О Варшавском восстании 1944 года за последнее время написано достаточно много. Выходили десятки книг, сотни статей, воспоминаний и интервью с самыми разнообразными участниками этого события.

Приложили руку к этому и польские киношники. Тема оказалась весьма благодатной, да и сами фильмы были сделаны талантливо. Прекрасные актеры великолепно показали героизм польского народа, его способность к самопожертвованию и подвигу во имя свободы отчизны.

Не показали авторы фильмов только одного: почему же проиграли такие прекрасные люди и настоящие герои? Кто виноват в поражении восстания?

Этот самый важный вопрос старательно обходится в большинстве публикаций, посвященных восстанию, и совершенно забыт в фильмах. Видя героическую борьбу повстанцев, зритель получает довольно сильное эмоциональное воздействие, ему кажется, что все было прекрасно спланировано и первое время шло отлично, но русские не захотели помочь, и немцы жестоко подавили восстание польских патриотов.

О том, что это восстание было чистейшей политической авантюрой группы проигравшихся политиков, в Польше сегодня просто боятся говорить. Вспоминают об отдельных эпизодах, но никто не говорит о самом главном: зачем было устроено это восстание, за что погибли более двухсот тысяч (!) варшавян, кто толкнул их на эту авантюру, какую пользу она принесла польскому народу.

Ведь по сути это был тот же бездарный и совершенно неорганизованный бунт, что и январское восстание 1863 года. Это было восстание обреченных.

И, как и в том бунте, пострадали в основном его рядовые участники, искренне поверившие пылким речам политических демагогов.

Историкам хорошо известны подлинные причины Варшавского восстания, но рядовой читатель все еще находится под влиянием популярной пропагандистской литературы и действительно талантливых, но не передающих всей правды фильмов.

В конце 1943 года проблемы послевоенной Европы стали все больше заботить англичан, военный кабинет Черчилля.

Если в 1941 году еще были серьезные опасения, что, в случае поражения России, неминуем и разгром Англии, то вскоре, однако, стало ясно: Советская Россия оказалась куда сильнее, чем думали, и мощь ее все возрастает…

И то, что казалось таким отдаленным еще год назад, требовало сейчас немедленного вмешательства. Теперь приходится страшиться не поражения России, а ее сокрушительной победы над фашизмом…

В связи с этим положение в Польше все больше тревожило Лондон и Вашингтон. Советские армии вплотную приблизились к польским границам, и теперь нельзя было медлить ни одного дня. Невозможно было допустить, чтобы страна ушла из-под влияния Запада. Как и до войны, Польша должна быть первым и главным заслоном от большевистской опасности. А сейчас, с приближением советских войск к старой границе, эта опасность с каждым днем возрастала.

Было совершенно ясно всем: большевики не должны проникнуть в Европу. Это станет угрозой для всей цивилизации. Но если же в Польше придут к власти сторонники довоенного режима, то вступление русских в Европу будет затруднено, считали англичане.

Значит, надо немедленно предпринять практические шаги в этом направлении и действовать решительно. Время, время…

Советские войска уже завязали бои на территории Польши.

Впрочем, попытки остановить русских в их триумфальном наступлении уже делались и раньше.

Первой из них был разработанный Черчиллем «балканский вариант». Выглядел он красиво: англо-американские войска высаживаются в Греции и острым клином стремительно идут на север — занимают Вену, пересекают Польшу и доходят до Балтики, ставя на пути большевистских орд непреодолимый заслон европейской цивилизации.

Серьезного противодействия германских войск не ожидалось — их там было мало, а итальянцев и венгров, союзников Гитлера, в расчет можно было не принимать — это не вояки…

В качестве ударной силы можно использовать армию Андерса, предусмотрительно еще в 1942 году выведенную из России. В конце концов именно англичане настаивали на ее эвакуации, не зря они так заботились о ней, даже форму полякам сшили из своего добротного сукна, но по их образцам — по головке погладили…

Только вот в ответ на предложение Черчилля произвести высадку десанта в Истрии, захватить Триест и вторгнуться с юга в Центральную Европу Рузвельт с иронией ответил: «Я всегда помню элементарное правило геометрии — прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками».

Этим американский президент подчеркнул, что он настаивает на вторжении в Южную Францию.

Так рухнул первоначальный план Черчилля прорваться на Вену и дальше на север, к Балтике, чтобы оказаться там раньше русских.

В Лондоне рассматривались и другие варианты. Нелишним казалось создать на востоке Европы некое новое славянское государство, естественно, под руководством Великобритании. Это стало бы новым воплощением старой идеи о создании «санитарного кордона» против большевиков.

Базой такой федерации, враждебной Советскому Союзу, могли бы быть Польша и Чехословакия. Оба эмигрантских правительства этих стран ютятся в Лондоне и получают здесь жалование. С ними будет договориться легко…

Такое новообразование Черчилль, не открывая, естественно, его враждебности к СССР, назвал «объединением Придунайских стран». Он огласил эту идею на Тегеранской конференции глав трех государств, одновременно предложив после войны передать Восточную Пруссию Польше.

Сталин прекрасно понял затаенное желание британского премьера и решительно ему воспротивился. Советского лидера поддержал и Рузвельт. Единственное, на что пошел Сталин тогда, это поделить территорию бывшей Восточной Пруссии между СССР и Польшей. Это не отвечало желанию Рузвельта, но он согласился со Сталиным.

Затем появился и еще один план, выдвинутый какими-то горячими головами: высадить в Польше британский воздушный десант. Но эту идею даже не стали обсуждать на заседании военного кабинета — практически осуществить ее было невозможно, десант был бы сразу же уничтожен после приземления, ведь поддержки ему оказать было нельзя.

Оставался единственный вариант — опередить русских и захватить Варшаву внутренними польскими силами. Нельзя допускать, чтобы правительство во главе с Берутом, созданное в Люблине, обосновалось в Варшаве. Давно известно, что власть принадлежит тем, кто занимает здание правительства…

Значит — придется делать ставку на «здоровые силы» Польши, как с пафосом любили называть себя польские эмигранты в Лондоне. Именно теперь особенно пригодится эмигрантское правительство, уютно угнездившееся в Лондоне. Его вполне можно считать «здоровыми силами», враждебными Советскому Союзу. Оно здесь, под рукой, и вполне доказало свою послушность и управляемость.

На этом варианте решили и остановиться.

В Лондоне очень надеялись, что русские вряд ли подозревают, какая пилюля ожидает их в Варшаве. Генерал Коморовский получит задание поднять там восстание, как только русские войска приблизятся к городу.

Черчиллю нравилось и поведение премьера Миколайчика: он ведет себя как дрессированный пес. К приходу русских в Варшаве будет существовать правительство, угодное Лондону. Надо только заранее послать в Варшаву нескольких будущих министров…

Все это, конечно, хорошо, но теперь надо думать о том, как воспрепятствовать вступлению русских в Польшу. И здесь главным инструментом должно стать польское эмигрантское правительство. В последний момент оно станет у власти в Варшаве. Эту идею английский премьер еще в 1943 году изложил польским эмигрантам.

И Миколайчик, и Сикорский поняли Черчилля с полуслова. Такие вещи им не нужно долго разъяснять. Хорошо подготовленная польская эмигрантская почва с восторгом приняла брошенные в нее Черчиллем семена. Вскоре они дали богатые всходы.

В польском подполье, в стране тоже понимали, что международная обстановка стремительно меняется. И реальность происходящего совершенно не соответствовала прогнозам лондонских эмигрантских политиков. У руководителей подполья появились серьезные опасения относительно своего ближайшего будущего.

Еще 19 июня 1943 года, незадолго до своего ареста гестапо, командующий АК генерал Ровецкий (Калина) отправил Верховному главнокомандующему польскими вооруженными силами генералу В. Сикорскому очень важное письмо, касавшееся польско-советских отношений. Он писал:

«Я отдаю себе отчет в том, что политические обстоятельства могут вынудить Правительство заявить о желании достичь договоренности с Россией даже при отсутствии веры в возможность таковой в данный момент. Считаю, что эта готовность к соглашению должна поддерживаться решительной позицией Государства, что соглашение возможно только в случае признания наших восточных границ до 1939 года, а также обеспечения полного суверенитета Речи Посполитой…

(Интересно, кто же будет обеспечивать этот «полный суверенитет»? Лондонские господа в потертых фраках?) …

С чисто военной точки зрения, необходимо, скорее всего, готовиться к худшей для себя возможности, а именно видеть в России, скорее всего, нашего врага, а не союзника. Единственной целесообразной и обоснованной позицией в отношении к России является, кроме того, и наша реально существующая оборонительная позиция, а именно, принципиально враждебная…

Калина».

В ответ на это послание польское эмигрантское правительство в Лондоне направило генералу Ровецкому директиву, в которой говорилось, что если советские войска, изгоняя оккупантов, войдут в пределы границ Польши, то «вступление Красной Армии как враждебный акт должно встретить с нашей стороны вооруженный отпор».

Вследствие этого Ровецкий издал приказ, в котором ставилась задача:

«…задержка продвижения русских войск путем уничтожения коммуникаций вплоть до линии Вислы и Сана;

борьба везде, где будут существовать для нас хотя бы минимальные шансы;

там, где этих шансов не будет, оставлять в подполье вооруженные отряды, готовые к выступлению против России в нужный момент по приказу главнокомандующего».

Во исполнение этих распоряжений в тылу советских войск были оставлены ушедшие в подполье части АК и несколько десятков подпольных радиостанций.

Но дело опять застопорилось. Привести в действие подобный приказ оказалось почти невозможно. А чуть позднее судьба генерала Ровецкого стала стандартной для руководителей польского пролондонского подполья. При помощи агентов, обильно внедренных в руководство АК, его арестовали и поместили в концлагерь Заксенхаузен.

Там с ним стала проводиться определенная работа. Убежденность польского генерала в том, что у Польши и Германии один враг — Россия, очень нравилась немцам.

Ровецкому приказали составить письменную справку о деятельности и структуре АК. Это было нужно Гиммлеру — он уже тогда задумывался о создании отрядов вервольфа — немецких партизан.

Польский генерал образцово выполнил задание; он надеялся, что с немцами, как и раньше, АК найдет общий язык.

Но о возне с поляками узнал Гитлер, и Гиммлеру пришлось отказаться от тесного сотрудничества с АК. Ровецкий стал больше не нужен, и его весьма буднично пристрелили.

Новый командующий АК генерал Бур во всем следовал линии своего предшественника. На одном из подпольных совещаний осенью сорок третьего года он призывал:

«Чем дальше находится русская армия, тем лучше для нас. Мы не должны поднимать восстания против Германии до тех пор, пока она держит русский фронт, а тем самым и русских вдали от нас…

Следующим выводом является то, что мы должны быть готовы оказать вооруженное сопротивление русской армии, вступившей в Польшу… Мы хотим избежать борьбы с немецкой армией… В данном случае ослабление Германии как раз не в наших интересах».

И генерал Окулицкий, начальник запасного штаба Армии Крайовой, созданного на случай провала генерала Бура, дал в это время следующую директиву командирам подпольных частей:

«Всем вашим подчиненным должно быть разъяснено, что большевики продолжают оставаться врагами Польши. Они хотят превратить Польшу в свою республику, чтобы потом сослать всех поляков в Сибирь».

Через своих агентов эту директиву получило и гестапо, чему очень обрадовалось.

Были и другие донесения в Лондон о деятельности Армии Крайовой и положении в стране. Новый командующий АК генерал Бур-Коморовский с тревогой сообщал:

«Сильная агитация с помощью ППР и московской радиостанции им Костюшко направлена на уменьшение доверия польского народа правительству Речи Посполитой и союзникам. Все отчетливее пропагандируется лозунг строительства Польской Республики при помощи войск Сталина и включения Польши в рамки СССР.

…Резко усилилась деятельность советских партизанских отрядов. Значительная часть восточных областей (Новогрудская, Виленская, Полесье) захвачена советскими отрядами… Они хотят произвести впечатление, что данные области управляются ими, а не немцами.

Неоднократно отдельные партизанские отряды ищут контактов, пробуют наладить взаимодействие с отрядами Вооруженных Сил в стране. Большая группа советских партизан, именуемая «Бригада В. Ленина», даже начала переговоры с командованием округа Новогрудек об организации тесного взаимодействия. С аналогичным предложением выступили также отряды советских партизан на территории Виленского округа…

Для направления подобных акций по правильному пути командирам Виленского и Новогрудского округов отдан специальный приказ (от 30.6.43), четко определяющий условия возможного сотрудничества, в частности:

А) сотрудничество с советскими партизанами возможно только как локальное взаимодействие против общего врага — немцев (или Германии);

Б) советские партизаны обязаны рассматривать нас как единственных и законных хозяев этих территорий, составляющих часть Республики;

Г) советские отряды должны вести себя в Польше как в союзническом государстве и прекратить всякие выступления против польских граждан;

Д) только в такой плоскости может вестись разговор о взаимных услугах по вопросам:

— предупреждения о немецких акциях,

— информирования о немецких отрядах, полиции, жандармерии и гестапо,

— взаимном обеспечении».

Этот документ не просто удивляет — он поражает. До какой степени надо не ориентироваться в обстановке, не знать реального положения вещей, чтобы писать подобные бумаги. И, естественно, советские партизаны, ознакомившись с этими «требованиями», просто перестали иметь дело с аковцами, поскольку никакой реальной пользы в борьбе с немцами от этих людей они не видели. Да и какая может быть польза от нескольких болтунов, выдающих себя за власть и по-тихому прислуживающих гитлеровцам?

Поэтому в конце своего послания Коморовский с грустью и горечью констатирует:

«После уточнения наших позиций о взаимодействии с советскими партизанами и временного, с учетом военных действий, разрешения их пребывания на наших землях на условиях союзнических отрядов, представители советских партизан прервали начатые с нами переговоры».

Вот уж верно! Кому охота вести переговоры с идиотами, воображающими себя хозяевами страны и прячущимися по лесам и хуторам? Они, видите ли, должны дать свое разрешение на пребывание советских партизан в этой местности!

Весной 1944 года с аэродрома Бриндизи в Южной Италии поднялся английский самолет. Через несколько часов он был уже в районе Варшавы. Стояла глухая ночь. Штурман дал сигнал, и группа парашютистов покинула самолет. На земле их встретили связные из Армии Крайовой и доставили в варшавский пригород на нелегальную квартиру.

Это были лондонские министры. Вместе с ними в Варшаву прилетел английский советник, выдававший себя за летчика, бежавшего из немецкого плена.

К приходу во власть эмигрантское правительство готовилось само и активно. Конечно, не обошлось тут и без традиционного шляхетского хвастовства. Лондонцам не терпелось показать, что они располагают собственной и значительной вооруженной силой.

Ведь уже к концу 1940 года мелкие группы и организации, имевшие связь с лондонскими поляками и им подчинявшиеся, стали называться «лондонским правительственным подпольем», а самые развязные эмигрантские публицисты даже выдумали хлесткое название — «польское подпольное государство».

Это виртуальное псевдогосударство состояло из трех основных элементов: военной организации (Союз вооруженной борьбы — Армия Крайова), структур подпольного государственно-административного аппарата и некоторых патриотических, чаще всего молодежных, организаций.

Подпольной жизнью должна была руководить Делегатура правительства в стране, представляющая собой законспирированный административный аппарат.

По польской традиции в этой подпольной администрации были представители всех крупных довоенных политических партий. Естественно, что и сюда они принесли свои партийные разногласия, споры и склоки.

Но все эти организации провозглашали громкие общепатриотические лозунги, призывавшие к борьбе с оккупантами за независимость, что обеспечивало им поддержку разных слоев населения и общественных классов.

Особенно подобные громкие слова действовали на политически незрелую, но патриотически настроенную молодежь.

Принципиальной целью АК была подготовка условий для захвата власти в освобожденной Польше эмигрантским правительством. И самым удачным способом достижения этой политической цели считалось всеобщее восстание, которое должно начаться по приказу Главной комендатуры АК.

Руководство АК слишком долго рассчитывало на повторение ситуации конца Первой мировой войны. Наивно предполагалось, что немцы будут разбиты на Западе и их деморализованные войска покинут польские земли. Как в ноябре 1918 года.

Но летом 1943 года всем стало совершенно ясно, что фронтом, который принесет освобождение Польше, будет Восточный фронт. Это совершенно решительно подтверждали и штабы союзников, признавая польскую территорию частью стратегической территории Красной Армии, с которой и следовало согласовать сферу деятельности АК и от которой можно было получить непосредственную помощь.

Несмотря на явную необходимость приспособить свою деятельность к совершенно новой ситуации, доктрина двух врагов являвшаяся идеологическим компасом руководящих кругов пролондонского подполья, была не только не отброшена, но даже и не пересмотрена.

Осенью 1943 года руководство АК, понимая, что им это не по силам, решило изменить план, заменив всеобщее восстание рядом усиленных военно-диверсионных действий (план «Буря»). План, составленный в тиши лондонских кабинетов, был строен, конкретен, даже красив, но — совершенно нереален.

Согласно этому плану, объектами ударов должны были стать последние части немецких войск, изгоняемых с польской земли Красной Армией.

Политической целью плана были захват местностей и важных территорий до вступления туда советских войск и появлении перед ними в роли хозяев этих территорий представителей лондонского правительства.

Это был более узкий проект, чем предыдущий план всеобщего восстания, он постепенно должен был охватывать районы перемещающегося фронта, захватывая освобожденные местности.

План предусматривал, что после отступления немцев из небольших польских городов и селений и до того, как туда войдут советские войска, надо установить там власть эмигрантского правительства. Пришли русские — а мы уже тут, мы — начальство. И без нашего разрешения — ни-ни…

Идиотизм этого плана был непонятен только в лондонском «польском гетто».

Поскольку цель была определена достаточно точно, из этого вытекало задание организации текущей организационно-учебной борьбы, т. е. ее преимуществом над настоящей реальной борьбой. Как это должно теперь происходить, четко было объяснено в одном из номеров вестника АК «Информационный бюллетень» от 11 февраля 1943 года.

Именно в этом выпуске появилась программная статья «С оружием к ноге».

Однако тактика выжидания совершенно не соответствовала всеобщему желанию активной борьбы молодых солдат польского подполья.

И это несоответствие политических целей начальников желанию солдатских масс было особенно заметно в связи с призывами левых сил активно бороться с оккупантами.

Это быстро поняли в лондонском «польском гетто». В «Информационном бюллетене» от 1 апреля 1943 года появилась следующая программная статья «Вооруженная акция? Да — но ограниченная!».

Возникла и новая идея: вернуться к власти в Польше с помощью англичан. Пусть они окажут мощный нажим на Сталина, предъявят ему ультиматум — польское эмигрантское правительство из Лондона должно переместиться в Варшаву и принять власть. А русские пусть продолжают воевать с немцами, заливая кровью европейские поля, полякам до этого нет никакого дела.

Лондонским полякам очень хотелось вернуться в Польшу на белом коне победителя. И, по их мнению, путь для этого был только один: надо, чтобы Черчилль предъявил ультиматум Сталину об их возвращении во власть.

Вариант очень заманчивый, но его осуществление было возможно лишь при одном условии: сам Черчилль должен выступить с таким ультиматумом к Сталину — вернуть эмигрантских министров к власти.

Но Черчилль-то знал прекрасно, что Сталин не отдаст Польшу этим жалким лондонцам, этому коллективному Никодиму Дызме[1].

Черчилль был реальным политиком, хотя иногда его прагматизм граничил даже с цинизмом. И в этом направлении шла его политика сотрудничества с советским союзником.

Реальную цену своим польским лондонским союзникам англичане прекрасно знали. Их уже не удивляли кичливое хвастовство и непомерные амбиции проигравшихся польских политиков. Но, когда те перебирали меру, англичане реагировали достаточно остроумно.

В январе 1944 года всю британскую печать обошла злая карикатура, представляющая наступающих через снежные сугробы измученных в боях советских солдат — и закутанного в теплую роскошную шубу поляка, загораживавшего им путь и державшего в руках целую кипу карт, меморандумов и пактов.

Это была прекрасная иллюстрация к средневековому шляхетскому «Не позвалям!». Главари польской эмиграции на эту карикатуру никак не отреагировали, скромно промолчав. И это было понятно: у польского правительства для скромности были все основания.

Однако отмалчивались они недолго. Не могли они уняться. С настойчивостью, достойной лучшего применения, они продолжали бомбардировать английский кабинет своими требованиями. В конце концов Черчиллю это надоело.

И 7 января 1944 года, чтобы приструнить своих польских клевретов, премьер направил специальную записку по этому вопросу в английский МИД.

В ответ на польское давление и шантаж премьер-министр Англии заявил довольно жестко:

«…Без русских армий Польша была бы уничтожена или низведена до рабского положения, а сама польская нация стерта с лица земли. Но доблестные русские армии освобождают Польшу, и никакие другие силы в мире не смогли бы этого сделать… Он (поляки), должно быть, очень глупы, воображая, что мы собираемся начать новую войну с Россией ради польского восточного фронта. Нации, которые оказались не в состоянии защитить себя, должны принимать к руководству указания тех, кто их спас и кто предоставляет им перспективу истинной свободы и независимости».

Получив такое послание, лондонцы несколько притихли, и главными аспектами деятельности АК стали обучение кадров, саботаж и разведка в пользу союзников (англичан исключительно), а с весны 1943 года — ограниченные партизанские и диверсионные действия; в основном — в характере самообороны, а в городах — отдельные покушения.

Этой ограниченной борьбой руководил созданный в конце 1942 года специальный отдел, названный «Руководство диверсиями» (сокращенно — Кедыв), его личный состав набирался, в основном из молодежи — активной, патриотичной и политически совершенно невинной.

Они слепо верили своим наставникам. Особенно «хорошо» эти ребята проявили себя в день начала Варшавского восстания. Они вламывались в квартиры, где находились семьи немцев и украинцев — отцы по тревоге заняли свои боевые посты, — и вырезали всех поголовно — не щадя ни женщин, ни детей. Действовали только холодным оружием — патроны надо было беречь, их было мало.

Получив щелчок от Черчилля, лондонские поляки метнулись за помощью к Соединенным Штатам, послав туда специальную делегацию во главе с новым премьер-министром.

Миколайчик в тот момент чувствовал себя крупным, исторической величины, политическим деятелем, спасителем несчастного отечества. Сколько их уже было в польской истории!

С поездкой в США польский премьер очень торопился — стало известно, что в ближайшее время в Москву на переговоры отправляется американский госсекретарь Хелл. Это надо было использовать.

Перед самым отъездом Хелла в Москву в госдепартамент явился польский посол Цехановский. Он передал американцам меморандум правительства Миколайчика.

Госсекретарь США Хелл летел в Москву вместе с министром иностранных дел Великобритании Иденом и прямо в самолете познакомил англичанина с содержанием документа.

В меморандуме высказывалась мысль, что для послевоенной Европы будет крайне нежелательным вступление советских войск в Польшу. Чтобы предупредить это, авторы меморандума предлагали заранее разместить там англо-американские части.

Для этого следовало договориться с русскими, нажать на них, пригрозить, что в случае неблагоприятного ответа может задержаться открытие второго фронта, прекратятся военные поставки…

Идею эту польские деятели подавали под лозунгом: «Все ради Польши, ради Польши»… Верили ли они сами в эти заклинания?

Короче — надо перебросить войска союзников в Советскую Россию. Пусть они вступят в Польшу хотя бы одновременно с русскими. Так сказать, символически…

Американцам идея понравилась, но на московском совещании советская сторона наотрез отказалась даже вести переговоры на эту тему.

Впрочем, американцы и сами давно втайне вели подготовительную работу по проникновению в Польшу и противодействию советскому там влиянию.

Уже в конце 1942 года в США началась активная подготовка агентов для заброски в Польшу.

Довольно типичной была в этом отношении история двух молодых поляков, американских граждан. Когда в конце 1941 года США вступили в войну, их призвали в армию, а затем зачислили на курсы, организованные Управлением стратегических служб. Там их стали обучать в качестве радистов для нелегальной заброски в Польшу.

Курсантов обучали прыжкам с парашютом, приему и передаче радиограмм. Им читали лекции по истории Польши с националистических, антирусских и антисоветских позиций. Преподаватели объясняли, что польское эмигрантское правительство в Лондоне добивается, чтобы в результате этой войны с помощью Англии и США была создана «Великая Польша — от моря и до моря».

Нескольких учащихся курсов так возмутили эти действия, что они решили в знак протеста прервать учебу и хотели подать рапорты командованию с просьбой их отчислить.

Но затем приняли другое решение. Двое курсантов пришли в советское посольство в Вашингтоне и принесли карту такой «Великой Польши», в которую включались не только Западная Белоруссия и Западная Украина, но и большая часть Южной Украины, в том числе вся Одесская область.

Все эти фантастические планы польских националистических руководителей вызвали особое возмущение у двух молодых поляков, пришедших в посольство.

Когда Япония атаковала Перл-Харбор, начав войну с Соединенными Штатами, в США прибыл новый посол Советского Союза Максим Литвинов.

Госсекретарь Хелл возлагал большие надежды в связи с этим приездом. Сейчас Москва становилась союзником США, и американский чиновник решил воспользоваться моментом.

Прежде чем принять русского дипломата, Хелл долго консультировался с представителями Пентагона. Пришли к единому мнению: на русских следует оказать давление. Может быть, поляки правы? Надо потребовать от русских военные базы на Камчатке и под Владивостоком.

Это имеет не только стратегическое значение. Наличие американских баз на советском Дальнем Востоке позволит быстрее втянуть Россию в войну с Японией. Если Литвинов станет упираться, ему придется намекнуть, что от этого будут зависеть размеры американской военной помощи русскому союзнику.

Но совершенно неожиданно советский посол занял непримиримую позицию, прямо заявив, что метод давления и мягкого шантажа недопустим в отношениях военных союзников. И добавил, что не в традициях его страны уступать советскую территорию кому бы то ни было.

Также ничем окончились переговоры с русскими по поводу хромовых руд и чиатурского марганца. Промышленная группа Гарримана настаивала на том, чтобы потребовать от русских возвращения американским фирмам ликвидированных когда-то концессий на Кавказе. За это обещали военную помощь. Ведь русские нуждаются в помощи.

Но Литвинов снова ответил решительным отказом.

— Мы не торгуем недрами, мистер Хелл, — сказал он, — так же, как базами. Давайте говорить о прямых кредитах.

Хелл вспомнил переговоры с Черчиллем о базах в обмен на старые эсминцы. Черчилль был куда сговорчивее…

Нет, все-таки странный народ эти русские…

Среди польской эмиграции у англичан, естественно, были свои осведомители.

Секретарь Миколайчика частенько заглядывал к полковнику Перкинсону, который возглавлял один из многочисленных отделов Интеллидженс сервис. Порой секретарь просто выполнял поручения своего английского шефа.

Поэтому секретный приказ генерала Коморовского, который возглавлял подпольную Армию Крайову в Польше, сразу же попал к английскому руководству и лег на стол Черчилля.

В этом приказе за № 16 главком подпольной армии предписывал своим людям беспощадно расправляться с польскими и советскими партизанами — со всеми, кто поддерживает русских. Для этого следовало вступать в деловые отношения с НСЗ (Народовы Силы Збруйне) — национальными вооруженными силами, польскими фашистским отрядами, связанными с гестапо, пользоваться их услугами.

А через несколько дней агент принес своим английским хозяевам новый приказ генерала Коморовского. Теперь он приказывал своим подпольным штабам просто объединиться с НСЗ. «Это внесет в ряды Армии Крайовой новый дух», — писал генерал в приказе. Польский генерал не стеснялся вступать в сговор с немцами.

Следующий приказ по Армии Крайовой требовал оказывать сопротивление частям советской армии, которые уже вступили в Польшу. Польский генерал прямо приказывал своим подчиненным стрелять в спину советским солдатам.

Вскоре стали поступать оперативные донесения: начальник диверсионного отдела штаба Армии Крайовой полковник Филдорф приступил к работе. В тылу советской армии начались диверсии и убийства советских солдат и офицеров.

Несмотря на различия в тактике и трения между отдельными главарями эмиграции в Лондоне и подполья в Польше, все руководство эмигрантских группировок было едино в своем стремлении достичь главной цели: удержать власть в Польше в руках национальной буржуазии.

Но их вожаки понимали, что после образования Польского комитета Национального Освобождения (ПКНО) и поддержки его Советским Союзом захватить власть на условиях прямой конфронтации с СССР будет нелегко или вообще невозможно. Поэтому они стремились создать такую ситуацию, которая побудила бы западные державы оказать давление на СССР и вынудить его пойти на уступки в пользу эмигрантского правительства.

А с этим правительством СССР уже год как разорвал дипломатические отношения.

АК развернула активную диверсионную деятельность в тылах советских войск. Естественно, тут же последовала немедленная реакция советских властей. Аковцев интернировали и разоружали.

В западной прессе, обычно остро реагирующей и всячески раздувающей любой негатив о России, о разоружении отрядов АК в тылу советских войск говорилось немного, поскольку британская и американская армии также не допускали в своих тылах в Италии, Франции, Бельгии и других странах наличия вооруженных партизанских отрядов или других подпольных организаций.

Эмигрантское правительство в Лондоне решило предпринять что-нибудь экстраординарное, чтобы заставить «безучастный» Запад возмутиться. Когда политические результаты «Бури» не оправдали надежд, возникла необходимость организовать «события особого значения».

Еще до начала восстание из Лондона в Польшу прибыл связной главного штаба АК Ян Новак. В своих воспоминаниях он откровенно пишет о беседе с генералом Окулицким, состоявшейся незадолго до начала восстания.

«Во время разговора о восстании Окулицкий обмолвился об одном моменте, совершенно для меня новом. Буквально в последние недели перед восстанием было принято решение о передислокации штаб-квартиры и командования АК с Мокотува на фабрику Камлера на Воле (западная часть Варшавы), хотя помещение на Мокотове уже давно готовилось на случай всеобщего восстания.

Воля была районом городской бедноты, местом жительства железнодорожных служащих, рабочих депо и мелких торговцев.

Эта часть Варшавы с ее старенькими кирпичными домиками, лавчонками и какими-то заброшенными складами имела большое значение для повстанцев, поскольку господствовала над всей западной частью города, над железной дорогой, соединяющей польскую столицу с Познанью и Берлином.

Вероятнее всего, именно отсюда будут поступать германские подкрепления для борьбы с повстанческой армией. Этот район граничил с еврейским гетто.

Выбрали именно фабрику Камлера, так как комплекс ее зданий лучше подходил для опорного пункта сопротивления и мог выдержать какое-то время небольшую осаду. Здесь должен был разыграться последний акт восстания — легализация перед входящими русскими как полноправных хозяев на польской земле вице-премьера — делегата правительства, трех министров, председателя Рады Едности Народовой и командующего АК вместе со всем штабом.

После занятия Варшавы советскими войсками фабрика Камлера в ходе переговоров с русскими должна была представлять собой как бы экстерриториальный анклав. При этом никто не имел ни малейших сомнений, что вся группа будет тут же арестована».

И вот тогда, заявил далее Окулицкий, гарнизон фабрики должен оказать сопротивление. Поэтому в него включились отборные и наилучшим образом вооруженные отряды «Кедыва», т. е. боевой диверсионной службы, он располагал также мощной радиостанцией, с тем чтобы вовремя дать сигнал «SOS!» в Лондон и вызвать там, как буквально сказал генерал, «скандал мирового масштаба».

Похоже, генерал Окулицкий действительно искренне верил, что Запад только и думает о том, как помочь польскому эмигрантскому правительству вернуться к власти, и для этого западные державы могут даже вступить в вооруженное противостояние с Советским Союзом.

Совершенно ясно, что лондонские польские провокаторы готовили для командования Советской Армии, освобождавшей Варшаву от гитлеровцев, политическую ловушку.

Советское командование должно было либо согласиться с существованием экстерриториального анклава эмигрантского правительства и тем самым фактически признать его власть или хотя бы легальное существование в Польше, либо ликвидировать его силой оружия, что имело бы весьма сложные международные политические последствия.

Возможно, пониманием этого щепетильного момента и объясняется решение советского и польского командования о направлении 1-й армии Войска Польского на Магнушевский плацдарм, южнее Варшавы, с тем чтобы именно она первой вступила в столицу. Решение проблемы в этом случае оказалось бы в руках самих поляков и утратило бы международный характер.

Но это одновременно говорило и об успехах советской разведки. Она прекрасно знала, что происходит в эмигрантском Лондоне.

Взять власть в столице Польши и создать там нечто вроде временного правительства считалось наиболее эффектной демонстрацией. Появление этого правительства в роли хозяина столицы и, следовательно, страны должно было поставить КРН и ПКНО, а также Красную Армию перед свершившимся фактом, последствия которого были бы необратимы.

Была и еще одна попытка со стороны англичан подстраховаться.

Время от времени в адрес аковцев направлялись английские и американские самолеты с грузом оружия, взрывчатки и военного снаряжения.

Были и парашютисты — посланцы польского Лондона. Им присвоили романтическое название «тихо-темные». Поляки очень любят громкие красивые слова и театральные позы!

Рейсы эти были довольно редкими и нерегулярными. А с посадками было вообще плохо. Экипажи просто отказывались идти на риск, совершая посадку в незнакомой местности на необорудованных площадках. Да и откуда знать, кто их ждет на земле? Польские партизаны или специальные карательные части СС?

Поэтому всего с 1941 года таких самолетов, прибывших в Польшу из итальянского города Бари, занятого союзниками, и совершивших там посадку, было всего три.

Но и о них польская послевоенная пропаганда прожужжала все уши. Посадку этих «дугласов» называли «операцией». Так появилась высокопарная легенда об операциях «Мост».

Польский журналист М. Воевудский, бывший аковец, в своей книге о польском вкладе в раскрытие тайны немецких ракет «Фау», посвятил целую главу одному из таких событий. Воевудский самым тщательным образом расписал каждый шаг аковцев в этой операции.

Когда мы встретились в Варшаве, я спросил:

— Пан Михал, вы так подробно описали все эти действия за несколько суток, и это очень интересно. А не возникал ли у вас вопрос: надо ли было посылать из Италии в Польшу тяжелый двухмоторный самолет, чтобы переправить союзникам две небольшие коробки, весом не более десяти килограммов каждая? Ведь у АК, по вашим же словам, было много способов высылать сообщения и посылки в Лондон. Они даже людей очень легко переправляли в Швецию…

Этот наш разговор состоялся еще до выхода в свет окончательной версии книги пана Воевудского «Акция «V-1», «V-2». К моменту нашей беседы читатели получили лишь небольшой дайджест этого произведения, что-то вроде рекламного проспекта, правда, изданного на нескольких языках.

Пан Михал как-то сразу посерьезнел, отодвинул в сторону груду газетных корректур — он в то время занимал очень хлопотный пост главного редактора популярной варшавской газеты «Экспресс вечорный» — и медленно произнес:

— Да, верно, все это выглядит несколько искусственно. Думаю, что в полной версии книги придется написать всю правду… Теперь это уже возможно…

И вот что я услышал:

— Тот полет из Италии двухмоторного «DC-3», больше известного как «дуглас», носил криптоним «Мост-3» и был всего лишь третьим за два года полетом союзников с посадкой на полевом аэродроме в Польше.

Англичане не хотели рисковать, и то, что они нам посылали, предпочитали сбрасывать на парашютах. Впрочем, посылали они не так уж и много…

Но на этот раз дело оказалось особенным. Участникам польского сопротивления удалось раньше немцев добраться до упавшего, но не взорвавшегося снаряда «Фау», и демонтировать несколько самых важных частей его системы управления.

Это были два радиоблока, довольно миниатюрные и легкие. Сравнительно быстро, еще в Варшаве, наши специалисты определили их назначение в системе управления «Фау» и частоты, на которых они работали.

О ценной добыче сообщили в Лондон. Англичане очень хотели как можно быстрее получить эти устройства и просили срочно переправить их на остров. Они обещали даже прислать за этой посылкой специальный самолет. Мы все были удивлены — что вдруг за срочность?

Но через несколько дней из шифрованной переписки стало известно, что самолет, в основном, должен прилететь для того, чтобы забрать двух пассажиров — курьеров, как их называли в шифровке — и доставить их в Англию. Так что радиоустройства были, скорее, попутным грузом…

Всех нас интересовало: что это за таинственные пассажиры? Мы, конечно, понимали, что в военных условиях надо сохранять тайну, но у каждого из моих соратников в глазах застыл вопрос: кого это собираются переправить в Лондон и даже присылают специальный самолет?

Удивляло и то, что для охраны намеченного для посадки самолета места отряжались свыше четырехсот хорошо вооруженных партизан АК. Никогда до этого не принималось таких мер предосторожности.

С самим грузом проблем не было. Миниатюрные радиоаппараты еще в Варшаве поместили в самые обыкновенные баллоны для бытового газа и через всю Польшу повезли на юго-восток, в район Забже. Пришлось только обмотать металлические футляры аппаратуры тряпками, чтобы они не болтались в баллонах и не гремели.

Через некоторое время прибыли и первые курьеры с почтой, и «гости». Так называли людей, которые должны были вылететь в Лондон.

Прибывших встречали на станции Ленг специальные люди и на крестьянских телегах отвозили в деревеньку Забава, где их гостеприимно принял местный ксендз каноник Ситко.

Его радушие было вполне объяснимо. Гостей он узнал. Одним из прибывших был Томаш, он же известный довоенный политический деятель Томаш Арцишевский.

Его англичане планировали держать в своем рукаве, чтобы в нужный момент заменить премьера Миколайчика. Старый принцип: не класть все яйца в одну корзину — соблюдался в Лондоне свято.

Так оно и произошло. Через несколько месяцев Арцишевский стал следующим премьер-министром польского эмигрантского правительства.

Вторым был Юзеф. Это псевдоним взял себе доктор Юзеф Ретингер, бывший посланник в Москве, который после разоблачения его шпионской деятельности в пользу англичан вместе с послом Котом вынужден был с позором покинуть СССР.

Это были уже довольно пожилые и не очень здоровые люди, но с не ослабленными политическими амбициями. Они еще рассчитывали показаться на политической сцене. Англичанам это было хорошо известно, они давно сотрудничали, поэтому поляков решили переправить в Лондон и держать в запасе.

«Дуглас» прибыл вовремя и совершил посадку на незнакомой площадке просто образцово. Впрочем, это неудивительно. Встречавшие хорошо подготовились, зажгли множество костров, и были даже яркие керосиновые лампы.

Не учли только одного. Недавние дожди настолько размочили землю, что, начав разбег при взлете, тяжелая машина сразу же увязла в грунте по самые ступицы колес.

Несколько часов бились над тем, чтобы освободить увязнувшее в вязкой почве шасси и дать экипажу возможность взлететь. Ничего не получалось.

Тогда экипаж, достаточно флегматично наблюдавший за усилиями поляков, предложил просто сжечь самолет.

И тут у Арцишевского и Ретингера началась истерика. Они посчитали, что все уже кончено, и вот-вот появятся немцы, чтобы захватить этих видных политиков, гордость и надежду борющейся Польши.

С трудом их выволокли из самолета, отпоили водой, успокоили. Но усилия по спасению машины не прекращались. Солдаты разобрали какой-то старый сарай и из его досок выложили под колесами дорожки.

Политиков и два свертка с радиоаппаратурой от «Фау» снова погрузили в самолет. Моторы взревели. На этот раз получилось. Тяжелая машина взлетела и взяла курс на Италию…

Теперь у англичан был надежный «запасной игрок» в польском эмигрантском правительстве.

Началась усиленная подготовка к Варшавскому вооруженному восстанию. Она продолжалась довольно долго. Из Англии небольшими партиями доставлялись боеприпасы и вооружение, которые сбрасывались на парашютах и затем размещались в тайных складах.

Цели восстания были четкими и конкретными: не только захватить город и удерживать несколько часов до занятия его частями Красной Армии; первоочередным заданием был захват помещений правительства и министерств. После освобождения Варшавы сюда должно было немедленно прибыть польское эмигрантское правительство во главе с Миколайчиком.

Руководящая роль в планируемом восстании принадлежала организации АК, остальные же организации сопротивления, в том числе и демократические, не были в курсе событий.

В момент вступления Красной Армии в город восставшие должны во всеуслышание объявить, что власть в столице, да и во всей стране, принадлежит эмигрантскому польскому правительству в лице Армии Крайовой.

Правда, как вспоминали после войны уцелевшие участники восстания, никакого конкретного плана боевых действий разработано не было.

Это и подтвердилось в первые же часы восстания. Не заняли ни одного вокзала, не взорвали железнодорожные пути, дав немцам возможность свободно использовать их весь период восстания.

Не были заняты мосты, Костюшковская набережная вдоль Вислы и автострада вдоль реки оставлены в немецких руках. Словом, не занято ни одного пункта, имеющего стратегическое значение.

Почти на всех улицах города были построены баррикады. Но строило их гражданское население, в большинстве случаев без военного руководства. Баррикады не были укреплены, часто безо рвов, и для танков не представляли никакого препятствия; использовать их можно было только для защиты от ружейного огня, которого почти не было, потому что немцы пехоту в атаку не посылали.

Вооружение отрядов АК состояло в лучшем случае из автоматов и винтовок, а очень часто — из одних пистолетов и гранат. Во многих отрядах вооружена была только некоторая часть солдат, остальные ждали момента, когда после ранения или смерти товарища смогут получить его оружие. Станковых и ручных пулеметов почти не было.

По разным сведениям, явно завышенным, на момент начала восстания командование АК располагало в Варшаве примерно 16 тыс. человек, а вооружения, причем исключительно так называемого личного оружия, имелось лишь для 3,5 тысячи. Боеприпасов было только на несколько дней борьбы…

21 июля 1944 года командующий Армией Крайовой генерал Коморовский издал приказ о состоянии ожидания сигнала к восстанию с часа ночи 25 июля. Это решение было утверждено в ночь с 23 на 24 июля Главной комиссией Рады Едности Народовой (Совет национального единства).

Польские лондонцы больше всего боялись, как бы Красная Армия и Войско Польское не вошли первыми в Варшаву и не оставили их не у дел.

Вопрос о восстании в Варшаве стал предметом совещания эмигрантского правительства в Лондоне 25 июля 1944 года, которое приняло решение передать высшему политическому представителю польского эмигрантского правительства в оккупированной Польше право начать восстание в любой выбранный им момент.

Но в те дни лондонцы решили подстраховаться и с еще одной стороны. Одним из последних шагов делегата Янковского, председателя РЕН Пужака и генерала Коморовского перед назначением окончательного момента начала восстания была передача в Лондон 28 и 30 июля двух радиограмм. В первой предлагалось направить в Польшу либо миссию, либо наблюдателей западных государств с аккредитацией их при «экспозитуре правительства».

Во второй депеше содержалось требование признать администрацию, созданную Делегатурой, «польской секцией АМГОТ» (Военная администрация на занятых войсками союзников территориях), то есть военной администрацией для территорий, оккупированных западными державами, а АК считать составной частью западных союзных армий.

Предлагалось, кроме того, отдать под опеку «англосаксонских органов» лиц, задержанных советскими властями.

Готовность буржуазных политиков взять на себя роль оккупационной администрации западных держав в собственной стране должна была остаться в рамках конфиденциальной шифрованной радиопереписки. Содержание этого документа было известно лишь узкому кругу лиц и держалось в тайне даже от самых доверенных людей. Это было свидетельством умонастроений и морали людей, принимающих решение о вооруженном выступлении в столице Польши.

Польский посол Э. Рачинский уже на следующий же день передал текст последней депеши правительству Великобритании. Ответа не последовало. Англичане к тому времени приобрели достаточный опыт в общении с польскими эмигрантами.

Знали они и о неистребимой тяге поляков-эмигрантов к контактам с немцами.

Это их не удивляло.

Это было не ново.

Этого даже ожидали.

В свое время Юзеф Бек, ставший варшавским министром иностранных дел, спокойно продавал абверу французские военные секреты. Он был тогда польским военным атташе в Париже. За это его и выслали.

Официально, правда, объявили, что господин Бек высылается из французской столицы за некоторые недоразумения в ходе карточной игры… Французы учли, что скандальный офицерик был любимчиком Пилсудского.

А генерал Коморовский, находясь в подполье, каким-то образом сумел «принять участие» в немецком «расследовании» Катынского расстрела. Видимо, в связи с этим Гиммлер и освободил из плена сына Миколайчика. Как говорится — услуга за услугу!

Это было совсем недавно. Впрочем, британская разведка тоже приложила к этому руку. В марте сотрудница аппарата Миколайчика Мария Гулевич, работавшая в английской разведке в Будапеште, помогла переправить Миколайчика-младшего в безопасное место. Она же связалась с венгерской разведкой, которая просила у Коморовского людей для разведки в тылу советских войск.

О прогерманских симпатиях польского руководства откровенно писали и польские газеты, издающиеся в США. Уже после Тегеранской конференции какая-то польская эмигрантская газета в Нью-Йорке давала совет: «Не следует мешать немцам делать их предопределенное провидением дело — дело истребления русского племени…»

Значит, власти США не осуждали таких настроений, если позволяли печатать подобные вещи.

Люди в Лондоне, принимавшие решение о восстании, знали, что, в силу договоренности между руководителями стран антигитлеровской коалиции, территория Польши входит в оперативную сферу советских войск и что повстанцы не получат реальной помощи с Запада. Но это их не остановило.

Прилетевший 26 июля (до начала восстания) в Варшаву из Лондона эмиссар генерала Соснковского Ян Новак лишь на третий день информировал генерала Коморовского, генерала Пельчинского и других руководителей АК, что они не могут рассчитывать на сбросы оружия и высадку польской парашютной бригады.

А ведь высадка польских десантников в Варшаве была хрустальной мечтой лондонских польских политиков!

Но это не повлияло на окончательное решение командования АК. Хотя от рядовых сторонников правительства в стране скрывалось, что 29 июля британские военные власти отказали в какой-либо помощи Варшавскому восстанию, если бы таковое вспыхнуло. Но это известие дошло до Варшавы только 6 августа 1944 года.

Словом, англичане не отговаривали поляков поднимать восстание в столице, но отказывали им в помощи, подчеркивая, что она невозможна в советской оперативной зоне, и, по существу, старались от него отмежеваться.

Вопросы организации восстания они оставляли польским властям, косвенно рекомендуя скоординировать его с действиями Красной Армии.

Но польские политические лидеры в Лондоне и Польше полностью отбрасывали такую возможность.

Командование АК и его аппарат пропаганды старались убедить всех, что отступление немцев перед приближающейся Красной Армией — вопрос нескольких дней, если не часов. Хотя на основании разведданных АК с начала июля, а потом из сообщений радио можно было в целом сориентироваться относительно реальной обстановки на фронте, однако эту нежелательную правду старались не замечать.

В период с 17 по 22 июля 1944 года войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов на различных участках вступили на польскую территорию. 20 июля в Польшу вошли польские артиллеристы, а 23 июля — главные силы 1-й армии Войска Польского.

В конце июля 1944 года советские войска, с тяжелыми боями продвигавшиеся на Запад, подошли почти к самой Варшаве. Совсем немного оставалось до ее восточной части — Праги, перед которой немцы устроили сильно укрепленный и снабженный большим количеством артиллерии и танков район.

Варшавский укрепрайон представлял собой плацдарм на правом берегу Вислы. Его рубежи имели долговременные огневые точки, укрепления полевого типа, большое количество противотанковых и противопехотных мин и проволочных заграждений. Силы противника перед фронтом советской 2-й танковой армии насчитывали 51,5 тыс. человек, 1158 орудий и минометов, 600 танков и самоходных орудий.

Своей директивой от 21 июля 1944 года Сталин приказал командующему войсками 1-го Белорусского фронта не позднее 26–27 июля 1944 года овладеть г. Люблин, подчеркнув, что «этого настоятельно требуют политическая обстановка и интересы независимой демократической Польши».

24 июля войска 1-го Белорусского фронта освободили город Люблин.

Казалось, советское наступление проходит весьма успешно. Но еще 18 июля 1944 года начальник тыла Красной Армии генерал Хрулев получил доклад военного совета 2-го Белорусского фронта о катастрофическом положении с горючим в войсках. Из-за этого в частях начались перебои в доставке боеприпасов и продовольствия, поскольку плечо подвоза в один конец достигало 450 километров по плохим дорогам. Части усиления в ряде случаев даже простаивали из-за отсутствия автобензина.

Отсутствие достаточного количества транспортов с автобензином и критическое положение с горючим в войсках заставляло тыловые службы разгружать транспорты за 200 километров от войск. Не хватало и бочек для подвоза ГСМ бортовым транспортом. Дефицит бочек для горючего составил около 2500 штук.

26 июля 1944 года политуправление 1-го Украинского фронта обратилось к польскому народу с обращением о целях вступления Красной Армии в Польшу, где говорилось:

«Разгромленные в России немецкие разбойники ищут спасения на вашей земле, превращая Польшу в предполье обороны Германии.

Красная Армия не может допустить, чтобы захваченная немцами Польша служила прикрытием для фашистской Германии.

Преследуя отступающие по всему фронту немецкие войска, Красная Армия вступила на вашу землю как армия-освободительница, с единственной, благородной целью: скорее разгромить фашистскую разбойничью армию, избавить поляков от гитлеровской тирании и восстановить свободу и независимость польского государства.

Никаких других целей у Красной Армии нет.

Поляки!

Не верьте лжи немецкой пропаганды, что якобы Красная Армия стремится завоевать Польшу и установить в ней свои порядки. Хозяйничание гитлеровцев в Польше воочию показало вам, что именно фашисты являются душителями свободы и независимости. Они оккупировали вашу страну, они разорили вас, они превратили вашу землю в место войны.

Нам, русским, не нужно вашей земли: у нас много своей, собственной земли. Мы не хотим навязывать вам своих порядков; устройство будущей Польши — ваше дело.

Поляки!

Во имя быстрейшего освобождения вашей родной земли от немецких оккупантов всемерно помогайте Красной Армии.

Разоблачайте немецких агентов, распространяющих ложь и сеющих панику.

Помогайте частям Красной Армии поддерживать порядок.

Продолжайте свой мирный труд! Обеспечьте нормальную работу ваших предприятий, учреждений, торговли и транспорта!

Помните!

Чем скорее будет уничтожена гитлеровская армия, тем скорее наступит мир, а с ним возрождение мирной трудовой свободной жизни польского народа».

30 июля 1944 года командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза К. Рокоссовский отдал приказ подчиненным ему войскам начать форсирование Вислы.

Форсированию Вислы советское Верховное главнокомандование придавало огромное значение. В директиве Ставки ВГК (№ 220166 от 29.7.44), направленной командующему 1-м Белорусским фронтом Маршалу Советского Союза К. Рокоссовскому указывалось: «Придавая большое значение делу форсирования Вислы, Ставка обязывает Вас довести до сведения всех командиров Вашего фронта, что бойцы и командиры, отличившиеся при форсировании Вислы, получат специальные награды орденами вплоть до присвоения звания Героя Советского Союза».

В ночь с 31 июля на 1 августа 1944 года подразделения 1-й и 2-й дивизий Войска Польского, подошедшие к Висле, получили приказ форсировать реку. На левый берег надо было скрытно переправить три батальона из обеих дивизий и три роты, в том числе и штрафную.

Однако переправить удалось не все части. Хотя операции придавалось большое не только военное, но и политическое значение, она не удалась. Оказалось, что переправочные средства были не подходящими для форсирования такой реки, как Висла, лодки и плоты недостаточно поворотливы и тяжело управляемы. У солдат не было опыта в подобных операциях.

Подвели дивизионные и полковые разведчики польских дивизий. Они не добыли совершенно никаких сведений о противнике, не произвели обычной рекогносцировки, и войска были брошены в наступление вслепую. Артиллерия не сумела уничтожить огневые точки противника, обстреливавшего переправу.

На том берегу подразделения причаливались малыми группами, офицеры не знали оперативного плана, а солдаты — своей конкретной задачи.

Недостойно вели себя многие командиры взводов и некоторые старшие командиры — они попряталсь и не спешили на переправу. Опаздывание с началом переправы и беспорядок подорвали у некоторых доверие к командованию. «С такими командирами проиграем», — говорили солдаты.

В одном из пехотных батальонов (2-й бат. 6-го пехотного полка) в первый день форсирования создалась паника в связи с трусостью зам. командира батальона по политчасти хорунжего Авитовицкого и зам. командира роты хорунжего Галперна, а в 5-м пехотном полку польские старшие офицеры расстреляли 12 солдат за трусость и паникерство.

Первые действия поляков без поддержки Красной Армии показали, что польским солдатам надо еще многому у нее научиться — так говорили поляки после этого неудачного боя.

Обо всем этом начальник политуправления 1-й армии Войска Польского подполковник Замбровский докладывал члену военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанту Телегину, поскольку польские части входили в состав этого фронта.

Войска 1-го Белорусского фронта подошли к Варшаве 30 июля 1944 года, измотанные более чем двухмесячным непрерывным наступлением, понеся огромные потери; авиация, тяжелая артиллерия, тылы с боеприпасами и горючим отстали.

В намерение командования никак не входила попытка взять Варшаву с ходу, а, как уже происходило в годы войны (Сталинградская операция, взятие Киева), намечался охват ее с юга и севера, для чего планировалось создание двух плацдармов на Висле.

В довершение всего немцы 30 июля начали мощное контрнаступление северо-восточнее Варшавы, на правом берегу Вислы, нанеся тяжелое поражение советским войскам, срезав их клин и заставив отступить на десятки километров (из двухсот пятидесяти танков 3-го гвардейского танкового корпуса осталось всего пятьдесят девять!).

Как в те дни отмечал в своем рабочем дневнике начальник немецкого Генерального штаба генерал-полковник Гудериан, его больше всего беспокоило наступление русских. Их надо было остановить во что бы то ни стало.

Но в начале августа русские, наконец, выдохлись. Их удалось задержать на подступах к Варшаве. Хотя это далось с большими потерями.

Генерал-лейтенант фон Типпельскирх, командовавший 4-й немецкой армией, разгромленной в боях под Варшавой, позже записал в своем дневнике: «К 1 августа… сила русского удара уже иссякла и русские отказались от намерения овладеть польской столицей с ходу…»

Самое же главное состояло том, что ни советское командование, ни правительство ничего не знали о готовящемся восстании. Оно началось 1 августа, а польский премьер-министр Миколайчик, находившийся в то время в Москве, сообщил о нем Сталину лишь третьего числа.

Советская 8-я гвардейская армия совместно с 1-й армией Войска Польского именно 1 августа сумела создать плацдарм южнее Варшавы, в районе Магнушева. Но воины этих частей ничем не могли помочь Варшаве, они отбивали непрерывные атаки немцев, обороняясь и пытаясь расширить плацдарм.

30 июля командующий 2-й танковой армией генерал Радзиевский докладывал командующему войсками 1-го Белорусского фронта Рокоссовскому о наличии Варшавского укрепленного района и о своем решении наступать на город Прагу — предместье Варшавы.

Он писал:

«Убедительно прошу:

1. Ударом бомбардировочной авиации смести с земли Минск-Мазовецкий, где установлено сосредоточение около 100 танков и самоходных орудий.

2. Прикрыть истребительной авиацией р-н армии.

3. Наша авиация совершенно бездействует.

4. Ускорить подачу горючего и масла.

Начинаю выдыхаться».

Ситуация, в которой оказалась 2-я танковая армия, вполне объяснима. Пройдя с тяжелыми боями несколько сот километров, завершив операцию «Багратион» и выйдя на польские земли, войска потеряли не только огромное количество личного состава, боевой техники, израсходовали боеприпасы и все запасы продовольствия и горючего, но люди совершенно измотались. Было огромное количество раненых и больных, войска были истощены полностью.

На 4 августа 1944 года во 2-й танковой армии оставалось 344 танка разных моделей (половина из них — Т-34) при штатной численности армии — свыше 500 боевых машин.

В докладе командующего 2-й танковой армией гвардии генерал-майора А.И. Радзиевского начальнику Генерального штаба Красной Армии указывалось, что 2-я танковая армия после проведения боев по захвату городов Люблин, Демблин, Пулавы и подхода к восточным подступам Варшавы была 8 августа 1944 года выведена из боя. Боевые участки были сданы 47-й армии. В докладе также подчеркивалось, что в это время армия танками не была укомплектована. Всего имелось 27 танков и 4 САУ. Недоставало 689 танков и 146 САУ разных систем.

Когда в июле 1944 года войска маршала Рокоссовского подошли к Варшаве, то немцы, поняв всю опасность выхода советских войск на берлинское направление, срочно перебросили из Италии и с Балкан танковые дивизии «Викинг», «Мертвая голова» и «Герман Геринг».

Эти почти тысяча танков наголову разбили советскую 2-ю танковую армию. Об этом тяжелом случае маршал Рокоссовский, не щадя подробностей, откровенно рассказал 26 августа английскому военному корреспонденту «Санди таймс» и Би-би-си известному писателю Александру Верту:

«Рокоссовский: После нескольких недель тяжелых боев мы подошли примерно 1 августа к окраинам Праги. В тот момент немцы бросили в бой четыре танковые дивизии, и мы были оттеснены назад.

Верт: Думали ли вы 1 августа, что сможете уже через несколько дней овладеть Варшавой?

Рокоссовский: Если бы немцы не бросили в бой всех этих танков, мы смогли бы взять Варшаву, но шансов на это никогда не было больше 50 на 100…

Верт: Было ли Варшавское восстание оправданным в таких обстоятельствах?

Рокоссовский: Нет, это была грубая ошибка. Повстанцы начали его на собственный страх и риск… Вооруженное восстание в таком месте, как Варшава, могло бы оказаться успешным только в том случае, если бы оно было тщательно скоординировано с действиями Красной Армии.

Правильный выбор времени является здесь делом огромной важности. Варшавские повстанцы были плохо вооружены, и восстание имело бы смысл только в том случае, если бы мы были уже готовы вступить в Варшаву.

