы приобрели еще одного ловкого и мужественного союзника. Это был траппер Арчилети, который, узнав от вождя, в чем дело, вызвался играть роль проводника. Он ненавидел мормонов, и мы могли смело положиться на его верность. План пришелся очень по душе этому любителю приключений, и он с жаром принялся приводить его в исполнение. С его помощью мы добыли необходимые костюмы и краски, но переодеваться в присутствии ютов было неудобно: это доказывало бы, что Уа-ка-ра знает о наших планах. Однако вождь намекнул Мэриен, что в случае необходимости он готов открыто помочь нам, использовав свое влияние на мормонов. Теперь, казалось, нам нечего было опасаться. Но, увы, еще до нашего отъезда произошло событие, грозившее помешать нашему благородному союзнику сдержать свое обещание.

В долину вернулся разведчик, который после битвы отправился по следам арапахо. Он сообщил, что они встретили еще один отряд арапахо и их союзников, шайенов, численностью в несколько сотен человек, и теперь все они движутся к долине Уэрфано, чтобы отомстить за понесенное поражение и за смерть Кровавой Руки. При этом известии женщины с громким криком бросились к лошадям, чтобы укрыться в каком-нибудь безопасном месте, а воины стали разбирать оружие, готовясь встретить врага. Все, однако, знали, что нападение произойдет не раньше ночи, а может быть, и через несколько суток. Поэтому подготовка к бою велась спокойно и неторопливо.

О результатах этого столкновения я узнал позже. Юты снова одержали победу, Уа-ка-ра еще раз показал себя талантливым военачальником. Он так расположил у холма половину своих воинов, что со стороны казалось, будто это весь его отряд. При помощи ружей они легко сдерживали натиск вооруженного только луками противника в течение нескольких часов. Тем временем остальные воины скрывались на обрывах в зарослях можжевельника. А ночью спустились в долину, неожиданно подкравшись к врагу, напали на него с тыла. Одновременно бросился в атаку и отряд во главе с Уа-ка-ра. В рядах арапахо началось страшное смятение, и юты одержали полную победу.

Как я уже сказал, все это стало мне известно гораздо позднее. Я говорю об этом сейчас, чтобы показать, почему мы не могли больше рассчитывать на помощь Уа-ка-ра.

Юты не стали нас задерживать. Они вполне полагались на свои собственные силы и на свое умение обращаться с огнестрельным оружием.

Поблагодарив вождя за все, что он сделал для нас, и поручив его заботам нашего раненого товарища, мы распрощались с ним. Я не видел, как он прощался с Мэриен. Никто из нас не присутствовал при этом, так как мы уехали вперед, а она несколько задержалась. Может быть, девушка обещала ему, что они еще встретятся, потому что мы рассчитывали на это. Не знаю, какие чувства испытывал вождь, расставаясь с белой охотницей, которую он взял под свою защиту. Трудно поверить, что молодой индеец, столько времени находившийся в обществе такой красавицы, не полюбил ее. Но если это и было так, то любовь не встретила взаимности.

Выразив желание примкнуть к нашей партии, Мэриен подвергала себя страшному риску.

Стеббинс, считавшийся ее мужем, мог предъявить на нее свои права, здесь он был всесилен.

Но тем не менее Мэриен была тверда в своем решении. Она нежно любила сестру и ради ее спасения готова была подвергаться любым опасностям. Отговаривать ее было бесполезно, а кроме того, без ее помощи все наши попытки оказались бы бесплодными, потому что Лилиен могла отказаться слушать меня. Возможно, она уже относилась ко мне с полным безразличием. Как ни странно, всякий раз, когда мне вспоминался брошенный букет, вызвавший у меня в свое время сладкую надежду, я испытывал острую душевную боль. Тот, кто окружал девушку таким вниманием, мог рассчитывать на успех. Устоит ли она против такой ловкой осады? Вот почему я надеялся только на влияние Мэриен.

Мы снова проехали через верхний каньон Уэрфано, держась берега реки. За ним мы достигли места, где караван разделился: золотоискатели и драгуны свернули на юг, чтобы по долинам Хилы и Мохаве достичь Калифорнии.

