Дорогие юные читатели! Очень советую вам прочитать эту интересную книгу, полную юмора и любопытных событий. Автор рассказывает в ней о дореволюционной Средней Азии, о которой вы, наверное, еще мало знаете. Он ведет свой рассказ весело и смешно, и все случившееся мы видим глазами мальчика-озорника.

Читая эту повесть, вы вместе с маленьким ее героем войдете в дома ишанов — мусульманских священников — и увидите их жизнь как бы изнутри. Оказавшись свидетелем жизни торгашей и курильщиков опиума, вы узнаете, как здорово подшутил над ними ваш ровесник-озорник. Он — главный герой повести — служил у жестокого и алчного бая; перехитрив его, он ловко ушел от этого хищного человека. Короче говоря, юный озорник ведет вас по страницам истории своей жизни, и вы, участвуя вместе с ним в различных событиях, попадая в самые сложные ситуации, видите, какие он находит остроумные решения, чтобы выйти победителем из самых сложных положений.

В повести хорошо передан колорит тогдашней жизни. Писатель удивительно точно и тонко рассказывает об играх узбекских детей, обычаях, убедительно передает особенности жизни своего народа в прошлом.

Сознаюсь, мне очень нравится то, что главный герой повести в самых тяжелых жизненных обстоятельствах не теряет присутствия духа, умеет с улыбкой преодолеть трудности на своем пути. Эта жизнерадостность чувствуется во всем: и в основной линии повествования, и в поведении самого героя, и в многочисленных авторских шутках.

Итак, это юмористическая повесть о прошлом. Многие теневые стороны прежней жизни осуждены и героем книги и автором. Да, я не оговорился, и самим автором. Хотя это произведение и не совсем автобиографично, но все же, если внимательно сопоставить жизнь писателя Гафура Гуляма (1903–1966) с содержанием повести «Озорник», вы найдете в них какие-то общие моменты. Они художественно перевоплощены и отлично рассказаны. А умению так образно рассказывать Гафур Гулям научился у своего родного народа.

Язык узбекского народа богат и выразителен. Узбекский народ создал удивительные сказания и сказки, многочисленные пословицы, поговорки, анекдоты. Вспомните хотя бы всемирно известного Ходжу Насреддина — этого народного любимца, своим остроумием всегда побеждающего зло и несущего людям добро. Героя повести «Озорник» я назвал бы маленьким Насреддином.

«Озорник» — не единственная повесть Гафура Гуляма. Он написал повести «Ядгар» и «Нетой». Кроме того, писателем были созданы многочисленные рассказы, среди которых немало и сатирических, таких, как «Воскресший покойник», «Кто виноват» и другие.

Гафур Гулям был многогранным писателем. Он — автор драматических произведений, фельетонов, очерков, публицистических статей; он перевел на узбекский язык многие произведения русской и советской литературы; он был крупным ученым-востоковедом. Но больше всего Гафур Гулям известен как народный поэт Узбекистана, замечательный мастер поэтического слова.

Поэзию Гафура Гуляма можно назвать образным описанием истории узбекского народа. Особенно сильно звучала лира поэта в годы Великой Отечественной войны. О детях-сиротах, привезенных в Узбекистан, чьи родители погибли на войне, он написал замечательное стихотворение «Ты не сирота». Стихотворение это известно и у нас и за рубежом. За сборник стихов военного времени, изданный под названием «Иду с Востока», Гафур Гулям в 1946 году был удостоен Государственной премии СССР.

Вспоминая свою жизнь в начале двадцатых годов, Гафур Гулям писал в автобиографии: «Народный комиссариат просвещения и Общество по борьбе с детской беспризорностью доверили мне важное и ответственное дело: организацию детского дома. Вскоре при средней школе «Урфон» открылся интернат, куда было принято сто пятьдесят ребят с улицы. Помню, что называли мы их детьми Феликса. Ведь возглавлял борьбу с детской беспризорностью в стране Феликс Эдмундович Дзержинский.

Как-то передали нам в интернат пятнадцать сирот. Мне довелось оберегать сон этих детей в первую ночь их новой жизни. Я так и не сомкнул тогда глаз. В эту ночь я написал стихотворение о своем сиротстве, безрадостном детстве, о пережитом, о том, как обласканы Советской властью, Коммунистической партией маленькие сироты. Это стихотворение и явилось началом моего творчества».

Произведения, посвященные детям, в творческом наследии Гафура Гуляма занимают большое место. Среди них есть и смешные, вроде стихотворения про больной зуб, есть и поучительные («Учись» и другие), есть и трогательно-взволнованные, например вот это:

Стихотворения Гафура Гуляма много раз издавались на русском языке в Ташкенте и в Москве. Но рассказы и повести печатались реже.

И потому особенно приятно, что повесть «Озорник» станет достоянием наших школьников.

Мои юные друзья! Как маленький кусочек большой душистой узбекской лепешки, словно для пробы, из богатого литературного творчества Гафура Гуляма предлагается вашему вниманию повесть, впервые переведенная на русский язык. В этом издании она чуть-чуть сокращена, и вы, надеюсь, с интересом прочитаете книгу недавно скончавшегося крупнейшего писателя Узбекистана.

Профессор Лазиз Каюмов

Огромная базарная площадь залита ярким солнцем. Здесь многолюдно, оживленно и красочно. Такого изобилия янтарного винограда, душистых персиков, груш и яблок вы больше нигде не увидите…

— Кому хочется сладкой халвы — покупай у меня айву! — кричал один торговец.

— Подходи, народ, — кричал другой, — не дыню продаю, а мед!

— Есть холодная вода! Холодная вода! — шныряли в толпе мальчишки с питьевой водой.

Гвалт стоял неописуемый. Тут еще из чайханы Ильхома доносятся звуки граммофона. Одна мелодия сменяет другую. Поют известные певцы Туйчи́, Хамраку́л Кори́, Ходжи́ Абду́л Ази́з и девушки из Ферганы. Чайхана переполнена. На блестящих блюдах горы фруктов, сдобных лепешек, ряд бутылок с дорогими и редкими напитками.

Помощник чайханщика Асра-Лысый, сухощавый и проворный весельчак, всегда в просторной белой рубашке с развевающимися полами, с небрежно брошенным на плечо пестрым платком, отзывался на любой клич завсегдатаев: и Асра и Лысый.

В эту чайхану нас, мальчишек, привлекал попугай, сидевший в решетчатой клетке. Особенно забавлял его хрипловатый крик:

— Асрра! Асрра! Смотрри сюда. Один чай, один кальян. Добрро пожаловать, гости, добрро пожаловать, господин!..

Мы, босоногие, чумазые мальчишки, крадучись пробирались к клетке и не отрывая глаз смотрели на попугая. Но Асра-Лысый всегда прогонял нас. Тогда попугай зло выкрикивал:

— Лысый дуррак, лысый дуррак!

Мы, маленькие оборвыши, любили слоняться по чайханам, толкучкам, поддразнивать разных бродячих юродивых дервишей, которых тогда было множество на ташкентских базарах. У каждого из них были свойственные только ему странности и повадки.

Карим-дурачок, например, всегда сквернословил. А от дурачка, по кличке «Пара голубей», здорово доставалось представителям власти, начиная от царя Николая и кончая полицейским Наби́. Таджиха́н же гонялся с кетменем за прохожими и кричал:

— Ходите в одну сторону, почему вас несет в разные! Порядок нужен!

И никто с ним не мог справиться.

Однажды к нему подошел Алим-дурачок и спросил его:

— Что ты кричишь? Чего ты хочешь?

— Разве не видишь, все идут в разные стороны? А при царе Николае нужен порядок. Все должны идти в одну сторону.

— Глупый ты, Таджихан. Земля как весы: если все пойдут в одну сторону, она может перевернуться. И все мы свалимся в Курду́м-море.

Если острую, как игла, занозу можно вытащить только иголкой, так и глупого может убедить только глупый.

После слов Алима-дурачка Таджихан задумался, признал себя неправым и на этом успокоился…

Мы целыми днями пропадали на базарах. Не замечали, как наступал вечер. Впопыхах забегали домой, чтобы наскоро похлебать затирухи, машевого супа либо лапши, и снова бежали на улицу Нашими любимыми играми были батман-батман, прятки, чехарда, ловля воров, борьба.

Ни днем, ни вечером мы не знали устали и недостатка в забавах. Так и росли бездельниками, не обучаясь никакому ремеслу, то и дело слыша проклятия и получая от всех пинки и тумаки. Особенно мы развлекались во время рамазана[2]. Вечерами мы ходили по дворам и распевали «Ра-ма-зан». До зари шныряли по многочисленным мечетям и слушали вечернее чтение корана.

Ни летом, ни зимой, ни весной, ни осенью нам не было отдыха от забав. Наигравшись в своем околотке — махалле́, мы отправлялись путешествовать за ее пределы. Бывали мы и на Колючем кладбище, и в яблоневом саду…

Однажды несколько подростков из нашей махалли у главного входа в Лайла́к-мечеть играли в ашички — кости. В игру вступил и я. Мне везло, я был в выигрыше. В карманах штанов, под рубашкой — всюду у меня было полно ашичек. После игры один из мальчиков, Юлда́ш, предложил нам:

— Давайте соберемся и сами приготовим плов.

Сказано — сделано. Поваром выбрали Хусниба́я. Рис и морковь решил принести Юлдаш. Мясо — Абдулла́. Масло досталось мне. А всякую там приправу должен был раздобыть Пулатходжа́. И все мы тут же разбежались по домам.

Примчавшись домой, я увидел, как мать разводила огонь в тандыре[3], чтобы испечь самсу[4] из тыквы. Продукты у нас хранились в длинной комнате, за большой сырой прихожей.

Спрятав пузырек с хлопковым маслом под рубашкой, я прихватил и яйцо, хоть это не входило в мои обязанности, и стрелой вылетел было на улицу. Но мать все-таки успела заметить меня и крикнула:

— Опять на улицу? Иди сюда, помоги разжечь огонь. От этого дыма я уже чуть не задохнулась.

Пришлось вернуться. Я и не заметил, как пузырек с маслом, который я заткнул за пояс штанов, перевернулся, и масло потекло у меня по ногам. Мама, увидев это, бог весть что подумала и стукнула меня скалкой по голове. Но тут разбилось яйцо, спрятанное под моей тюбетейкой, и липкая густая жидкость потекла по лицу. Мама, застыв от страха, уставилась на меня и ничего не могла понять.

Воспользовавшись ее растерянностью, я сорвался и убежал на улицу. Масло вылилось, яйцо разбилось, теперь нет смысла идти к товарищам. Возвращаться домой тоже небезопасно.

В кишлаке Саво́н живет моя тетя, сестра отца. «Пойду туда», — решил я. Детей у нее нет. Она и ее муж очень меня любят. Да и скучать у них не придется. Дом их настоящий заповедник. Там есть все. Всякие птицы, начиная с охотничьих ястребов и кончая перепелками. Собаки — борзая и дворняжка. Бухарская кошка с шестью котятами. И еще много всякой всячины.

— Проходи, родненький, проходи. Какой ветер тебя к нам занес? Словно брат ожил и вернулся. Недаром мне приснилась кровь: родственника пришлось увидеть, — обнимала растроганная тетя.

— Вот молодец, что пришел. Еще утром я подумал: «К чему бы в комнату залетела большая муха? Гость, видимо, придет». Ну спасибо, что не забыл, — тоже радовался дядя.

Я так и засиял от счастья. Проглотив пиалушку чая, тут же подался на улицу. Я и здесь приобрел друзей. Играем в ашички, стреляем из рогаток, дразним собак.

Однажды друзья дяди пригласили его на праздник дыни[5]. Он взял с собой борзую и ястреба-тетеревятника, прихватил сачок и ушел на три-четыре дня. А перед уходом дал мне три бухарских монеты и наказал: «Возьми эти деньги, купи на них корм для птиц. Я был очень горд тем, что мне старшие стали доверять мне серьезные дела. Радость распирала мне грудь.

Сразу же после ухода дяди я вошел в птичник. В одном углу, прикорнув, сидел перепелятник, в другом — пустельга. «Чем же их кормить?» — ломал я голову. Но тут я обратил внимание на их белый помет и решил, что они питаются кислым молоком. Украдкой от тети я вошел на кухню, взял глиняный горшок и отправился на базар, разменял двадцать копеек, за две копейки купил целый горшок кислого молока и принес домой. Молоко налил в две чашки и поставил около птиц. Птицы спрыгнули с насеста, степенно подошли к чашкам, но почему-то отвернулись.

«Что ни говори, чувствуют чужого, на еду сразу не кидаются», — подумал я и вышел. Через два-три часа я снова вошел туда. Птицы спокойно сидели, отвернувшись от еды.

— Эх вы, воробьиные душонки! И откуда у вас такая спесь? Я принес молоко, ушел, чтобы не смущались, а вы… Что еще надо? — злился я.

В птичнике на гвозде висели дядины охотничьи рукавицы. Я надел их и схватил пустельгу. Прижал ее голову между колен, раскрыл клюв и стал поить ее молоком из ложки. Таким же образом накормил и других птиц. «Вот теперь все в порядке. Говорят же: «Сыто брюхо — печали вон», — думал я.

И так дня три, ничего не говоря тете, я стал кормить птиц молоком. Среди них была моя любимица, которую я баловал только пенкой. Когда я на третий день вошел в птичник, все птицы с протянутыми лапками лежали на распростертых крыльях. Пустельга была бездыханной. Ястреб-перепелятник еле подавал признаки жизни. «Что теперь сказать дяде? Он берег их пуще глаза. Видимо, и здесь не суждено мне жить», — огорчился я. От дядиных денег оставалось копеек двадцать пять. «Этого мне хватит на несколько дней», — подумал я и медленно направился к воротам. Но тут заметил висевшую на заборе клетку с горлинками и решил: «Их нельзя оставлять без присмотра, лучше заберу с собой». Я осторожно снял клетку с крючка, поставил на голову и, готовый в дальнюю дорогу, вышел из ворот.

Тетя была занята тем, что варила кашу для котят, и не заметила моего ухода.

Долго я шел, прошел длинный путь, и когда подходил к большому городу Аччаобо́д, меня окружила ватага черномазых мальчишек — цыган.

— Эй ты, бродяга, продай нам своих горлинок! — сказал долговязый оборвыш.

Я знал, что, если откажу, они отберут горлинок силой. Поэтому пришлось согласиться.

— У нас денег нет, но мы тебе на обмен дадим свои товары, — продолжал долговязый и стал собирать у ребят всякую всячину и складывать в одну кучу. Тут оказалось: три обода от решета, деревянная колотушка, две игрушечные люльки, один бубен, одна лопата с коротенькой ручкой, жевательная сера и еще многое другое.

До сих пор не знаю, кто тогда из нас выгадал — они или я? Одному аллаху известно. Риск дело такое: один выигрывает, другой проигрывает.

Груз этот был намного тяжелее клетки с птицами. Все это я водрузил на плечи и побрел дальше.

Передо мной расстилалась залитая солнцем широкая степь. И я зашагал по этой горячей степи, где «птица пролетит — крылья спалит, человек пройдет — ноги обожжет».

Вдруг вдали показалась маленькая фигурка. Мы шли друг другу навстречу. Когда мы подошли поближе, я узнал своего приятеля. Это был Ама́н, сын кустаря Турсу́на. Мы очень обрадовались встрече. На плече у Амана — тяжеленный кетмень. Оказалось, что он ходил наниматься в поденщики. Увидев мой груз, Аман очень удивился. Особенно стал недоумевать, когда заметил ободки и решил, что я иду в кишлак собирать помет и лепить круглые кизяки.

Усевшись в тени единственной джиды, мы стали изливать друг другу душу. Когда каждый из нас рассказал о своих мытарствах, мы расчувствовались и решили никогда не расставаться. Ведь вдвоем легче одолевать трудности. И вот мы вместе зашагали по широкой степи. Только к вечеру добрались до большого города Куктера́к. У Амана было пятнадцать копеек, которые он заработал своим большим кетменем. А у меня в кармане позванивали мои двадцать пять копеек. И мы решили остановиться в чайхане, чтобы дождаться базарного дня, то есть четверга.

Ой-ей-ей, какой это был базар! Без начала и конца! Сюда прибыли торговцы из Ирана, Турции, Китая и других стран. Бесконечно тянулись торговые ряды, и чего только здесь не было, чем только здесь не торговали! Соорудив навес из старого мешка или кошмы, разложив прямо на земле свои товары, сидели торговцы мелочью. Тут и растертая с жиром ртуть для уничтожения насекомых, и всевозможные мази от болячек, и разные снадобья. Здесь и бусы от дурного глаза, и лекарство, которое излечивает от всех болезней. Словом, было все. Целые сундуки хитроумных вещей. Просто диву даешься, как могли люди собрать все это, чтобы разложить у ваших ног?..

Особое место было отведено для продажи одежды. Здесь можно купить солдатские галифе; галоши, сшитые из толстой кожи; чапан, ношенный только семь лет и уже неизвестно, из какой ткани сшитый; старушечьи халаты с короткими рукавами; разноцветные лоскуты для шитья; попоны для лошадей; ичиги, которые еще можно носить, если обновить задники и подошву.

Ох-хо-хо! Такого базара вы больше нигде не увидите, о таком изобилии товаров ни в какой книге не прочитаете!

Мы с Аманом разглядывали все подряд, что попадалось на глаза. И вдруг прямо перед собой я увидел еще одного своего товарища — Хусниба́я, сына хомутчика. Он торговал лоскутами. На такой товар покупателей всегда находится много. Все бедняки охотно берут их для одежды своим детям.

Через плечо у Хуснибая висел полный товаром мешок, а в руке он держал аршин.

— Подходи, народ! — кричал он на весь базар. — Кому нужен мадеполам, поплин, ситец, бязь? Есть любые ткани!

Заметив нас с Аманом, он стал пробираться к нам, расталкивая людей.

— Эй, вы! Что тут делаете? — воскликнул он. И, не дожидаясь нашего ответа, заговорил, затарахтел: — Я решил, что мне не подходит занятие моего отца. И вот стал торговать лоскутами. Начал я, когда у меня было всего три рубля, а сейчас смотрите на этот товар: столько добра не найдешь даже в лавке самого Юсуфа Давида. — Потом обратился ко мне. — Где ты пропадаешь? Где только тебя не искали. Умер бы, что ли, если бы дал о себе знать? Хорошо еще, что приезжал твой дядя и сказал, что ты у них жил пять дней, а потом ушел к дяде Копланбе́ку, чтобы помочь ему по хозяйству и кое-что заработать. Только после этого мать успокоилась. Ты хоть загляни домой, болван!

— Немного подзаработаю, приоденусь, тогда и загляну.

— Да, а что ты, негодяй, сделал с дядиными горлинками?

— Что сделал?

— Ты же их цыганам продал!

— И не думал. Просто обменял на вещи.

— Разбогател, называется. Ладно, теперь можешь не беспокоиться. Твоему дяде пришлось два рубля отдать полицейским и выручить своих птиц.

— Ну и хорошо. Ведь у него царственные птицы, — иронически сказал я. Потом спросил, что нового у нас в махалле.

— Что может быть нового? Джалил, оказывается, оставил на плоской крыше мечети вязанку клевера, а клевер взял да и запылал. Приезжали пожарники. Было очень интересно. А еще… Пула́тходжа́ выкрал у брата револьвер и пристрелил у сторожа собаку и за это целый день отсидел в участке. А потом… А потом приезжали два полицейских и сам Мочалов[6]. Народу собралось так много, что мне пришлось забраться на крышу дома дяди Мирази́за, чтобы увидеть, что там происходит.

«Ай-яй-яй, ну и сарты…[7] — сказал Мочалов. — Плохо, совсем плохо. В Сибирь пойдешь…»

Очень страшно было. Брат Пулатходжи все время только и твердил: «Пожалиски, пожалиски…» Потом пообещал заплатить много денег и только так выручил своего брата. С тех пор Пулатходжа ходит в героях и не боится ни твоего там полицейского Наби, ни твоего Мочалова. Расхаживает этаким гусем, а когда мы его задеваем, кричит на нас: «Застрелю всех!»

На прощание я попросил передать привет маме, сестренкам и братишкам.

— Пусть не беспокоятся, — сказал я. Потом вручил пятак и попросил отдать его Юлдашу, которому проиграл в ашички.

Мы попрощались.

Кетмень Амана и мои вещи, что я выменял у цыган за дядины горлинки, мы решили продать. Правда, с нами больше торговались, нежели покупали. Люди интересовались не столько моим товаром, сколько тем, на что он пригоден. Целый час мы торчали на базаре, но продали только кетмень Амана и то всего за полтинник. Потом долго жалели об этом. Ведь сейчас лето, и кетмень в хозяйстве особенно нужен, а мы так продешевили. А за «цыганские товары» нам никто ничего не давал. Тогда я стал бить в бубен, Аман стучать колотушкой. Под этот грохот мы вновь зашагали по базару. На наш шумный «концерт» сбежались такие же бездельники, как и мы. Одному из оборвышей понравилась наша колотушка. Он нам дал за нее дыню и два арбуза. Наконец, за двадцать копеек мы продали бубен. Вскоре нашелся покупатель на ободки и качалку. Их купила старушка казашка: она продавала кур, яйца, пшено и творог. Увидев качалку, она воскликнула:

— Вай-буй! Детки мои, продайте вашу игрушку, подарок внукам с базара привезу, обрадую их.

— Качалка без обручей не продается, — сказал Аман, подражая местным торговцам.

— Вай-буй! Деточки мои, на что мне эти ободки?.. — А потом подумала и согласилась: — Ладно, дайте и то и другое. Пусть внуки их катают по двору.

Мы долго с ней торговались. Наконец сошлись на том, что она дала двадцать яиц, полную тюбетейку пшена и десять катышей сыра из верблюжьего молока.

Распродав все товары, мы почувствовали себя легко и свободно, словно птицы.