Подобной готовности у нас не было ни на одном из этапов… Обстоятельства были неблагоприятны для нас. На войне такие вещи случаются…

Верт: Но у вас есть плацдармы к югу от Варшавы.

Рокоссовский: Нам очень трудно их удерживать, и мы теряем много людей. Учтите, что у нас за плечами более двух месяцев непрерывных боев. Мы освободили всю Белоруссию и почти четвертую часть Польши; но ведь и Красная Армия может временами уставать. Наши потери были очень велики…»

За несколько дней до начала восстания генерал Бур устроил совещание, на котором выступил с патетической речью: «Пять лет Польша ждет сигнала «Буря» — начала восстания. И теперь я горд, что именно мне, генералу Буру, выпало счастье дать этот сигнал… Должен вас уверить, панове, что момент для этого выбран наиболее удобный — советские войска заняли Минск-Мазовецкий и через несколько дней будут в Варшаве. К этому времени в столице Польши должно быть законное правительство…»

На совещании кроме Бура и Монтера были вице-премьер Я. Янковский и три министра, обязанности которых были пока не ясны. Этакий греческий, хор, подпевающий начальству.

Однако командующий подпольным варшавским корпусом полковник Монтер приземлил генеральскую патетику, почтительно доложив обстановку: боеприпасов хватит, в зависимости от напряженности боев, на трое-четверо суток. Продовольствия же — максимум на неделю. Можно ли начинать восстание с такими ничтожными запасами? В Варшаве насчитывается сорок тысяч солдат Армии Крайовой.

(Это было явным и огромным преувеличением. Позднее сами же польские исследователи совершенно точно установили: аковцев было не более пяти тысяч. Вооруженных среди них — только половина.)

Это вскоре косвенно подтвердил прибывший в Москву Миколайчик, попросив у Сталина вооружения, боеприпасов и продовольствия только на три тысячи человек. Однако цифру в сорок тысяч предварительно согласовали еще в Лондоне — для солидности.

Но Бур был упрям.

— Безразлично, — говорил он — Нас поддерживает Черчилль. Он сумеет нажать, где надо. Должны же русские считаться со своими союзниками… Важнее всего сообщить сейчас в Лондон, что восстание началось…

Однако что-то заставило генерала задуматься. Он снова обратился к Янковскому:

— Может быть, нам следовало бы все-таки задержать восстание на несколько дней?

— Ни в коем случае!. — возразил Янковский — Не сегодня завтра русские будут в Варшаве.

— А если не будут? — эта мысль постоянно беспокоила Бура, но только теперь он высказал ее вслух — За пять недель непрерывного наступления советские войска прошли с боями около шестисот километров. Что, если они выдохнутся и остановятся перед Варшавой?

— Нет! Не говорите мне этого!. — И Янковский истерически выкрикнул: — Пусть они останавливаются, когда вступят в Варшаву. Но…

Лондонский посланец не договорил. И он, и Бур внезапно почувствовали, как зыбко и неопределенно их положение. В самом деле: что, если советские войска не подоспеют в Варшаву?

Ведь немцев в городе не везде удастся захватить врасплох. Они будут активно сопротивляться, и вскоре их сопротивление, несомненно, возрастет. Смогут ли повстанцы, вооруженные лишь легким оружием, отбить их атаки? Ведь все держится на волоске…

Решили послать радиограмму в Лондон: «Буря» начинается по плану, и в Варшаве ждут оружия. Нужны патроны, автоматы, противотанковые гранаты, пулеметы, словом — все».

Но неожиданно оказалось, что главный радиопередатчик поврежден, а другие стоят без ламп. Впрочем, есть полевые рации, и можно связаться с русскими.

— С большевистским командованием нам связываться незачем, — отрезал Бур. И продолжил внушительным тоном: — С советским правительством дипломатические отношения прерваны… Мы не можем вступать в переговоры с Советами…

Тогда слово снова взял посланец лондонских поляков Янковский.

Он начал с того, что решил утвердить свое высокое амплуа, заявив:

— Панове, о создании нашего правительства в Варшаве официально объявлено. Вот что вчера сообщило лондонское радио.

(Все это было игрой. Сообщение лондонского радио было составлено еще в Англии, и Янковский привез его с собой.)

Затем лондонец достал из кармана густо исписанный лист бумаги и, откашлявшись, прочитал:

«В подпольной Польше действуют заместитель премьер-министра польского правительства и три министра. Их имена известны английскому правительству. Мы уверены, что они будут признаны полноправными представителями законной государственной власти и выразителями воли нации…»

Последняя фраза этого текста была явно обращена к русским. По мнению премьера Миколайчика, главной целью восстания является захват власти в стране до прихода в Варшаву советских войск. Это одобрено британским правительством.

Пан Янковский довольно быстро вошел в свою роль заместителя главы правительства. Чаще, чем требовалось, он употреблял фразу, выводившую из себя генерала Бура: «Я, как представитель верховной власти…»

Когда полковник Монтер снова напомнил, что у повстанцев мало оружия, боеприпасов и продовольствия, рискованно начинать восстание, Янковский прервал его:

— Я, как представитель верховной власти, настаиваю, что надо выступать немедленно… Нам необходимо подкрепить позиции пана премьера Миколайчика, который сейчас находится на пути в Москву.

Но главное пан Янковский приберег под конец.

— На прошлой неделе британский премьер совещался с Миколайчиком, и они наметили единый план действий. Миколайчик полетит в Москву для переговоров с большевиками, а тем временем в Варшаве, как бы стихийно, вспыхнет восстание…

Он, Янковский, возглавит правительство, которое немедленно признают в Лондоне и Вашингтоне. Это уже согласовано… Таким образом, Польский комитет Национального Освобождения, который объявил себя временным демократическим правительством, потеряет свое значение.

— Поэтому, господа, нельзя откладывать восстание, — заключил Янковский.

— Его цели имеют скорее политическое, чем узковоенное значение. В приказе генерала Бура войскам Армии Крайовой мы кое-что говорим о наших отношениях к большевикам. Надо охладить пыл нашего мужичья, которое слишком восторженно встречает Красную Армию.

Буру явно не понравилось, что Янковский подчеркнул, что приказ написан не генералом. Напрасно. Ведь именно он постоянно старался поддерживать антирусские и антисоветские настроения в Армии Крайовой, хотя было это нелегко. Именно он приказал начать диверсионную борьбу в тылу советских войск. Именно он распорядился проводить карательные меры против советских партизан и вообще левых элементов силами Армии Крайовой.

И Бур решил исправить впечатление, оставшееся у собравшихся после слов Янковского.

— Властью, возложенной на меня Богом и правительством, — торжественно произнес он, — я начинаю вооруженную борьбу за восстановление Польского государства. Мы не можем допустить, чтобы стихия затянула нас в свой водоворот.

Под стихией генерал Бур подразумевал наступление советских войск.

— За несколько недель они продвинулись на запад больше чем на пятьсот километров — Мы заинтересованы в том, чтобы вести самостоятельную политику. Мы будем ее проводить. Именно об этом сказано в приказе, который сегодня я подписал.

Коморовский подчеркнул слова «я подписал» и прочитал выдержку из приказа.

«С одной стороны, — читал он, — советские войска являются могучим союзником против немцев, но с другой стороны, они опасны, поскольку могут сломить нашу принципиальную и независимую позицию. Поэтому офицерам Армии Крайовой всех степеней запрещается вести какие бы то ни было политические переговоры с русскими. Разногласия во взглядах между поляками и русскими столь велики, что всякие переговоры будут бесцельны».

В постановлении этого совещания было признано, что «Варшава должна быть освобождена… польским солдатом, вступающие в Варшаву советские войска должны найти ее в польских руках и быть поставлены перед фактом присутствия польских гражданских и военных властей как законных хозяев столицы республики».

Но был и еще один приказ, привезенный Янковским из Лондона, датированный 25 июля. В нем генерал Соснковский предлагал «оставить под советской оккупацией новое, немногочисленное, но старательно подобранное подполье; командующий АК назначил генерала Окулицкого руководителем организации, ставшей известной под названием «Nie» («Неподлеглость» — «Независимость»). В этом было выражение глубоко спрятанного, но вполне обоснованного сомнения в успехе предпринятой авантюры.

В случае вступления советских войск в Польшу и выхода из подполья генерала Коморовского со своим штабом генерал Окулицкий должен был оставаться в подполье вместе с выделенными в его распоряжение кадрами.

С самого начала возникновения сил сопротивления в Польше все их действия находились под неусыпным контролем спецслужб Германии. Специально засланные агенты и перевербованные в большом количестве участники польского подполья постоянно поставляли самую свежую и полную информацию о деятельности участников сопротивления.

Еще в мае 1943 года гестапо арестовало начальника разведки АК по району Познань. Он неосмотрительно имел при себе весьма важные документы о деятельности подполья и, кроме того, спасая жизнь, дал детальные сведения о планах подготовки восстания.

Немецкой контрразведке удалось даже внедрить нескольких агентов в штаб-квартиру АК в Варшаве. Ближайшим помощником Бура-Коморовского была красивая женщина, полька-патриотка. Она регулярно делала фотокопии всех проходящих через ее руки документов и через тайник переправляла немцам. Те платили ей продуктами и обеспечивали охрану ее семьи. Точнее — семья патриотки находилась в заложниках.

Со стороны абвера и гестапо были и попытки вступить в непосредственные переговоры с руководством Армии Крайовой.

В феврале 1944 года в Вильно, где первоначально планировалась первая фаза восстания, руководитель местного отделения абвера майор Христиансен встретился с местным командиром АК генералом Кржижановским.

Абверовец, уполномоченный главным командованием сухопутных войск, пытался достигнуть соглашения, которое, возможно, позволило бы снабжать польских повстанцев немецким оружием и боеприпасами. Это давало бы возможность создать общий антибольшевистский фронт.

Но переговоры результатов не дали, польский генерал был весьма самонадеян и полагал, что справится сам — и с немцами, и с большевиками…

С весны 1944 года руководитель реферата по Швейцарии 6-го управления РСХА Хайнц Фельфе ежедневно получал из криптографической службы верховного командования вермахта пакет с расшифрованными радиопереговорами между польским эмигрантским правительством в Лондоне и миссией Польши в Берне.

Специалистам из упомянутой службы удалось раскрыть применяемый поляками радиокод, и немцы смогли прочитать накопившиеся за несколько лет перехваченные, но не расшифрованные радиограммы.

Кстати, немецкие дешифровшики раскрыли и коды, которыми пользовались сотрудники английского и американского посольств в Швейцарии.

Было небезынтересно ретроспективно оценить правильность давно сделанных прогнозов предстоявших тогда событий, а вместе с тем политическую компетентность и трезвость взглядов отправителей радиограмм.

При их сопоставлении с текущими радиограммами для Фельфе было важно установить, что автор, скажем, польский военный атташе в Берне, в течение ряда лет придерживался того или иного мнения, а сейчас изменил его или в своих прогнозах проявил недостаточную точность.

Обработка этих сведений давала такой хороший урожай, что Фельфе отказался от оперативных мероприятий против польской миссии в Берне. Все необходимые подтверждения к получаемым материалам давала немцам интимная подруга военного атташе, швейцарка, жившая в Варшаве.

Эта привлекательная молодая женщина была родом из Женевы, но уже в течение длительного времени жила в Варшаве, где ее врасплох застала война. С помощью немецкой разведки она основала там торговую фирму. Они же помогли ей получить соответствующие экспортные лицензии. Таким образом она могла, не вызывая подозрений, ездить из Варшавы в Швейцарию через Берлин, чтобы оформлять свои дела.

То, что ее приватные визиты к польскому военному атташе в Берне организовывались и финансировались немецкой разведкой, до конца войны оставалось ему неизвестным.

Был и еще один аспект польско-немецких отношений, до этого хранившийся в абсолютной тайне и ставший известным совсем недавно.

В польских архивах был обнаружен документ, который, скорее всего, был известен и раньше — просто он не обнародовался. О нем упорно молчали. Слишком уж невыгоден был он для поляков, поскольку пятнал белые ризы польских патриотов-лондонцев.

И если бы не произошла утечка и данный материал не опубликовала немецкая газета «Цайт», поляки прятали бы его по сей день, а широкая общественность так и не узнала бы правды о польских генералах-коллаборационистах, продолжая считать их национальными героями и называя их именами улицы городов.

Из этого документа было легко понять, как готовилось восстание и как цинично лондонские политиканы сделали разменной монетой жизни сотен тысяч варшавян в своей жажде вернуться во власть.

Еще в середине июня 1944 года в пригороде Варшавы (в Юзефове) состоялась встреча офицера немецкого Главного управления безопасности (РСХА) гауптштурмфюрера СС Пауля Фухса с командующим АК Т. Бур-Коморовским.

На этих переговорах присутствовал немец-переводчик, впоследствии завербованный поляками. Он вел подробную запись хода переговоров:

«Фухс: Приветствую вас, пан генерал. Я очень рад, что вы согласились принять мое приглашение. Еще раз хочу заверить вас, что в соответствии с джентльментским соглашением вы можете чувствовать себя свободно и в полной безопасности.

Бур-Коморовский: Уважаемый пан, если позволите вас так называть. Я в свою очередь хотел бы поблагодарить вас за данные мне гарантии.

Фухс: Пан генерал, до нас дошли слухи, что вы намерены объявить о начале восстания в Варшаве 28 июля и что в этом направлении с вашей стороны ведутся активные приготовления. Не считаете ли вы, что такое решение повлечет за собой кровопролитие и страдания гражданского населения?

Бур-Коморовский: Я только солдат и подчиняюсь приказам руководства, как, впрочем, и вы. Мое личное мнение не имеет здесь значения, я подчиняюсь правительству в Лондоне, что, несомненно, вам известно.

Фухс: Пан генерал. Лондон далеко, они не учитывают складывающейся здесь обстановки, речь идет о политических склоках. Вы лучше знаете ситуацию здесь, на месте, и можете всю информацию о ней предать в Лондон.

Бур-Коморовский: Это дело престижа. Поляки при помощи Армии Крайовой хотели бы освободить Варшаву и назначить здесь польскую администрацию до момента вхождения советских войск. Хотим объявить об этом как о свершившемся факте, который сыграет решающую роль в будущей судьбе Польши. Хотел бы выразить уверенность, что это является неопровержимым аргументом.

В то же время я должным образом оцениваю ваше беспокойство, которое и я лично разделяю. Вместе с тем я готов предложить вам компромиссный вариант: немцы выводят свои войска за пределы Варшавы в установленные нами сроки. Командование Армии Крайовой и Делегатура правительства берут власть в Варшаве в свои руки, обеспечивая порядок и спокойствие в городе.

Могу заверить вас, что подразделения Армии Крайовой не будут преследовать немецкие войска, покидающие Варшаву. Тем самым все может обойтись без кровопролития.

Фухс: Пан генерал, я полностью понимаю мотивы, которые движут вами. Это вопрос престижа, а не рассудка… Отдаете ли вы себе отчет в том, что Советы после захвата Варшавы всех вас расстреляют за сговор с немцами, а Советам в этом помогут польские коммунисты, которые, несомненно, захотят перехватить инициативу?

Бур-Коморовский: Несомненно, то, о чем вы говорите, может иметь место. На этом полигоне поляки превратились в подопытных кроликов. Я же только солдат, а не политик, меня учили беспрекословно выполнять приказы.

Я знаю, что вам известны места, где я скрываюсь, что каждую минуту меня могут схватить. Но это не изменит ситуации. На мое место придут другие: если Лондон так решил, восстание, несомненно, начнется.

Фухс: Пан генерал, не буду больше испытывать ваше терпение, хотел бы поблагодарить вас за беседу, содержание которой передам руководству в Берлин. А теперь позвольте попрощаться с вами…»

На этих переговорах генерал Бур выглядел (судя по протокольной записи) вполне достойно. Казалось, беседу вели равные противники, офицеры-джентльмены.

Но поляк откровенно блефовал. За ним не было ничего. Все его «вооруженные силы» составляли несколько тысяч человек, снабженных легким и самодельным оружием.

Справка

По последним, тщательно проверенным (польским) данным, накануне Варшавского восстания отряды Армии Крайовой имели только 1000 винтовок, 60 ручных и 7 станковых пулеметов, 300 автоматов (из них каждый третий — собственного производства. Поляки называли их «Блыскавица» — «Молния»), 20 противотанковых ружей, 1700 пистолетов и револьверов, 15 минометов и около 25 тысяч ручных гранат (в том числе 95 — собственного производства, так называемых «филиппинок». Эти кустарные изделия разрывались через одну — общий конструктивный дефект взрывателя).

Можно ли было начинать восстание с такими силами и с таким вооружением? Явно — нет. Для более-менее длительной борьбы полякам требовалось значительно большее количество боеприпасов и вооружения. Кроме того, ничтожными были запасы продовольствия, и почти совсем не было медикаментов и перевязочных средств.

Все это прекрасно понимали англичане, но не поляки. Еще в середине 1943 года специальные представители при штабе главного командования Армии Крайовой в Лондоне английские полковники Бари и Перкинсон в докладе своему руководству отмечали, что не может быть и речи о какой-либо существенной поддержке вооружений подразделений АК в Варшаве или же о высадке десанта ввиду недостаточного количества самолетов и отсутствия баз, расположенных поблизости от польской столицы.

Подобное заключение было сделано более чем за год до планируемого восстания.

Англичане совершенно не желали обострения отношений с Советским Союзом. Они даже исключили лелеемую поляками операцию «Буря» из своей общей стратегии и ограничили размер помощи, поступающей для АК в Польшу по воздуху.

…26 июля 1944 года начальник разведывательного отдела штаба 9-й армии вермахта полковник Лангман докладывал в штаб группы «Центр»:

«По сообщениям источника информации, польскому движению сопротивления объявлена степень боеготовности 2 (готовность).

Требуется повысить внимание. Усилить охрану складов (особенно вооружения и боеприпасов) от нападений.

Боевому коменданту предпринять требуемые меры в районе Варшавы при согласовании с местными служебными инстанциями.

Полковник Лангман».

Через несколько часов в штаб группы «Центр» поступило новое, более полное сообщение:

«АК включает в себя, главным образом, национальную молодежь высшего круга. Она видит свою задачу в обучении, вооружении и подготовке к национальному восстанию. В лесу Луков, в 20 км южнее Седльце, проводились полуторамесячные курсы, после которых люди распускались и производился новый набор.

АК считает своими противниками русских и нас. Большое воздействие оказала искусная пропаганда, что Россия, США и Англия пришли к соглашению о создании самостоятельной Польши.

В соответствии с этим нельзя рассчитывать на поддержку немецких войск.

С другой стороны, АК отказалась от связи с Национальным польским освободительным комитетом в Москве. Ожидается, что АК в ближайшее время будет придерживаться выжидательной тактики. Крупного восстания не ожидается.

Передано 26.7.1944 г. Майор (подпись неразборчива)».

Вроде бы опасаться особенно нечего, но многочисленные немецкие агенты в польском сопротивлении продолжали передавать тревожную информацию. Уже через день (28 июля) в немецкий штаб поступило следующее донесение:

«По непроверенным данным, поступившим от доверенного лица, польское движение сопротивления (АК) предусматривает вооруженной силой предотвратить разрушение мостов и важнейших сооружений при отходе немецкой армии.

Проведение других активных действий против немецких войск до сих пор не предусматривалось.

Напротив, коммунистическое движение по указаниям Советов усилило призывы к восстанию за освобождение Польши».

Начальник штаба армии

Подпись: Лангман».

Теперь все происходящее выглядело достаточно тревожно, и немцы приняли экстренные меры.

Первого августа около девяти утра гаутштурмфюрер СС А. Шпилькер встретился на конспиративной квартире с посланцами эмигрантского правительства. В бурной дискуссии Шпилькер пытался побудить поляков отменить восстание. Но они стояли на своем — Лондон требовал. А Миколайчик уже был в Москве.

Вскоре после 11 часов немец вернулся в свой служебный кабинет со словами: «Теперь начнется!»

Немцы знали многое и активно готовились. Еще 23 июля 1944 года — за неделю до начала восстания — военный комендант Варшавы издал приказ, в котором предписывалось всему женскому персоналу военных учреждений в тот же день покинуть Варшаву.

Когда же восстание началось, все немецкие учреждения немедленно заняли круговую оборону, как это было предусмотрено в случае нападения, и начали защищаться.

И это оказало свое действие. В результате только немногие немецкие учреждения сдались после круговых атак врага, как, например, гарнизон здания, где размещалось командование Варшавского округа. В основном все немецкие учреждения продержались до подхода подкрепления.

Как видим, немцы были предупреждены и сумели прекрасно подготовиться — убрали лишних людей, подготовили оборону объектов. Взять с наскока аковцы их так и не смогли.

Казалось, все окончится пустяком, но вечером 1 августа 1944 года поступило срочное сообщение:

«После утреннего относительного спокойствия и малого количества прохожих на улицах после полудня на улицах сильное оживление. Большие толпы народа на Эрлезерплац и прилегающих улицах. На дороге, ведущей в Радом, на окраине города попадаются много молодых людей с сумками и мешками с хлебом, направляющихся на юг.

Около 16 часов полиции безопасности объявили о приведении в полную готовность.

Около 17 часов над центром города появилось два столба черного дыма. Между 16 и 17 часами — многочисленные перестрелки в разных районах города.

Во многих местах улицы перегорожены баррикадами. Поперек улиц во многих местах повалены трамваи и построены баррикады. Транспортные средства передвигаются под охраной.

Неподтвержденное сообщение, что аэродром Окоцие (правильно — Окенче) был атакован 300 бандитами.

Без подписи».

…Рабочий день в Варшаве заканчивался в пять часов. К этому времени все улицы заполнялись людьми, спешащими после работы домой. Поэтому в толпе были почти не заметны люди в брезентовых плащах и рабочих комбинезонах, карманы которых оттопыривались от запасов патронов, а то и от самодельных больших гранат, так называемых «филиппинок».

В суконных кепках с мягким козырьком, с рюкзаком, перекинутым через плечо, эти люди походили на жителей варшавских окраин, спешащих с работы на пригородный поезд. Это были солдаты и офицеры подпольной повстанческой армии, которые должны были принять участие в намеченном восстании.

В тот день, 1 августа 1944 года, все варшавские магазины, как по команде, закрылись ровно в 15 часов. Это было странно и непонятно, поскольку оккупационные власти никаких распоряжений по этому поводу не давали.

Прошло еще совсем немного времени, и на улицах города началась беспорядочная стрельба. В немецкой комендатуре дежурный офицер отметил: произошло это ровно в 16 часов 50 минут по берлинскому времени.

Через несколько десятков минут стрельба распространилась по большей части города.

К вечеру того же дня комендант города генерал-лейтенант Штагель сделал заявление: «С настоящего момента я объявляю в городе Варшава осадное положение. По гражданским лицам, которые будут появляться на улицах, будет открываться огонь. Здания и сооружения, из которых по германским гражданам будет вестись стрельба, будут немедленно стерты с лица земли».

Это заявление, напечатанное типографским способом, было расклеено на афишных тумбах и стенах домов. Но его уже никто не читал. Вся польскую столицу охватило пламя восстания.

Время для восстания было выбрано лондонским правительством, его организовавшим, по их мнению, весьма удачно. В середине июля 1944 года советские войска (части 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов) перешли в мощное наступление на широком фронте между Припятью и Карпатами. 23 июля они овладели Люблином, 26-го вышли на Вислу и 28-го форсировали ее у Магнушева, в 60 километрах южнее Варшавы, создав знаменитый Магнушевский плацдарм.

Немецкие войска (части 2-й армии) были отброшены далеко на север, и на протяжении 100 км вдоль всей Средней Вислы перед советскими частями почти не оставалось немецких войск. В последних числах июля начались бои на подступах к Варшаве.

27 июля 1944 года немецкие власти объявили, что Варшаву не сдадут, и призвали поляков рыть окопы «для защиты от русских». Но на этот призыв, когда на строительные работы должны были выйти 100 тысяч жителей города в возрасте от 17 до 65 лет, пришли лишь около сотни человек. Оккупационные власти сделали вид, что этого не заметили.

Варшавянам стало ясно, что надо не только саботировать все призывы немецких властей, но и поднять восстание: русские уже совсем близко, бои идут в предместьях правобережной части города — в Праге.

Казалось, что вся обстановка этому благоприятствует. Уже несколько недель немецкие гражданские лица спешно эвакуировались, немцев перестали бояться, а на черном рынке германские солдаты почти в открытую продавали оружие и боеприпасы.

Все происходившее весьма напоминало ситуацию, сложившуюся в 1918 году, когда кайзеровские войска, оккупировавшие Варшаву, в связи с революцией в Германии спешно покидали город.

Они продавали свое оружие полякам, иногда просто оставляли в казармах тяжелые пулеметы и военную технику. Поляки вооружались брошенным оружием и уже смело, большими группами, обезоруживали все еще имевшиеся малочисленные германские патрули. Немцы до последнего момента сохраняли верность уставам и патрулировали улицы города.

Потом вызывался фотограф, который и снимал польских патриотов в героических позах.

Передо мною как раз лежат несколько фото на эту тему. И там хорошо различимы стоящие на заднем плане немецкие солдаты. Они спокойно покуривают, с иронической усмешкой посматривая на пыжащихся перед объективом поляков.

Поэтому немцы польским подпольным деятелям казались тогда не опасными. Опасность, по их мнению, была в другом.

Судя по военной обстановке, Варшава в ближайшее время окажется в советском тылу. А тогда власть попадет в руки Польского комитета Национального Освобождения (ПКНО), который уже выполняет функции польского временного правительства на освобожденной Красной Армией территории.

Но это значит, что власть окажется в руках ставленников Кремля, а этого руководителя Армии Крайовой и польского лондонского правительства допустить никак не хотели.

Они в течение четырех лет создавали и сохраняли в боеготовности большую военную организацию и подпольный административный аппарат, чтобы после изгнания немцев к власти могло прийти польское эмигрантское правительство, «лондонцы».

Был составлен четкий план захвата власти в Варшаве. Как только немецкие части, чтобы не оказаться в котле, начнут покидать польскую столицу, необходимо не менее чем за 12 часов до вступления в город советских войск провозгласить там власть эмигрантского правительства.

Для этого надо было захватить в максимально короткий срок правительственные здания, где и разместить свои органы власти. Представьте картину: приходит большевистский комиссар (еврей, конечно: все комиссары — евреи…), а тут уже распоряжается лондонский чиновник, законная власть!

21 июля 1944 года, получив известие о покушении на Гитлера, генерал Коморовский радировал в Лондон: «На Восточном фронте Германия понесла поражение… Последнее покушение на Гитлера, а также военное положение Германии могут в любую минуту привести к ее краху, что заставляет нас быть в постоянной и полной готовности к восстанию. В связи с этим я отдал приказ о состоянии готовности к восстанию с часу ночи 25 июля, без отмены осуществляемого в настоящее время плана «Буря».

В этой же депеше содержалась констатация замедления темпов наступления Красной Армии на центральном участке фронта.

Не имея точных данных о положении на фронте, генерал Коморовский так оценивал события: «По всей вероятности, это вызвано не укреплением немецкой обороны, а временной усталостью советских войск. Предполагаю, что продвижение советских войск после их отдыха на этом направлении ускорится… и они, не встречая серьезного, действенного сопротивления немцев, дойдут до Вислы и, форсировав ее, двинутся дальше на запад».

Эта радиограмма стала результатом решения «тройки» — Т. Коморовского, его зама Л. Окулицкого и нач. штаба Т. Пелчинского.

Коморовский особо подчеркнул, что «необходимо подавить в зародыше советские попытки побудить часть населения к неповиновению правительству»; он не исключал также возможности начала «открытой борьбы с Советами».

Делегат эмигрантского правительства Янковский утвердил решение трех генералов. Так же поступила Рада Едности Народовой во главе с Пужаком. Она же потребовала от АК занять столицу как минимум за 12 часов до вступления в нее советских войск, чтобы заблаговременно организовать в ней администрацию Делегатуры и выступить в роли «хозяина» столицы и страны. О создании ПКНО лондонцам было хорошо известно.

Поражает содержание третьей радиограммы Коморовского и Янковского премьеру Миколайчику и генералу Соснковскому: «В связи с началом боев за овладение Варшавой просим организовать советскую помощь в виде немедленного удара извне».

Инициаторы восстания, видимо полагали, что польские власти в Лондоне, которые не имели официальных отношений с СССР и не считали нужным согласовать с ним вопрос восстания, могут легко и быстро добиться помощи и изменений на фронте (что требует масштабных передвижений огромных масс людей, оружия и снаряжения), внеся коррективы в неделями подготавливаемые сложным военным механизмом планы фронтовых операций, которые не всегда удаются, как это было под Варшавой.

Уже второго августа повстанцы стали контролировать значительную часть города, но целый ряд важных зданий, мосты через Вислу, вокзал и аэродром «Окенче» взять им не удалось. Но все же успехи были. В лесах северо-западнее Варшавы крупный отряд АК, насчитывавший почти 300 всадников, разоружил немецкое подразделении. Уверенность в быстрой победе у поляков была так велика, что всех захваченных немцев они со своими пропусками отправили назад, в крепость Модлин.

Потери повстанцев и потери противника были значительными. У аковцев стали кончаться боеприпасы. Их резерв был всего на несколько дней боев. Начались и трения между различными представителями разных политических направлений.

Агенты абвера сообщали своему начальству, что уже возникли большие разногласия между национальным движением сопротивления в Варшаве и отрядами, действующими в сельской местности, договор с Советским Союзом воспринимается с очень разными чувствами.

К тому же нападавшие были встречены организованным огнем частей гарнизона. А ровно через час после начала восстания рейхсфюрер СС Г. Гиммлер направил на помощь варшавскому гарнизону соединения полиции и части ваффен-СС из Познани.

Опомнившиеся немцы довольно быстро организовались. С помощью своих информаторов из числа восставших они весьма оперативно определили, что организованных и подготовленных подразделений противника, по-видимому, недостаточно, чтобы перекрыть все улицы города, а очистить город от немцев можно только путем привлечения значительных сил.

3 августа Коморовский мажорно сообщал в Лондон, что «сопротивление противника почти сломлено», а уже на следующий день он же передал, что «характер борьбы за Варшаву меняется ввиду того, что кончаются боеприпасы».

В сущности, оперативная инициатива уже через несколько дней перешла в руки немцев, которые при помощи стянутых отовсюду сил полиции, СС, армии, в том числе танков, артиллерии и авиации, начали зверски расправляться с восставшей Варшавой.

Главари восстания не ожидали такого решительного отпора. Поэтому после первых дней наступления на немецкие объекты командование восстанием выбрало своей тактикой «дефензиву» (оборону). Восставшие не наступали, а только оборонялись, хотя для наступления тогда были все возможности.

В результате этого район восстания был сжат и образовались отдельные повстанческие островки, совершенно отрезанные друг от друга и державшие между собой связь единственно через каналы.

Жители Варшавы вместе с солдатами Армии Крайовой поднялись на врага, ничего не подозревая о заговоре штабных спекулянтов, отщепенцев и политиканов. С востока уже доносились отдаленные раскаты советских орудий. Красная Армия вместе с Войском Польским приближалась к Варшаве. Все это знали и борьбу, вспыхнувшую на улицах и площадях города, воспринимали как единый, совместный удар по врагу, одинаково ненавистному полякам и русским.

Именно на такую реакцию измученного оккупацией варшавского населения и рассчитывали лондонские провокаторы.

В этот же день руководители восстания решили послать радиограмму в Лондон:

«Борьба за Варшаву началась 1 августа в 17.00 часов. Учитывая это, настаиваем, чтобы помощь советских войск была нам оказана незамедлительно в виде решительных атак извне.

Бур. Командующий польской Армией Крайовой».

Немцы же, слегка обескураженные первым ударом, все активнее стали оказывать организованное сопротивление. Борьба шла на отдельных разрозненных и изолированных друг от друга участках. И общей картины борьбы представить было невозможно. Со многими районами связь так и не была налажена.

События в Варшаве развивались, минуя главнокомандующего и его штаб. Генерал Бур только делал вид, что он как-то влияет на ход событий, руководит восстанием. На самом же деле этого не было.

Бур оказался генералом без армии. С крыши он наблюдал за боями в отдельных районах города. Варшава продолжала сражаться, но генерал Бур был здесь ни при чем. Тем не менее он счел нужным сказать своим штабным приближенным:

— События развиваются строго по плану. Будем ждать донесений. И наладьте наконец связь с Лондоном…

Только к концу второго дня восстания удалось восстановить связь с Лондоном. Бур приказал прежде всего передать вчерашнее донесении. Это имело первостепенное значение. Только добавил, что второй день восстания принес новые успехи АК — захвачено несколько кварталов.

Но на третий день продвижение повстанцев остановилось. Немцы прочно удерживали свои позиции и ввели в действие авиацию.

Бур отправился с инспекцией. На одной из баррикад он громко, чтобы слышали все, заговорил:

— Я дал указания в Лондон, в какие кварталы надо сбросить оружие — Генерал врал привычно и нагло — Может быть, британские самолеты сейчас уже подходят к Варшаве… — И, чтобы еще больше поднять боевой дух защитников баррикады, Бур добавил: — За двое суток борьбы мы освободили большую часть нашей столицы. Сейчас две трети Варшавы в руках Армии Крайовой… Мы освободили ее своими силами. Законное правительство может уже переехать из Лондона…

Был общий восторг. Никто ведь не допускал, что польский генерал может так нагло врать.

Генерал вернулся на фабрику Камлера. Началась передача из Лондона. Ее вела радиостанция «Свит» («Рассвет»).

Уже в третий раз сообщали о положении в Варшаве. Диктор говорил торжественным, суровым голосом:

«Первого августа в семнадцать часов части Армии Крайовой вступили в открытое сражение с германскими войсками за овладение Варшавой…»

Но к предыдущим сообщениям прибавилось и кое-что новое:

«Командующий Армией Крайовой генерал Бур сообщает, что бои на улицах Варшавы развиваются успешно. Маршалковская улица — главная артерия города — в наших руках… Варшава борется пока одна. Советские пушки еще не приблизились к стенам Варшавы. Связи с Красной Армией в данный момент нет».

Затем последовал комментарий непосредственно из Лондона.

«Президент республики, — передавал диктор, — сегодня утвердил созданный в Польше совет министров. Он начал свою деятельность и является единственной конституционной властью в границах всей Польской республики».

Стало ясно, что в Лондоне торопились поставить заявочный столб. Это заявление было направлено против правительства, которое действовало в Польше на территории, освобожденной Советами. «Значит, восстание уже дает свои результаты…» — подумал Бур.

Затем последовала и еще одна информация:

«Английский летчик, бежавший из немецкого плена и сражающийся сейчас в рядах Армии Крайовой, сообщает…»

Этим «английским летчиком, бежавшим из плена», был британский военный советник при штабе Армии Крайовой. Со специальным поручением он прилетел прямо из Лондона.

Наконец, удалось наладить связь между отдельными участками сопротивления. Повстанцы с помощью жителей проложили сравнительно безопасные ходы сообщений. Теперь они тянутся на десятки километров из подвала в подвал, через узкие проломы в стенах. Глубокие траншеи пересекают улицы, кое-где для связи пользуются знаменитыми варшавскими катакомбами.

Но неожиданно поступило известие, что стали кончаться патроны. Люди совсем не умели экономить боеприпасы. В некоторых отрядах осталось всего по одной обойме на винтовку.

Шли только третьи сутки восстания, а воевать было уже нечем.

В штабе Бура включили радио. Дикторша говорила:

«В заключение послушайте легкую музыку…» — Комната наполнилась звуками танго.

Английский советник привез специальный новый радиокод. При его помощи из Лондона должны были сообщать о вылете самолетов с оружием. Мелодичная песенка «Красный поясок» будет означать, что этой ночью прилетят английские самолеты. Но радиостанция «Свит» передавала танго. Это значило: «Сегодня ночью никаких полетов».

Бур размышлял: «Если президент утвердил состав правительства в Варшаве — значит главное состоит в том, чтобы удержаться в столице… Хотя бы на территории фабрики Камлера. Это имеет символическое значение… Приходят русские, а мы уже здесь, законная власть, и — пляшем мазурку… Поэтому надо просто удержаться…»

Англичанин сказал: «Сейчас не так важен успех, как отсутствие поражения…»

На третьи сутки Варшавского восстания батальоны Армии Крайовой получили приказ закрепиться на занятых рубежах. Во всех секторах повстанцы перешли к обороне.

Как это ни странно, восстание больше всего было на руку немцам. Хотя первую неделю у восставших были даже признаки какого-то успеха. Но немцы понимали: это ненадолго.

И, поразмыслив, рейхсфюрер СС решил, что с исторической точки зрения, ввиду высшего блага нацистского государства, восстание является благом для Германии.

Гиммлер доложил Гитлеру: «…пять-шесть недель боев, но зато будет ликвидирована Варшава — столица, голова и интеллект этого бывшего 16—17-миллионного народа поляков, народа, который уже 700 лет блокирует нам дорогу на Восток».

Гитлер это воспринял благосклонно. Возможно, он вспомнил ту свою речь на ужине, собравшем самых близких соратников 22 августа 1939 года, когда он пообещал своим приближенным:

— Польша будет обезлюжена и населена немцами… А в дальнейшем, господа, с Россией случится то же самое… Мы разгромим Советский Союз. Тогда наступит немецкое мировое господство…

И Геринг, придя в восторг от этих слов, сбросил с себя мундир, вскочил полуголый на стол и плясал на нем, изображая дикаря.

Неприятным для рейхсфюрера СС Гиммлера было другое: незадолго до начала восстания его люди из Главного управления имперской безопасности в полной тайне вели с пленными высшими офицерами АК переговоры о совместной борьбе с большевиками.

Теперь сам факт таких переговоров мог сильно скомпрометировать Гиммлера в глазах Гитлера. Допустить этого он не мог. Поэтому поступил приказ: немедленно расстрелять партнеров по переговорам, среди которых находился и бывший командующий АК С. Ровецкий.

После этого ситуация в городе довольно быстро стала меняться в пользу германской армии. Варшавянам пришлось оставлять квартал за кварталом.

5 августа наместник в Польше доктор Франк послал следующую телеграмму в Берлин:

«Город Варшава в большей части объят пламенем. Сожжение дома является самым верным средством, чтобы отнять у повстанцев убежище. После этого восстания и его ликвидации Варшава будет передана заслуженной судьбе своего полного уничтожения».

6 августа германская разведка сообщала в штаб группы армий «Центр»:

«Стойкое удержание восставшими занятых опорных пунктов, блокирование здания комендатуры и других частей города, перекрытие транспортного сообщения через город требуют и сегодня энергичных наступательных мер…

Вопреки сопротивлению, имеющему место в центре города, в окрестностях дирекции Восточной дороги — угол Курт-Люкштрассе — Фелдхерр Альце — район стадиона вермахта (где почти исключительно проживает рабочее население), стоит полное спокойствие и можно свободно ходить по улицам.

По сообщению доверенного лица, вождь восставших заявил, что сделать шаг назад теперь невозможно. Теперь немцы, даже если восстание будет прекращено, в качестве возмездия уничтожат весь город со всем населением. С этим должно быть связано проходившее сегодня на площади Гжибовского народное собрание, которое очевидно должно было служить для нового подогрева масс. При этом у охраны находившегося неподалеку концентрационного лагеря требовали сдаться.

…По другим данным, в здании рынка на площади Мировского хранятся большие количества консервов, которые ежедневно выдаются. Склад хорошо охраняется. Обеспечение населения продовольствием плохое, есть только хлеб. Окраины города немного снабжает продовольствием сельское население.

…Движение сопротивления состоит из различных групп, добровольно подчиняющихся командованию АК.

Командование АК обещает населению скорое освобождение и помощь союзников. Эти обещания встречаются неверием и издевками.

В Праге создается впечатление, что осадное положение на нее не распространяется. Продолжается, хотя и ограниченное, движение по улицам. Царит полное спокойствие».

На следующий день — 7 августа — немецкая служба радиоперехвата, подслушав переговоры между поляком и его командиром, выяснила следующее: «Настроение повстанцев в связи с обстоятельством, что большевики без интереса отнеслись к восстанию, плохое. В связи с налетами авиации и использованием танков, а также радикальными акциями немцев по очистке, население находится в подавленном состоянии. Оно боится украинских добровольцев. Замечено, что большая часть населения симпатизирует немцам».

В тот же день информатор сообщил немцам, что в ночь на 7 августа на Варшаву было сброшено 15 парашютов с вооружением и боеприпасами. (Кто сбросил — неясно.)

8 августа руководство восстанием отправило отчаянную радиограмму в Лондон с просьбой передать ее текст через Москву командующему фронтом Рокоссовскому. Радиограмма с этой просьбой была подписана — Лавина, одним из псевдонимов Бур-Коморовского.

«С 1 августа 1944 г. веду бои с немцами в Варшаве с участием всего населения и всех вооруженных отрядов Армии Крайовой, и тех, которые присоединились к боям: Рабочая милиция, Армия Людова, Польская Армия Людова и другие.

Ведем тяжелые бои. Немцы, готовя пути отхода, жгут город и уничтожают население. Сейчас мы сдерживаем крупные немецкие бронетанковые силы и пехоту, однако ощущаем недостаток боеприпасов и тяжелого оружия, нам необходима быстрая помощь войск маршала. В моем штабе находится советский офицер капитан Калугин, сообщите для него данные радиосвязи, для того, чтобы он мог связаться с Вами и таким путем дать мне возможность согласовать действия.

Нурт, командующий округом Варшава».

Нурт — один из псевдонимов полковника А. Хрусцеля.

К 9 августа немцам удалось разъединить повстанческий район. В сентябре в руках повстанцев оставался лишь центр города. Немцам удалось выйти на берег Вислы и отрезать связь повстанцев с Прагой.

Германская разведка в эти дни сообщала своему командованию: «Настроение повстанцев крайне плохое. Причиной этого является недостаточное снабжение продовольствием и вооружением, а также плохое командование. Критикуется также и то, что бандиты, никогда не бывшие военнослужащими, носят офицерские знаки различия.

Повстанцы вербуются преимущественно из лиц в возрасте до 25 лет, в то время как люди старшего возраста с большим жизненным опытом почти совсем отсутствуют. Интеллигенция большей частью уже сбежала».

По показаниям свидетелей, за последний период повстанцы понесли большие потери, вызванные инфекционными заболеваниями.

В течение этого времени боевой настрой повстанческих сил постепенно снижался. Бойцы голодали, получая на обед только похлебку из вареного зерна. Раненые в госпиталях умирали, не дождавшись операций. Немцы бомбили ежедневно с утра до вечера. К концу августа моральный дух повстанцев и мирных граждан поддерживала только надежда на советскую помощь.

Прошло три недели со дня начала восстания. Немцы методично наступали. Штаб генерала Бура переместился с фабрики Камлера на Старе Място. Проливные дожди первых дней сменились безветренной и сухой погодой.

Город горел, над ним постоянно стояла пелена густого сизого дыма. Не умолкали взрывы бомб и снарядов, вой «штукасов», треск пулеметных очередей. Пожары гасить было нечем, трубы водопроводов полностью пересохли.

Восстание, начало которого казалось таким успешным, полностью застопорилось. Не овладев полностью городом, повстанцы были обескуражены приказом командования перейти к обороне. Это удивило даже немцев и их коменданта Варшавы генерала войск СС Эриха фон дем Бах-Залевского.

Уничтожение города уже началось. Как и гетто в 1943 году, его уничтожали систематически — дом за домом. Жгли и взрывали. Однако повстанцы сопротивлялись с невиданной яростью. Они покидали дом, объятый пламенем, но как только пожар затихал, возвращались обратно в развалины.

Когда повстанцы перешли к обороне, немецкое командование в городе вздохнуло с облегчением. Теперь ликвидация мятежа — вопрос лишь времени. Лишь бы русские не начали наступления…

Но Берлин, генерал Гудериан, заверили: на фронт брошены все резервы, подтянуты свежие танковые части, пехотные соединения. Усилена авиация.

А русским надо еще привести в порядок свои войска, полностью обескровленные после такого длительного и тяжелого наступления. Но, пока они с этим справятся, восстание будет уже подавлено.

Штурмовые немецкие соединения разрубали Варшаву на части, изолировали отдельные узлы сопротивления и уничтожали их один за другим.

Уже 8 августа немцы заняли район Воля, а потом отрезали Старе Място от остального города — врезались клином до самой Вислы. Теперь бои шли на Гжибовской улице. В руках у немцев был мост Понятовского, они атаковали Маршалковскую, Крулевскую, Вспульную. Против повстанцев стали применять тяжелую осадную артиллерию.

В течение трех первых дней осады Старого Мяста из тысячи домов было разрушено и сгорело больше семисот зданий.

И в тот момент, когда советские солдаты приостановились, чтобы набраться сил, политиканы из эмигрантского правительства в Лондоне и Варшаве распространили подлый и ядовитый слушок: русские не хотят брать Варшаву… Это была такая же грязная клевета, как и затеянная полтора года назад катынская провокация.

Впоследствии председатель Рады Едности Народовой Пужак голословно обвинял советское командование в преднамеренной приостановке наступления в связи с началом восстания в Варшаве.

14 августа Коморовский направил в Лондон, в штаб Верховного главнокомандующего, следующую радиограмму:

«[…] С момента вступления советских войск на польскую территорию в январе 1944 г. части АК устанавливали связь с советскими командирами для согласования действий. Так было на Волыни и Виленщине, в Восточной Малопольше, Белостокском и Любельском воеводствах. Все контакты закончились печальным опытом, поскольку после использования нашей помощи на поле боя командиры всех частей и подразделений АК были арестованы, и части разоружены советской армией.

После такого опыта мы не старались заранее установить связь из Варшавы с советским командованием, ожидая проявления их доброй воли. Как только 3 августа в штаб АК прибыл советский капитан Калугин, он был принят и размещен в штабе командующего восстанием.

Через посредничество капитана Калугина 7 августа были переданы советскому командованию потребности АК в оружии и цели в Варшаве для бомбардировки с воздуха.

Кроме того, командующий восстанием в Варшаве направил через Лондон радиограмму маршалу Рокоссовскому с предложением согласования действий и оказания Варшаве помощи, к сожалению, до сегодняшнего дня как телеграмма капитана Калугина, так и командующего восстанием остались без ответа.

Лавина».

Трудно найти более фальшивое послание генерала Коморовского. Здесь все ложь.

В конце августа — начале сентября восставшие оказались в критической ситуации. Бур-Коморовский уже обдумывал планы капитуляции, а возможное сотрудничество с Войском Польским называл «предательством». Но не прекращал выпрашивать помощь оружием и боеприпасами, продовольствием у Красной Армии. Когда же советские самолеты ее сбрасывали, аковцы распространяли слухи, что это помощь англичан.

В этих условиях настоящие польские патриоты, невзирая на партийную принадлежность, пошли на прямое установление связи с советским и польским командованием. Для этой цели были выбраны женщины-разведчицы, зарекомендовавшие себя в ходе боев с немцами.

Еще до этого, 15 августа, руководство АЛ пыталось установить связь с Главным командованием Польской Армии, направив двух связных. Однако при переходе линии фронта погибла при взрыве мины разведчица варшавского штаба АЛ Анна Сконецкая, несшая письмо, а оставшаяся в живых Владислава Пясковская из пражского округа АЛ смогла лишь устно пересказать известные ей сведения, что не встретило должной реакции. И советское, и польское командование оставались в полном неведении о положении в Варшаве.

Следующая попытка установление связи с советским и польским командованием была предпринята почти через месяц. Партизанские разведчицы Алиция Духиньская из АЛ и Ева Плавская из АК переплыли Вислу в ночь с 13 на 14 сентября.

Но еще раньше, в ночь на 10 сентября, переправились на лодке через Вислу севернее Варшавы секретарь Варшавского комитета ПРП Изольда Ковальская и Софья Яворская из Союза борьбы молодых.

Они удачно попали прямо в расположение польских войск, и их сразу же направили в штаб, где они доложили о положении в северной части Варшавы. Затем разведчиц переправили в Люблин. Их информация была особенно важна в политическом плане: о расстановке сил, о целях, которые ставят перед собой различные политические группировки, о перспективах восстания.

Но наиболее ценную информацию доставили офицеры разведки АЛ Хелена Яворская (Янта) и Янина Бальцежак (Ева).

Из центра Варшавы через захваченные немцами улицы Хелена и Янина пробрались в юго-восточный Чернякув, находившийся в руках повстанцев.

В ночь на 11 сентября они на лодке тронулись в путь. Над рекой то и дело вспыхивали осветительные ракеты, на противоположном берегу, в Праге, кипел бой, иногда шальные снаряды падали в воду совсем близко, но девушкам повезло: им удалось добраться до пражского района Саска-Кемпа.

Высадились буквально под носом у немцев, но те не заметили их, отвлеченные боем с наступавшими советскими войсками. Кое-как, ползком и перебежками, девушки в предрассветном тумане пересекли линию немецкой обороны и увидели первый советский танк.

Сведения оказались настолько ценными, что их тут же передали в штаб маршала Рокоссовского. Вспоминая о сообщениях польских разведчиц, начальник оперативного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР Сергей Штеменко писал: «От них советское и польское военное командование впервые узнало подробности о характере восстания, расположении и состоянии повстанческих сил».

Только после прибытия первых посланцев АЛ польское и советское руководство смогли сориентироваться не только в конфигурации позиций повстанцев, разбросанных по всему городу, но и понять, что настроение восставших является антифашистским, понять масштабы варшавской трагедии.

Сообщение агентства печати ПКНО о переходе польских патриоток с просьбой о помощи борющейся Варшаве заканчивалось словами: «…Помощь будет оказана».

В тот же день зам. нач. Генштаба Красной Армии генерал Антонов и генерал С. Штеменко, передали информацию о положении в Варшаве Сталину, который распорядился сделать все возможное для оказания помощи варшавским повстанцам, включая доставку вооружения, боеприпасов и прочего по воздуху.

Вечером того же дня начался сброс необходимых грузов, который продолжался пятнадцать дней. В упаковке грузов помещались записки: «Красная Армия шлет боевой привет героическим бойцам Варшавы. Подойдя к стенам Варшавы, мы получили возможность оказать вам братскую помощь».

Под Варшавой начались кровопролитные бои. Все попытки помочь повстанцам не увенчались успехом. Только в августе и первой половине сентября войска 1-го Белорусского фронта потеряли на этом направлении 166 808 бойцов.

А лондонская радиостанция «Свит» с попугайской настойчивостью повторяла и повторяла главное, ради чего началось восстание: «Во главе польского государства в Варшаве стоит правительство, сформированное должным образом и согласно закону… Только оно является единственной властью в границах Польской республики…»

И тут же, без всякого перерыва, начиналась истерика:

«Молим о помощи Варшаве тех, кто является ее должниками… Бросаем на чашу истории кровь, пролитую на улицах Варшавы. С помощью или без помощи, поддержанная или одинокая, столица завершит борьбу за освобождение и независимость. Да благословит Бог Варшаву!»

Подобной демагогией было вполне безопасно и комфортно заниматься из Лондона. Но интересно, кто же является должниками Варшавы?

По мнению господ в потертых фраках, должниками Варшавы, да и всей Польши является весь остальной мир. Все ей должны, все перед ней виноваты! Какой же брехливой сволочью надо быть, чтобы говорить все это!

Генерал Бур разместил свой штаб в одном из самых глубоких подвалов Старого Мяста, всего в нескольких сотнях метров от немецких позиций. Немецкие летчики и артиллеристы, боясь поразить свои войска, предпочитали бросать снаряды и бомбы подальше от переднего края. А пулеметный огонь и мелкокалиберные мины в глубоком подвале были не страшны.

Как и в начале восстания, генерал Бур никак не мог повлиять на события: они шли мимо него. Он оставался лишь сторонним наблюдателем.

Уже месяц, как восстала Варшава. Старый город лежит в руинах. Из семи тысяч солдат Армии Крайовой, защищавших этот район, здесь остались едва полторы тысячи, считая раненых. Связь прервана, и Старе Място отрезано от всего города.

Силы повстанцев таяли, потери увеличивались. Гражданское население стало относиться к ним все более недоброжелательно.

«Среди польского населения после компании 1939 года преобладали проанглийские настроения. Сейчас, когда восстание потерпело поражение, польское лондонское правительство тоже должно подать в отставку. <…> В начале восстания население Варшавы сердцем и мыслями было с бойцами АК; энтузиазм был велик, солдатами АК восхищались. Все считали, что восстание вскоре победит. Теперь людей из АК обвиняют в том, что они устроили восстание, которое принесло населению столько несчастий и разрушило город».

К 18 сентября у восставших появились новые надежды: стало известно, что советское правительство известило западных союзников о согласии предоставить аэродромы для самолетов США.

Но кардинально изменить обстановку это, конечно, не могло. Упорные бои продолжались, число жертв неуклонно росло, особенно — среди гражданского населения. Не хватало не только медикаментов и перевязочных средств, но даже и воды. Паника все больше охватывала ряды варшавян — немцы упорно и настойчиво продолжали наступление. Командование АК уже не верило в способность своих солдат вести наступление и прорвать оборону противника, чтобы покинуть город.

10 сентября 1-я польская и 47-я советская армии перешли в наступление. Им противостояла 100-тысячная группировка немцев. Завязались упорные бои за восточную часть города — Прагу. В ночь на 14 сентября советские войска вышли к Висле.

Ночью 27 августа главный штаб генерала Бура покинул Старый Город и перед рассветом добрался в расположение командного пункта Монтера. Переход удалось провести втайне от жителей, которые бежали сюда, в Старе Място, со всего города. Через несколько дней отсюда начали эвакуировать рядовых солдат АК.

Интересно, вспомнили ли генерал Бур собственную радиограмму, посланную в Лондон еще за две недели до начала восстания? Там он весьма откровенно писал:

«При нынешнем состоянии германских вооруженных сил в Польше и их противоповстанческих приготовлениях, заключающихся в превращении каждого здания, занимаемого военными подразделениями и даже учреждениями, в оборонительную крепость с бункерами и проволочными заграждениями, восстание не имеет шансов на успех».

…По сведениям разведки АК, весьма точным, в Варшаве тогда находилось свыше 15 тысяч немецких войск.

В затребованной Сталиным информации, которую подготовили маршалы Рокоссовский и Жуков, говорилось, что (инф. после 5 авг.) в создавшихся условиях советские войска могут начать действия по освобождению Варшаву только в начале сентября, перегруппировав перед этим свои силы и проведя подготовительные операции. Сталин утвердился во мнении, что восстание потерпит поражение до того, как части Красной Армии смогут подойти вплотную к городу.

Руководство АК считало, что все идет согласно их планам. Но ожидавшееся ими советское наступление на Варшаву не состоялось, и 5 августа, когда 2-я советская танковая армия вела тяжелые бои на подступах к предместью Варшавы — Праге с 39-м и 4-м танковыми корпусами вермахта, в Лондон из борющегося города полетела телеграмма.

В ней руководство АК (Коморовский и пр.) обвиняло Красную Армию в том, что она якобы специально не предпринимает ничего для того, чтобы занять столицу, в то время как «немцы уже второй день усиленно бомбардируют город с самолетов».

Ничего более гнусного и подлого главари АК придумать не смогли. Они ведь прекрасно поняли уже в первые же дни восстания, что их авантюра с треском провалилась, и надо спасать не только свой престиж, но и свою драгоценную шкуру.

Текст радиограмм лондонские поляки сразу же передали редакциям эмигрантских газет, он попал в английские газеты, в прессу нейтральных стран.

Версию подхватила и всячески стала раздувать печать гитлеровской Германии, были подключены издававшиеся немцами газеты в оккупированных странах.

Обо всех этих действиях Сталину, безусловно, постоянно докладывали. Возможно, что вся эта антисоветская компания повлияла на его позицию и что если во время пребывания Миколайчика в Москве он был склонен оказать помощь восстанию, то после компании в прессе 16 августа писал в телеграмме Черчиллю, что варшавская акция является авантюрой, стоившей больших жертв населению, и что советское командование не может брать на себя за нее ответственности.

Но Сталин не остановил действий советских войск на Варшавском направлении. И их потери были достаточно велики во время этих упорных боев. С 10 августа и до начала ноября на Варшавском направлении продолжалось наступление 47-й и 70-й советских армий, а также 8-го танкового корпуса. Потери советских войск, по данным немецкой стороны (они официально признаны), только за период с 18 по 22 августа 1944 года — всего за четыре дня! — составили 249 танков! (Эти данные есть и в Польше, в Институте военной истории, но их тщательно замалчивают.)

14 августа 47-я и 70-я советские армии овладели, наконец, предместьем Варшавы — Прагой. Маршал Рокоссовский получил приказ оказывать восставшим всю возможную помощь.

Если проанализировать действия польских политиков в Лондоне и Варшаве в тот период, то сразу становится ясно — все их телодвижения направлены лишь к одной цели: показать Кремлю, что подлинные хозяева в Польше именно они, а не какой-то там «люблинский комитет».

Именно эту мысль польская делегация эмигрантов во главе с Миколайчиком и пыталась сразу же внушить принявшему их 31 июля наркому иностранных дел СССР В. Молотову.

Встреча произошла в Москве, в МИДе, находившемся в то время в здании бывшей городской гимназии, на углу Лубянки и улицы Кузнецкий Мост.

Миколайчик вошел в кабинет Молотова твердым, решительным шагом, явно подчеркивая свой премьерский статус. Он был одет в довольно поношенный темный костюм, который недвузначно показывал, что его обладатель не заботится о своем внешнем виде, а главное для него — дело, только дело. В этом он явно старался подражать Черчиллю.

Польский премьер сразу же взял деловой тон. Он начал с усиленной просьбы о свидании со Сталиным. И подчеркнул: польское правительство осуществляет сейчас накопление сил для содействия в решающий момент советским войскам в их борьбе с немцами. Ведь у них общий враг — немецкий фашизм.