За верхним каньоном долина Уэрфано поворачивает к северу, и по ней лежит путь к перевалу Робидо. В этом направлении пошел караван мормонов. Идти по их следу не представляло никакого труда — колеса и лошадиные копыта оставили ясные отпечатки. Судя по их количеству, отряд был значительно больше, чем мы предполагали. Впрочем, это не имело особого значения, так как мы не собирались применять силу. Я считал, что многочисленность отряда нам даже на руку, потому что среди большого количества людей труднее уследить за отдельным человеком и сразу заметить его исчезновение.

Мы подъехали к перевалу Робидо, когда солнце садилось за необозримой долиной Сан-Луиса, и там обнаружили место, где накануне караван останавливался на ночлег. Койоты бродили меж тлевших еще костров, над которыми поднимался тонкий прозрачный дымок.

Теперь мы уже знали историю захваченного Кровавой Рукой фургона. Наш проводник узнал ее от посланца Стеббинса. Повозка принадлежала к каравану «святых» и отстала от него совсем ненамного. Когда арапахо напали на нее, трусливые мормоны, вместо того чтобы прийти на помощь несчастным товарищам, предпочли спастись бегством и остановились, только когда достигли перевала Робидо.

Проводник объяснил также, почему не вмешался конвой. Оказалось, что и золотоискатели и драгуны давно уже расстались со своими неприятными спутниками и немного их обогнали. Они, вероятно, ничего не знали о кровавой драме, разыгравшейся в долине Уэрфано.

Мы решили провести ночь на месте покинутой стоянки. Нам было известно, что мормоны находятся впереди нас на расстоянии примерно тридцати миль. Они расположились лагерем на берегу Рио-дель-Норте в ожидании ответа от Уа-ка-ра. Мы должны были нагнать их на следующий день.

Разогнав койотов, мы начали ставить наши палатки из бизоньих шкур. Их дали нам наши друзья юты. Одна их них предназначалась для Мэриен, другая — для остальных. Мы, в том числе и Мэриен, могли, конечно, обойтись и без таких удобств, но у нас имелась другая цель. Дело в том, что в течение нескольких дней нам предстояло путешествовать с мормонами. Эти палатки должны были служить нам не столько местом отдыха, сколько скрывать нас от слишком любопытных взглядов. Ведь нам время от времени предстояло восстанавливать наш грим.

Несмотря на то что эти места часто посещаются как индейцами, так и белыми, никто нам до сих пор не повстречался. Но все же мы продвигались вперед с большой осторожностью, опасаясь встречи с нашими недавними врагами — арапахо, но не с теми, которые были разбиты в сражении, а с каким-нибудь из преследовавших меня прошлой ночью отрядов. Как уже упоминалось, некоторые воины возвратились к холму. Но ведь другие, воодушевляемые желанием отомстить или надеждой отличиться, могли продолжать поиски. В таком случае не исключалась возможность встретиться с ними или, если бы они первые нас заметили, попасть в засаду. Отряд моих преследователей во всяком случае не мог быть меньше нашего. Невероятным казалось, чтобы менее дюжины воинов находились там, где каждую минуту они рисковали встретиться с более сильным отрядом своих врагов — ютов, не говоря о конвое каравана. Боясь, что арапахо находятся впереди нас, мы приняли все меры, чтобы избежать встречи с ними. В каньоне мы видели следы их лошадей, но ни в прерии, ни у перевала Робидо их не было. Если отряд и направился дальше, то, несомненно, по какому-нибудь другому пути. Никаких следов присутствия арапахо мы не нашли и на месте привала мормонов, хотя внимательно осмотрели все вокруг.

Что касается меня, я искал следы совсем другого рода, но безуспешно.

В конце концов мы убедились, что нам не надо опасаться индейцев. Даже наш осторожный траппер счел возможным зажечь огонь, и мы развели огромный и яркий костер, для которого использовали полуобгоревший хворост, разбросанный на месте привала. Огонь был нам нужен не для защиты от холода, так как ночь была теплая, а для приготовления ужина. После еды мы уселись вокруг костра покурить, и Мэриен удалилась в свою палатку. Вскоре она снова вышла, но вместо того, чтобы присесть у нашего веселого огонька, медленно пошла по направлению к реке. Молодой охотник тут же вскочил и смущенно направился к палатке, но не к ее, а к нашей. Он мог бы, конечно, избавить себя от труда делать вид, что рассматривает снаряжение. Эта уловка никого не обманула, особенно когда он, закончив осмотр, направился в ту же сторону, что и охотница.