— Давай теперь мы с тобой отдохнем и поедим, — предложил Аман.

— Возьмем что-нибудь дешевое, но сытное, — вставил я.

— Хорошо, пойдем возьмем пшенный суп.

Купив кукурузные лепешки, мы направились к суповому ряду. Аромат супов, смешанный с горьковатым запахом шашлычного дыма, кружил нам головы. Чего только здесь не было! И шашлык из печенки, и картофельная самса, и каша из рисовой сечки, и пшенный суп, и всякие затирухи. Все это было к услугам желающих покушать.

Одному из обедающих что-то непонятное попалось в супе.

— Муха! — брезгливо воскликнул он.

— Что мухе делать в супе? — спокойно возразил повар. — Это горелый лук. — И, достав ее из чашки пальцами, как ни в чем не бывало отправил в рот.

Нам показалось, что мы здесь дешевле пообедаем, и попросили подать супа с лапшой!

— Три копейки чашка, — сказал он и протянул руку.

Поторговавшись, мы взяли две чашки и заплатили пять копеек. Весело хрустели кукурузные лепешки. Никогда лапша нам не казалась такой вкусной. Аман с шумом тянул суп прямо из чашки, одновременно левой рукой вытирая со лба бисеринки пота. Покончив с супом, мы с наслаждением потянулись.

— Сытый конь не устает, заверни в платок остатки лепешки, — сказал Аман.

Я взял дыню и сверток, а Аман арбузы.

Говорят: «Жир барану не в тягость», а вот Аману деньги оттягивали карман. И он задумал что-то необычное.

— Идем на скотный базар, — сказал он.

— Что там делать?

— Я на свои деньги куплю барашка и пойду домой.

— Что? — удивился я. — Да ты сперва себя прокорми, потом заводи барашка.

Он не послушался и потащил меня на базар. Около ворот, у сборщика налога за право торговать, мы оставили на сохранение дыню и арбузы. Торговцев здесь было много, а покупателей еще больше. Уже вечерело. Тяжелая пыльная завеса обволакивала небо. В воздухе стоял запах пота, навоза и шерсти. То и дело слышались выкрики водоносов:

— Кому воды? Есть холодная вода!

Изнуренные от жары люди пьют, пьют подолгу и помногу. Мы еще не дошли туда, где продавались верблюды, успели только поглазеть на лошадей, как до нас донесся невообразимый шум и крик:

— Бей его! Карманный вор! На базаре воры!..

Одной рукой подняв саблю, а другой поддерживая синие штаны, которые ему явно были велики, мимо нас пробежал полицейский-казах, за ним семенил узбек, тоже полицейский. Многие побежали в ту сторону, где поднялся гвалт. И мы с Аманом не отставали.

О аллах, что я там увидел… Если вы мне не поверите — вот Аман свидетель, он подтвердит мои слова. Я увидел всем известного в нашей махалле вора Султа́на. Но что с ним? На этот раз он не походил на отчаянного вора-карманщика… На него было жалко смотреть.

— Мусульмане, — вопил он, — у меня украли деньги!

Вдруг он схватил за ворот парня из кишлака и стал трясти.

— Вот он все время вертелся возле меня. Это он, он взял их!

Задержанный им парень стоял бледный, побелевшие губы его дрожали.

— О аллах, избавь меня от наговора! За что навлек ты на меня эту беду? — шептал он.

— Сколько у тебя было денег? — спросил полицейский у Султана.

— Восемь рублей и восемь монет. В полосатом кошельке. В нем же серебряное колечко, на котором начертано имя пророка Али. Сам я бедный ремесленник, пришел сюда купить какого-нибудь барашка. Хотел к осени выкормить его.

В это время глаза Султана скользнули по нашим физиономиям.

— Вот эти ребята могут подтвердить. Они хорошо знают меня, — сказал он, показывая на нас.

Растерянный Аман некоторое время стоял словно вкопанный, потом рванулся и убежал. А я остался стоять, не в силах сдвинуться с места.

— Сколько у тебя было денег? — спросил полицейский-казах у бедного парня.

— У меня тоже кошелек полосатый, я тоже пришел сюда купить барашка. У меня было восемь рублей и еще две монеты по двадцать копеек.

— Нам не нужны свидетели! — закричал полицейский. — Идемте вдвоем в участок, разберемся.

Амана я искал до самого вечера. И только когда на базаре толпа поредела, нашел его в караван-сарае. Он все еще не мог прийти в себя от страха.

— Где Султан? — спросил он меня.

— Оказывается, ты выдал им вора и тебя ищут полицейские, — не отвечая на его вопрос, припугнул я его.

— О-о, что же теперь делать?

— Что теперь можно сделать? По твоей вине наши арбузы и дыня остались на базаре.

— А где теперь ночевать будем?

Мы зашли в одну чайхану, в другую, но все они были заполнены многочисленными торговцами и барышниками. Спать было тоже негде. Пока мы ходили по чайханам, Аман все боязливо оглядывался, словно загнанный зверек. После долгих поисков нам показали юрту старухи, у которой можно переночевать. Юрта находилась на левом берегу реки. Вокруг нее было чисто подметено. На супу́ — плоскую глиняную возвышенность, которая служила местом для отдыха, — была брошена старенькая кошма. С левой стороны юрты в глиняный очаг был вделан небольшой котел. Чуть дальше на веревке висели глиняные чашки и тыквянки[8], в которых обычно держат молоко, сметану.

Облезлый пес, привязанный к полувысохшему дереву, встретил нас ленивым лаем. А вот и сама старушка. Она подпоясана шерстяным платком, седеющие волосы покрыты белой бязью. На кончиках косичек позвякивали серебряные монеты.

— Салям алейкум, бабушка!

Прежде чем ответить на наше приветствие, она шикнула на пса.

— Проходите джигиты, садитесь сюда, — указала она на супу.

Аман протянул старухе узелок.

— Гостинцы с базара, — сказал я.

— Зачем было беспокоиться, — пробормотала она и тут же спросила: — Будете пить бузу или сначала покормить вас мясом?

— Нет, пить мы не будем, и мясо не надо готовить. Сварите нам лучше с десяток яиц, — сказал я. — Если дадите место, останемся ночевать.

— У бога много места и на небе и на земле. Сейчас лето. Устраивайтесь где хотите. Только сначала заплатите. С вас двадцать копеек.

— Нет, бабушка, — возразил я, — мы дадим десять копеек.

— Ох и хитры вы — дети сартов! Ладно, оставайтесь. Сегодня базарный день, гостей будет много, не соскучитесь.

Старуха развела огонь под котлом и пошла за яйцами. А мы с Аманом начали строить планы на завтра.

Через полчаса в глиняной чаше старуха принесла нам жареные яйца и лепешки. Попросив чашку холодной воды, мы налегли на яичницу.

Когда Аман начал вылизывать дно чаши, с улицы с шумом и гвалтом вошли пятеро мужчин. На плечах у одного из них висела огромная баранья туша, в руке большой узел. Второй походил на шакирда из медресе. На голове у него небольшая грязная чалма, поверх рубашки пояс.

И как вы думаете, кто был третьим? Карманный вор Султан! Одна штанина у него была засучена, сам опоясан веревкой, край тюбетейки заломлен. Он шел, задрав голову и подбрасывая в руке ашички. У остальных двоих были такие же наглые лица, как и у Султана. Увидев их, Аман даже поперхнулся. Я намекнул ему, что нам надо освободить супу. Мы тотчас пересели на траву, рядом с собакой. Отсюда нам хорошо был слышен разговор пришедших.

— Здорова, бабушка? Сегодня мы твои гости. Есть хорошая буза? — громко спросил Султан. Увидев нас, вор крикнул: — Эй, щенки, что вы тут делаете? А ну-ка идите сюда!

Мы нехотя подошли к ним. Аман все время прятался за моей спиной.

Старуха принесла лепешки, завернутые в грязную скатерть, положила их на середину и спросила у Султана:

— Какую бузу будете пить: из проса или сечки?

— Неси которая лучше, — ответил он.

— Что вы сегодня делали на скотном базаре? — обратился к нам Султан. — Идемте ко мне в ученики. — Указав на Амана, добавил: — Из него выйдет хороший взломщик, карманщиком не сможет: неуклюжий.

Пользуясь его шутливым настроением, я спросил:

— Султан-ака, чем кончилась та заварушка на базаре?

— Это все я затеял ради шутки, — охотно начал он рассказывать. Видно, ему самому история эта очень нравилась. — Как-то в чайхане собрались карманщики и стали похваляться своей ловкостью, хитростью. Вот тогда я вдруг и выпалил, что смогу взять деньги, вернее, они будут краденые, но с ведома самого хозяина. Мы поспорили. На скотном базаре я сразу взял на заметку того парня и тут же очистил его карман. В полосатом кошельке оказалось восемь рублей и две монеты. Я подложил в кошелек еще монеты, колечко и незаметно отправил его снова в карман хозяина. Потом все пошло как я задумал, поднялась вся эта шумиха, которую ты слышал. Я стал кричать, нас отвели в участок к аксакалу. Тот выслушал мою жалобу, потом оправдания того парня и стал подсчитывать деньги. Но так как парень не знал о колечке и о монетах, что я подложил в кошелек, его обвинили в воровстве. А мне вернули кошелек и все, что было в нем.

— А тот бедняга так и ушел ни с чем? — спросил я.

— Его хотели задержать, но я пожалел его. Дал полицейскому рубль, и его освободили. Несчастный парень так обрадовался, что бросился ко мне обниматься.

«Спасибо, брат, я не забуду твою доброту! Я живу в махалле Тукли́. Приходи, будешь дорогим гостем», — говорил он со слезами на глазах.

Султан улыбнулся. Остальные громко рассмеялись.

Надвигался вечер. Старуха возилась у очага. Потом она в двух тыквянках принесла бузы и глиняные чашки. Попробовав выцеженную бузу, высокий парень протянул чашку Султану.

— Всем разлей, — сказал Султан.

Высокий взглянул на нас.

— С мальчишками обожди. Дай мулле, — сказал Султан.

— Нет, нет. Пейте сами. Мы не пьем. В учении аллаха сказано…

— Сгинь ты со своим учением! С каких это пор ты перестал пить? — обрушился на него Султан.

— А мы… мы уже зареклись..

— Недаром говорят: «Если вор стареет — монахом становится». Пей, тебе говорят! — крикнул Султан.

Мулла, смущаясь, взял в руки чашку. Почувствовав, что противиться бесполезно, зажмурился и сразу выпил всю бузу.

Перед гостями появилась шурпа[9]. Поели. Мулла, уже давно размотав чалму, перепоясался ею. Теперь уже он именем аллаха просил налить ему еще бузы.

Я встал тихонько и подмигнул Аману. Еле выпросив у старухи небольшую кошму и грязную подушку, мы прошли за юрту и улеглись там. Пьяная компания и не заметила нашего исчезновения. Несмотря на то что было уже далеко за полночь, веселье, шум, пьяные ссоры все усиливались. Пришли еще какие-то люди. Кто смеялся, кто бранился, а кто божился: «Клянусь именем аллаха, это все, что у меня есть. Если найдете еще хоть копейку, пусть меня аллах покарает».

Оказалось, что это издевались над муллой и обирали его.

Старушка, привыкшая к подобным попойкам, как ни в чем не бывало ходила от очага к юрте, прислуживая пьяным гостям и стараясь угодить им.

Наконец мы заснули. Не знаю, сколько я проспал, но проснулся оттого, что кто-то толкнул меня в бок.

В предрассветном полумраке я разглядел стоявшего надо мной муллу. Нелепо повязанная чалма его съехала набок, под глазами были подтеки.

— Вставайте, ребята, вставайте. Нам надо бежать, пока все крепко спят. Посмотрите, что они сделали со мной. До ниточки обобрали. Чует мое сердце беду…

Мы с Аманом тут же вскочили, кое-как умылись в арыке и уставились на муллу.

— Куда пойдем? — спросили мы в один голос.

— У аллаха много обиталищ. Все четыре стороны открыты.

Мы направились было к проезжей дороге, как, откуда ни возьмись, явилась старушка и преградила нам дорогу:

— Куда это вы собрались? Сначала расплатитесь за ночлег.

Мы с Аманом отдали обещанные деньги.

— Заходите еще, заходите… — беззубо улыбнулась старушка, зажав деньги в кулачке.

Так на заре мы опять вышли в путь. Теперь уже с нами был и битый мулла.

Через три часа мы добрались до кишлака Тепагузар. В только что открытой лавке запаслись едой и кое-какими вещами первой необходимости. Теперь у нас был фунт соли, два фунта сушеного урюка, шесть кукурузных лепешек, нитки, иголка. Все это обошлось нам в семь монет. Причем, долго покопавшись в складках своей одежды, четыре монеты заплатил мулла.

Через полчаса мы достигли Зеркального озера и, усевшись на его берегу под деревом, разломили лепешки и приступили к трапезе.

Тут мулла стал рассказывать о себе:

— Наш род идет от благородного бухарского рода. Сейчас мы живем в Ташкенте, в махалле Пуштихамма́м. Мои деды и прадеды из духовенства. Мой отец только одним словом «куф» реки поворачивал вспять, а от его слова «суф» слепой становился зрячим… И со стороны матери я знаменит. Она и сейчас гадает на бубне, умеет привораживать влюбленных. Для этого она пишет на глиняной посуде заклинание и посуду эту обжигает в тандыре.

Я много лет пытался разобраться в чародействе отца, но ничего из этого не вышло. Одни только неприятности нажил. На хлеб я стал зарабатывать тем, что на званых обедах своими танцами развлекал богатых юношей. Был я и карманщиком. Но эти занятия не подходят людям высокого рода. Слава аллаху, теперь я на верном пути. Хожу по кишлакам и лечу заклинаниями людей от разных болезней. Помогает ли это людям, не знаю, но дело это прибыльное. Жители многих кишлаков очень нуждаются в моей поддержке, — продолжал хвастаться мулла. — В одних местностях зовут меня ишаном, в других — учителем. А настоящее мое имя Мулла-Мухаммед Шариф ибн Мулла-Мухаммед Латиф ибн Гавси Агзам. Если мы втроем подружимся и вы будете меня почтительно называть «учитель», я буду считать вас своими учениками и последователями наших наставников. Я научу, как вы должны себя вести согласно шариату. Если до осени усвоите мои наставления, денег у нас станет в десять раз больше. И неплохо будет, если мы достойными, уважаемыми людьми войдем в город, — задумчиво произнес мулла и закончил свой рассказ так: — Наедине вы можете меня звать просто Шарифджан-ака. Все, что мы добудем, поделим на четыре доли. Две из них будут моими, и по одной — вашими. Если кто изменит нашему договору, пусть его вынесут ногами вперед[10]. Аминь!

Мы повернулись к востоку и повторили за ним молитву и поклялись.

Далеко на дороге поднялась пыль. Она клубилась и все приближалась к нам. Вскоре мы разглядели мчавшегося на коне человека. Лошадь под ним будто дымилась. Полы халата всадника развевались по ветру. Подъехав к нам, он резко осадил коня.

Это был мужчина средних лет.

— Салям алейкум, уважаемые! Куда путь держите? — спросил он нас.

Мы ответили на приветствие.

— Джигиты, сможет ли кто-нибудь из вас обмыть покойника и приготовить его в последний путь?

Наш «учитель» взглянул на нас, мы ответили ему поклоном. Мулла откашлялся и выпрямил спину.

— Найдется. Мы из рода ишана, — ответил мулла, — воспитывались в ташкентском медресе. Мы к вашим услугам.

— Ой, вай! Сам аллах послал вас к нам, — обрадовался незнакомец. — Идемте. Это отсюда недалеко. Один из наших джигитов чем-то отравился и отдал душу аллаху. Помогите нам похоронить его со всеми почестями.

Незнакомец слез с лошади и подсадил на нее муллу. Мы тронулись в путь. Дорога оказалась не такой близкой, как нам говорил несчастный. Пришлось даже несколько раз останавливаться передохнуть. Наконец вдали показалась полуразвалившаяся крепость и рядом с ней несколько юрт. Солнце уже остывало, когда мы подходили к стоянке кочевников. Люди вскочили с мест и почтительно, приложив руки к груди, приветствовали нас.

Это были пастухи, кочевавшие со стадами то там, то здесь, оставив где-то в далеких кишлаках жен и детей. И вот здесь, в глухой степи, где поблизости не видно даже захудалого кишлака, случилось несчастье — умер человек. И некому собрать покойного в последний путь, некому похоронить его по всем законам шариата. Вот и пустились они на поиски какого-нибудь хоть мало-мальски смыслящего в этом деле человека.

— Где покойник? — деловито спросил мулла.

— Там, в крепости, — ответили ему из толпы.

Эта заброшенная крепость, видимо, служила теперь загоном. Она была обнесена глиняной оградой. Правда, сохранились и двустворчатые ворота, но до того обветшалые, что толкни их, они тут же развалятся. Посреди крепости бог весть откуда образовался вонючий пруд, вокруг которого даже росло несколько корявых деревьев. Одно из сравнительно уцелевших помещений крепости было превращено в хлев. Покойник, видимо, находился в этом хлеве. Откровенно говоря, ни я, ни Аман, ни мулла, не только не обмывали покойников, но никогда их и не видели. Тем не менее мулла старался внушить нам, что он всю жизнь только и занимался этим делом — обмывал покойников. Он беспрестанно что-то бормотал, молитвенно проводил ладонями по лицу, и это на окружающих производило впечатление. Но мы-то знали, что тут создается одна видимость ради денег.

По требованию муллы Аман попросил у пастухов саван, а самих выпроводил за ворота и предупредил, чтобы во время омывания усопшего никто в крепость не входил.

— Кто ослушается, — сказал мулла внушительно, — того постигнет кара аллаха и тогда ему не избежать беды!

Когда мы в крепости остались одни, первым делом досками подперли ворота, чтобы никто не мешал в нашем «священном» деле. Оставшись одни, мы посмотрели друг на друга.

— Вы никогда не занимались таким делом? — спросил мулла, кивнув в сторону хлева.

— Нет, — ответили мы.

— Я тоже, — признался он, — но я договорился с пастухами на целый червонец. Если сейчас же не приступим к делу, деньги уплывут. А когда мы их получим, половину я возьму себе, а другую половину отдам вам.

— Согласны, но обмывать покойника будете вы, — сказал я.

И вот мы гуськом направились к хлеву. Впереди шел мулла, за ним — Аман, за Аманом — я. Мы оглядывались по сторонам и подталкивали друг друга вперед. Дрожа и спотыкаясь, вошли в хлев. В полутемном помещении прямо на земле лежал умерший. Лицо его было накрыто старой рубашкой. Видимо, каждый из нас в эту минуту вспомнил рассказы стариков о том, будто душа усопшего должна витать где-то недалеко от тела. Мы все стали озираться по сторонам и вздрагивать от малейшего хруста сухой травы под ногами, но все-таки, держась друг за друга, подошли к покойнику.

Вдруг Аман громко вскрикнул и бросился было назад, но тут же рухнул без чувств. Мулла одним прыжком очутился у выхода и застыл там, словно каменное изваяние. Я взглянул на умершего и чуть не упал. Под рубашкой зашевелилась его голова. «Он хочет встать», — решил я. И так перепугался, что думал, у меня лопнет сердце. Кинулся назад, но споткнулся о лежащего Амана, перекувырнулся через него и оказался у ног застывшего от ужаса муллы. Тот, белый, как платок моей бабушки, начал шевелить губами, шептать молитву, плеваться во все стороны, как бы отгоняя от себя духов.

Не помню, как я вскочил и кинулся во двор. Там я начал кричать что есть силы, но голос мой был почему-то глухим, словно меня кто-то душил. Услышав вопль, пастухи стали отчаянно ломиться в ворота, но ворота не поддавались. У меня же не было сил убрать подпорки. Ноги и руки ослабели и, кажется, отнялись совсем.

Тут кто-то из пастухов перелез через забор и открыл ворота. Задыхаясь и захлебываясь от волнения, я рассказал им о случившемся. Их удивление было настолько велико, что они, забыв о страхе, поспешили в хлев. Присутствие живых людей мне придало силы, и я поплелся за ними, беспокоясь за Амана.

Когда мы с шумом входили в хлев, навстречу нам выпрыгнул огромный степной кот, волоча за собой рубашку, которой было покрыто лицо покойника. Он промчался между наших ног и скрылся. Мы все так и ахнули. Потом, когда все выяснилось, пастухи помоложе стали издеваться над нашей «храбростью». Так, смеясь и подшучивая над нами, они вышли за ворота, снова оставив в крепости нас одних.

Я еле приволок Амана к пруду и стал брызгать ему в лицо холодной водой. Но Аман оставался недвижим.

— Подожди, дружище, подожди, я сейчас сам приведу его в чувство, — сказал мулла. Он стал что-то шептать и плеваться во все стороны: — Суф-куф. Вот ты и ожил. Ничто не устоит против молитвы, слава аллаху! — облегченно вздохнул мулла, когда Аман открыл глаза и присел.

— Вставай, не сиди, как провинившийся ребенок, — сердито сказал я Аману.

— Нет, с меня хватит! Вы сами тут справляйтесь как можете, а меня оставьте в покое, — чуть не плакал Аман.

— Да, но ведь по закону шариата, умершего обмывают трое, — авторитетно заявил я.

— Да и два рубля с полтиной нигде не валяются… — напомнил мулла.

В конце концов наши уговоры подействовали. Аман встал. Мы снова, подталкивая друг друга, подошли к хлеву и стали туда заглядывать. Аман страдальчески посмотрел на муллу, потом на меня.

— Теперь приступим к делу, а то народ заждался, — шепнул мулла и изобразил на лице нечто похожее на улыбку.

Уже вечерело. Мешкать было нельзя. Покойника мы притащили к пруду и решили окунуть в воду, но он выскользнул из рук и больше мы его не видели. Тут стали стучать в ворота. До захода солнца надо было похоронить умершего. Мы не на шутку перетрусили.