Миколайчик говорил круглыми отработанными фразами, искусно модулируя голосом, словно выступал на трибуне польского сейма с приветственной речью.

Начал он с плана действий польской стороны. План этот был разработан польским правительством вместе с генералом Табором (псевдоним С. Татара — начальника оперативного управления командования вооруженными силами польского эмигрантского правительства), прибывшим недавно из Польши, и предложен английскому правительству с просьбой передать его Советскому правительству.

В этой фразе скрывалась плохо замаскированная мысль: мы разработали план, англичане его одобрили и передадут вам, значит — они полностью поддерживают наши усилия в этом направлении. Но, поскольку план-то наш, я, как премьер правительства — законного польского правительства — могу и сам изложить его вам.

Снизив голос до полушепота, поляк доверительным тоном сообщил советскому министру иностранных дел, что еще в октябре прошлого года все вооруженные силы Польши получили приказ о том, чтобы они вели борьбу совместно с советскими вооруженными силами. Наверно, пан Молотов имеет сведения о том, что это уже осуществляется?

Это было одновременно и вранье, и проверка: а что знают русские?

Но ожидаемого впечатления эта речь на советского министра не произвела. Проверка не удалась. Молотов ответил, что у него есть сведения, но не совсем такого характера. Советский министр не стал уточнять, что ему давно известны приказы по Армии Крайовой, изданные Ровецким и Коморовским, о борьбе с Красной Армией и партизанами, и что они говорят совершенно о другом.

Кажется, именно в тот момент Миколайчик понял впервые, что «уболтать» советского министра ему будет нелегко. Но, тем не менее, он продолжал свою пафосную речь.

Он говорил о том, что у польского правительства имеется план, предусматривающий мобилизацию всех сил на борьбу с немцами. В этот решающий момент важно найти общий язык между советским и польским правительствами, чтобы заложить основы дружественного сотрудничества между Польшей и Советским Союзом в будущем.

Он лично уверен, что имеет за собой почти все население Польши. Он, Миколайчик, представляет те политические партии Польши, которые хотели бы сотрудничать с Советским Союзом и вели борьбу с теми партиями, которые не особенно хотели сотрудничать с Советским Союзом.

Молотов спокойно ответил, что он не совсем понимает то, что говорит Миколайчик. Хотя по-русски Миколайчик говорит вполне понятно.

Дело не в этом. В польском правительстве представлены разные партии, включая и такие, враждебность которых никто не может оспаривать.

Миколайчик решительно заявил, что таких партий в польском правительстве нет. Все четыре партии, представленные в правительстве, хотят сотрудничать с Советским Союзом.

Стало ясно, что такова выработанная в Лондоне точка зрения и Миколайчик от нее не отступит. Да и альтернативы у него не было. Поэтому Молотов заметил, что тогда лучше оставить этот вопрос.

Получив легкий щелчок по носу и с секунду поколебавшись, Миколайчик зашел с другой стороны. Он рассыпался в уверениях в том, что между советским и польским правительствами нет больше разногласий. Он, Миколайчик, хотел бы переговорить с советским правительством обо всех делах и убедить советское правительство в искренности намерений польского правительства.

Молотов вполне резонно ответил, что лучше переговорить с Польским национальным комитетом. Этот комитет был недавно образован в Люблине, на территории, уже освобожденной советскими войсками от фашистов. В Лондоне это прекрасно знали.

Это было поворотным моментом в беседе. И Миколайчик решительно заявил, что, как он думает, ему все же лучше переговорить с советским правительством, героические армии которого бьют немцев. Советское правительство представляет мощь своей страны, которая будет руководить Европой. Это была прямая и очень грубая лесть, но такие примитивные приемы на Молотова не действовали.

А Миколайчик продолжал говорить об историческом моменте, желая подчеркнуть, что если советское правительство великодушно пойдет навстречу польскому правительству, то польский народ пойдет на союз с Советской Россией. Если он, Миколайчик, будет говорить с Национальным комитетом, то он не уверен, что случится то же самое.

Это выглядело не просто перебором, а настолько примитивным и мелким шантажом, что Молотов даже поморщился. Ведь он прекрасно знал, что за Миколайчиком — лишь кучка проигравшихся польских политиканов и туманные, фальшивые обещания англичан. И больше за ним ничего нет, так что весь его пафос и показная уверенность главы, якобы, правительства просто смешны. Перед советским министром иностранных дел был самый обыкновенный говорун, сеймовый деляга.

Вообще-то весь пыл и выспренность речи Миколайчика, вся его поза напомнили Молотову когда-то виденное выступление одного провинциально трагика из группы бродячих актеров, давно, еще до революции. Тот на сцене тоже держался уверенно и говорил очень правильные, кем-то написанные, слова. А потом молодой Молотов встретил его в трактире, где трагик, окончив выступление, жадно пил водку…

Но, соблюдая дипломатически протокол, советский министр все же поставил поляка на место, ответив, что, как ему кажется, Миколайчику лучше переговорить с Польским комитетом Национального Освобождения, который лучше знаком с положением в Польше. Это повторное предложение на дипломатическом языке ясно говорило, что предыдущее предложение поляка-эмигранта советское правительство не устраивает.

И как бы в утешение Молотов добавил, что то, что маршал Сталин сообщил через Черчилля о возможности его встречи с Миколайчиком, остается в силе. И он передаст товарищу Сталину просьбу Миколайчика о приеме. Возможно, что Сталин примет Миколайчика в самое ближайшее время, в среду или четверг. Словно ребенка погладил по головке и дал конфетку…

Казалось, тема закрыта, но Миколайчик не хотел уступать. В ответ на замечание Молотова о том, что Польский комитет знает положение в Польше, он решительно заявил, что польские делегаты, прибывшие в Лондон, хорошо знают положение в стране.

И опять Молотов с легкой иронией ответил, что в самой Польше больше информации, чем у польских делегатов, прибывших из Лондона.

— Да, безусловно, — внезапно согласился Миколайчик, и вдруг заговорил, совершенно невпопад, о том, что генерал Табор может вылететь из Лондона в любое время и сообщить о положении в Польше.

И добавил:

— Польское правительство обдумывало план генерального восстания в Варшаве и хотело бы просить советское правительство о бомбардировке аэродромов около Варшавы. (О том, что восстание давно уже спланировано и начнется через полсуток, Миколайчик не сказал ни слова.)

— Что ж, — ответил Молотов, — до Варшавы осталось всего лишь около 10 километров, — и спросил, имеются ли у Миколайчика еще какие-либо вопросы.

Нет, нет, вопросов у Миколайчика больше нет, и он готов ответить на вопросы Молотова.

Молотов, которому уже стало все ясно, спросил, какие пожелания имеются у Миколайчика, которые он, Молотов, мог бы передать маршалу Сталину.

И снова Миколайчик настойчиво повторил то, ради чего он и приехал в Москву: он просит господина Молотова передать маршалу Сталину, что он, Миколайчик, является выразителем настроений всего польского народа. Именно так — только он, и никто больше…

Спокойно выслушав это заявление, сделанное несколько в повышенных тонах, Молотов лишь повторил, что он уже высказал свое мнение: лучше было бы Миколайчику встретиться с Польским комитетом Национального Освобождения.

И теперь Миколайчик совершенно ясно понял, что нашла коса на камень. Мнение Молотова — это мнение Сталина, и спорить тут бесполезно. Поэтому он заявил, что готов говорить с Комитетом. Однако не удержался, чтобы снова не ввинтить свое: он хорошо понимает, что с Комитетом можно обсудить только часть вопросов, а с советским правительством он может переговорить обо всем.

Но Молотов тут же пресек эту попытку вернуть беседу к уже пройденному этапу и своим тихим глухим голосом произнес: «С советским правительством следует обсудить те вопросы, которые касаются советского правительства».

Миколайчик окончательно понял, что он в этой словесной схватке проиграл. Надо было срочно искать поддержки. У кого? Конечно — у англичан.

Заехав на несколько минут в свое посольство, Миколайчик сразу же направился в английскую миссию. Там его уже ждал английский посол в СССР А. Керр.

Совещание двух политиков длилось недолго — подобная ситуация была предварительно обговорена еще в Англии и даже предусмотрена. Посол вызвал шифровальщика, и в Лондон ушла срочная радиограмм.

2 августа 1944 года в 1 час. 10 мин. в Генеральный штаб Красной Армии из английской военной миссии в Москве поступило срочное сообщение для информации советского Генштаба:

«1. Польское правительство в Лондоне получило следующие телеграммы от командующего Польской нелегальной армией (Армия Крайова):

Телеграмма № 1 — «Мы начали бои в Варшаве в 17.00 1 августа. Пришлите крайне необходимые боеприпасы и противотанковое оружие. Сбрасывать на освещенные участки на улицах и площадях: Фильтры Огруд Саский Аллея Войска Польского Бельведерская». (Было передано именно так, без знаков препинания.)

Телеграмма № 2 — «Поскольку мы начали открытые бои за Варшаву, мы просим, чтобы русские помогли нам немедленной атакой извне».

2. Просьба о доставке в Варшаву боеприпасов и противотанкового оружия направлена властям союзников в Италии для немедленного исполнения, если возможно».

Британская военная миссия».

3 августа 1944 года Сталин принял Миколайчика в Кремле. На эту встречу польский премьер привел с собой членов эмигрантского кабинета министров: Грабского, Ромера и Мнишека.

Встреча состоялась в кремлевском кабинете Сталина — знакомом всему миру по фотографиям и кадрам кинохроники.

Миколайчик начал с комплиментов. Он уже с порога пафосно заявил, что очень рад тому, что принят маршалом Сталиным в то время, когда героические советские армии громят гитлеровские войска и освобождают территорию Польши. Прозвучало это так, словно все война проходила лишь в интересах освобождения его страны.

И само вступление было не из лучших. Лесть, к тому же довольно топорная, никогда не действовала на Сталина. Скорее — наоборот, он сразу же настораживался в отношении допускавших ее людей.

Тем не менее он ответил весьма вежливо и нейтрально:

— Международная обстановка сложилась так, что советское правительство считает своим долгом помочь освобождению Польши.

Но Миколайчик не унялся. Он продолжал:

— Если бы не Советский Союз, то Польша долго бы еще была под гнетом Германии…

— Да, — согласился Сталин — Красная Армия действительно ускоряет освобождение Польши.

Почувствовав в ответе — коротком и определенном — известную холодность, Миколайчик решил зайти с другой стороны. Он вдруг вспомнил, что сам он из крестьян (очевидно намекая, что Сталин, по сословию, тоже крестьянин), и хочет представиться Сталину не как дипломат, а как деятель, вышедший из крестьян, который сам достиг того положения, которое он занимает сейчас.

У него нет особых амбиций, кроме стремления служить своей родине. В свое время он, как председатель Союза крестьянской молодежи, участвовал в славянских съездах, на которых присутствовали поляки, болгары и чехословаки и на которых обсуждался вопрос о том, как славянские народы должны оградить себя от немецкой экспансии.

Он, как житель западных областей Польши, хорошо знает немцев, их злые намерения, их стремление уничтожить славянские народы. И он приехал сюда, чтобы обсудить с маршалом Сталиным все вопросы. Самое главное — обсудить совместные действия против немцев теперь и в дальнейшем, с тем чтобы германцы никогда не могли начать новой войны.

И подчеркнул особо: он приехал почти в годовщину советско-польского договора, который был заключен Сикорским 30 июля 1941 года и который не был расторгнут…

Отговорив всю эту цветистую преамбулу, Миколайчик перешел к деловой части. Он не был уверен, что Сталин посвятит ему достаточно времени, и, свернув красивости, заговорил о деле, стараясь выражаться кратко и определенно.

Да, совместные действия против немцев — это и есть то главное, ради чего они прибыл в Москву. Но не менее важным является, хотя и не столь актуальным, вопрос об администрации в Польше. Хотя Миколайчик намеренно и не акцентировал этой проблемы, но волновала она его очень. С этим были связаны его долгосрочные политические планы.

Ну и вопрос о советско-польской границе. Как на это дело смотрит маршал Сталин? И затем, в конце уже, как бы мимоходом, Миколайчик сообщил маршалу Сталину, что 1 августа польская подпольная армия начала открытую борьбу против немцев в Варшаве. Так что он, премьер-министр законного польского правительства, хотел бы возможно скорее выехать в Варшаву и создать там правительство, которое опиралось бы на четыре партии, представленные в нынешнем польском правительстве в Лондоне, и на Польскую рабочую партию — то есть на коммунистов. Это был явный поклон в сторону Советского Союза.

И выразил уверенность в том, что после освобождения Польши в стране состоятся выборы на демократической основе, будет принята новая конституция, избран президент республики и будут одобрены новые границы Польши.

Вот то главное, что он хотел обсудить с маршалом Сталиным, произнес Миколайчик, с облегчение вздохнув. Ему удалось передать все то, о чем условились в Лондоне с представителями английского правительства.

Сталин слушал молча, не перебивая, он лишь изредка посматривал в сторону сидевших неподвижно за длинным столом, обтянутым зеленым сукном, членов польской делегации.

Видя, что Сталин ждет продолжения или явного окончания речи, Миколайчик торопливо добавил: это были главные вопросы, что же касается текущих дел, то он хотел бы обратиться к маршалу Сталину с просьбой дать указание о том, чтобы советские войска оказывали содействие внутренней польской армии, с тем чтобы она могла продолжать свою борьбу против немцев.

Миколайчик замолчал и в напряжении стал ожидать ответа Сталина. Так же молча и с напряжением замерли за столом члены польской делегации. Только присутствовавший на беседе Молотов, прекрасно ориентировавшийся в ситуации, сидел спокойно, ожидая ответа вождя.

Сталин заговорил, медленно и четко произнося короткие фразы, отчего они выглядели весьма весомо:

— Поставленные вами вопросы имеют большое политическое и практическое значение. Но в своих вопросах Вы обходите существование Польского комитета Национального Освобождения, с которым советское правительство заключило договор об администрации. Можно ли закрывать глаза на этот факт?

Подобной реакции на свою выспренную речь Миколайчик никак не ожидал. Поначалу он несколько растерялся, но быстро нашелся.

— Возможно, — чуть запинаясь произнес он, — имеет место недоразумение. Говоря о втором вопросе, я имел в виду договор между польским правительством и советским правительством… — И тут же добавил: — Но этот вопрос не актуален, так как договор об администрации уже заключен между Польским комитетом Национального Освобождения (ПКНО) и советским правительством. Но в связи с этим я хотел бы сказать, что, когда советские войска войдут в Варшаву, к ним явится заместитель премьера польского правительства и комендант подпольной армии, которые занимаются вопросами администрации в Польше. Я уверен, — на всякий случай добавил Миколайчик, — что этим лицам советские власти не причинят никакого вреда. И было бы хорошо, если бы четыре польские партии могли бы и теперь иметь влияние и работать в деле восстановления польской администрации…

Сталин внимательно выслушал слова Миколайчика. Видимо, произнесенное тем слово «недоразумение» пришлось по вкусу советскому лидеру, и он начал свой ответ именно с него.

— Что ж, — заметил Сталин, — во избежание недоразумения я хотел бы заявить, что советское правительство не имеет намерения определять, какое количество партий будет участвовать в польском правительстве. Это не дело советского правительства.

Конечно, советское правительство хотело бы, чтобы в польском правительстве были представлены демократические партии. Но этот вопрос должны решать сами поляки. Советское правительство не будет вмешиваться в это дело. Если интересно знать мнение советского правительства, то могу сказать, что оно было бы радо, если бы все демократические партии в Польше образовали блок. Советское правительство поддержало бы этот блок…

— Но в польском правительстве представлены четыре партии, — поторопился ответить Миколайчик, — и все эти партии демократические…

В 1939 году, во время пребывания деятелей этих партий во Франции, сейм был распущен, и было решено, что президент республики должен был подписать заявление о том, что он отказывается от своих прав. И я бы хотел, чтобы в правительстве, которое будет создано в Варшаве, участвовали эти четыре партии…

— Тогда нужно уговориться, — заметил Сталин, о чем будет идти речь. Если вы желаете говорить о той силе, которая народилась в Польше в виде Польского комитета Национального Освобождения, то нужно обсудить вопрос о взаимоотношениях польского правительства в Лондоне и ПКНО.

Миколайчик растерянно заявил, что он готов обсудить эти вопросы. Польский эмигрантский премьер явно не ожидал такого поворота беседы.

А Сталин продолжал:

— Черчилль писал мне, что Вы хотите приехать в Москву, и спрашивал, согласен ли я принять Вас. При этом Черчилль заявил, что он считает, что главная цель поездки Миколайчика в Москву состоит в объединении поляков, и выразил надежду что он, Сталин, поможет полякам в этом деле.

Я согласился это сделать. И, по моему мнению, речь может идти о взаимоотношениях между двумя силами, имеющими отношение к Польше. Этот вопрос трудно обойти.

Миколайчик растерялся совершенно. Он не ожидал, что беседа повернется таким вот образом. Все намеченное в Лондоне стремительно рушилось. Надо было искать выход, но поляк смог лишь совершенно по-детски пробормотать:

— Я хочу быть в Варшаве…

Улыбнувшись, словно маленькому ребенку, Сталин почти ласково сказал Миколайчику:

— Но ведь Варшава у немцев…

Этих нескольких мгновений, пока Сталин спокойно произносил короткую фразу, хватило, чтобы привычный гонор вернулся к Миколайчику. Почти небрежным тоном он заявил:

— Думаю, что Варшава скоро будет освобождена, и я создам там новое правительство, опирающееся на все силы Польши…

Сталин уже не скрывал своей иронии, но спокойно констатировал: «Дай Бог, чтобы это было так…» И добавил:

— Я должен предупредить, что советское правительство не признает лондонского польского правительства, что оно порвало с ним отношения. Одновременно советское правительство имеет фактические отношения и договор с ПКНО. Нужно считаться с этими фактами.

Миколайчик опять растерялся. Весь его пафос, оказывается, прозвучал впустую и был всего лишь сотрясением воздуха. Наверное, именно в этот момент поляк особенно остро почувствовал, что он совершенно одинок, за ним ничего нет, кроме кучки лондонских авантюристов и карьеристов. Он — в политическом смысле — представляет собой полный нуль.

Тем не менее эмигрантский премьер попытался спасти ситуацию. Достаточно спокойным тоном он спросил Сталина:

— Должен ли я понимать это в том смысле, что польскому правительству в Лондоне закрыты все пути в Польшу?

— Понимать это нужно в том смысле, — спокойно продолжал Сталин, — что раньше, чем вести переговоры с Вами, как с главой польского правительства, хорошо было бы покончить с существованием двух правительств — одного в Лондоне, а другого — в Хелме. Хорошо было бы объединить силы и создать временное правительство. Этим должны были бы заняться сами поляки.

И снова Миколайчик ощутил свое полное бессилие. Он ничего не мог возразить против железной логики Сталина, и сделал вид, что сказанное советским лидером почти полностью совпадает и с его убеждениями и планами.

— Да, я не так далек в своей точке зрения от позиции маршала Сталина, поэтому и вношу предложение о сотрудничестве четырех партий с их друзьями из ПКНО (Каково! Коммунисты и левые стали уже друзьями Миколайчика. Восхитительная и мгновенная эволюция!), так как ПКНО представляет только часть польского народа.

Маршалу Сталину хорошо известно, что Витос не может представлять Польскую крестьянскую партию, так как еще в 1929 году он перестал быть ее членом. (Как видим, пользуясь случаем, Миколайчик старался всячески опорочить своего политического противника, в отличие от него, весьма популярного в Польше деятеля крестьянского движения.)

И снова Сталин ставит на место зарвавшегося поляка.

— Ваш критерий для определения популярности политического деятеля неправилен, — спокойно произнес он — Польша находится пять лет под пятой германских оккупантов. За время войны и оккупации в Польше выросли новые люди. Ссылки на старые авторитеты не имеют значения. Польша за четыре года полевела. Нужно считаться с новыми авторитетами.

В качестве примера я могу привести Красную Армию. Где выросли новые люди, где старые авторитеты отошли на задний план. Если бы до начала советско-германской войны к нам обратился кто-нибудь с заявлением, что через три года в России будут такие генералы, как Рокоссовский, Черняховский, Конев, Еременко, Баграмян, мы бы не поверили и рассмеялись.

Старые авторитеты отошли, появились новые. Война и оккупация — это большой двигатель. Нельзя ссылаться на старые авторитеты. Нужно поискать новых людей. К таким новым людям принадлежит Осубка-Моравский…

Растерявшийся Миколайчик смог лишь пробормотать, что он совершенно согласен с этим, но Витос, по его мнению, не представляет «Стронництво Людове»…

Сталин на это ответил довольно строго:

— Это формальная, но не всегда правильная точка зрения.

Миколайчик промолчал.

Впрочем, он тут же овладел собой, нашелся и заявил:

— Я мог бы привести фамилии ряда молодых людей, принимающих деятельное участие в польском правительстве. Недавно в Каире я встретился с одним молодым поляком, прибывшим из Польши. В польском правительстве департаментом просвещения руководит молодой человек. Много женщин руководят работой по облуживанию польских войск, выпуску литературы и т. п. Эти молодые люди — поляки создали в Польше подпольную армию.

Миколайчик, произнеся все это, и сам не понимал, как беспомощно и наивно прозвучали его слова.

Но это хорошо понял Сталин, и он ответил веско и аргументировано:

— Красная Армия обнаружила, что отряды польской подпольной армии очень слабы. Сообщают, что польская подпольная армия не имеет ни артиллерии, ни авиации, ни танков. Борьбы с немцами она не ведет. Отряды этой армии скрываются в лесах. Когда спрашивают представителей этих отрядов, почему они не ведут борьбы против немцев, они отвечают, что это не так легко, так как если они убивают одного немца, то немцы за это убивают десять поляков.

Среди руководителей этих отрядов попадается немало неумных людей. На днях в Хелме один из таких начальников объявил о мобилизации в армию польского мужского населения от 16 до 65 лет. Это очень опасная вещь.

Население было возмущено объявленной мобилизацией, так как оно считает, что немцев прогнали и что война окончена. Возмущение было тем сильнее, что объявление о мобилизации последовало в разгар летних работ по уборке урожая.

Пришлось остановить этого начальника и не допустить мобилизации. Есть и такие начальники, которые объявляют польскому населению, что немецкие оккупанты ушли, пришли — русские.

Другие распространяют враждебную по отношению к СССР литературу, которую я могу представить вам, пан Миколайчик, если вы этого желаете. Что делать советским властям с такими людьми?

Миколайчик был поражен. Он явно не ожидал, что Сталин располагает столь детальной информацией о положение в Польше и о деятельности там пролондонских сил. Не допускал он раньше и того, что русские давно все знают. Кроме того, поляка поразил спокойный, деловой тон советского лидера. Сталин не угрожал, не злорадствовал — он просто анализировал, спокойно и по-деловому, обстановку в стране. Но молчать было нельзя, надо было ответить хоть что-то…

— Да, — довольно напряженным голосом согласился польский премьер — Действительно, у Армии Крайовой танков нет. Она ведет борьбу путем саботажа. Недавно по приказу лондонского правительства в районе Львова было взорвано немало фабрик и организовано несколько железнодорожных крушений. Все отряды Армии Крайовой в районе Вильно, Новогрудка и Волыни все время дрались с немцами, несмотря на разрыв отношений между польским и советским правительствами. Мне, конечно, трудно перечислить все акты саботажа, но они зарегистрированы в штабе союзников в Лондоне. Эти факты свидетельствуют, что польская народная армия хочет бороться с немцами.

— Я, конечно, верю, что польская народная армия хочет сражаться с немцами, — заметил Сталин — Но как она может это сделать, не имея оружия?

Миколайчик ушел от прямого ответа. Вместо этого он стал распространяться о том, что польская народная армия состоит из отрядов по 20 человек, рассеянных по всей Польше. При приближении фронта эти отряды соединятся для удара по немцам.

Сталин ответил на это:

— Наши войска встретили под Ковелем две дивизии этой армии, но, когда наши войска подошли к ним, оказалось, что они не могут драться с немцами, так как у них нет вооружения…

— Да, — поспешно согласился Миколайчик, — эти отряды не имеют вооружения для ведения современной войны. Но в Любельске имеется три дивизии. В подполье люди этих дивизий сами делали пулеметы…

— Но все же отряды польской подпольной армии не дерутся против немцев, ибо их тактика состоит в том, чтобы беречь себя и затем объявиться, когда в Польшу придут англичане или русские.

— До падения Франции Армия Крайова выступала открыто, — заметил Миколайчик — Однако после падения Франции АК стала заниматься диверсионной деятельностью по плану, разработанному штабом союзников в Лондоне. Эти диверсии приносят большой вред немцам.

Но из слов маршала Сталина об отсутствии у АК вооружения я могу лишь сделать один вывод: Армии Крайовой надо дать вооружение.

Сталин на это ответил:

— Советский Союз — страна, воюющая с Германией на территории Польши. Красная Армия заинтересована в существовании спокойного тыла. Если будут существовать два польских правительства и две системы, то это может принести большой вред делу борьбы Красной Армии с немцами.

Если польское правительство в Лондоне имеет намерения и считает целесообразным договориться с ПКНО и создать одно польское правительство, то советское правительство готово этому помочь.

Если польское правительство считает это нежелательным, то советское правительство будет вынуждено сотрудничать с ПКНО. Такова позиция советского правительства, которую я прошу учесть.

Секунду помолчав, Миколайчик ответил с деланым энтузиазмом:

— Польское правительство готово пойти на то, чтобы договориться с ПКНО и с теми, кто вел борьбу в Польше в течение пяти лет оккупации. Но как маршал Сталин представляет себе границы Польши?

Это было именно то, что казалось самым важным лондонским полякам. Сталин спокойно ответил:

— Советское правительство считает, что восточная граница Польши должна идти по линии Керзона, западная — по реке Одер с оставлением города Штеттина у поляков, а района Кенигсберга с городом Кенигсберг — у русских.

— Следовательно, Львов и Вильно останутся в составе Советского Союза?! — воскликнул Миколайчик.

Помолчав с секунду, Сталин спокойно констатировал:

— Согласно ленинской идеологии, все народы равноправны. И я не хочу обижать ни литовцев, ни украинцев, ни поляков…

— Но ведь потеря Львова и Вильно будет обидой для польского народа, — заблажил Миколайчик — Польский народ этого не поймет, так как он считает, что Польша не должна понести ущерба, хотя бы потому, что в Польше не было ни одного Квислинга…

— А это не будет ущербом для Польши. Если говорить об ущербе, то я могу сообщить, что большая группа русских националистов обвиняет советское правительство в том, что советское правительство разорило Россию потому, что в Россию не входит Польша, которая раньше была ее частью.

Если слушать такого рада обвинения, то можно совсем запутаться. Линия Керзона придумана не поляками и не русскими. Она появилась в результате арбитражного решения, вынесенного союзниками в Париже. Русские не участвовали в разработке линии Керзона. И я должен при этом сказать, что мало найдется русских, которые согласятся на то, чтобы Белосток отошел к Польше, как это получается по линии Керзона.

Миколайчик сделал последнюю попытку спасти положение. Он уже все понял, но — попытался…

— Я уверен, что если бы товарищ Сталин сделал великодушный жест, то он получит благодарность польского народа и найдет союзника в нем…

Но такие дешевые словесные приемы, годные лишь для польского сейма, в Кремле явно не проходили.

Сталин еще раз спокойно и по-деловому объяснил поляку то, что тот и сам прекрасно знал. Дипломатия…

— Львов окружен украинскими селами. Советское правительство не может обидеть украинцев. Нужно учитывать, что в Красной Армии много украинцев и что все они неплохо дерутся с немцами. Украинцы не потерпят того, чтобы советское правительство отдало Львов.

Молчавший все это время Грабский почувствовал, что пора прийти шефу на помощь. Он солидно откашлялся и с важным видом заявил:

— С 1906 года я состою во главе антигерманского и русскофильского движения в Польше. За это меня часто называют москалем. Я же считаю, что дружба польского и русского народов — самое важное дело для борьбы славянства с германской экспансией.

Польский народ будет очень благодарен маршалу Сталину за то, что границы Польши передвинутся дальше на запад. Но я просил бы учесть следующее: ни одно союзное государство не выйдет из этой войны уменьшенным в своей территории.

Поляки хорошо понимают, насколько важно, чтобы в Польше не было украинского и белорусского вопросов. С другой стороны, я просил бы считаться с тем, что если Польское государство выйдет из войны уменьшенным, то польский народ будет чувствовать себя обиженным.

Маршал Сталин говорил о сильной и независимой Польше. Но если бы он добавил к этому заявление, что Польша не выйдет из этой войны уменьшенной, то русскому народу и Советскому Союзу будет обеспечено сотрудничество польского народа.

Это была одновременно попытка найти компромисс и попытка мягкого нажима, даже легкого шантажа… Ведь условились же в Лондоне, что на русских надо нажимать. Как же это по-польски!

— Что ж, — ответил Сталин — Если подойти к проблеме славянства с исторической точки зрения, то можно заметить, что в результате Первой мировой войны была воскрешена и восстановлена Польша. Я думаю, что в результате нынешней войны будут воскрешены особенно украинский и белорусский народы, и было бы несправедливо нанести им обиду.

— Нет, нет, — нашелся Грабский — Белорусский и украинский народы не будут обижены, если разделить спорные территории пропорционально населению польской, белорусской и украинской национальностей и если затем произвести переселение.

— Вместо Львова поляки получат Бреслау, — заметил Сталин — У них будет достаточно руды и угля в Силезии.

Грабский возразил:

— С потерей Львова в Польше не будет нефти…

— На противоположном склоне Карпат имеется много нефти. Эти месторождения нужно полякам разведать. Кроме того, у поляков будут химические заводы в Силезии для производства синтетического горючего. (Этим Сталин ясно дал понять Грабскому: что же ты, и сам не знаешь, что есть в твоей стране?!).

Грабский сделал последнюю попытку, ударив по эмоциям:

— Со Львовом у поляков связано очень много исторических и других традиций…

Сталин лишь улыбнулся:

— А как же быть с украинцами?

— Ну, у украинцев есть Киев, — небрежно бросил Грабский.

— Верно, — ответил Сталин — А у поляков имеются Краков и Варшава.

И продолжал:

— В первый раз поляки и русские шли вместе при Грюнвальде, когда они разбили немцев. Потом у поляков с русскими были ссоры. В XVII веке, при царе Алексее Михайловиче, был министр иностранных дел Ордин-Нащокин, который предлагал заключить с поляками союз. За это его прогнали. Теперь нужен поворот. Война многому научила наши народы.

— Да, это верно — согласился Грабский со вздохом.

— Ну что же, если у пана Миколайчика больше нет вопросов, то нашу беседу можно закончить в 12 часов.

— Нет, больше у меня вопросов нет, — поспешно ответил польский премьер. И, не удержавшись, снова заговорил о том, что его беспокоило больше всего:

— Как товарищ Сталин предлагает окончательно урегулировать вопрос о советско-польской границе?

— А этот вопрос, я думаю, нужно будет решать, когда будет существовать единое польское правительство. Для этого нужно будет пану Миколайчику переговорить с представителями Польского комитета Национального Освобождения.

Возможно, в этот момент Сталин вспомнил фразу из послания Черчилля еще от 27 февраля 1944 года. Английский премьер писал тогда, не скрывая сарказма: «Смехотворны претензии Миколайчика на земли на Востоке».

Точка была поставлена. Что Миколайчику можно было ответить? Он и ответил, что готов это сделать…

И Сталин, словно продолжая прерванную мысль, добавил:

— Вашу встречу с представителями Польского комитета Национального Освобождения организует товарищ Молотов. Она может состояться в ближайшие один-два дня, в Москве или в Киеве, смотря по тому, где это будет удобно пану Миколайчику.

Что оставалось польскому премьеру-эмигранту? Только поблагодарить товарища Сталина за гостеприимство.

Остальные члены польской делегации молчали. Да и что было говорить: их надежды стать равными партнерами в переговорах рассыпались прахом. Они вдруг поняли, что все их попытки были с негодными средствами… О Варшавском восстании больше не было произнесено ни слова.

Эта встреча льва с котенком продолжалась два с половиной часа.

Запись этой исторической беседы, сделанная переводчиком Сталина В. Павловым, человеком, отличавшимся просто феноменальной памятью, попала в руки историков сравнительно недавно. До этого все писавшие по данному вопросу пользовались записью, сделанной польской стороной и направленной, естественно, в английский МИД.

Интересно сравнить эти две записи. В польской версии, совершенно искаженной и носящей грубо конъюнктурный характер, пропущены очень многие важные аспекты этой исторической встречи, искажающие смысл проведенных переговоров.

Польские документальные сборники, публикующие протокол этой встречи, сделанный польской стороной, свидетельствуют, что С. Миколайчик не просил об оказании помощи повстанцам в Варшаве действиями советских войск, речь также не шла о возможности координации этих действий.

В беседе Миколайчик лишь сообщил следующее:

«Приближается минута освобождения Варшавы. С 1 августа ведется борьба нашей подпольной армии с немцами. Эта армия добилась уже значительных успехов, хотя помощь извне ей крайне необходима».

Затем он попросил помочь ему выехать в Варшаву. На что Сталин ответил:

«Но ведь там немцы».

Миколайчик сказал:

«Варшава будет свободна со дня на день».

Сталин заметил:

«Дай Бог, чтобы это было так».

Далее в ходе беседы Миколайчик вновь вернулся к Варшаве, сказав:

«Сегодня я получил телеграмму, что 40 000 людей начали Варшавское восстание. Я прошу о поставке оружия на пункты, которые они контролируют».

Как видим, записи бесед совершенно разнятся. Нет никаких причин сомневаться в записях, сделанных В. Павловым. Но направленная в Лондон и тщательно препарированная запись людей Миколайчика представляет собой явную фальшивку. Что за телеграмму он упомянул? Откуда взялась эта цифра в 40 тысяч человек? Впрочем, она была упомянута в сообщении из Лондона, поступившем в Москву 2 августа…

5 августа И. Сталин отправил У. Черчиллю секретное и личное послание.

В нем говорилось:

«Ваше послание получил». (Здесь имеется неясность, о каком именно послании Черчилля идет речь. В опубликованной в СССР переписке двух лидеров имеется лишь послание Черчилля от 4 августа 1944 года, в котором он сообщает, что англичане сбросят по просьбе польской подпольной армии около шестидесяти тонн снаряжения и боеприпасов повстанцам в Варшаве. Говорится также, что повстанцы просят о русской помощи.

Послание Сталина от 5 августа по своему содержанию не отвечает на это письмо. Значит, было перед этим еще послание, и настоящим письмом Сталин, скорее всего, отвечает именно на него.)

«Думаю, что сообщенная Вам информация поляков сильно преувеличена и не внушает доверия. К такому выводу можно прийти хотя бы на том основании, что поляки-эмигранты уже приписали себе чуть ли не взятие Вильно какими-то частями Краевой Армии и даже объявили об этом по радио. Но это, конечно, не соответствует действительности ни в коей мере. Краевая Армия поляков состоит из нескольких отрядов, которые неправильно называются дивизиями. У них нет ни артиллерии, ни авиации, ни танков. Я не представляю, как подобные отряды могут взять Варшаву, на оборону которой немцы выставили четыре танковые дивизии, в том числе дивизию «Герман Геринг».

Еще через три дня — 8 августа — Сталин отправил Черчиллю новое послание. Оно касалось политических аспектов и говорило о состоявшейся в Москве встрече с представителями польского эмигрантского правительства.

В своем послании Сталин подчеркнул еще раз: «Беседа с Миколайчиком убедила меня в том, что он имеет неудовлетворительную информацию о делах в Польше. Вместе с тем у меня создалось впечатление, что Миколайчик не против того, чтобы нашлись пути к объединению поляков.

Не считая возможным навязывать полякам какое-либо решение, я предложил Миколайчику, чтобы он и его коллеги встретились и сами обсудили вместе с представителями Польского комитета Национального Освобождения их вопросы, и, прежде всего, вопрос о скорейшем объединении всех демократических сил Польши на освобожденной польской территории.

Эти встречи состоялись. Я информирован о них как той, так и другой стороной. Делегация Национального Комитета предлагала принять за основу деятельности Польского Правительства Конституцию 1921 года и в случае согласия давала группе Миколайчика четыре портфеля, в том числе пост премьера для Миколайчика. Миколайчик, однако, не решился дать на это согласие. К сожалению, эти встречи еще не привели к желательным результатам. Но они все же имели положительное значение, так как позволили как Миколайчику, так и Моравскому и Беруту, только что прибывшему из Варшавы, широко информировать друг друга о своих взглядах, и особенно о том, что как Польский Национальный Комитет, так и Миколайчик выражают желание совместно работать и искать в этом направлении практических возможностей. Можно считать это первым этапом во взаимоотношениях между Польским Комитетом и Миколайчиком и его коллегами. Будет надеяться, что дальше дело пойдет лучше».

Сталин имел привычку немедленно получать самые доскональные сведения о нужных ему в тот момент людях. И по первому же требованию начальник военной разведки генерал-лейтенант Голиков, пунктуальный и исполнительный, представил вождю нужное досье.

…Граф Тадеуш Коморовский… Он же генерал Бур в польском подполье. Официально — заместитель главкома Соснковского, постоянно находится в Польше и возглавляет там подпольную Армию Крайову.

Родился в Восточной Галиции (Австро-Венгрия), в Хороброве (Теперь — Львовская область, машинально отметил Сталин), призван в австрийскую армию, служил в кавалерии, воевал с русскими…

Позже вступил в польскую армию, участвовал в походе на Киев, отличился на Украине, получил чин полковника, командовал уланским полком.

Перед войной имел свои конюшни скаковых лошадей, его породистые кони славились, играл на скачках. Имение графа находилось под Львовом.

Война застала полковника Коморовского в Груденце, где он командовал кавалерийской школой. На фронте находился под командованием Андерса, отступал к венгерской границе, но не смог перейти ее и вынужден был остаться в Польше, затем вместе со своими курсантами попал в плен к немцам, но во время конвоирования в лагерь сумел бежать.

Ему удалось пробраться в Краков. Та он создал подпольное формирование «Военная организация Кракова». Сообщил об этом в Париж. Оттуда пришел приказ о присвоении полковнику графу Коморовскому чина бригадного генерала и назначении начальником обшара № 4 (Краков) Союза вооруженной борьбы. В 1941 году в Лондоне ему заочно присвоили звание дивизионного генерала.

Как военный специалист Коморовский был известен лишь тем, что до войны занимал должность начальника Центра обучения кавалеристов. Чисто военного опыта у него не было совершенно.

Выглядел польский граф довольно непрезентабельно. Это было видно даже на фотографиях, приложенных к справке: невысокий и узкоплечий, весьма невзрачный на вид, с маленьким пожелтевшим лицом, с глубокими морщинами и впалыми щеками, лысый, с усиками провинциального клерка.

И — неожиданный факт: генерал Коморовский является родственником (по женской линии) эсэсовского генерала фон дем Бах-Залевского. Кажется, кузен… Очень интересно!

Досье Коморовского содержало и еще один довольно интересный документ. Это была копия письма польского эмигрантского правительства в Лондоне, направленного в Польшу. Письмо было довольно свежим.

«В случае победы СССР над Германией, — указывалось в этом директивном письме, — это будет угрожать не только интересам Англии в Европе, но и вся Европа будет в страхе. Считаясь со своими интересами, англичане должны будут приступить к мобилизации сил в Европе против СССР. Ясно, что мы станем в первых рядах этого европейского антисоветского блока… Нельзя представить себе этот блок без участия в нем Германии, которая будет контролироваться англичанами».

Следующая беседа Миколайчика и членов польской делегации со Сталиным состоялась 9 августа 1944 года.

Теперь надо было уже впрямую говорить о Варшавском восстании. Но начал Миколайчик не с этого. Он заговорил о своей недавней встрече с представителями ПКНО, о последовавшей затем беседе с В. Молотовым и о своем желании как можно быстрее попасть в Лондон, чтобы доложить своим коллегам подробности переговоров. Сам он-де не имеет полномочий, чтобы довести их до конца. Однако уверен, что лондонское польское правительство будет сотрудничать с Комитетом, ибо у польского правительства имеется стремление сделать это.

— Да, это было бы очень хорошо, — заметил Сталин.

— Я понимаю, — продолжал Миколайчик, — что маршал Сталин хотел бы, чтобы польское правительство было демократичным…

— Да, это правильно, — снова кратко комментировал Сталин.

И Миколайчик, явно ободренный этими краткими замечаниями, продолжал:

— Маршал Сталин сказал, что Польша полевела. Но, как я это понимаю, это не означает, что Польша должна быть коммунистической. Я понимаю эти слова в том смысле, что все демократические партии в Польше должны протянуть друг другу руку.

— Да, именно так я это понимаю, — ответил Сталин.

Чтобы закрепить успех, как ему казалось, очень удачного вступления в беседу, Миколайчик заявил:

— Из конституции польское правительство выбросило все антидемократические параграфы…

Сталин удивлено поднял брови и тут же подал польскому премьеру небольшой политический урок:

— А разве можно выбрасывать из конституции параграфы? Конституцию можно принять или отклонить…

Миколайчик не сразу нашелся, что ответить. Но затем продолжал уже подготовленную заранее речь:

— Я не намерен сохранять конституцию 1935 года. (В этом — «я не намерен», помимо его воли прорвалось неуемное желание власти этого деятеля, его страстное желание стать первым и единственным, польским политиком европейского масштаба, равным лидерам великих держав. Он и сам не заметил, как в его речи проявились тенденции и риторические приемы его кумира и протектора Пилсудского.)

И дальше польский премьер продолжал в том же духе следовать своей домашней заготовке.

— Я хочу (опять — славное польское «я»!) искать пути перехода на базу конституции 1921 года. И хочу подчеркнуть, что если бы у меня был президент на основе конституции 1921 года, то трудностей у него не было.

Но я не могу сейчас выбросить (!) президента, так как если бы я это сделал, то лишился бы суверенного органа, который сейчас существует, опираясь на конституцию 1935 года. (Всеми силами Миколайчик старался сохранить у власти полностью скомпроментировавших себя политиканов, виновников разгрома Польши в 1939 году.)

И тут же делает реверанс в сторону состоявшихся на днях переговоров с представителями ПКНО.

— По мнению Берута, этот суверенный орган существует в виде Крайовой Рады Народовой. И я думаю, что самый простой выход из положения был бы найден, если бы партии, представленные в Краевой Раде Народовой, сошлись бы с другими демократическими партиями и образовали бы суверенный орган.

Этот треп о партиях и их представительствах, столь характерный для польских политиканов, явно уже надоел Сталину. Он лишь коротко заметил:

— Временное правительство может существовать и без президента. Президент может быть избран позже, после всеобщих выборов.

И снова Миколайчик понял, что его попытка свести все вопросы к политическим дискуссиям, провалились. Ладно, опять не вышло… И он круто изменил тему беседы.

— Я хотел бы просить маршала Сталина оказать помощь полякам, борющимся в Варшаве.

— О какой же помощи идет речь? — спросил Сталин.

— Речь идет о помощи оружием. Дело в том, что немцы сейчас не так сильны, чтобы выбросить поляков из тех районов Варшавы, которые они занимают. Поляки нуждаются в оружии для того, чтобы продержаться.

Продолжая спокойно прохаживаться по своей привычке по просторному кабинету и попыхивая трубкой, Сталин произнес:

— Все это начинание с восстанием польской подпольной армии в Варшаве — дело нереальное. Так я считаю. У восставших нет оружия, в то время как немцы только в районе Праги имеют три танковые дивизии, не считая пехоты. Немцы просто перебьют всех поляков. Просто жалко этих поляков…

Советские войска форсировали Вислу в районе ее слияния с рекой Пилицей и установили на другом берегу Вислы плацдарм 30 километров длиной и 25 километров глубиной.

Вначале дела шли хорошо, но немцы перебросили в район нашего плацдарма две танковые дивизии. Советские войска, конечно, преодолеют сопротивление немцев и возьмут Варшаву, но это потребует времени…

Оружия нам не жалко. Мы можем предоставить полякам оружие — как пулеметы, так и противотанковую артиллерию, но встает вопрос, как это сделать. Тяжелые орудия нельзя сбросить с самолетов. Кроме того, нет уверенности в том, что это оружие не попадет в руки немцев, если оно будет сбрасываться над районом города. Имеются ли в городе места, где можно сбросить оружие?

Миколайчик не знал подлинного положения вещей в Варшаве, тем более мест расположения повстанческих сил. Но он с полной уверенностью ответил Сталину:

— Такие места есть, только сейчас он затрудняется их назвать. В штабе командующего польскими войсками в Варшаве имеется советский капитан Калугин. (Тогда именно впервые прозвучала эта фамилия. Только откуда Миколайчик, находившийся все это время в Москве, прибывший туда еще до начала восстания, знал об этом человеке? Но к этой личности мы еще вернемся.) Он хотел бы связаться с маршалом Рокоссовским для того, чтобы дать ему необходимые сведения. Я лишь знаю только, что имеется место, где оружие, если оно будет сброшено, не может попасть в руки немцев.

Все это говорило о том, что действия Миколайчика, его запросы, были спланированы еще в Лондоне, до начала восстания, и он приехал в Москву, надеясь легко реализовать совместно с англичанами выработанные планы, навязать их Сталину.

Сталин с некоторым сомнение в голосе спросил:

— Можно ли этому верить?

— Да, — горячо подтвердил Миколайчик, — этому можно верить… — И тут же добавил, что речь идет о сбрасывании польским войскам в Варшаве ручных гранат, противотанковой артиллерии и боеприпасов.

— Что ж, — резюмировал Сталин, — сбросить оружие легко, так как наши войска находятся близко от Варшавы.

— Я был бы очень благодарен, — тут же вставил Миколайчик, — если бы маршал Сталин дал приказ Рокоссовскому это сделать.

— Но для этого надо иметь позывные сигналы и шифры, — заметил Сталин — Я, конечно, постараюсь сделать все возможное. Лучше всего было бы, если бы сбросить в расположение польских войск советского офицера для связи.

Стремясь закрепить успех, Миколайчик тут же поспешно проговорил: — В самое кратчайшее время я представлю все необходимые для этого данные.

— Тогда я сделаю все возможное, — заключил Сталин.

Основное было сказано, и теперь Миколайчик решил произнести несколько обязательных, необходимых для политика фраз общего значения. Он заявил, что, прощаясь с маршалом Сталиным, хотел бы выразить уверенность в том, что между Польшей и Советским Союзом будут установлены доверие и дружба. Это были обычные политесные слова, за которыми не было ничего. Но Сталин ответил на это вполне серьезно и обдуманно. Медленно прохаживаясь по кабинету и попыхивая своей трубкой, он спокойно говорил:

— Основой нашей политики является союз с Польшей. Необходимо, чтобы поляки поверили, что руководители нынешней России — не те, что были при царском правительстве. Руководители тогдашней России хотели покорить Польшу.

Наших политиков часто смешивают с царскими политиками. Это неправильно. У нас нет политики покорения каких-либо славянских народов. В этом смысле мы против славянофильства, которое предполагает, что Россия должна быть во главе славянских народов и что эти славянские народы должны быть угнетаемы Россией. Мы признаем равенство прав славянских народов.

Если польские руководители поймут, что советские руководители хотят установить дружбу между польским и советским народами и повернуть в этом смысле историю, то это будет хорошо.

Но я думаю, что нынешние польские деятели не верят этому, так как представители польского правительства, находящиеся в Польше, заявляют польскому населению, что немцы-угнетатели уходят, а приходят новые угнетатели — русские…

Растерявшийся от такого реприманда Миколайчик смог лишь пробормотать глупую фразу о том, что маршал Сталин имеет возможность завоевать сердца польского народа. Это прозвучало так беспомощно и даже жалко, что молчавшие до этого остальные члены польской делегации в смущении заерзали на своих стульях.

А Сталин, словно не услышав, спокойно продолжал:

— Польский народ не должен идти за Советским Союзом. Он должен идти вместе с Советским Союзом.

У польского народа свой путь, и у Советского Союза тоже свой путь. СССР не хочет, чтобы им руководила Польша. Польша не должна этого делать. Нужно, чтобы СССР и Польша шли вместе против общего врага — немцев, оказывая друг другу политическую, военную и экономическую помощь.

Если у Польши будет существовать союз с Советским Союзом, то никакие опасности не будут страшны. Польша должна также иметь союз с Англией, Францией и США.

Миколайчик тут же влез с комплиментом:

— Я благодарю товарища Сталина за эти слова в отношении Польши. У Польши нет намерения навязывать что-либо Советскому Союзу.

— Безусловно, — согласился Сталин — Мы не можем и не должны навязывать что-либо друг другу…

И продолжал:

— Стремясь к союзу с Польшей, советское правительство исходит из того, что, как бы ни ограничивали Германию, она все равно регенерируется и встанет на ноги.

Германии после Франко-прусской войны в 1870 году потребовалось 40 с небольшим лет, чтобы в 1914 году совершить новое нападение. В 1939 году Германия снова совершила нападение, причем промежуток времени, который ей понадобился для того, чтобы подготовиться к этому, сократился до 25 лет.

Мы считаем, что Германия снова может регенерироваться после нынешней войны в течение 20–25 лет.

Эти слова взволновали Миколайчика. Он явно не думал еще в этом направлении, и его поразили широта и масштабность стратегических взглядов Сталина. Он взволнованно произнес:

— Я хорошо знаю немцев. Нужно, во-первых, сильнее бомбить немецкие города, заводы и нужно, чтобы Германия была разбита на германской земле.

После окончания войны нужно прервать все экономические пути, по которым идет германская экспансия в европейские страны. Надо оккупировать Германию на длительный срок…

— Но все-таки Германия может подняться. На этот случай нужно держать наготове меч, и этим мечом должны быть союз между Польшей и СССР и войска в распоряжении той международной организации по поддержанию мира, которая будет создана.

Но к обсуждению подобных вопросов Миколайчик тоже был не готов. Поэтому он заявил, видимо, желая польстить Сталину:

— Перед отъездом из Лондона я читал показания пленных немцев. Один немецкий офицер заявил в своих показаниях, что Германия найдет себе спасение в коммунистическом строе…

Сталин усмехнулся и неожиданно ответил, отбросив всякий дипломатический протокол:

— Германии коммунизм подходит так же, как корове седло…

Миколайчику оставалось только поблагодарить Сталина за гостеприимство и сказать, что он считает для себя большой честью быть принятым товарищем Сталиным.

Члены польской делегации молча откланялись, ни один из них не проронил ни слова. Да и что они могли сказать?

Сообщение об этой встрече было направлено в Лондон через английскую миссию лишь 30 августа. Понятно, надо было все продумать, откорректировать и послать в Англию текст, соответствующий политическому моменту и отвечавший личным интересам Миколайчика. И здесь, как и в записи беседы со Сталиным от 3 августа, явно прослеживается конъюнктурная правка. Многие важные вопросы, затронутые в беседе, просто пропущены или так видоизменены, что работают лишь в пользу Миколайчика. Вот как выглядел польский вариант записи беседы от 9 августа 1944 года:

«Миколайчик повторил свою просьбу, но в этот раз просил немедленно помочь польским силам в Варшаве, где Армия Людова и Армия Крайова объединились в борьбе против немцев.

Маршал Сталин: Какая помощь вам нужна?

С. Миколайчик: Варшаве нужно оружие. Немцы не так сильны, чтобы вытеснить поляков с их позиций, но сконцентрировали усилия на удержании двух главных коммуникаций из города, мостов через Вислу. Борьба разгорается, и польские силы встречаются с очень значительным превосходством противника.

Маршал Сталин: Все эти действия в Варшаве кажутся нереальными. Могло бы быть иначе, если бы наши войска подходили к Варшаве, но, к сожалению, этого не произошло. Я рассчитывал, что мы войдем в Варшаву 6 августа, но нам это не удалось.

4 августа немцы бросили в район Праги четыре танковые дивизии. Поэтому нам не удалось взять Прагу, и мы вынуждены были сделать обходный маневр у Вислы в районе Пилицы. В результате этого маневра нам удалось продвинуться на фронте шириной 25 км, глубиной 30 км. Вчера немцы предприняли сильную контратаку на этом участке пехотной и двумя танковыми дивизиями. Поэтому наше наступление на Варшаву столкнулось с 5 новыми дивизиями с немецкой стороны, 3 из которых все еще находятся в районе Праги. У меня нет сомнений, что мы преодолеем и эти трудности, но для этих целей мы должны перегруппировать наши силы и ввести артиллерию. Все это требует времени. Мне очень жаль ваших людей, которые поднялись так рано в Варшаве и сражаются с винтовками против немецких танков, артиллерии и самолетов. Я был в Варшаве и хорошо знаю ее узкие улицы Старого города и поэтому с уверенностью считаю, что удержание Старого города со стратегической точки зрения не очень существенно. Чего мы достигнем, оказывая помощь с воздуха? Мы можем таким образом доставить определенное количество винтовок и пулеметов, но не артиллерию. Наконец, попадет ли оружие, сброшенное с самолетов, в руки поляков без потерь? Было бы легче сбросить вооружение в более отдаленные районы, скажем, Радом или Келец, но сделать это в городе с опасной концентрацией немецких сил — чрезвычайно трудная задача. Однако, может быть, удастся. Мы должны попытаться. Что может быть сброшено и когда?

С. Миколайчик: Я понимаю ваши сомнения, но сегодня слишком поздно колебаться, потому что в Варшаве бои идут без остановки. Несколько объектов было взято нашими силами. (Здесь он указал их.) В штабе повстанцев находится капитан Красной Армии Калугин, который пытается установить прямой контакт с советским Верховным главнокомандованием, который, как говорится в телеграмме, посланной через нас, представил вам доклад о реальном положении в Варшаве. Этот доклад — точное подтверждение нашей собственной информации. Площади, обозначенные в телеграмме, куда должно быть сброшено вооружение, будут обеспечены баррикадами, поэтому нет причин для опасений.

Маршал Сталин: Можете вы положиться на эту информацию?

С. Миколайчик: Абсолютно. Как только прямые контакты установятся между польскими силами в Варшаве и Красной Армией, появится возможность договориться о сигналах, куда можно сбросить вооружение. Больше всего нам нужны гранаты, стрелковое вооружение и боеприпасы. Немцы также атакуют с воздуха. Если было бы возможно защитить Варшаву от бомбардировок германской авиации с помощью советских истребителей, то это бы имело большое значение не только с военной, но и с психологической точки зрения для поддержания восставших.

Маршал Сталин: Могут наши самолеты приземлиться?

С. Миколайчик: Нет, они могут сбросить оружие только с воздуха.

Маршал Сталин: Это легко.

С. Миколайчик: Я прошу дать указание маршалу Рокоссовскому.

Маршал Сталин: Как могут быть установлены контакты? Необходимы шифровки, так как эфир полон разного рода сигналов. Я могу заверить, что со своей стороны мы сделаем все, что от нас зависит, чтобы помочь Варшаве. Кому мы можем адресовать это?

С. Миколайчик: Возможно, капитан Калугин может помочь в этом.

Маршал Сталин: Он не имеет средств связи. Поэтому я дам указание сбросить офицера с парашютом в Варшаву с шифром и с задачей установления контакта. Вы поможете в этом и дадите соответствующие инструкции?

С. Миколайчик: Я запрошу Варшаву немедленно и пошлю ответ вам. (Общая беседа продолжалась, в ходе которой маршал Сталин выяснил детали борьбы и успехи поляков, и Миколайчик отвечал.)

Перед окончанием встречи С. Миколайчик сердечно обратился к маршалу Сталину и вновь сослался на его обещание сделать все возможное для оказания советским правительством помощи. Поляки отметили, что маршал Сталин заверил их в этом».

Как видим — и здесь полное разночтение с правильной записью.

Интересно отметить, как с дипломатической вежливостью, тактично, даже с подчеркнутой любезностью вел переговоры Сталин. Совсем не так выглядело в то время поведение Черчилля. Он вскоре прибыл в Москву и после переговоров со Сталиным принял Миколайчика.

Эта беседа носила характер разговора строгого учителя с провинившимся школьником. И после нее польский премьер вышел из кабинета Черчилля на полусогнутых от унижения ногах. Но оправился он довольно быстро и даже позднее включил текст состоявшегося разговора, а скорее, монолога Черчилля, в свои мемуары.

Черчилль буквально кричал на поляка:

«Недавно я беседовал с вашим генералом Андерсом, и мне кажется, что он тешит себя надеждой, что после разгрома Германии союзники затем разобьют Россию. Это сумасшествие. Русских разбить невозможно!..

В вашем упорстве вы не видите того, чем рискуете… Мы сообщим всему миру, каково ваше безрассудство. Вы стремитесь развязать войну, в которой погибнут 25 млн человек… Вы не правительство, вы ослепленные люди, которые хотят уничтожить Европу.

Я не буду заниматься вашими делами. Думайте о них сами, если вы хотите оставить на произвол судьбы ваш народ. У вас нет чувства ответственности перед вашей Родиной. Вы безразличны к ее мучениям. У вас на уме только низменные собственные интересы…

Ваша аргументация является, попросту говоря, преступной попыткой сорвать соглашение между союзниками с помощью «либерум вето». Это трусость с вашей стороны. Если вы хотите завоевать Россию, то действуйте самостоятельно. Вас следует посадить в больницу для умалишенных».

Какое прекрасное определение для всех польских политиков, совершенно вневременное!