— Влюбленные? — полувопросительно прошептал Арчилети, с выразительной улыбкой глядя на удалявшуюся фигуру молодого человека.

— Да, влюбленные, которые были долго разлучены.

— Карамба! Неужели? В таком случае это и есть соперник мормона?

Я утвердительно кивнул головой.

— Неудивительно, сеньор, что она и смотреть не хотела на этого лицемерного святошу. Ваш товарищ настоящий красавец. Теперь я понимаю, почему отважная охотница вздыхала по своему далекому дому в Теннесси.

Так, продолжая курить и лениво разговаривая, мы продолжали сидеть у костра.

Костер наш уже догорал, когда влюбленные вернулись.

Прогулка при лунном свете несомненно вызвала у них много сладостных воспоминаний, и неудивительно поэтому, что им хотелось ее продлить. Однако нам всем следовало отдохнуть — пора было устраиваться на ночлег. Мы больше не опасались нападения арапахо, но все-таки решили соблюдать осторожность и по очереди охранять лагерь. Мэриен, конечно, была избавлена от этой обязанности и, пожелав нам спокойной ночи, удалилась в свою палатку, у входа в которую расположился верный Волк.

Переодевание отложили до утра. Траппер остался на страже, а мы забрались в палатку, чтобы подкрепиться сном в ожидании будущих событий.

Ранним утром, прежде чем солнце осветило снежные вершины, мы были уже на ногах и, наскоро позавтракав, приступили к переодеванию. Главным костюмером был Арчилети, который хорошо знал особенности одежды ютов. Самому мексиканцу не нужно было переодеваться. Трапперы часто гостили у ютов, и Уа-ка-ра мог попросить его провести мормонов через пустыни Колорадо. Он собирался появиться в их лагере в своем мексиканском костюме, зная, что это не вызовет никаких подозрений. Поэтому он мог помочь нам гримироваться. Первая проба была сделана на мне. Довольно резкие черты моего лица давали возможность легко сделать из меня индейца, и, когда мои шея, руки и физиономия покрылись красной краской, я превратился в весьма внушительного краснокожего воина. Рубаха из оленьей кожи, гетры и мокасины скрывали остальные части моего тела. Несколько длинных прядей, выстриженных из хвоста и гривы моего араба и ловко вплетенных в мои собственные темные волосы, и убор из перьев дополнили одеяние, которое сделало бы мне честь даже на парижском маскараде. С такой же легкостью совершилось превращение Уингроува, но с Верным Глазом дело обстояло сложнее. Вздернутый нос, редкие рыжие волосы и зеленовато-серые глаза казались непреодолимым препятствием. Арчилети, однако, доказал, что он искусный художник. Шевелюра Верного Глаза была густо смазана угольной пастой, черные круги вокруг глаз сделали незаметной разницу в оттенках радужной оболочки и зрачка. На лицо была положена грунтовка из красной охры, поверх которой наведено вдоль носа несколько черных полос. Они замаскировали его курносость, превратив бывшего стрелка в заправского индейца.

Мэриен сама была своим костюмером, и, пока мы возились снаружи, она занималась туалетом в палатке. Костюм ее не нуждался в больших изменениях, поскольку он уже был индейским; требовалось только изменить лицо. Но как? По правде сказать, меня все время волновала мысль, что девушку узнают, и я старался придумать, как обойтись без рискованного появления Мэриен в лагере мормонов.

Однако, когда я увидел вышедшую из палатки охотницу, все мои опасения исчезли. Лицо ее было выкрашено соком ягод, на щеках нарисованы круги из красных точек, а поперек лба проведены белые линии. Хотя эта уродливая раскраска не могла скрыть красоту молодой девушки, она так изменила ее внешность, что даже Уингроув, пожалуй, не узнал бы своей невесты. Тем более могла она ввести в заблуждение Холта и Стеббинса. Вскоре мы закончили наше переодевание, спрятали снятую одежду и, сложив палатки, двинулись в путь. Верный Волк сопровождал нас. Я был против этого, так же как и наш проводник, но Мэриен не хотела расставаться с товарищем, уже не раз защищавшим се. Но собаку тоже трудно было узнать. Она была пострижена и покрашена так, что походила на индейского пса.