Что ответить пастухам?

Ворота пришлось отпереть. Пастухи, почувствовав неладное, сразу подошли к мулле.

— Видно, покойник при жизни был премного грешен… — пытался оправдаться мулла.

Тем временем мы с Аманом незаметно выскользнули за ворота и припустились бежать в разные стороны. Что стало с муллой, не знаю. Если жив остался — объявится где-нибудь, если мертв — пусть земля ему будет пухом. Куда убежал Аман, тоже не знаю. Сам я задал такого стрекача, что сразу исчез с глаз преследователей. А за нами действительно выбежало несколько пастухов. Эти люди, всю жизнь проведшие на лошадях, не умели быстро бегать. Вскоре передо мной показалась рощица. В ней я заметил тропинку, которая вывела к большому арыку. Я бросился в воду. Проплыв по течению некоторое время, я вылез на берег. Теперь меня и сам черт не нашел бы.

Я начал беспокоиться об Амане. Тревожила меня и судьба муллы. Что с беднягами стало? Не убили ли их?

Когда наступил вечер, мое беспокойство несколько улеглось и я отправился в город.

Добравшись до города, я подошел к мечети. У ее небольшой молельни сидели несколько стариков в ожидании вечерней молитвы. Я поздоровался и присел рядом с ними.

Наконец муэдзин прокричал азан[11]. Чтобы вызвать симпатию стариков, я пошел вместе с ними молиться. Несмотря на это, после молебна никто из них даже не взглянул на меня, и я один остался сидеть у мечети.

Муэдзин с муллой вышли последними и стали поглядывать на меня с беспокойством и подозрением. До этого, как оказалось, из мечети пропало несколько ковриков. Наконец муэдзин обратился ко мне:

— Сынок, почему ты не уходишь? Ведь молебен кончился.

— Почтенный отец, я нездешний. Позвольте мне остаться здесь до утра. Пришел я сюда издалека. Этот город мне совсем незнаком. Я просто не знаю, куда мне податься.

В разговор вмешался мулла.

— Откуда ты, сынок? — спросил он.

— Я из Ташкента.

— А зачем так далеко забрался от своих мест?

— Вышел на заработки.

— Чем же ты занимался до этого?

— Учился в медресе, — соврал я.

— В каком медресе ты учился? И кто твой учитель? Расскажи нам все, как было.

Я понял, что попался. В Ташкенте не перечесть медресе. А учителей тем более. Поразмыслив, я изрек:

— Господин мой, я учился в том, большом медресе. А учитель мой — тот самый большой учитель.

Мулла рассмеялся.

— Хорошо, тогда пойдем ко мне. Есть у тебя что-нибудь в желудке?

Я смущенно опустил глаза.

— Вставай… Будешь помогать мне по хозяйству и будешь сыт.

И я последовал за муллой.

Дома мулла дал мне два початка обжаренной на горячих углях кукурузы и глиняную чашу с гороховым супом. Я с жадностью принялся за еду. Только было повеселел от вкусной пищи, как мулла приносит большой нож, топор и веревку. Увидев все это в руках муллы, я, как вспугнутый олень, насторожился и приготовился бежать. Мулла заметил это и улыбнулся:

— Не бойся. Положи все это под голову и располагайся спать. У меня в хлеве телка хворая. Если вдруг с ней станет плохо и она заревет, ты сразу же прирежь ее и позови меня. Смотри не проспи и не дай ей околеть.

— Хорошо, хозяин, — сказал я и попросил чаю.

— Что ты, что ты, ведь самая маленькая пачка чаю стоит пять копеек… Зачерпни в арыке воды и пей сколько хочешь.

Мулла ушел. Я, довольный тем, что не остался на улице, растянулся на одеяле.

Долго я лежал, устремив глаза в звездное небо. Перенесенные за день волнения не давали мне уснуть. Я встретил рассвет с открытыми глазами.

Вдруг слышу, как что-то с грохотом рухнуло на землю, и послышался сильный хрип. Испугавшись, я помчался в хлев. «Вот проклятая телка! Наверно, подыхает». Скорее я почувствовал, чем разглядел, что животное билось на земле. Быстро вернувшись, я взял нож, топор, веревку и снова побежал в хлев.

Я смело двинулся на телку, схватил ее за уши, пошептал молитву и, собрав все свои силы, ударил ножом в шею. Брызнула кровь, я весь выпачкался, но долго раздумывать не стал и, как человек, выполнивший очень трудную работу, спокойно добрался до постели, завернулся в одеяло и заснул крепким сном.

Проснулся я от сильного удара в бок. Надо мной в одном белье стоял мулла с обезумевшими глазами. Я вскочил и тут же получил удар по спине. Меня взяла злость.

— Только и знаете, что обижать сироту. Я работаю на вас, а вы… — И я расплакался.

— Пусть будет проклята твоя работа! — взревел мулла. — Ты же, болван, осла загубил. Это был мой самый любимый осел, я купил его в Бухаре за три золотых. А телка, которую ты должен был зарезать, давно околела. У-у-у-у, проклятый!

Я, как пойманная мышь, стал тоскливо озираться по сторонам. Увидев лестницу, приставленную к крыше хлева, я бросился к ней. На крыше были разложены для просушки сбруя и подушка от седла приконченного мною осла. Я решил отомстить мулле за нанесенную мне обиду. Схватив сбрую, я бросил на муллу. Но зацепившаяся за ворот моей рубашки уздечка потащила вниз и меня. Мулла был взбешен. Он схватил веревку, сложил ее в несколько раз и начал прогуливаться ею по моей спине.

Я снова бросился к лестнице. Взобрался на крышу и побежал. Прыгая на соседнюю крышу, я не рассчитал, свалился вниз и угодил в большой глиняный сосуд и просидел там очень долго. Моя левая рука, вытянутая вдоль туловища, была прижата к стенке сосуда. Правой же я мог действовать свободно. Устав сидеть в таком неловком положении, я решил выбраться наверх. Но не тут-то было… Пока я тщетно пытался вылезть из этой проклятой посудины, откуда-то появилась женщина и стала разжигать очаг, рядом с которым я находился. Она начала жарить лук, у меня перехватило горло и засосало под ложечкой. Огонь в очаге разгорался все сильнее. От его пламени стала нагреваться стена сосуда. Меня стало припекать. Хорошо, что к тому времени обед уже был готов и женщина погасила огонь. А то я мог бы превратиться в шашлык. Я снова начал по-всякому вертеться, пытаясь освободиться от западни. Наконец мне удалось сесть поудобнее. Через некоторое время снова пришла женщина и стала накладывать в чашу еду. По запаху я определил, что она готовила плов. Женщина наполнила две чаши и одну понесла в дом. Как только смолкли ее шаги, я тихонько приподнялся, схватил чашу с пловом и начал молниеносно уничтожать его. Женщина возвратилась за второй чашей и стала испуганно озираться.

— Куда делся плов? — проговорила она, все оглядываясь по сторонам. Потом заглянула в очаг и даже посмотрела в небо. Когда она побежала в дом, видимо, сообщить о пропаже, я решил, что сидеть здесь дальше опасно. Я отдохнул, подкрепился и, кое-как освободившись из проклятого сосуда, незаметно убрался со двора…

Пока я жив и здоров. Руки мои в моем распоряжении. Ноги тоже послушны. Но вот желудок что-то совсем мне не подчиняется. Над ним я не имею никакой власти. Мало того, и все другие части моего тела подвластны только желудку. Дошло до того, что глаза мои стали украдкой посматривать на вещи, которые не так положены хозяевами. Руки начинают тянуться к тому, что совсем не принадлежит мне. Ноги несут меня в самые неожиданные места. Тогда я начинаю читать грустные газели:

Великий наш поэт Навои говорил: счастлив человек тем, что он покидает жизнь, а не жизнь его. А что, если утопиться? Нет, не стоит. Может, счастье еще ждет меня впереди?

И я решил жить.

Я слышал, что древний таджикский поэт Саади сказал: если в стране ты чужеземец — ходи оглядываясь.

В большом городе Ко́ктерак я заработал столько шишек, пролил столько слез, что иногда мне казалось: если я выкупаюсь в речке, то смою с себя не только пыль странствий, но и все обиды и всю печаль с души.

Я действительно пришел к реке, выстирал свою одежду, искупался. Долго и тщательно делал я все это. А когда одел чистую рубашку, свежевыстиранные штаны, пригладил волосы — почувствовал удивительную легкость и радость.

Говорят: что суждено, того не миновать! При мне было несколько монет. Сегодня пятница — базарный день. На базаре столько народу — нельзя даже протиснуться. Вспотевшие от жары маклеры подолгу торговались, усердно трясли руки покупателям и торговцам, пытаясь заставить их договориться.

В море гвалта, пестрых халатов и тюбетеек я чувствовал себя беспомощным муравьем, попавшим в водоворот, и полностью отдался власти людского потока.

Вот в ворота базара вошла шумная толпа странствующих монахов — де́рвишей. Их свалявшиеся волосы свисали чуть ли не до пояса, на головах торчат высокие колпаки. Одеты были они все в рубища, которые еле прикрывали их тела. Дервиши, брызгая слюной, будто верблюды, во все горло читали проповеди, и при этом, казалось, они ничего вокруг не видели и не слышали, словно отрешены от всего на свете.

Впереди всех шествовал благообразный старец. На плече он держал сосуд для сбора подаяний. Сосуд по форме походил на большого черного жука. Посох старика был украшен разноцветными лоскутами. По поверью, этот посох является «племянником» слепого святого Мусы. Верующие целуют посох со слезами на глазах, а его владельцу подносят подаяния. Есть посохи-племянники и святого Баховатди́на и святого Гафсулаза́ма. В зависимости от того, к какому святому относился посох, определяется и размер подаяния. Иногда посоху жертвуют курицу, козленка, а иногда преподносят даже верблюда.

За странствующими дервишами тащились их подручные. Они собирали подаяния и складывали их на арбу, которая поджидала за воротами базара.

Судя по слухам, жилье дервишей каждую ночь посещает ангел смерти Джабраи́л и приносит повеления от аллаха. А глава дервишей — каланда́р-иша́н, который был в дружбе с аллахом, — делится с ним своими доходами и спасает души от ангела смерти.

Впереди дервишей ехал на лошади усатый городовой. Он, размахивая кнутом, расчищал дорогу. Эта процессия ошеломила меня. Казалось, что прямо в мое сердце проникает что-то новое, непонятное. И сердце словно расплавилось и чуть не расплескалось в груди. Я невольно подошел к первому дервишу и, взяв его за руку, стал целовать ее и плакать. Дервиш посмотрел на меня добрыми, ласковыми глазами и погладил по голове:

— Дитя, какое у тебя есть желание? Скажи, я вымолю для тебя милость аллаха!

Я попросил дервиша, чтобы он незримыми узами привязал меня навсегда к жизни дервишей. Услышав мои слова, обступившие нас плотным кольцом люди воздели руки вверх и начали молиться. Их восторгу не было границ. С этого часа я должен был стать неземным человеком, зачислялся в хранители могущественной касты — слуг аллаха. Короче, я становился служителем божьего обиталища. Это меня вполне устраивало. Теперь я мог есть и пить вдоволь, а петь их песню «Ё алло, ё алло» я смогу. Во всяком случае, я оправдал бы поговорку: «Песня кормит».

И вот я с непокрытой головой иду впереди дервишей и неистово выкрикиваю газели:

Скачет, скачет лошадь, Ё алло, ё алло. Взгляните, кто идет? Е алло, ё алло. Если спросишь, кто твоя нареченная, Ё алло, ё алло. Маленькая Зебихон, Ё алло, ё алло.

Люди на базаре, увидев среди шествующих дервишей мальчика, отказавшегося от земных благ и отдавшего себя служению аллаху, с еще большей щедростью одаривали нас.

Вечером, обойдя весь базар, мы взгромоздились по два человека на верблюдов одного из торговцев и направились в город Ишанбазар.

Город этот носил такое название оттого, что им владел ишан — глава духовенства. Это место считалось святым, и туда ходили паломники чуть ли не со всех ближайших уездов.

Если на все города свет проливался с неба, то этот город сам озарял небо.

Прибыв в Ишанбазар, мы разгрузили верблюдов. Вместо платы глава дервишей помолился за погонщиков, и те остались довольны — ведь в других городах за такую молитву дервишам давали коня.

Дом ишана стоял рядом с молельной, где совершалось радение. Обиталище дервишей тоже находилось неподалеку. Мы вошли в молельню. Глава дервишей прошествовал в нее с проповедью. Так он должен был оповестить о нашем прибытии самого ишана. Войдя на террасу, дервиши уселись, поджав под себя ноги.

Я остался стоять у входа и с нетерпением ждал, когда им понадобятся мои услуги.

Проповедь продолжалась. Между тем в молельню стали вносить нашу добычу. Из помещения, где мы находились, было два выхода: один в молельню, другой во двор ишана.

Когда хлопоты улеглись, к нам вошел сам ишан. На нем был длинный рыжий халат. Голову его украшала большая белоснежная чалма. В руке он держал четки из тысячи косточек. Ишан шествовал так важно, будто спрашивал землю: «Стоишь ли ты того, чтобы я ступил на тебя?» Разве мог он подумать, что со стороны напоминал объевшегося зерном петуха.

Мы все встали и низко поклонились ему. Видимо, ишан спросил у главы дервишей о собранных деньгах, потому что тот высыпал в его приподнятую полу халата мелочь и бумажные кредитки. Ишан сгреб бумажные деньги и ловко отправил их в рукав своего рыжего халата, а мелочь передал дервишу со словами:

— Убери это скорее с моих глаз! Я не люблю иметь дело с деньгами. Мир грязен от них. Ведь это отбросы, а отбросы годятся только собакам.

После таких слов наконец он обратил внимание и на мою покорно склонившуюся фигуру.

— Кто этот мальчик? Что он здесь делает? — мягко спросил он.

Глава дервишей рассказал историю, случившуюся на базаре. Ишан мановением руки подозвал меня. Не расправляя склоненную спину, я приблизился к нему.

Он благословенной рукой погладил меня по голове.

— Сын мой, ты явился как дар аллаха. Взгляни на небо, сын мой. — Ишан поднял руку, и я должен был сквозь его пальцы увидеть изображение рая.

Церемония закончилась.

До утра я пробыл в углу молельни среди всяких мешков и узелков. Меня уже начал мучить голод, хотя пока было еще терпимо. Я стал размышлять, что же сегодня ел ишан — манты или плов, какой он пил чай — черный или зеленый… При этом я представлял себя то в раю, то в аду.

Наступила ночь. Стало прохладно, и я окончательно продрог. Наконец я устроился среди узелков и, свернувшись калачиком, уснул. Утром меня разбудил муэдзин.

Потихоньку стал собираться народ. Я наскоро совершил омовение и подошел к людям.

Все сели вокруг, стали перебирать четки.

Здесь были женщины, дети, калеки, бездетные, слепые, должники, больные, люди, дела которых зависели от судьи. Все приходили высказать о своей нужде, просить ишана о помощи.

Ишан освящал воду, принесенную в кувшине, чайнике и в другой посуде.

После утреннего намаза я с дервишами кое-как позавтракал. Потом ишан приказал всем отправиться на базар Назарбека.

Я тоже было приготовился идти с ними, но ишан остановил меня:

— Ты, сынок, останься. Мне кажется, ты мальчик расторопный. Будешь здесь помогать по хозяйству.

Я не мог перечить ишану, и пришлось остаться. Потом я очень пожалел об этом. От меня уплывала доля денег, зарабатываемых дервишами.

Да и что могло быть лучше, чем ходить по базару, петь песни и получать за это свою долю денег?!

Когда дервиши ушли, ишан взял меня за руку и ввел в молельню. Там я присел на белую циновку. К моему удивлению, он достал из ниши коран в толстом переплете и подал его мне.

Я сделал все, как полагалось: поцеловал коран три раза и, подняв, приложил его ко лбу. Старик, закрыв глаза, прошептал молитву. Потом взглянул на меня и велел повторять за собой следующие слова: «Я сын такого-то, такого-то, беспрекословно буду выполнять волю своего хозяина. Никогда не буду кривить душой. Всех четырех жен моего хозяина буду любить больше родной матери. Буду свято хранить всякую тайну. Если не сдержу слово, пусть ослепну, пусть разобьет меня паралич, и я покину этот мир. Аминь!»

Повторив все это за ишаном, я понял, что, сидя на белой циновке, давал настоящую клятву. И вот с тех пор я и стал прислуживать хозяину.

Как-то мне удалось увидеть младшую жену ишана — семнадцатилетнюю красавицу, очень похожую на расписную татарскую ложку.

Бегая по своим делам, я напевал:

Стройная Зебихон, Е олло дост, ё олло…

Однажды ишан снова ввел меня в молельню и сказал:

— Сын мой, ты мальчик старательный, за это тебе спасибо. Но ты сам видишь, что судьба многих женщин, детей, дехкан и даже проповедников зависит от нас. Их надо кормить, одевать. Если мы будем надеяться только на дервишей и сидеть в ожидании приношений, завтра же умрем с голоду. Поэтому ищи какой-то другой заработок.

«Какой такой другой заработок?» — ломал я голову, не понимая, о чем говорит мой хозяин.

Ишан крутил так и эдак, и наконец из всего сказанного я понял, что мне не надо быть разиней, а прибирать к рукам все то, что плохо лежит.

— Хорошо, господин! Я все понял. Пусть моя душа будет вам жертвой, — сказал я.

Он похлопал меня по плечу, пошептал молитву, а затем лукаво подмигнул и вышел.

Вернулся он с узелком в руке. Как оказалось, там была одежда его сына, утонувшего в прошлом году.

— Вот, сынок, оденься. Помолись в честь моего покойного сына Миёнкудрата. Аминь!

— Аминь! Пусть его душа будет в раю…

— Во имя аллаха, пусть будет так, как ты сказал.

Однажды, возвращаясь домой, я увидел на дороге одиноко пасущегося пестрого теленка. «Видимо, он отстал от стада», — подумал я. Сняв поясной платок, я привязал к шее теленка и привел к ишану во двор. Ишан остался мной очень доволен.

— Ты, оказывается, толковый малый. Не зря тебя аллах послал ко мне.

Ночью мы закололи теленка, мясо засолили в огромном глиняном горшке. Шкуру ишан велел отдать на отделку, чтобы сшить себе ичиги.

Как выяснилось потом, хозяином теленка был один торговец. Он пришел по следам своего теленка к нашим воротам, но решил, что грех думать плохое на такого человека, как ишан, и ушел назад.

Хозяин привязался ко мне. Он давал совет за советом, и один лучше другого:

— Ты стал ходить по базару. А ведь есть такие вещи, как карман, кошелек. Деньги и легче и ценнее, их и спрятать проще.

Если бы старик был благоразумней, я бы, наверное, и начал вносить свой пай наличными, но произошел непредвиденный случай.

Как-то ишан позвал меня и приказал:

— Сынок, где хочешь, но найди ишака.

Я удивился и недоуменно посмотрел на него. А он рассердился:

— Что уставился? Не понял, что ли? Надо найти ишака… Теперь понял?

«Зачем ему понадобился ишак? — думал я. — Может быть, у кого-нибудь из жен ишана крапивная лихорадка, которая называлась в народе болезнью ишака?»

Но все же я отправился в кишлак и выпросил на время у торговца галантерейными товарами ишака. За это его я отблагодарил двумя тыквянками.

Ишака я привел домой и привязал, как велел хозяин, к тутовнику. Увидев его, средняя жена ишана очень обрадовалась. Меня отослали и заперли ворота на цепь.

Выйдя за ворота, я припал к щели и замер. Жена ишана надрезала ножницами уши осла и стала хохотать, глядя на то, как бедный ишак прыгает и трясет ушами.

«Ишь как забавляются жены ишана!» — подумал я. Тут кто-то сильно ударил меня кулаком по спине. Я упал.

— Ах ты собачий сын, что ты тут делаешь? — кричал ишан, а сам пинал меня. Он бил безжалостно, сильно. Весь избитый, я еле поднялся. Ведь я не сделал ничего плохого!..

Теперь и этот дом для меня был закрытым. Ишан проклял меня. А жаль… Какая была возможность попасть в рай!

После этого я снова пустился в путь.

Куда мне идти? Небо высоко, земля жестка. Я шел, сам не зная куда. У меня и цели-то никакой не было. И зачем я, несчастный, родился на свет? Если бы я не был таким шалопаем и сумел бы всем угождать, тогда был бы всегда одет и сыт. И горя бы не знал. С такими горькими мыслями я дошел до какой-то речки. Так как я не был здешним, не мог знать, не только насколько она глубока, но и ее названия. Я остался на берегу ждать какого-нибудь всадника, чтобы вместе с ним перебраться на тот берег. Стоя у реки, я стал напевать под шум воды известную песню путешественников.

И вот наконец вдали поднялась пыль. Когда она рассеялась, я увидел всадника. К реке подъехал старик на тощей кобыле. Я попросил его, чтобы он перевез и меня. Старик всячески отнекивался: «Лошадь у меня тощая, недавно ожеребилась, да и груз большой, стыдно, если два человека усядутся на эту жалкую кобылку». Но я не отставал от него, и он наконец согласился перевезти меня на тот берег. От старика я узнал, что река называется Калас. А кишлак, куда мы пришли, называется Кури-Калас. Но здесь меня никто не ждал. Старик понял это и посоветовал:

— Здесь в кишлаке живет Сарыбай, владелец больших угодий. Ему всегда нужны работники в его яблоневых садах. Особенно сейчас, когда яблоки созрели, он таких дешевых работников, как ты, не прогонит.

Старик показал мне дорогу, и я решил переночевать в хлеве, где жили наемные работники бая.

Около двадцати человек-работников сидели за ужином. Они ели суп из джугары[12].

— Ассалом алейкум! — поздоровался я.