Усиленную просьбу Миколайчика о немедленной помощи поддержали и англичане. Их действия были явно заранее скоординированы. В тот же день — 9.8.44 г — Британская военная миссия в Москве направило в Генеральный штаб Красной Армии письмо следующего содержания:

«Генерал Соснковский (главнокомандующий вооруженными силами польского эмигрантского правительства) попросил нас передать маршалу Сталину нижеследующее сообщение капитана Советской Армии Калугина, которое было получено от командования польской внутренней армии в Варшаве:

Начало: «Я нахожусь в личном контакте с командованием гарнизона Варшавы, который ведет героическую партизанскую борьбу за родину против гитлеровских бандитов. После того как я ознакомился с общей военной обстановкой, я пришел к выводу, что, несмотря на героизм войск и всего населения Варшавы, у них все еще ощущаются недостатки, удовлетворительное восполнение которых позволило бы ускорить победу над нашим общим врагом. У них не хватает: боеприпасов к автоматическому оружию, гранат, противотанкового оружия.

Сбрасывать оружие на:

площадь Вильсона, площадь Инвалидов, Гетто, площадь Красинских, площадь Желязна Брама, площадь Наполеона, Мокотувское поле, кавалерийские казармы, в Повисле и на Беляны.

Опознавательные сигналы: белые и красные полотнища.

Германские воздушные силы разрушают город и убивают гражданское население.

Пожалуйста, направьте артиллерийский огонь на мосты («Вистула»?) в районе Варшавы, на Саксонский парк и Аллеи Иерусалимске, которые являются основными путями движения германской армии. Противник бомбардирует с аэродромов Окенце и Беляны. Героическое население Варшавы верит, что через несколько часов вы окажете им вооруженную поддержку. Помогите мне установить связь с маршалом Рокоссовским». Конец.

Р.Н. Бринкман, полковник Генерального штаба, начальник армейской секции. Английская военная миссия.

Судя по стилистике сообщения, особенно по его завершающей части, оно составлено поляками и лишь подписано Калугиным.

Именно с этого момента англичане начали усиленное лоббирование помощи восставшим со стороны советской армии. 10 августа посол Великобритании А. Керр направил В. Молотову очередное письмо, касавшееся только что состоявшейся беседы Сталина с Миколайчиком.

Речь шла о том, чтобы как можно быстрее послать в Варшаву советского офицера связи. Об этом усиленно просили лондонские поляки. Были указаны точки приземления — основная и запасная. Хорошо, что была запасная. Основную немцы тут же уничтожили. И опять просьбы прислать автоматическое и противотанковое оружие, боеприпасы к немецкому оружию. Повторялись и усиленные просьбы о бомбардировке.

Прошло всего три дня, и снова из британской военной миссии поступило письмо в Генеральный штаб Красной Армии. Оно на следующий же день (14.8.44 г.) было передано замначальника Генштаба А. Антоновым наркому обороны СССР И. Сталину и наркому иностранных дел В. Молотову.

Англичане больше всего интересовались, какие меры приняты советским Генеральным штабом и что он намерен предпринять по поводу их информации.

Варшава сообщила Лондону, что необходима немедленная поддержка, в противном случае нелегальная польская армия будет разбита в несколько дней.

До сих пор имели место только чрезвычайно ограниченные операции по сбрасыванию с самолетов снаряжения и боеприпасов со стороны Средиземноморских ВВС, следовательно, польские власти просят о более существенной поддержке.

Польские власти просят следующее:

1. Увеличение доставки оружия и боеприпасов.

2. Бомбить некоторые особые объекты в Варшаве.

3. Сбросить польских парашютистов.

Далее в письме объясняется, как англичанам трудно выполнить польские просьбы. Они признавали важность увеличения масштабов снабжения, которое должно производиться в ночное время. Но, оказывается, для эскадрилий специального назначения, которые должны этим заниматься, имеется ряд ограничений в доставке этим путем британской помощи в крупном масштабе, доставке именно этим путем со Средиземноморья необходимого количества снаряжения и оружия.

Поляки попросили сбросить оружие и боеприпасы в расчете на 3 тысячи человек и указали для этого район в 10 км от города — в Кампиносской пуще. Но англичане заметили, что это довольно большой район и поэтому имеется возможность использовать самолеты 15-го американского авиакорпуса. Первоначально такого рода операция — сбрасывание снаряжения с большой высоты в дневное время — считалась практически невыполнимой и во всяком случае не могла быть выполнена настолько точно, чтобы это снаряжение достигло поляков, которые владеют относительно небольшими районами в Варшаве.

Началось совещание американских и английских штабов.

Британские начальники штаба ВВС сообщили американским начальникам штаба, что они не возражают против выполнения этих операций американцами с их баз в России, откуда они могут доставить полякам трофейное немецкое оружие. Считается, однако, что подобного рода операции довольно трудны и могут быть безрезультатными вследствие существующей неясности относительно районов, куда нужно сбрасывать оружие.

Одним словом, стоит ли связываться со столь хлопотным и ненадежным делом.

Поляки назвали следующие цели для бомбардировок:

1. Аэродром Окенце.

2. Аэродром Беляны.

3. Форт Бем.

4. Цитадель.

5. Институт физкультуры.

Поляки считают, что эти цели значительны по своим масштабам и легко могут быть установлены; однако, ввиду того, что польские войска находятся в настоящее время в непосредственной близости от этих мест, бомбардировку необходимо выполнять очень точно.

Принимая во внимание тот факт, что эти объекты не годны для ночной бомбардировки, вопрос об использовании Королевского бомбардировочного корпуса снимается.

Американские ВВС, выполняющие подобные бомбардировочные операции, должны были бы атаковать с большой высоты и, следовательно, могли причинить ущерб польским войскам, находящимся в соседстве с этими целями. Для выполнения такого рода операций американским ВВС необходима минимальная видимость на 1800 метров.

В связи с этим британские начальники штаба считают, что единственная возможная помощь, чтобы провести точную бомбардировку этих объектов, может быть оказана со стороны русских тактических ВВС, выполняющих подобные операции с низкой высоты. (То есть мы отказываемся, воюйте вы.)

Поляки также просили о том, чтобы польские парашютные части были посланы из Италии и Англии. Эта просьба не может быть выполнена вследствие того, что выделение такого большого числа транспортных самолетов нарушило бы выполнение других задач. Кроме того, мы считаем, что потери при таком большом расстоянии были бы, несомненно, очень велики. (Пусть гибнут русские!)

Р. Бринкман, полковник Генерального штаба.

В тот же день (14.8.44 г.) подключились и американцы. Гарриман был особенно активен.

В отличие от кадрового английского разведчика А. Керра, бывшего лишь чиновником и выполнявшего указания своего начальства, у Гарримана имелись в Польше давние и очень важные интересы.

Свое проникновение в Польшу Гарриман начал еще в 1926 году, сразу после государственного переворота, осуществленного Пилсудским. Он был в числе той группы американских финансистов и промышленников, что планировала закабаление Польши американским капиталом.

Экономическая программа американцев в отношении Польши была изложена американским финансовым экспертом Э. Кеммерером в следующей формуле: «Польше следовало бы пойти по пути производства сельскохозяйственных продуктов и сырья для нужд индустриальных стран». Иначе говоря — стать сырьевым придатком развитых, «передовых» стран.

Финансовый магнат Гарриман создал концерн, который приобрел в Польше две угольные шахты, две шахты по добыче цинковой руды, цинкоплавильный завод и другие предприятия. Кроме того, он фактически овладел крупнейшим химическим заводом в Польше, крупным фарфоровым заводом и предприятиями бельгийского горнопромышленного общества, продолжавшего номинально считаться собственником ряда польских горнодобывающих предприятий.

Естественно, что все происходящее в стране затрагивало финансовые интересы Гарримана, а уж возможный приход к власти левого правительства, связанного с Москвой, грозит ему полной потерей вложенных в Польшу капиталов. Поэтому он был очень активен.

У. Гарриман писал наркому иностранных дел СССР В. Молотову, сообщая, что ВВС США, стартуя из Англии, намерены частью самолетов атаковать немецкие позиции, а другие в это время сбросят груз варшавским повстанцам, а затем они последуют на базу в Советском Союзе.

Посол писал, что, как ему сообщили, британские бомбардировщики недавно сбросили ночью на Варшаву небольшое количество боеприпасов при полете из Италии. Однако дальность полетов из Италии в Варшаву и дальность возвращения делают этот род операции весьма трудным, а количество сброшенного — весьма малым.

Поэтому англо-американским командованием было решено, что самое эффективное содействие можно оказать дневными челночными полетами американских бомбардировщиков на советские базы.

Американский посол писал: «Правительство США очень желает, чтобы эта попытка была предпринята, несмотря на ее риск и трудности, и я прошу немедленного ее одобрения, чтобы операция могла быть проведена завтра утром, если позволят условия. Искренне Ваш У. Гарриман».

Это было наглое и неприкрытое давление американской стороны.

Ответ последовал сразу же. Письмо Вышинского от 15 августа. Состоялась встреча и беседа американского и английского послов с А. Вышинским.

Очень вежливо, согласно дипломатическому протоколу, зам. наркома иностранных дел СССР А. Вышинский перечислил все просьбы, содержавшиеся в письме американского посла Гарримана, и ответил, что, по поручению народного комиссара, сообщает: советское правительство не может пойти на это.

Выступление в Варшаве, в которое вовлечено варшавское население, является чисто авантюрным делом, и советское правительство не может к нему приложить свою руку.

Маршал И.В. Сталин еще 5 августа сообщил г-ну У. Черчиллю, что нельзя себе представить, как могут взять Варшаву несколько польских отрядов так называемой Крайовой Армии, у которой нет ни артиллерии, на авиации, ни танков, в то время как немцы выставили на оборону Варшавы четыре танковых дивизии.

Послал свое письмо и английский посол А. Керр, адресовав его уже наркому В. Молотову. И это был уже неприкрытый нажим.

Оказалось, что, когда они беседовали с Вышинским, в английское посольство пришла телеграмма от министра иностранных дел Великобритании А. Идена.

Господин министр сообщал, что 13 августа 28 британских самолетов из порта Бари (Италия) сбросили грузы в Варшаву. Намечены и последующие подобные операции. Однако, подчеркивал министр, эти перелеты со средиземноморского театра могут производиться лишь за счет операций по поддержке союзных десантов на юге Франции и ввиду большого расстояния, которое должны покрывать самолеты, которые должны возвращаться на базы в Италию, объем помощи, которую возможно этим путем сделать полякам в Варшаве, является неизбежно малым по сравнению с затраченными усилиями.

И опять просьба — садиться американским самолетам на советских базах ВВС.

Отказ Сталина был не просто отказом, позиция Кремля была обоснованной. В те дни советские аэродромы в Полтаве, Миргороде и Пирятине, предоставленные американцам для челночных операций, 21 июня 1944 года — более чем за месяц до начала Варшавского восстания — стали объектом нескольких массированных налетов немецкой авиации и были практически полностью уничтожены. Их восстановление закончилось, и то не полностью, лишь к 10 сентября, после чего они снова были предоставлены американской стороне. Этот известный в истории войны факт в Польше почему-то замалчивается.

Позиция англичан очень напоминала давно известное: мы заварили кашу и отходим в сторону. А вы — расхлебывайте. Это было исключительно по-английски…

Американские самолеты, стартовавшие 13 августа из Бари, достигли Варшавы и сбросили повстанцам обещанный груз. Четырехмоторные тяжелые бомбардировщики типа «либерейтор» с экипажем в 8 человек выполнили опасное задание. Один из самолетов этой авиагруппы был подбит немецкой зенитной артиллерией и упал на территории, уже занятую советскими войсками.

По плану американского командования на ночь с 13 на 14 августа предполагались операции для поддержки ожидавшегося десанта союзников в Южной Франции. Однако совершенно неожиданно Черчилль, который тогда находился в Неаполе, лично приказал выделить 40–50 «либерейторов» и послать их на Варшаву. Он заявил якобы, что эта операция даже важнее, чем поддержка вторжения в Южную Францию.

Дело в том, что польский партизанский штаб имеет радиосвязь с союзным командованием в Италии, и Черчилль, будучи в Неаполе, получил просьбу поляков о помощи. Он приказал в течение трех ночей послать в общей сложности свыше 100 тяжелых самолетов с тем, чтобы каждый сбросил на парашютах около 3 тонн оружия, боеприпасов и продовольствия для польских партизан.

Среди летчиков, отправленных на задание, был и экипаж под командованием капитана Ван Эйссена — пилота из Южно-Африканского Союза. Задание было — сбросить груз на парашютах с незначительной высоты в 450–500 футов (135–150 метров) на объекты, точно обозначенные на плане Варшавы.

Это было классическим самоубийством. По всем авиационным нормам «либерейторам» полагалось бомбить с высоты не ниже 5000 метров, а не летать над вражеской зенитной обороной на высоте 100–150 метров. При таких условиях их почти неизбежно должны были сбить мелкокалиберные автоматические зенитки.

Получив такой приказ, экипаж понял, что их отправляют в «один конец», а радист, лейтенант Остин, перед полетом раздарил кое-какие свои вещи, считая, что он уже не вернется. Перед другими полетами он этого не делал. Протестовать вслух против этого неправильного задания экипаж не мог — это запрещала военная дисциплина, и за это они попали бы под военно-полевой суд.

…Дальше произошло то, что и должно было произойти. Во время первого же захода на цель немецкие зенитки открыли ураганный огонь. Оба бортовых стрелка были убиты в первый же момент, два мотора самолета загорелись. А высота была, как и приказано, всего 150 метров. Первый пилот резко отвернул и направил самолет точно на восток, на территорию, занятую советскими войсками. Над Вислой загорелся третий мотор. Протянув еще немного, экипаж стал выбрасываться на парашютах. Им повезло — они оказались уже на освобожденной советскими войсками территории. Но из экипажа уцелели только пять человек. Самолет разбился и разлетелся на части.

На следующий день (16 августа 1944 года) британскому послу ответил уже сам нарком В. Молотов.

Он подтвердил получение письма с сообщением о телеграмме Идена по поводу сбрасывания вооружения для Варшавы и возможности для американских самолетов совершать после этого посадку на советских базах.

Он писал: «Считаю необходимым сообщить Вам следующее. Советское правительство, разумеется, не может возражать против того, чтобы английские или американские самолеты сбрасывали вооружение в районе Варшавы, считая, что это — дело самих американцев и англичан.

Но Советское правительство, безусловно, возражает против того, чтобы американские или английские самолеты после сбрасывания вооружения в районе Варшавы приземлялись на советской территории, так как Советское правительство не хочет связывать себя ни прямо, ни косвенно с авантюрой в Варшаве».

Казалось, все ясно. Но настойчивое давление англичан и американцев надо было решительно прекратить. И Сталин в тот же день — 16 августа — послал следующее письмо Черчиллю:

«После беседы с г. Миколайчиком я распорядился, чтобы командование Красной Армии интенсивно сбрасывало вооружение в район Варшавы. Был также сброшен парашютист-связной, который, как докладывает командование, не добился цели, так как был убит немцами.

В дальнейшем, ознакомившись ближе с варшавским делом, я убедился, что варшавская акция представляет безрассудную ужасную авантюру, стоящую населению больших жертв. Этого не было бы, если бы советское командование было информировано до начала варшавской акции, и если бы поляки поддерживали с последним контакт.

При создавшемся положении советское командование пришло к выводу, что оно должно отмежеваться от варшавской авантюры, так как оно не может нести ни прямой, ни косвенной ответственности за варшавскую акцию».

Эта же позиция советского правительства была изложена ранее, 13 августа 1944 года, в Заявлении ТАСС, в котором говорилось, что польское эмигрантское правительство не предпринимало никаких попыток заранее уведомить советское военное командование и согласовать с ним какое-либо наступление в Варшаве («Известия». 13.8.1944).

О том, что восстание не было подготовлено в военном отношении и не скоординировано даже с западными союзниками, свидетельствуют многие ставшие ныне известными документы.

В частности, 11 августа 1944 года посол Великобритании в СССР направил письмо на имя В.М. Молотова с приложением копии послания, полученного из Варшавы лондонским эмигрантским правительством, в котором говорилось:

«За исключением краткой речи заместителя премьер-министра (из Лондона), которая имела место 8-го, мы даже не получили от вас должного признания наших действий.

Солдаты и население столицы тщетно смотрят в небо, ожидая помощи от союзников. На фоне дыма видны только лишь германские самолеты. Они удивлены, чувствуя себя обманутыми, и начинают роптать. Мы фактически не имеем от вас никаких известий, никакой информации в отношении политического положения, никакого совета и никаких инструкций!»

В другом документе — рапорте Бюро информации и пропаганды Главного командования Армии Крайовой от 12.8.1944 г — указывалось:

«Общественное мнение явно обеспокоено затяжкой восстания и отсутствием планов выхода из создавшегося положения. Вслух произносятся обвинения, что восстание — непродуманная акция, плохо организованная, особенно в плане получения помощи из Лондона. Отсутствие сбросов оружия или хотя бы продовольствия и абсолютная пассивность союзников для общества непостижимы».

18 августа посол Великобритании отправил наркому иностранных дел СССР письмо по поводу информированности правительства Великобритании о начале восстания в Варшаве. При этом посол Керр сделал ловкий дипломатический вольт: он не стал пересказывать позицию своего правительства, отвечая на прямо поставленный вопрос советской стороны: было ли английское правительство заранее предупреждено о восстании в Варшаве, а предпочел отправить Молотову копию телеграммы из Лондона.

После перечисления всех планировавшихся польским эмигрантским правительством действий по организации вооруженной борьбы там было особо подчеркнуто — специальным пунктом, — что на решение польского командующего о начале восстания, несомненно, повлияли продвижение Советской Армии непосредственно в район Варшавы и тот факт, что немцы начали эвакуацию из Варшавы.

Все эти действия союзников были соответственно оценены в Кремле.

22 августа Сталин ответил на письмо Черчилля и Рузвельта. Он писал:

«Ваше и г-на Рузвельта послание (от 20 августа 1944 г.) я получил. Хочу высказать свои соображения.

Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы.

С военной точки зрения создавшееся положение, привлекающее усиленное внимание немцев к Варшаве, так же весьма невыгодно для Красной Армии, как и для поляков. Между тем, советские войска, встретившиеся в последнее время с новыми значительными попытками немцев перейти в контратаки, делают все возможное, чтобы сломить эти контратаки гитлеровцев и перейти на новое широкое наступление под Варшавой. Не может быть сомнения, что Красная Армия не пожалеет усилий, чтобы разбить немцев под Варшавой и освободить Варшаву для поляков. Это будет лучшая и действительная помощь полякам-антинацистам».

Через три дня, 25 августа, заместитель наркома иностранных дел Вышинский ответил на письмо английского посла от 16 августа. Он, среди прочего, писал:

«…я не могу не коснуться утверждения, содержащегося в пункте 3 телеграммы, приложенной к Вашему письму от 18 августа, о том, что одной из причин выступления поляков в Варшаве послужили якобы неоднократные советские призывы действовать более активно. Это утверждение не соответствует действительности, так как известно, что приказ к восстанию в Варшаве был дан польским эмигрантским правительством».

В конце августа 1944 года войска 1-го и 2-го Белорусских фронтов пытались отбросить немецкие войска, находившиеся северо-восточнее Варшавы.

5 сентября 1944 года английский посол направил Молотову послание правительства Великобритании по вопросу о Варшаве.

Там говорилось о том, что военный кабинет рассмотрел последние сообщения о положении в Варшаве, которые показывали, что поляки, сражающиеся там против немцев, находятся в отчаянном, бедственном положении.

Общественное мнение в Польше глубоко затронуто событиями в Варшаве и ужасными страданиями поляков. Мол, мирные варшавские жители не ответственны за принятое решение о начале восстания.

И тут же: «Наш народ не может понять, почему полякам в Варшаве не было отправлено никакой материальной помощи извне. Тот факт, что такая помощь не могла быть отправлена ввиду отказа Вашего правительства позволить самолетам Соединенных Штатов приземляться на аэродромах в России, сейчас становится общеизвестным».

И опять следовали призывы оказать всемерную помощь, которая может быть в силах советского правительства, и, кроме всего прочего, предоставить возможность для самолетов Соединенных Штатов приземляться с этой целью на советских аэродромах.

Это письмо было внимательно рассмотрено, и уже 9 сентября послу Великобритании было отправлено ответное письмо Молотова с изложением аргументированной позиции СССР. Судя по стилю письма и резкой четкости составлявших его выражений, она было написано при явном участии Сталина, возможно, полностью им продиктовано. Вот это письмо:

«5 сентября Советское правительство получило послание Британского правительства по вопросу о Варшаве.

Советское правительство сообщало уже Британскому правительству свое мнение о том, что за варшавскую авантюру, предпринятую без ведома советского военного командования и в нарушение оперативных планов последнего, несут ответственность деятели польского эмигрантского правительства в Лондоне.

Советское правительство хотело бы, чтобы была организована беспристрастная комиссия для выяснения того, по чьему именно приказу было начато восстание в Варшаве и кто виноват в том, что советское военное командование не было об этом уведомлено заранее. Никакое командование в мире, ни английское, ни американское, не может мириться с тем, чтобы перед фронтом его войск было организовано в большом городе восстание без ведома этого командования и вопреки его оперативным планам. Понятно, что советское командование не должно составлять исключение. Несомненно, что если бы перед восстанием в Варшаве запросили советское командование о целесообразности устройства восстания в Варшаве в начале августа, то советское командование отговорило бы от такой затеи, ибо советские войска, прошедшие с боями свыше 500 километров и достаточно уставшие, не были тогда готовы, чтобы взять штурмом Варшаву, имея при этом в виду, что немцы к тому времени уже успели перебросить с запада свои танковые резервы в район Варшавы.

Никто не сможет упрекнуть Советское правительство, что оно оказывает будто бы недостаточную помощь польскому народу, и в том числе Варшаве. Наиболее действенной формой помощи являются активные военные действия советских войск против немецких оккупантов в Польше, давшие возможность освободить более четвертой части Польши. Все это дело рук советских войск и только советских войск, проливающих кровь за освобождение Польши. Остается малоэффективной форма помощи варшавцам, а именно — сбрасывания с самолетов оружия, медикаментов, продовольствия. Мы несколько раз сбрасывали и вооружение, и продовольствие варшавским инсургентам, однако каждый раз получали сведения, что сброшенное попало к немцам. Если Вы, однако, так сильно верите в эффективность такой помощи и настаиваете на том, чтобы советское командование организовало совместно с англичанами и американцами подачу такой помощи, Советское правительство может согласиться на это. Необходимо только, чтобы помощь эта оказывалась по заранее установленному плану.

Что касается Вашей попытки сделать Советское правительство в какой-либо степени ответственным за варшавскую авантюру и за жертвы варшавцев, то Советское правительство не может это рассматривать иначе, как желание свалить ответственность с больной головы на здоровую.

То же самое надо сказать насчет того, что позиция советского правительства по вопросу о Варшаве будто бы противоречит духу союзного сотрудничества. Не может быть сомнения, что если бы Британское правительство приняло меры к тому, чтобы советское командование было своевременно предупреждено о намеченном восстании в Варшаве, то дела с Варшавой приняли бы совсем другой оборот. Почему Британское правительство не сочло нужным предупредить об этом Советское правительство? Не произошло ли здесь то же самое, что и в апреле 1943 года, когда польское эмигрантское правительство, при отсутствии противодействия со стороны Британского правительства, выступило со своим враждебным Советскому Союзу клеветническим заявлением о Катыни? Нам кажется, что дух союзного сотрудничества подсказал бы Британскому правительству другой образ действий.

Что же касается общественного мнения в той или другой стране, то Советское правительство выражает полную уверенность в том, что правдивое изложение фактов о событиях в Варшаве дает полное основание для общественного мнения безоговорочно осудить авторов варшавской авантюры и правильно понять позицию Советского правительства. Надо только постараться, чтобы общественное мнение хорошо узнало правду о событиях в Варшаве».

Великолепная пощечина англичанам, американцам и господам в потертых фраках из лондонского «польского гетто»!

Впервые эта фамилия была упомянута в радиограмме Бура-Коморовского в Лондон 8 августа, затем в посланиях руководителей восстания от 14, 16 августа и 11 сентября.

Миколайчик во время встречи со Сталиным 9 августа 1944 года тоже упомянул об этом человеке.

Сталин тогда спросил польского премьера:

«Как могут быть установлены контакты? Необходимы шифровки, так как эфир полон разного вида сигналов. Я могу заверить, что со своей стороны мы сделаем все, что от нас зависит, чтобы помочь Варшаве. Кому мы можем адресовать это?»

Ответ у Миколайчика был уже готов:

«Возможно, капитан Калугин может помочь в этом?»

Сталин возразил: «Он не имеет средств связи. Поэтому я дам указание сбросить офицера с парашютом в Варшаву с шифром и с задачей установления контакта. Вы поможете в этом и дадите соответствующие инструкции?»

Миколайчик заявил обрадовано:

«Я запрошу Варшаву немедленно и пошлю ответ вам».

Из этого диалога создалось впечатление, что Сталин о Калугине что-то знает. Но так ли это было на самом деле?

И в тот же день поступило письмо от Британской военной миссии, где был упомянут Калугин в качестве почти официального представителя Советской Армии.

С этим надо было разобраться. Наше командование в тот период никого в восставшую Варшаву не посылало. Откуда же появился этот «советский капитан»?

В советской литературе, посвященной периоду Варшавского восстания, имя К.А. Калугина до конца 80-х годов не упоминалось. Лишь в 1988 году в журнале «Новое время» Л. Безыменский в серии статей о восстании рассказал о том, кем был этот человек, направивший радиограмму И.В. Сталину, переданную в Москву через Британскую военную миссию.

Безыменский в 1988 году встречался с Константином Андреевичем Калугиным в Донецке, где тот проживал, ему тогда было восемьдесят лет.

(До этого они встречались в варшавской Праге, после перехода Калугина на советскую сторону из Варшавы. Военный переводчик капитан Безыменский участвовал в его опросе.)

В польской литературе сведения о Калугине содержатся в книге Р. Назаревича «Варшавское восстание. 1944». Автор книги в годы войны воевал в рядах Армии Людовой (АЛ) и еще до восстания встречался с Калугиным.

В настоящее время о Калугине известно следующее: комсомолец с 1924 года, вступил в партию в 1931 году, в начале Великой Отечественной войны в звании капитана артиллерии служил в 1131-м стрелковом полку 337-й стрелковой дивизии, был ранен под Харьковом весной 1942 года и попал в плен.

Находился в лагере для военнопленных в Лукенвальде под Берлином, затем вступил во власовскую армию, был направлен на курсы «пропагандистов» в Дабендорфе, организованные для работы среди русских военнопленных.

В 1943 году Калугин попал в Польшу, а в конце года установил контакт с представителями АЛ и Польской Рабочей партии (ППР) в Ченстохове. В декабре 1943 года Р. Назаревич, являвшийся тогда членом окружного комитета ППР, на конспиративной квартире впервые встретился с Калугиным. После этого Калугин стал выполнять задания АЛ.

Летом 1944 года Калугин был направлен в отряды АЛ на Любенщине, где в штабе округа АЛ встретился с подполковником «Черным» (И.Н. Бановым) — командиром советского партизанского разведывательно-диверсионного соединения. Как указывает Р. Назаревич, детали их встречи не известны, известно только, что в конце июля Калугин снова оказался в Варшаве, где и застало его восстание.

По рассказам Калугина, он случайно попал в штаб Варшавского округа АК. Тогда же он написал и упомянутую радиограмму Сталину.

Как пишет Л. Безыменский, на его вопрос о том, кому принадлежала идея послания Сталину, Калугин ответил, что наполовину ему, наполовину тем, к кому он попал.

Свои мотивы Калугин объяснял так: видя героизм Варшавы и зверства фашистов, он очень хотел помочь повстанцам. Когда же в штабе АК ему сказали, что имеется связь с Москвой, то мысль послать просьбу о помощи показалась верной.

Это послание, а также факт пребывания Калугина, назвавшего себя советским офицером, в штабе варшавских повстанцев имели в зарубежных публикациях различные версии толкования. Начиная с периода восстания, само эмигрантское правительство усиленно распространяло информацию о Калугине как об официальном представителе маршала Рокоссовского.

Аковцам и их лондонским хозяевам надо было создать впечатление, что Калугин — официальный представитель советского правительства, притянуть к своей авантюре советское руководство и потом обвинить его в бездействии. Только это не получилось. И разоблачают неуклюжую эту попытку сами же аковцы в опубликованной своей переписке.

По приведенным Р. Назаревичем данным, в архиве Военно-исторического института Войска Польского в Варшаве имеется письмо командующего Варшавским округом АК полковника Монтера от 17.8.44 г. Калугину: «Господин капитан Красной Армии Калугин, ввиду того, что по прошествии 10 дней со времени отправки Вашего сообщения в Москву на него нет никакого ответа и Ваша официальная миссия при моем штабе ни Москвой, ни маршалом Рокоссовским не подтверждена, я перестаю рассматривать Вас в качестве официального представителя Красной Армии вплоть до подтверждения этого…»

В сохранившемся оригинальном экземпляре ответа Калугина, хранящемся в том же архиве, указывалось: «На Ваше отношение от17.8.44 г. считаю нужным ответить следующее: я не считал себя и не считаю официальным представителем при командовании АК в г. Варшаве, так как на это я не имел никаких полномочий или указаний ни от Советского правительства, ни от Генерального штаба РККА. По ряду причин, не зависящих от меня, я вынужден был задержаться в Варшаве…»

О том, что в это время в Варшаве не было советских офицеров для связи с командованием Красной Армии, свидетельствует и письмо британского посла от 10 августа наркому иностранных дел Молотову, где содержится просьба о посылке в польские войска, которые ведут борьбу в Варшаве, советского связного офицера.

В расположении советских войск бывший капитан Красной Армии Калугин появился 19 сентября 1944 года. Он сумел пробраться из Варшавы через немецкую блокаду города и оказался в расположении войск 1-й польской армии. После допроса его генералом Берлингом — командующим этой армией — с бывшим капитаном беседовал генерал-лейтенант Телегин, член военного совета 1-го Белорусского фронта.

О дальнейшей судьбе Калугина известно, что он после перехода линии фронта с 19 на 20 сентября 1944 г. и беседы с Булганиным, являвшимся в то время представителем Советского правительства при ПКНО, был доставлен в Москву. Здесь он был осужден на 10 лет заключения, в 1955 г. освобожден, а в 1967 г. реабилитирован и вернулся к своей профессии инженера-строителя.

18 сентября — в период с 15.20 до 15.25 — через Варшаву с запада пролетели 100 четырехмоторных самолетов «летающая крепость» в сопровождении истребителей «мустанг». Самолеты шли в сомкнутом строю группами по 12–15 машин с малыми интервалами между группами.

Проходя над районом Варшавы на высоте до 4,5 тыс. метров, самолеты сбрасывали груз. Наблюдением с восточного берега р. Висла отмечено до 230 парашютов с грузом.

Поскольку грузы сбрасывались с большой высоты, сноп парашютов, по мере приближения к земле, сильно рассеивался, и грузы разбрасывались на большой площади, а отдельные даже падали далеко за чертой города. Так, например, груз на 10 парашютах приземлился в районе Руда (5 км западнее Минска-Мазовецкого), упаковка одного из этих парашютов разбилась, и в ней советские солдаты обнаружили снаряды, винтовки, автоматы и пистолеты.

Сравнивая имеющиеся данные о районах действий повстанцев в Варшаве с результатами наблюдения за приземлением парашютов, можно полагать, что эти грузы упали вне районов, занимаемых повстанцами. (По польским данным, 18 сентября над Варшавой было сброшено 1284 контейнера, из которых повстанцы сумели подобрать только 228, остальные попали в руки немцев. Некоторые из них упали за советской линией фронта. После 18 сентября никаких сбросов с Запада уже не производилось.)

Прибывшие из Варшавы люди рассказали, что все грузы, сброшенные 18.9.44 г. в районе города, попали в руки противника. Таким образом, англичане и американцы практически вооружали и снабжали не повстанцев, а немцев.

При появлении над районом Варшавы американских самолетов, зенитная артиллерия противника вела огонь, в результате которого сбито 2 самолета: одна «летающая крепость» и один «мустанг», которые упали на территории, занятой противником (в районе Центрального вокзала).

22 сентября генерал-лейтенант Телегин докладывал в Главное политуправление Красной Армии:

«Передаю о положении в Варшаве.

Первое: ввиду трудности поддержания связи и больших потерь, понесенных частями, высаженными на плацдарме, сегодня дан приказ об отводе их с западного берега на восточный. Из состава второго батальона 6-го пехотного полка переправились на восточный берег 162 человека, из них 11 офицеров и в том числе раненый командир батальона. Оставшиеся на западном берегу отдельные группы до вечера еще продолжали неорганизованный бой и с наступлением темноты должны быть отведены.

Два батальона восьмого пехотного полка, понеся большие потери, разрозненными группами продолжали драться в подвалах домов восточной части квартала 458.

9-й пехотный полк в восточной части квартала 516 продолжает тяжелые бои, отражая непрерывные атаки пр-ка. Связь с ним поддерживается по радио. В течение суток на восточный берег из состава полка переправились сорок человек. В ночь на 22.9.44 подразделением 9-го пехотного полка переправлено на лодках питание для рации, боеприпасы и продовольствие.

Второе: новых данных об изменении районов, занимаемых повстанцами, за истекшие сутки не поступило. С районом № 1 поддерживается устойчивая радиосвязь через вторую пехотную дивизию, и по их заявкам организован артогонь по батареям пр-ка. По радиодонесению повстанцев ими за 21.9.44 уничтожено 129 немцев, что дает основание полагать об устойчивости положения в районе № 1 и усилении нажима немцев.

В ночь на 21 и на 22.9.44 произведен массовый сброс в район № 1 оружия, боеприпасов и продовольствия. Часть грузов попадает в отдельные отряды и не учитывается, ибо, как я раньше докладывал, каждая организация старается самостоятельно обеспечить себя оружием и продовольствием.

Третье: по рассказу Вл Ягайло (псевдоним Круль — офицер пропаганды в Армии Людовой, один из польских офицеров, переправлявшихся на восточный берег Вислы), за пределами повстанческих очагов в гор. Варшава происходят большие распри среди различных политических группировок, а главным образом — между сторонниками капитуляции и лондонцами, стоящими за продолжение восстания, и сторонниками Люблинского правительства.

Сегодня в квартале № 516 сосредоточилось свыше тысячи человек, преимущественно женщин и детей, ищущих спасения в переправе на восточный берег. Нами отдан приказ Берлингу принять меры к переброске их на нашу сторону.

О том, что между политическими организациями различной ориентировки за Вислой идут серьезные распри, подтверждается донесением нашего человека из района Ченстохова.

Он пишет: «В районе Ченстохова между АК и АЛ большие противоречия АК пропагандирует, что у Красной Армии нет сил для наступления и она не в состоянии освободить польское население от немецкого ига. Может освободить Польшу только Англия с помощью АК. Они говорят, что между СССР и Англией — большие противоречия.

Помещики, зажиточные крестьяне поддерживают АК, рабочий класс и беднейшее крестьянство поддерживает АЛ».

Среди рядовых солдат АК распространялась версия, что целью восстания является изгнание немцев из Варшавы и позже вместе с частями Красной Армии гнать немцев из Польши.

Перед восстанием в обращении генерала Бура указывалось, что о восстании знает Москва. Впоследствии все участники восстания убедились, что это мероприятие исходит только из Лондона и что Москва этого не одобряет. Первые дни восстания рядовые участники АК высказывали недовольство восстанием, позднее недовольство стали проявлять и офицеры.

Один из них (Парцеж) заявил, что «несмотря на то, что до 20 августа в Варшаву на помощь восставшим подходили аковцы из разных мест, дезертирство участников АК приняло большие размеры. Немцы применяют танки и артиллерию, а мы же кроме винтовок ничего не имеем. Имевшаяся в первые дни восстания мелкокалиберная артиллерия — разбита.

Если к моменту восстания в АК в Варшаве насчитывалось до 5000 человек, то сейчас, по его заявлению, осталось не более тысячи. Остальные убиты, ранены или дезертировали. Большое количество солдат высказывает намерение перейти на сторону польской армии — генерала Берлинга, но нет человека, который возглавил бы это дело».

Дальнейшая активизация повстанцев возможна лишь при условии снабжения их оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами».

23 сентября послы США и Англии встретились со Сталиным.

Западных дипломатов первым делом интересовало положение в Варшаве. Поэтому их вопрос был построен так, чтобы получить ответ благоприятный: считает ли маршал Сталин, что операции там развиваются удовлетворительно?

Сталин ответил, что он считает положение в районе Варшавы неудовлетворительным. Дело в том, что Висла представляет собой серьезную преграду. Для того чтобы взять Варшаву фронтальной атакой, нужно переправить на другой берег Вислы тяжелые танки и тяжелую артиллерию, что очень трудно сделать в нынешних условиях. Поэтому Варшаву нужно будет брать обходным движением.

Керр спросил, имеются ли какие-либо сведения о положении восставших в Варшаве.

Сталин ответил, что восставшие в Варшаве рассеяны по четырем районам. Среди восставших имеется около 2,5 тысячи вооруженных людей. Для помощи восставшим на другой берег Вислы переправлено четыре батальона из армии Берлинга, но они понесли такие тяжелые потери, что их придется отозвать назад.

Кроме того, для помощи восставшим советское командование сбрасывало продовольствие, медикаменты и вооружение. Сталин при этом замечает, что вооружение, сбрасываемое с американских самолетов, часто не попадает в руки восставших, так как оно сбрасывается с очень больших высот.

…Сейчас повстанцы в Варшаве рассеяны немецкими войсками, и многие из них прячутся в водосточных подземных трубах, боясь немцев. Население Варшавы голодает. Вообще же восстание в Варшаве создало большие трудности для Красной Армии, так как, ввиду того, что повстанцы находятся в различных районах Варшавы, советская артиллерия лишена возможности действовать против города.

Керр заметил, что генерал Бур пытается установить с советским командованием связь по подземному кабелю. (Что за кабель? Откуда он вдруг взялся? Может быть, это лишь фантазии Керра?)

Сталин на это ответил, что генерал Бур вообще не обнаружен. Он, видимо, находится вне Варшавы и командует только своей радиостанцией (при этих словах Гарриман не может сдержать ухмылки, но лицо профессионального разведчика Керра остается непроницаемым). Что касается контакта с ним по подземному телефонному кабелю, то в этом нет необходимости, так как контакт может быть установлен по радио. Советские войска поддерживают с повстанцами контакт, узнают от них, попали ли к ним сброшенные с самолетов грузы и т. д. Такого рода контакт поддерживается как по радио, так и путем посылки повстанцами людей и приема от повстанцев их представителей.

Керр и Гарриман заявляют, что Сталин сообщил им весьма интересные сведения, и благодарят за беседу. (Судя по всему, послы прибыли лишь для разведки.)

Справка

Советская помощь повстанцам Варшавы за период с 13 сентября по 1 октября 1944 г.

В период с 13.09 по 1.10.44 авиация 1-го Белорусского фронта произвела 4821 самолето-вылета, в том числе:

На сбрасывание грузов — 2435,

На подавление средств ПВО противника в г. Варшаве и в районе сбрасывания грузов — 100,

На бомбардировку и штурмовку войск противника в г. Варшаве по заявкам повстанцев — 1361,

На прикрытие районов, занимаемых повстанцами, и на разведку противника в интересах повстанцев — 925.

За этот же период повстанцам в городе Варшаве авиацией фронта сброшено:

Орудий 45-мм — 1,

Автоматов — 1478,

Минометов 50-мм — 156, противотанковых ружей — 505,

Винтовок русских — 170,

Винтовок немецких — 350,

Карабинов — 669,

Снарядов 45-мм — 300,

Мин 50-мм — 37 216,

Патронов винтовочных — 1 312 600,

Патронов ТТ — 1 360 984,

Патронов ПТР — 57 640,

Патронов 7,7-мм — 75 000,

Патронов маузер — 260 600,

Патронов парабеллум — 312 760,

Ручных гранат — 18 428,

Ручных гранат немецких — 18 270,

Медикаментов — 515 кг,

Телефонных аппаратов — 10,

Коммутаторов телефонных — 1,

Элементов телефонных — 10,

Батарей «Бас-80» — 22, телефонного кабеля — 9600 м, продовольствия разного — 131 221 кг.

16 сентября 1944 года части 1-й польской армии под командованием генерала Берлинга начали переправу на западный берег Вислы. Они пытались соединиться с повстанцами, удерживавшими недалеко от берега южное и северное предместья Варшавы.

Всего с 16 по 20 сентября в город переправились шесть усиленных пехотных батальонов. Однако из-за того, что немцы держали Вислу под шквальным огнем, танки и орудия переправить на другой берег не удалось. Плохо подготовленная операция потерпела неудачу. К 23 сентября польские части, понеся большие потери, были вынуждены отступить.

Изолированность очагов восстания внутри города, отсутствие между ними координации действий и полная их пассивность позволили противнику свободно маневрировать и полностью использовать свои силы для действий против подразделений и частей 3-й польской дивизии.

Сразу же после форсирования Вислы передовыми отрядами 3-й польской дивизии противник снял большую часть своих сил, действовавших против других групп повстанцев, и перебросил их в район действий восточной группы — с целью локализовать успех передовых отрядов 3-й польской дивизии и не допустить их соединения с повстанцами, а также продвижения в центр города в направлении Мокотува.

Причиной неудач польских войск стали очень медленный темп и слабая организация форсирования Вислы. Успех, достигнутый передовым отрядом на 16 сентября 1944 года, не был развит главными силами дивизии, и переправа их через Вислу затянулась на 2–3 суток.

Медленная переправа небольших по численности подразделений на различных участках привела к отсутствию взаимной поддержки переправившихся групп. Слабые передовые отряды, почти не имевшие с собой артиллерии, не могли самостоятельно удержать захваченные кварталы и тем более успешно бороться с контрнаступающим противником, который, значительно быстрее увеличивая свои силы, перебрасывал их с других участков города, где действия повстанцев были в это время пассивны.

Части и подразделения 3-й дивизии не имели достаточной подготовки к ведению уличных боев в условиях крупного города. В первый же день после форсирования мелкие группы пехоты стали укрываться в подвалах и вести оборонительный бой. Огневая поддержка таких групп с восточного берега Вислы была крайне затруднительна.

Кроме того, на ходе боев сказалась и слабая организация управления переправившимися подразделениями со стороны штаба 3-й польской дивизии, командиров полков и батальонов.

Но и силы противника, направленные против польских частей, были значительны. К исходу 19 сентября немцы ввели в бой из своих резервов значительные части, а также 50 танков и самоходных орудий. Одновременно противник сосредоточил в юго-западной части Варшавы большое количество артиллерии и минометов.

Если в начале операции отмечалось действие только 12 артиллерийских батарей, то к 20 сентября их количество возросло до 40. К ним прибавились и минометные группы.

Польская пехота дралась самоотверженно, но из-за отсутствия полковой и дивизионной артиллерии была не в состоянии противостоять превосходящим силам пехоты, тяжелым танкам и самоходным орудиям противника.

1 октября заместитель главнокомандующего Войском Польским Завадский докладывал своему начальству — Роля-Жимерскому:

«Жолибож капитулировал по приказу Монтера. Вырвалось оттуда на нашу сторону 28 человек из «Армии Людовой» — с членами ЦК партии. Завтра будут здесь.

Монтер проводит предательскую политику по отношению к Армии Людовой. Членов Армии Крайовой выдает немцам, но не разрешает им перебираться к нам на эту сторону Вислы».

По действиям польских войск в этой операции и их эвакуации с занятых плацдармов на восточный берег Вислы 27 сентября 1944 года было составлено донесение и советским командованием. Там говорилось:

«В период с 16 по 23.9.44 в районе Варшава:

1. Переправлено на западный берег р. Висла: всего людей — 2614, ручных пулеметов — 204, станковых пулеметов — 77, противотанковых ружей — 103, минометов 50-мм — 25, минометов 82-мм — 35, орудий 45-мм — 14, ФОГ (фугасный огнемет) — 9, радиостанций — 14.

2. Эвакуировано обратно на восточный берег р. Висла: людей здоровых — 338, раненых — 289, итого 627 человек.

3. Потери (убитыми и пропавшими без вести) — всего 1987 человек. (Потери 1-й польской армии убитыми и пропавшими без вести за сентябрь 1944 г. составили 2532 человека, а общие потери — 4857 чел.)

4. Из материальной части оружия эвакуировано на восточный берег р. Висла — до 150 винтовок и автоматов, 1 стан. пулемет, 1 противотанковое ружье и одна радиостанция.

5. Из руководящего состава вернулись на восточный берег р. Висла: командир батальона 8-го пехотного полка капитан Барановский и командир 3-го батальона капитан Олехнович, оба ранены.

Командир 1-го батальона 9-го пехотного полка поручик Конопка убит в бою, и начальник штаба 9-го пехотного полка майор Латышонок пропал без вести.

6. По данным эвакуированных с западного берега р. Висла известно, что часть личного состава подразделений 8-го и 9-го пехотных полков пробилась к повстанцам в центральном и юго-восточном районах города Варшава.

Нач. штаба 1-го БФ генерал-полковник Малинин».

Проанализировав происшедшее, советское командование сделало по итогам неудавшейся операции серьезные выводы. Они были суровы, но справедливы.

30 сентября за подписью И. Сталина вышел приказ Ставки Верховного главнокомандования об освобождении генерал-лейтенанта Берлинга от командования 1-й польской армией. Место Берлинга занял его начальник штаба — генерал-майор Корчиц.

(При работе над этой книгой мне приходилось встречаться со многими участниками описываемых событий. Говорили о реальном вкладе польских частей в борьбу с немцами. В основном в своих рассказах ветераны придерживались принятой тогда официальной версии — о героических поляках и о народе-борце. Но в конце концов начинали говорить откровенно о том, как все было на самом деле. И мнение у всех было одно: поляки — герои только в телевизионных сериалах.

А один из участников боев, долго воевавший рядом с польскими частями, просто и жестко заявил: «Мы города брали, а поляки их потом занимали. Вот и весь их вклад…»)

…Вручая мне в 1988 году второе издание своей книги «Варшавское восстание. 1944», польский писатель Рышард Назаревич с огорчением произнес: «Мне так и не удалось до сих пор установить подлинное имя советского офицера-разведчика, сброшенного с парашютов для связи с восставшей Варшавой. Мы знаем только, что звали его «капитан Олег». Может быть, вам удастся отыскать его? Кем был этот офицер Красной Армии, посланный в середине августа для установления контакта с Варшавой, и каковы результаты его миссии?»

Сидим в уютной квартире московского писателя Овидия Горчакова, знаменитого в годы войны «зафронтового» разведчика (так их называли), и беседуем о событиях осени 1944 года в Варшаве.

Наш собеседник — Иван Андреевич Колос, тот самый «капитан Олег», которого столь долго разыскивали польские журналисты. Вместе с Овидием Горчаковым он работает сейчас над своими воспоминаниями о партизанской и разведывательной службе.

…Перед выброской его принял командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Советского Союза К. Рокоссовский. Был здесь и член Военного совета генерал-лейтенант К. Телегин.

Обстановка была известной, и много слов командующий не говорил. Спросил только:

— Готовы ли вы к выполнению сложного задания?

— Так точно.

— Так вот. Мы отправляем самолетами в Варшаву медикаменты, оружие, продовольствие для повстанцев и не знаем, в чьи руки все это попадает. Так что вам, — командующий встал, тут же встал и Колос, — поручается завтра вылететь на самолете, десантироваться в осажденную Варшаву, выяснить обстановку в городе, связаться с командованием восставших и радировать нам о их нуждах, о необходимой помощи. С вами вылетит радист — ваш старый друг Дмитрий Стенько.

— Спасибо, товарищ командующий!

— Счастливого вам возвращения!

Вечер в день вылета — 18 сентября — был теплым, безветренным. (Интересно, что в своем официальном отчете командованию капитан И. Колос называет другую дату выброски — 21 сентября. Но в мемуарах почему-то говорит, что произошла она 18-го…) «Это хорошо, — подумал Колос — Парашют не снесет в сторону от намеченной точки приземления».

Мотор самолета заревел с такой силой, что затряслась не только тонкая обшивка По-2 —задрожала, казалось, ночь вокруг. Взлетели.

Над Прагой, предместьем Варшавы, летчик выпустил зеленую опознавательную ракету — сигнал «Я — свой». Затем «кукурузник» резко пошел на снижение и перелетел Вислу на бреющем полете.

Немцы сразу же нащупали самолет прожекторами и открыли ураганный огонь. С каждой секундой становилось все опаснее: немцы вели зенитный огонь с варшавских окраин. Только центр города безмолвствовал, он казался летчикам сверху, в круге орудийных вспышек, глубокой темной ямой. А диаметр ее был не столь уж велик.

Пилот поднял руку. Колос сразу забыл о зенитках. Теперь главное — после прыжка не попасть к немцам в лапы. Какое-то время он стоял на плоскости самолета, держась одной рукой за стойку крыла и всматриваясь в темноту.

Внизу занятые повстанцами кварталы густо дымились, местами проглядывало пламя. Очертания ясно различимых теперь улиц, кварталов, площадей угадывались по запечатленной в памяти карте Варшавы.

Колос быстро взглянул на часы: 3.10. Летчик выключил мотор, теперь слышалось лишь завывание ветра, выстрелы стали слышнее.

Земля все приближалась, становилась невыносимо близкой, и нельзя было избавиться от мысли, что парашют на такой высоте хотя и раскроется, но наполниться не успеет.

В этот момент летчик резко махнул рукой: «Пошел!»

Парашют раскрылся мгновенно, хорошо наполнился, резкое падение замедлилось, но буквально в ту же секунду последовал удар о землю. Колос потерял сознание.

Он очнулся от резкого запаха гари. Правой, ослабевшей рукой провел по голове, по лицу, ощупал грудь. Левая рука, по самое плечо налитая жаром и тяжестью, была неподвижна. Кругом — непроглядная тьма.

Медленно возвращались слух и зрение. Колос лежал на груде раскрошенного кирпича, бетона и битого стекла. Трясущейся рукой разведчик едва дотянулся до висевшей на поясе финки. С трудом собрал одной рукой стропы парашюта, обрезал их.

Невдалеке послышался шорох осыпавшегося щебня. В дыму, где неясно вырисовывались причудливо изогнутые железные балки, появились какие-то тени.

Опять шорох, люди приближались. Не опуская пистолета, Колос сделал попытку привстать. К нему приближался человек. За ним вынырнули из темноты еще двое.

— Стой, ни шагу! — хриплым голосом выкрикнул разведчик.

Люди остановились.

— Вы русский?

К Колосу осторожно подошел молоденький польский офицер.

— Русский? — произнес он недоверчиво, глядя на погоны советского офицера. Потом бросил на него еще один взгляд — на этот раз холодный и недоумевающий: — А мне показалось, что это англичане сбрасывают груз…

— Так и есть, русский! — послышался за его спиной звонкий юношеский голос — А вы, пан поручник, думали… Ха! Англичанин разве пойдет на риск? Нет! Они и груз-то с большой высоты бросают, а чтобы…

Офицер нахмурился и, не поворачивая головы, бросил:

— Англичане, Юзеф, народ рассудительный — на верную гибель им идти незачем… — Он подкрутил жиденькие усики и снова поглядел на Колоса — Интересно, как попал сюда этот русский? Может быть, выбросился с подбитого самолета?

Колос приподнял голову. Осторожные руки подняли его и поставили на ноги. Чувствовалась боль в левой ноге — она подворачивалась, левая рука безжизненно повисла, пришлось ее подвязать.

Бережно поддерживая, повстанцы повели советского офицера вниз по изуродованной лестнице разбитого снарядами дома. Наконец вышли на улицу и спустились в подвал. Колос напомнил повстанцам, что вместе с ним прыгнул еще один человек — надо его найти.

В подвале было людно. Повстанцы окружили Колоса, внимательно рассматривая советского офицера, его форму и особенно погоны. Каждый старался угадать его «чин».

Вдруг раздался чей-то восторженный голос:

— Ваше благородие, вы русский?!

К советскому офицеру протиснулся какой-то пожилой пан. Судя по всему, он когда-то служил в русской армии и прекрасно помнил, что означают четыре звездочки на погоне с одной красной полоской, — штабс-капитан. Он словно вспомнил свою молодость.

Внезапно повстанцы расступились, и к разведчику подошел командир.

— Майор Сенк, — представился он, — командир сводных отрядов Армии Людовой.

— Капитан Колосовский.

— Вашего товарища мы уже ищем, — сказал Сенк.

Осторожно сняв китель с советского офицера, медсестра повстанцев перевязала ему руку. Он стал рассказывать о ситуации в районе Праги, о действиях Красной Армии и Войска Польского. О себе сказал, что прибыл по заданию командующего фронтом.

Глаза майора Сенка загорелись. Он поднял руку и крикнул:

— Вот видите, друзья, настоящая помощь идет с Востока, а не с Запада! Нет, мы не одиноки…

Потом Колос узнал, что настоящее имя майора Сенка — Иосиф Малецкий, начальник главного штаба Армии Людовой.

На следующий день нашли спутника Колоса, радиста. Он опустился далеко от места приземления капитана, между Хожей и Сенной. Еще в воздухе был ранен. Его парашют зацепился в развалинах дома, и разведчик висел на высоте второго этажа, истекая кровью. Он был без сознания.

Стропы обрезали, безжизненное тело аккуратно подхватили и опустили на землю. Раненым занялись санитары.

Тем временем майор Сенк обрисовал общую обстановку в Варшаве. Положение было весьма тяжелым, повстанцы голодали. Восстание неожиданно затянулось на непредвиденный срок, чего никто не ожидал.

И сразу же польский офицер предупредил советского капитана, что не следует проявлять особого доверия к представителям АК, которые враждебно относятся к Красной Армии и Советскому Союзу.

На следующий день — 22 сентября — советского офицера принял генерал Скаковский, который объединял руководство отрядами АЛ и Корпуса безопасности.

Генерал Скаковский пообещал Колосу полное содействие в работе, быстро составил списки необходимого вооружения, боеприпасов и продовольствия и тоже предупредил о необходимости осторожного отношения к АК.

На следующий день по подземным переходам, связавшим между собой отдельные подвалы полуразрушенных домов, Колоса провели к командованию центрального повстанческого участка — в штаб генерала Монтера.

Штаб размещался в хорошо меблированной квартире на втором этаже одного из неповрежденных зданий. Паркетные полы в комнатах устилали ковры, сновали польские офицеры — видимо адьютанты — в хорошо отутюженной форме и начищенных сапогах. Словно в большом штабе в довоенное время.

Они были подчеркнуто элегантны, держались прямо и уверенно, а у одного из-под левой подмышки торчал даже настоящий английский офицерский стек.

Все это резко контрастировало с испачканной в пыли и известке полевой формой советского офицера и с его перевязанной окровавленным бинтом рукой, висевшей на повязке из черной женской косынки.

В комнате — довольно обширной — капитана встретили три человека в военной форме. На какой-то момент Колосу стало неловко за свои испачканные кирпичной пылью сапоги и потертую гимнастерку. Однако он только поправил на голове пилотку с красной звездой, по-уставному выпрямился и приветствовал присутствовавших коротким «офицерским» поклоном, сказав коротко: «Капитан Колоссовский…»

Генерал Монтер принял капитана Колоса вместе со своим заместителем полковником Вахновским и начальником штаба полковником Хирургом. В кабинете находился еще один человек — одетый в штатское, небольшого роста, лысоватый. Он производил впечатление оказавшегося здесь случайно маленького чиновника. Но фактически именно он руководил совещанием. Монтер не давал ни одного ответа на вопросы советского офицера, предварительно тихонько не посоветовавшись с этим человеком.

Колос представился в качестве офицера Красной Армии, прибывшего для установления связи.

Генерал Монтер в довольно агрессивном тоне спросил: «Имеете ли вы полномочия для разрешения политических вопросов?»

Такое начало заставило Колоса насторожиться, он мгновенно вспомнил предупреждение майора Сенка. Кроме того, ему очень не понравился тон поляка, явно желавшего сразу показать, кто здесь главный.

Но кривить душой и подстраиваться под предложенный польским генералом тон советский офицер не стал и подчеркнуто твердо заявил, что таких полномочий не имеет, а прибыл только для установления военных контактов.

Поляк, услышав этот твердый и определенный ответ, не смог скрыть своего разочарования. Видимо, получив сообщение о прибытии советского офицера, руководители восстания решили, что в Москве их воспринимают как серьезную политическую силу, и строили на этом далеко идущие планы.

«Так вы прибыли не как политический представитель? Жаль. Тогда нам мало о чем разговаривать…»

Но Колос так же спокойно и твердо повторил, что он, офицер Красной Армии, прибыл сюда для урегулирования вопросов по сбрасыванию продовольствия, боеприпасов и вооружения, взаимной информации о противнике, а также передаче планов и пожеланий повстанцев командованию Красной Армии.

Эти слова, произнесенные внушительным тоном, подействовали. Да и сама фигура советского офицера, красавца славянского типа, почти двухметрового роста, тоже производила впечатление. Возможно, поляки подумали, что перед ними офицер в гораздо более высоком воинском звании, а его капитанские погоны — всего лишь маскировка.

А Колоса в тот момент больше всего мучила мысль о том, что он, образцовый во всем офицер, стоит перед этими расфуфыренными поляками в нечищеных сапогах…

Монтер несколько сбавил тон. Уже более спокойно он заявил: «Мы нуждаемся только в боеприпасах и вооружении. Продукты мы не просим, так как их доставляют Англия и Америка».

Но Колос уже убедился за тот небольшой срок, что он пробыл в воюющей Варшаве, что это наглое вранье. Солдаты в качестве питания получали утром — горячую воду, днем и вечером — горячий суррогат кофе. Хлеба и крупы не было.

Гражданское же население не получало вообще никакого продовольствия. Народ в польской столице страшно голодает, и поддерживают его жизнь только сбросы продовольствия с советских маленьких самолетов-«кукурузников».

Но одновременно в городе существовала самая разнузданная спекуляция продуктами питания. На базаре можно было купить все, включая сало и хлеб. Продажа шла исключительно на золото и доллары.