После нескольких часов езды мы достигли западного конца перевала и, объехав выступающую скалу, увидели пред собой широкую долину.

— Смотрите! — воскликнул мексиканец. — Вон лагерь мормонов!

Траппер остановил лошадь, и мы все последовали его примеру, глядя в ту сторону, куда он указывал. Перед нами расстилалась долина Сан-Луиса. Она была совершенно гладкой, и сейчас, когда над ней висела белая дымка тумана, ее можно было принять за огромное озеро. Вдали на западе виднелись неясные очертания гор Сан-Хуан, за которыми вырисовывались светлые вершины Серебряных гор. На севере более ясно обозначились поросшие лесом склоны Сьерра-Мохада и Саватч, а справа и слева возвышались покрытые снегом Пайкс-Пик и вершина Уа-то-йа. Они, как гигантские часовые, охраняли вход в эту прекрасную долину, по которой извилистой блестящей лентой струился поток. С возвышенности, на которой мы стояли, нам было хорошо видно его русло до самых гор Сан-Хуан. В одной из дальних излучин виднелся лагерь мормонов. Если бы мы не ожидали его там увидеть, то вряд ли догадались, что это такое. В туманной дымке, окутавшей долину, с трудом можно было различить несколько маленьких светлых пятен. Мексиканец объяснил, что это фургоны, и я подтвердил его слова, взглянув в свою подзорную трубу. Те, что были видны, стояли к нам боком, образуя, очевидно, одну из частей круга, внутри которого, вероятно, находился лагерь. Я продолжал смотреть в трубу, выискивая его обитателей, и рассмотрел как людей, так и животных. Я даже различал по одежде мужчин и женщин, двигавшихся около фургонов, но не мог разобрать, чем они занимались. Нас, однако, это не интересовало. Мы не собирались подкрадываться тайком, так как, полагаясь на свой грим, решили прямо, не скрываясь, ехать к лагерю.

Был полдень, и мы расположились на отдых. Хотя нас отделяло от мормонов довольно большое расстояние, мы не торопились, потому что не хотели приближаться к ним раньше вечера. Мы знали, что на нас будет устремлено много любопытных глаз, а в сумерках это было бы менее опасно. Мы могли бы, конечно, приехать и ночью, когда обнаружить обман было бы вообще невозможно, но опасались, что тем внимательнее будут рассматривать нас утром. Мы рассчитывали, что для удовлетворения любопытства наших будущих попутчиков достаточно получаса. И лучше всего, если эти полчаса придутся на сумерки. Впрочем, мы не ждали, что нас будут рассматривать, как диковину. «Святые», конечно, уже встречали на своем пути дружественных краснокожих, и с ними даже ехали несколько индейцев.

Имелась, однако, еще причина, почему мы хотели попасть в лагерь до наступления ночи. Нам необходимо было засветло ознакомиться с расположением фургонов и с окружающей местностью. Кто мог знать, как обернется дело? Может быть, удобный случай представится в первую же ночь. Нам не очень хотелось изображать проводников и охотников, и гораздо приятнее было бы отказаться от этих должностей, еще не вступив в них.

Последние лучи заходящего солнца озаряли вершины Серебряных гор, когда мы подъехали к лагерю мормонов. Теперь можно было точнее определить величину каравана. Он состоял примерно из двадцати больших крытых фургонов и нескольких повозок меньшего размера. Последние были на рессорах и являлись, по-видимому, более комфортабельными экипажами наиболее обеспеченных «святых». Большие же фургоны с бычьей упряжкой принадлежали простолюдинам, и из них-то и был построен круг, внутри которого находился лагерь. Это ограждение строится таким образом: два передних фургона останавливаются рядом вплотную друг к другу, два следующих подвозятся к ним с обеих сторон так, чтобы их передние колеса касались задних колес первых фургонов. Следующие располагаются попарно в том же порядке до тех пор, пока таким образом не выстроится половина всего каравана. Вторая половина строится точно так же, с той лишь разницей, что каждую пару подвозят к внутренним сторонам предыдущих фургонов. Таким образом фургоны образуют неправильный круг. В одном месте обычно оставляется промежуток, служащий для входа. Когда внутрь загоняют лошадей и скот, этот вход можно закрыть, протянув поперек веревку. В случае опасности путешественники укрываются внутри такого ограждения, так как фургоны образуют надежный заслон. Их парусиновые крыши заменяют собой палатки, где удобно и спокойно располагаются на ночь женщины и дети. Снаружи ставятся часовые, а вокруг рассылаются конные дозоры, предупреждающие о приближении врага.