Встретили они меня приветливо. Я им высказал свое желание поработать у бая. Один из них, постарше, мне сказал:

— Самые лучшие годы твои пройдут здесь, если будешь гнуть спину на Сарыбая. Ты еще молод, сынок. Недели две, конечно, можешь проработать, пока не встанешь на ноги. А там бы тебе ремеслу какому-нибудь научиться.

Мне дали чашку супа. Я съел его с двумя кусками лепешки. Потом сдвинул два ящика, приготовленных для отправки яблок в дальние города, под голову положил стружки и сладко заснул. Этот сон был самым ханским по сравнению с теми, что были в доме ишана. Хотя бы потому, что здесь рано утром никто не будил меня громкой молитвой.

На следующий день, поторговавшись немного, Сарыбай решил платить мне за месяц работы по два пуда и семнадцать фунтов яблок. Видя его плутовство, и во мне заговорил плут. «Я же ничего не теряю, попытаюсь-ка и я поставить ему свои условия. Вдруг придет беда — у меня будет возможность выбраться из нее», — решил я так и сказал:

— Бай-ата, теперь мы сторговались. Говорят, когда продают товар, покупатель должен знать обо всех его недостатках, иначе выручка впрок не пойдет. У меня тоже есть недостаток. Хорошо будет, если вы о нем сразу узнаете.

— Какой недостаток, скажи! Мочишься ночью? Или страдаешь припадками?

— Нет, совсем другое. С детства я привык врать и никак не могу сдержать себя. Я хочу, чтобы вы меня не очень за это наказывали. А плата меня устраивает.

— Ах ты плут несчастный! Ты, видать, хитрец большой! Хорошо, я буду знать, только не очень увлекайся! — засмеялся Сарыбай.

Работа у меня не трудная: караулю сад, ставлю подпорки к яблоням, собираю плоды с земли и сушу. Иногда, когда хозяину очень нужны деньги, нагружаю арбу падалицей и недозрелыми яблоками, везу в кишлаки, богатые хлебом, и продаю. Яблоки, которых и скотина не стала бы есть, я обмениваю там на пшеницу.

Сарыбай же был самый что ни на есть въедливый из всех моих бывших хозяев. Если обратишься к нему по какому-нибудь делу, он обязательно спросит: «А что дальше?» Если не ответишь — ничего хорошего от него не жди. Он так хлестнет кнутом по плечу, что забудешь даже собственное имя. Например, говоришь ему: «Хозяин, поспели яблоки». Он спросит: «Что дальше?» Ты ответишь: «Надо собирать». А он, проклятый: «А дальше?» Ну: «Надо продать». Он снова: «А дальше?» А дальше и отвечать нечего. Тогда держись.

Как-то Сарыбай выиграл в кости у Юсуфа из Чувалачи все его состояние: сады, дома, имущество. Фруктовый сад Юсуфа, особенно его летняя терраса, замечательное место для отдыха. Нашему хозяину понравилось это поместье. Он женился на молоденькой киргизке и на некоторое время остался жить в новом доме.

Яблоки зреют, осыпаются. Никто не осмелится их собирать без разрешения хозяина. Лошади стоят без корма. Работники голодны, но доложить об этом баю никто не решался. Все боялись его вопроса: «А что дальше?»

Однажды собрались все работники и стали советоваться, как вызволить оттуда бая. Обдумали, кто туда должен поехать, и заранее поговорили об ответах на его проклятые вопросы.

Жребий пал на меня. Утром я сел верхом на коня и поехал. Сарыбай сидел на террасе и ел холодное отварное мясо. Я почтительно поздоровался с ним и медленно опустился на порог.

— Что случилось?

— Так, сам соскучился по вас. Думаю, поеду проведаю своего хозяина.

— Хорошо, хорошо, молодец. Только ты не спроста приехал. Есть дело? Говори!

И я понес…

— Я пришел сообщить, что сломался ваш нож с узорчатой ручкой.

После этого на меня посыпались вопросы: «А что дальше?», «А дальше?»

— А дальше?.. Мы разделывали шкуру вашей охотничьей собаки, задели кость, и нож сломался.

— Что?! Почему именно моим ножом, а потом, почему разделывали шкуру?

— Мы очень торопились.

— Что с ней случилось?

— Лошадь пала, а собака, видимо, объелась мертвечиной.

— А откуда взялась мертвечина?

— Сдохла ваша лошадь со звездочкой на лбу. Не волнуйтесь, не чужая, своя!

Бай забеспокоился:

— Эй, малый, ты понимаешь, что говоришь? Как это — моя лошадь пала?

— Ее, оказывается, никогда не запрягали, а мы взяли да запрягли, воду возили. Вот она, видно, и перетрудилась.

— Что ты болтаешь, щенок? Там столько других лошадей! Вам захотелось запрячь именно мою, которую я откармливал и готовил для состязания, а вы — «воду возить»!

— Да ведь начался пожар! Кто там разберет, для чего ее готовили. Запрягли ту лошадь, что попала под руку, лишь бы воду скорее привезти.

У бая не осталось силы даже проглотить кусок мяса. Лицо исказилось.

— Ты не рехнулся? Что это еще за пожар? Где пожар?

— Я вполне здоров, хозяин. Пламя сначала охватило конюшню, лошади все задохнулись в дыму.

— Откуда огонь в конюшне? — заревел он. — Ведь там нет ничего такого, что могло бы гореть. Правда, рядом, в амбаре, были пшеница, рис, масло, мануфактура. Неужели что-нибудь из этого?..

— Вы не торопитесь, выслушайте все по порядку. В амбар огонь перешел из вашего дома. Так и пошло…

— Что, дом тоже сгорел?

— Да, и амбар, и конюшня, и лошади погибли, и собака ваша, и нож сломался.

— Откуда взялся огонь в доме?

— От свечи.

— Ты сумасшедший! Ведь у меня столько ламп, которые я привез из Ташкента. Откуда взяться свече?

— Хозяин, вы удивляете меня! Разве лампы, а не свечи жгут у изголовья усопших? Придут духи предков и не найдут места в тени. Ведь специально ставится яблоневая ветка в чашку с водой. Духи садятся на ветку, отдыхают, затем начинают играть с прыгающей тенью свечки.

Мои придурковатые слова вконец изнурили хозяина. Затем, как бы не желая слушать меня далее, он тихо, со страхом спросил:

— Кто же умер?

В это время я напустил на себя такую скорбь, поднял такой рев… Только потом, чуть успокоившись, сказал:

— Ваш младшенький Бурибайвача полез на дерево за птенцом и сорвался. Только раз воскрикнул: «Папа!» — и отдал душу аллаху.

Не знаю, слышал ли бай мои последние слова, но он поднял пиалу и разбил о свою голову, начал рвать бороду и реветь.

Я ревел вместе с ним. Через некоторое время я перестал, он замолк тоже. Бай не выдержал больше и свалился без чувств…

Тут же я пустился наутек, сознавая, что побои плеткой еще остаются за ним. Через час после меня на буланом скакуне, весь растрепанный и грязный, с воплем въехал в свой двор и бай. Домашние, услышав вопли, подумали, что пришла беда, и тоже с ревом вышли ему навстречу.

Все обнимались и старались перекричать друг друга. Успокоившись, стали спрашивать друг у друга, что же случилось. Выяснилось, что ни собака хозяина, ни лошадь не подохли, и усадьба не сгорела, и нож не сломался.

Тут и сын Бурибай выбежал навстречу к отцу.

В тот день я совсем не показывался. На следующее утро меня отыскали и потащили к баю. Для начала я получил двадцать плеток.

— Эй, собачий сын, что ты натворил, как ты посмел меня обманывать? — кричал он.

— Ведь в самом начале мы с вами договорились, почтенный хозяин, и я предупреждал вас, что время от времени буду говорить неправду.

— Ах ты проклятый! Сын проклятого! Так можно здорового человека на тот свет отправить. Сгинь с моих глаз, лгун, проклятый аллахом! Чтоб куска хлеба ты не видел, чтоб сдох ты, бездомный! Гоните этого лгуна и паршивца отсюда!

Несмотря на свое изгнание, перед уходом я потребовал от бая заплатить мне за труд. Все-таки я на него поработал месяц и девятнадцать дней. Он приказал выдать мне два пуда гнилых яблок, но удержал двадцать две копейки.

Так я снова оказался на улице и пустился в путь.

Опять начались скитания. Всеми гонимый, как кукушонок без родного гнезда, я шел в сторону Сарыагача.

В степи вдалеке я увидел юрту и зашагал по направлению к ней.

Подошел к юрте, попросился на ночлег. Сначала меня окинули подозрительным взором, потом все же впустили. Может быть, увидев за моей спиной такую ношу, хозяин заподозрил нехорошее. В юрте было много детей, и я, развязав мешок, достал каждому по два яблока. Дети были в восторге. Они меня угостили верблюжьим молоком и даже, разломив лепешку, положили ее передо мной. Потом я убрал мешок в изголовье и заснул глубоким сном.

Встав на рассвете, я попрощался с хозяевами юрты и ушел. Куда бы я ни пришел, всюду оказывался на базарной площади. И как назло, в тот день и в Сарыгаче был базарный день. Тут и без меня хватало торговцев яблоками.

— Подходи, народ, не пожалеете. Кто съест мое яблоко, меда не захочет! — кричал я и к обеду распродал все.

Подсчитал выручку. Оказалось, всего один рубль и двадцать пять копеек. Деньги я завернул в поясной платок.

Говорят: «Денег много — горя мало». Я хожу по базару и прицениваюсь к нужным и ненужным товарам. Приценился было к жестяной миске. Видимо, дал мало — хозяин обругал не только меня, но и моих предков. Потом стал прицениваться к пальто с меховым воротником, но торговец мне даже не ответил.

Когда на скотном базаре приценивался к барану с закрученными рогами, похожими на чалму учащихся медресе, я заметил знакомую физиономию.

Кто это? Где я видел его? Бараньи глаза под запыленными ресницами мне были очень знакомы. Его лицо, словно кошма, вобравшая в себя пыль; казахский чекмень; на голове вывернутая наизнанку шапка и большая палка с загнутым концом.

Я от него не отрывал глаз. Он также все поглядывал в мою сторону.

— Аман!! — вдруг закричал я.

Мы кинулись в объятия друг другу, начали расспрашивать о житье-бытье.

Я поведал ему все, что пережил. Мое повествование закончилось тем, что я погремел монетами в кармане.

Он тоже стал рассказывать о себе.

Еле сбежав от пастухов, которым мы вздумали помочь похоронить покойника, он блуждал по кишлакам, чтобы замести следы, кормился подаяниями и через семнадцать дней оказался в Чимкенте. Там он надеялся найти дядю, но, как выяснилось, тот давно уже покинул белый свет. Тогда Аману пришлось наняться пастухом к баю-скотоводу, который обещал ему за год службы дать одну телку, двух ягнят и одну козу. «Аллах даст, они расплодятся, и стану я таким же богачом, как мой хозяин», — думал он.

Сейчас Аман пригнал стадо своего хозяина на базар, чтобы выгодней продать здесь.

Мне пришлось по душе занятие Амана.

— Дорогой друг, скажи своему хозяину, пусть и меня возьмет пастухом. Я бы служил ему верой и правдой, — стал я умолять Амана.

— Ладно, когда дойдем до Коктерака, поговорю с хозяином, — согласился он.

До самого вечера я помогал Аману погонять стадо. В Сарыагаче, оказывается, лучше покупают коз, чем баранов.

Козы были все распроданы, а семьдесят три барана вернулись с базара.

К вечеру хозяин сел на своего иноходца и сказал Аману:

— Кажется, твой дружок хороший малый, быстроногий. Не так уж мало мы продали с его помощью. Вы с товарищем завтра утром гоните баранов в Коктерак на базар. Я поеду раньше.

Мы заперли баранов в сарай, поужинали и прилегли отдохнуть.

На рассвете, когда месяц стоял высоко, мы, свистя и покрикивая, погнали стадо в сторону Коктерака.

Овца, оказывается, страшно глупое животное. Только козы могут быть путеводителями стада овец. Без коз они бредут туда, куда смотрят их глаза.

У нас же не было ни одной козы. Так и бредем. Степь. Лунная прохладная ночь. Время от времени блеяли овцы. Справа над нами гудели телеграфные провода, протянутые вдоль железной дороги. В это время жизнь мне показалась прекрасной, и я во весь голос затянул песню.

— Пой, дружок, пой! — сказал Аман. — Давненько я уже не слышал песни.

От этих слов друга я еще больше воодушевился, запел еще громче. Мне захотелось, чтобы задрожали края неба, запрыгали звезды.

Овцы упрямились, но шли вперед вдоль железной дороги. Мы уже приближались к какому-то небольшому кишлаку. Показались низкие глиняные заборы. Когда наша дорога сошлась с железной дорогой, мы погнали стадо по шпалам.

— Вот удовольствие тем, кто катается на поезде! Если бы и мы поехали далеко-далеко! — сказал Аман, мечтательно глядя на рельсы.

— Не говори, друг! Вот если бы раздобыть мешок денег и поехать куда захочется… Съездить в Каунчи, в Туркестан, в Чиназ, в Москву, чтоб тебе никто не смел и слова сказать. Вот было бы здорово!

Так мы шли, мечтая и разговаривая о путешествиях в далекие края, о поезде.

Поезд будто только ждал наших слов, и вдали показались два огненных глаза. «Вот мы сейчас полюбуемся им!» — обрадовались мы.

Аман согнал стадо с пути. Поезд подошел совсем близко. Это был длинный состав из красных вагонов, прицепленных не к одному, а сразу к двум паровозам. Паровозы, будто предупреждая нас об опасности, один за другим прокричали по три раза.

Овцы наши бросились врассыпную, словно увидели волка. Я тоже страшно испугался, чуть сердце не лопнуло.

Поезд грохотал, наводя на нас ужас. Вот промчался последний вагон. За ним сверкнули, словно глаза шайтана, два красных огонька. От такой кутерьмы на дороге поднялась густая пыль, которая рассеивалась только где-то в небе. Ничего нельзя было разглядеть. Овцы сильно перхали.

— Н-но, проклятые, но-о! — кричал Аман плаксиво.

— Где ты, Аман? — спросил я.

Аман не отвечал, он был занят овцами. Когда пыль начала оседать, мы еле разглядели друг друга.

— Где же овцы? — спросил Аман.

— Где овцы? — повторил я.

От стада ничего не осталось, кроме пяти-шести хромых и суячных овец, прижавшихся к забору и приготовившихся при малейшем звуке перепрыгнуть через него. Обалдевшие от паровозного гудка, необузданные овцы попрыгали через забор и бросились врассыпную. Аман размотал вокруг пояса веревку, и мы связали оставшихся овец. Затем начали искать остальных. Найти их было так же трудно, как ночью на черной кошме найти черного муравья. Около трех часов продолжались наши поиски. Пять овец мы обнаружили у кургана, у забора — три, несколько — в зарослях. Приволокли их и связали с остальными. Наконец совсем выбились из сил. Сосчитали овец. Не хватало еще семи. Мы оба с ног до головы были покрыты густой пылью, только глаза Амана блестели, как две бусинки.

— Что будем делать? — спросил он.

Я заплакал.

— Семь овец!.. Если мы вдвоем два года будем служить баю, и тогда останемся ему должны!

— Идем еще раз поищем.

Снова начались поиски… Рассветало. Вдоль железной дороги мы заметили овечий помет и пошли по следу. Нашли еще двух овец. Найти остальных надежды не было. Когда всех овец мы собрали в кучу и погнали дальше, заметили, что одна овца почему-то отстает от стада: она коротко перхает и все время беспокойно оглядывается и даже пытается прилечь. Вдруг мы услышали топот и увидели, что навстречу нам едет верховой.

— Эй, джигиты, эта овца, видно, суячная, вы не очень погоняйте ее, — сказал он, подъехав к нам.

И действительно, это оказалась та овца, которая со страху прижалась к забору, а теперь раньше времени собралась окотиться. Мы с Аманом отогнали овец в сторону и приготовились выполнять обязанности повитухи. Глаза у бедной овцы стали закатываться, она дышала тяжело и стонала. Наконец появился ягненок. Мать, ревниво поглядывая на нас, стала его лизать. Мы немного постояли около нее, и так как очень торопились на базар, пришлось прервать ее материнские ласки. Я развязал поясной платок, завернул в него ягненка и понес. Овца, несмотря на то что была еще слаба, все же засеменила за мной. Видно, ее подгоняла материнская любовь. Если она начинала отставать, я блеял вместо ягненка. Недоносок блеять-то еще не мог. Окотившаяся овца нам полностью заменила козу. Другие овцы следовали за ней.

Так мы дошли до реки Калас. Теперь уже недалеко и до Коктерака.

Как мы переправимся? Ведь ни одна овца первая не бросится в воду! Пришлось опять воспользоваться материнской любовью окотившейся овцы. Аман разделся, взял у меня ягненка и вошел в воду. Он все время оглядывался и блеял.

Овца подошла к воде, беспокойно огляделась и, погоняемая тревогой за свое дитя, прыгнула в воду и поплыла за Аманом. За ней одна за другой бросились в воду и другие овцы. А более трусливых я стал подталкивать сзади. Овцы, словно мыши, попавшие в молоко, плыли задрав головы. Течением их уносило вниз. Несмотря на страх, нам на этот раз повезло, и мы благополучно выбрались из воды.

Уже взошло солнце. Кругом стало светло. Справа виднелся Коктерак. Овцы устали, от голода у них бока провалились. В таком виде нам нельзя было гнать их на базар. Мы решили распустить овец и дать им попастись, чтобы животы немного округлились.

Сами тоже решили слегка отдохнуть. Расстелили чапаны, прилегли и стали смотреть за овцами, которые жадно щипали траву. Нас мучила мысль, как мы ответим хозяину за пропавших овец. Не знаю, сколько прошло времени. Я проснулся от страшного крика. Над нами стоял верховой, с носом, словно пуговица, и размахивал хлыстом.

Бедный Аман уже успел получить несколько ударов по спине.

Мы вскочили и поняли все: стадо разбрелось по хлопковому полю. А человек, который так кричал и хлестал нас, был хозяином этого поля — Азим-Курносый.

Он объезжал поля и увидел, как овцы топчут хлопчатник. Мы с Аманом побежали собирать овец. Те уже успели потравить большой участок посева. Мы еле выгнали их назад.

В это время бай позвал своих работников и велел запереть наших овец в загон. Мы повисли на узде лошади Азима-Курносого и стали умолять его, чтобы не губил нас:

— Мы вам желаем еще больше богатства, бай-ата! Мы бедные сироты, мы будем молиться за вас!

Бая совершенно не трогали наши просьбы, он продолжал ругаться, кричать, а работники тем временем погнали овец. Мы пошли следом за стадом. Аман все еще за пазухой держал ягненка.

Когда приблизились к загону, он стал снова умолять бая:

— Бай-ата, ведь сегодня базарный день, ради аллаха, не задерживайте нас. Вы, наверно, знаете нашего хозяина: если мы не успеем на базар, он шкуру с нас спустит.

— А кто твой хозяин? — спросил бай сердито.

— Наш хозяин из Бешагача, Караходжа бай.

Кажется, бай немного смягчился:

— Тогда я сам поговорю с вашим хозяином. Так-то вы смотрите за его овцами! Пусть он накажет вас, негодяев. Вы так относитесь к добру мусульманина, заработавшего это добро в поте лица. Сегодня, если буду здоров, я приеду на базар и встречусь с Караходжой, и пусть он вам покажет, как надо относиться к чужому добру. Гони своих овец на базар! Солнце высоко. Базар уже давно в разгаре, а вы здесь все храпите в тени, щенки ленивые!

Тысячу раз благодаря аллаха, мы скорее погнали овец дальше. Приближаясь к базару, увидели, что сам хозяин вышел нас встречать. Он строго отчитал нас за опоздание. На базаре хозяин велел связать овец попарно.

В груди стучало, как при ударе о ствол дерева топором, руки дрожали, и когда мы связывали уже четвертый десяток, нас обступили покупатели. Сегодня на базаре был большой спрос на овец.

Если бы мы стали связывать остальных овец, тут же обнаружилась бы пропажа. Что делать?

Я незаметно толкнул в бок Амана:

— Что будем делать, Аман?

— Молчи, как-нибудь улучим момент и сбежим.

Хозяин был занят тем, что торговался с покупателями; те, прицениваясь, спорили, трясли ему руку. Аман, делая вид, что пытается поймать убежавшую овцу, смешался с толпой. Я тоже пустился за Аманом. На базаре легче: смещался с толпой — считай, что спасся. Ведь карманщики тоже только так и спасаются!

Аман выбрался из толпы, снял чапан, шапку, все это сунул под мышку, и мы в один миг оказались на другом конце базара. Запыхались от бега, словно за нами гнались. Время от времени все оглядывались назад. А опомнились мы уже на дороге, ведущей в наш кишлак.

Так как было небезопасно идти по большаку, мы пошли по садам, огородам, перелезая через ограды.

Считая, что наверняка спаслись от преследований бая, мы забрели в какой-то заброшенный двор и прилегли отдохнуть. Очень хотелось есть. Никто из нас не решался пойти в лавку за лепешками. Не зная, сколько времени мы так пролежали, но, как говорится в поговорке: «пустой мешок не стоит», проклятый желудок требовал свое.

Нужно было достать хоть какую-нибудь еду, чтобы не умереть с голоду. Несмотря на то что потеряли пять овец и бай, может, нас ищет, не знаю, как у Амана, но у меня настроение было отличное. Я освобождался от всяких тягостных мыслей. Но Аман, видимо, или встал с левой ноги, или же успел опомниться от страха и начал жалеть о потерянном заработке. Он был хмур, сердит, капризен.

— Это все из-за тебя! Без тебя у меня все было бы хорошо. Кто сейчас даст другому телку, двух ягнят и одну козу? Вообще ты какой-то невезучий! — говорил он зло.