Только где взять в то время доллары простому варшавянину? Его заработок составлял в день не более 20 злотых, а бумажный доллар стоил в те дни 180 злотых (до войны за один доллар давали только 4 злотых). Золотые же двадцатки США стоили еще дороже.

Городская управа, руководимая представителями лондонского правительства, не принимала никаких мер к снабжению населения. Ежедневно сотни людей умирали от голода и болезней.

Однако, как потом убедился Колос, руководители восстания из АК ни в чем недостатка не испытывали. У них были хлеб, консервы, кофе, сахар, хорошие английские сигареты. Имелось и спиртное.

Крупные фабриканты и помещики, находившиеся в городе, обладали весьма крупными запасами продовольствия, охраняемого вооруженной стражей.

В городе практически не было даже воды. У водоразборных колонок, ставших редкостью в осажденной Варшаве, выстраивались длинные очереди с ведрами, бидонами, банками. Жители часами простаивали у колонок. Даже при артиллерийском обстреле очередь продолжала стоять, уносили только убитых и раненых. У расплодившихся в городе спекулянтов можно было купить полведра, полбанки, солдатскую флягу воды, но это стоило тысячи злотых…

Впрочем, генерал Монтер готов дать письменную заявку на необходимые грузы, а также сообщить сведения о противнике. Он всячески демонстрировал при этом неодобрительное и подозрительное отношение к советскому офицеру как к представителю Красной Армии.

И тут же, посоветовавшись с незаметным человеком в штатском, отдал распоряжение предоставить советскому офицеру помещение для установки радиостанции и обеспечить охраной.

Рацию установили, но радист сержант Дмитрий Сенько был вторично ранен разорвавшейся рядом миной и умер, не приходя в сознание.

С самим руководителем восстания генералом Буром капитану Колосу встретиться не удалось. Его личность была глубоко законспирирована даже для самих участников восстания, включая и его руководство. Никто из солдат и офицеров его не видел, доступ к нему имели только Монтер и некоторые полковники. Все сохранялось в тайне, никто не знал даже примет генерала, так что никто и не мог сказать, был Бур в Варшаве или его там не было.

От имени Бура выступал его адъютант генерал Гутек (так его представили), небольшого роста мужчина, довольно пожилой и всегда в гражданской одежде. Гутек проводил постоянные пресс-конференции, на которых информировал об указаниях лондонского правительства и самого генерала Бура.

Интересно отметить, что и генерал Скаковский ни разу не был принят Буром. Особенно в первые дни восстания лондонцы старались держаться подальше от представителей Армии Людовой. Лишь позднее, когда положение восставших стало просто отчаянным, аковцы пошли на сотрудничество.

Но официальные сводки, которые во время таких пресс-конференций предоставлялись Колосу, всегда помечались: «Подлинный подписал генерал дивизии Бур».

В ходе бесед с участниками восстания Колосу стало ясно, что уже к 10 сентября его неуспех стал всем очевиден. Иссякли запасы продовольствия и вооружения. Противоречия между различными организациями, и в первую очередь между АК и АЛ, не давали возможности эффективной борьбы с немцами.

В первый период восстания руководство АЛ боялось выступить против АК, так как более сильная организация АК угрожала полным истреблением АЛ.

Однако после продолжительных и ожесточенных боев руководство АК было вынуждено вступить в военный контакт с АЛ Отряды АЛ стали подчиняться общему руководству Монтера.

Первоначально в каждом районе имелись роты АЛ и АК, впоследствии АК и АЛ получили отдельные районы для обороны.

Варшавяне, гражданское население, которое в первое время полностью пошло за АК, в ходе боев с немцами увидели провал планов АК. Всему населению стало ясно, что восстание было начато без всякого согласования с Красной Армией.

Антисоветская пропаганда, развернутая реакционными элементами, начала терять свою популярность. Среди населения появились протесты против руководства АК, паника, требования капитуляции.

Восемнадцатого сентября имело место вооруженное выступление групп гражданского населения против руководства АК, которые стремились устранить АК как элемент, из-за которого Красная Армия не вступает в Варшаву и не оказывает никакой помощи гражданскому населению.

Официальная пропаганда руководства АК, которая ежедневно выпускала информационные бюллетени, заявляла об эффективности сбрасывания англо-американской авиацией продовольствия для населения и снаряжения повстанцам. В действительности действия англо-американских самолетов не имели никакого эффекта.

Четырнадцатого сентября был организован демонстрационный полет 80 тяжелых самолетов, которые с высоты до 3000 метров сбросили большое количество грузов, из которых не менее 95 % попало к немцам.

Вообще руководство АК не создало организованной системы получения и распределения грузов. Первоначально оно было сосредоточено исключительно в руках отрядов АК, а в последнюю декаду сентября организовывалось АК и АЛ. На чьей территории падал груз, тому он и доставался.

Во время сбрасывания советской авиацией военных грузов над Варшавой отряды АК прятали подбираемое вооружение и боеприпасы. Штаб Монтера, в частности, всегда преуменьшал количество полученного груза.

Офицеры АК, вышедшие после падения Мокотува, выносили с собой по 4–5 советских автоматов, в то время как в действовавших отрядах автоматов было мало.

Кроме того, большое количество грузов, преимущественно продовольствия, подбиралось гражданским населением, среди которого также не было организовано распределение.

Солдаты и гражданское население в последнее время питались исключительно сухарями за счет советского продовольствия. Вместо горячей воды в отрядах стали выдавать суп из концентратов, в отдельных случаях — сухари.

Руководство АК по указаниям лондонского правительства проводило открытую антисоветскую пропаганду среди повстанцев и населения. Выдвигался лозунг создания на Висле «второго чуда», которое не должно пустить русских в Варшаву.

Пропаганда АК утверждала, что Красная Армия будет проводить массированный вывоз поляков из Польши в Сибирь и заселение польских районов русскими. Неоднократно упоминалась Катынь.

В начальный период восстания Советский Союз и Красная Армия подвергались многочисленным нападкам за то, что они не оказывают помощи повстанцам, в отличие от Англии и Америки. После начала сбрасывания советской авиацией грузов над Варшавой руководители АК продолжали утверждать, что сбрасываемые грузы — английского происхождения, которые доставляются в Москву и оттуда транспортируются советскими самолетами.

Аковцами были выделены специальные пропагандисты, которые обходили солдат и население, настраивая их против Красной Армии.

Как известно, советские самолеты сбрасывали грузы с небольшой высоты, без парашютов, в связи с чем некоторые грузы разбивались. Аковские пропагандисты тут же активно разъясняли, что разбившиеся грузы именно советские, а те грузы, которые не разбивались — английские, с хорошей упаковкой.

Однако с началом действий советской авиации, сбрасывающей грузы и прикрывающей Варшаву, обстрелов советской артиллерией немецких огневых позиций в городе антисоветская пропаганда АК перестала находить отклик среди широких масс населения и повстанцев. Население стало изменять свое отношение к Красной Армии, это еще более усилилось после того, как информационный бюллетень известил население о прибытии офицеров связи Красной Армии.

Если в первое время польская армия Берлинга, под влиянием агитации АК, рассматривалась как «продажные элементы из Сибири», то после взятия Праги население начало склоняться на сторону демократических элементов, агитировавших за Красную Армию и Люблинское правительство.

Используя благоприятную обстановку, АЛ и другие демократические организации активизировали свою работу, выпуская ежедневно несколько бюллетеней с разъяснением положения, требований Люблинского правительства. К концу восстания все население с нетерпением ожидало Красную Армию, обвиняя АК в преступном разжигании восстания, приведшего к гибели тысяч мирных граждан. Аналогичные настроения появились и внутри самой АК.

К капитану Колосу как к офицеру связи Красной Армии в штабе АК относились сдержанно. Имелись случаи отказа в просьбах. Так, например, когда он просил передать записку советскому офицеру, находившемуся в районе Жолибожа, ему сначала обещали доставить ее через три часа, потом отсрочили на три дня, а в конце концов заявили, что доставить невозможно.

Когда определилась неудача восстания, руководство АК начало вновь уходить в подполье, создавать тайные склады оружия и оформлять подпольные организации. В частности, была создана боевая подпольная организация АК под названием Польский корпус безопасности, перед которым была поставлена задача в случае занятия Красной Армией и Войском Польским Варшавы проводить террористические акции в отношении офицерского руководящего состава Польской армии и руководителей Национального комитета.

Реакционные элементы, и в первую очередь — боевая подпольная организация АК, так называемая ПКБ, проводили ярко выраженную националистическую политику.

Все украинское население, оставшееся в городе, было вырезано или расстреляно. Силами ПКБ также уничтожены остатки евреев, которых не успели уничтожить немцы.

ПКБ проводил специальные облавы на русских военнопленных, вырвавшихся из немецкого плена, стремясь захватить заложников для последующего обмена с Красной Армией.

Так, например, АК держала в качестве заложников подполковника Николая Румянцева, майора Николая Городецкого и профессора медицины Александра Даниловича Ершова.

Представители АК пытались расстрелять майора Волкова, причем один польский офицер заявил: «Вы нас расстреливали в Катыни, и мы будет вас расстреливать».

Также были убиты офицеры и бойцы 9-го полка 1-й польской армии, которые прошли в центр после разгрома немцами Чернякувского участка. Сообщивший мне об этом сержант полка Ляхно вскоре после разговора со мной был застрелен из-за угла.

Официальная пропаганда АК, учитывая изменение общего настроения населения и солдат, вскоре была вынуждена перестроить свою агитацию и от открытой клеветы на Советский Союз перешла к косвенному опорочиванию. Так, например, после того, как сбрасывание грузов советскими самолетами приобрело массовый характер, политические круги АК не могли замалчивать этот факт, как это имело место раньше. Только в последние дни в одном из бюллетеней появилась статья под заголовком: «Спасибо Черчиллю, Рузвельту и Сталину».

Это явилось первым официальным признанием участия Красной Армии в помощи Варшаве. В то же время АК не упускала случая опорочить Советский Союз и Красную Армию.

Основными военными и политическими организациями среди повстанцев были АК и АЛ, вокруг которых формировались остальные элементы. Взаимоотношения между АК и АЛ все время оставались обостренными.

Несмотря на установление военного контакта и сотрудничества между ними, АК не считала АЛ за равноправную организацию. На совещания военного, а тем более политического характера представители АК не приглашались. Обо всех изменениях в обстановке командир АЛ майор Сенк должен был узнавать сам.

В начальный период ПКБ имел указания организовывать террористические акты против руководителей АЛ, насаждать агентуру в ней. Солдаты АЛ за малейшую провинность арестовывались и расстреливались.

На центральном участке солдаты АЛ насчитывали до 2 тысяч человек, а АК — от 5 до 6 тысяч. Первоначально АК не выдавала для АЛ никакого вооружения из сбрасываемого англо-американской авиацией. Кроме того, до моего прибытия руководство АК не разрешало отрядам АЛ разжигать костры для получения грузов, сбрасываемых советской авиацией. Только впоследствии АЛ получила такое право.

С развитием событий политические лозунги АЛ, стоявшей за сотрудничество с Красной Армией и люблинским правительством, получили все большее распространение. В отряды АЛ начало приходить большое количество офицеров и солдат АК с просьбой принять их в АЛ.

Не желая конфликтовать с АК, руководство АЛ отказывалось производить прием, однако вело специальный учет подобных лиц. Кроме того, к АЛ присоединилось большое количество различных гражданских демократических групп и организаций; в результате этого руководство АЛ учитывало возможность захвата инициативы в свои руки в случае предательства АК. Однако АЛ не желала использовать эту возможность, стремясь сохранить единство, необходимое для борьбы с немцами.

Платформа АЛ получила широкую поддержку среди населения. АЛ, ПАЛ и КБ обратились с письмом к Сталину, которого благодарили за оказанную помощь и обещали вести борьбу против немцев совместно с польской армией генерал-полковника Роля-Жимерского.

По оценке Колоса, в последние дни до 80 % солдат и низших офицеров АК были готовы к переходу на сторону АЛ.

Руководство АЛ испытывало сильное затруднение, связанное с отсутствием связи с люблинским правительством. Два члена люблинского правительства, находившиеся все время в Варшаве, не были связаны с Осубка-Моравским, так как не имели радиостанции.

Командование АЛ и прочие демократические организации не информировались представителями АК о подготовке к капитуляции. Руководители АЛ категорически протестовали и требовали продолжения борьбы.

27 сентября в беседе с Колосом генерал Скаковский заявил: «Я буду действовать против капитуляции». Скаковский одобрил планы выхода на соединение с армией Берлинга. Руководство отрядов АЛ также стояло за продолжение борьбы и контакт с Красной Армией.

Однако политическое руководство АЛ не решалось идти на открытый разрыв с АК, учитывая исключительную трудность обстановки. К АЛ, стоявшей против капитуляции, примыкали демократические элементы в АК, а также значительная часть мирного населения, надеявшегося на Красную Армию.

Все это время приходилось наблюдать крупные противоречия, которые раздирали руководство, а особенно средние и низшие слои организации АК. Это касалось как военных, так и политических вопросов.

Антисоветская линия руководства АК и лондонского правительства потерпела полный крах и дискредитировала себя в глазах населения и рядовых солдат АК. Лондонская делегатура не могла больше сдерживать сочувственных настроений к Красной Армии, которые появились среди повстанцев.

Образовался целый ряд офицеров, которые в первые дни восстания полностью отрицали союз с Красной Армией и армией Берлинга, а к концу — начали признавать их и заявляли о своей готовности к переходу на позиции АЛ.

Террористическая деятельность ПКБ начала вызывать протесты. Руководство АК не решалось более преследовать русских военнопленных. Если ранее русские, находившиеся в отрядах АК, не получали никакого питания, то в последнее время командование АК было вынуждено признать их полное равноправие. Оно даже разрешило майору Волкову (из бывших пленных) сформировать подразделение из состава русских военнопленных.

Интересно вело себя руководство АК в это время. Они начали искать возможности компромисса между политикой лондонского правительства и требованиями повстанцев установить твердый контакт с Красной Армией.

Желая восстановить свой авторитет, даже такие реакционные элементы, как Вахновский, заявляли о желании достижения компромисса между Роля-Жимерским и Лондоном, однако в это же время готовили полную капитуляцию.

В военном отношении среди руководства АК господствовала беспечность. Только в последнее время усилились окопные работы. Баррикады не улучшались. Среди офицеров АК имели место пьянки, кутежи, особенно в районе Мокотува.

В организации АК имели место признаки политического разложения. По радио получили известие о снятии генерала Соснковского и замене его Буром. (В своих воспоминаниях Бур с восторгом писал об этом.) Ходили неясные слухи о предстоящей отставке Бура.

Из Лондона поступали сообщения, свидетельствующие о противоречиях внутри правительства и разногласиях между Миколайчиком и министрами.

Вечером 29 сентября заместитель Миколайчика (якобы в чине полковника) пригласил к себе генерала Скаковского. Предметом беседы служили два вопроса:

1. Отношение Скаковского к вопросу о капитуляции, на который Скаковский ответил резко отрицательно, требуя продолжения сопротивления до последней возможности.

2. Отношение Скаковского к вопросу о выдвижении его на пост главнокомандующего вместо генерала Бура.

Заместитель Миколайчика подчеркнул, что на кандидатуру Скаковского будут согласны и лондонское правительство, и Люблин. Скаковский на этот вопрос положительного ответа якобы не дал.

Подготовку к капитуляции командование АК закончило к 29–30.9. Денежный запас в количестве полутора миллионов злотых был, по словам поляков, закопан; соответствующие организации были готовы к уходу в подполье.

По договоренности с немцами, 30 сентября начался первый выход гражданского населения. Был установлен срок от 5.00 до 19.00 каждый день, в остальное время продолжались военные действия.

Среди солдат и офицеров АК началась паника, они переодевались в гражданскую одежду и уходили вместе с мирным населением. АЛ продолжала протестовать против капитуляции.

Вечером 28 сентября капитан Колос посетил генерала Монтера. На беседе присутствовали полковник Вахновский и начальник штаба полковник Хирург.

Колос заявил генералу Монтеру: «Как советский офицер я предлагаю разработать план выхода за Вислу. Я беру на себя вопрос координации действий с Красной Армией для обеспечения артиллерийского прикрытия и поддержки пехоты с восточного берега Вислы. Необходимо сконцентрировать все силы повстанцев для нанесения удара; имеется достаточное количество автоматов, ПТР и боеприпасов к ним. Прошу разработать ваш план и сообщить его мне».

Генерал Монтер ответил: «Я подумаю над этим вопросом. Однако странно — почему Красная Армия не идет к нам на помощь»

Более глупого вопроса от польского генерала ожидать было трудно. Он словно проснулся и не знает, что происходит вокруг. Или он просто хотел поставить в неловкое положение советского офицера, вынужденного как-то ответить на идиотский вопрос?

Своего начальника подержал полковник Вахновский, заявив: «План хорошо, но у нас не хватит боеприпасов».

Тут уж Колос не выдержал и довольно резко спросил: «Почему же при нехватке боеприпасов удавалось держаться до сих пор?»

Вахновский ничего не ответил, да и что было сказать, лишь посмотрел на меня честным-честным взглядом польского патриота и отвернулся.

Таким образом, ответа на предложение советского офицера не было получено.

Тогда Колос изложил свой план командованию АЛ, они полностью с ним согласились. Однако снова появилось «но». Полковники Славбор и Богумил сказали, что будут подчиняться командованию АК и не нарушат его приказаний. Все-таки они боялись мести аковцев.

29 сентября Колос дважды запрашивал генерала Монтера об ответе — письменно и по телефону (там был телефон? Да, мы сбросили полякам достаточное количество телефонного кабеля и много аппаратов), но никакого ответа не получил. В этот день в штабе Монтера мне отказались дать информацию о противнике, мотивируя тем, что якобы никаких данных не поступало.

Вечером 1 октября Колоса посетил адъютант генерала Монтера капитан Богуславский, по кличке Короб, который все время сочувственно относился ко мне и к Красной Армии. Богуславский предупредил меня о следующем:

1. Командование АК приняло решение о полной капитуляции.

2. Мне необходимо немедленно уходить, так как готовится покушение против меня как представителя Красной Армии.

Оценив обстановку, капитан Колос принял решение на выход, о чем сообщил по радио. Спустившись в канализационный колодец, он прошел по трубам, по заранее разведанному пути к Висле, переплыл реку и вышел на восточный берег в районе моста Понятовского. Этот маршрут он также сообщил членам люблинского правительства, которые оставались в Варшаве.

Встречались ли вы с капитаном Калугиным?

Прибыв в Варшаву, я узнал, что до моего (там появления) прихода за 3–4 дня оттуда на советскую сторону ушел некий капитан Калугин, который находился при штабе Монтера и считался официальным представителем советского командования. Потом я понял, что таким образом хотели создать иллюзию контактов с нашим командованием. Они, мол, были, а русские все равно нам не помогали…

Офицеры АЛ рассказывали мне, что Калугин пользовался исключительным доверием со стороны Монтера и именовался ими «советским военным атташе». Калугин участвовал во всех военных совещаниях штаба АК. Это была еще одна хорошо подготовленная провокация с польской стороны: вот видите, у нас есть советский представитель, а они нам все равно не помогают…

Калугин выпускал листовки с обращением к русским казакам — изменникам, находящимся в составе немецких частей, призывал их переходить на сторону Красной Армии и повстанцев.

Калугин был отправлен Монтером на восточный берег и якобы имел с собой важные планы…

6 сентября 1944 года делегат польского эмигрантского правительства Я. Янковский и командующий АК генерал Т. Коморовский выслали в Лондон из Варшавы паническую радиограмму, адресованную премьер-министру Миколайчику и главному вождю генералу К. Соснковскому:

«(…) подавление восстания в Варшаве имеет не столько военные аспекты, сколько политические. Чем раньше мы и союзники это поймем, тем больше это поможет при розыгрыше политических вопросов. Совершенно понятно, — продолжали они, — что после поражения восстания в Варшаве власть во всей стране перейдет в руки коммунистов».

Ответ из Лондона пришел уже на следующий день. Там поняли отчаянное положение Бура, и 7 сентября польское эмигрантское правительство дает ему санкцию на прекращение борьбы и капитуляцию, подчеркивая, что «любое принятое ими решение оно отстоит перед миром».

В тот же день делегация Польского Красного Креста во главе с графиней М. Тарновской направилась на переговоры в штаб фон дем Баха.

Видимо, эти предварительные переговоры имели какой-то успех, поскольку через несколько дней к эсэсовскому генералу отправился сам Бур-Коморовский. Рандеву устраивал уже знакомый Буру по прежним переговорам сотрудник абвера майор Христиансен.

Об этой встрече в Польше тщательно молчат, ее не упоминают в своих выступлениях ни польские публицисты, ни ученые, занимающиеся данным вопросом. Словно и не было такой встречи польского генерала-коллаборациониста с высокопоставленным эсэсовцем.

Но сам Бах-Залевский подробно рассказал о ней, давая показания на Нюрнбергском процессе. Материалы процесса опубликованы в Польше, но их стыдливо замалчивают.

Вот что сообщил эсэсовский генерал, получивший Рыцарский крест за подавление Варшавского восстания:

«Мы вели чисто товарищеские беседы. Кроме того, обсуждали его личные надобности и потребности группы его офицеров, связанные с их местом жительства, питанием и удобствами.

Я говорил ему, что имею славянскую кровь, что девичья фамилия моей матери Шиманская, и тогда совместно с Коморовским мы установили, что мои и его предки получили шляхетский титул от короля Яна III Собеского».

Во время этих переговоров немцы предложили не ограничиваться капитуляцией в Варшаве, а полностью прекратить сопротивление на всей территории Польши. Коморовский с этим не согласился, он понимал, что люди, желающие активно бороться с оккупантом, его просто не поймут и не послушают.

Однако польский генерал подчеркнул, что «немецкое военное руководство не будет иметь со стороны Армии Крайовой особых трудностей». Это означало, что аковцы с этого момента становятся для гитлеровцев не опасными.

Вернувшись в свое укрытие, Бур-Коморовский разослал специальную секретную радиограмму о прекращении «расконспирации перед Красной Армией и уходе в подполье».

Он явно и активно готовился к вооруженной борьбе с наступающей Красной Армией, поскольку одновременно было дано распоряжение об уходе руководства АК в подполье, создании тайных складов оружия и боеприпасов, оформлении подпольных организаций.

Именно тогда Крайова Рада министров приняла решение о капитуляции. На одном из своих заседаний она постановили ответственность за поражение Варшавского восстания возложить главным образом на Советский Союз.

Каким же было в те дни положение в Варшаве?

Об этом хорошо говорится в донесении от 15 сентября члена Военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта К. Телегина Главному политическому управлению Красной Армии:

«…Еще 10 сентября на нашу сторону через Вислу переправились две польские девушки Янина Бальцежак и Хелена Яворская, которые заявили следующее: они посланы ЦК Польской рабочей партии и Польским комитетом Национального Освобождения к командованию Красной Армии для информации о положении дел в Варшаве и передаче просьбы об оказании помощи.

Они доложили, что восстание началось 1 августа в 17.00 отрядами Армии Крайовой без предварительной договоренности с другими политическими партиями и, в частности, с Польской рабочей партией и Армией Людовой.

Армия Людова также готовилась к восстанию, но момент его хотела приурочить ко времени подхода к Варшаве Красной Армии. Однако, видя, что после выступления Армии Крайовой восстание распространилось и начало вовлекать население, в него ходом событий включилась и Армия Людова.

Существующие в городе партии разного направления стихийно объединились для восстания против немцев.

Соглашения между Армией Крайовой и Армией Людовой как с начала восстания, так и до настоящего времени нет.

В начале восстания повстанцы имели успех и захватили центральную часть города, но после того, как немцы бросили против них большие силы, повстанцы вынуждены были оставить значительную часть территории, занятой ими. Первую неделю восстания в городе была проведена мобилизация, но вооружить мобилизованных было нечем.

Вооруженные силы восставших в начале насчитывали — в Армии Крайовой до 7 тысяч, в Армии Людовой — 4 тысячи человек.

Руководителем восстания лондонское правительство назначило командующего Армией Крайовой — Бура, оперативным руководителем по восстанию является заместитель Бура, полковник по кличке — Монтер (Монтер — псевдоним полковника А. Хрусцеля, командующего Варшавским округом Армии Крайовой).

Восставшие надеются, что, как только Красная Армия освободит Варшаву от немцев, то, по их заявлению, все участники Армии Людовой, а также рядовой и младший комсостав Армии Крайовой признают Польский комитет Национального Освобождения. Старший же офицерский состав Армии Крайовой настроен к нему враждебно.

Они также заявили, что авторитет лондонского эмигрантского правительства и Бура резко упал, участники восстания все более убеждаются в их предательской роли.

Поляки говорили о Буре: «цепная собака лондонского правительства», полностью ответствен за преждевременное начало и за провал восстания. В течение двух месяцев его возненавидело все население Варшавы».

Говорили: «Лучшим наказанием для Бура было бы отдать его в руки женщин, которым приходится прятаться в подвалы».

Человек умеренных способностей, генерал Бур не пользовался авторитетом даже в среде офицеров АК. Многие члены АК считали его безответственным авантюристом.

Положение восставших тяжелое — нет продовольствия, воды, боеприпасов. Без помощи извне повстанцы продержаться долго не могут.

Наличие в этих районах очагов, удерживаемых восставшими, подтверждается нашим наблюдением. Ночью хорошо слышны пулеметная и винтовочная стрельба, взрывы и наблюдаются пожары.

11 сентября советская авиация сбросила над Варшавой листовки, написанные по-русски. В них говорилось:

«Героическим бойцам Варшавы! Подходя непосредственно к Варшаве, мы имеем возможность оказать вам помощь. С этой целью, начиная с сегодняшнего дня, наши самолеты будут доставлять вам продовольствие, оружие и боеприпасы. В 15 часов вы должны растянуть на одной из крыш или площадей три белые простыни.

Маршал Советского Союза Рокоссовский».

В ночь на 14 сентября и в ночь на 15 сентября нами была организована заброска в эти очаги боеприпасов, вооружения и продовольствия. Всего сделано 644 самолето-вылета У-2, которыми сброшены 45 тонн продовольствия, 6020 ручных гранат с запалами, 295 тысяч винтпатронов, 497 автоматов, 596 080 патронов ТТ, 60 50-мм минометов и к ним 7000 мин.

Повстанцы в этих районах выкладывали указанные им сигналы, сброшенные днем вымпелом со штурмовиков, однако подтверждения живым человеком или другим способом в получении сброшенного груза не имеем.

Сегодня утром из района Варшавы от южного моста переплыли к нам 22 человека вооруженных повстанцев, которые сообщили, что вчера противник крупными силами повел наступление на этот район и оттеснил повстанцев от берега Вислы, таким образом, они утеряли возможность непосредственной связи с нами.

Во всех районах, удерживаемых восставшими, по данным лиц, прибывающих к нам, общее количество восставших и помогающих им насчитывается 40–50 тысяч, но вооруженных тысяч 15, которые примерно распадаются пополам на Армию Людову и Армию Крайову. Данные нуждаются в перепроверке».

Второй разговор Телегина с Политуправлением состоялся на следующий день (17.9.44 г.) в 14.00. Речь снова шла о положении дел в Варшаве.

1. Разведке частей Первой польской армии сегодня ночью удалось проникнуть на западный берег р. Висла в районе южного моста. Разведчиками был доставлен на наш берег подполковник Радослав (псевдоним подполковника Я. Мазуркевича) и два рядовых повстанца.

Радослав возглавляет повстанцев численностью в 150 человек, продолжающих держаться в этом районе, сам он и его люди принадлежат к корпусу безопасности, являющемуся сторонником Люблинского правительства. Радослав рассказал, что по западному берегу р. Висла у южного моста до последнего времени повстанцы удерживали район в границах с севера по улице Людна, с запада по улице Разбрат-Мыслевецка, с юга улица Зезенковска, с востока по берегу р. Вислы, включая косу и дамбу.

С начала нашего наступления немцы усилили нажим на этот район, ежедневно по несколько раз бомбили авиацией, обстреливали артиллерией, применяли танки, нанося повстанцам большие потери и зажав их в одном квартале, примыкающем к берегу (квартал № 71 плана г. Варшава). Положение этой группы стало критическим.

Сегодня на правый берег Вислы переправлен один батальон первой польской армии, который очистил квартал № 71 от немцев и прочно удерживает его вместе с повстанцами.

Сегодня ночью продолжали сбрасывать грузы.

В район № 1 сброшено: ружей ПТР — 68, автоматов — 439, патронов ПТР — 4960, патронов маузер — 1500, патронов ТТ 442 000, патронов парабеллум — 15 000, сухарей — 1940 кг.

В район № 3 сброшено: винтовочных патронов — 915 000, маузеров — 24 000, сухарей — 8925 кг.

Повстанцы выкладывали сигналы, подтверждающие прием сброшенных грузов.

Имеются данные, подтверждающие враждебную линию генерала Бура к представителям Польской рабочей партии, Армии Людовой и корпусу безопасности.

Так, например, перешедшие на нашу сторону 11.9.44 две девушки, посланные ЦК Польской рабочей партии, заявили, что их посылали без согласования с генералом Бур, который не разрешил бы им перейти на нашу сторону.

Второй факт — перешедший 10.9.44 подпоручик Маркевич из корпуса безопасности тоже показал, что генерал Бур не разрешает кому бы то ни было входить в связь с нами. По заявлению Маркевича, Бур приказал корпусу безопасности занять наиболее опасный участок, находящийся беспрерывно под сильным воздействием немцев, и сменить там отряды Армии Крайовой, желая, видимо, сохранить своих приверженцев.

2. Летчики, сбрасывавшие сегодня груз в районе № 1, доложили, что на многих улицах были выложены сигналы с просьбой сбрасывать продовольствие, боеприпасы и оружие, что также, надо полагать, является стремлением каждой группы получить эти грузы независимо от Бура.

По ряду показаний устанавливается, что всеми ресурсами в этом районе, а также, видимо, и в других распоряжается Бур и под угрозой оставления голодными и без боеприпасов заставляет повстанцев — сторонников Люблина подчиняться его приказам.

Лондонское руководство в Варшаве постоянно разъясняет повстанцам, что восстание было согласовано с английским и советским правительствами, которые-де санкционировали восстание, обещая необходимую помощь. Подобные разъяснения подтверждаются и многими жителями Праги. Полагал бы необходимым листовками разъяснять повстанцам истинное положение дел и хотел бы получить совет по характеру этих листовок».

На следующий день, 18 сентября, Телегин докладывал в ГПУ КА о действиях форсировавших Вислу частей, о новом большом сбросе оружия, боеприпасов и продовольствия повстанцам. Он также привел сообщение английского радио (17.9 в 20.00): «Генерал Бур сообщает, что он установил полный контакт со штабом маршала Рокоссовского».

Это же английское радио на следующий день,18.9 в 8.30, передало: «Генерал Бур сообщает, что его действия теперь координированы с действиями маршала Рокоссовского. Советские самолеты непрерывно сбрасывают оружие и продовольствие. Советская авиация и зенитная артиллерия защищают Варшаву от немецких самолетов».

Таким образом, с одной стороны Бур подтверждает наши мероприятия по оказанию помощи повстанцам, но, широко рекламируя и извращая характер установленной связи, видимо, желает нажить политический капитал и реабилитировать себя.

Сейчас при наличии нашего офицера в районе № 1 будет возможность получать систематически необходимые информации, и, если разведка сумеет закрепиться и удержаться у района № 1, нами будет сделано все, чтобы установить непосредственную связь с этим районом.

19 сентября представитель ГШ КА в 1-й армии Войска Польского генерал-майор Молотков сообщал зам. Верховного главнокомандующего о попавшем в его руки документе. Это было воззвание главнокомандующего Армией Крайовой Бура, призывающего к борьбе с Советами.

Концовка документа дословно звучит:

«Поляки, решительный момент нашей героической борьбы потребует от всех непоколебимой веры в победу, готовности к жертвам во имя нации и дисциплины перед руководством.

Провозглашаю следующий приказ:

Большевики перед Варшавой. Они заявляют, что они друзья польского народа. Это коварная ложь. Наша окраина, Вильно и Люблин взывают к мести. Большевистский враг встретится с такой же беспощадной борьбой, которая поколебала немецкого оккупанта. Действия в пользу России являются изменой родине. Час польского восстания еще не пробил. Приказы советских приспешников аннулирую. Коменданта Армии Крайовой обязал подавить всякие попытки поддержки Советов. Немцы удирают. К борьбе с Советами.

Да здравствует свободная Польша. Бур — Главный комендант вооруженных сил в стране».

Я доложил вам только концовку этой листовки, которая ясно характеризует лицо лондонского эмигрантского правительства и некоторых политических группировок в Польше. В листовке указывается, что великая и независимая Польша вскоре воспрянет рядом с нашими союзниками — с Америкой и Англией, но никогда не будет под немецким сапогом и под советским ярмом. Поэтому прошу Вашего решения о докладе по существу товарищу Сталину.

19 сентября посол Великобритании Керр направил письмо Сталину с приложением текста обращения Совета Национального Единства в Варшаве:

«Дорогой г-н Молотов,

Мое Правительство поручило мне довести до сведения Советского Правительства текст обращения, полученного польским Правительством от Совета Национального Единства в Варшаве. Обращение, текст которого приводится ниже, адресовано маршалу Сталину, президенту Рузвельту и г-ну Черчиллю. Оно было протелеграфировано в Канаду для президента Рузвельта и г-на Черчилля.

3. Текст послания гласит:

«В 44-й день борьбы населения Варшавы за свободу столицы и Польши, Совет Национального Единства утверждает, что эффективная помощь в виде воздушного прикрытия, а также сбрасывания оружия и продовольствия, которые сейчас начались (сбрасывание грузов повстанцам самолеты 16-й воздушной армии ВВС КА начали в ночь на 14 сентября 1944 г.), оказали большую помощь Варшаве.

Совет Национального Единства подчеркивает непоколебимую волю населения Варшавы и Польши сражаться с немцами до конца за свободу и независимость Польши. Для того, чтобы продолжать эту борьбу, необходимо снабжение для солдат Внутренней Армии. Совет Национального Единства, поэтому, горячо просит об организации постоянного воздушного прикрытия, а также о бомбардировке скоплений и военных объектов немцев. Противник атакует город соединениями, которые все время получают подкрепление. Недостаток быстрой и эффективной помощи может вызывать катастрофу.

Варшава, 15 сентября 1944 г.».

Искренне Ваш А. Керр».

27 сентября 1944 года немцы начали решающее наступление на занятые повстанцами районы. Первым из них был Мокотув.

После ликвидации Мокотувского повстанческого района противник усилил свой нажим на Жолибож и начал атаки против повстанцев Центрального района.

В течение всего дня 29 сентября повстанцы Жолибожского района вели тяжелые бои с превосходящими силами пехоты и танков противника, поддерживаемыми бомбардировочной авиацией. К вечеру этого дня повстанцы по радио сообщили, что немцы заняли южную часть района до улицы Неголевского, и просили помочь артиллерийским огнем и штурмовиками.

В течение ночи и утра следующего дня артиллерия и минометы противника сильным огнем, чередуя его с мощными огневыми налетами, обстреливали район Жолибож.

Обстановка в районе восстания предельно обострилась.

Советские войска, наступавшие вместе с дивизией Костюшко, заняли Прагу и вышли на восточный берег Вислы, но форсировать ее не смогли. Немцы, покидая правобережье, взорвали за собой все мосты в черте города и прочно закрепились на левом берегу.

Тем не менее советская армия оказывала повстанцам всю возможную помощь. Боевая авиация 16-й Воздушной армии в течение всего дня подавляла живую силу и огневые средства противника по заявкам повстанцев.

Только по предварительным данным, за день произведено 156 самолето-вылетов, в результате которых уничтожено 6 орудий, 4 автомашины и подавлен огонь 4 батарей полевой артиллерии и 2 батарей зенитной артиллерии.

Но противник продолжал стягивать в этот район силы с целью начать решительное наступление.

И в этот момент Коморовский еще раз проявил свойственное ему двуличие. Он послал маршалу Рокоссовскому (30.9.44 г.) радиограмму, в которой сообщалось: «Мокотув пал 27.9. Мы окружены в двух котлах в центре города и в Жолибоже. Совершенно отсутствуют продукты питания. Если Варшава в течение трех дней не будет занята Красной Армией, если мы не получим немедленной поддержки авиацией, а также интенсивного огня артиллерии по ранее указанным целям, то можно не удержаться и в этот срок».

Но Мокотув в это время еще не пал, повстанцы вели тяжелые бои, а руководство АК вело интенсивную подготовку к оговоренной с немцами капитуляции.

Генерал Бур все для себя уже решил, но его радиограмма — кто знает, как еще обернутся события? — должна была служить своего рода оправданием на будущее: я же просил, я же требовал! А русские мне не помогли! Вот и пришлось, вынужденно, конечно, капитулировать…

Советский офицер, находившийся в рядах повстанцев (капитан Колос), в этот же день вечером отправил свою радиограмму, где сообщалось:

«28.9 командование АК приняло решение о ведении переговоров с немцами на предмет эвакуации населения из кварталов города, занимаемых повстанцами (повсеместно). Примите срочные меры, так как эти переговоры могут повлечь за собой полную капитуляцию повстанцев».

Двадцать восьмого сентября командование АК начало переговоры с немцами. Польских парламентеров встретили на Железной и провели в уцелевший особнячок. Польскую сторону возглавлял Монтер, с немецкой стороны были три старших офицера.

Сначала обсуждали общие вопросы, и встреча носила предварительный характер. Монтера больше всего интересовали пропуска, которые он должен был получить для руководителей повстанческой армии. Они требовались для беспрепятственного прохода через немецкие позиции, окружавшие город.

Следующая встреча произошла на фабрике Бормана. Немцы предложили одному из поляков ознакомиться с тем, какие крупные силы окружили город: зачем сопротивляться?

Теперь переговоры вел известный своими прогерманскими настроениями полковник Вахновский.

Немцы предложили ему осмотреть их позиции. Он отправился и вернулся очень быстро. Да, сопротивление бессмысленно, надо сдаваться, нечего терять время…

По итогам переговоров полковник Вахновский составил письменный отчет об условиях капитуляции:

«Капитуляция должна произойти до наступления темноты. Тем самым генерал Кельнер хочет избежать эксцессов с обеих сторон. Как он сам заявил, с немецкой стороны такие эксцессы могут допустить вспомогательные украинские и казацкие формирования. Я со своей стороны подчеркиваю, что мы капитулируем перед вермахтом».

Еще Вахновский писал в своем рапорте, что эсэсовский генерал «особенно подчеркнул свое доброжелательное отношение к полякам и Армии Крайовой».

Условия капитуляции были переданы в Лондон, и радиостанция «Свит», вещавшая на польском языке, оперативно сообщила:

«Условия капитуляции предоставляли права воюющей стороны (права т. н. комбатантов) лишь солдатам и офицерам Армии Крайовой».

Это означало на деле, что граф Бур выпрашивал у немцев для своих бывших солдат и офицеров право находиться в лагерях для военнопленных, а солдат и офицеров Армии Людовой обрекал на верную смерть…

Поэтому полностью погиб Варшавский штаб Армии Людовой, сотни ее лучших деятелей, тысячи отважных солдат и офицеров. Граф Коморовский вместе со своим штабом спас свою жизнь ценой немецкого плена…

У него были все основания надеяться, что немцы лично к нему отнесутся неплохо: он давно приятельствовал с обергруппенфюрером Фогелейном, бывшим профессиональным жокеем, с которым они многократно встречались на международных дерби. Сейчас Фогелейн, женившись на сестре Евы Браун, стал родственником Гитлера, который даже называл его «мой милый шурин». При таких знакомствах о своем будущем не стоило беспокоиться. И не надо забывать о родственнике — эсэсовском генерале.

Как писал потом, оправдывая действия руководства АК, в своем донесении представитель его главного командования подполковник З. Добровольский:

«Продолжение борьбы означает только бесцельно обрекать на смерть сотни тысяч мирных жителей, прежде всего женщин и детей (Какой благородный пафос! Сообразили через два месяца!)»

«Так как большевики являются такими же врагами Польши, как и врагами Германии, Армия Крайова не опозорит себя, если сложит оружие, исчерпав все возможности для спасения».

Перед самой капитуляцией (29.9.44 г.) руководство АК провело своего рода пресс-конференцию. Благодаря деятельности капитана Колоса удалось даже получить напечатанный на машинке отчет о ее содержании Текст документа разведчику удалось добыть в одном из отделов штаба АК. В отчете говорилось:

«После неоднократных попыток вступить в переговоры с АК (18 августа и в начале сентября, двукратное предложение Жолибожу и Мокотуву), 28 сентября немцы опять выступили с инициативой ведения переговоров. Их темой являются вопросы, касающиеся судьбы гражданского населения.

Немцы подчеркивают, что продолжение борьбы наносит гражданскому населению величайший ущерб и приносит с собой тяжелые последствия нехватки продовольствия… (какие гуманные, как они волнуются о судьбе мирного населения!).

Во время переговоров немцы предложили специальной гражданско-военной польской комиссии проверить условия, в которых содержится население, эвакуированное уже из Варшавы, и пленные солдаты АК из Мокотува (питание, квартирные условия, медпомощь)».

Был и еще один документ, привезенный советскими разведчиками. Его составитель, офицер АК, особо просил держать его в тайне — видимо, опасаясь мести лондонцев. Документ был адресован генерал-полковнику Роля-Жимерскому:

«Передаю генералу, как главнокомандующему Армии Польской, армейский привет, предоставляя себя и группу офицеров АК в его распоряжение. Офицеры эти представляют собой начало будущих Варшавских дивизий.

Продолжаю дальше вербовать, ввиду благоприятного развития вербовки, прошу о конспирации, прошу не опубликовывать эту телеграмму. Доктор Ян Огоньчик-Миривинский — подполковник АК».

Совершенно бесспорно, что вопрос о капитуляции был решен руководством АК уже 27–27 сентября, и поэтому телеграмма Бура и запрос по ней Миколайчика о советских мерах по спасению повстанцев был, безусловно, политическим трюком. Все данные говорят о том, что руководство АК уже вошло в полный контакт с немцами и, оттягивая время, лишь выторговывало себе некоторые льготы.

Советское командование очень быстро разобралось в этой довольно неуклюжей польской попытке…

Кроме того, поляки очень боялись мести украинцев не только за то, что они творили с 1921 по 1939 год на Западной Украине, но и за то, что в начале восстания польские националисты вырезали буквально все украинское население Варшавы — женщин, стариков и детей. Поляки прекрасно понимали, что от украинцев им пощады не будет.

Полковник Вахновский писал далее:

«Я настоял, чтобы полковник Коссман (представитель немецкой стороны) отдал распоряжение о выделении батальона вермахта, который отделит капитулирующие отряды АК и район, занятый гражданским населением, от казацких и украинских частей».

Переговоры с немцами Бур приказал хранить как самую важную военную тайну. Поэтому на объединенном совещании командиров Армии Крайовой и Армии Людовой оборонительного сектора Жолибож даже не возникало разговоров о капитуляции.

Такого исхода никто просто не допускал. Все офицеры — и сторонники Миколайчика, и сторонники Берута — имели единое мнение: нужно переправиться за Вислу. Это было единственным входом, поскольку Жолибож может продержаться еще день-два, не больше. На каждую винтовку оставалось по несколько патронов, раненые были без медицинской помощи и лекарств, а жители просто умирают от голода.

Надо было спасать людей. Приняли план эвакуации, предложенный полковником Станявским из Армии Людовой. Эвакуация начнется в ночь с субботы на воскресенье, а если немцы начнут освещать Вислу ракетами или же переправа затянется до рассвета, решили установить вдоль берега дымовую завесу. Сначала отправят раненых, а затем уже — членов боевых отрядов и часть населения.

В общих чертах этот план был одобрен и принят на совещании. Повстанцы перешли на новый рубеж обороны, только АЛ, потребовавшая для себя доступ к Висле, получила самый отдаленный от реки западный участок.

Намеченный на следующее утро (на 30.9) переход через Вислу не состоялся. В разговоре с командиром АЛ Живицел озабоченно заявил: «Ветер не благоприятствует созданию дымовой завесы, под прикрытием которой мы должны переправиться. Подождем до вечера…»

Немецкий офицер передал еще, что генерал фон Бах-Залевский хотел бы встретиться лично с генералом Буром, тем более что они родственники. И решительно закончил:

— Завтра в десять утра машина будет ждать в условленном месте. И с этого часа вступают в силу выданные вам пропуска…

На другой день легковой автомобиль доставил генерала Бур-Коморовского в загородную виллу в Ожарове, местечке в семнадцати километрах к западу от Варшавы по Познанскому шоссе.

Это было поместье потомков графа Ожаровского, одного из немногих польских генералов, не поверивших в свое время посулам Наполеона о возрождении Польши, и сохранивших верность присяге российскому императору. Там на время восстания разместился эсэсовский генерал со своим штабом.

При выходе из машины его окружили несколько немецких офицеров в парадной отглаженной форме. На их фоне Коморовский в запачканном комбинезоне и потрепанных ботинках выглядел особенно жалко.

Поляка ждала целая толпа немецких фоторепортеров и кинооператоров. Бур растерялся. Он считал, что все произойдет тайно, а тут…

В растерянности Коморовский закрыл лицо беретом. Но дело было уже сделано. На следующий же день фото растерянного польского генерала появилось во всех немецких газетах, бильдаппараты разнесли его по миру, а через несколько дней эти кадры появились и в выпуске еженедельной немецкой кинохроники.

Во время беседы немецкий генерал довольно бесстрастно и официально-холодно отдал дань стойкости повстанцев, но тут же сказал, что цели Армии Крайовой и германских вооруженных сил являются общими, их задачей должна быть борьба с русскими.

Бур возражать не стал. Предательство совершилось. Бур сказал, что на стороне варшавских повстанцев сражаются и другие части, которые по духу чужды идеям Армии Крайовой. Ну, например, Армия Людова… Он не заинтересован вести переговоры от ее имени. Коммунисты его просто не интересуют.

— В каком секторе сражаются солдаты АЛ?

— В районе Жолибожа… Ближе к Висле, — показал Бур на плане Варшавы. Немцы сразу же приняли меры и отрезали повстанцев от Вислы.

— Поселиться вы можете в соседней вилле, ведь мы родственники, пан Тадеуш…

Военная обстановка в конце сентября (29.9—30.9.44) была следующей: 29.9 после трехдневной артподготовки противник силами около двух полков пехоты при поддержке 30 танков перешел в решительное наступление и значительно потеснил повстанцев, но они к 30 сентября еще удерживали несколько районов на второй день немецкого наступления.

И положение отнюдь не было безнадежным. Участок Жолибож имел договоренность с 1-й армией Войска Польского об эвакуации утром 30 сентября на правый берег Вислы и прикрытия этой операции авиацией и огнем артиллерии.

На совещании командиров батальонов, созванного в 18.00 30 сентября обсуждался вопрос о дальнейших действиях. Созвал совещание подполковник Живицель из АК (по некоторым сведениям настоящая фамилия этого человека — Недзельский).

Большинство офицеров с возмущением отклоняли всякие мысли о сдаче в плен. Результат совещания, проведенного в ночь на 30 сентября, свидетельствует о том, что ввиду создавшейся обстановки эвакуация на восточный берег Вислы считалась единственным правильным выходом.

Общее положение со второй половины сентября значительно улучшилось, нажим противника стал ослабевать. Это обстоятельство в первую очередь следует отнести на счет действия советской артиллерии и авиации. Только благодаря их помощи повстанцы в последнее время почти совершенно не испытывали бомбежек.

С военной точки зрения, можно было продолжать борьбу, и капитуляция отнюдь необходимостью не являлась.

«Уже начиная с 27 сентября замечалось, что АК установила хорошие отношения с немцами. На целом ряде участков во время завтрака у немцев АК прекращала огонь, кроме того, в часы обеда со стороны АК огонь также не велся, немцы не обстреливали патрули АК на улице Крулевска во время смены, хотя и не могли их не видеть.

Началась и психологическая обработка гражданского населения. Из листовок АК общественность Варшавы узнала о существовании и работах Смешанной (с немцами) польской гражданской военной комиссии по обследованию квартирных условий, питания и мер помощи в лагерях, созданных немцами для эвакуированного гражданского населения и для солдат АК, захваченных в плен в районе Мокотува.

В оправдание явной подготовки к капитуляции командование АК выдвигало следующий тезис: «Варшаве хватит продовольствия только до 5 октября. Немецкая разведка знает об этом. Уже 6 октября солдаты не получат пайка, а 7-го вовсе драться не будут. Тогда мы будем вынуждены безоговорочно капитулировать на гораздо более тяжелых условиях».

В действительности же Варшаве могло хватить продовольствия до 15 октября, а принимая во внимание помощь советской авиации, вообще нельзя было ставить вопрос в этой плоскости.

Всеми средствами командование АК пыталось убедить солдат, что капитуляция является будто бы единственным выходом, что она вызвана необходимостью.

Распространялись ложные слухи о том, что нечего рассчитывать на соединение с польскими или советскими войсками. В одном из бюллетеней в первых числах октября ложно сообщилось, что один из районов города взят немцами, что поляки отступили, а фронт откатился на восток до самого района Седлец.

Не согласовав вопрос с офицерами АЛ, подполковник Живицель после прибытия полковника Вахновского приказал некоторым батальонам прекратить огонь и в 18.00 созвал совещание на левом фланге, поставив офицеров в известность о поступившем приказе о капитуляции.

Ввиду общего возмущения присутствующих офицеров подполковник Живицель всячески пытался их уговорить. Хватал за руки, напоминал о тяжелом положении гражданского населения, убеждал, что всем офицерам, в том числе и офицерам АЛ, немцы сохранят жизнь.

Некоторым колеблющимся офицерам Живицель заявил: «Не отчаивайтесь, нам нельзя слепо умирать. Фактом капитуляции мы сохраним свои кадры, а наше время еще придет».

Это заявление вызвало среди офицеров АЛ недоумение.

Ввиду того что некоторые офицеры отказались выполнять приказ, Живицель пустил в ход ложь.

«Немцы, — заявил он, — перехватили все наши телеграммы и ответные шифровки 1-й армии Войска Польского. Они знают код, знают обстановку и для противодействия плану эвакуации создали на Висле непроходимую полосу. Мышь там не проскользнет. Подходы к берегу преграждены: танками, минными полями, проволокой и густой цепью пехоты».

Положение, заявил Живицель, диктует безоговорочную капитуляцию как единственный выход.

Оружие и боеприпасы у восставших были. В период с 13 сентября не прекращались постоянные действия советской авиации по сбрасыванию вооружения и продовольствия.

В период с 13 по 29 сентября было сброшено 350 ППШ, 122 ПТР, 32 миномета, большое количество сухарей, каши, гороха, концентратов и сала. Подавляющее большинство сбрасываемого попало в руки повстанцев.

Авиация союзников только 17 сентября пыталась оказать помощь. 80 англо-американских самолетов с высоты 4000 метров сбрасывали грузы. Из этих грузов на Жолибож не попало ничего, все попало в руки к немцам. Несмотря на эти факты, бюллетени генерала Бура продолжали утверждать, что в основном следует рассчитывать на британскую помощь.

В общих чертах этот план был одобрен и принят на совещании. Повстанцы перешли на новый рубеж обороны, но только АЛ, потребовавшая для себя доступ к Висле, получила самый отдаленный от реки западный участок.

Так была спровоцирована полная капитуляция, хотя все элементы для эвакуации имелись. Оружие было, армия Войска Польского брала на себя обеспечение операции.

Убедив офицеров на совещании, Живицель отправил их в подразделения для подготовки перехода к немцам.

Уже в 19.30 на КП подполковника Живицеля прибыл представитель немецкого командования, офицер СС.

Не помогла и то, что утверждение подполковника Живицеля в отношении перехвата шифровок оказалось ложным. Когда же в 20.50 начался заградогонь артиллерии 1-й польской армии, Живицель обратился к командованию АЛ с просьбой, чтобы капитан Кароль, державший связь с 1-й ПА, потребовал по радио прекращения огня.

На замечание: «Господин подполковник, ведь немцы знают код, пусть им пользуются», — тот ответа не нашел.

Не помог и заградогонь польской армии, довольно сильный и меткий. Под влиянием утверждений подполковника Живицеля о неприступности созданных будто бы немцами линий офицеры АК, настроенные на капитуляцию, заявляли, что потребуется 2–3 часа такого огня, чтобы пробить ворота для эвакуации. Уже во время артобстрела группы солдат стали собираться для перехода в плен на улице Красинского, у дома № 16.

Вахновский и Живицель добились своего — капитуляции.

Прибыл туда и полковник Вахновский. Первым делом он уединился с Живицелем и что-то бурно с ним обсуждал. О чем они говорили, неизвестно, но вскоре Живицель заявил офицерам АК и АЛ, что Вахновский привез приказ Бура о капитуляции.

На вопрос поручника Зенона, каким образом Вахновский попал на КП, Живицель сначала ответил: «Он приехал», а на второй вопрос, каким образом Вахновский мог приехать, если все дороги отрезаны, Живицель ответил: «Он пробрался каналами».

Это не могло соответствовать действительности, ибо все выходы из каналов находились в руках немцев. Отсюда совершенно ясно — полковник Вахновский подослан немцами.

Командование АК предложило разбить батальоны на мелкие группы, которые в отдельных зданиях должны драться до последнего патрона. Что будет дальше с солдатами, оставшимися без боеприпасов, подполковник не стал уточнять.

АЛ выдвинула свой план: ввиду того, что имеется договоренность с польским войском, следует передвинуть основные силы повстанцев ближе к Висле, обороняться на новом рубеже до последнего, а если оборона станет безнадежной — эвакуироваться вместе с населением на правый берег.

Повстанцам было известно, что по договоренности с командованием 1-й армии Войска Польского утром 30 сентября они должны были пробиться к берегу Вислы, куда Первая армия обязывалась подать лодки в достаточном количестве для эвакуации. Действия повстанцев 1-я армия Войска Польского прикрывала заградительным артогнем, отсечным огнем и бомбардировками немецких позиций с воздуха. Однако ввиду того, что хорошая видимость могла помешать переправе, было решено перенести эту операцию на вечер того же дня. Теперь у аковцев было время до вечера, чтобы попытаться осуществить свой план.

Несмотря на заверения подполковника Живицеля о неприступности созданной немцами заградительной полосы, командир АЛ майор Шанявский решил собрать свою группу и идти на соединение с польской армией, пробиваясь через эту «систему заграждений».

В ночь с 30 сентября на 1 октября через Вислу удалось переправиться семи офицерам АЛ и АК. Они прорвались через линию фронта на восточный берег реки в районе железнодорожных мастерских предместья польской столицы Праги.

В пути на восток группа не встретили никаких танков, никаких препятствий, кроме одного станкового и одного ручного пулемета, которые были выведены из строя огнем группы.

Только польский офицер-связист с радистом, находившиеся при штабе подполковника Живицеля с 27 сентября были изолированы и впоследствии бесследно исчезли.

30 сентября Жолибож как опорный пункт перестал существовать.

Руководству АК были известны все возможности, созданные 1-й армией Войска Польского для эвакуации повстанцев и населения на восточный берег Вислы.

Повинуясь приказу своего центра и Вахновскому, представителю Бура, командование АК участка Жолибож предпочло капитуляцию, нежели выход на соединение с частями 1-й Польской Армии.

Командование АК участка Жолибож, опасаясь соединения повстанцев с частями 1-й польской армии, еще до 30 сентября саботировало все мероприятия групп АЛ, направленные на подготовку соединения с регулярными частями Войска Польского.

В это же время АК выдвинула лозунг: «Немец разбит, остался более сильный враг — большевики». А бюллетени генерала Бура продолжали утверждать, совершенно не считаясь с действительностью, что эффективно помогает повстанцам только англо-американская авиация, расценивая действия польской и советской авиации как слабые и не имеющие особого значения.

Велась активная пропаганда и против польских войск. Офицеров запугивали тем, что Берлинг якобы будет их расстреливать или же пошлет в концлагерь.

Только время уже изменилось и все ставило на свои места. В умах личного состава восставших произошла значительная эволюция. Тем более что доказательства были под рукой: повстанцы воевали русским оружием и боеприпасами, питались советской тушенкой и концентратами, русскую водку закусывали русскими же ржаными сухарями и салом, а связь между собой поддерживали с помощью советских полевых телефонов и соединявших их советского телефонного кабеля, которого сбросили в Варшаву несколько десятков километров. Доставили туда же и телефонный коммутатор полевого типа.

Несмотря на явно слабый размер и малую эффективность англо-американской помощи, руководство АК всячески восхваляло действия авиации союзников, преднамеренно уменьшая размеры и эффективность советской помощи.

Капитан Шкот, офицер АК, принимающий английские грузы, заявил, что из числа сброшенных англичанами повстанцам попало очень мало. Почти весь груз достался немцам. За выражение этого мнения и за хорошее отношение с АЛ капитан Шкот был снят с должности.

Солдатам и офицерам АК стало уже совершенно ясно, что восстание генерала Бура имело исключительно политический, демонстративный характер. Как выразился один из польских офицеров, поручник Зигмунд, «это не было военное восстание. Офицеры и солдаты, без различия политической принадлежности, явно выражали свое недовольство руководством генерала Бура. Некоторые офицеры АК рассуждали так: если нельзя его убрать по политическим соображения, пусть бы он сам ушел в отставку. Легче тогда было бы договориться и с Берлингом, и с русскими».

Многие офицеры АК действовали более решительно, переходя от слов к делу. Поняв смысл политической игры АК, они стали обращаться к представителям АЛ, желая вступить в ее ряды. Но руководство АЛ колебалось с принятием решения и, в сомнительной надежде сохранить единство в общей борьбе, отказывало этим офицерам.