Подъехав к лагерю, мы убедились, что мормоны расположились на стоянку именно таким образом. Более легкие повозки были завезены внутрь ограждения. Там же взволнованно толпились женщины и дети, очевидно заметившие наше приближение. Мужчины остались снаружи. Лошадей и скот тоже не загоняли внутрь. Наш отряд был слишком мал, чтобы вызвать тревогу даже при неожиданном появлении. Нас же, конечно, ожидали и сразу признали за посланцев вождя ютов. Когда мы оказались совсем близко от лагеря, к нам навстречу поскакали несколько всадников. Мексиканец прицепил к шомполу кусок белой оленьей шкуры и начал ею размахивать — общепринятый символ мира, признаваемый и американскими индейцами. В ответ нам махнули чем-то вроде полотенца или скатерти, после чего, пришпорив коней, всадники приблизились к нам и остановились ярдах в тридцати. Мексиканец и предводитель мормонов выехали вперед, обменялись рукопожатием и начали разговор. Я слышал, как траппер на своем ломаном английском языке объяснял, что он — проводник, которого прислал Уа-ка-ра, а мы охотники юта и будем снабжать караван дичью.

Выехавших нам навстречу мормонов было всего шесть человек, и я подумал, что если остальные переселенцы похожи на них, то это довольно неприятная компания. Впоследствии я узнал, что нас встретили даниты, или «ангелы-мстители», сопровождавшие караван. Более подходящим для них названием было бы «дьяволы-мстители», потому что я никогда не встречал субъектов более злодейского вида. Пятерых из них я, насколько помнил, никогда прежде не видел, а с шестым столкнулся всего один раз, но запомнил его хорошо. Увидев хоть раз физиономию бывшего суомпвиллского учителя, невозможно было ее забыть. Человек, разговаривавший с мексиканцем, был не кто иной, как Стеббинс. Говорили они недолго, так как в словах траппера не было ничего неожиданного или подозрительного. Предводитель мормонов указал нам участок, где мы могли устроиться на ночлег. Он находился за пределами лагеря и поблизости от речки, что как раз соответствовало нашим желаниям. Подъехав к указанному месту, мы начали ставить палатки.

Как только стало известно, кто мы такие, «святые» сейчас же столпились вокруг. Чуть ли не девять десятых всего лагеря — мужчины, женщины и дети — принялись нас рассматривать. Нам удалось при некотором усилии выдержать это испытание, приняв безразличный вид, который отличает настоящих индейцев. Мы старательно делали вид, что не понимаем замечаний окружавших нас зевак. Траппер время от времени отвечал им на своем ломаном английском языке, мы же ничего не говорили, но, усердно занимаясь своим делом, украдкой поглядывали на толпу. Я заметил, что больше всего внимания привлекает к себе охотница, и на минуту меня охватил страх. Правда, ее лицо, руки и шея были выкрашены красной краской, и при беглом взгляде ее можно было принять за индианку, но редкая красота Мэриен вызывала желание рассмотреть ее поближе. Кое-кто из стоящих вокруг даже не находил нужным скрывать свое восхищение.

— Чертовски красивая девка! — заметил один. — Кто она такая? — обратился он к мексиканцу.

— Скво юта, — ответил тот и, указывая на меня, добавил: — Сестра этого вождя охотников и сама тоже охотница — бьет оленей, бизонов, горных баранов.

— Черт с ней, что она охотница. Если бы ее лицо хорошенько протереть мочалкой с мылом, она была бы красотка хоть куда!

Парень, так красноречиво высказавший свое мнение, был одним из тех шести, что встретили нас, когда мы подъезжали. Его спутники стояли тут же, уставившись на девушку своими рысьими или, скорее, волчьими глазами. Сам Стеббинс, прежде чем отойти от нас, внимательно оглядел Мэриен, хотя явно ее не узнал. Остальные продолжали громко выражать свое полунасмешливое восхищение. Я, так же как сама Мэриен, очень обрадовался, когда палатки были наконец поставлены и она могла скрыться от любопытных взглядов.