Я рассердился:

— Ты думаешь, я счастлив видеть твою мерзкую рожу? Если бы не я, ты бы полстада растерял. Кто бегал по полям, огородам, искал овец? Кто помогал твоей овце окотиться? Это твое спасибо, да?

Наша размолвка, казалось, была недолгой. Мы снова вместе пустились в путь. Однако чувствовалось, что Аман затаил против меня настоящую злобу.

Полдень. Мы намеревались по меже выбраться на проезжую дорогу. Но тут столкнулись с дехканами.

— Да поможет вам аллах! — приветствовали мы их.

Эти люди выкапывали морковь и собирали ее в мешки. Мы спросили у них дорогу на Карасай. Они внимательно оглядели нас. И тот, который был постарше, сказал:

— Дети мои, если вам не надо что-нибудь продавать или покупать, что вам делать в Карасае? Туда ведь только на базар ездят! Поработайте здесь два-три дня, заработаете мешок моркови. Тогда можете и на базар пойти.

Нам показалось, что старик прав, но мы подумали: «Странно, откуда он узнал, что мы нуждаемся в работе?»

— Да, в городе-то нам нечего делать, просто ищем работу, — сказал Аман.

— Эх, дети, дети, работу не ищут, работа сама приходит к людям, она находится под ногами. Если даже вот этот прутик переложить с одного места на другое — это уже работа. Идемте, копайте морковь. Слава аллаху, тут хватит дела и вам и нам, — сказал старик.

Мы согласились. Оставив чапаны и шапки на грядке, мы приступили к работе. Морковь была отборной, крупной.

Немного покопав, выбрали несколько морковок, вытерли о подол рубашки и с хрустом стали жевать. Морковь показалась сладкой, как никогда.

За день мы набрали несколько мешков.

Вечером верхом на лошади приехал хозяин. Завидев его, мы еще больше усердствовали. После приветствий: «Да поможет вам аллах», «Спасибо» — он спросил у старика, кто мы такие.

Старик рассказал все, как было.

— Нам послал их всевышний. Ребята очень старательные. Они послушались доброго совета и с полудня уже трудятся.

— Раз так, пригласите их в усадьбу, пусть их накормят. Таким работящим малым никто ни в чем не откажет, — сказал бай.

После отъезда хозяина мы еще немного поработали. Нагрузили мешки на арбу и пошли в усадьбу. Аман изменился в лице и время от времени поглаживал живот.

На ужин был машевый суп. Мы решили, что, видимо, в приступе доброты бай велел для нас наполнить большие чаши. Для нас машевый суп был роскошью. Мы тут же опустошили чаши.

Люди, которые копали с нами морковь, оказались соседями бая, пришедшими на хошар[13]. После ужина они помолились и разошлись по домам. Мы решили остаться переночевать и попросили на это разрешения. Бай указал место в узком проходе конюшни, где обычно спят слуги. Там стояла старая деревянная кровать.

Аман, давно мечтавший поспать на кровати, постелил какую-то шкуру, укрылся халатом и, облегченно вздохнув, растянулся…

Так как я был младше его, лег на пол. Но мне не давал заснуть скрип кровати. Аман стонал и время от времени выбегал во двор. Видимо, его беспокоили морковь и машевый суп. Для такого человека, как я, пересчитавшего на своем веку много чужих дверей и порогов, привыкшего к разной еде, машевый суп в моем желудке находился как у себя дома. Я чувствовал себя великолепно. Аман же не знал покоя до самого утра.

Проснувшись рано утром, умылись в пруду и были готовы приняться за любое поручение хозяина. Только Аман выглядел измученным. Он был бледен, худ. Хозяин прислал закопченный кумган с чаем, заваренный кожурой джуды, две лепешки. Когда мы сидели за чаем, он подошел и спросил:

— Что вы, джигиты, теперь собираетесь делать? У меня здесь, кроме вас, есть еще несколько слуг, они вчера ушли на поле за соломой. Если хотите остаться — оставайтесь. Впереди зима, а еды у нас хватит. Зимой работы не так много. Будете присматривать за скотиной, вот здесь будете разводить костер и жить в свое удовольствие. Дам я вам одежды, каждую неделю буду выдавать на мелкие расходы, ну, а никаких других денег платить не могу…

— Хорошо, хозяин, мы подумаем, — сказал Аман.

Когда хозяин ушел к себе, мы с Аманом посоветовались. Правильно говорит хозяин: впереди зима, идти нам некуда. И вряд ли мы найдем место получше! Ведь не проживешь зиму на рубль двадцать пять копеек, которые были у меня.

Мы решили остаться.

— Тогда, — сказал хозяин, — нечего вам здесь рассиживаться и чаевничать. Пусть один из вас останется здесь, другой… у меня есть корова, которая досталась после смерти отца, вот другой пусть выведет ее пастись в поле. А тот, который останется, будет помогать по хозяйству. Если придут гости — подавать чай.

Аман вызвался остаться дома. Он любил слушать шум самовара и болтовню гостей… Тем более после такой ночи вряд ли он мог бы ходить за коровой.

Хозяин указал мне на пеструю корову и велел ее вывести. Пока ее выводили, она мирно шла за мной и показалась очень покладистой. Когда приблизились к роще, корова сбавила ход и потянулась назад. «Вот бедная скотина, видимо, устала», — подумал я и прутиком ударил ее по спине. Корова тут же растянулась на земле и закатила глаза. Изо рта ее показалась пена, она стала вся дрожать и дергаться. Я страшно напугался и не знал, что делать, хотел звать на помощь, но вокруг никого не было.

Потом эта проклятая корова вдруг вскочила и кинулась бежать, подняв хвост трубой. Разве можно было ее догнать? Только из-за того, что хозяин сказал, эта корова осталась в наследство от отца, что она для него очень дорога, я, не обращая внимания на колючки, вонзавшиеся в мои пятки, что есть силы погнался за взбесившейся коровой.

«Чтоб ты подохла, и чтоб тебя вороны заклевали», — проклинал я корову. Запыхавшись, наконец добежал до нее и вижу: корова спокойненько пощипывает траву. Она только посмотрела в мою сторону и, словно овод ее укусил, опять игриво подпрыгнула и снова пустилась по полю. Я так и пробегал до самого вечера. Как ни старался, мне никак не удавалось ухватиться за болтавшуюся на ее шее веревку.

Я, как лиса, за которой гнались волки, бегал с высунутым языком. Уже к закату солнца я собрал силы и так припустился за ней, что схватил волочившуюся по земле веревку и, несмотря на то что корова упиралась, с тысячью бедами дотащил ее до какого-то загона и с трудом привязал там в хлеве.

Бледный, усталый, я еле добрался на дрожащих ногах до дома. Аман возлежал на своей облюбованной кровати.

— Как твои дела, Аман? — спросил я.

— Э, не спрашивай, дружище, — ответил он. — Я, пожалуй, покину этот дом.

— Отчего же?

— После твоего ухода пришли гости. А жены бая, оказывается, такие искусные поварихи… Каких только угощений они не приготовили! Гостям подают то манты, то шашлык, приготовленный в тандыре, то лагман, а к чаю было столько сладостей… Короче, я был по горло сыт. Чуть пузо не лопнуло. Когда гости разошлись, хозяин дал мне в руки счеты и повел из дома в дом, к своим должникам. Заходим в один дом, а там: «Проходите, проходите!» Увидев счеты у меня под мышкой, видимо, все думали, что я байский писарь, и усиленно начинали угощать и пловом и шурпой. А, долго рассказывать. Вот сейчас лежу и не могу подняться — сытная еда свалила меня окончательно!

О блюдах, что он перечислял, я только слыхал. Я очень завидовал Аману. У меня из головы не выходила мысль отправить его с припадочной коровой, а самому ходить с баем по дворам со счетами под мышкой.

— А как твои дела? — спросил Аман.

— О, у меня что надо. Я здорово провел день. Эта корова, дай бог ей долгой жизни, оказалась такой спокойной. Я оставлю ее на какой-нибудь полянке, она и стоит как вкопанная. А когда поблизости выщиплет всю траву, посмотрит на меня, как бы спрашивая: «А можно мне сдвинуться с места?» Вот какая скотина! Потом я отвожу в другое место, где трава погуще, а сам ложусь под дерево и сплю… сколько моей душе захочется. И все трехдневные мытарства, усталость как рукой сняло. Хорошо, что я здесь не остался. Прислуживал бы гостям и устал бы как собака.

Аман, видимо, верил моим словам. Он слушал и поддакивал мне.

Вечером хозяин нам прислал на ужин жидкую затируху. Я удивился бедности ужина и взглянул на Амана. Аман, видимо, понял.

— Этот ужин по мне. Сегодняшняя пища была настолько сытной, что этого мне достаточно. Легче будет для желудка, — сказал он и стал хлебать затируху.

Утром, когда мы готовились идти на работу, хозяин снова принес нам две лепешки и чай, заваренный кожурой джиды.

— Ну, мальчики, чем будем сегодня заниматься?

— Посоветуемся тут, — сказал Аман.

А когда хозяин ушел, он сказал мне:

— Совесть все-таки надо иметь. Сегодня ты останься дома. Я пойду пасти корову. Только я хочу тебя предупредить об одном… Хозяин, перед тем как пойти в гости, даст тебе пол-лепешки с творогом. Ты не ешь! Это он делает для того, чтобы ты жадно не набрасывался в гостях на еду и чтобы не подумали, будто хозяин тебя впроголодь держит. Ты просто поблагодари его, но не ешь!

Я тоже ему кое-что посоветовал:

— Аман, по-моему, тебе надо с собой взять свою кровать. Вчера я заснул на сырой земле — сегодня в боку колет. Приближается осень, и земля уже холодная. Корову ты отпустишь, а сам — раз на кровать и спи себе.

Аман развязал корову, взвалил на спину кровать и пошел со двора.

Через некоторое время из дома вышел хозяин.

— Где Аман?

— Хозяин, он сегодня пасет корову.

— Хорошо, хорошо. Ну как, позавтракали? Теперь пошли.

Я встал. Он дал мне в руки топор и кетмень, повел меня на возвышенность и оттуда показал на два низких тополиных пня.

— Надо выкорчевать вот эти пни. Покажи-ка свою силу. Зимой вам же и пригодятся. Вчера Аман здорово потрудился. Ему пришлось выкорчевывать пни побольше этих. Хорошие, трудолюбивые вы, мальчики. Да благословит вас аллах!

«До прихода гостей успею выкорчевать один из пней», — подумал я и изо всех сил взялся за работу.

Когда солнце уже стояло высоко, появился хозяин, принес пол-лепешки с творогом и сказал:

— Вот молодец, хорошо поработал! На, возьми, поешь теперь в свое удовольствие.

«Похоже, что сегодня гости не придут», — подумал я.

— Нет, хозяин, я сыт. Ничего не хочу есть, — отказался я от лепешки.

Хозяин и не стал настаивать:

— Хорошо. Вы еще молоды, у вас внутри сейчас жир должен кипеть, — сказал он и унес лепешку.

Я все еще надеялся попасть в гости. Подгоняемый сладкой надеждой, я выкорчевал один пень и приступил ко второму. Пни сидели очень глубоко: думаешь, уже все — глядишь, там еще толстый корень выглядывает. К вечеру выворотил и второй пень. Я очень устал; как только вернулся, тут же растянулся на земле.

В это время подошел Аман. За спиной кровать, сам белый от злости и усталости. Одной рукой крепко держит веревку, к которой привязана корова. Даже салям не сказал. Он сбросил на землю кровать и повел корову в хлев. Мы, конечно, потом пожалели, что так жестоко обошлись друг с другом. Аман, оказывается, мстил мне за старые обиды; я же только так, ради озорства.

Эта бешеная корова Аману показала все свои причуды, и Аману пришлось туго. Он не знал, за чем смотреть: если бегать за коровой, кровать унесут; если стеречь кровать, уведут корову. Бедный Аман, взвалив на плечи кровать, так и бегал за коровой. Плечи его были в ссадинах, занозы впились в босые ноги.

Я успокаивал его как только мог:

— Благодари судьбу, что кровать-то не железная.

Некоторое время мы сидели, отвернувшись друг от друга.

— Мы с тобой братья, словно два глаза на лбу. Зачем нам обманывать друг друга, Аман? Давай забудем обиды. Одна голова хорошо, две — лучше. А дальше давай будем советоваться. Я тоже сегодня сыт по горло, так наугощался, что меня отрыжка замучила. Если говорить правду, с меня хватит…

— Правильно, — согласился Аман. — Уйдем, друг, в город, там мы не умрем с голода. Этот хозяин, видимо, самый скверный из всех. Сегодня ночью надо улучить момент и бежать…

Мы так и сделали.

Я был готов сбить Амана с пути и подговорить его унести что-нибудь из байского добра. Но Аман не согласился со мной. И мы ушли.

Аман был сердит и искал случая на чем-нибудь сорвать зло за неудачи. Он сломал ветку вишни, растущей на краю дороги, состругал ее и сделал прутик.

«Что, если он начнет стегать меня им?» — забеспокоился я. И решил на всякий случай тоже приготовить себе прутик, только подлиннее.

— Аман, дай мне твой нож, я тоже хочу обстругать ветку.

— Ты не стоишь того, чтоб держать в руках мой нож. Ты же весь грязный.

— Кто грязный? Ты на себя посмотри. Сколько я тебя знаю, ни разу не видел, чтобы ты умывался. А я на прошлой неделе в Каласе полчаса купался. И одежду постирал с подорожником. Теперь скажи, кто грязный — ты или я?

— Хорошо, — сказал Аман, — если ты не грязный, то все равно мерзкий.

— А я никогда в жизни не видел такого злого мальчишку, как ты.

Ссора между нами все больше разгоралась, оба мы распалялись сильнее и сильнее.

— Теперь вот придем в город голенькие как соколики. Что скажут люди? Столько скитались и явились, в чем ушли. Это все ты виноват. И откуда ты взялся, такой невезучий? С тех самых пор, как я с тобой, мне все время не везет. Если бы не ты, я мог бы купить уже и халат и шапку. К этому времени ягненок мой стал бы овцой, овца — кобылой, кобыла — верблюдом.

— Еще не поздно. Еще не все потеряно. Пойдешь учеником к хозяину постоялого двора. Он тебе сошьет бархатные штаны. Будешь топить баню, научишься кочегарить, с утра до вечера будешь сидеть у огня, и тебе не нужны будут ни халат, ни шапка. Овца, ягненок, верблюд теперь ни к чему, они только лишняя обуза. Где ты им найдешь корм? Да и двор у вас маленький. Для скотины нужно большой хлев построить. Ты выбрось из головы эти свои мечты и лучше каждый вторник и среду отправляйся на скотный базар. Представь себе, что все на базаре твое. Если и тогда ты останешься недовольным и тебе захочется еще иметь слона, на это есть цирк. На билет, может быть, у тебя не будет денег, но ты сможешь заглядывать в щель забора или залезть на дерево и смотреть оттуда. Но остерегайся хлесткого кнута сторожа… А ну, лучше идем. Бесполезно много говорить, лучше полюбуйся на богатства базара.

Слушал меня Аман, недовольно морщась. Наконец не выдержал:

— Чем иметь такого друга, лучше иметь мясо павшей коровы — мыловар бы за это деньги заплатил. Прощай! Чтоб мне тебя и в аду не встретить! — крикнул он и пошел в обратную сторону.

Да и куда он пойдет? Возвратиться к хозяину — слуги бая за побег могут отвести его в полицию, и закончит он жизнь в Сибири. Все равно, побродит, побродит и опять придет в город. В этом я был уверен. Я крикнул ему вслед:

— Мулла Аманбай, не хотите ли передать привет или письмо вашим городским знакомым? Могу ли я от вашего имени передать привет Орифходже́ — ишану Максу́дхану — члену государственной думы, Гуломха́ну — судье?

Аман и не оглянулся.

Наша ссора не стоила и пустого ореха, но упрямства у каждого из нас хватило бы на двоих. Ему было неудобно вернуться, а мне — идти за ним. Разве охота унижаться?

А что теперь делать мне? Куда идти? Я уж не стану рассказывать о своих скитаниях в Коктераке, Ишанбаза́ре, Копланбе́ке и других городах. Нет дела, которым бы я не занимался. В семи частях страны мое имя было опорочено. Теперь в эти места нет смысла возвращаться. Если вернуться домой, к маме, — одежда рваная, ноги босы и вообще я гол как сокол. Надеяться на бедную маму? Думаю, и дома не очень-то меня ждут. Там и без меня хватает голодных ртов.

И все-таки есть один выход. Это опять идти в город.

Когда мы были еще дружны, Аман учил меня: «Если что — смешайся с толпой». Изгнанный из кишлака, если я, такой маленький и незаметный, попаду в город, кто меня найдет? Это равносильно тому, что искать в тулупе блоху.

Город.

Город купцов, полицейских и нищих. Все течет там, словно мутная река после ливня. Эта река носит и меня, бедного, будто соломинку по мутному течению. Поэтому я не люблю город. В большом городе я задыхаюсь, словно от дыма. Все те же заплывшие жиром рожи. Это ленивые байские сынки, целыми днями сидящие в лавках с аршинами в руках. Барышники с блестящими, как у шкодливого кота, глазами. Словно тень бородатого аиста, толпами тянутся попрошайки. Словом, город мне не по душе.

А что делать? Небо высоко, земля тверда. Надвигается зима, обнажив холодную саблю. Я же не пустой забытый тандыр, чтобы стоять с разинутым ртом! Даже одной курице нужны зерно и вода.

На горячую некогда землю, на которую нельзя было ступить, уже легла стужа. Пыль тяжело осела, воды в арыках стали прозрачными. Порой в холодное утро землю покрывает роса, по краям арыка образуется тонкий слой льда. Я частенько вспоминаю о бедной маме, о сестрах-сиротах и думаю: «Как они там? Не мерзнут ли?»

Почему я родился таким невезучим? Мне непременно надо пойти к кому-нибудь в ученики или быть хотя бы на побегушках. Надо же помогать матери!

Я думал об этом и смотрел вслед скрывшемуся вдали Аману. Земля холодная, и я переминался с ноги на ногу. Словно молот водяной крупорушки, я стоял то на одной ноге, то на другой.

Мы с Аманом были увлечены своими делами и просто, оказывается, не замечали холода.

Издали послышался звон колокольчика каравана. В одиноких путниках он рождал какую-то бодрость. Караван приблизился. В нем было около пятнадцати верблюдов, связанных по пяти. Впереди каравана на осле ехали старик и юноша. Морды верблюдов, вязанки сена на их горбу, усы и борода старика были покрыты легким инеем.

Я тут же подошел к каравану:

— Куда путь держите, дедушка?

Он даже вздрогнул от неожиданности.

На меня набросился пес. Хорошо, что он был привязан к седлу переднего осла, иначе мог разорвать на клочья.

— Что ты тут стоишь, мальчик? К добру ли это?

— Я иду в город. Поздно вышел из кишлака, поэтому жду какого-нибудь попутчика. К счастью, появились вы, — ответил я.

— Вот там еще кто-то виднеется. Скажи прямо, сколько вас человек? Развязывать мне собаку или нет? — пригрозил старик.

— Странный вы какой, я собак не люблю. А того человека, вдали, не знаю. Я безобидный раб божий, не обидевший даже мухи. Если не хотите меня взять в попутчики, что я могу поделать? Просить могу, а требовать я не смею. Потихоньку пойду за вами один.

— Ты еще и хитрить-то не умеешь. Почему же тот человек, который попался нам навстречу, все время оглядывался на тебя и сильно ругался?

— Ну и пусть ругается. Я же все равно его не слышу.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь его?

Внутри у меня похолодело. Я не знал, что ответить, и молча шел за ними. Люди, ехавшие за караваном, тоже стали на меня поглядывать с опаской.

Я решил сменить разговор:

— Отец, как называется вон та яркая звезда?

— Хи-хи!.. Не хочешь ли ты гадать по звездам? — сказал он и, высоко подняв голову, посмотрел на яркую звезду.

Видимо, старик был добродушный и спокойно заговорил:

— Вот эта? Ее называют Зухро. Зухро была дочерью одного бедняка. После смерти ее родителей хан послал к ней сватов. Зухро ответила им, что у нее есть любимый и выйдет замуж только за него. Хан отыскал того джигита и велел его повесить. Столбы виселицы были очень высокими. Девушка пришла сюда ночью и стала взбираться на виселицу. Добралась она до перекладины, смотрит, а до неба уже рукой подать. «Когда на земле исчезнут ханы, цари, я спущусь», — подумала она и взлетела на небо. Вот с тех пор каждый день на рассвете она смотрит на землю, освещает лица тех, кто уже проснулся. — Старик стал водить рукой по воздуху. — Вон та звезда, на севере, — это ось неба. Она помогает путнику идти по правильной дороге. А вот эта светлая полоса, словно дорожка, усыпанная белыми плодами тутовника, называется Млечный Путь. Вот под этой дорожкой тысячелетиями ходили наши деды и прадеды. И я уже состарился в пути под этой небесной дорогой…

Когда в пути беседуешь, дорога кажется короче. Мы так и не заметили, как оказались у ворот города Чагатай. На шее верблюда, шедшего впереди, звенел колокольчик. Этот звон на узких улицах города будто ударялся о заборы, дробился и рассыпался.

Когда мы приблизились к мечети Тухтажанба́я, с ее башенки, похожей по форме на колодец, кричал муэдзин:

— Хайна, хананхола!.. Хайна, хананхола!..

Пес старика вздрогнул. Он, видимо, за всю свою жизнь не слыхал такого «приятного» завывания даже среди своих сородичей. Пес стал подвывать муэдзину. Старик одним ударом палки пресек этот вой.

— Знаешь ли ты, сынок, о чем кричит муэдзин? — спросил у меня старик.

— Видно, бедняга этот не может слезть с башни, — пошутил я, и мы с юношей рассмеялись.

А старик сердито посмотрел на нас и погрозил своей палкой.