Варшава официально капитулировала через два дня. Генерал Бур-Коморовский подписал акт о капитуляции 2 октября 1944 года в десять часов утра. По этому случаю поляки и немцы обменялись дружескими рукопожатиями и выпили по бокалу шампанского.

В тот же день германское радио передало:

«Варшава прекратила сопротивление. Только некоторые части под командованием большевистских офицеров пытались саботировать капитуляцию. В течение ночи они стремились форсировать Вислу и соединиться с советскими войсками».

Радио из Берлина сообщило еще, что для участников подавления Варшавского восстания устанавливается особый нагрудный знак «Щит Варшавы» (очень похожий внешне на жетон «Крымский щит» для солдат армии Манштейна), который будет лично вручать солдатам обергруппенфюрер СС фон дем Бах-Залевский.

А через два дня, 4 октября, когда оставшихся в живых варшавян гнали в лагерь Прушкув, специально устроенный для них, жителей мятежной Варшавы, радио «Свит» передало из Лондона:

«В коммюнике, полученном сегодня во второй половине дня от генерала Бура, говорится…»

Из немецкого плена генерал Бур-Коморовский передавал свое коммюнике в Лондон!

Для этого ему пришлось воспользоваться услугами немецкого радиста.

Генерал фон дем Бах-Залевский был столь любезен, что разрешил Коморовскому провести совещание с Леопольдом Окулицким и другими офицерами Армии Крайовой, остающимися в подполье для диверсионной работы в тылу Красной Армии.

Руководителем подполья стал генерал Окулицкий, известный под кличкой Термит. Вместе с группой переодетых в штатское офицеров он беспрепятственно пробрался через линию немецких войск. Теперь он был готов продолжать борьбу, поскольку еще раньше, вместо провалившегося плана «Буря», аковцы решили ввести новый — «Дождь», предусматривающий действия против освобождавших Польшу советских войск.

Вскоре после сдачи в плен Коморовский был оправлен немцами на самолете в Швейцарию, а оттуда, кружным путем, через Испанию и Гибралтар, полетел в Англию.

Здесь тоже имеются вопросы. По некоторым данным, немцы первоначально поместили Коморовского в офицерский лагерь, откуда его освободили американцы. Но разве это важно? Что это меняет в биографии польского генерала-предателя?

2 октября Информационный бюллетень аковцев поместил официальное коммюнике о капитуляции, в котором говорилось, что ввиду отсутствия помощи, нехватки продовольствия и вооружения Варшава вынуждена капитулировать. Это заявление сопровождалось громкими фразами о выполнении долга до конца, о роли Польши в общей борьбе, о том, что союзники всегда могут рассчитывать на Польшу.

Акт капитуляции был подписан генералом Буром и генералом фон дем Бахом. За исключением незначительных групп, которые не сложили оружия, организованное сопротивление в городе прекратилось.

После подавления восстания пришел приказ Гитлера: сравнять Варшаву с землей, забрав предварительно из города все виды сырья, текстиль и мебель. Это выполнялось неукоснительно и методично.

Калининградский писатель Юрий Иванов, подростком вместе с отцом побывавший в Кенигсберге спустя буквально несколько дней после его штурма, рассказывал, что он, из мальчишеского любопытства бродивший по путям Северного вокзала, видел в товарных вагонах очень красивую мебель красного дерева. Открыл один из ящиков старинного бюро — там лежали журналы на польском языке. Это были трофеи гитлеровцев из Варшавы, доставленные в Восточную Пруссию.

Страшное зрелище представляли собой улицы польской столицы. Центральная часть города и, в особенности, восточная, обращенная к Праге, были полностью разрушены.

Уцелело не больше десятка бывших правительственных зданий в восточной части города и до двадцати домов на одной из центральных улиц, и только потому, что там с 1939 года размещались гестаповцы и немецкая жандармерия.

Менее разрушена была западная часть города, состоявшая в большинстве своем из мелких домов дачного типа. В городе сохранилось не более 25–30 % от имевшегося количества домов, но и они требовали среднего или капитального ремонта.

Все польские национальные памятники и старинные архитектурные постройки были полностью разрушены.

Уцелевшие варшавяне рассказывали, что до начала восстания аковцев город не был так сильно разрушен. Во время же восстания немцы поквартально уничтожали артиллерийским огнем каждый дом, в котором находились повстанцы. Для уничтожения таких домов применялась и авиация. Такое методичное разрушение Варшавы продолжалось около двух месяцев.

После подавления восстания немцы через три дня вывезли аковцев эшелонами в Германию, а всем варшавянам, уцелевшим в этой бойне, предложили выйти из города безо всякого имущества.

Когда жители Варшавы были удалены, немцы стали методично взрывать квартал за кварталом с тем, чтобы не допустить повторения подобного восстания. Это было и важным элементом общего устрашения, примером для других городов.

Даже большой и искренний недруг России генерал Андерс, сбежавший со всем своим войском в Иран как раз накануне Сталинградской битвы, прислал — уже из Лондона — в Варшаву депешу, в которой писал:

«Я лично считаю решение командующего АК (о начале восстания) несчастьем… начало восстания в Варшаве в нынешней ситуации является не только глупостью, но и явным преступлением».

Подлец был Андерс, но не дурак, сразу разобрался!

В ходе восстания погибли 200 тысяч мирных граждан. Потери АК составили 24 тысячи убитыми и тяжелоранеными, 17 тысяч пленными.

Лондонские поляки наградили Бура-Коморовского орденом Виртути Милитари. Он был счастлив. Это была самая дорогая награда в истории Польши. Она стоила жизней свыше двухсот тысяч варшавян, погибших по вине этого авантюриста и его подельников.

Полные потери Польши во время войны — с 1939 по 1945 год — 123 тысячи военнослужащих и свыше 6 миллионов мирного населения.

Германии же война в Польше стоила жизней 10 572 человек.

Красная Армия только при освобождении Польши потеряла свыше 660 тысяч воинов.

Вечная им память!

Варшавское восстание немцы подавили с огромной жестокостью. Оставшиеся в живых бойцы оказались в концлагерях, были вывезены на принудительные работы в Германию, многие просто расстреляны среди развалин польской столицы.

Уцелевшее мирное население — стариков, женщин и детей — развезли по городам и местечкам Польши, здоровых мужчин — около 90 тысяч — угнали на работы в рейх.

До войны в Варшаве было свыше миллиона жителей, после 17 января 1945 года, дня освобождения столицы, — не более одной тысячи.

Но репрессии касались лишь рядовых участников восстания. Главари успели скрыться. Хотя пять польских генералов во главе с Коморовским и группа старших офицеров отмаршировали в немецкий плен.

Скрывшись среди мирного населения, ускользнул из разрушенного города и заместитель Бура-Коморовского генерал Окулицкий. Он решил присоединиться к тем, кто продолжал борьбу с врагом в составе партизанских отрядов.

Авантюра лондонских поляков, устроивших Варшавское восстание, провалилась. Это стало совершенно ясно уже через несколько дней после его начала.

Однако деятели из лондонского «польского гетто» не желали признавать поражения и крушения своих честолюбивых планов. Коллективный Никодим Дызма продолжал активничать. И, пока восстание еще шло, «польский Лондон» продолжал надеяться на его успех.

Именно поэтому правительство Миколайчика выпустило специальный меморандум (29 августа 1944 года) — он на следующий же день был передан послу СССР при эмигрантских правительствах В. Лебедеву, англичанам и американцам. Там на четырех страницах предсказывалось, что, после освобождения Варшавы наступит реконструкция правительства по формуле «4+1» (четыре партии проправительственной лондонской коалиции и пятая — Польская рабочая партия).

Это реконструированное правительство после победы — скорой польской победы — подготовит выборы в сейм и в самоуправление. А затем сейм выработает новую демократическую конституцию и произведет выборы президента. Там же говорилось и о реорганизации системы управления вооруженными силами Польши, об установлении дипломатических отношений с Советским Союзом и способов урегулирования польско-советских дел. Словом, все как у больших.

В основном вопросе — о границе (восточной) — меморандум формулировал следующую позицию: «В Польше на востоке остаются главные центры культурной жизни и сырьевые районы, необходимые для экономической жизни Польши».

Но окончательным решением проблемы польско-советской границы займется, мол, будущий сейм.

Возможная реализация данной формулы означала бы ревизию границ, установленных Рижским договором 1921 года, но лондонских эмигрантов это не волновало. По их плану в Польше оставались бы Вильно, Львов и борисовские нефтерайоны, все то, что давно уже находилось в составе СССР.

Это было политической программой лондонцев, не желавших отказываться от своих претензий на власть в стране.

Теоретически все выглядело прекрасно — очень патриотично и красиво, но в августе 1944 года, когда Красная Армия подошла к Висле, это было просто несерьезно. Подобная позиция, да и само такое правительство — лондонское в большинстве — Москву совершенно не устраивало.

То же относилось и к границе. Хотя польские эмигрантские деятели и отступали от фундаментальных принципов рижской границы, Сталин неизменно оставался на принципах границы по линии Керзона, как и было решено на Тегеранской конференции. Эта линия должна была стать основой для проведения новой границы.

Естественно, подобный меморандум лондонских эмигрантов был отброшен и советским правительством, и ПКНО на заседании 15 сентября 1944 года.

«Польскому Лондону» надо было найти ответственных за разгром восстания. Военных трогать не следовало, они все герои, это видно по награждению генерала Бура. Искать надо было, прежде всего, среди политиков. И здесь на прицеле оказался сам премьер-министр эмигрантского правительства Миколайчик.

Свои же лондонцы обвинили его в «политике капитуляции» перед Москвой.

Он ответил соратникам весьма жестко: «Если не наступит улучшения польско-советских отношений, они могут наступить без нас». Видимо, что-то начало проясняться в его голове…

И добавил, что все — в том числе и поляки — должны считаться с тем фактом, что в идущей войне Россия оказалась победителем, «и если кто-то называет это капитуляцией, то, одновременно, он должен считаться с тем, что с Советской Россией нам как народу нужно будет жить и сотрудничать, и это реальность, которой мы не хотим видеть».

И заключил тоном, полным иронии: наблюдая некоторых лондонских поляков, можно подумать, что «они хотели бы поехать в Польшу на готовое или же оставаться в эмиграции».

Среди тех, кто обвинял Миколайчика в капитуляции, был и главный вождь — генерал Соснковский.

14 сентября 1944 года он писал генералу Андерсу (который тоже находился уже почти месяц в Лондоне, и писать что-то было совсем не обязательно. Но ведь для истории должен был остаться документ; Соснковский очень об этом заботился, считая себя фигурой исторической), что «Пан Миколайчик будет продолждать свою политику капитуляции». Англичане же «не только стопроцентно поддерживают Миколайчика, но и инспирируют его покорную политику по отношению к Советам».

А сейчас следует избегать всего, чтобы не быть втиснутыми в советские объятия. И он не исключал, что если «настоящая английская политика будет продолжаться, наступит острый конфликт между польским пониманием и английским государственных интересов».

5 октября 1944 года Черчилль и Иден отправились в Москву. Англичане предупредили Миколайчика, что его в любой момент могут пригласить в советскую столицу. Так и получилось.

Сталин и Черчилль без труда договорились, и 12 октября в Москву прилетел Миколайчик. Накануне, 11 октября, в Москву прибыли Берут и Грабский — представители «люблинского» правительства.

В «польском Лондоне» считали, что основой переговоров должен стать меморандум от 29 августа. Поляки имели много встреч между собой, со Сталиным и англичанами.

Но уже 13 октября Миколайчик понял, что меморандум от 29 августа, ввиду пограничных вопросов и отсутствия упоминания о ПКНО, для Кремля неприемлем.

А из выступления Молотова поляку стало ясно, что в Тегеране президент Рузвельт совершенно согласился с линией Керзона. Англичане при этом не протестовали, не сделал этого и присутствовавший при переговорах американский посол Гарриман. (В письме к Гарриману от 17 октября Миколайчик назвал информацию Молотова «потрясающей неожиданностью».)

Черчилль несколько раз высказывался по поводу линии Керзона, которая — по его мнению — соответствовала обоснованным претензиям Советского Союза и, в соединении с польскими приобретениями на западе и севере страны, давала возможность создать основы «для солидного и настоящего государственного здания, в котором польский народ сможет жить и развиваться в безопасности, благосостоянии и свободе».

Вернувшись в Лондон, Миколайчик сообщил членам своего правительства, что «в вопросе наших восточных границ мы стоим перед общим фронтом великих держав. И ни одно из них и пальцем не пошевелит в защиту наших прав на востоке».

В конце он заявил: «Перед нами голая действительность. Без признания линии Керзона и «формального уважения ПКНО невозможно уладить польско-советские отношения».

В случае же согласия на линию Керзона, имеется возможность получить гарантии Англии и СССР по вопросу присоединения к Польше Восточной Пруссии (без Кенигсберга), Данцига, Щецинского Поморья по Одру и дальше на юг земель, расположенных вдоль Одры, а также всей Силезии».

По мнению Черчилля, отказ от признания линии Керзона будет «убийством для правительства, народа и его независимости. И гражданская война не дает никаких шансов для лондонских поляков, поскольку люблинский комитет имеет за собой Красную Армию». Это была весьма правильная и трезвая оценка ситуации.

Позиция англичан на тот момент была хорошо известна: польские иллюзии о вооруженном вмешательстве Англии Черчилль решительно отметал.

Миколайчик ясно понял и попытался довести до сознания членов эмигрантского правительства мысль о том, что после московской конференции «следует считать исключенным любой компромисс со стороны Москвы, более удобный, чем линия Керзона. И Запад здесь не поможет.

И далее подчеркнул, что «альтернатива противопоставления российским требованиям, опираясь только и исключительно на легальность правительства (эмигрантского) является совершенно нереальной».

С. Миколайчик еще 24 ноября 1944 года, сразу же после поражения Варшавского восстания, вышел из состава эмигрантского правительства, не разделяя мнения последнего о невозможности компромисса с СССР и уступок по вопросу о границе. Вместе с ним ушло в отставку и прежнее правительство.

Однако существует мнение, что Миколайчик сделал это по настоятельному совету Черчилля, который, планируя дальнейший политический расклад, якобы сказал ему: «Мне нужен свой человек в будущем польском правительстве».

Лондонские поляки 29 ноября 1944 года создали новый кабинет министров во главе с предвоенным заместителем министра иностранных дел Арцишевским.

Его в свое время доставили из Польши, где он скрывался в глухой деревне, помыли, подкормили, подлечили — и держали наготове. Как говорится, на «скамейке запасных».

Теперь и он пригодился, старичок, извлеченный из нафталина. Англичане, как всегда, были предусмотрительны.

Однако времена изменились, и кабинет Арцишевского правительство Черчилля практически не принимало всерьез. Ни самого премьера, ни членов его правительства высшие английские чиновники не удостаивали аудиенциями.

Англичане имели дело только с польским послом — и то по старой памяти. Хотя формально относились к польским министрам вполне лояльно и даже симпатично: снабжали продовольственными талонами, табаком, ордерами на одежду и обувь.

Уменьшавшееся с каждым днем значение поляков-эмигрантов явно показало Москве, что судьбы членов подпольного правительства в Польше надо решать.

Но об их будущем думал и Миколайчик, не оставлявший надежды сформировать свое правительство, устраивающее Москву и Лондон и приемлемое в Польше. Он предлагал всевозможные составы будущего кабинета, включая и не включая «люблинских поляков», но главное — старался обеспечить личную безопасность подпольного правительства в Польше, его основных деятелей.

Позиция же английского правительства по польскому вопросу была выражена в те дни с беспримерным цинизмом одним из крупных чиновников.

17 ноября мистер Дарбин, ближайший сотрудник вице-премьера Англии К. Этли, сказал «совершенно доверительно» одному из польских эмигрантских чиновников: «Дело Польши — дело проигранное. Англия и Америка не сделают ничего, чтобы противостоять требованиям СССР, касающимся Восточной Европы. Линия англо-советского конфликта лежит в Германии. Все, что находится восточнее Германии, англосаксов сегодня не интересует и не может интересовать».

Польша всегда была для Европы разменной монетой. Не очень крупной, но зато — весьма звонкой…

А характеризуя политику Черчилля, англичанин добавил: «С присущими британцам лицемерием и ханжеством мы придумаем какую-нибудь формулку, которая оправдает нас перед нашей собственной совестью в отношении Польши».

Он подчеркивал: «Польша находится в зоне советских интересов, и англичане так долго, как долго это будет необходимо для сохранения хороших отношений с СССР, ничего не предпримут, чтобы поправить положение Польши и поляков».

Англичане не отталкивали лондонских поляков целиком, это было не в их привычках. Они действовали, скорее, по принципу, сформулированному Достоевским в «Бесах»: нам любая грязная кучка пригодится!

В руководстве СССР советско-польская граница 1939 года, установленная на основе этнического принципа, рассматривалась как незыблемый постулат всей концепции отношений с будущей Польшей. С этой границей связывались проблема как послевоенной безопасности обеих стран, так и внутренней стабильности Польши.

Из этого следует и неизменность позиции Сталина по польскому вопросу: СССР нуждается в сильном, однонациональном и дружественном СССР государстве.

Говоря о дружественной Польше, Сталин имел в виду не только и не столько простое добрососедство, но изменение спектра политических сил в польском правительстве, удаление от власти непримиримых антисоветских и крайне правых деятелей и допуск к власти коммунистов.

Для Запада партнерские отношения с Москвой имели приоритет. Польша, конечно, была важным звеном в их международной политике, но общие интересы антигитлеровской коалиции были важнее.

Запад тщательно избегал всего, что могло привести хотя бы к небольшому конфликту с СССР. Поэтому он постоянно оказывал давление на Польшу, добиваясь уступок Сталину, считая обоснованным стремление советского руководства обеспечить безопасность западных границ СССР после войны.

В связи с этим западные политики и поддерживали идею превращения Польши в однонациональное государство между линией Керзона и Одером.

Все это прекрасно понимал Сталин, понимали в Москве, но кто из поляков это мог понимать?

Явно не Миколайчик или политики из «подпольного государства». В «польском Лондоне» это, кажется, понимал один Соснковский, но и он продолжал верить в пустые декларации Рузвельта и Черчилля.

Новый премьер Арцишевский, тоже явно не понимая сложившейся ситуации, 15 января 1945 года вещал, представляя точку зрения своего кабинета: «Ни одно польское правительство не может и не примет навязанных ему односторонне границ или формы правления».

После этих слов эмигрантский премьер мог рассчитывать в Москве только на презрение и отвращение.

Может быть, он не знал, что еще 3 декабря 1944 года Черчилль сообщил Сталину, что «сделает все, что в его силах, чтобы деятельность правительства Арцишевского «не угрожала единству союзников».

Говоря проще, правительство Его Королевского Величества не будет считаться с позицией признанного им же польского эмигрантского правительства.

Как с горечью констатировал известный историк генерал Кукель: «Появилась (для правительства) опасность изоляции».

По подсчетам исследователей, всего в годы Второй мировой войны на польской земле действовало 90 советских партизанских отрядов и групп общей численностью около 20 тыс. человек.

По польским источникам известно, что весной 1943 года в партизанских отрядах Украины было около тысячи бойцов-поляков. В апреле 1944 года в партизанских отрядах Белоруссии сражались около 700 поляков.

Были и отряды Армии Крайовой. Как правило, эти отряды придерживались провозглашенной эмигрантским правительством Польши тактики выжидания в отношении гитлеровцев, уклоняясь от организации совместных боевых действий. Особенно обострились отношения между отрядами АК и советскими партизанами, действовавшими в Белоруссии, в районе озера Нарочь, во второй половине 1943 года, часто перерастая в вооруженные столкновения.

Отношения советской стороны с польским эмигрантским правительством становилось довольно сложным. Это определялось тем, что советская помощь польскому освободительному движению оказывалась вопреки желанию польского эмигрантского правительства, которое, заключив 30 июля 1941 г. соглашение с СССР о взаимном оказании помощи в войне против гитлеровской Германии, почему-то считало, что боевые действия в Польше могут вести только подчиненные ему отряды.

Провозгласив тактику выжидания, лондонское эмигрантское правительство через свой печатный орган «Информационный бюллетень» постоянно выступало против партизанской борьбы в Польше, объявляя призывы к борьбе с оккупантами «вредной агитацией Коминтерна», «советской диверсией» и т. д.

В мае 1942 г. оно даже направило протест советскому правительству в связи с тем, что советские самолеты доставляли группы организаторов партийной работы и партизанской борьбы, рации, оружие и другие материалы польскому освободительному движению, руководимому ППР.

Самое активное участие в польском партизанском движении принимали советские граждане — бывшие военнопленные. Всего из гитлеровских лагерей на территории Польши бежали более 65 тысяч советских граждан. Правда, в тяжелой обстановке многим из них не удалось спастись, и они снова попали в руки гитлеровцев.

Значительная часть бежавших из плена советских людей связывалась с представителями подпольных демократических групп, вступала в их боевые организации, создавая партизанские отряды самостоятельно либо присоединяясь к вооруженным отрядам Армии Крайовой.

По неполным данным, до весны 1944 года в польском партизанском движении участвовали до 7 тысяч советских граждан, из них 6 тысяч сражались в отрядах Гвардии Людовой и Армии Людовой, и около тысячи — в отрядах Армии Крайовой и Батальонах Хлопских.

По лесам бродили и польские отряды. К советским партизанам они относились нейтрально. Лояльность их была вызвана главным образом уважением к советскому оружию.

Иногда, используя удобный момент, они уничтожали группы партизанской разведки. Так на Любельщине, в районе Старой Гуты, бесследно исчезла группа разведчиков отряда Ковпака во главе с ее командиром Гомозовым. Через пять только месяцев удалось установить, что советских партизан еще осенью 1943 года убили аковцы под командованием некого Вуйко, прибывшего из Лондона. Задержать его не удалось — он предусмотрительно и благоразумно скрылся, узнав о приближении отряда Ковпака.

По-разному относились к советским людям в польских партизанских отрядах. Были и случаи расстрела советских граждан в отрядах АК. Трудно точно сказать, какие мотивы лежали в основе этих действий, совершались ли они с ведома польского эмигрантского правительства и указаний высшего командования Армии Крайовой, или это было позицией местных командиров АК.

Среди членов подпольных отрядов ведется усиленная пропаганда идеи восстановления Польши в границах 1939 года, а нередко — и 1772 года, упоминаются «польские» Смоленск, Минск и Киев, говорится о «Польше от моря до моря».

Политика Польской военной организации по отношению к советским партизанам, вначале подчеркнуто благоприятная на словах, в дальнейшем, по мере продвижения наших частей по бывшей польской территории, изменилась, принимая все более и более откровенные формы, вплоть до своего логического завершения — открытого сотрудничества с немцами в борьбе против всего советского.

При этом заверения в дружбе с нашими партизанами ни в коей мере не мешали польским националистам придерживаться лозунга: «Вооружаться, организовываться, выжидать», лишь изредка проявляя свою прыть в никчемных актах саботажа. На партизанские предложения о совместных боевых операциях они отвечали отговорками, ссылаясь на отсутствие указаний своего центра.

Имея солидные запасы вооружения (в частности, сохраненного при разоружении двух польских полков в 1939 году в районе озер Нарочь и Свирь), с партизанами им не делились, предлагая иногда помощь продовольствием и обещая разведывательные данные.

Аковцы особенно активно охотились за советскими разведывательными группами.

Захватить, а потом уничтожить такую группу было для польских националистов большой удачей. В их руки попадали самое современное автоматическое оружие и специальное снаряжение, портативные рации с огромным радиусом действия, подробные топографические карты, часы и компасы, отличное обмундирование и даже запасы продовольствия.

Самым большим успехом для аковцев было заполучить советскую коротковолновую радиостанцию типа «Север». Созданная в 1941 года талантливым конструктором Б.И. Михалиным, она весила всего три килограмма и обеспечивала устойчивую связь на расстоянии свыше 700 километров. Таких раций в годы войны в тыл немецких войск переправили более 7 тысяч.

Правда, батарейное питание для такой рации тянуло дополнительно на целых шесть килограммов, но так было у всех портативных раций. Более легких батарей тогда еще не научились делать.

У советских партизан полякам удавалось захватывать и более мощные и тоже портативные КВ-радиостанции типа «Прима» — очень надежные и с большим радиусом действия.

Конечно, аковцы предпочли бы английские радиостанции, хотя те были сложнее в эксплуатации, очень тяжелы, громоздки и достаточно ненадежны. Однако обладание подобной техникой вызывало у аковцев чувство сопричастности, тесных уз с англичанами-«союзниками».

Очень ценились советские автоматы. Ведь немецкий «шмайсер» прицельно бил только на 200 метров, английский «стен» — на 250, а советский ППШ уверенно поражал цель на 500 и более метров. Кроме того, дисковый магазин советского автомата вмещал 71 патрон — вдвое больше, чем у немецкого или английского.

Аковцы даже присвоили себе знаменитый марш «Прощание славянки» композитора Василия Агапкина. Написанный в 1912 году под впечатлением событий Первой Балканской войны, он за эти годы стал в России поистине всенародно популярным.

Поляки, польские партизаны-аковцы, очарованные мотивом и прекрасным ритмом марша, пели его со своим текстом. У них он назывался: «Расшумялися вежбы плачёнце» («Расшумелись плакучие ивы»). Поляки очень обижаются, когда им говоришь, что песня эта — русская…

Пели они и «Катюшу». Только присвоить ее не могли — уж очень русская была эта песня. Но перевели ее на польский хорошо. Она стала называться «Раквитали груше и яблоне…».

Впоследствии Варшавским центром была категорически запрещена передача нашим партизанам каких-либо сведений о мероприятиях оккупантов, а польские военные формирования не должны были базироваться вблизи наших бригад.

В то же время рекомендовалось использовать, где это допускается обстоятельствами, видимость дружеских отношений с партизанами с целью получения от последних оружия и для ознакомления с партизанскими мероприятиями и указаниями советского командования, с расчетом на внедрение к партизанам своей агентуры — для разложения, террора и диверсий.

Лондонским центром были даны и стали активно выполняться указания о замаскированной агитации среди населения против Советов, партизан, колхозного строя, о создании различными путями недовольства партизанами, в частности, путем грабежей и бесчинств под видом партизан.

Членам организации, находящимся на административных постах у немцев, поручено провести учет коммунистов, умело, тактично убирать их, скомпрометировав перед немцами. Когда таким образом в Дуниловичском районе были расстреляны 30 коммунистов и им сочувствующих, агенты организации перед партизанами мотивировали этот факт связью расстрелянных с гестапо, а перед немцами — принадлежностью своих жертв к партизанам.

Активно распространялась подпольная газета «Неподлеглость» («Независимость»), редактируемая неким Барковским и выходящая 1–2 раза в месяц. Газета изобилует статьями и критикой действий советских партизан, с угрозами в адрес последних, с высказываниями на тему освобождения Польши с помощью Англии «из-под немецко-большевистского ига» и т. д. Помещая портреты Гитлера и Сталина, газета дает подпись: «враг № 1», «враг № 2».

Примерно к началу 1943 года относятся сведения о создании в Виленском округе на базе подпольных периферийных организаций, подчиненных районным комендантам, так называемых легионов польской Армии Крайовой.

Придерживаясь традиционной выжидательной политики по отношению к немцам, а в дальнейшем и сотрудничая с ними, легионеры, однако, активно действовали против советских партизан. Например, в Свирском и Островецком районах Виленской области партизанская разведка неоднократно отмечала случаи, когда легионеры под видом партизан грабили местных жителей. Они же, в удобных для себя случаях, нападали на мелкие партизанские соединения.

Одно из действовавших подобным образом объединений легионеров, насчитывавшее около 300 человек и дислоцировавшееся в Поставском районе (у озера Нарочь), было в августе 1943 года разоружено нашей партизанской бригадой тов. Маркова. Командир объединения Кмитиц и несколько лиц командного состава легионеров, наиболее активно действовавших против партизан и уличенных в бандитизме, были расстреляны. Допрошенные легионеры подтвердили ряд изложенных выше положений из области тактики и общей линии поведения польских военных организаций. По показаниям тех же лиц, материальная база отдельных легионов и всей «Польской организации войсковой» зиждется в основном на местных ресурсах.

Еще в 1943 году ксендзы вели усиленную антисоветскую пропаганду среди населения, в основном — сельского. А в польских деревнях ксендз всегда был самой большой силой и авторитетом.

На Полесье, в селе Старая Гута ксендз, пан Адам, бывший польский офицер, спрятавшийся под сутаной и державший около себя под видом монахов своих бывших подчиненных, закатив глаза к небу, проповедовал с амвона:

— Нех москали бьют германа! А мы будем возносить молитвы пану Езусу и дожидать того Божьего дня, когда польская армия придет и освободит земли Речи Посполитой от врагов.

Ксендз просто в очередной раз озвучил старый и испытанный польской прием — устроить заварушку, а при малейшей опасности удрать «до лясу».

Пусть там себе воюют, а они — умные поляки — будут время от времени выглядывать из кустов и ждать подходящего момента.

14 июля 1944 года Ставка Верховного главнокомандования дала директиву командующим войсками 1, 2, 3-го Белорусских, 1-го Украинского фронтов о разоружении польских вооруженных отрядов, подчиненных эмигрантскому правительству Польши.

Как было сказано в директиве: «Эти отряды ведут себя подозрительно и действуют сплошь и рядом против интересов Красной Армии».

Поэтому решение советской Ставки было достаточно определенным и жестким: «Ни в какие отношения и соглашения с этими польскими отрядами не вступать. Немедленно по обнаружении личный состав этих отрядов разоружать и направлять на специально организованные пункты сбора для проверки.

В случае сопротивления со стороны польских отрядов применять в отношении них вооруженную силу».

Подписал эту директиву И. Сталин.

Еще до начала Варшавского восстания лондонские поляки подготовили (05.5.44 г.) специальные указания по вопросу военного сотрудничества с СССР. Там, среди прочего, четко определялось:

«Разница в наших отношениях к немцам и Советам заключается в том, что, не имея достаточно сил (для борьбы) на два фронта, мы должны соединиться с одним врагом для победы над вторым. Но имеются условия, при которых мы можем быть в союзе с Россией для уничтожения врага № 1 — немцев. Это есть незыблемость наших границ и нашего строя. Если условия будут соблюдены, может создаться атмосфера военного сотрудничества, проявление которого имело место на Волыни.

Тогда, когда Советы под влиянием отношений с союзными народами и под влиянием англосаксов откажутся от своих империалистических стремлений, возможно, придет время военного сотрудничества на основе «равного с равным».

Резюмируя, можно сказать, что при определенных условиях мы готовы к сотрудничеству с Россией в военных действиях, но отмежевываемся от нее политически. Ни совместный враг, ни совместный союзник не могут преодолеть существующей идеологической разницы, вековой разницы политического мировоззрения, которая приобрела ярко выраженную форму во время войны в политике советов как в период 1941 г., так и после 1943 г. (срыв отношений)».

Эти указания были распространены среди руководства АК в Варшаве еще до начала восстания.

Читая их, невольно задаешь себе вопрос: почему нормальный поляк, даже хороший и честный человек, патриот, начав заниматься политикой, мгновенно превращается в классического идиота?

Хотя и практическая хитрость, несмотря на полную дурость подобного меморандума, лондонских поляков не оставляла. Далее они требуют:

«Но все же нельзя снижать военного напряжения в борьбе с немцами. Нельзя нам подзадоривать союзников против советско-политических методов, нельзя явно высказывать надежду на вооруженный конфликт между Советами и союзно-англосаксами под конец розыгрыша войны в Европе. В каждом выступлении против советской политики опираться только на жизненные факты их проявлений и трезвые оценки, регистрацию тех фактов без нервирования, ругани и противоречий, что укрепляет наше положение и дает образ политической зрелости».

Об отношении Армии Крайовой к русским партизанам ясно сказано в краткой справке Военного совета 1-го Белорусского фронта от 11 ноября 1944 года.

Показания русских военнопленных-партизан, перешедших линию фронта 28.10.44 в районе Хотча-Гурна.

1. Бывший майор Цибульский Н.А., начальник штаба 10-й партизанской бригады, показал:

«С начала июля 1944 года я находился в отряде АК, за это время мне неоднократно приходилось слышать разговоры русских — бывших военнопленных, бежавших из немецкого плена и попавших в отряды АК, о расстрелах русских в АК. При моем побеге из лагеря я был связан с поляком Стефаном (из отряда АЛ), который предупреждал меня, что, если я один или с небольшой группой попаду в отряд АК, то у меня отберут оружие и расстреляют.

Отряд майора Романа насчитывал до 600 человек, в составе которых имелось до 70 русских, образовавших отдельную группу. Эта группа добывала себе оружие исключительно в боях с немцами, несмотря на то, что в отряде имелось оружие.

Майор Роман заявлял: «Ваша страна богата, пусть она снабжает и вас оружием, а если вы его не получаете, то идите на шоссе и добывайте оружие сами».

Роман держал группу русских в своем отряде только за ее храбрость и хорошее выполнение заданий.

В разговоре со мной Роман заявил: «У меня имеется приказ маршала Сталина о том, что всех русских надо направлять на восток». В связи с уходом он хотел отобрать оружие у небольшой группы русских. После того, как они отказались его сдать, Роман собрал специальное совещание польских офицеров, которое решило обязательно изъять оружие у русских.

При нашем уходе из отряда Романа несколько поляков (Вацек, Домадай, Грофф) хотели уйти с нами. Вацека Роман грозил расстрелять, но, учтя его заслуги как разведчика, оставил в живых, издевательски гонял перед строем два часа, а потом дал 15 суток строгого ареста. Остальные были куда-то уведены и, наверное, расстреляны.

18.8.44 г. в боях с эсэсовцами и жандармерией в районе Рачково группа русских была поставлена на самом ответственном участке, однако оружия не получила и была вынуждена добывать его в бою, в результате чего понесла большие потери. В этом бою принимали участие 200 поляков отряда АК — они потеряли 7 человек убитыми и ранеными, и 30 русских — которые потеряли 5 человек убитыми и ранеными».

2. Самородов М.А., командир роты отряда «Победа», показал:

«Из разговора с командиром взвода моей роты Карпухиным, который в 1943 году был в отряде АК подпоручика Шарого, мне известно, что в этом отряде была группа русских, в количестве 14 человек, бежавших из немецких концлагерей. По приказанию Шарого эта группа была отправлена из отряда якобы на восток. После «ухода» русских их одежда оказалась на солдатах АК из отряда Шарого.

2. Царев А.А., командир роты отряда «Победа» показал:

«В январе — феврале 1944 г. я находился в отряде АК Шарого. В это время в отряде русских, кроме меня, не было. Я был подвергнут продолжительному испытанию, в ходе которого получил ответственное задание. После этого меня стали допускать к лагерю отряда, однако оружия не доверяли.

В мае — июне 1944 года я встречался с большим количеством русских, бежавших из немецкого плена, и все они заявляли, что, если попадали в отряды АК и имели оружие, то АК немедленно отбирала у них оружие.

В июне 1944 года командир 3-й роты 11-й партизанской бригады Гадиров был до полусмерти избит солдатами АК отряда «Бараболина» за то, что не хотел сдать оружие. 21 чел. русских, бывших вместе с Гадировым, были разоружены.

Будучи командиром небольшой группы партизан, 18–20.5.44 я послал своего доктора Аркадия Гаспаряна забрать гранаты в районе Коньска. На пути возвращения в свой отряд он был пойман солдатами АК, которые избили его и отобрали гранаты».

3. Карпухин А.М., командир взвода отряда «Победа», показал:

«С августа 1942 г. по август 1944 г. я находился в отрядах Шарого и Понурого. В отряд АК я был принят по ложным документам и только поэтому остался в нем. В 1943 году в отряде Понурого группы русских раздевались солдатами АК и уводились в неизвестном направлении. Так, например, группа в 12 чел. грузин во главе с капитаном были уведены из Скаржинского леса; 4 из них бежали, а остальные были раздеты и, как стало известно впоследствии, расстреляны.

Офицеры АК заявляли, что русские якобы отправлены на восток.

Подобные случаи имели место в отрядах Шарого, Нурта, Марьянского, Бучинского. В отряде Шарого в начале апреля 1944 года поручик Блядый отобрал оружие у 26 человек украинцев и отправил их якобы тоже на восток. Сам Шарый в мае 1944 года разоружил 6 чел. татар и отправил их из отряда.

В лесах я часто обнаруживал трупы расстрелянных, которые по внешнему виду были похожи на русских военнопленных.

В 1942–1943 гг. в Скаржинских и Направских лесах можно было найти группы убитых русских, по 2–3 трупа.

В июле 1944 года в отряде АК были убиты русские по кличкам Василий, Михаил, Герман, Николай.

Какие-либо разговоры или агитация о Красной Армии в отрядах АК строжайше преследовались, а тот, кто был уличен, немедленно изгонялся из отряда».

На начало февраля 1945 года была намечена вторая встреча глав государств антигитлеровской коалиции. Готовилась она в большой тайне. Местом встречи, по настойчивому желанию Сталина, был выбран Крым.

Советский Союз располагал свободой действий на освобожденных территориях. Но англичане не были бы собой, если бы и тут не старались вмешаться.

Англичане по-своему готовились к этому событию. И — задолго.

Еще 2 ноября 1944 года английский посол Керр вручил ноту В. Молотову. В ней сообщалось о решении направить в Польшу миссию из шести английских офицеров для обеспечения контакта с подпольем, подчиненным эмигрантскому правительству.

Представитель СССР на освобожденных тогда польских землях генерал-полковник Н.А. Булганин расценил ноту Керра как попытку «нажать на Советское правительство по польскому вопросу» и предлагал «принять меры к тому, чтобы не дать англичанам достигнуть поставленной цели и сохранить свободу рук Красной Армии в отношении вооруженных сил Армии Крайовой на территории Польши после изгнания оттуда немцев».

Реакция же Молотова была более жесткой: «Польша — большое дело! Но как организовывали правительства в Бельгии, Франции, Греции и др., мы не знаем. Нас не спрашивали… Мы не вмешивались, так как это зона действий англо-американских войск».

Это было сказано незадолго до планировавшейся Ялтинской встречи.

И действительно, ни у Черчилля, ни у Рузвельта не оказалось каких-либо весомых аргументов, чтобы возразить Сталину на это. Они фактически признали за СССР право наводить порядок в своем тылу и подавлять польское военное подполье.

Но перед самым началом Крымской конференции англичане решили своими силами узнать, что же происходит в Польше, видимо, не доверяя полностью рапортам, получаемым от эмигрантского правительства. В Польшу была послана специальная миссия из шести английских офицеров.

Тогда никому не было еще известно, что готовится Ялтинская встреча. Видимо, Черчилль и Рузвельт хотели перед ней как можно больше узнать о настроениях в Польше — не доверяли разведке АК, а также не хотели быть зависимы от замыслов польского эмигрантского правительства.

Миссия, получившая криптоним «Фрестон», отправилась из Англии кружным путем на авиабазу в Бриндизи, на юге Италии. Именно отсюда англичане должны были вылететь в Польшу, где их планировали выбросить с парашютами в районе Ченстоховы.

В снабжении воюющих стран по воздуху у англичан и американцев накопился уже большой опыт. Только за период 1943–1944 годов югославским партизанам было доставлено 96 117 тонн различного военного имущества и боеприпасов, в том числе по воздуху — 13 659 тонн. Франция за тот же период получила 109 485 тонн, Греция — 5796 тонн. Военную помощь предоставляли также Италии и даже Албании.

В Польшу направлено было лишь 670 тонн снаряжения и боеприпасов, но поляки-аковцы подтвердили получение всего 443 тонн, остальное, видимо, попало к немцам.

И англичане, и американцы прекрасно знали, кто и как воюет с гитлеровцами, кому действительно необходимы оружие и боеприпасы.

К полякам поступали лишь небольшие партии автоматов «Стен», радиостанции для связи с Лондоном, много польской формы, сшитой по довоенным образцам, большое количество кокард с коронованным орлом, на фуражки. Присылали даже польские конфедератки. Это было не чисто военной помощью, а, скорее, политическим жестом: хотя вы и не воюете активно, но мы с вами…

26 декабря 1944 года четырехмоторный «либерейтор», поднявшись с аэродрома в Бриндизи, взял курс на Польшу. Это была трасса № 3, точно на северо-восток.

Самолету надо было пересечь Адриатику, пролететь над Центральной Югославией, Венгрией и Словакией. Протяженность трассы в один конец составляла 1400 километров. Расстояние вполне нормальное для тяжелого самолета. И достаточно безопасное, там не было сильного противодействия систем германских ПВО.

Район сброса парашютистов, зашифрованный как «Огурцы», находился километрах в тридцати восточнее Ченстохова.

«Либерейтор» очень точно вышел на цель, внизу зажглись партизанские костры. Через несколько минут в воздухе повисли парашюты с членами миссии и грузовые, со снаряжением и боеприпасами. Сделав круг над местом выброски и убедившись, что все приземлились, «либерейтор» покачал крыльями и взял курс назад, на свою базу.

Внизу уже ждали аковцы из охраны места высадки. Охрана была очень солидной и прекрасно вооруженной. Этой миссии руководство АК придавало огромное значение и очень беспокоилось об ее безопасности.

Англичан на санях отвезли в небольшую деревушку Катажина километрах в 20 от Радомска. Там, в небольшом помещичьем домике ждала радушная хозяйка — пани Дембовская, вся светящаяся от широкого польского гостеприимства.

На следующий день члены миссии начали проводить встречи и вести так называемые зондажные беседы с офицерами и солдатами АК.

Все разговоры шли с помощью переводчиков с польской стороны, но англичане скрывали, что среди них был один — некий капитан Кюри, а на самом деле — поляк А. Поспешальский, который, естественно, знал польский. Не доверяли англичане аковцам.

Члены миссии хотели получить представление о царящих в Польше настроениях, проблемах, трудностях и т. п. Это сразу показалось полякам странным. Ведь все было так не похоже на военный характер миссии. По несколько раз в день англичане связывались с Лондоном (они привезли с собой две мощные радиостанции).

Приближался последний день 1944 года. Скоро наступит новый, 1945 год, и это надо было отметить особо, ведь война уже приближалась к концу. Все ожидали ее окончания — но одновременно были до определенной степени обеспокоены дальнейшей судьбой Польши.

В поместье семейства Дембовских активно готовились к новогоднему приему и встрече партизан согласно традиции — у елки. Оккупация оккупацией, но стол польский должен быть, по обычаю, обилен. На покрытом слоем сена столе, на белой скатерти должно быть не менее двенадцати блюд.

И в это же время проходили встречи и беседы со старшими офицерами местного округа АК, прибыло еще несколько командиров из отдаленных отрядов.

Тем временем елку уже нарядили. Рядом с обычными игрушками — шариками, ангелочками, свечками — на ней были развешаны символы «Борющейся Польши». Это выглядело очень патриотично.

По военному времени алкоголя за праздничным столом почти не было. Выпили по символическому стаканчику за Новый год, спели несколько рождественских колядок и партизанских песен.

Настроение у всех стало приподнятым. И с той, и с другой стороны произносятся тосты. Англичане произносят тост, где вместе с западными руководителями упоминается и Сталин. Этот тост был встречен всеобщим молчанием, но зато следующий — за короля Георга — сопровождался бурными овациями.

Англичане не могли понять… Им отвечают: «Мы знаем, что сделали Советы с нашими товарищами из АК в Вильно, во Львове и с 27-й волынской дивизией АК — и как только они прорвут фронт на Висле — и нас то же ждет…»

Англичане старались убедить: «Как же вы можете так говорить — ведь это наши союзники?» Но это было бесполезно. Английская толерантность и чувство справедливости и объективности столкнулись с польской упертостью и русофобией.

Последовали тосты «за польско-английскую дружбу», пожелания «Счастливого Нового года в свободной и независимой Польше», произносились и другие приятные слова. Сразу же после полуночи разошлись отдыхать, командиры из других отрядов в сопровождении хорошо вооруженной охраны на санях отправились к себе.

Первый день Нового года — ясный и с небольшим морозом — начался необычной тишиной. Лишь откуда-то издалека раздавался редкий собачий лай. Охрана бдительно несла службу. О безопасности миссии позаботились хорошо. Сорок пять человек, отлично вооруженных — противотанковые ружья, автоматы и винтовки, у каждого — пистолет и несколько гранат. Был и еще один отряд охраны, внешнее кольцо, тоже прекрасно вооруженный.

Уже совсем развиднелось, когда находившийся на окраине села сторожевой пост сообщил о приближении колонны немецких войск, в которой было три танка, несколько гусеничных бронетранспортеров и мотоциклисты.

Стало ясно, что хорошо сработала немецкая агентурная разведка. Кто-то из поляков-предателей успел сообщить о месте нахождения англичан.

Объявили боевую тревогу всей охранной роте. Англичане, проснувшись, приступили к бритью. О ситуации доложили начальнику миссии. Полковник Хадсон, не прерывая бритья, флегматично осведомился о раскладе сил с обеих сторон. Когда он услышал о танках и бронетранспортерах, то приказал уничтожить радиостанции и шифры, сжечь все документы и сдаваться.

Услышав подобное, командир роты охраны поручник Варта (Юзеф Котецкий) не смог сдержать своего негодования. Он весьма энергично ответил английскому полковнику, причем по-русски, поскольку в польском языке таких правильных слов нет.

Побагровевший переводчик с трудом и очень приблизительно перевел: «Здесь — Польша! И я, как отвечающий за охрану миссии, именно я принимаю тут решения. О сдаче в плен не может быть и речи. Немцы нас в плен не возьмут, а просто расстреляют. Это вас поместят в комфортабельные условия и будут пичкать конфитюрами и шоколадом из посылок Красного Креста».

И добавил еще что-то о почтенной матери английского полковника, но этого переводчик перевести не сумел.

Энергичная и своевременная речь убедила англичан. Они также взялись за оружие. Подпустив немцев примерно на сто метров, польские партизаны открыли огонь. Немцы никак не ожидали, что у поляков имеются противотанковые ружья и тяжелые пулеметы. Их атака захлебнулась.

Потом, после боя, англичане всячески расхваливали боевой пыл поляков, а полковник Хадсон клятвенно пообещал, что все участники боя будут награждены английскими медалями.

Прошло уже много времени с тех пор, многие участники боя покинули этот мир, но английских медалей не получил никто.

Третьего января на встречу с членами миссии прибыл главный комендант АК — генерал Недзвядек (Медвежонок — Л. Окулицкий).

После продолжительной беседы с англичанами генерал вышел в лес на короткую прогулку. Его сопровождал поручник Варта. Он потом рассказывал: «В определенный момент генерал взял меня за руку и произнес:

— Знаете, поручник, я ошибся, нам не на кого рассчитывать, — и покачал головой…»

Поручник не посмел расспрашивать генерала. В тот момент он только остро почувствовал, что польский вопрос на международной арене благоприятно не выглядит.

Пятнадцатого января началось грандиозное советское наступление в районе Вислы, через два дня был занят район Ченстоховы и Радомска, а семнадцатого — освобождена Варшава.

Теперь генерал Окулицкий утратил всякую возможность связаться с английской миссией. И девятнадцатого января главный комендант АК писал на железнодорожном вокзале Ченстоховы свой последний приказ о роспуске АК.

Английская миссия в полном составе промаршировала в ближайшее местечко Житно, где и явилась в советскую комендатуру. Через несколько дней англичан отправили в Москву, а оттуда в Лондон.

4 февраля 1945 года в Ялте открылась вторая конференция руководителей правительств трех великих держав. Она продолжалась до 11 февраля. Среди важных проблем войны и послевоенного устройства обсуждалась и проблема Польши.

При этом касались вопросов ее границ. С восточной границей Польши западные союзники были давно согласны. Поэтому сейчас Рузвельт особый натиск сделал на состав будущего польского правительства. Это была последняя попытка западных стран надавить на Сталина.

7 февраля Рузвельт говорил: «Больше всего интересует нас вопрос о польском правительстве». Но он лукавил.

Для американского президента не была важна та или иная граница Польши. Не интересовала его легальность или долгосрочность того или иного польского правительства, поскольку известно, что в Польше в течение нескольких лет правительства не было вообще, и это никого не беспокоило.

На заседании в Ливадии 6 февраля Рузвельт заявил, что в США проживают 5–6 миллионов лиц польского происхождения, и его, Рузвельта, позиция, как и позиция основной массы поляков, проживающих в Соединенных Штатах, совпадает с той позицией, которую он изложил в Тегеране. Он, Рузвельт, за линию Керзона.

И тут же довольно лукаво добавил: «С этим, в сущности, согласны большинство поляков, но поляки, как и китайцы, всегда очень озабочены тем, чтобы «не потерять лицо».

Сталин не мог упустить случая, чтобы не вставить вопрос: о каких поляках идет речь? О настоящих или эмигрантах? Настоящие поляки проживают в Польше.

Рузвельт искусно вывернулся, говоря, что все поляки хотят получить кое-что, чтобы спасти «свое лицо». Было бы хорошо рассмотреть вопрос об уступках полякам на южном участке линии Керзона. Его положение как президента было бы облегчено, если бы советское правительство дало полякам возможность сохранить «лицо», то есть уступило бы полякам Львов и нефтяные районы на юго-востоке от Львова. Он, Рузвельт, не настаивает на своем предложении, но хочет, чтобы советское правительство приняло это во внимание.

Наиболее же существенной частью польского вопроса является вопрос о создании постоянного правительства в Польше (И это было самым главным, по поводу Львова — это так, реверанс в сторону поляков).

Однако Рузвельт считал, что «США, Англия и Советский Союз могли бы помочь Польше создать временное правительство до того времени, пока не появится возможность произвести свободные выборы в стране. В этом направлении следует сделать что-то новое, что-то подобное струе нового свежего ветра в этом темном вопросе».

В Ялте Рузвельт предложил принцип проведения многопартийных выборов на освобожденных Красной Армией землях и формирование коалиционных правительств (с фактической ориентацией на Запад). Это было бы приемлемым для Советского Союза лишь на переходный период после поражения гитлеровской Германии. Но, как в те дни заметил Молотов, коалиционные правительства в Восточной Европе долго не протянут.

Сталину было хорошо известно, что ни у американцев, ни у англичан нет четкой политики в отношении послевоенного будущего стран Восточной Европы. У союзников не существовало ни согласованности в этом вопросе, ни специальной программы. Все, чего они хотели, — это вернуть к власти в Польше и Чехословакии правительства, находившиеся в изгнании в Лондоне.

Все это говорило о том, что существовала возможность обеспечить в Ялте приемлемое для советской стороны разделение сфер влияния в послевоенной Европе и на Дальнем Востоке.

В Ялте согласились — и Сталин тоже, — что польское правительство в изгнании должно получить в новом коалиционном правительстве Польши несколько важных постов.

Требования Рузвельта и Черчилля, выдвинутые в Ялте, показались советскому руководству крайне наивными: с точки зрения Москвы, состав польского послевоенного правительства будут определять те структуры, которые получили поддержку со стороны Красной Армии.

Позиции союзников относительно организации такого правительства и его персонального состава первоначально сильно расходились. Но дебаты в Ялте завершились тем, что Рузвельт и Черчилль уступили Сталину: было решено видоизменить существующее в Варшаве с января 1945 года правительство, где все решающие посты занимали коммунисты, включив в него несколько представителей либеральной демократии, «лондонцев».

Но Ялтинская конференция не определила персонального состава этого нового правительства. Было решено уполномочить наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова, послов США и Великобритании в СССР А. Гарримана и А. Керра сформировать состав этого правительства. Была создана так называемая «комиссия трех».

И на заседаниях конференции, и потом, на заседаниях этой новой комиссии, называлось много имен деятелей польской эмиграции и подполья, желаемых, по мнению западных союзников, быть в составе польского правительства.

По персональному составу сразу возникли горячие споры. Советские дипломаты резко возражали против приглашения на переговоры и в состав будущего правительства крупных деятелей крестьянского движения В. Витоса (из Польши) и С. Миколайчика из Лондона. Советская сторона требовала, в качестве непременного предварительного условия, публичного признания ими итогов Ялтинской конференции по польскому вопросу — признания границ и участия коммунистов в правительстве.

Точку во всех разговорах о «судьбе Великой Польши» поставило выступление Сталина 6 февраля 1945 года на одном из заседаний Ялтинской конференции, где рассматривался вопрос о Польше. Советский лидер изложил свое видение этого вопроса, а также познакомил с целями СССР в Польше.

Эта позиция, поданная четко и понятно, прекрасно убедила и Черчилля, и Рузвельта. Она была изложена в отчете о Ялтинской конференции.

Позиция эта была настолько логична и исторически правильна, что в Польше до сих пор предпочитают о ней умалчивать — слишком уж она разоблачает лондонских польских деляг.

Вот подлинная стенографическая запись речи Сталина:

«Как только что заявил Черчилль, вопрос о Польше для британского правительства является вопросом чести. Это понятно. Со своей стороны, однако, я должен сказать, что для русских вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности. Вопросом чести потому, что у русских в прошлом было много грехов перед Польшей. Советское правительство стремится загладить эти грехи. Вопросом безопасности потому, что с Польшей связаны важнейшие стратегические проблемы Советского государства.

Дело не только в том, что Польша пограничная с нами страна. Это, конечно, имеет значение, но суть проблемы гораздо глубже. На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападавший на Россию. Достаточно вспомнить хотя бы последние тридцать лет: в течение этого периода немцы два раза прошли через Польшу, чтобы атаковать нашу страну. Почему враги до сих пор так легко проходили чрез Польшу? Прежде всего потому, что Польша была слаба. Польский коридор не может быть закрыт механически извне только русскими силами. Он может быть надежно закрыт только изнутри собственными силами Польши. Для этого нужно, чтобы Польша была сильна. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании мощной, свободной и независимой Польши. Вопрос о Польше — это вопрос жизни и смерти для Советского государства.

Отсюда крутой поворот, который мы сделали в отношении Польши, от политики царизма. Известно, что царское правительство стремилось ассимилировать Польшу. Советское правительство совершенно изменило эту бесчеловечную политику и пошло по пути дружбы с Польшей и обеспечения ее независимости. Именно здесь коренятся причины того, почему русские стоят за сильную, независимую и свободную Польшу.

Теперь о некоторых более частных вопросах, которые были затронуты в дискуссии и по которым имеются разногласия.

Прежде всего, о линии Керзона. Президент предлагает, чтобы советское правительство уступило полякам Львов и некоторую часть Львовской области. Черчилль считает, что такой шаг был бы жестом великодушия со стороны СССР. Однако должен заметить, что линия Керзона придумана не русскими. Авторами линии Керзона являются Керзон, Клемансо и американцы, участвовавшие в Парижской конференции 1919 года. Русских не было на этой конференции. Линия Керзона была принята на базе этнографических данных вопреки воле русских. Ленин не был согласен с этой линией. Он не хотел отдавать Польше Белосток и Белостокскую область, которые в соответствии с линией Керзона должны были отойти к Польше.

Советское правительство уже отступило от позиции Ленина. Что же, вы хотите, чтобы мы были менее русскими, чем Керзон и Клемансо? Этак вы доведете нас до позора. Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надежными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо. С каким лицом я вернулся бы тогда в Москву? Нет, пусть уж лучше война с немцами продолжится еще немного дольше, но мы должны оказаться в положении компенсировать Польшу за счет Германии на Западе.

Во время пребывания Миколайчика в Москве он спрашивал меня, какую границу Польши на Западе признает советское правительство? Миколайчик был очень обрадован, когда услышал, что западной границей Польши мы признаем линию по реке Нейсе. В порядке разъяснения нужно сказать, что существуют две реки Нейсе: одна из них протекает более к Востоку, около Бреславля, а другая — более к Западу. Я считаю, что западная граница Польши должна идти по западной Нейсе, и прошу Рузвельта и Черчилля поддержать меня в этом.

Другой вопрос, по которому я хотел бы сказать несколько слов, — это вопрос о создании польского правительства. Черчилль предлагает создать польское правительство здесь, на конференции. Думаю, что Черчилль оговорился: как можно создать польское правительство без участия поляков? Многие называют меня диктатором, считают меня не демократом, однако у меня достаточно демократического чувства для того, чтобы не пытаться создавать польское правительство без поляков. Польское правительство может быть создано только при участии поляков и с их согласия. Подходящий момент для этого был прошлой осенью, когда Черчилль приезжал в Москву и привез с собой Миколайчика, Грабовского и Ромера. В Москву тогда были приглашены и представители люблинского правительства.

Между лондонскими и люблинскими поляками была устроена встреча. Наметились даже некоторые пункты соглашения. Черчилль об этом должен помнить. Затем Миколайчик уехал в Лондон с тем, чтобы очень скоро вернуться в Москву для завершения шагов по организации польского правительства. Вместо этого, однако, Миколайчик был изгнан из польского правительства в Лондоне за то, что он отстаивал соглашение с люблинским правительством. Нынешнее польское правительство в Лондоне, возглавляемое Арцишевским и руководимое Рачкевичем, против соглашения с люблинским правительством. Больше того: оно относится враждебно к такому соглашению. Лондонские поляки называют люблинское правительство собранием преступников и бандитов. Разумеется, бывшее люблинское, а теперь варшавское правительство не остается в долгу и квалифицирует лондонских поляков как предателей и изменников. При таких условиях как их объединить? Я этого не знаю.

Руководящие лица варшавского правительства — Берут, Осубка-Моравский и Роля-Жимерский — не хотят и слышать о каком-либо объединении с польским правительством в Лондоне. Я спрашивал варшавских поляков, на какие уступки они могли бы пойти? Ответ был следующий: варшавские поляки могли бы терпеть в своей среде таких лиц из числа лондонских поляков, как Грабский и Желиговский, но они и слышать не хотят о том, чтобы Миколайчик был премьер-министром. Я готов предпринять любую попытку для объединения поляков, но только в том случае, если эта попытка будет иметь шансы на успех. Что же делать? Может быть, вызвать сюда варшавских поляков? Или, может быть, вызвать их в Москву и там с ними поговорить?.. Во всяком случае, я с чистой совестью могу сказать, что новое варшавское правительство, возглавляемое Берутом и Моравским, имеет никак не меньшую демократическую базу, чем, например, правительство де Голля.