Нам представилась теперь полная возможность изучить мормонов, так сказать, в домашней обстановке, ибо им и в голову не приходило, что мы их понимаем. Большинство из этих переселенцев были простые фермеры, сапожники, кузнецы, столяры и тому подобное, с самыми обыкновенными лицами, не выражавшими ни особой святости, ни особой греховности. Но среди них попадались и другого рода «святые» — с более хитрыми и порочными лицами. Это были люди, которые, несомненно, вступили в секту, стремясь к благам земным, а вовсе не небесным. Все они занимали высокое положение среди мормонов, являясь «пастырями» остальных.

Однако я недолго их рассматривал. Меня занимало другое. Я давно уже то и дело внимательно поглядывал на вход в лагерь, окидывая зорким взглядом каждого, кто появлялся оттуда, будь то мужчина или женщина. Но до сих пор безрезультатно — те, кого я ждал, не появлялись. Вход находился примерно в двухстах ярдах от наших палаток, но даже на таком расстоянии я узнал бы огромную фигуру скваттера. Что касается Лилиен, то мое сердце сразу подсказало бы мне, что это она. Но ни отец, ни дочь не показывались, хотя вокруг нас все время толпилось много народу. Было, по меньшей мере, странно, что Холт и Лилиен не последовали общему примеру. Естественное любопытство и чисто детское желание взглянуть на наш наряд и раскраску должны были бы заставить Лилиен выйти. Мое удивление возрастало по мере того, как один переселенец за другим появлялись из-за фургонов, а тех, кого я ждал, все не было. Постепенно оно перешло в огорчение, а потом и в беспокойство. Меня начало мучить жестокое подозрение: а находится ли вообще Лилиен в лагере мормонов? Может быть, мы идем по ложному следу? Вдруг Холт остался с золотоискателями? Ведь история, рассказанная Су-ва-ни, в конце концов ничего не доказывала. Быть может, Лилиен уехала с тем драгуном, который преподнес ей букет, перевязанный шнуром от его пояса?

— Да, — пробормотал я про себя, — вполне вероятно, что их здесь нет. Скваттер мог перестать повиноваться Стеббинсу и, распростившись с мормонами, уйти с золотоискателями… Да нет! Вот он, сам Холт, собственной персоной!

Высокий человек, стоявший в проходе между фургонами, действительно оказался Холтом. Он появился там, очевидно, когда я на один миг отвел взгляд в сторону. Геркулесовское сложение и огромная, закрывающая грудь рыжая борода помогли мне узнать скваттера из Теннесси, но окончательно убедил меня в этом его костюм. Он был все тот же, что я видел на Холте в то памятное утро, когда он направил на меня длинное ружье. Я хорошо помнил широкую куртку из толстого сукна, еще более выгоревшую с тех пор, красную рубаху, грубые, выше колен сапоги, обвязанный вокруг головы алый платок с болтающимся над бровями концом. Я жадно вглядывался в скваттера. Собирается ли он подойти поближе или просто вышел по какому-нибудь делу? Мне показалось, что вид у него задумчивый и печальный. Я не мог, конечно, различить выражение лица на таком расстоянии, но, кажется, в нем не было любопытства.

Мельком взглянув на нас, скваттер отвернулся. По-видимому, мы его вовсе не интересовали и он не разделял детского любопытства своих спутников, на которых очень мало походил во всех отношениях. Холт выглядел среди них как мрачный, но величественный лев, окруженный шакалами. Его поведение усиливало это сходство с царем зверей. Ни с кем не вступая в разговор, он стоял в стороне, молчаливый и неподвижный, как статуя. Потом я увидел, как он зевнул, потянулся, а затем повернулся и исчез за фургонами.