Когда подошли к торговому ряду, мы попрощались и разошлись. Я свернул на мясной ряд. Мясник носился по базару, увлекая за собой свору собак. Заметив меня, собаки оскалились. Я, как бы извиняясь перед ними, повернул к мыловарам. Там было ничуть не лучше. Собаки кольцом окружили меня. Что делать? Бежать?.. Они все погонятся за мной и, чего доброго, еще растерзают. Я осторожно, не раздражая их, завернул на Гончарную, затем на хлебный базар. Куда я шел, и сам толком не знал. Вела меня слепая судьба.

Всюду меня подстерегали собаки.

Допустим, что на мясном базаре собаки рычат на людей, боясь того, что кто-нибудь отберет у них кости. «Ну, а что они и здесь зубы показывают?» — удивлялся я. Идя все вперед, я вышел к мечети Хасти́ Укко́ша. Уккоша — это имя человека, который пришел сюда во главе арабских войск и был убит стрелами наших предков. Затем арабские правители, воздвигнув на могиле Уккоша мечеть, решили увековечить его память.

Как ни странно, но к мавзолею этого человека, разорившего наши города, сгубившего столько наших людей, верующие ходят на поклонение.

У подножия мавзолея образовался пруд от подпочвенной воды. Мавзолей и пруд стали святым местом для жителей. Этот молится, тот пьет святую воду из пруда или купается, чтобы излечить всякие болезни и смыть болячки. Хромой якобы здесь исцеляется, слепой становится зрячим. Когда от Хасти Уккоша идешь к востоку, выйдешь к пекарне.

Все знают, что такое «огромный рот, а во рту красный огонь». Это тандыр-печь, где пекут лепешки. Здесь стоят огромные-преогромные тандыры, в которых пылает огонь. Люди в бязевых распахнутых рубашках, с повязкой на лбу, по пояс влезают в пылающий горящими углями тандыр и срывают горячие лепешки.

Лепешки, словно круглая луна, выкованные в кузнице солнца, были для меня милее всего на свете. Вот если бы усесться у звонкого арыка, поставить перед собой целую корзину лепешек, макать в воду, есть и есть, чтобы ни лепешки в корзине, ни вода в арыке не убавлялись!.. Наевшись, можно и растянуться на траве. К тому же если и деньги за это не попросят, просто можно сказать пекарю спасибо и идти своей дорогой.

Однако такие люди, как я, могли довольствоваться только ароматом лепешек. Я делаю вид, что греюсь у тандыра; сам же вдыхаю теплый вкусный запах, от которого кружится голова.

В пекарню вошел, слегка согнувшись, старик лет за шестьдесят, в до блеска начищенных кавушах и ичигах. Он купил много лепешек, завернул в поясной платок и направился к выходу. Проходя мимо, он внимательно оглядел меня с ног до головы и сказал:

— Сынок, помоги мне отнести это до дома.

— Хорошо, — сказал я и взял у него узел.

По дороге старик то и дело кончиком своей палочки прощупывал всякие там бумаги, тряпки, затем подбирал и всовывал в трещины забора, чтобы они не валялись под ногами. На моей спине теплые лепешки. «Достанется ли мне хоть кусочек?» — думал я, идя следом за ним. — И зачем этому старику столько лепешек? И куда он ведет меня в такую рань — еще и куры не оставили своего насеста?..»

Мы свернули к обрыву и пошли вдоль речки. Старик оказался разговорчивым.

— Ты что, сынок, в такую рань бродишь по улице?

— Я пришел издалека.

— Я так и подумал. Воробей, изведавший ташкентского зерна, даже из Мекки возвращается. У тебя есть родители?

Чтобы долго не объяснять, я сказал:

— Умерли.

— И так бывает. Родители всегда хрупки. Ну ничего. Говорят, ласковый теленок двух маток сосет. Если сам будешь проворным, послушным, и отца найдешь. А коль уж отец найдется, мать своими ногами придет. Хорошо, что благополучно выбрался из большого Чор-Су. Тебе повезло. Сейчас плохих людей развелось много. А ты, оказывается, босой! Но для бегающих ног кавуши найдутся. Лишь бы ноги были быстрые. Вот так! Уже больше года, как началась война. С тех пор цены растут на все, и на обувь тоже. Вот как, сынок! А царям лишь бы воевать. Будто жены с ними разведутся, если они перестанут воевать. Я говорю о нашем, белом царе. Мирно жил бы, тихо в своем дворце, в свое удовольствие! Чего ему не хватает? Покорные слуги у него есть. Словно острые сабли полицейские. Состояния тоже хватает. Каждый день ишаны и муллы по пять раз молятся за увеличение его казны, в деньгах он не нуждается. Словом, богачи всегда его поддержат. Что еще ему нужно? Воюет, убивает народ. Над кем потом будет властвовать? Над покойниками и развалинами? — так ворчал старик всю дорогу.

Я молчал. Потом старик стал напевать себе под нос:

Да буду я жертвой шейхов! Покойный отец два раза посетил Мекку. Последний раз брал и меня. Мы тоже, сынок, испытали все, что выпадает на долю странников. «Человек не станет мусульманином, пока не побывает на чужбине», — говорили наши пророки. Это действительно так. Ты сам из какого кишлака?

— Из Учкурга́на, — ответил я.

— Вот как?! Если бы ты не встретил меня, был бы тебе такой Учкурган!.. Ты хоть учился у муллы?

— Когда дошли до Суфи Аллаяра[14], я сбежал.

— Вот как?! Ай-ай-ай! На самом интересном месте сбежал. Ты хотел сбежать от «Ада», сынок?

— Да.

Старик стал напевать оду «Ад» Суфи Аллаяра.

Я решил отделаться от старика:

— Отец, подержите узел. Я хочу напиться. Очень пить хочется.

Старик вздрогнул.

— Ах! Пить захотел? Что у тебя внутри, жир кипит? Ты что, колбасу из конины ел? Идем, идем, чай у меня попьешь. Вот бесенок, даже мурашки пошли по спине. В осеннее утро даже руки помыть боишься, а он с утра натощак хочет пить ледяную воду. О аллах, что ты, от уток, что ли, произошел, несчастный?

Старик шел и все бранил меня. У обрыва мы повернули в тесный переулок и остановились у ворот ветхого домика.

Я, озираясь, остановился.

Старик оглянулся:

— Ты что пятишься назад, заходи! Это не бойня и не медресе. Вот тут-то и сказывается твоя темнота.

Боясь, осторожно вошел я в почерневшую от копоти дверь. От едкого дыма защипало в глазах. Среди домашнего скарба на сундуке стоял небольшой грязный самовар и чадил. Посреди комнаты на сури[15], поджав под себя ноги, сидели шесть человек. В жаровне пылал огонь. Вокруг огня стояли треснувшие и небрежно склеенные чайники. Хотя на улице давно светило солнце, здесь еще продолжала гореть семилинейная лампа с закоптевшим стеклом.

Из отверстия в стене, заклеенного промасленной бумагой, падает тусклый свет. Над лампой склонился человек средних лет, с обросшей кудлатой пожелтевшей бородой. Он, нацепив очки, читал толстую книгу. Остальные в разных позах сидели вокруг него и слушали.

Нашему приходу очень обрадовался человек, который сидел у очага и помешивал угли.

— Сам дедушка Ходжи пришел! Спросим у него, — сказал человек в тюбетейке.

Читавший книгу поднял голову:

— Ходжи-бобо, тут нам не совсем понятна одна вещь. В книге написано, будто во время кровавого боя в хорасанских степях Насирусайя́р ударил по голове Абу́ Муслими́ булавой, которая весит девяносто шесть тысяч батманов. Скажите нам, Абу Муслими ушел в землю по колено или по пояс? Когда мы читали в прошлом году, говорилось, ушел по колено, а сейчас читаем — по пояс.

— Верно то, где написано по колено, — ответил старик Ходжи. — Потому что истинный богатырь бьет три раза. С первого удара вгоняет противника в землю по колено, вторым ударом — по пояс, третьим, — по плечо.

— Истина всегда на вашей стороне, хозяин, — сказал худощавый мужчина, сидевший в глубине комнаты.

Ходжи-бобо взял у меня узел с лепешками и стал складывать на сундук, где стоял самовар. Он положил восемь лепешек на поднос, посыпал сверху изюмом и джидой и роздал сидящим. Потом и сам присел к ним. Я же оставался стоять у двери.

— Эй, — крикнул мне дед Ходжи, — что стоишь, словно лопата, приставленная к стене? Поздоровайся с людьми и проходи сюда!

— Салям алейкум! — поздоровался я и, смущаясь такого общества, неловко подошел к ним.

Ходжи-бобо усадил меня рядом с собой. Мне тоже дали лепешку с сухими фруктами и чай.

— Ешь лепешку, прожевывай хорошенько, пей чай. Ты не строй из себя важного господина.

Люди, собравшиеся здесь, не церемонились. Каждый пил из своего чайника чай и ел свою лепешку с изюмом: никто из них друг друга не угощал.

Худощавый человек в синей чалме спросил у Ходжи-бобо по-персидски:

— Кто этот мальчик?

— Я его встретил в пекарне. Это один из тех, кто считает, что у нас в городе не хватает сирот и бродяг, и решил увеличить их число. У него руки и ноги ловкие, язык острый, челюсть, по-моему, цела. Будет вам прислуживать.

— Очень хорошо. Благодарение аллаха вам, Ходжи-бобо!

Все стали благодарить старика.

Оказывается, дом Ходжи-бобо был местом сборища курильщиков опиума. Значит, я здесь должен подносить им чай, заполнять табаком кальяны, быть на побегушках у Ходжи-бобо. Здесь тепло, забав достаточно. Чем не забава эти сидящие здесь одурманенные люди? Главное, я буду сыт, не буду скитаться и мерзнуть. Ташкентская зима пройдет быстро. Может быть, за это время мне удастся накопить хоть немного денег.

Чаепитие еще не было закончено, а тот худой и черный человек уже встал со своего места.

— Сегодня базарный день, надо пойти пораньше открыть лавку, — сказал он.

Я внимательно взглянул на его лицо, когда он надевал кауши с загнутыми носами. У него меж бровей было красное родимое пятно величиной с бухарскую монету. Когда он ушел, я спросил у Ходжи-бобо:

— Дедушка, кто этот человек?

— Ха, во-первых, бродяга, я не дедушка, а может, Ходжи-бобо! Во-вторых, ты не полицейский, чтобы проверять людей, кто они такие, кто их родители, чем занимаются, откуда они родом. Ну, так слушай. Этот человек — индус. Он живет в городе Пишаву́р. Он меняла, водится с курильщиками опиума. Вот так… Если индус заимеет побольше денег, он прикладывает ко лбу раскаленную золотую монету. Поэтому у него большое круглое пятно между бровей. У этого индуса денег куры не клюют. В Ташкенте у него много подручных и немало должников. Вот так, сынок. Теперь иди приготовь мне кальян. Если ты будешь послушным и расторопным, я велю купить тебе кавуши.

Я решил, что это место для меня очень подходит. Трудился я не жалея сил. Ходжи-бобо был говорлив и любил каждое свое высказывание заканчивать пословицей. Был он добр. К тому же почти не умел считать денег. Когда цифра переваливала за четыре, он сбивался со счета и начинал-путаться. И тогда на помощь он звал меня.

Из всех посетителей дома Ходжи-бобо мне больше всех нравился индийский меняла. Когда он приходил, казалось, что у меня вырастали ноги. Я носился по комнате как угорелый, рьяно обслуживая посетителей. На это были две причины.

Во-первых, индус знал много удивительных историй о своей родине и охотно рассказывал их. По его рассказам выходило, что там, в Индии, драгоценным жемчугом усыпаны улицы. Дети, играя, бросают друг в друга яхонты. Хлеб растет прямо на деревьях. А у мужчин начинают пробиваться усы только тогда, когда им исполняется пятьдесят лет. Но удивительнее всего было то, что люди там ходят круглый год раздетыми. Зимы не бывает. Овцы ничего не стоят. Слониху со слоненком можно купить за один рубль.

Во-вторых индус был щедр. Он не жевал ташкентский нас[16], а всегда просил меня раздобыть редкий, бухарский. Меняла не скупился на чаевые.

В базарные дни, после торговли, он обычно забивался в угол нашей маленькой чайханы, требовал крепкий чай и, достав набитый золотыми кошелек, начинал пересчитывать деньги. Пересчитав половину, он задремывал. Потом внезапно вздрагивал, тянулся за кальяном и снова принимался считать деньги… В такие минуты я, как правило, всегда стоял рядом, охраняя его кошелек от косящихся на золото людей. Наконец он заканчивал подсчет и удивленно восклицал:

— О аллах!

Видно, в кошельке оказывалось меньше золотых, чем он предполагал, и он очень этому удивлялся. Клянусь аллахом, мне нравился этот чужестранец.

Наши посетители любили поговорить о политике.

Они говорили, что Николай и Гермон[17] крепко вцепились друг в друга. Гермон — шестиглазое чудовище с огромными крыльями. И он сровнял с землей не один город белого царя. Говорят, Гермон выпустил на Николая огненные шары, происходящие из рода дракона. А войска у белого царя пестрые, разноцветные. Нашлись и такие, которые стали говорить: «Не будем воевать! Если надо, пусть царь со своими генералами воюет против Гермона!» Во главе этих его противников стоит богатырь — мастеровой…

О том, что сейчас война в разгаре, я слыхал краем уха, еще когда был у себя в кишлаке. Но такое я слышал впервые.

Иногда разговоры о политике почему-то резко переводились на пернатых. О том, кто и когда попугая обучил слову «дурак», о том, что коршун с удовольствием клевал опиум, о том, что кто-то обучил курицу кукарекать, и так далее.

Затем начинали разговор о землетрясении: почему трясет землю?

Словом, мне здесь скучать не приходилось. Жаловаться не могу.

Я тоже, как работник, нравился Ходжи-бобо. И он сдержал свое слово. В то время в Ташкенте цены на кавуши и галоши вздорожали. Голодные и раздетые занялись опорками. Опорки — это не целые сапоги, а только их части, снятые с убитых на войне. Видимо, какое-нибудь военное учреждение собирает их и продает. Об этом узнал один ташкентский бай и подумал: «Разве так заботятся о народе?» Он нанял вагоны и поехал за линию фронта. Привез оттуда восемь вагонов, наполненных опорками. И теперь он потихоньку их сбывает сапожникам. А сапожники латают эти сапоги и продают, освобождают бедных людей от лишних издержек на кавуши и галоши.

Ходжи-бобо мне и купил одну пару опорок, похожих на большой топор.

* * *

Обычно по четвергам Ходжи-бобо освобождал меня до вечера. В такие дни я сам просился сходить на базар, чтобы купить ему что-нибудь или просто пошататься.

Настоящим моим днем отдыха была среда. Каждую среду Ходжи-бобо мне давал двадцать копеек и наказывал:

— На, сынок, иди порезвись, но не ходи допоздна. Смотри веди себя хорошо, не будь посмешищем, как обезьяна того бакалейщика. И не привязывайся к кому попало, как пес мясника. И не останавливайся у каждой лавки, как почтовая лошадь. И не ешь что попало, подобно кишлачному жителю, приехавшему в город на праздник. Вот так, сын мой. На, возьми еще этот пятак и купи у Талиб-мастера фунт свеч, но прежде понюхай, не то купишь вонючие. В пятницу мы эти свечи поставим духам наших предков. Если свечи будут дурно пахнуть, духи разобидятся. Теперь иди, сынок, иди… Да, подожди, не забудь зайти и в табачную. Возьми еще вот эти девять монет. Там есть лавка бухарского торговца. На эти деньги купи бухарского табаку для индуса.

— Деньги не нужны, у меня есть.

— Гм, вас с индийским менялой водой не разлить. Для него ты и денег не жалеешь. Недаром говорят: «Берет рука — она и дает». Ах ты плутишка! Ну, иди, иди.

Я помчался на улицу. Пробежал через пустырь и направился прямо на дынный базар. Стояла уже поздняя осень, и поэтому здесь можно было увидеть горы дынь и арбузов.

Водоносы везде полили землю, и было прохладно. В нескольких местах лежат вязанки зеленого клевера. Крестьяне отовсюду везли сюда дыни разных сортов. Они распрягали ослов, лошадей и садились в тени арбы, сложив вокруг себя горки из дынь. Тут можно купить и крупную белую дыню, величиной с горшок, желтую и красноватую, к которым стоит только дотронуться ножом, как они раскалываются на несколько частей.

Из Кувы, Маргелана, Ферганы, Алтыарыка дехкане привозили крупные гранаты. Здесь я нашел себе товарища, такого же по возрасту, как и я.

— Эй, мальчик, как тебя зовут? — спросил я.

— Какое твое дело? Атабаем меня зовут, — ответил он.

— Давай купим одну дыню на двоих.

— Я согласен, но у меня нет денег.

— Если у тебя нет денег, зачем на базар пришел?

— А я помогаю разгружать дыни, за это мне дают какую-нибудь дыню.

— Тогда иди своей дорогой. Ты мне не подходишь!

Я купил маленькую дыню, разбил и стал есть над ведром. Семена ее были розовые. Что может быть лучше, когда сам, на свои деньги, покупаешь дыню и сам с ней разделываешься!

В нашей чайхане никогда не увидишь свежие фрукты. Курильщики опиума их избегают так же, как и кошки холодной воды.

Как-то я принес Ходжи-бобо один персик.

— Эй, щенок, что ты мне подсунул?

— Это то, что называется «персик».

— Оказывается, персик — это круглая вода. Фу, даже дрожь меня взяла! — сказал он, возвращая мне слегка откушенный плод.

Я с большим аппетитом съел дыню и, желая купить пару ферганских гранат, протянул пятак. Старик оглядел меня с ног до головы.

— Хочешь гранаты, сынок, спрячь деньги в карман. Я еще не начал торговать, а перед этим не хочу продавать поштучно, — сказал он и протянул мне бесплатно два больших граната. — Один ешь сам, другой отнеси младшим братьям; мне достаточно твоей благодарности. Гранаты прибыли издалека, они священные.

Мне очень понравился этот старик. Я хотел ему тоже сказать что-нибудь приятное, но ничего не мог придумать. Потуже опоясался, отправил гранаты за пазуху и пошел своей дорогой.

Когда я проходил мимо угольного склада, услышал звуки карная и зурны. Посреди площади устроилась цирковая труппа Юпатова. Стоя на арбах, клоун созывал народ на представление. Вся босоногая ребятня сбежалась сюда. На одной арбе два зурниста, один трубач и один барабанщик. Клоуны в халатах, разрисованных звездами и полумесяцами, и в разноцветных колпаках, с приклеенными длинными носами, в свалявшихся светлых париках, с накрашенными щеками и губами вытворяли разные штуки. Один глотал яйцо и вынимал его из уха, другой продевал ленту из одной ноздри в другую. На второй арбе русская женщина наряжала дворняжек и напевала:

А собачки так и приплясывали.

На третьей арбе полуголая женщина в бриджах, расшитых блестками, кувыркалась и извивалась, как настоящая змея. А один силач ловко подбрасывал и ловил двухпудовые гири. Еще один артист в центре площади заставлял лошадь кланяться зрителям.

— Эй, люди, кто знает — знайте на здоровье, кто не знает — расскажите другим! — шутил всем известный клоун Рафик.

Давнишний знакомый узбеков Юпатов-бай и его дочь Майрамхан во дворе угольного склада показывали джигитовку.

— Подходи, народ, пока не поздно! — созывали они народ покупать билеты.

Я стоял впереди, около трубача и зурниста. Мне захотелось съесть гранат. Я достал из-за пазухи гранат, разделил по трещине на две части и с большим аппетитом стал уплетать, чуть ли не захлебываясь от удовольствия. Сок граната пополз мне за рукава. Вдруг звуки трубы и зурны почему-то стали глуше издаваться. Старик трубач тужился, изо всех сил дул в трубу, его щеки раздувались, потом он издал какой-то странный звук и замолк совсем.

— Эй, каналья! — крикнул он.

Я стал оглядываться: кому же он кричит?

— Я тебе говорю! — зло посмотрел он на меня. — Выйди из круга, ешь свой гранат где-нибудь в другом месте!

Оказывается, музыканты, увидев, как я ем гранат, исходили слюной и не могли больше дуть в свои трубы.

Меня выволокли из круга.

Представление уже подходило к концу, и я ушел. По дороге решил подстричься. Я остановился около парикмахерской, которая находилась под мечетью. Вместо вывески развевался на ветру и болтался грязный передник. В парикмахерской сидели три-четыре человека. Одному на лоб поставили пиявки. Другому у висков сделали надрез и к ранам привязали рожки, чтобы туда стекала кровь. Это якобы снимает головную боль.

Человек, сидящий с рожками, походил на настоящего быка. Эти двое, сидя на низенькой скамейке, склонив головы набок, стонали. А старик цирюльник был занят тем, что кому-то удалял коренной зуб.

— Что, сынок, хочешь подстричься? А деньги есть у тебя? — спросил у меня цирюльник.

— Да, есть.

— Придется подождать. А пока иди к пруду и хорошенько намочи волосы.

Цирюльники были мастера на все руки. Они, кроме стрижки и бритья, еще занимались и врачеванием. В их обязанности входило лечить от головной боли: пускать кровь, ставить пиявки. Лечить и удалять зубы, готовить всевозможные целебные порошки.

Я спустился к пруду, долго мочил волосы. Когда наконец волосы стали совсем мокрые, я пошел к цирюльнику. Тот уже разделался с зубом больного, который теперь сидел в углу и охал… Цирюльник уже подстригал усы одному пожилому человеку. Он глазами указал мне на низкий стульчик и сказал:

— Ты пока мни волосы, не давай им высохнуть.

Подошла моя очередь. Мастер довесил мне на шею грязный фартук, потом, дотронувшись до моих волос, сказал:

— Ты же плохо намочил волосы, несчастный! — и стал лить мне на голову воду из кувшина и растирать рукой.