В заключение я хотел бы коснуться еще одного вопроса, очень важного вопроса, по которому буду говорить уже в качестве военного. Чего я, как военный, требую от правительства страны, освобождаемой Красной Армией? Я требую только одного: чтобы это правительство обеспечивало порядок и спокойствие в тылу Красной Армии, чтобы оно предотвращало возникновение гражданской войны позади нашей линии фронта. В конце концов, для военных довольно безразлично, какое это будет правительство, важно лишь, чтобы им не стреляли в спину. В Польше имеется варшавское правительство. В Польше имеются также агенты лондонского правительства, которые связаны с подпольными кругами, именующимися «силами внутреннего сопротивления». Как военный, я сравниваю деятельность тех и других и при этом неизбежно прихожу к выводу: варшавское правительство неплохо справляется со своими задачами по обеспечению порядка и спокойствия в тылу Красной Армии, а от «сил внутреннего сопротивления» мы не имеем ничего, кроме вреда. Эти «силы» уже успели убить 212 военнослужащих Красной Армии. Они нападают на наши склады, чтобы захватить оружие. Они нарушают наши приказы о регистрации радиостанций на освобожденной Красной Армией территории. «Силы внутреннего сопротивления» нарушают все законы войны. Они жалуются, что мы их арестовываем. Я должен прямо заявить, что, если эти «силы» будут продолжать свои нападения на наших солдат, то мы будет их расстреливать. В конечном итоге, с чисто военной точки зрения, варшавское правительство оказывается полезным, а лондонское правительство и его агенты в Польше вредными. Конечно, военные люди всегда будут поддерживать то правительство, которое обеспечивает порядок и спокойствие в тылу, без чего невозможны успехи Красной Армии. Покой и порядок в тылу — одно из условий наших успехов. Это понимают не только военные, но даже и невоенные. Так обстоит дело».

Черчилль пытался возражать, говоря, что у советского правительства и британского правительства различные источники информации. Мол, британское правительство не считает, что люблинское правительство представляет хотя бы ⅓ польского народа. Таково мнение британского правительства. Конечно, оговорился британский премьер, тут возможна ошибка. Нельзя, разумеется, верить каждому рассказу людей, приезжающих из Польши. Но тут же признал, что нападения на Красную Армию в тылу недопустимы.

И сразу же, явно пытаясь сохранить лицо, заключил, что британское правительство не считает, что у люблинского правительства имеются какие-либо основания рассматривать себя как опирающееся на широкую базу, поскольку, по крайней мере, можно судить по имеющейся у британского правительства информации, которая, конечно, может быть и небезупречна…

Этим британский премьер полностью признал правоту Сталина и косвенно — свое поражение.

Молча слушавший все это президент Рузвельт закончил встречу фразой, ставшей знаменитой: «Польский вопрос в течение пяти веков причинял миру головную боль…»

И Черчилль, стараясь, чтобы последнее слово на этом совещании осталось за ним, заключил: «Надо постараться, чтобы польский вопрос больше не причинял головной боли человечеству».

И все же Черчилль решил взять реванш. На встрече со Сталиным 10 февраля, в присутствии Молотова и Идена, он с деланой озабоченностью заявил:

— Я буду откровенен. Я не знаю, что происходит в Польше, и в отношении информации о событиях там целиком завишу от милости польского правительства. В результате этого поляки в Лондоне широко распространяют свои версии событий в парламенте. Я хочу защитить общее положение. Как я могу это сделать, если не осведомлен о действительном положении в Польше? Меня могут спросить в парламенте, могу ли я послать людей в Польшу? И ему придется ответить на этот вопрос отрицательно. Это будет содействовать распространению польских сплетен в Англии».

Черчилль хитрил — и хитрил целенаправленно. Что происходит в Польше, он знал прекрасно. Уже две недели, как английская миссия «Фрестон» возвратилась с помощью советских властей на остров, и британское правительство получило весьма подробный отчет о происходящем в стране. Сведения были самыми свежими и полными.

Знал Черчилль и о том, что все это прекрасно известно и Сталину. Но ему надо было сделать жест. Он уже сейчас думал о будущем, о предстоящих выборах, о привлечении новых сторонников и не желал терять старых.

Надо было показать, как он постоянно и неуклонно борется за польские интересы. Хотя эти интересы он давно уже предал, и саму Польшу благополучно сдал.

Но он был опытным политиком. Сталин это прекрасно понимал и даже где-то поддержал игру Черчилля.

Поэтому на заключительную фразу английского премьера о том, что «…британское правительство, естественно, разрешило бы посылку советской миссии в любое место в тылу союзных войск, будь то в Греции, Италии или Фландрии», Сталин спокойно ответил:

«У де Голля есть свой представитель в Люблине. Может быть, британскому правительству направить такого же представителя в Польшу? Можно, наконец, послать в Польшу корреспондентов. До сих пор британское правительство не ставило этого вопроса перед советским правительством. Но я думаю, что, если такой вопрос будет поставлен, то поляки не будут возражать».

Этим Сталин еще раз подчеркнул главам западных держав: в Польше есть правительство, оно законное, и вести переговоры и получать сведения о положении в стране нужно только с ним.

И Черчилль, и Иден пытались еще настаивать на посылке своих представителей в Польшу до решения вопроса о составе нового правительства, заявляя, что им необходимо иметь информацию для доклада в парламенте.

И снова столкнулись с твердой позицией советской стороны. Сталин заявил: «У британского правительства в Польше будет посол, и у посла будут сотрудники», — дав этим самым ясно понять: в Польше есть законное правительство, сотрудничайте с ним…

И в тот же день Молотов вручил Гарриману и Идену специальное заявление советского правительства:

«Когда Польское Временное Правительство Национального Единства будет сформировано должным образом, в соответствии с вышеуказанным, Правительство СССР, имеющее дипломатические отношения с нынешним Временным Правительством Польши, а также Правительства Великобритании и США, установят с Польским Временным Правительством Национального Единства дипломатические отношения».

По вопросу границ Ялтинская конференция постановила: «На востоке граница должна идти по линии Керзона с отклонениями в определенных местах от 5 до 8 километров в пользу Польши».

И еще было признано, что очень важно: «Польша должна получить существенное территориальное приращение на севере и на западе».

В результате, после принятия этого решения, Восточная Пруссия была поделена между Польшей и Советским Союзом. Причем Польша получила более двух третей бывшей германской провинции. Против такого расклада весьма возражали и Рузвельт, и Черчилль. Но Сталину удалось настоять на своем. К сожалению…

Ялтинское соглашение, где официально был зафиксирован послевоенный раздел мира между США, Англией и СССР, явился признанием СССР великой державой. После Ялты Россия стала одним из центров мировой политики, от которого зависели будущее всего человечества и судьбы мира.

Точка была поставлена. Все попытки англичан попытаться спасти польских эмигрантов окончились неудачей. Впрочем, британцы не очень-то и старались…

В «польском» Лондоне, когда узнали о решениях Ялтинской конференции, начался визг. Господа в потертых фраках выпустили заявление, призыв к общественному мнению мира, своеобразный вопль отчаяния, который напечатало полуофициальное польскоязычное издание «Дженник польский и дженник солдата».

Самый главный пункт этого вопля гласил: «Решения конференции трех, касающиеся Польши, не могут быть признаны польским правительством и не могут обязывать польский народ. Отрыв от Польши восточной половины ее территории путем навязывания так называемой линии Керзона в качестве польско-советской границы польский народ воспринимает как новый раздел Польши, на этот раз произведенный союзниками Польши».

У поляков, как всегда, оказалась короткая память. Они совершенно «забыли», что с линией Керзона они полностью согласились еще в 1921 году, во время переговоров в Риге после окончания Советско-польской войны.

Заявление это появилось в печати после 12 февраля. Но англичане к тому времени уже совершено перестали считаться с правительством Арцишевского.

Черчилль, вернувшись в Лондон, говорил на заседании правительства (военного кабинета) 19 февраля, что он «вполне убежден в доброй воле Сталина по отношению к миру и к Польше и не думает, чтобы «Россия могла бы иметь что-либо против постановлений, какие были приняты по вопросу о свободных и честных выборах в этой стране». То же самое он заявил через неделю в палате общин.

Узнав об этом, эмигрантское правительство все поняло и стало всерьез задумываться о своем будущем. Похоже, что вскоре англичане перестанут его признавать, надо было задуматься и о судьбе архивов, обеспечении государственных чиновников, о средствах для «продолжения работы в изгнании».

А тут еще 20 февраля пришла из Польши радиограмма от Янковского, шокированного решением и заявлением лондонцев. Он писал: «На что рассчитывает правительство, отметая решения Ялтинской конференции? Каков план его действий? И заканчивал: «Ваше молчание губительно».

Аналогично англичанам на польские события реагировали и в США. Еще в Ялте Рузвельт подчеркнул, что «Польша представляет потенциальный источник беспокойства в послевоенной Европе».

Направленный в США еще генералом Сикорским для связи с Объединенным комитетом начальников штабов полковник Л. Миткевич с военной точностью и полной определенностью описал состояние мнений по польскому вопросу в США:

1. Расчеты на быстрое изменение расклада сил и на быстрый вооруженный конфликт между Западом и Советской Россией ошибочны.

2. В этом раскладе международных сил Польша не может рассчитывать на практичную и непосредственную помощь в организации ее жизненных вопросов со стороны Соединенных Штатов и Великобритании.

3. Вместе со всеми народами Средне-Восточной Европы — три Балтийские государства, Румыния, Венгрия, Чехословакия, Австрия, Югославия, Болгария и, скорее всего, Греция — Польша, окажутся в сфере исключительной доминации российских интересов.

4. Следует признать верным, что народы Средне-Восточной Европы под давлением действий советского аппарата вынуждены будут принять очень серьезные изменения общественного строя, чтобы стать похожими до остальной части Советского Союза. Совершенно неизбежно, что в этих переменах примут очень серьезное участие самые крупные в этих странах рабоче-крестьянские массы. Существуют все данные, благоприятствующие революционным движениям в Средне-Восточной Европе, особенно в Польше, Румынии и Венгрии, особенно с точки зрения аграрного вопроса.

Все это было очень верно подмечено и правильно проанализировано.

Политические предводители уже почти не существующего «подпольного государства» тоже хотели обозначить свое место и роль в новой ситуации, созданной решениями Ялтинской конференции.

28 января 1945 года генерал Татар получил послание генерала Окулицкого:

«…предвижу, что Крайовый Совет министров (подпольный) выйдет из подполья в момент создания в Москве Совета национального единства; также предвижу, что последует давление со стороны Крайовой Рады министров, чтобы я тоже вышел из подполья.

Но я хочу остаться в подполье и бороться за свободную Польшу. Выйду из подполья только после явного приказа. Прошу сообщить оценку ситуации и дать указания».

Окулицкий очень точно определил, что происходит. Лондонцы, находящиеся в Польше, решили выйти из подполья очень быстро.

Радиограмма генерала подействовала. Правительство в Лондоне согласилось с тем, что Окулицкий не должен выходить из подполья. А правительство пусть выходит, но оставит заместителей в конспирации, на всякий случай.

21 февраля Черчилль принял генерала Андерса. До этого — за день — он совещался с Миколайчиком.

Андерс записал по памяти разговор и приводил его в своих мемуарах, довольно, впрочем, сомнительных во всех отношениях.

«Черчилль: Вы недовольны результатами Ялтинской конференции?

Андерс: Мало сказать, что я недоволен. Считаю, что произошло огромное несчастье. Такого решения вопроса польский народ не заслужил, и мы, борющиеся здесь, не могли этого ожидать (…)

Черчилль (очень возбужденно): Вы сами виноваты. Я уже давно уговаривал вас решить вопрос с границами с Советской Россией и передачи ей земель на восток от линии Керзона. Если бы вы меня послушали, все дело выглядело бы сегодня иначе. Мы восточных границ Польши никогда не гарантировали».

Андерс сидел молча, да и что он мог сказать? Его попытка стать политиком не удалась, как и попытка стать полководцем.

19 марта Кларк и Гарриман представили Молотову совместную ноту, в которой излагалась точка зрения на работу «комиссии трех». Английский посол упоминал среди лиц, намеченных к переговорам в Москве, и Миколайчика, который, несомненно, должен там быть, поскольку в Соединенном Королевстве он считается выдающимся польским демократическим деятелем и его биография свидетельствует, что он желает решения польских проблем в духе «дружбы и союза с Советским Союзом».

Молотов ответил послам 22 марта.

Советский нарком сомневался, что Миколайчика можно причислить к числу демократов и представил собственный сценарий дальнейшей работы: основу нового правительства может составлять только Временное правительство, с его представителями должна состояться первая консультация, и только тогда появится возможность пригласить в Москву тех поляков, которые получат общую поддержку комиссии, и, наконец, в четвертой фазе — возможное приглашение следующих, других польских политиков.

В эти же дни польский дипломат в Вашингтоне Я.Вшелакий в своем письме лондонцу А. Тарновскому так оценивал место польских дел в американской политике:

«В игре больших интересов между государствами польская карта является одной из многих, которые использует американская политика. Не только те или иные границы Польши, но даже независимость ее не являются жизненным американским интересом».

У польского дипломата не было никаких иллюзий. Он не сомневался, что «спекуляция на войне Америки с Россией, которой периодически занимаются лица, наделенные буйной фантазией, является бесплодной».

Это было написано в апреле, уже после смерти Рузвельта.

Сталин давно хотел дать понять — и довольно решительно: в сфере влияния Советского Союза решение по всем важнейшим вопросам будет принимать Москва. И он это сделал — достаточно спокойно, но весьма твердо.

Как сказал Сталин, в странах, освобождаемых армией того или иного государства, в конце концов должен образовываться такой порядок, который эта армия принесла с собой. Это поняли и в Лондоне, и в Вашингтоне. Но до господ в потертых фраках из лондонского «польского гетто» это явно не дошло.

27 сентября 1939 года в Варшаве была образована военно-политическая организация «Служба победы Польши» (СПП). Ее возглавил генерал М. Токажевский-Карашевич.

Но она просуществовала совсем недолго. Премьер правительства и главный вождь В. Сикорский организовал свой Союз вооруженной борьбы (в Париже). Это было замыслено как чисто военная организация, с заданием ведения войны, объединения военных усилий всех патриотических групп и подготовки решительной схватки с оккупантами. Основу этой организации составляли офицерские кадры СПП.

Польские политики не захотели оставаться в стороне от военных и в феврале 1940 года создали Политический согласительный комитет.

И, наконец, в декабре 1940 года начала действовать организация под названием «Делегатура правительства в стране».

Все три эти структуры создали «подпольное государство» (хотя само это название стали использовать лишь несколько лет спустя), которое, несмотря на террор оккупантов, по мере лет неустанно росло и усиливалось, стало обладать собственной хорошо законспирированной армией, подпольной системой образования и культуры, судебными органами и полицией, даже разветвленным административным аппаратом (в основном, на территории генерал-губернаторства), готовящимся к планируемому всеобщему вооруженному восстанию и к деятельности после освобождения Польши от оккупации.

Вооруженными силами подпольного государства была Армия Крайова — так ее стали называть с 14 февраля 1942 года вместо армии СВБ.

Задачи АК определялись как «борьба за восстановление государства с оружием в руках». Кроме того, аковцы занимались разведывательной деятельностью в пользу англичан.

К активным военным действиям аковцы стали переходить после перелома в войне на советско-германском фронте. Пока же действовал приказ: «Оружие к ноге».

Но официально о существовании этой подпольной армии сообщил премьер Миколайчик лишь 6 января 1944 года, выступая в польской программе Би-би-си.

Кроме того, он сообщил, что с 1 сентября 1942 года в Польше действует Делегат правительства РП, имеющий все необходимые полномочия.

Этим делегатом был Я. Янковский (Соболь). У него были заместители в ранге министров.

По мере приближения Красной Армии к польским границам приоритетной стала политическая составляющая в деятельности АК — обеспечить установление власти эмигрантского лондонского правительства на довоенных территориях и не допустить создания там правительства, лояльного СССР.

Лондонцы желали освобождения Польши только с Запада. Освобождение с Востока расценивалось как угроза концепции восстановления территориальной целостности Польши в довоенных границах и реальная угроза национальной независимости в случае ее советизации и допуска к власти коммунистов.

Вопрос о деятельности, да и просто — о существовании Армии Крайовой, как выражались и теперь выражаются польские публицисты, «в период вторжения Красной Армии» — вот уж чьему бесстыдству и лицемерию можно позавидовать! — рассматривался в Лондоне на довольно раннем этапе.

И тут — редкий случай — польских эмигрантских политиков и их представителей, находившихся в стране, чувство реальности не подвело.

В ноябре 1943 года генерал Коморовский попытался объяснить генералу Соснковскому: «Сокрытие и нахождение в конспирации нашей сейчас широко разветвленной организации будет невозможно под советской оккупацией. Практически я ограничу количество следуемых объявиться руководителей и частей до необходимого минимума. Остальные попытаюсь сохранить с помощью формального роспуска. В глубокой тайне подготавливаю, на случай второй российской оккупации, союзную скелетную руководящую сеть новой тайной организации для распоряжения пана генерала. (…) Это будет отдельная сеть, не связанная с широкой организацией Армии Крайовой».

(Проще выражаясь, существование под немецкой оккупацией никакой серьезной угрозы для польских «подпольщиков» не представляло. С немцами они всегда умели договориться. Но русские возбуждали у них не только ненависть, но и неприкрытый страх.)

Поэтому уже осенью 1943 года руководство АК рассматривало новые варианты деятельности своей организации, в которой по крайней мере два элемента были уже очевидны: формальный лишь роспуск АК и создание значительно более крупной по кадровому составу руководящей сети новой организации.

Эта сеть должна была состоять из офицеров АК и была бы заполнена — в случае необходимости — членами «формально распущенной» Армии Крайовой.

Работа в этом направлении позволила создать в мае 1944 года руководящий орган организации «Не» (сокращение от «Неподлеглость» — независимость).

В тот период, по польским весьма оптимистическим оценкам, численность АК составляла около 120 тысяч человек, объединенных в 2500 взводов.

Но, как оценивал генерал Окулицкий, в конце 1944 года «Армия Крайова находилась в состоянии глубокого кризиса. Падение Варшавы — центра польской национальной жизни, которая своим примером руководила страной почти пять лет оккупации, не могло не оставить своего следа на всем остальном обществе. В обществе стали расти и шириться настроения пораженческие, которые не пощадили даже ряды Армии Крайовой».

Эти оценки Окулицкий представил в начале декабря 1944 года. Заметил генерал и появление в обществе новых настроений и новой действительности, связанной с деятельностью «Люблинской Польши».

Однако ценой огромных усилий Окулицкому удалось воссоздать структуры АК, ее Главной комендатуры, хотя и в значительно более скромном размере, чем это было весной 1944 года.

Из Лондона было получено указание усилить работу конспиративных организации на территориях, освобожденных Красной Армией.

Было прислано и решение по поводу аграрного вопроса. Там говорилось: «Все, что происходит сейчас, это временное состояние, а новых владельцев земли следует считать ее поверенными до момента окончательного решения этого вопроса, согласно с волей легального представительства Нации».

Такое явно не понравилось бы большинству сельского населения.

Конечно, ПКНО был еще слаб, но за ним была Красная Армия, и верно заметил Миколайчик 27 октября 1944 года, что комитет «находится в стране и все активнее развивает свою деятельность».

Все происходившее в Польше находилось под внимательным контролем англичан.

Британской контрразведке нужно было читать почту стран-союзниц и правительств государств, находящихся в эмиграции в Лондоне. А переписка эта велась в годы войны интенсивная. И сведения там были ценные.

Иногда удавалось что-то добыть, что-то переснять. Но как сделать это постоянным?

Начальнику одного из отделов английской разведки Ми-5 Энтони Блайту (одновременно он был агентом НКВД) удалось решить эту задачу.

Почта была нужна лишь на несколько часов. Под разными предлогами задерживали отправку самолетов. Дипкурьерам предлагали на это время поместить почту в сейф аэропорта, самим его опечатать и отдохнуть в гостинице.

Через несколько часов эти же дипкурьеры раскрывали сейф, вынимали его содержимое и готовились к вылету — всегда срочному. Команда Блайта за это время быстро открывала сейф и дипломатические вализы и переснимали документы.

Документы из Бельгии, Дании, Швеции, Швейцарии, Чехословакии и Польши поступали в Москву. Наибольший интерес представляла переписка польского эмигрантского правительства — все шло в Москву. Были вербовки и польских министров.

Еще на Крымской конференции глав великих держав И. Сталин говорил о «возникновении гражданской войны позади нашей линии фронта».

В польском подполье было накоплено большое количество оружия, что после поражения Варшавского восстания (август — сентябрь 1944 года) привело к утрате контроля руководством «подпольного государства» над вооруженными отрядами и использованием оружия.

Часть отрядов АК включилась в систематическую вооруженную борьбу против новой власти, часть оставшихся в подполье вооруженных людей занималась грабежом, поборами, громила продовольственные и оружейные склады, административные учреждения, отделения милиции.

В тылу советских войск на уже освобожденных польских землях начались активные действия аковцев против представителей новой власти и особенно против советских воинов-освободителей.

Донесения НКВД по этому вопросу начались сразу же после вступления в Польшу советских войск.

«16 октября 1944 года.

В Холмском уезде действуют отряды АК… (…) эти отряды совершили более 10 вооруженных нападений. Убито 15 человек из числа местных работников.

В Замостьянском уезде повстанцами убито 11 человек, из них 5 военнослужащих Красной Армии.

В Люблинском уезде действует отряд АК численностью до 300 человек. Совершено убийство пяти военнослужащих Красной Армии.

Во Владовском уезде сформирован отряд АК, насчитывающий 200 человек, совершено 6 убийств работников милиции».

В октябре-ноябре 1944 года враждебная деятельность организаций АК на освобожденной территории Польши по отношению к Советскому Союзу и Красной Армии значительно возросла и приняла крайне острые формы.

Широко проводя сопротивление мероприятиям командования Красной Армии по изъятию у населения оружия и радиоаппаратуры, по привлечению населения на оборонительные работы, по поставкам продовольствия и фуража, не стесняясь в грязной провокационной стряпне различных обвинений Советского Союза по отношению к Польше по указаниям свыше, местные органы АК приступили к широкому применению вооруженных нападений на воинские части и террористическим актам над офицерским и рядовым составом Красной Армии.

Так, за время пребывания частей 1-го Белорусского фронта на территории Польши имели место 50 случаев террористических выступлений банд АК против военнослужащих Красной Армии.

Особенно много (33) их было в октябре и в начале ноября (11).

Как наиболее характерные случаи террористических выступлений необходимо отметить следующие:

13 августа в м. Рыки Люблинского воеводства террористами убит капитан Красной Армии Парамонов, 21 октября войсками НКВД по охране тыла в селе Тужисто Луковского уезда задержаны террористы из группы «Орлик» Пьентек и Антоневич, которые сознались в совершении убийства капитана Парамонова.

1 октября в 21.00 произведено вооруженное нападение группы АК — 30 чел — на пост № 3 190-го дорожного комендантского участка, ранен начальник поста ст. сержант Зазябов.

5 октября группа диверсионно-террористического отряда «Загончик» в гмине Целеюв, идя на выполнение диверсионного задания, была остановлена патрулем ОКР «Смерш» 69-й армии. Во время проверки документов террористы напали на патруль и убили ст. сержанта Сокура, тяжело ранили старшину Вакуленко.

11 октября в районе дер. Радилово Холмского уезда участниками АК были схвачены и уведены в лес военный комендант гмины Жмудзь лейтенант Ветошкин и находившийся вместе с ним сотрудник милиции.

15 октября в Люблине проходил артдивизион 892-го артиллерийского полка. Возле колонны проехала польская автомашина, из которой в колонну была брошена граната. Взрывом гранаты ранены зам. командира артдивизиона по политчасти капитан Григорьев и командир батареи Бабенко.

В тот же день в Люблине была обстреляна автомашина командира артдивизиона 92-го артполка майора Сытника, ранен шофер.

18 октября в Люблине проходила колонна 323-го стрелкового полка. Колонну обогнала машина с флагом Войска Польского и умышленно врезалась в голову колонны, после чего скрылась. Ранение получили 6 военнослужащих.

19 октября участниками АК во время исполнения служебных обязанностей убиты военный комендант гмины Тарло мл лейтенант Куракин и милиционер местной милиции Озан, трупы которых бандитами были зарыты в землю.

При извлечении трупов установлено, что военный комендант Куракин, кроме пулевых ранений, имел два выбитых зуба, сломанную ногу и ранение головы от удара деревянным предметом, что свидетельствует о зверском издевательстве над ним.

22 октября участниками АК, бывшими сотрудниками милиции гмины Вырожембы, было совершено нападение на военного коменданта указанной гмины, в результате которого тяжело ранен военный комендант гмины капитан Осипов и старшина — работник комендатуры.

25 октября на хут. Липняк была направлена оперативная группа управления контрразведки «Смерш» фронта. При приближении к хутору оперативная группа подверглась неожиданному обстрелу, в результате которого тяжело ранен один боец, два бойца разоружены и два сотрудника милиции уведены бандгруппой в неизвестном направлении.

25 октября дозор разведывательно-пограничной группы под командой ст. лейтенанта Воронкова, находясь на южной окраине хут. Романовск (Рудник), был обстрелян группой аковцев, в результате чего ранено 4 пограничника, в том числе и т. Воронков. Организовав преследование, дозор убил двух и задержал трех аковцев.

29 октября в селе Гуры участниками АК из бандгруппы, руководимой поручиком Опель, совершено вооруженное нападение на служебный наряд 127-го погранполка, в результате которого был ранен сержант Урвайцев.

30 октября комендант Устимовской волости Владавского уезда с красноармейцем Паршиным и представителем Правительства УССР по переселению украинского населения выехал в деревню Красное и остановился у жителя этой деревни Пакуды для оформления документов по переселению.

В 21.00 в деревню прибыло 7 подвод с аковцами, которые обстреляли и зажгли дом гр-на Пакуды, где погибли комендант Гуров, красноармеец Паршин, представитель по переселению Тарасов и семья Пакуды.

7 ноября в гор. Люблин была порвана связь между НП и огневыми позициями 3-го дивизиона 892-го артиллерийского полка. Для исправления линии была послана группа связистов, которую обстреляли неизвестные в 200 метрах от места обрыва. Ранен ст. сержант Зеленин.

8 ноября в гор. Парысув военным комендантом был задержан активный участник АК, который в сопровождении одного бойца направлялся в гор. Гарволин. В 13.00 при выходе из города Парысув двое вооруженных напали на конвоира, которого выстрелом из пистолеты тяжело ранили в голову и, захватив задержанного участника АК, скрылись.

12 ноября во Владавском уезде в районе деревни Пшемярки вооруженная банда аковцев в количестве 15 человек напала на двух красноармейцев конского депо 7-го гвардейского кавалерийского корпуса — Шурха В.И. и Гореликова Т.Д. Оба красноармейца убиты, захвачены лошадь, два седла, вооружение и обмундирование красноармейцев.

13 ноября комендант Воля-Верещагинской волости Владавского уезда ст. лейтенант Демяненко с группой милиционеров выехал в село Залучье для изъятия приемника у поляка Грабовского. Выполнив задание и возвращаясь в волостной центр, Демяненко с группой милиционеров был обстрелян бандой АК, в результате обстрела убиты Демяненко и 4 милиционера, труп Демяненко изуродован до неузнаваемости.

13 ноября в дер. Понеснерки Воля-Верещагинской волости Владавского уезда найдены трупы военнослужащих кавполка Епифанова и Максимова, которые работали в этом селе по заготовке сена.

20 ноября на восточной окраине Борки бандгруппа неустановленной численности из ручных пулеметов и пистолетов обстреляла колонну автомашин одной из частей Красной Армии. Жертв не было. Задержано 6 бандитов.

Учитывая, что все это не может не нарушать нормальной боевой деятельности войск фронта, уже представляет серьезную угрозу благополучию и жизни отдельных военнослужащих Красной Армии, считаю необходимым еще более усилить меры репрессий ко всем аковцам, активно и с оружием в руках выступающим против Красной Армии, о чем даны войскам и органам «Смерш» соответствующие указания.

Член ВС 1-го Б.Ф. г-л-т Телегин 25 ноября 1944 г.».

Основными претендентами на вхождение в новое правительство стали лидеры «подпольного государства». Те, кто находился в подполье пять лет и боролся в меру сил с врагом, совершенно обоснованно хотели принять участие в руководстве страной.

Однако люди, находившиеся в польском пролондонском подполье, мало что знали о событиях текущей политики. Тем более — международной.

Впрочем, так было и раньше. Лондон видел в своих представителях в Польше лишь покорных исполнителей, но никак не самостоятельных политических деятелей, с которыми надо говорить на равных и постоянно информировать о последних политических событиях.

Все это очень не нравилось польскому подполью, а особенно Янковскому, который уже давно считал себя ключевой фигурой в стране. Ему уже не хотелось быть только лицом, передающим указания центра. Как его представитель, поддерживаемый к тому же политическим кругами в Польше, а с января 1944 года — и Главной комиссией Совета национального единства, а также двумя первыми руководителями АК — Ровецким и Коморовским, он стремился поднять ранг подпольного государства и, естественно, свой. Ему хотелось властвовать.

Подковерной борьбой за власть он занимался с лета 1943 года и всю первую половину 1944-го. Но поражение Варшавского восстания и резко уменьшившаяся сила подпольного государства снова заставили его смотреть в сторону Лондона.

Однако создание правительства Арцишевского при отсутствии в его составе Миколайчика и его партии «Стронництво людово» и то обстоятельство, что практически вся Польша была уже освобождена от немцев, решения Ялты, какая-то непонятная реакция на это «польского Лондона», явное уменьшение доверия к правительству Арцишевского в стране и многое другое настойчиво заставляли думать о самостоятельных действиях.

Из Лондона ожидали получения серьезной информации, денег, ясных доказательств, что правительство по-прежнему пользуется поддержкой англосаксов.

Но с этим с каждым днем было все хуже. Особенно беспокоило настроение населения в освобожденной Польше. Поначалу казалось, что позиция враждебности к коммунизму и Советскому Союзу станут постоянной чертой огромной части общественности, а новая система власти не пустит в обществе глубоких корней. Так и сообщалось в радиограммах в Лондон.

И Гомулка в то время совершенно справедливо отмечал:

«Борьбу с реакцией мы не в состоянии вести без Красной Армии».

Но это было сказано чуть позднее, на пленуме ЦК ППС 20–21 мая 1945 г., когда АК вовсю развернуло свою подпольную вооруженную борьбу против новой власти.

Действительно, в начале января особенно было видно, что общественная база новой власти была еще довольно слабой. И если вывести советские войска, то своих, чтобы поставить на их место, еще не было.

Безусловно, отношение к коммунистам и СССР было недобрым и даже враждебным, но вскоре появились новые ноты.

Генерал Окулицкий, умный и наблюдательный человек, сообщал в Лондон в самом конце января 1945 года (радиограмма была составлена через два дня после освобождения советскими войсками Варшавы):

«Говоря о настроениях низов, мне кажется, что мы сейчас вынуждены соблюдать большую осторожность в формулировке директивных указаний относительно бойкотирования Временного люблинского правительства».

И в эти же дни (25 января) Адам Бень отправил в Лондон радиограмму довольно панического содержания:

«По оценке Главной комиссии Совета национального единства, в обществе наблюдается «всеобщая тенденция к работе в правительственном аппарате (создаваемом Люблинским временным правительством). Впереди интеллигенция разных политических направлений. Они действуют как по идейным, так и по оппортунистическим побуждениям».

Действительно, гигантская работа нового правительства и его несомненные успехи были видны. Это действовало как магнит. У людей появились воля и желание участвовать в подъеме страны из руин, пуске фабрик, шахт, школ, налаживании всей жизни.

И эти изменения во взглядах людей становились все заметнее. Пролондонские настроениия еще существовали, но они уменьшались с каждым днем. Очень большое воздействие на польский крестьянский люд оказала земельная реформа.

Свои замечания выслал в Лондон и Янковский. В депеше от 15 февраля он писал:

«Деятельность Временного люблинского правительства характеризуется исключительной невозможностью господствовать над ситуацией, царит хаос и отсутствует плановость в работе… К армии Жимерского на парадах общественность относится с равнодушием, с интересом присматриваясь к исхудалым лицам солдат и их порванным сапогам… рабочие и крестьянские. массы разочарованы в новом оккупанте…»

Но заключает свою радиограмму Янковский по-иному, совсем с другим настроением:

«Интеллигенция, прежде всего высшая, не выдерживает. Соглашается на сотрудничество и предлагаемые посты. Бывают случаи, что и сотрудники Делегатуры делают то же самое, 6-й год неописуемо трудных условий жизни и труда, а также наша безнадежная политическая ситуация ломают людей даже ценных, достойных, желающих какого-то завершения».

Вот каким был климат, в котором Янковский и члены подпольного правительства принимали в феврале и марте решения, последние в их деятельности.

Зимнее наступление Красной Армии приостановило деятельность «подпольного государства», уже изрядно подпорченную разгромом Варшавского восстания.

Но вот фронт передвинулся на запад, практически вся Польша была освобождена от гитлеровских войск, и подпольные деятели стали выглядывать из кустов. В Варшаву, точнее, в ее пригороды, стали возвращаться из Кракова, Пётркова и других городов прятавшиеся там деятели пролондонского подполья.

14 февраля Янковский мажорно радировал в Лондон:

«Прибыл в район Варшавы. Созвал заседание Совета министров (подпольного) и комитета Главного совета Национального единства. Прошу немедленно и постоянно высылать подробную информацию о результатах конференции трех в Ялте».

И опять, как после разгрома восстания, Янковский, Бень, Багинский и прочие оказались в подваршавских поселках: Брвинове, Подкове Лесной, но центр находился в Миланувке — этом, как позднее точно выразился один советский офицер, «маленьком Лондоне». Это местечко совсем недалеко от Варшавы, сразу же за Прушковом, где немцы устроили концлагерь для участников Варшавского восстания и жителей города.

Именно там — в Миланувке — на Грудовской улице находился бар «У актрис», где собирались польские подпольщики самой разнообразной политической окраски. Этот клуб не прекратил своего существования и после прихода советских войск. Понятно, что он стал сразу же активно разрабатываться и советскими, и польскими спецслужбами.

В это время стали приходить политические новости из Лондона. И первой информацией был подписанный Арцишевским и Березовским протест против решений Ялтинской конференции глав трех держав.

Получив такое сообщение, польские министры-подпольщики устроили свое совещание. В течение четырех дней они обсуждали полученную новость в Подкове Лесной, собрав представителей всех подпольных партий.

Сохранился протокол этих совещаний, насчитывающий несколько десятков страниц. (Он был опубликован в Париже только в 1987 году, в эмигрантском журнале «Исторические тетради». В Польше он известен лишь небольшому количеству историков, до публичной информации это не допускалось — слишком глупо и по-детски выглядели составители этого документа — подпольные польские псевдоправители.)

Но ознакомиться с этим протоколом интересно. Он дает совершенно ясное представление о менталитете и образе мыслей польских политиков того времени. Они словно законсервировали себя в периоде санации, и совершенно не видели того, что производит вокруг них, куда идет страна.

Первым делом, конечно, Янковский зачитал депешу, поступившую из Лондона. Там содержалось предоставление полномочий для представителей страны на ведение переговоров «с представителями Советов, если они об этом попросят».

Комментируя постановления Ялтинской конференции, делегат правительства заявил, что их содержанием «является принятие во внимание люблинского правительства и игнорирование правительства в Лондоне — тем самым взятие под сомнение нашего юридического статуса».

По его мнению, появился принципиальный вопрос выработки отношений к принятым в Ялте решениям: «Нашим решением может быть только признание или непризнание (…) Надо совместно рассмотреть весь спектр вопросов. Нам неизвестны мотивы, по которым правительство не признает решений Крымской конференции».

А у лидера людовцев Багинского был уже готов проект постановления в семи пунктах. И в первом же пункте значилось: «Совет вынужден выразить согласие» на постановления Ялты. И дальше — что на пост премьера Временного правительства национального единства должен быть назначен Миколайчик.

Выступление Янковского и заявление Багинского привели к тому, что обсуждения затянулись на весь первый день заседания. Но решались и практические вопросы.

Пужак первым делом выдвинул предложение о том, чтобы в будущем членам правительства Национального единства выплачивать суточные в размере 75 американских долларов в месяц и одноразово 100 долларов на одежду.

В связи с этим определили бюджет на январь, февраль и март на подобные и прочие расходы в размере 1600 долларов ежемесячно. Деньги у польских подпольщиков были, и они прекрасно понимали, что в данной обстановке пришло время их делить.

Проголосовав за это, все с облегчением завершили первый день заседаний. Самое важное дело в тот день было сделано. Поляки всегда были весьма практичны.

На следующий день делили посты. Пужак решительно требовал включения лондонцев в правительство Национального единства.

Много было разговоров, но внимание всех привлекло выступление Окулицкого, сказавшего: «Сейчас борьба идет за то, будет ли Польша инструментом в советских руках, или этого удастся избегнуть». И добавил, что «в Ялте к Польше отнеслись не как к союзному государству, а как к покоренному». А, развивая свою мысль, заключил: «Следует подумать, как будет выглядеть практически выполнение крымских постановлений, поскольку это может быть очень много, или англосаксонский Пилат умоет руки. Только ознакомившись с выполнением, можно выработать мнение, и именно так я понимаю высказывание согласия подпольной Польши на принятие участия в переговорах с Советами».

«Но переговоры, — повторял он, — могут оказаться комедией, следует поэтому соединить все национальные силы и держать их мобилизованными для «той долгой борьбы, которую еще предстоит вести». Показателем, критерием принадлежности к этому лагерю должно быть желание борьбы с влиянием НКВД». Распорядителем и представителем такой силы должен быть Миколайчик «ввиду его связей с англосаксами и его популярностью в стране».

Лишь на третий день совещания, после долгих споров и согласований, утвердили следующую резолюцию:

«1. Совет Национального единства высказывает убеждение, что предпринятые без участия и согласия Польского государства решения Крымской конференции еще до наказания Германии навязывают Польше, которая первой в мире предприняла борьбу с гитлеризмом за свою свободу и других, новые неизмеримо тяжелые и несправедливые жертвы.

Совет Национального единства, решительно протестуя против односторонности решений конференции, вынужден подчиниться им, желая видеть в них в сегодняшней реальности возможность спасения независимости Польши, избежания дальнейшего уничтожения народа и создания основ организации собственных сил и для ведения будущей самостоятельной польской политики, направленной на создание мира в Европе, экономическое возрождение разрушенной страны и перестройки общественно-экономичесих отношений в Польше в духе действительной свободы и демократии.

Совет Национального единства желает еще через эту свою болезненную для польского народа позицию, заявить о своем желании договориться с восточным соседом и завязать с ним постоянные, дружественные, мирные отношения.

2. Исходя из этой позиции, Совет Национального единства поступает так в уверенности, что как западные союзники Польши, так и СССР, во имя признанной ими Атлантической хартии и демократии признают подлинную независимость Польского государства, а СССР воздержится от всякого вмешательства во внутренние дела Польши и создаст условия для того, чтобы Временное правительство Национального единства было правительством на самом деле независимого Польского государства и имело полную возможность проведения выборов и исполнения власти в условиях действительной свободы и демократии с исключением всякого давления чуждых сил.

3. Совет Национального единства выражает убеждение, что окончательное установление границы между Польшей и СССР наступит путем непосредственных переговоров между этими государствами или же на мирной конференции; зато западная граница Польши будет передвинута до Нысы-Лужицкой и Одры, а на севере включит Восточную Пруссию.

4. Совет Национального единства выражает уверенность, что общей форме решений Ялтинской конференции о соглашении договоренности «с представителями демократий в стране и за границей» будет придано конкретное содержание в виде договоренности по вопросу создания Временного правительства национального единства с Советом Национального единства в стране и с правительством и Национальным советом в Лондоне.

Совет единства как представитель подпольной Польши заявляет о своей готовности вступить в переговоры по этому вопросу. Совет Национального единства выражает мнение, что на пост премьера Временного правительства Национального единства должен быть назначен Станислав Миколайчик, как человек, имеющий доверие широких масс польского народа и гарантирующий удержание в реальной форме союза Польши с западными союзниками и возможность достижения договоренности с СССР.

В связи с вышесказанным Совет Национального единства ожидает предоставления возможности непосредственных переговоров подпольного движения с государственными органами в Лондоне и его представителями в эмиграции».

Как видим, в отличие от правительства (эмигрантского, в Лондоне), Совет Национального единства не отметает с ходу ялтинских решений, хотя выступил с предложением участия правительства Арцишевского в работе по созданию Временного правительства Национального единства, что не только совершенно отличалось от принятых в Ялте решений, но оставалось в противоречии с намерениями англосаксов, не говоря уже о Советском Союзе.

Эта запись была успехом Пужака, энергично поддержанного Янковским. Багинскому удалось, несмотря на сопротивление руководителя ППС, ввести в текст решение, однозначно сформулировавшее поддержку Миколайчика как кандидата в премьеры будущего правительства.

Принятое решение Янковский немедленно переслал в Лондон, чтобы правительство Арцишевского вручило его кабинетам Британии и США, а также Миколайчику.

Только это уже не имело никакого смысла. Бумажка так и осталась никчемной бумажкой.

18 января эмигрантское правительство послало Янковскому в Польшу сообщение, что правительство «имеет право от имени Речи Посполитой вести в рамках этого меморандума (выработанного 18 же января) переговоры с советскими властями, если советские власти к ним обратятся».

Это был первый сигнал, первая заявка на лидерство в политике при новых условиях. «Польский» Лондон должен был понять, что его монополия на власть подходит к концу.

В Польше сразу же приступили и к практическим шагам. 22 января 1945 года комендант АК радомско-келецкого округа полковник Я. Зентарский дал следующее распоряжение своим подчиненным: «В изменившихся условиях новой оккупации нашу деятельность мы должны направить на восстановление независимости и охрану населения. С этой целью следует использовать все возможности легальной деятельности, стараясь захватить все сферы жизни Временного люблинского правительства. Сохранять маленькие, хорошо законспирированные штабы и всю радиосеть (…) обо всем этом не должны знать даже прежние соратники. Инструкции для новой работы вы получите».

Важную информацию передал 21 февраля членам Совета генерал Окулицкий. Он сообщил, что имеются «попытки навязать с ним контакты со стороны маршала Жукова».

Действительно, пока шли дебаты, на контакт с лидерами «подпольного государства» — кандидатами в состав будущего правительства — вышли представители командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Г. Жукова. Последовало предложение о встрече для разрешения проблемы деятельности АК в тылах Красной Армии. Пока только об этом.

Поначалу лидеры подполья отказались от такой встречи. Но через несколько дней их решение почему-то изменилось.

Они ответили на письмо начальника оперативной группы НКВД в Радоме гвардии полковника Пименова от 6 марта 1945 года, адресованное Делегату правительства Я. Янковскому и командующему Армией Крайовой генералу Л. Окулицкому с предложением провести переговоры с генерал-полковником Ивановым (псевдоним И.А. Серова, зам. наркома внутренних дел СССР), представителем командования 1-го Белорусского фронта.

В письме заключались гарантии абсолютной личной безопасности для польских участников переговоров.

В Лондон 11 марта пошла радиограмма польского подполья, уведомлявшая о предложении Пименова и решении руководства подполья, уполномочивающего Я. Янковского вести переговоры с «комиссией трех».

Первая встреча Я. Янковского с Пименовым состоялась 17 марта в г. Прушкове, неподалеку от Варшавы. Затем с Пименовым беседовали представители политических партий. Проходили обсуждения программы будущей встречи с генералом Ивановым. Рассматривался и вопрос организации перелета представителей подполья в Лондон «для согласования действий с правительством, политическими деятелями и Миколайчиком».

Через три дня, 20 марта, Янковский получил от Пименова уведомление о том, что генерал Иванов прибудет в ближайшие дни, и он имеет полномочия Советского главнокомандования, «куда входит с согласия Сталина», обеспечить полякам самолет для перелета в Лондон.

Следующая встреча Янковского и Пименова состоялась 21 марта. Обсуждались чисто рабочие моменты: планируемая на 27 марта встреча Янковского, Окулицкого и председателя Совета Национального единства Пужака с Пименовым, широкое обсуждение 28 марта всех проблем между генералом Ивановым и представителями польского подполья. А на следующий день — 29 марта — польская делегация из 12 человек полетит на советском самолете в Лондон.

Однако 27 марта все пошло иначе, чем было запланировано. Янковский, Окулицкий и Пужак, прибывшие в небольшой домик по адресу: Прушкув, ул. Пенцинска, д 3, были поставлены в известность, что никакой конференции или переговоров здесь, на месте, не будет, а вся их делегация полетит не сразу в Лондон, а через Москву, где и будет окончательно решен вопрос о перелете в Лондон.

На следующий день эти трое были вывезены в Москву, а остальные тринадцать летели следующим самолетом. И не для переговоров они попали в Москву. Всех разместили в камерах внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке.

Интересно, попал ли Окулицкий в свою старую камеру?

Все происшедшее стало результатом успешно проведенной НКВД операции под криптонимом «Изъятие». Во внутренних документах чекисты называли это «оперативно-чекистскими мероприятиями».

Как же готовилась и проходила эта акция, каковы были итоги первых допросов, какую информацию получило советское руководство и как ее использовало?

В период освобождения от немецкой оккупации всей территории Западной Украины и Западной Белоруссии местные силы Армии Крайовой приступили к реализации составленного в Лондоне плана восстания «Буря», а местные делегаты лондонского правительства — тоже по инструкциям эмигрантского правительства — попробовали объявить себя представителями законной власти.

В Люблине такой окружной «делегат», появившись буквально ниоткуда, объявил себя «новым люблинским воеводой».

Новые польские власти, представители комитета Национального освобождения, посмотрели на этого пана как на некий экспонат и просто сказали ему по-русски и весьма ласково: «Пшел вон, дурак!» И добавили еще пару слов. В подобных случаях поляки предпочитают выражаться по-русски. И лондонца как ветром сдуло.

Но дело на этом не закончилось. Подобные самозванцы появились и в Замостье, Жешове, Тарнобжеге, Перемышле, Ланьцуте.

Самым активным и бойким был «делегат» в Белостоке. Но «деятельность» этих господ везде кончалась одинаково — их просто вышвыривали вон.

Легкость, с которой удалось избавиться от «лондонцев», поначалу вскружила голову представителям новой власти. Им показалось, что весь народ уже на их стороне, но это было не так. Приказ о разоружении отрядов АК был воспринят во многих частях негативно, и в августе — сентябре 1944 года некоторые подразделеня АК так и остались в лесах.

Владислав Гомулка, тогда секретарь ЦК Польской рабочей партии, считал, что в условиях, когда часть Польши была уже освобождена, когда возникла возможность создать свою армию и этим увеличить усилия в борьбе с гитлеровской Германией, и когда начались объявленные ПКНО преобразования — главным образом в сельском хозяйстве, для новой власти создались реальные перспективы широкой общественной поддержки, а значит — ограничение влияния подпольных сил.

Опережая события и игнорируя реальное развитие ситуации, Гомулка 5 сентября 1944 года вещал на совещании актива своей партии: «Не время сейчас сводить партийные счеты, карать следует только преступников, не отталкивать другие группировки и сказать им — да, хотя вы вели и неправильную, плохую политику, мы вас не отталкиваем, а приглашаем к сотрудничеству, к строительству демократической Польши. (…) Ведя такую политику, (…) мы можем оторвать от реакции массы, которые еще находятся под ее влиянием. Это трудная задача, но мы должны ее выполнить». Однако все это оказалось лишь прекрасными мечтаниями.

Одним из проявлений деятельности АК стала организация массового дезертирства из польской армии. К примеру, почти весь личный состав 31-го пехотного полка 7-й дивизии 2-й Армии Войска Польского, перестреляв советских офицеров-инструкторов, дезертировал 13 октября. Это произошло как раз во время визита в Москву премьер-министра польского эмигрантского правительства С. Миколайчика.

Факт этого дезертирства особенно нервировал Сталина. Он прямо заявил Беруту, что «при оценке сил противника» поляки ввели в заблуждение его и самих себя.

«Сейчас, — говорил он, — надо бороться с противником, а не выступать в защиту АК. На АК мы армию не построим».

И уже 30 октября ПКНО издал Декрет об охране государства, который ввел суровые кары — вплоть до смертной казни — за преступления, совершенные против государства, саботаж и диверсии, в том числе и за владение радиоприемниками и недонесение о действиях, признанных преступными.

В Лондон стали поступать сведения — еще со второй половины 1944 года — о репрессиях против АК и деятелей подпольного государства.

(Лондонскому правительству очень хотелось иметь свое государство, пусть даже и подпольное. Эта мысль настойчиво и долго муссировалась во всех устных и письменных сообщениях и выступлениях и после окончания войны, и сегодня новое поколение польских историков с пеной у рта отстаивает такую формулировку, подчеркивая тем самым значимость лондонских господ в потертых фраках из «польского гетто».)

В Лондон массово пошла информация о «терроре» против членов АК и подпольного государства, о малом влиянии люблинского правительства.

Однако заместитель начальника штаба главного вождя генерал С. Татар в депеше к генералу Л. Окулицкому (после поражения Варшавского восстания и ухода в плен генерала Коморовского он исполнял обязанности командира АК) оценивал 10 декабря 1944 года, что «действия ПКНО, несмотря на отсутствие общего сотрудничества с общественностью, показывают определенные достижения, такие как восстановление школьного образования, введение сельскохозяйственной реформы, что в соединении с общей усталостью населения ведет к постепенному ослаблению отпора и даже грозит полным его исчезновением».

Татар писал это сообщение в новых политических условиях «польского» Лондона. Уже в течение двух недель правительства Миколайчика не существовало.

27 декабря 1944 года Сталин сообщил Рузвельту о скорой возможности преобразования ПКНО во Временное правительство, и 31 декабря Крайова Рада Народова приняла указ о создании Временного правительства Польской Речи Посполитой. Уже 4 января 1945 года это правительство было признано СССР, первым польским послом в Москве стал З. Модзелевский.

Арцишевский из Лондона «решительно протестовал».

Но в Польше на этот протест не обратили внимания, там были озабочены совсем иным: как относиться к Советскому Союзу и что сделать с аппаратом подпольного государства?

На фоне развивающихся мировых событий лондонское правительство приняло решение отступить от принципов, заключенных в декларации от 29 августа, но сделало это «под условием, что достигнутые результаты будут более благоприятны, чем линия Керзона и будут иметь поддержку союзников».

И далее Комиссия Глувна Совета Национального единства решительно заявляла: «Пограничный компромисс на востоке должен быть заключен только в соединении с гарантированным возвращением Восточной Пруссии, Данцига и земель на Западе, оторванных от Отчизны, а также гарантированием полной суверенности и независимости польского государства».

Словом, шло постепенное примирение с реальностью.

Это было уже близко к позиции Миколайчика, а не Арцишевского. И это было первым шагом к переговорам с советскими военными властями.

Наконец 18 января на своем заседании эмигрантское правительство приняло решение и сообщило в Польшу делегату Янковскому, что «от имени Речи Посполитой он имеет право вести в рамках меморандума переговоры с советскими властями, если советские власти к ним, властям крайовым, обратятся».

Это сообщение поступило в Польшу 19 января 1945 года, за несколько недель до начала ялтинских переговоров трех стран и за 50 дней до письменного приглашения от полковника Пименова на переговоры. И через неделю после начала большого советского наступления.

А еще 10 января 1945 года Окулицкому была послана депеша от генерала Татара следующего содержания: «Польша не располагает достаточной силой, несмотря на огромный вклад в борьбу союзных народов в их борьбе против Германии, она стала предметом политики великих держав и в своих политических действиях не упреждает, а постоянно идет в хвосте событий».

Что ж. Это было явное предложение деятелям в Польше проявлять инициативу и брать все в свои руки. И все это все больше соответствовало линии Миколайчика.

12 января 1945 года началось мощное наступление войск Красной Армии, в рядах которой были и солдаты Войска Польского.

За два дня до этого наступления (10 января) Окулицкий подписал депешу в Лондон о финансовом положении АК. Сообщал, что в его распоряжении 2 миллиона долларов в банкнотах и 25 тысяч долларов золотом. Тогдашний курс обмена составлял за бумажный доллар 180 злотых (до войны даже за бумажный доллар давали 4 злотых, а уж при оккупации золотая двадцатидолларовая монета, естественно, обменивалась по более высокому курсу). Так что денег у польских подпольщиков хватало.

Но Окулицкому этого казалось недостаточно. Он скрупулезно перечислял предстоящие расходы: «на военную работу ежемесячно необходимо 60 млн злотых, на опеку над семьями убитых, раненых, заключенных и находящихся в плену солдат АК, а также над ранеными и инвалидами — 45 млн ежемесячно. На работу организации «Не» на двухлетний период следует разместить в Польше два миллиона долларов в банкнотах и сколько можете «червонцев».

Всего он требовал переслать около 6 млн долларов. Из этого следовало, что, предвидя передвижение фронта, он хотел развивать работу организации «Не» по крайней мере в течение двух лет.

Поскольку эмигрантское правительство в Лондоне не приняло ялтинских решений, Москва не стала иметь с ним дело, и основными претендентами на вхождение в состав нового правительства стали лидеры «подпольного государства», находившиеся в Польше. Их это очень устраивало, появился шанс.

Безусловно, включение людей из пролондонского подполья и обеспечение их участия в будущем коалиционном правительстве шло вразрез с интересами советской стороны. Ведь это означало появление в правительстве опасного и сильного конкурента польским коммунистам, который бы имел в обществе большее влияние, чем они.

Поэтому советской стороной были приняты свои меры.

22 марта 1945 года на стол народного комиссара внутренних дел СССР Л. Берии легло донесение советника НКВД при министерстве общественной безопасности Польши И. Серова, касающееся вступительных зондажных бесед с эмиссаром эмигрантского правительства на территории Польши Я. Янковским и руководителями подпольных политических партий.

Это было начало операции «Изъятие». Недавно рассекреченное донесение по этому делу стоит того, чтобы привести его полностью:

«Варшава. Ранее 23 марта 1945 года

(датируется по времени рассылки документа).

В целях изъятия находящегося на нелегальном положении вице-президента Лондонского эмигрантского правительства (ошибка составителя документа, следует писать: вице-премьера) Польши ЯНКОВСКОГО (он же главный делегат эмигрантского правительства на территории Польши), а также руководителей основных подпольных политических партий, на которые опирается эмигрантское правительство, как-то: «Стронництво Людове», «Стронництво народовых демократов» (Так в тексте. Правильно: Строннництво народове), «Стронництво праци», «Стронництво демократичнее» и «ППС», нами была разработана легенда встречи с вице-президентом ЯНКОВСКИМ для предупреждения его и организации АК о прекращении различного рода диверсионных действий в тылу фронта.

После переданного предупреждения Янковский просил организовать встречу с представителем командования фронта для дачи объяснений по этим вопросам. Нами было дано согласие.

17 марта ЯНКОВСКИЙ явился в наш адрес, где ему был предъявлен ряд обвинений в продолжающихся диверсиях со стороны АК, несмотря на существующий приказ о «роспуске» «Армии Крайовой».

ЯНКОВСКИЙ пытался оправдаться и в заключение выдвинул вопрос о выходе из подполья всех политических партий, на которые опирается его правительство. При этом ЯНКОВСКИЙ заявил, что он может организовать встречу руководства этих политических партий с представителями командования фронта, которое может содействовать в их намерении выходить из подполья.

По нашему указанию начальник Радомской оперативной группы полковник ПИМЕНОВ провел встречу с представителями трех следующих политических партий: «Стронництво людове», от которой явился президент подпольной партии профессор БАДИНСКИЙ (Так в тексте. Следует читать: Багинский), член президиума этой партии польский судья БЕНЬ Адам и польский адвокат НЕЖВИЦ Станислав (Так в тексте. Речь идет о Ст. Межве); от «Стронництво праци» — президент партии профессор ХОТИНСКИЙ (Так в тексте. Правильно: Хачинский) и секретарь ЦК этой партии УРБАН (Так в тексте. Правильно: Урбанский); от «Стронництво народных демократов» член президиума доктор политических наук ЯСЮКОВИЧ и член президиума ПОПЛАВСКИЙ (президент и заместитель президента этой партии нами ранее были арестованы).

На этих встречах было выяснено, что руководство этих политических партий имеет желание выйти из подполья, но боится репрессий со стороны Люблинского правительства и просит командование фронта содействовать в этих намерениях. При этом они обязались публично объявить о выходе из подполья и одновременно с этим выведут из подполья членов партии, находящихся ними в отрядах АК.

По вопросу состава нового правительства, в соответствии с решениями Крымской конференции, представители партии «Стронництво людове» выдвигают на должность президента Польши ВИТОСА Винцента и премьер-министра — МИКОЛАЙЧИКА.

Представители партий «Стронництво народове» и «Стронництво праци» поддержали эти кандидатуры, одновременно заявляя, что они будут также выдвигать и своих представителей; на это им было заявлено, что этот вопрос не относится к нашей компетенции, поэтому мы не вступаем в его обсуждение.

Вчера на встрече тов. ПИМЕНОВА с вице-президентом ЯНКОВСКИМ был «разработан план предстоящих встреч с представителями политических партий».

Этот план рассчитан на изъятие руководства пяти политических партий, входящих в состав подпольного правительства, вице-премьера ЯНКОВСКОГО, а также изъятие представителей партий, составляющих подпольную «Раду едности народовой.