Появление скваттера успокоило меня. Раз он находится в лагере мормонов, значит, там же была и Лилиен. Читатель может удивиться, почему обстоятельство, только вчера огорчавшее меня, сегодня радовало. Но это легко объяснить. Наш план был так хорош, что опасаться больших трудностей уже не приходилось, и моя надежда на успех превратилась почти в уверенность. Судя по всему, у «святых» не возникло никаких подозрений. Мы могли совершенно свободно ходить по лагерю мормонов, и осуществить наши намерения казалось нетрудно. Меня беспокоило только одно: согласится ли Лилиен бежать с нами? Вдруг она все-таки не захочет покинуть отца? В таком случае все наши усилия оказались бы напрасными. Но, поразмыслив, я решил, что, даже если это не удастся мне, Мэриен, разумеется, сумеет убедить сестру. Утешив себя этой мыслью, я решил заняться моим конем, которого давно уже не чистил. Огромное мексиканское седло достаточно изменило его вид, но я и без этого не опасался, что он будет узнан. Стеббинс и Холт видели его всего один раз, и то при таких обстоятельствах, когда лошадь вряд ли могла привлечь их внимание. Иначе, конечно, они вспомнили бы моего араба, которого, однажды увидев, трудно забыть.

Итак, я только собрался расседлать его, как совсем недалеко от меня возникло видение, показавшееся мне лучом света среди мрачной тьмы и заставившее меня застыть на месте. В двадцати шагах от меня стояла прелестная девушка с золотистыми волосами, падавшими чуть ли не до колен. Нет нужды объяснять, что это была Лилиен Холт. Я сразу заметил в ней некоторую перемену. Она загорела, стала как будто выше и взрослее. На ней было то же домотканое платье, из которого она теперь немного выросла, и на шее по-прежнему поблескивала нитка фальшивого жемчуга. Мне вдруг пришла в голову радостная мысль: может быть, ей не хочется наряжаться?

Она стояла вполоборота ко мне, очевидно, задержавшись, чтобы рассмотреть меня получше. Ее большие глаза были устремлены на меня с удивлением и любопытством, которых не мог не вызвать мой живописный индейский костюм. Скоро она повернулась и пошла своей дорогой, время от времени, однако, оглядываясь назад. Неужели сердце подсказало Лилиен правду? Нет, это казалось совершенно невозможным.

Дорожка привела ее к реке ярдах в ста выше того места, где были разбиты наши палатки. На таком же расстоянии оттуда находился и ближайший фургон. В руке девушка несла ведро, но, дойдя до реки, она не стала сразу наполнять его, а села на берегу у самой воды, так что ее длинные волосы рассыпались по траве. Склонив голову, она начала внимательно всматриваться в кристальную глубину, словно там отражался какой-то желанный образ.

Я следил за каждым ее движением, разумеется, молча и украдкой, зная, что на меня смотрят. Впрочем, к этому времени большинство зевак отошли от наших палаток, потому что настало время ужинать. Тем не менее приблизиться к девушке я не решался. Это выглядело бы странным, да и сама она могла бы испугаться и даже, пожалуй, убежать. Но упустить такую возможность было непростительно. Кто знает, когда снова представится случай поговорить с Лилиен. Что было делать? И вдруг мне пришла мысль, как осуществить мое желание. Я еще не пустил моего араба пастись, а как раз возле того места, где сидела Лилиен, трава была гуще, чем где-либо вокруг. Там можно было привязать коня или подержать его на поводу, пока он пасется. Не теряя ни минуты, я расседлал его и повел к реке. Подходил я, однако, медленно, боясь слишком быстрым приближением спугнуть Лилиен. Пустив лошадь пастись, я время от времени потягивал ее за повод, который держал в руке. Девушка заметила, что я подхожу все ближе, и несколько раз взглянула в мою сторону, но не тревожно, а скорее с интересом. Впрочем, может быть, мне это показалось. Видимо, ее внимание привлекал мой араб, потому что она то и дело поглядывала на него и всякий раз все более продолжительно. То ли она любовалась им, то ли он вызвал у нее какие-то воспоминания. Ведь Лилиен могла узнать моего скакуна! Чего бы я не дал, чтобы заговорить с ней! Как стремилось мое сердце получить хоть какой-нибудь знак, что я узнан! Но я не смел открыться ей, не убедившись, что она будет мне рада, что нежные узы, связывавшие нас, еще не порваны и не ослабели.

По мере того как я приближался, надежда, что мне удастся поговорить с Лилиен, все возрастала. Она, по-видимому, не собиралась бежать от меня. Я подошел ближе и готов был уже заговорить, когда раздавшийся сзади резкий голос помешал мне.