Он так сильно тер мою голову, что казалось, с нее сдирают кожу. Да еще и назойливые мухи досаждали мне. Они так искусали мои и без того в ранках ноги, что хотелось криком кричать.

Мастер взял широкую, с ладонь, бритву и начал сбривать мне волосы с виска. Каждый раз, когда он проводил бритвой по голове, я еле сдерживался от боли.

— Сиди спокойно. Что дергаешься? — ворчал мастер.

В нескольких местах появились порезы, и он на ранки прикладывал куски ваты. Когда бритье было в разгаре, со стороны торгового ряда послышался такой шум, что все сорвались с мест и помчались туда. Я тоже отбросил фартук и вскочил. Мастер удержал меня:

— Сначала заплати. Это — место святого Салмо́на. Его не обманешь. Облысение, колтун, лишаи появляются у тех, кто обманывает Салмона, — сказал он.

— Это все, наверное, от грязной бритвы и такого же грязного передника! — ответил я.

— Прикуси язык, шайтан!

Я заплатил цирюльнику и поспешил за толпой в сторону торгового ряда. Народу было тьма-тьмущая.

Я посмотрел туда, откуда донесся крик. Там из двустворчатых синих ворот четверо парней волокли человека лет сорока. Успел заметить, что у этого человека были усы и борода. На нем камзол из китайской чесучи и бешмет. Опоясан был он розовым шелковым платком. Золотая цепочка от часов проходила по всей груди. На ногах лакированные ичиги и кавуши, на голове цветная тюбетейка.

Двор, откуда вытащили мужчину, принадлежал знаменитой в свое время певице Айше́, а этот человек был ее мужем — Рахма́том Ходжо́й. Люди его обвинили в обмане и подняли страшный шум. Четверо выволокли его в самую грязную улицу, раскачали и бросили, словно мешок с зерном. Несмотря на то что Рахмат сильно ударился о землю, он тут же вскочил на ноги.

— Эй, мусульмане! — только и сказал он.

К нему вплотную подошел мускулистый джигит лет тридцати, ударил головой в живот и опрокинул его. Никакая сила не могла умерить гнев собравшихся. Каждый, кто мог достать его рукой или ногой, старался ударить. Это они считали святым делом для себя. В этой толпе, похожей на осиное гнездо, которое потревожили палкой, никто никого не видел и ни в чем не разбирался. Внимание всех было обращено на распластанное тело Рахмата. Одежда его вся испачкалась в грязи и крови. От ударов у него заплыло все лицо. На теле не было живого места. Он, видно, давно уже отдал душу аллаху, а народ все еще не успокаивался. Подошли полицейские, стали разгонять толпу, свистеть, стрелять в воздух. Все было бесполезно. Только через полчаса с лишним народ сам по себе стал расходиться.

За что люди учинили над Рахматом такой самосуд, никто толком так и не знал.

Наступало время вечерней молитвы, поэтому базар стал редеть. Я выполнил поручение Ходжи-бобо, купил свечи и особый сорт табака для индийского менялы. И еще для бедных наших посетителей от себя купил полфунта халвы и направился домой.

Когда я подходил к тандырному базару, встретил своего товарища Тураба́я.

— Ха, ха, ха! — обнял он меня. — Жив ты, каналья? Ты давно в Ташкенте? Твоя бедная мать думает, что тебя уже нет в живых, и хочет справлять поминки. Какой же ты жестокий!

— Ты прав, друг. Но ты же видишь, как я выгляжу. Как я могу в такой рваной одежде показаться дома! Я здесь только около недели (пусть аллах простит меня за обман). Хозяин мой, кажется, щедрый, добрый человек. Еще неделю поработаю, приоденусь, подзаработаю денег, чтоб купить что-нибудь сестрам, потом уж заявлюсь. Но ты никому не говори, что меня видел. Через неделю обязательно я сам приеду. Как там мама, сестренки? Что нового у нас в махалле?

— Мать, сестры живы и здоровы. Дядя им помогает. А что в махалле может быть нового?.. Украли подстилку из мечети. Многие подумали, что чапан Исма́та-дурачка из этой кошмы. А еще бабка Зиеда́ ослепла. Да, у нее теперь появилась еще одна песня. Вот такие мелочи, дружок. Дела у моего отца хорошие. Хлопок подорожал. Кусок жмыха стоит сорок копеек. Об остальном расскажу, когда приедешь домой. Неделю буду ждать. Не покажешься — всем расскажу, что видел тебя. Сначала скажу твоей матери, потом товарищам. Да, а чем занимается твой хозяин?

— Пока не скажу.

— Неужели такая тайна? Подозрительно!

— Иди ты!.. Я к канатоходцу нанялся.

— Где же тогда твои бархатные штаны?

Мы весело засмеялись.

— Да, а где Аман? — спросил я.

— Месяца два назад он возвратился домой. У него был такой жалкий вид. Он о тебе рассказывал такие небылицы, что никто и не поверил. Клялся: «Пусть меня аллах покарает, коран покарает!» Но мы все равно не поверили. Теперь он занялся крупным делом. Он пошел в ученики к Абдулле́-чернобровому. Пока ему носит воду, пасет лошадей. На ногах у него хромовые сапоги Абдуллы-ака, опоясан солдатским ремнем. Он иногда носит обед хозяину на пьян-базар. Аман научился по-русски ругаться. Лавка его отца развалилась было, но мы, ребятня, устроили хошар и починили как смогли.

— Хорошо, хорошо, остальное дорасскажешь, когда я туда приеду. Я очень тороплюсь, — сказал я.

И мы, простившись, разошлись.

Пришел я в чайхану, когда Ходжи-бобо и постояльцы уже закончили вечернюю молитву. Я тут же отложил в сторону табак, свечи, гранат и халву, сменил воду в кальяне, почистил трубки, протер чайники и пиалы. Выгреб из-под самовара золу, на плечо бросил полотенце, взял в руки веник и уже был готов к новым услугам.

— А, серый жеребенок, где ты пропадал? Недаром говорят: «Для сироты все отцы». Может быть, нашелся какой-нибудь отец? А? Эй, смотрите на него, как покорно он стоит, словно мягкий веник. А, чтоб ты на пулю германскую напоролся!

— Не проклинайте его, Ходжи-бобо, — сказал один из постояльцев.

— Самовольный уж очень. Ну, говори, что интересного видел и слышал на базаре? — обратился старик ко мне.

— Толпа растерзала мужа певицы Айши, Рахмата-Ходжу.

— Неужели? Симпатичный был мужчина. Ну да ладно, пусть земля будет ему пухом. Раз его толпа растерзала, он считается невинной жертвой. Но для таких, как он, и адского огня жалко. Ну-ка, расскажи подробнее… Смотрите-ка, он и подстригся, прямо настоящий иранский шах — Ахмадали-лысый. Я видел его портрет. Ну, теперь рассказывай!

И я начал фантазировать, к одной правде добавлял десять небылиц:

— На место происшествия белый царь послал две тысячи солдат. Семьдесят один раз открывали огонь по толпе. Девять женщин с испугу родили. Одна башенка мечети Кокалдо́ш покосилась. Полицейские Мочалова ограбили торговый ряд. Женщины без паранджи с криком выбежали на улицу…

В таком духе я рассказывал целый час. После чего Ходжи-бобо простил мне мое самовольство.

Пока я рассказывал, постояльцев собралось более десяти человек. Индийский меняла тоже был здесь. Настроение у него хорошее. Хотя он и мало что понимал из моего рассказа, но слушал внимательно. Некоторые из посетителей на самых страшных местах моего рассказа чуть не падали от испуга. А некоторые поддакивали мне и даже сами добавляли. Один из них обвинял певицу, другой — Ходжу, третий — бесшабашную толпу, четвертый — полицейских и самого Мочалова.

— Правильно, — сказал мулла Мирсалим, глядя поверх очков. — Но иногда бывает неразбериха. Например, в прошлом году на празднике в Занги-ота́ произошел такой случай. Была пятница. Здесь собрались люди из Ирана и Ирака, Индии и Рима, из Чинимо и Чина и аллах знает откуда еще. А из Ташкента даже ребенка в люльке привезли. Люди, словно муравьи, покрыли всю землю. Муэдзин прокричал уже азан. Все за иманом стали молиться. Какой-то запоздавший на молитву стал проходить вперед и заметил, как у одного из его знакомых из кармана выглядывает кошелек. Он протянул руку, чтобы спрятать кошелек приятеля поглубже. Это увидел рядом сидящий и, прервав молитву, закричал: «Эй, мусульмане, в мечети карманщик!» — и, схватив того за воротник, стал дубасить. В мечети все напали на бедняжку. Никто никого не слышит. А когда уже избили насмерть, стали спрашивать: «А в чем дело? Что он сделал? Кто его ударил первый? Чей кошелек?»

Хозяин кошелька вышел и сказал: «Миряне, это был мой друг. Он никогда не был вором. Он, видимо, хотел кошелек только спрятать, чтобы я не потерял его».

— Вот этот прямо в рай попадет, — сказал Ходжи-бобо, — да, без всякого суда…

Постояльцы начали готовиться к вечерней молитве.

Я к тому времени заварил крепкий чай, набил кальяны табаком и зажег лампу. Потом на большом подносе принес лепешки.

После молитвы все постояльцы сели на свои места. Около каждого я поставил по чайнику, пиале и все, что им полагалось.

Тут за чаем и началась беседа. Ох, если б вы послушали их радостные восклицания после курения опиума… Эти существа, которые обычно молиться-то ленятся, всегда волком друг на друга смотрят, изюминку для другого пожалеют, — теперь это самые добрые люди. Один из них расхваливает сад, которого никогда не видел, другой мысленно подсчитывает капитал, которого у него нет. Один другого приглашают домой в гости: «Ради вас я барана зарежу». Друг друга угощают чаем, лепешкой. Уж такими они становятся добрыми, внимательными, вежливыми, просто диву даешься!

Я же всегда на ногах. Откликаюсь на каждый стук крышкой чайника. Тут же подаю чайник, заваренный кузнецовским крепким чаем.

Мной особенно доволен индус.

— Молодец, сынок, молодец. Сегодня был базарный день, — начал он. — Подсчитывать деньги буду завтра. Принеси мне кальян.

— Вот, хозяин, и кальян готов, а огонек словно цветок граната.

— Молодец, молодец, сынок. — Индус глубоко раза три втянул в себя дым. Табак был крепкий. Меняла, видимо, задохнулся. Он побледнел и еле проговорил: — Воды, воды…

Я принес холодной воды. Он взял дрожащей рукой пиалу, отхлебнул глотка два и пришел в себя. Я протянул ему нас.

— О-о-о!

— Вот я принес бухарский нас.

— Молодец, сынок, молодец. — Он покопался в своей сумке и дал мне целковый.

Потом всем по очереди я подносил кальян, и беседа продолжалась до вторых петухов.

Ходжи-бобо, оставив чайхану на мое попечение, ушел к себе. Постояльцы разошлись. Индийский меняла и мулла с двойными очками обычно оставались здесь ночевать. Я потушил лампу и лег спать.

Встал я рано и разжег большой самовар. Кругом подмел и побрызгал водой. Мулла Мирсалим один совершал намаз.

В конце он долго перечислял имена усопших и живых (в том числе не забыл и себя), ради которых был совершен намаз.

— Ну, что там твой чай, не думает кипеть? — обратился он ко мне.

— Уже шумит.

Но вот и сам Ходжи-бобо.

— Ты еще не принес лепешки? — обратился он ко мне.

— Вы же деньги не оставили.

— Да, действительно. — Он покопался в боковом кармане и достал двадцать копеек.

— Хорошенько выбирай, не бери пригоревшую или недопеченную. Можешь даже чуть покрошить и попробовать, не дай аллах из перекисшего теста будут лепешки. Не бери все то, что тебе всучат. Хорошенько выбирай. Несмотря на войну и высокие цены на муку, пекарен в городе много.

Я перекинул через плечо платок и побежал в пекарню. Хотя было рано, со стороны хлебного ряда шел Мулла-дурачок со сворой голодных собак и ворчал под нос:

— Верблюд — одна монета, где одна монета. Верблюд — тысяча монет, вот тысяча монет.

Одну дворняжку он называл Царицей.

— Из всех царей ты самая лучшая, ни с кем не воюешь, — говорил он.

Сколько времени я потерял, наблюдая за ним!

Когда я с лепешками вернулся в чайхану, Ходжи-бобо уже хлопотал у кипящего самовара и, увидев меня, набросился:

— А, собачий сын, за лепешками в Туй-тепе ходил, что ли! Почему так долго?

В чайхане уже собралось человек семь-восемь. Когда все гости были заняты чаепитием, я тихонько открыл ящичек, взял оттуда вчерашнюю халву, разделил ее и кусочки отнес Ходжи-бобо, индусу и Мирсалим-ате.

У Ходжи-бобо потеплели глаза.

— Откуда это у тебя?

— Я копил те деньги, что вы мне давали по пятницам. Вчера вот купил.

— Молодец, становишься человеком. Сегодняшний запас оставлять на завтра — это хорошо. Так человек и богатеет. Да пусть аллах преумножит твое состояние!

Индус и Мирсалим-ата тоже были очень довольны.

Сегодня пятница, народу ожидалось много. После полудня здесь собрались новички — сынки ремесленников, которые обычно долго не сидят. Они заказывают лапшу, курят кальян и уходят.

Эти бездельники с толстыми кошельками всегда платят больше, чем другие. А также от них и в казане остается для меня поесть кое-что. В обычные дни разве мне доставалась бы такая вкусная, жирная еда?

Дела чайханы Ходжи-бобо шли хорошо. Я ему вручил наличными двадцать один рубль и две монеты. Ходжи-бобо доволен. Он совсем расщедрился. Велел во все четыре угла поставить по одной свече, и чтобы под каждой свечкой читали коран.

В сторонке мулла Мирсалим-ата, посадив двое очков на нос, оперся на грязную круглую подушку, положил перед собой потрепанную книгу «Военные походы Абу Муслима Сахибкирана» и начал нараспев, громко читать. Остальные, окружив его, слушают о походах, Абу Муслима. Во время чтения слышались восклицания и возгласы одобрения.

— «Итак, — читал мулла, — со стороны Кайма́на показалась пыль. Потом из-за пыли появились семьдесят два полыхающих знамени. Это семидесятидвухтысячная армия с гиканьем неслась вскачь. Все кругом клокотало».

Словом, это сказание о битве было полно подобными описаниями.

Но собравшиеся с волнением слушали их. Ахмадали́-суфи из Колючего Кладбища даже прослезился.

— Это настоящая храбрость. Ведь говорят: «Смелые — на поле битвы». А теперешние войны не для смелых. Выстрелить вдруг в человека, взрывать дома, в небо хайропланы[18] выпускать — разве в этом храбрость? Это дела гяура.

Слушать все это было, конечно, интересно, но как я мог почти одно и то же слышать каждый день! Затосковал я от этого. Мне стало все надоедать. Подумал я и решил уйти от Ходжи-бобо.

Что ни говорите, но жить в одном месте месяцами было не по мне! Как же не скучать здесь мальчишке, который носился словно жеребеночек по зеленым просторам полей, края которых сливались с горизонтом? А теперь этого мальчика словно замуровали в глиняный горшок. Кроме того, у него здесь нет ровесников, не с кем поговорить, излить душу, а столько в ней накопилось обид! Больше, чем монет в кошельке у индийского менялы.

Я скучал и поэтому искал себе какое-нибудь развлечение.

Осенью старые перепела Ходжи-бобо стали пощелкивать. У нас Султан-Курносый держал кекликов. Эти кеклики тоже стали попискивать. Видимо, им тоже, как и мне, не нравилось жить в плену.

Я любил истории неожиданные, чтобы все начиналось вдруг.

Например: вдруг в бане лопнул котел — и два или три человека еле спаслись. Или вдруг из зверинца сбежал лев и напал на Валиджа́н-ака из галантерейного ряда. Или хотя бы рассказы о путешествиях в непроходимых лесах Индии, о борьбе со львами. Там, глядишь, отрубают голову сорокаглазому змею, там приручили дикого человека или ездят на носороге. Вот мне какие рассказы нравились! А здесь с утра до следующего утра сидят эти жалкие курильщики, у них свои нудные длиннющие истории. Я еще удивляюсь своему терпению. И что я тут делаю? Вот я и начал искать повод скорее улизнуть отсюда.

Сам Ходжи-бобо, конечно, не захочет отпустить. Я должен что-нибудь натворить, чтобы он меня прогнал из своего дома.

До сих пор я был тихим, послушным малым, словно безобидная тварь. Без разрешения хозяина еще никуда не ходил. Последнюю неделю я провел очень мирно и спокойно. Видимо, оттого, что голова моя была занята всякими планами, и еще оттого, что я сильно заскучал по дому и по друзьям.

Заметив это, Ходжи-бобо забеспокоился, а индус еще больше.

Во вторник Ходжи-бобо подозвал меня и ласково спросил:

— Сынок, пусть это остается нашим секретом, но ты, случаем, не прикладываешься к кальяну?

— Дорогой Ходжи-бобо! Я же вижу, на кого похожи эти курильщики опиума, — я никогда в рот не возьму, аллах надо мной!

— Молодец, сынок! Пусть будет так. — Ходжи-бобо вытер глаза платком, накинутым через плечо, покопался в боковом кармане и протянул мне рубль: — Эти деньги тебе для завтрашнего базара. Развейся, сынок, играй, покупай, чего тебе захочется. Пусть только кто-нибудь попробует обидеть тебя, плохо тому будет!

Индийский меняла так же, как и Ходжи-бобо, подозвал меня и участливо спросил:

— Иди сюда, сынок. Как твои дела, не болеешь ли?

— Слава аллаху, здоров я.

— Почему же такой задумчивый?

— Я все думаю о путешествии в Индию, — пошутил я. Мы рассмеялись.

— Молодец! Хочешь в Индию поехать?

— Да.

— Индия далеко, дорога тяжелая.

— Но я очень хочу побывать там.

— Молодец!

Индус в порыве щедрости достал из своего мешочка пять рублей золотом и тоже дал мне:

— Бери, бери, сынок! У меня нет ни семьи, ни детей, на кого можно было бы тратить свое состояние. Аллах любит жертвоприношения.

Видимо, сегодня я встал с правой ноги. Сразу стал обладателем шести рублей.

Если бы я знал, что выгодно быть тихим, исполнительным, я давно стал бы таким.

В среду утром я двинулся на базар. Когда проходил мимо молочного рынка, мне очень захотелось съесть лепешку со сметаной. Я пошел по всему ряду и стал пробовать сметану почти у всех торговцев. Одному я говорил: «Кислая», другому: «Жидкая», и вдруг в этом же ряду я увидел своего дружка по махалле — Уба́я. Он здесь торговал кислым молоком. Мы бросились обниматься. Дальше все пошло так же, как и при встрече с Турбаем: расспросы, ответы. Я оправдывался правдами и неправдами. Потом мы договорились, что, пока я буду есть сметану, он постарается продать кислое молоко. После чего решили пойти посмотреть цирковое представление, поесть мороженого, жареной рыбы, посмотреть джигитовку Юпатова и картинки Дурбина. Словом, всласть повеселиться.

По всему было видно, что Убай и не думает тратить вырученные от молока деньги. У него своих было всего три копейки. Ему досталось бы от жены брата, если бы он продешевил или, еще хуже, проел эти деньги. Я пожалел его и решил дать ему несколько копеек.

За пять копеек я купил полгоршочка сметаны, за две копейки — лепешку, и, присев в сторонке на корточки, мы с Убаем стали с наслаждением все это уплетать.

Пустые горшки Убая мы оставили в лавке у мясника, вышли из торгового ряда и тут же почувствовали себя жеребятами, вырвавшимися на волю.

Сегодня базарный день. Приближался вечер. Улицы многолюдны. Вход во двор, где выступали циркачи, был загорожен ворохом соломы, горой саксаула, строем верблюдов, груженных мешками угля. На шее верблюдов позванивали колокольчики. Мы стали пробираться между ног верблюдов и наконец добрались до моста и оказались рядом с грязной столовой, откуда валил дым, пахло жареной рыбой. На грязном столе лежала большущая сыр-дарьинская рыба, облепленная мухами. С другой стороны расположились торговцы сафьяном. И тут же возвышался огромный брезентовый купол, под которым и проходило цирковое представление. У входа в цирк на деревянном возвышении сидели флейтист, трубач, барабанщик и несколько клоунов. Среди них был клоун Рафик.

Они шутками-прибаутками созывали народ в цирк.

— Вот жаль, не время слив, Убай, — сказал я.

— Зачем тебе сливы?

— Если подойти к трубачу и есть сливы, прищелкивая языком, он изойдет слюной и не сможет дуть в трубу. На прошлой неделе я ел гранат около музыкантов, и они меня прогнали.

Мы рассмеялись.

— Зайдем в цирк?

— Нет, не зайдем, — сказал Убай.

— Почему?

— Во-первых, дорого; во-вторых, я не очень интересуюсь цирком. У нас дома есть лошадь, а мой отец наездник. Зачем за деньги смотреть то, что видишь каждый день?

— Я тоже один раз смотрел их, хватит, — согласился я с ним. — Рафик-клоун набил рот опилками и поджег. И при каждом слове пламя вырывалось изо рта.

— И все равно не пойдем в цирк, ведь это все он будет показывать и там, — сказал Убай.

Мы пошли покупать мороженое. Я взял красное, Убай — желтое. Купили девятикопеечные. Мороженое нам дали в блюдечках.

Вокруг места выступления цирковых артистов был протянут канат. Многие зрители уже сидели, поджав ноги под себя, в ожидании представления канатоходцев. Здесь тоже есть свои музыканты — трубач, флейтист и барабанщик. Два клоуна, встав на длинные ходули, ходят вокруг и показывают причудливые трюки. Одного я узнал по колпаку с кисточкой. Это Бухбр-ака.

Мы с Убаем условились, что по возвращении в свою махаллю тоже сделаем себе такие ходули.