(Из всего этого документа, в особенности из двух его последних абзацев, вытекает совершенно определенный вывод: встреча и изъятие польских подпольщиков планировалось с согласия Янковского. Возможно, он думал этим способом избавиться от политических конкурентов. Кто скажет?)

Сегодня по этой комбинации было проинформировано польское правительство (БЕРУТ и ОСУБКА-МОРАВСКИЙ), которые высказали просьбу пока не арестовывать представителей перечисленных политических партий и дать возможность им (БЕРУТУ и ОСУБКА-МОРАВСКОМУ) проконсультироваться с соответствующими инстанциями (Москвой) на предмет организации переговоров с представителями этих политических партий с тем, чтобы в отношении некоторых из них дать согласие на включение в состав правительства или привлечение к руководящей работе.

В основном БЕРУТ формулировал свои позиции так:

1. ЯНКОВСКОГО, МИКОЛАЙЧИКА, ВИТОСА и других они считают виновниками братоубийственной борьбы польского народа (Варшавское восстание и противодействие организованным мероприятиям ПКНО в Польше), а потому считают правильным привлечь их к ответственности за эти преступления.

2. Часть представителей этих политических партий, не провинившихся перед польским народом, БЕРУТ считает возможным и целесообразным привлечь к работе Временного польского правительства, выявляя этим из подполья членов партий.

ОСУБКА-МОРАВСКИЙ поддерживает выдвинутую БЕРУТОМ позицию.

Со своей стороны считаю, что будет правильным под предлогом проведения переговоров собрать представителей всех партий в определенном месте, взять их под охрану, после чего дать возможность БЕРУТУ и МОРАВСКОМУ провести с ними переговоры, после которых решить вопрос об аресте или частичном освобождении.

Прошу Ваших указаний.

Серов».

Какие же указания были получены из Москвы? Лучше всего на этот вопрос отвечает документ, датированный 27 марта 1945 года, за подписью того же Серова:

«Г. Варшава, 27 марта 1945 г.

Совершенно секретно

Продолжая развивать легенду предстоящей встречи с представителями подпольных организаций АК и политических партий, действующих на территории Польши от имени лондонского эмигрантского правительства, сегодня, в соответствии с Вашими указаниями, нами были задержаны:

1. Вице-президент (та же ошибка составителя документа, следует писать: вице-премьер) польского эмигрантского правительства, он же главный делегат на территории Польши — ЯНКОВСКИЙ.

2. Президент «Рады едности народовой» ПУЖАК, он же председатель подпольной польской партии социалистов (ППС).

«Рада едности народовой» создана лондонским эмигрантским правительством как руководящий совет от представителей всех подпольных политических партий.

3. Исполняющий обязанности военного министра польского эмигрантского правительства — бригадный генерал ОКУЛИЦКИЙ, он же главный комендант «Армии Крайовой», псевдоним «Недзвядек».

На завтра имеется возможность собрать полностью всех членов «Рады едности народовой».

Прошу Ваших дальнейших указаний.

И. Серов».

Как же был организован и проходил арест польского подпольного правительства? На этот вопрос отвечает подробный отчет Серова, датированный тем же 27 марта.

«Проводя комбинацию по изъятию подпольного руководства АК, нами было установлено, что на территории Польши по указанию лондонского эмигрантского правительства создана подпольная «Рада едности народовой», которой предоставили права польского парламента.

В состав «Рады едности народовой» входило по 2–3 представителя от каждой подпольной политической партии. Президентом «Рады едности народовой» был избран генеральный секретарь ППС ПУЖАК, член ППС с 1902 года с высшим юридическим образованием.

ПУЖАК, начиная с 1919 года, бессменно избирался депутатом польского сейма. В течение последних 17 лет ПУЖАК являлся генеральным секретарем ППС.

Кроме того, на территории Польши существует также Совет министров, который состоит из 4-х министров лондонского эмигрантского правительства. Совет министров возглавляет вице-премьер лондонского эмигрантского правительства ЯНКОВСКИЙ, инженер-химик по профессии, в прошлом состоял в партии труда и принимал активное участие в профессиональном движении.

ЯНКОВСКОГО хорошо знают МИКОЛАЙЧИК и АРЦИШЕВСКИЙ, и до последнего времени ЯНКОВСКИЙ получал от АРЦИШЕВСКОГО руководящие указания по работе в подполье, имея с ним радиосвязь.

Как нами установлено, на последнем заседании Совета министров состоялось решение, которым на главного коменданта «Армии Крайовой» бригадного генерала ОКУЛИЦКОГО, псевдоним «Недзвядек», возложено исполнение обязанностей военного министра Польши.

Основные подпольные политические партии: ППС, Стронництво людове, Стронництво праци (труда), народные демократы и Стронництво демократично, также принимали активное участие в мероприятиях, проводимых лондонским эмигрантским правительством и входят в «Раду едности народовой» и в Совет министров.

Учитывая, что перечисленные подпольные органы и партии приступили к организованным мероприятиям, противодействуя Временному польскому правительству, нами, в соответствии с Вашими указаниями, были приняты меры к изъятию основных руководителей подпольных организаций.

Нам удалось установить непосредственную связь с вице-премьером ЯНКОВСКИМ под предлогом предупреждения его о прекращении диверсий и иных враждебных действий в тылу 1-го Белорусского фронта. После этого предупреждения ЯНКОВСКИЙ, желая оправдаться, просил организовать ему встречу с командованием фронта. При этом ЯНКОВСКИЙ заявил, что он может собрать представителей подпольных политических партий, которые имеют желание определить свои позиции в связи с создавшейся в Польше обстановкой, и просят командование фронта оказать содействие в выходе из подполья, гарантируя им безопасность со стороны Временного польского правительства.

В связи с этим нами коротко проинформированы БЕРУТ и МОРАВСКИЙ.

Как нами установлено, последние в свою очередь рассказали членам ЦК ППС, хотя и были предупреждены о неразглашении.

Как уже докладывалось, сегодня, 27 марта, состоялась «предварительная встреча» нашего представителя с ЯНКОВСКИМ, ПУЖАК и ОКУЛИЦКИМ, которые после краткой беседы были под предлогом проведения переговоров с командованием доставлены к нам.

Нами установлено, что эти лица пришли одни без охраны и оружия, заявив оставшимся на месте жительства участникам, что они едут по деловым вопросам к военному командованию. Одновременно с этим предупредили основных депутатов «Рады едности народовой» о необходимости явки на «совещание» в гор. Пружков (Так в тексте. Следует читать: Прушков) близ гор. Варшавы, где они также будут присутствовать. Таким образом, их исчезновение не вызовет подозрений.

Завтра, 28 марта, все депутаты «Рады», а также и приехавшие с ними, в соответствии с Вашими указаниями, будут отведены к месту «совещания».

Количество участников «совещания», которые будут изъяты, сообщим дополнительно.

Нами также строго предупреждены о неразглашении указанной комбинации оперативные работники, принимавшие в ней участие.

БЕРУТУ и МОРАВСКОМУ было заявлено, что переговоры с ЯНКОВСКИМ не удались. ЯНКОВСКИЙ и другие скрылись и у нас имеются предположения, что их кто-то предупредил о возможном задержании.

О последующем буду докладывать.

Серов».

О том, что последовало, рассказывает донесение Берии Сталину и Молотову от 29 марта 1945 года.

«Совершенно секретно

НКВД СССР докладывает, что 28 марта с. г. в Польше дополнительно арестованы председатели подпольных политических партий, члены президиума «Рады едности народовой» и некоторые министры польского эмигрантского правительства:

Вице-президент «Рады едности народовой» Звежинский Александр, председатель подпольной организации партии «Стронництво народове, член этой партии с 1925 года;

вице-президент «Рады едности народовой» Багинский Казимир, председатель подпольной организации партии «Стронництво людове», член этой партии с 1915 года, с высшим образованием, по профессии журналист;

секретарь «Рады едности народовой» Урбанский Франтишек, член подпольной организации партии «Стронництво праци», по профессии журналист;

председатель подпольной организации партии «Единство демократично» Чарновский Евгений, с 1939 года являлся одним из организаторов этой партии, с высшим образованием;

председатель подпольной организации партии «Стронництво праци» Хацинский Иосиф, член этой партии с 1940 года, с высшим юридическим образованием;

заместитель председателя и член главного управления подпольной организации партии «Единство демократично» Михаловский Станислав, с высшим юридическим образованием;

член президиума подпольной организации партии «Стронництво народове» Стыбульский Збигнев (правильно — Стыпулковский Збигнев), член этой партии с 1925 года, с высшим юридическим образованием;

член главного управления подпольной организации партии «Стронництво людове» Кобылянский Казимир, с высшим образованием (инженер-механик);

член президиума подпольной организации партии «Стронництво людове» Мержва Станислав (правильно — Межва Станислав), член этой парии с 1930 года, с высшим юридическим образованием;

министр юстиции, просвещения и земледелия подпольного Совета министров польского эмигрантского правительства Бень Адам, с высшим юридическим образованием, член президиума подпольной организации партии «Стронництво людове», член этой партии с 1921 года;

министр финансов и контроля подпольного Совета министров польского эмигрантского правительства Ясюкевич Станислав (правильно — Ясюкович Станислав), доктор политической экономии, член президиума подпольной организации партии» Стронництво народове», член этой партии с 1905 года;

директор информации Домбковский Юзеф, с высшим образованием, по профессии издатель литературы. (В списке арестованных по процессу шестнадцати не значится. Возможно, речь идет о Юзефе Стемлере — псевдонимы — Домбский Юзеф, «Ян»).

Арестованные доставляются в Москву.

Народный комиссар внутренних дел

Союза ССР

Л. Берия».

О предварительных результатах следствия по делу арестованных членов подпольной Крайовой Рады министров Берия и Меркулов незамедлительно докладывали в Кремль.

«4 апреля 1945 года

Тов. Сталину

Тов. Молотову

Докладываем предварительные результаты следствия по делу арестованных поляков, проводивших вражескую работу в тылу Красной Армии на территории Польши.

По делу арестовано 16 человек. Список арестованных прилагается.

Допросами арестованных установлено, что работой подпольных организаций на территории Польши руководил созданный в 1943 году подпольный совет министров «Крайова рада министров». Председателем «Крайовой рады министров» является заместитель премьер-министра лондонского правительства — Янковский Ян-Станислав Иосифович, с пребыванием в Польше.

Янковский имел постоянную радиосвязь с лондонским правительством, от которого получал директивы по работе в Польше, денежные средства, оружие и боеприпасы.

В состав «Крайовой рады министров» в качестве заместителей Янковского были назначены: Бень А.В., член президиума крестьянской партии «Стронництво людове». Ясюкевич С.И. (правильно — Ясюкович), член президиума партии национал-демократов «Стронництво народове» и Пайдак А.Ю., член Краковского окружного комитета ППС (арестованы).

Нелегальный аппарат совета министров состоял из семи следующих департаментов: внутренних дел, информации и пропаганды, финансов, социального обеспечения, труда, культуры и сельского хозяйства.

В конце 1943 года Янковский по указанию лондонского правительства, создал подпольный парламент, т. н. совет национального единства — «Раду едности народовой», в который были привлечены представители партий: «Стронництво людове» (Крестьянская партия), «Стронництво народове» (Партия национал-демократов), «Стронництво праци» (Партия труда) и ППС (социалисты).

Председателем «Рады едности народовой» был избран генеральный секретарь ППС Пужак Казимир Войцехович.

После освобождения Красной Армией Польши от немецко-фашистских захватчиков подпольный совет министров и совет национального единства продолжали оставаться на нелегальном положении, и повели вражескую работу против Временного польского правительства и Красной Армии.

Подпольный совет министров руководил деятельностью «Армии Крайовой», командующим которой, после сдачи в плен немцам в Варшаве Бур-Комаровского (правильно — Бур-Коморовский), был назначен заместитель Комаровского — бригадный генерал Окулицкий Леопольд Блажевич.

По вопросу своей нелегальной работы в Польше арестованные дали следующие показания[2]:

1. Янковский Ян-Станислав Иосифович

На допросе Янковский заявил протест против своего ареста и выдвинул требование — сообщить о задержании членов подпольного польского правительства тов. Молотову, выделенной Крымской Конференцией «Комиссии трех», а также лондонскому правительству в лице Арцишевского и бывшего премьер-министра Миколайчика.

Янковский показал, что после назначения его заместителем премьер-министра лондонского правительства деятельность подпольного совета министров направил против Польского Временного правительства, которое с его точки зрения не является законным. Янковский заявил, что «сторонники лондонского правительства Польши не могут признать законность существующего в Польше Временного правительства, которое держится у власти силой Красной Армии и не является выразителем воли польского народа».

«Мы, — заявил Янковский, — не желаем, чтобы Польша была 17-й республикой СССР, мы хотим свободы и будем за нее бороться».

2. Пужак Казимир Войцехович

Пужак показал, что по своей нелегальной работе в Польше он был связан по радио с польским эмигрантским правительством в Лондоне, в частности, с бывшим премьер-министром Миколайчиком, а после его ухода в отставку — с Арцишевским и вице-премьером Яном Квапинским, он же председатель секции ППС за границей.

Пужак показал, что польское правительство в Лондоне, прежде чем принять какое-либо решение, запрашивало мнение подпольного парламента — «Рады едности народовой» по соответствующим вопросам.

На следствии Пужак заявил, что Временное правительство Польши он считает незаконным и с его руководителями согласился бы сотрудничать лишь в случае переизбрания их на основе польской конституции 1935 года.

3. Бень Адам Валентинович

Бень показал, что в 1943 огоду работал при немцах судьей по польским гражданским делам в Варшаве, был введен в состав подпольного совета министров.

В начале 1945 года, до опубликования решений Крымской Конференции, премьер-министр польского лондонского правительства Арцишевский выдвинул перед подпольным советом министров предложение о вступлении в переговоры с советским правительством и создания независимой Польши: Арцишевский предлагал при переговорах иметь в виду необходимость обеспечения самостоятельности Польши и недопущения вмешательства Советского правительства во внутренние дела.

После опубликования решений Крымской Конференции от Арцишевского была получена телеграмма с указанием — решения Крымской конференции отвергнуть и ни на какие уступки и соглашения с Советским правительством не идти.

Нелегальное правительство в Польше, обсудив решения Крымской конференции и телеграмму Арцишевского, постановило:

А) Вступить в переговоры с Советским правительством и добиваться компенсации Польше взамен отошедшей к СССР территории за счет Восточной Пруссии и восточной части Германии.

Б) Вести борьбу за самостоятельность Польши и не допускать присоединения ее к Советскому Союзу в качестве союзной республики.

В) Существующее в Польше Временное правительство считать агентурой Москвы.

4. Пайдак Антоний Юзефович

Пайдак показал, что после оккупации немцами Польши он перешел на нелегальное положение и проводил подпольную работу в Краковском воеводстве. В 1943 году Пайдак по предложению генерального секретаря ППС Пужака переехал в Варшаву и от ППС был введен в состав подпольного польского правительства в качестве министра.

Во время восстания в Варшаве Пайдак руководил гражданской администрацией на территории, находящейся под властью «Армии Крайовой».

После освобождения Польши от немецких оккупантов Пайдак продолжал работу в составе подпольного совета министров.

5. Ясюкевич Станислав Игнатьевич

Ясюкевич показал, что в январе 1941 года, проживая в Варшаве легально, был арестован немецкими властями, три месяца содержался под стражей и якобы по ходатайству графа Потоцкого Маврикия, лично знакомого с Герингом, был освобожден.

Как член президиума партии национал-демократов — «Стронництво народове» Ясюкевич в декабре 1943 года был введен в состав подпольного совета министров.

Ясюкевич отказывается назвать участников подполья заявляя, что не желает выдавать их органам Советской власти.

6. Окулицкий Леопольд Блажевич

Окулицкий показал, что в октябре 1943 года он из Италии был вызван в Лондон Соснковским и назначен заместителем командующего «Армии Крайовой» с выездом в Польшу.

Соснковский предложил Окулицкому подготовить до 200 человек офицерского и рядового состава и перебросить их в оккупированную немцами Польшу для проведения разведывательно-диверсионной работы.

В этих целях Окулицкий, с помощью англичан организовал специальную школу в Ираке и в течение 1944 года лица, окончившие эту школу, были переброшены на самолетах в Польшу.

Сам Окулицкий был переброшен в Польшу англичанами в мае 1944 года на самолете из Италии с группой офицеров в количестве 6-ти чел. в качестве заместителя командующего «Армией Крайовой».

Как показывает Окулицкий, он вместе с командующим «Армией Крайовой» Бур-Комаровским[3] руководил варшавским восстанием. После подавления восстания и сдачи Бур-Комаровского в плен немцам, Окулицкий скрылся и решением лондонского правительства был назначен командующим «Армией Крайовой» в Польше.

На допросах Окулицкий ведет себя вызывающе, заявляя, что он арестован незаконно и отказывается давать показания о существующем в Польше подпольи[4].

Л. Берия

В. Меркулов».

Но внезапно настроение Окулицкого кардинально переменилось. Повторилась ситуации 1939 года, когда он письменно заявил НКВД о своей лояльности и желании сотрудничать. 4 апреля 1945 года Окулицкий направил Берии следующее письмо (писал он по-русски, отсюда в тексте имеются полонизмы):

«Вместе с делегатом Жонда (правительства) на крае Янковским и председателем «Рады Едности Народовой» Пужак я явился 27-го марта с. г. по приглашению господина генерала Иванова (псевдоним И. Серова) до советских властей в целях повести разговоры для создания жизни в Польше в духе искренних дружеских польско-советских отношений не только в данном периоде, но и в будущем. Я решил содействовать всеми моими силами для налаживания добрососедских отношений и против действий акций (Так в тексте. По-видимому — аковцев), имеющих намерение помешать этим добрососедским отношениям.

Искренность моих разговоров теперь ограничена моей боязнью, что они могут привести к репрессиям бывших солдат «Армии Крайовой», с которыми я совместно работал.

Если господин министр, как член советского правительства, даст мне гарантию, что никто на основе моих разговоров не будет репрессирован советскими властями за прошлую их деятельность, и если мне будет дана такая возможность в целях ликвидации акций, портящих взаимно польско-советские отношения, я готов с полной искренностью, откровенностью и хорошим желанием вести разговоры по вопросу деятельности «Армии Крайовой».

Окулицкий».

Об этом заявлении поляка стало сразу же известно высшему советскому руководству. Поэтому сразу же была послана записка. В дополнение к сообщению Сталину и Молотову о ходе следствия по делу арестованных руководителей польского подполья Берия и Меркулов сообщали:

«4 апреля с. г. Окулицкий подал на имя Народного Комиссара Внутренних Дел СССР заявление, в котором изъявил желание давать показания о подпольной работе «Армии Крайовой» при условии, если ему будет дана гарантия, что по его показаниям не будут проводиться репрессии в отношении офицеров и солдат «Армии Крайовой» и — если ему будет дана возможность «ликвидации акций, портящих взаимно польско-советские отношения».

Заявление Окулицского прилагается.

Соответствующая работа с Окулицким ведется.

Л. Берия

В. Меркулов».

Интересно привести полностью это письмо об условиях переговоров (по мнению Окулицкого) с советской стороной, которое до сих пор было совершенно неизвестно и по-новому освещает позицию Окулицкого в московском процессе.

Тем временем намеченная и четко спланированная НКВД операция продолжалась. О ее ходе советник НКВД при Министерстве общественной безопасности Польши И.А. Серов докладывал из района расположения частей 1-го Белорусского фронта наркому внутренних дел СССР Л. Берии:

«Не позднее 5 апреля — по дате рассылки

В дополнение к нашим сообщениям по вопросу изъятия основных руководителей подпольных организаций эмигрантского польского правительства, докладываю:

После Ваших указаний об усилении арестов руководителей подпольных организаций, действующих на территории Польши, нам в последних числах февраля месяца с. г. стало известно о существовании на территории Польши известных Вам представителей эмигрантского польского правительства в Лондоне, в связи с чем были приняты меры для установления их места нахождения. В этих целях нами были использованы вышедшие из подполья и легализовавшиеся офицеры «Польской армии людовой».

В первых числах марта нам удалось наладить непосредственную связь с бывшим адъютантом генерала Окулицкого, майором «Вир» (псевдоним), после чего офицеры «Польской армии людовой» из комбинации были выведены и последующего хода переговоров не знают.

Нами также было установлено, что в поселке Милянувка проживает любовница «Вира» — Кущевская Барбара, артистка варшавского Большого оперного театра.

На Кущевскую в варшавской опергруппе были агентурные данные, свидетельствующие о ее связях с главной комендатурой АК. В связи с этим Кущевская нами была арестована.

Майор «Вир», узнав о ее аресте, был обеспокоен ее судьбой, и при очередной встрече с полковником Пименовым очень просил ее освободить, при этом заявил, что если Кущевская будет освобождена, это для аковцев послужит доказательством уверенности в предстоящих «переговорах».

Нами было дано согласие на ее освобождение, но с условием быстрейшей организации встречи с представителями главной комендатуры АК. Одновременно с этим нами была проявлена заинтересованность во встрече также с главным делегатом Лондонского эмигрантского правительства Янковским, с которым организация АК тесно связана и подчиняется ему в своей практической деятельности.

При очередной встрече с «Виром» последний передал, что «Недзвядек» (псевдоним Л. Окулицкого), узнав об участии офицеров «Польской армии людовой» в этих переговорах, выразил недоверие и отказался от встречи, в связи с чем полковником Пименовым была написана краткая записка «Недзвядеку» и Янковскому, в которой, согласно вашим указаниям, предлагалось встретиться с нами как с представителями командования фронта без каких-либо посредников, имея в виду офицеров «Польской армии людовой».

Мотивами для предстоящих «переговоров» были выдвинуты вопросы продолжающихся диверсионно-террористических действий аковцев в тылу фронта. Несмотря на это, как нами впоследствии установлено, «Недзвядек», опасаясь ареста, оттягивал предстоящую встречу под различными предлогами.

Майор «Вир», видя, что нет успеха в «переговорах» и подозревая, что ему не доверяют по линии АК, решил доказать аковцам свою преданность и написал записку ксендзу города Пружкова[5] о том, что он является преданным человеком АК, но так как ему выражено недоверие со стороны АК и Кущевская до сих пор не освобождена, поэтому он не видит иного выхода, как покончить жизнь самоубийством. Написав эту записку, майор «Вир» принял две таблетки окиси никотина (яд), в результате чего произошло сильное отравление.

Нами были приняты меры к спасению жизни «Вира» с тем, чтобы продолжать дальнейшую комбинацию.

После окончания лечения «Вира» в нашем военном госпитале в течение трех дней он поправился и вновь был включен в комбинацию по «переговорам». На аковцев это произвело известное впечатлении. Мы же «Виру» объявили, что как только состоится встреча, освободим Барбару Кущевскую из тюрьмы и передадим ему, гарантируя от дальнейших репрессий.

14 марта в ответ на записку полковника Пименова от Янковского явился вице-директор информации Домбровский Юзеф, который в разговоре прощупывал искренность наших намерений и когда убедился в этом, сразу же предложил провести предварительную встречу Янковского с полковником Пименовым.

17 марта с. г. в обусловленное время встреча полковника Пименова с Янковским состоялась, на которой было установлено, что Янковский по указанию эмигрантского польского правительства в Лондоне создал подпольный совет министров из четырех человек, что он является председателем этого совета и возглавляет всю подпольную деятельность на территории Польши, что существует, так называемая, «Рада едности народовой», опирающаяся на 5 основных подпольных партий, о которых уже сообщалось.

Кроме того, нами была установлена связь помимо Янковского с руководством подпольной партии «Стронництво людове», в частности с Багинским и Адамом Бень.

На первой встрече полковника Пименова с Янковским, последний узнав, что на следующий день должна состояться встреча с руководством подпольной партии «Стронництво людове», высказал претензию, что мы действуем помимо его и заявил, что он может организовать встречу с руководителями всех подпольных партий. Нами было дано согласие провести встречу с помощью Янковского и в последующем такая встреча была проведена.

22 марта с. г. состоялась вторая встреча полковника Пименова с Янковским, на которой был разработан план проведения предстоящей встречи «генерала Иванова» (псевдоним И.А. Серова) со всеми представителями подпольных партий, совета министров и «Рады едности народовой».

После этого мы высказали желание, что до проведения «общего совещания», было бы целесообразно по ряду вопросов побеседовать с руководством подполья, имея в виду вице-премьера Янковского, президента «Рады едности народовой» Пужак и главного коменданта АК Окулицкого.

Янковский дал на это согласие и 27 марта все перечисленные собрались в гор. Пружкове (Прушкув), откуда были вывезены для непосредственных «переговоров» с «генералом Ивановым» в гор. Прагу (предместье Варшавы).

После Ваших указаний они были арестованы.

Янковский, Пужак и Окулицкий явились в гор. Пружков (Прушкув) без охраны и сопровождающих лиц.

По заранее намеченному плану совещание должно было состояться 28 марта с. г.

В связи с тем, что об аресте Янковского и других не было в подполье известно, у нас была уверенность, что на совещание соберутся все интересующие нас лица.

28 марта с. г. в гор. Пружкове (Прушкув) представители собрались на нашей специальной даче. Там им было объявлено, что их руководители Янковский, Пужак и Окулицкий по предложению «генерала Иванова» выехали к нему, но ввиду того, что перед принятием решений они желают посоветоваться с ними, их также приглашают явиться к «генералу Иванову».

В соответствии с Вашим указанием, все они были посажены в закрытые машины и вывезены на аэродром к самолету, стоявшему в отдалении от других самолетов, после чего самолет убыл в Москву.

Серов».

Обстановка в Польше была в тот период достаточно напряженной, в связи с чем нарком внутренних дел СССР Л. Берия издал следующий приказ о проведении оперативно-чекистских мероприятий на территории, освобождаемой от войск противника:

«Москва, 18 апреля 1945 г.

Совершенно секретно

В частичное изменение приказа НКВД СССР № 0016 от 11-го января 1945 года (приказ не публикуется), —

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Уполномоченным НКВД СССР по фронтам впредь по мере продвижения частей Красной Армии на территории, освобождаемой от войск противника, при проведении чекистских мероприятий, обеспечивающих очистку тыла действующих частей Красной Армии от вражеских элементов, подвергать аресту:

а) шпионско-диверсионную и террористическую агентуру германских разведывательных органов;

б) участников всех организаций и групп, оставленных немецким командованием и разведывательными организациями противника для подрывной работы в тылу Красной Армии;

в) содержателей нелегальных радиостанций, складов оружия, подпольных типографий, изымая при этом материально-технические базы, предназначенные для вражеской работы;

г) активных членов национал-социалистической партии;

д) областных, городских и районных руководителей фашистских молодежных организаций;

е) сотрудников гестапо, «СД» и других немецких карательных органов;

ж) руководителей областных, городских и районных административных органов, а также редакторов газет, журналов и авторов антисоветских изданий.

2. Уничтожить на месте преступления, в соответствии с приказом НКВД СССР № 0061 от 6-го февраля 1945 года, лиц, уличенных в совершении террористических и диверсионных актов.

3. Командно-политический и рядовой состав армии противника, а также военизированных организаций: «Фольксштурм», «СС», «СА», а также личный состав тюрем, концлагерей, военных комендатур, органов военной прокуратуры и суда направлять в лагеря для военнопленных НКВД СССР в установленном порядке.

4. Командный и рядовой состав т. н. «Русской освободительной армии» направлять в проверочно-фильтрационные лагери НКВД СССР.

5. Прекратить отправку в СССР лиц, арестованных в порядке очистки тылов действующих частей Красной Армии.

Установить, что вывоз в СССР отдельных арестованных, представляющих оперативный интерес, может быть произведен с санкции НКВД СССР.

6. Для содержания арестованных на месте Уполномоченным НКВД СССР организовать необходимое количество тюрем и лагерей.

Охрану этих тюрем и лагерей возложить на конвойные войска НКВД СССР, имеющиеся в распоряжении Уполномоченных по фронтам.

Зам. Наркома Внутренних Дел СССР тов. ЧЕРНЫШОВУ совместно с уполномоченными НКВД СССР по фронтам в пятидневный срок разработать и представить мне на утверждение дислокацию организуемых тюрем и лагерей по фронтам.

7. Уполномоченным НКВД СССР по фронтам пересмотреть материалы на всех арестованных, находящихся у них под стражей.

Инвалидов, больных, нетрудоспособных, стариков свыше 60-ти лет и женщин из числа лиц, не подпадающих под действие пункта 1 настоящего приказа, из-под стражи освободить.

8. Комиссарам Государственной Безопасности 2-го ранга т. т ЧЕРНЫШОВУ и КОБУЛОВУ совместно с Начальником ГУВПИ НКВД СССР (Главное управление по делам военнопленных и интернированных) тов. КРИВЕНКО, Начальником Отдела проверочно-фильтрационных лагерей НКВД СССР тов. ШИТИКОВЫМ организовать и провести необходимые мероприятия по фильтрации арестованных, вывозимых с фронтов в лагери НКВД, руководствуясь при этом следующим:

а) лиц, подпадающих под действие пункта 1 настоящего приказа, оставить под стражей в лагерях для интернированных;

б) лиц, не подпадающих под действие пункта 1 настоящего приказа и в отношении которых не будет добыто дополнительных материалов, физически годных передать для работы в промышленность, а инвалидов, стариков и нетрудоспособных по мере окончания проверки освобождать и отправлять в организованном порядке к местам их постоянного жительства.

Народный комиссар внутренних дел СССР

Генеральный комиссар Государственной Безопасности

Л. Берия».

…Как видим, в этом приказе нет ни слова о действиях против Армии Крайовой.

После ареста у Окулицкого был изъят ряд документов. Один из них бы предъявлен генералу, который подтвердил, что он составлен и написан им лично.

Приводим некоторые выдержки из документа:

«…В случае победы СССР над Германией — это будет угрожать не только интересам Англии в Европе, но и вся Европа будет в страхе так долго, пока будет там находиться существующий строй и сила.

В первом периоде после победы над Германией англичане смогут собственными силами (не обязательно войной) заставить советы отойти от дел Европы. Вооруженные силы как одной, так и другой стороны подвергнутся демобилизации.

Считаясь со своими интересам и в Европе, англичане должны будут приступить к мобилизации сил Европы против СССР и одновременно начать мобилизацию своих сил. Ясно, что мы станем в первых рядах этого европейского антисоветского блока, а также нельзя представить этого блока без участия в нем Германии, которая будет контролироваться англичанами…

…Мы будем включены в антисоветский европейский блок, организованный англичанами, а тем временем должны мы полностью использовать их материальную помощь…

…Пережить этот период с наименьшими потерями. Стараться оградить своих людей от арестов путем переброски их с одного места на другое. Не поднимать открытой борьбы с ППР. Ожидать изменения отношений англичан к СССР. Распространять среди населения мнение, что это все — преходящая история…

По показаниям Окулицкого документ им адресован полковнику польской армии под псевдонимом «СЛАВБОР», являющемуся в настоящее время начальником нелегального штаба Армии Крайовой в Познани. Фамилию «СЛАВБОРА» ОКУЛИЦКИЙ пока не называет[6].

Допросы ОКУЛИЦКОГО продолжаются.

Л. Берия».

А вот перевод следующего документа, составленного Окулицким:

«Гражданин СЛАВБОР К.О. (комендант обшара) «КЛЮЧ»

(На собственное решение)

I. Рапорт Ваш получил. Спасибо за сведения. Если в следующем рапорте можете больше дать данных о Войске Польском, очень прошу.

II. В настоящее время даю следующую оценку нашему положению:

1) Отношения советов к польскому вопросу совершенно понятны. Уже сегодня на конвентах ППР говорится о включении Польши в состав Советского Союза.

Несмотря на официальное заявление о независимой, демократической и сильной Польше, которая нужна англичанам, как и полякам, Советы хотят, чтобы Польша входила в состав СССР и была полностью от них зависима. Это значит дальнейшее уничтожение страны, как с точки зрения биологической, так и хозяйственной.

2) Отношения англичан к вопросам Польши являются, несомненно, другими, чем Советов. В настоящее время, принимая вовнимание происходящую войну с немцами, англичане верят или показывают вид, что верят в правдивость советских официальных высказываний о свободной, демократической и сильной Польше, и не перестанут показывать своей веры до того времени, пока Красная Армия будет бороться с немцами, хотя в будущем это вранье проявится более отчетливо, нежели сегодня. В настоящее время решающим мнением и интересом англичан является то, чтобы Советы как можно больше ослабли в борьбе с немцами.

В дальнейшем невозможным явится, чтобы англичане согласились с ростом советского могущества, так как это не в их интересах.

Поэтому мне кажется, что их отношения к Советам изменятся после поражения Германии.

Возможно, что англичане попробуют противопоставить СССР Японии, хотя это является маловероятным, так как Советы здорово обессилели в войне с немцами, и тем самым оттянут внимание советов от дел в Европе. Но это тоже является малоправдоподобным.

Советы заинтересованы, чтобы война англичан с Японией продлилась дольше, чтобы тем самым обеспечить себе свободу действий в Европе. С этой точки зрения они должны оказывать помощь Японии.

3) Так или иначе, а отношения англичан в вопросе урегулирования польского дела после поражения немцев обязательно изменятся, причем изменятся в нашу пользу.

То, что мы переживаем сейчас, является наиболее тяжелым и критическим периодом в этой войне.

Предполагаю, что после поражения Германии англичане сумеют проследить и выполнить решения Крымской конференции.

Это должно привести к окончанию властвования НКВД в Польше. После изгнания этой силы я был бы спокойным за наши судьбы.

Я убежден, что способный институт власти очень быстро справится с организованными в настоящее время представительствами НКВД и найдет соответствующую линию своего развития.

4) В случае победы СССР над Германией — это будет угрожать не только интересам Англии в Европе, но и вся Европа будет в страхе так долго, пока будут там находиться соответствующий строй и сила.

В первом периоде после победы над Германией англичане смогут собственными силами (не обязательно войной) заставить Советы отойти от дел Европы. Вооруженные силы как одной, так и другой стороны подвергнутся демобилизации.

Считаясь со своими интересами в Европе, англичане должны будут приступить к мобилизации сил Европы против СССР и одновременно начать мобилизацию своих сил. Ясно, что мы станем в первых рядах этого европейского антисоветского блока, а также нельзя представить этого блока без участия в нем Германии, которая будет контролироваться англичанами.

В О О Б Щ Е:

а) Настоящий период является наиболее трудным. Окончится этот период со временем окончания войны с Германией, как и период чистки и насаждения своих представительств (ППР) через НКВД.

б) Предполагаю, что в следующем периоде мы будем иметь свободу действий (сначала, возможно, очень ограниченную) в организации своей государственности, но тем не менее постоянно должны будем иметь в виду угрозу НКВД.

в) В третьем периоде мы будем включены в антисоветский европейский блок, организованный англичанами, а тем временем должны мы полностью использовать их материальную помощь.

III. С этой оценки делаем выводы, как основные установки нашей деятельности:

1) Пережить этот период с наименьшими потерями. Стараться оградить своих людей от арестов путем переброски их с одного места на другое. Не поднимать открытой борьбы с ППР. Ожидать изменения отношения англичан к СССР. Распространять среди населения мнение, что это все — переходящая история.

2) Приготавливать силы для действия после окончания властвования НКВД.

IV. Пришлите мне свой бюджетный план на второй квартал, в котором укажите недостающую сумму на покрытие расходов. Считайте очень бережно, так как денег мало. Укажите, где Вам могут быть вручены деньги.

V. Вопрос командования решаю следующим образом: КОМАР является К.О.(комендантом округа), ВАГОН, Вам подчинен полностью, как коменданту обшара. Сведения он может присылать одновременно Вам и мне, о чем я его ставлю в известность приказом, который пересылаю Вам и прошу передать ему.

Своего предшественника полковника «ВОЙМЕРА» используйте у себя в качестве своего заместителя (каждый из вас должен иметь своего дублера).

VI. Предложения насчет авансов и наград продвигаю за исключением аванса на полковника, поскольку это не в моих правах. Аванс я не могу увеличить до того времени, пока не будет ответа из центра.

Жму Вашу руку».

Перевод с польского на русский язык сделан правильно. Этот документ написан мною лично и изъят у меня при обыске[7]».

Среди части руководства, а также среди актива ППР, состоявшего в значительной мере из членов бывшей компартии Польши, имели место настроения в пользу вступления Польши в состав СССР в качестве 17-й республики. Но эти настроения не были определяющими ни общие настроения в партии, ни позиции ее руководства в целом.

Что касается намерений СССР, то в доступных на сегодняшний день материалах ЦК ВКП(б) за 1944–1948 годы планы вступления Польши в состав Союза не прослеживаются.

…Самолет, стартовавший с только что отремонтированного варшавского аэродрома Окенце, взял курс на восток. Курс был проложен прямо на Москву, но подвела погода, садиться пришлось на запасной аэродром где-то в Ивановской области. Оттуда до Москвы добирались на пригородном поезде.

Разместили всех по камерам внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке. Первое, что поразило поляков в здании внутренней тюрьмы, — потом они узнали, что на жаргоне и узников, и тюремщиков она называется «нутрянка», — полы, устланные роскошными красными ковровыми дорожками.

Сначала всех проводили в отдел приема арестованных. Для многих это было первое тюремное заключение, первое пребывание в подобном месте. Поэтому они с обостренным интересом присматривались к каждой детали процедуры, запоминая каждую мелочь.

Арестованных тщательно обыскали, на каждого заполнили специальную анкету, сфотографировали в фас и профиль, сняли отпечатки пальцев. Затем последовали мытье в душе и стрижка наголо для медосмотра.

Всех поразила парикмахерская на Лубянке. Она находилась на четвертом этаже (следователи работали на седьмом и восьмом). Принимая во внимание, что это все-таки тюрьма, парикмахерская была оборудована просто замечательно. Зеркала, мягкие кресла, одеколон и даже пудра и кольд-кремы. От такой роскоши в Польше давно отвыкли.

После регистрации начался развод по камерам. Но прежде чем поместить туда узника, его запирали в тесном помещении размером с телефонную будку. Случалось, что новоприбывшие проводили там по многу часов, пока решалась их судьба.

Камеры были небольшими, там обычно размещали по два человека. Одиночки были еще меньше. Поляков обычно помещали там. Узкая комната, в которой умещалась лишь металлическая кровать, днем поднимаемая к стене и запираемая на замок, — значит, днем лежать не разрешалось, хотя в «польских» одиночках койки не запирались и днем можно было полежать; привинченный к полу металлический табурет и маленький столик у окна, забранного частой решеткой, тоже металлический и прикрепленный к стене. Еще были маленький шкафчик или полка для книг и продуктовых передач. В углу находилась обычная тюремная параша.

Охрана передвигалась бесшумно — обувь у надзирателей была на толстой войлочной подошве. К заключенным относились с подчеркнутой вежливостью, но в дверной глазок заглядывали очень часто.

Больше всего здесь заботились о том, чтобы узники не встречались друг с другом. Достигалось это довольно простым, но весьма эффективным способом. В стенах коридоров были устроены специальные ниши, высотой в человеческий рост, шириной не более метра. Если в коридоре встречались двое заключенных, шедших с конвоем навстречу друг другу, то одного из них сразу же ставили в ближайшую такую нишу лицом к стене. Эти ниши тюремщики называли «конверты».

И был еще один прием для избежания встреч заключенных. Каждый из конвоиров во время прохода по коридору позвякивал связкой ключей или постукивал ключом по своей поясной бляхе. Это означало: «Веду заключенного».

Подобные действия были «фирменным» приемом тюремщиков Лубянки. Уже позднее некоторые из поляков, попавших затем в Бутырскую тюрьму, узнавали, что там охранники в таких случаях непрерывно чмокали.

Но тем временем следствие шло, и арестованные давали показания, причем довольно откровенные. Накапливался основательный материал для судебного процесса.

И наконец наступил тот день — это произошло 16 июня 1945 года, — когда арестованным объявили, что следствие закончено и его материалы переданы в военный суд. Всем заключенным был вручен обвинительный акт. Процесс должен был быть открытым.

В Лондоне тоже внимательно следили за событиями в Москве. Бывший премьер Миколайчик и все еще действующий посол эмигрантского правительства Рачинский встретились «в конспиративной обстановке», на одной из скамеек Кенсингтонского парка. Это произошло 25 мая 1945 года.

Рачинский отметил, что Миколайчик по-прежнему сохраняет оптимизм. Он отметил потом в своем опубликованном после войны дневнике: «Мне показалось, что, несмотря на многие разочарования, у него сохранилась искра надежды, что положение еще может исправиться и перед ним откроется дорога в Польшу».

Это произошло именно в тот день, когда в Москву прибыл специальный посланник нового президента США Трумэна Гарри Гопкинс. Он старался открыть дорогу в Польшу ее бывшему премьеру.

Встречи Гопкинса со Сталиным начались 26 июня и продолжались до 6 июля. Гопкинс уверял Сталина, что США не имеют никаких особых интересов в Польше или же желания видеть там какого-то особого рада правительство.

Сталин отвечал, что СССР желает видеть Польшу сильной и дружественной, и у него нет намерений ее «советизировать».

30 мая, во время очередного обсуждения польского вопроса, пошел разговор и о шестнадцати арестованных поляках. Сталин убеждал Гопкинса, что Янковский и Окулицкий были замешаны «в саботаже стран Оси против Красной Армии».

Посланник президента США заявил, что если в списке лиц, предложенных в состав будущего правительства, окажутся люди, «известные как агенты теперешнего польского правительства в Лондоне», или же по позиции, враждебной Советскому Союзу, — то их вычеркнут.

31 мая говорили уже о людях, которых следует пригласить в Москву; говорили и о заключенных на Лубянке.

Гопкинс утверждал, что Янковский никогда не предлагался как участник консультаций, с чем Сталин согласился, но заявил своему собеседнику, что англосаксы — члены «комиссии трех» — выдвигали фамилии иных арестованных, а именно Урбанского, Багинского и Януковича.

На вопрос Гопкиса — все ли заключенные поляки обвиняются в одном и том же, Сталин ответил: «Некоторые — в основном большинство — обвиняются только в нелегальном пользовании радиостанциями. Это не относится к генералу Окулицкому и нескольким иным лицам.

Генерала Окулицкого искали довольно давно. И он подчеркнул: никаких переговоров не было. Возможно, что один или два офицера беседовали с ними на собственную ответственность, но никто не давал им таких полномочий — да и не мог быть уполномочен — вступать в дискуссию с этими людьми».

В тот же день, сразу же после состоявшейся беседы со Сталиным, Гопкинс писал Трумэну: «Я ясно дал понять Сталину, что нас вообще не интересует генерал Окулицкий».

Точно таким же образом в беседе с Молотовым еще 4 мая А. Иден определил свое отношение к польскому генералу.

Еще Сталин добавил, что к части обвиняемых суд отнесется благосклонно. Гопкинс тут же попросил предоставить им амнистию.

В Лондоне внимательно следили за происходящим, и уже в первых числах апреля эмигрантское правительство через США и Великобританию пыталось выяснить судьбу «пропавших» поляков.

Однако Советское правительство хранило по этому поводу упорное молчание. И лишь 6 мая прозвучало сообщение ТАСС, повторенное 7 мая в Варшаве агентством «Польпресс», об аресте 16 деятелей польского подполья.

На запросы британского посла А. Керра от 9 и 10 апреля 1945 года В.М. Молотов дал следующие ответы. В первом: «… Советским военным властям не поручалось вести переговоры с представителями польского лондонского правительства… Что же касается упомянутых в Вашем письме имен ряда польских деятелей из агентов лондонского эмигрантского правительства, о задержании которых в Польше Вы сообщаете, то по этому делу наводятся справки, и о последующем я не премину Вас уведомить»; во втором: «…Соответствующие советские органы, перегруженные срочной работой, не имеют возможности заняться в настоящее время проверкой разного рода сообщений относительно арестов в Польше тех или иных поляков и смогут пойти Вам навстречу в этом отношении лишь по мере представляющейся им возможности».

Все это было в русле подготовки к созданию того правительства, о котором великие державы договорились в Ялте, и о чем шла работа «комитета трех», начатая еще 23 февраля.

А 4 июня Черчилль писал Трумэну: «Дело пятнадцати или шестнадцати поляков не должно мешать в проведении бесед переговоров и окончательном решении в вопросе Временного правительства национального единства».

Тактика Сталина оказалась вполне успешной и принесла ожидаемые результаты. Победила его формула создания Временного правительства национального единства, высказанная на Ялтинской конференции. По вопросу об арестованных он тоже не поддался на уговоры Гопкинса, пообещав лишь мягкий приговор. Англичане были довольны — они сохранили лицо.

Теперь англичанам надо было решить вопрос с Миколайчиком, который уже подготовил список участников будущих московских переговоров и явно желал туда немедленно отправиться.

Его принял Черчилль 9 июня. В своих мемуарах Черчилль писал: «Я убедил Миколайчика, чтобы он поехал в Москву».

Но бывший польский премьер вспоминает об этой встрече по-иному. Якобы Черчилль сказал ему: «Я думаю, что вы воспользуетесь этим последним случаем, чтобы всунуть в дверь не только стопу ноги, но и сами ноги. Я надеюсь, что вы достигните соглашения, которое вас устроит. Прежде всего вам надо туда поехать. Сейчас вы можете рассчитывать на поддержку и влияние как англичан, так и американцев».

Польский посол в США Цехановский, пользуясь дружескими отношениями с Гопкинсом, попробовал в мягкой форме упрекнуть того, что он заключил в Москве по отношению к Польше «нелояльный договор».

Гопкинс, человек умный и спокойный, ответил неожиданно резко: «Да какое, в конце концов, это имеет значение! Поляки настолько невменяемы, что всегда будут всем недовольны».

Как прекрасно и точно определено!

В тот же день польскому послу пришлось внести в свой рабочий дневник и еще одно весьма точное высказывание, на этот раз начальника восточного отдела Госдепартамента Э. Дарброу: «Господин посол, у меня создается впечатление, что вы имеете преувеличенное представление о мощи Соединенных Штатов. Вы ошибаетесь. Америка недостаточно сильна, чтобы иметь возможность навязать Советскому Союзу свою волю».

Лондонская «Таймс» 14 июня поместила явно согласованную с английским МИДом статью, озаглавленную «Прогресс в польском вопросе». Там утверждалось, что было бы явным сумасшествием утверждать, что Великобритания имеет равные с Россией права и интересы говорить о восточноевропейских делах, или же, в свою очередь, Россия имеет равные с Великобританией права и желания вмешиваться в дела Запада». Это очень напоминало содержание письма Сталина Трумэну от 24 апреля.

Словом, эмигрантской Польше окончательно указали ее место.

Но приглашенные поляки готовились приехать в Москву, где их ожидала «комиссия трех».

В Москве же началась подготовка судебного процесса по делу «организаторов диверсий против Красной Армии». В чем конкретно их обвиняли?

Практически всем им вменяли знаменитую статью 58 о шпионаже, разные ее пункты. Следует напомнить пункты этой страшной в тридцатые годы прошлого века статьи: пункт 6 — шпионаж; пункт 8 — террор; пункт 9 — диверсии; пункт 11 — создание тайных преступных организаций.

В свое время, в конце тридцатых годов прошлого века, по этой статье были осуждены выдающиеся партийные, государственные и военные деятели Советского Союза.

Обвинительный акт состоял из следующих разделов:

1. Организация подпольных вооруженных соединений «Армии Крайовой» в тылу Красной Армии.

2. Создание подпольной военно-политической организации «Независимость» («Не»).

3. Террористическо-диверсионная и шпионская деятельность подпольных вооруженных организаций «Армии Крайовой» и «Не».

4. Работа нелегальных приемо-передающих радиостанций «Армии Крайовой» и польского подпольного «правительства» в тылу Красной Армии.

5. Подготовка плана военного выступления в союзе с немцами против СССР.

Причем в преамбуле обвинительного акта было четко сказано, что все действия, направленные на свержение или только ослабление Советской власти, признаются контрреволюционными актами и будут рассматриваться, как и другие действия, «направленные против иного рабочего государства, даже если оно не входит в состав СССР».

Здесь был явный намек в сторону недавно созданного люблинского правительства.

Главными обвиняемыми были Окулицкий, Янковский, Бень и Ясюкович. Их прокурор обвинял «в том, что они были организаторами и руководителями польской подпольной организации в тылу Красной Армии на территории западных областей Белоруссии и Украины, в Литве и в Польше и действовали по инструкциям так называемого польского эмигрантского «правительства» в Лондоне, направляли подрывную работу против Красной Армии и Советского Союза, совершали акты террора по отношению к офицерам и солдатам Красной Армии, организовывали диверсии и нападения подпольных вооруженных частей, вели пропаганду, враждебную Советскому Союзу и Красной Армии, а обвиняемый Окулицкий кроме того — в ведении разведывательно-шпионской деятельности в тылу Красной Армии».

Остальных двенадцать поляков обвинялись в том, «что они принимали участие в подрывной деятельности польских подпольных организаций в тылу Красной Армии, были информированы о невыполнении подпольным руководством приказов советского командования о сдаче радиоаппаратуры, печатной техники, оружия и боеприпасов и использовании их в преступных целях».

При составлении обвинительного акта использовались данные, полученные в ходе предварительного следствия.

Воспользовались показаниями Окулицкого и других, довольно откровенно рассказавших о создании и деятельности «Не».

В одном из разделов обвинительного акта прямо утверждалось, что «в результате деятельности террористических подразделений» Армии Крайовой в период с 28 июня по 31 декабря 1944 года были убиты 277 и ранены 94, а в период с 1 января по 30 мая 1945 года — убиты 317 и ранены 125 солдат и офицеров Красной Армии.

Здесь же, в акте обвинения, цитируется часть признаний Окулицкого от 31 мая, где он «принимает на себя ответственность за акты диверсий и террора, совершенные отделами Армии Крайовой в отношении солдат и офицеров Красной Армии, как на территории Советского Союза, то есть в западных областях Украины и Белоруссии, так и на территори Польши».

Подобную же ответственность в ходе следствия приняли на себя Янковский, Бень, Ясюкович, Пайдак, Звежиньский и Чарновский.

Было упомянуто в обвинительном акте, что только в период с августа 1944 года до мая 1945 года советские военные власти конфисковали 25 нелегальных радиопередатчиков. На территории Польши — 5 и 10 — на территории Западной Украины и Западной Белоруссии.

Говорилось и о том, что «руководство «Армии Крайовой» и подпольное «правительство», создавая подпольные организации, сохраняют кадры и штабы, оружие и боеприпасы, составляли планы подготовки к военному выступлению в блоке с немцами против СССР».

Доказательством этого служило письмо Окулицкого коменданту Западного обшара АК Славбору от 22 марта 1945 года.

Там говорилось, что «в случае победы СССР над Германией это будет угрожать нее только интересам Англии в Европе, но и вся Европа будет в страхе (…) Считаясь с постоянным ухудшением своих интересов, англосаксы вынуждены будут мобилизоваться в Европе против Советов. Это поставит нас в первом ряду в европейском антисоветском блоке, который невозможно вообразить без участия Германии, контролируемой англосаксами».

Во время следствия Окулицкий подтвердил свое авторство этого документа.

Это было, скорее, прогнозом развития послевоенных отношений в Европе. Об этом — СССР угрожает Европе — Черчилль писал Трумэну 12 мая. Потом это проявилось явственно в годы холодной войны. Немецкая карта в политической игре стала играть все большую роль. Вроде бы исполнялись прогнозы Окулицкого, но ни силы подполья, которых уже почти не было, ни тем более Польша не могли оказаться «в первом ряду» европейского «антисоветского блока», и явно только ничтожная часть поляков хотела бы оказаться в одной, вместе с немцами, шеренге.

Говорилось и о том, что «руководство АК» и подпольное «правительство» в своих директивах и листовках распространяли злобные и лживые вымыслы о Советском Союзе и Красной Армии.

Во время следствия Окулицкий сам признался, что называл Красную Армию «оккупационной армией, которая заменила немцев».

Также и пресса, издаваемая департаментом информации Делегатуры, Советский Союз трактовала «как государство оккупационное», а Красную Армию — «как армию оккупационную, заменяющую оккупационную немецкую армию».

Все это соответствовало положениям статьи 58 УК РСФСР.

В связи с вышеуказанным, на основе договора (пункт 7) между правительством СССР и Польским комитетом национального освобождения об отношениях между советским верховным командованием и польской администрацией после прихода советских войск на территорию Польши, все вышеупомянутые обвиняемые, как подпадающие под юрисдикцию советских военных властей, подвергаются передаче суду коллегии Верховного военного суда СССР.

Суд состоялся, однако его решение для большинства подсудимых было неожиданно мягким. Несколько человек вообще признали невиновными.

Судя по польской прессе, по литературе, а особенно — по фильмам, в Польше весь народ оказывал активное сопротивление гитлеровским оккупантам.

Словно соревнуясь друг с другом, польские публицисты называли все увеличивающееся с каждым годом количество польских участников партизанского движения, подполья и сопротивления. На эту тему защищаются кандидатские и докторские диссертации.

В недавних выступлениях цифра, характеризующая «участие польского народа с оружием в руках во время всей войны», возросла уже почти до двух миллионов человек — солдат и партизан! Из этого количества почти 1,5 миллиона считаются солдатами регулярных войск.

Собственные потери оцениваются в количестве около 450 тысяч убитых и раненых солдат и офицеров.

Только это все миф. Очередной миф о польском народе — мессии, страдальце и борце. И он в последнее время полностью разоблачен.

Для сравнения достаточно проанализировать аналогичную ситуацию в других странах. К примеру, в Югославии при населении около 16 миллионов человек в ходе сопротивления погибли около 300 тысяч, в Албании, насчитывавшей около одного миллиона населения, погибших было 29 тысяч человек.

В Польше же погибших участников сопротивления было 33 тысячи. Это из 35 миллионов. И сразу ясно: доля населения, погибшего в действительной борьбе с гитлеровцами в Польше, в 20 раз меньше, чем в Югославии, и почти в 30 раз меньше, чем в Албании!

Но — подчеркиваю! — речь идет о погибших именно в реальной борьбе; совсем другое дело — уничтожение поляков как «расово неполноценных славян».

До сих пор на польском пропагандистском рынке неизменно присутствует цифра в 6 миллионов погибших поляков. Но это — лукавство. Из этого количества 2 млн 800 тыс. были евреями, с удовольствием выданными поляками немецким оккупантам. Всего же в Польше проживали тогда 3 млн 300 тыс. евреев.

Безусловно, поляки воевали и несли в войне потери. Войны без потерь не бывает. Общая цифра погибших за родину польских военных — и в 1939 году, и в составе советских войск, и на Западе, и на Ближнем Востоке — 123 тыс. человек (в некоторых польских источниках называют цифру 127 и даже 137 тысяч. Что, в общем-то, незначительные расхождения).

А это — 0,3 % от всего населения в 35 миллионов.

В СССР же при населении в 196 716 000 за годы Великой Отечественной сгинули 28 530 057 человек — 14,5 % (каждый седьмой)! Прямые же только военные потери нашей страны — около 9 миллионов человек.

В последние годы эксперты оценивают долю РСФСР с населением в районе 111 млн человек в общесоюзных потерях примерно в 71 %, что составляет 20 256 340 человек (то есть в России в ходе войны был убит каждый шестой).

У американцев, при тогдашней численности населения в 131 028 000 человек погибли на всех фронтах 408 399 человек — 0,3 % всех граждан (то есть был убит только каждый 321-й американец). Великобритания с населением 47 760 000 человек понесла потери в 378 873 человека — 0,8 % (погиб каждый 126-й англичанин).

Немцы потеряли (чисто военные потери) 5 миллионов солдат и офицеров — около 7 % населения страны.

Отдельный вопрос о военнопленных. За четыре года войны Красная Армия взяла в плен более 4 миллионов военнослужащих 24 национальностей, воевавших в составе немецко-фашистских войск против нашей страны.

В Польше тщательно замалчивается, что поляков, воевавших на стороне Гитлера, было даже больше, чем его союзников — итальянцев. Только в советском плену итальянцев было 48 967 человек, а поляков-гитлеровцев — 60 280! (Впрочем, чехословаков, к их стыду и позору, — этих «благодушных Швейков» в гитлеровских мундирах, в советском плену было еще больше — 69 977!)

Всего же в рядах вермахта и даже СС воевали против СССР более 100 тысяч поляков. Нигде в Польше, ни в одном школьном учебнике, вы не найдете этих данных, говорящих о национальном польском позоре!

Во время Второй мировой войны народы мира потеряли:

Чехословакия — 150 тысяч военнослужащих и 215 тысяч мирного населения.

Франция — 250 тысяч военнослужащих и 350 тысяч мирного населения.

Югославия — 300 тысяч военнослужащих и 1,4 миллиона мирного населения.

Англия — 379 тысяч военнослужащих и 62 тысячи гражданского населения.

США — 408 тысяч военнослужащих.

Германия — 7 миллионов — общие потери.

СССР — 28,530 миллиона общих потерь.

Посещая мемориал Донского монастыря в Москве, я всегда задерживаюсь у места, которое называется «могилой невостребованных прахов».

Это общая могила, где нашли свой конец Тухачевский и Бухарин, Мейерхольд и Берия, Зиновьев и Каменев, генералы Краснов и Власов, выдающиеся конструкторы и музыканты, а также многие, многие другие, чьи имена так и остались неизвестны…

Здесь же с 1938 года находится и прах моего деда, тоже — невостребованный. Просто некому было востребовать: бабушка в то время томилась в Мордовских лагерях для «членов семей врагов народа».

Здесь же нашли вечное успокоение и останки польских политических и военных деятелей, осужденных по «Процессу 16»: Станислава Ясюковича, умершего в заключении в 1950 году; генерала Леопольда Окулицкого, умершего 24 декабря 1946 года, и вице-премьера эмигрантского правительства Яна Станислава Янковского, скончавшегося 13 марта 1953 года, за две недели до окончания тюремного срока…