Шагать на ходулях не очень-то сложно. К тому же ты выше всех: идешь по улице — и заглядываешь во дворы соседей.

— Не покушать ли нам вареного гороха, а? — сказал Убай.

— Оставь! Только сейчас ели сметану. Лучше посмотрим картинки, — возразил я.

Брат Ильха́ма — чайханщик Ибра́й-Лысый — показывал картинки через бинокль. За показ двух картинок он брал по копейке.

Мы вдвоем с Убаем взяли в руки по биноклю и стали смотреть.

— Вот это французский император. Он здесь прогуливается с женой по улицам города. А это Халиф Султо́н Абдул-хами́д.

А вот те, кто пришел на вечернюю молитву в мечеть Суфи́я. Вот нищие окружили извозчика и просят милостыню. Вот афганский правитель — султан Абдурахма́н. Эта правительница Индии, дочь французского царя, прогуливается на слоне. Это те, которые прибыли на паломничество в Ме́кку. А вот бабка белого царя — Валентина Федоровна. Она недавно умерла от коликов в животе. Тут есть все. Все можете увидеть здесь!

Итак, мы «совершили» кругосветное путешествие и направились к восковому рынку. Тут мы заметили, как навстречу нам, поднимая пыль, шли дервиши. Они с пеной у рта читали су́ры из корана и устроили шум на весь базар. Мы тоже поплелись за ними.

Дервиши двинулись в сторону площади за базар. Оказывается, сегодня на этой площади должен выступить известный не только в Ташкенте, но и во всей Средней Азии Мадда́х-куса́ — рассказчик священных историй.

Дервиши сейчас выполняли роль глашатаев. Они встали в ряд перед собравшимся народом и, опершись на посохи, раскачивались и произносили бесконечное «хув, хув, хув…».

Откуда-то вынесли стул, поставили посреди площади и бросили на него шкуру. К нему придвинули табуретку, на которую поставили чайник с чаем, пиалу, лепешки и сладости.

Через некоторое время в круг вышел морщинистый безбородый старик лет восьмидесяти. Он был в рыжем халате. На голове большая белая чалма. Он сел лицом к востоку.

К дверям подошли двое молодых людей в легких белых накидках. Один постарше, с черной бородой, другой совсем юный. Это были ученики рассказчика Маддаха-кусы.

Маддах-куса выпил пиалу чая, встал и, опираясь на посох, обошел круг, пристально вглядываясь в лица собравшихся.

Мы с Убаем, расталкивая людей, пробрались вперед. Куса поднял руки и хриплым голосом обратился к присутствующим:

— Люди, не стойте на ногах, все садитесь. Нельзя стоять словно каменные боги язычников.

Торопясь, все с шумом опустились на землю. Мы тоже плюхнулись словно тяжелые мешки.

— Здоровья вам, учитель! — выкрикнули те два ученика Маддаха-кусы, как бы поддерживая его слова. Их голоса можно было услышать даже издали.

Куса продолжал:

— Следует знать, что здесь отовсюду собралось много мусульман: из Самарканда, из Бухары, Каттакурга́на, Ферганы, Ходже́нта. Я сам уроженец Бухары… Зовут меня Хаджи Наджмиддин ибн Салахитдин, сын знаменитого оратора времен святого Музаффа́ра. Семь поколений нашего рода служили роду великого Мавло́но. Наш род берет начало от одного из тимуридов — Хусаина Байкаро́. Ваш покорный слуга является семнадцатым внуком его величества. Если кто в этом сомневается, пусть лицо его почернеет, как казан, а душа горит, как угли в тандыре. Аминь!

— Аминь! — повторили ученики Маддаха-кусы.

— Теперь перейдем к рассказам. Аллах в священном писании советует своим рабам чтить и оберегать, во-первых, самого аллаха, который создал мир, по воле которого мы появились на свет. Мы должны всегда, каждый день, каждый миг, славить его в наших молитвах, в нашей религии.

— Правильно, мы обязаны!.. — крикнули ученики.

Старик остановил их жестом руки и продолжал:

— Во-вторых, мы должны творить молитвы в честь пророка Мухаммеда Мустафо́…

Дервиши начали было вторить ему. Муддах-куса снова поднял руку, остановил дервишей:

— В-третьих, чтить правящего нами высокопочтенного белого царя Николая Романова. В святейшем писании аллаха «Ассултон зиллуллохи фил арз» сказано, что царь на земле — это тень аллаха. Его светлость Николай — тень аллаха. Да благословит он нас!

— Да, он тень аллаха. Аминь! — кричали ученики.

Дервиши завопили:

— Султан — тень аллаха.

— Султан благословит нас.

Старец остановил их и продолжал свою речь:

— Пусть тысячелетия процветает трон Николая! Аминь!

— Аминь! — вторили ученики.

После долгих подобных восхвалений царю, аллаху он стал объяснять некоторые положения мусульманской религии и сам отвечал на свои вопросы.

Сколько раз надо мыть спину при купании?

Утром надо сначала обуть правый кавуш или левый?

Может ли сидящий на лошади первым поздороваться с сидящим на осле?

Вор — раб аллаха или нет?

Могут ли попасть в рай портные и парикмахеры?

Можно ли есть пищу из котла иноверца?

— Идем отсюда, — сказал Убай, — что тут интересного? Сейчас они начнут собирать деньги.

— Нет, еще не скоро. Вот когда он заговорит о каком-нибудь случае, то остановится на самом интересном месте и начнет просить деньги, а нетерпеливые слушатели, чтобы узнать, чем эта история кончится, начнут скорее раскошеливаться.

Маддах-куса так и поступил. Он начал рассказывать занимательную историю. Дойдя до самого интересного места, замцлчал. Потом обратился к собравшимся:

— Эй, мусульмане, если среди вас есть желающие иметь детей, состояние, хорошую жену, здоровье, я сейчас у аллаха попрошу за вас, и аллах мне не откажет. Во славу аллаха я попросил бы семьдесят лошадей. Но это слишком много. Зачем мне, бедняку, столько лошадей? Мне довольно и одной. Каждый знает, как в наше время трудно прокормить свою семью. И я согласен за остальные шестьдесят девять лошадей получить по рублю.

В учении Мухаммеда Мусы, есть слова: «Самое лучшее — жить средне». Мусульманин всегда сможет пожертвовать рубль. Так давайте же не задерживайте, если хотите дослушать мою повесть, покопайтесь в карманах…

Два его ученика обошли круг с тарелкой в руках. Какой-то байский сынок подвел к старику лошадь и узду передал ему в руки.

— Отец, я бездетный, помолитесь за меня. Может, сжалится аллах…

Старец повернулся лицом к востоку, вскинул белые глаза, поднял руки и торжественно произнес:

— Аминь! Эй, мусульмане, вы тоже скажите: «Аминь!» Со всех сторон послышалось разноголосое «Аминь!».

— О аллах, помоги этому мусульманину, пусть исполнится его желание. О аллах, не пожалей для него девять близнецов мальчиков и столько же девочек. И пусть будет свадьба за свадьбой. Аминь!

Из всех голосов выделялись пронзительные голоса учеников Маддаха-кусы. Они так визжали, будто кончиком ножа скребли по железу.

А вокруг перешептывались:

— Все делается только для показа. Лошадь-то эта всем известна! Ведь на этой лошади Маддах-куса давно ездит.

Ученики Маддаха-кусы чаще подходили к богато одетым людям. Сколько уж там собрали, не знаю: я не нанимался казначеем к ним. Но мы с Убаем поняли, что тут одна хитрость. И покинули это представление.

Время уже было обеденное. Перед тем как расстаться с Убаем, я попросил его никому в махалле не говорить, что он видел меня. Оставшись один, я почувствовал, что сильно проголодался, и подумал: «А, живем один раз, дай-ка хоть вдоволь пообедаю в чайхане Асра».

Но лысый Асра стал меня прогонять:

— Иди, иди своей дорогой! Здесь один чай, одна лепешка да сладости стоят четыре с половиной монеты. Здесь таким, как ты, не место. Иди, иди! Только насекомых разведешь.

— Асра-ака, у меня не только четыре монеты, но и рубль есть, не выгоняйте меня! Вот смотрите, если не верите, — показал я ему рубль.

— Откуда это у тебя? Ну ладно, заходи тогда…

Я вошел и сел на сури. Он мне принес чай, лепешку и сладости. Я с удовольствием пил чай, слушал болтовню попугая и песню Хамраку́ла Кори́ через граммофон. Один человек, прибывший сюда из кишлака, страшно удивлялся граммофону. Он долго думал и сказал:

— Если сказать, что там внутри люди, — ящик слишком маленький. Может, там шайтан? Но почему тогда он называет имя пророка Мухаммеда?..

Уже вечерело. Мне надо было спешить домой.

Я купил нужные вещи для Ходжи-бобо, индуса и вернулся в нашу чайхану. Откровенно говоря, мне уже надоело здесь жить. Я видеть не мог здешних завсегдатаев.

Ночью выпал первый снег, и я продрог. В полночь при свете семилинейной лампы я написал на бумаге из-под кузнецовского чая «Снежное письмо»[19].

На рассвете, когда Ходжи-бобо пришел из своего дома в чайхану, я вручил ему это письмо.

— Что это такое, сынок?

— Не знаю. Тут один передал для вас из Намангана.

— Ах да, наверное, от Маматризы́. Он в этом году хотел посеять мак для получения опиума.

Письмо он передал старику Мирсалиму, сидевшему в полузабытьи.

— Прочтите, мулла Салим, это от моего друга. Я не очень хорошо вижу в темноте.

Мулла Салим стал читать:

— Это же «Снежное письмо»!

— Вон как! — Его глаза полезли на лоб. — Ах ты змееныш! Кто тебе его дал? Почему ты его не поймал? Мы бы его посадили на осла задом наперед, вымазали бы лицо сажей и прокатили бы по площади. Нет, только подумайте: и кто может так подшутить над стариком?! Эй, что ты там притих, словно кот бакалейщика? — крикнул он, обернувшись в мою сторону. Потом снова обратился к мулле: — Читайте дальше, мулла Салим. Будь что будет.

Мулла Салим, запинаясь через каждое слово, все повторяя «так-так», начал читать.

Ходжи-бобо сначала поддакивал ему. Когда мулла Салим дошел до того места, где написано: «Я желаю, чтоб аллах вас принял за своего святейшего раба, семь раз ходившего в паломничество в Мекку», он даже прослезился. А когда он услышал, что там подписано: «Ваш ученик-сирота», совсем разомлел.

— Это ты писал? Как ты меня растрогал, просто душа разрывается! — Он снял поясной платок, вытер глаза и ушел к себе домой.

Ходжи-бобо возвратился с бархатной стеганой шапкой в руке.

— На, надень это, сынок! Ну, сложи ладони, давай помолимся, чтобы ты тоже дожил до моих лет. Будем здоровы — еще и халат купим.

Видимо, молитвы Ходжи-бобо сбылись: индус подарил мне свой старый индийский халат, широкий, без рукавов. Он мне был длинен, и пришлось его укоротить.

На ногах опорки, на голове бархатный колпак, на плечах широкий индийский халат, перехваченный ремнем. Хотя я выглядел словно огородное пугало, но бегал по чайхане и прислуживал гостям.

В холодный день, когда еще не было посетителей, я в мангалке разжег огонь. Когда угли были готовы для кальянов, я взял пузырек из-под наса, наполнил холодной водой и, крепко заткнув его, зарыл в золе.

Один за другим стали приходить посетители. Они расселись вокруг мангалки и начали завтракать.

Тут, как всегда, сидели мулла Салим, Султан-Курносый, индийский меняла и Ходжи-бобо.

Разговор зашел о войне.

— Гермон этот, оказывается, проклятие какое-то! — сказал мулла Салим.

— Правильно, — подтвердил меняла.

«Наверно, вода в пузырьке уже нагрелась», — подумал я.

— Говорят, он летает на какой-то страшной машине! — сказал Султан-Курносый.

— О аллах! — вздохнул индус.

«Наверное, вода уже кипит», — подумал я.

— Говорят, он сбросил снаряды на Францию! — сказал мулла Салим.

В это время пузырек, словно банный котел, со страшной силой взорвался. Треснула и мангалка. В чайхане ничего не стало видно. Все застлало золой и пеплом. Когда все это немного осело, Ходжи-бобо и Султан-Курносый на четвереньках ползали по комнате.

Меняла и мулла Салим лежали без чувств.

Я стал брызгать водой им в лицо. Индус наконец пришел в себя, а мулла Салим еще был в беспамятстве.

Совершенно обалдевший Ходжи-бобо проклинал и Германию и Николая.

Когда мулла Салим пришел в себя, встал, покачиваясь, на ноги.

— Что случилось? — спросил он.

— А ну вас! — рассердился Ходжи-бобо. — Все из-за вас вышло. Я же говорил вам — не вмешивайтесь в правительственные дела.

А Султана-Курносого и след простыл.

Никто из них не мог понять, отчего произошел взрыв. Они все разбрелись по своим углам подальше от мангалки и старались не глядеть друг на друга. Все были в растерянности. Наконец Ходжи-бобо заметил меня:

— Эй, что ты там нахохлился, как фазан! Иди, убери тут все.

Когда я уже вынес мангалку и стал сметать золу с пола, с двумя полицейскими вошел Султан-Курносый. Он указал пальцем на место, где стояла мангалка, и сказал:

— Бомба упала сюда! — и еще добавил, указывая на муллу Салима: — А бомбу бросил он!

Начался обыск. Все переворошили. Расспрашивали обо всех и обо всем, вплоть до покойной бабки Ходжи-бобо и муллы Салима. Кроме двух фунтов опиума, ничего не нашли.

— Хорошо, — сказал младший полицейский, — взрыв, происшедший здесь, не подлежит законному разбирательству. Наверно, кто-нибудь из мальчишек подшутил.

Все оглянулись на меня.

Ходжи-бобо погладил свою бороду.

Полицейский продолжал:

— Но, Ходжи-бобо, вы должны пойти с нами и объяснить полицмейстеру вот про это, — сказал он, указывая на опиум.

— Не гневайте аллаха! Зачем меня под старость лет тащите к таким начальникам? Это не мое, мне оставили на хранение.

Мулла Салим, индус и я стали защищать старика:

— Оставьте его. Да прибудет ваш успех, да пусть здравствует века белый царь, — молили мы полицейских.

Ходжи-бобо покопался в боковом кармане, достал горсть денег и протянул им:

— Хоть и мало, примите это, родные.

Полицейские переглянулись.

— Хорошо, но чтоб этого больше не было. Мы щадим только вашу старость…

— Спасибо, спасибо! — поклонился им Ходжи-бобо.

Когда полицейские вышли, Ходжи-бобо в изнеможении плюхнулся на сиденье.

— Уф, пронесло! Эй, шайтан, сколько ты мне вчера дал денег? — спросил он меня.

— Семь рублей с копейками.

— Слава аллаху, дешево отделался! Теперь ответь мне: это все твои проделки?

— Чтоб умереть мне!..

— Из мальчиков кто-нибудь заходил сюда?

— Не заметил.

— Да… так, — сказал Ходжи-бобо. — Теперь ты одет, сыт и стал с жиру беситься. Не заметил, говоришь, щенок! — Он встал, поднял щипцы и ударил меня несколько раз по спине.

Я сел в углу и горько заплакал. Воцарилась тишина. Меняла ушел на базар. Мулла Салим сел мастерить бумажные цветы на свадьбу какого-то бая. Ходжи-бобо ушел к себе.

С этого дня Султан-Курносый ни разу не приходил в нашу чайхану.

Все стало на свои места, только подозрение с меня не снималось.

Однажды, когда курильщики опиума вышли погреться на солнышко, на них упали два дерущихся кота.

Людям показалось, что на них напали тигры, и у них от страха чуть желчные пузыри не полопались.

Все дело в том, что посетители опять подумали, будто это мои проделки. Ничего нет хуже, когда на тебя напраслину возводят. Я решил во что бы то ни стало бежать отсюда. Но денег, которые дал мне индус, было недостаточно.

Утром я вскочил и вышел во двор, умылся и поставил самовар. Проснулись мулла Салим и индийский меняла.

Я протер чайник и поставил рядом с самоваром. Все было готово к приходу Ходжи-бобо. Он не заставил себя ждать и вошел, напевая что-то и покашливая.

— Ассалям алейкум, джигит! — поздоровался он со мной.

— Самовар кипит, Ходжи-бобо. Если дадите чаю, заварю.

Он отыскал в связке ключ от ящика и направился отпирать его. Ящика на месте не было.

— Ия! — удивился Ходжи-бобо. — Ты ящик клал под голову? Молодец, сынок, молодец.

— Нет, Ходжи-бобо, я не клал его под голову. Поищите лучше.

— Что-что?.. — Глаза Ходжи-бобо стали круглые. — Мулла Салим, а вы не видели?

— Вчера вечером видел: вот здесь стоял.

— Здесь его нет, — ответил Ходжи-бобо чуть не плача. Потом взглянул на меня. — Эй, несчастный, а ну подумай хорошенько: может, ты убрал куда?

— Нет, Ходжи-бобо, я не трогаю ваши вещи. Поищите лучше.

— Он же не птица, чтобы мог улететь куда-нибудь. И не жаба, чтоб уйти в какую-нибудь дыру. Найди сейчас же, проклятый! Грешно шутить со старшими.

— Разве я с вами шутил когда-нибудь, Ходжи-бобо?

— Заходил сюда кто-нибудь после меня?

— Даже птичка не залетала.

Тут началась суматоха. Ходжи-бобо закрыл дверь чайханы и стал переворачивать все вещи. Он даже заглянул под одеяло и в самовар. Потом он взял щипцы и два раза прошелся по моей спине. Я заплакал. Наконец все устали. Ходжи-бобо сел на свое место и зло посмотрел на меня.

— Эй, проклятье твоему отцу! Что стоишь, как жалкий веник? Говорят: «Если выкормишь маленького ягненка, будешь салом сыт, если сироту — кровью захлебнешься». С тех пор как ты, несчастный, поселился в моем доме, — одно невезенье. Если ты этот ящичек отнес куда-нибудь — пока не поздно, верни, и разговор на этом будет закончен. Но знай, я могу подать в суд и семь шкур с тебя сниму.

— Нет, Ходжи-бобо, — сказал я со слезами на глазах, — раньше я вас вызову к казию. Вот уже четвертый месяц я служу у вас и заработал только вот эти опорки и старый колпак. Несмотря на то что я сирота, вы обижаете меня и бьете. За службу вы не платите. Где это писано: в каком шариате, в каком законе? Нет, это я вас вызову к казию.

Слушая мои слова, Ходжи-бобо даже задрожал:

— Ах так? Пусть и соль в моем доме не пойдет тебе впрок! Вот как заговорил… Сгинь сейчас же! Чтоб ноги твоей здесь не было. Если я тебе что-то должен, получишь на том свете. Такова воля аллаха!

— Оставьте, Ходжи-бобо, — сказал мулла Салим, видно боясь большого шума. Потом обратился ко мне: — Ты тоже прикуси язык. Лучше скажи, кто мог взять этот ящик.

Индийский меняла сидел молча; ему, видимо, было жаль меня. Он поглаживал бороду и плакал.

— Бедный мальчик! Проклятое сиротство! Ходжи-бобо, я заплачу вам. Сколько дать?

— Да оставьте свои «сколько»! — прервал его грубо Ходжи-бобо и обратился ко мне: — Скажи, на кого ты думаешь?

— Трудно наговаривать на других, но думаю, что это дело рук того курносого, который приводил полицейских. Он сейчас ненавидит вас и муллу Салима. И поэтому решил насолить.

— Гм, значит, так? Проверим. Он никуда не денется.

Поздним вечером я собрал все свои деньги, спрятанные под одеялом, и стал зашивать под ворот халата.

Тут надо мной выросла фигура Салима-муллы.

— Что ты тут делаешь, сынок?

— Выгнать вы меня выгнали… Хотите, чтоб я такой драный вышел на люди? Надо же кое-где залатать!

— Я все хотел тебе бумажного змея смастерить. Нет китайской бумаги. Не везет тебе. — Потом шепотом добавил: — Ночи сейчас лунные, не жди утра. Попрощайся и иди. Ходжи-бобо согласен. Ему больше нравятся люди, на которых он не тратится.

Я понял «доброту» Салима-муллы, который заботился не обо мне, а в первую очередь о Ходжи-бобо.

— Если вы так считаете, я сейчас же отправлюсь в дорогу.

В честь освобождения с этого проклятого места на прощание я сходил и умылся.

Вышел из вонючей чайханы и глубоко вдохнул свежий воздух. Теперь я чист, свободен, легок, как птица, на душе светло, как на заре. Все четыре стороны открыты.

Только в какую сторону мне идти?.. Этого я еще не знал.

Повесть печатается в сокращенном варианте.

Рамаза́н — мусульманский пост, во время которого верующим запрещается есть и пить от зари до зари.

Тандыр — круглая глиняная печь, в которой пекут лепешки.

Самса — треугольный пирожок с мясом.

Праздник дыни — устраивается в день снятия первого урожая дыни, сопровождается музыкой, песней, угощением.

Мочалов — полицмейстер старогородской части Ташкента.

Са́рты — так до революции презрительно называли узбеков.

Тыквя́нка — посуда из выдолбленной тыквы.

Шурпа́ — картофельный суп с мясом.

Вынесут ногами вперед — то есть пусть умрет. Ногами вперед выносят покойников.

Аза́н — призыв к молитве.

Джугара́ — растение из семейства злаковых (сорго).

Хоша́р (помочь) — помощь.

Суфи́ Аллая́р — поэт XVII века.

Су́ри — широкая деревянная кровать.

Нас (нос) — особо приготовленный табак, закладываемый под язык.

Гермон — Германия.

Хайроплан — искаженное «аэроплан».

«Снежное письмо» (корхат) посвящается первому снегу. Тот, кому оно вручается, обязан угостить или сделать подарок подателю письма.