Жил в XIII веке князь Михаил Черниговский. И было у него семеро детей, пять сынов и две дочери. Старший сын, Ростислав, уехал в чужедальние страны и женился на дочери венгерского короля Белы IV. Его потомки были в родстве с царями Болгарии, королями Польши и Чехии. Второй сын Михаила, Роман, положил начало роду князей Осовицких. Третий сын, Семен, занял земли Глуховские и Новосильские. Он породил князей Новосильских, славных воевод Одоевских и Воротынских. От четвертого сына, Мстислава, пошли князья Масальские, Хотетовские, Огинские, Горчаковы, Елецкие, Звенигородские, Волховские, Рюмины и Токмаковы. Дочь Михаила Черниговского, Мария, вышла замуж за храброго князя Василька Ростовского, а другая дочь, Феодулия, стала известна как святая Ефросиния.

Был у князя Михаила и младший сын — Юрий. Пошел он на реку Оку, и сел там по течению речки Тарусы, и поставил город, и стал зваться тарусским князем. Тяжелое тогда было время на Руси. Грабили ее ордынские ханы, убивали и жгли степные разбойники. Часто садился князь Юрий Михайлович на коня и рубился с татарскими отрядами на переправах через Оку-реку, а с ним пятеро сыновей, храбрых витязей. Старший сын, Семен, был убит в бою. От второго сына, Всеволода, пошли князья Барятинские и Мезецкие. От третьего сына, Михаила, пошли князья Мышецкие.

Больше всех прославился Юрьев младший и любимый сын Константин. Породил он мужественных ратоборцев и мудрых воевод, славных в думе и на бранном поле князей Долгоруковых, Горенских, Золотых и Серебряных, Кашиных и Курлятевых, Лыковых и Нагоевых, Овчинитых, Ленинских и Телепневых, Шафыревых, Щепиных и Ярославских. Из этих родов немногие уцелели уже к XVII веку: многие полегли от мала до велика на границе Руси, щедро напитали ее своей кровушкой.

Не раз тяжело ранен был и четвертый сын Юрия Михайловича — Иван, по прозвищу Толстая Голова. Прозвище это он заслужил после боя на реке Оке. С немногими воинами заступил Иван брод татарскому отряду, который бежал с русской стороны под мечами его отца и братьев. Порубил Иван с товарищами врагов многое множество, но и самого его стоптала татарская конница. Спасла княжича крепкая броня, только голова была сильно по-бита-поранена. Вырастил Иван хороших сыновей, которые построили свои крепости и стали князьями Тарусскими, Спажскими и Волконскими.

Потомки князя Юрия Михайловича крепко стояли на границе и никому не кланялись. Князья Тарусские и Спажские погибли со своими родами. Волконские же сильно рубились с неприятелями на речке Волконе и выстояли. Их герб двухцветный: голубой и золотой. На голубом поле выписан серебряный ангел с обнаженным мечом и золотым щитом, а на золотом — черный орел нес на плече тяжелый крест. Что значит сей герб, понять нетрудно. Носившие его должны были с чистым сердцем закрывать собою рубежи Святой Руси.

Тяжел был крест на орлином плече. Федор и Мстислав, сыновья Ивана Толстой Головы, пали на Куликовом поле. Внук его Федор погиб в походе русских князей на хана Улуг-Мухаммада. Другие внуки, Борис и Михаил, не отбились от татар за дубовым тыном Павшина городища, полегли вместе с семьями. Двести лет стояли Волконские на южной границе, не отступая в неравных боях. Еще и в XVI веке защищали свою отчизну в Алексинских местах на Волконе князья Василий Ус, Федор Ястреб и Василий Черный.

Как растоптал великий князь Иван III ордынский ярлык да пошло вширь Московское государство, тут и стало приближаться для князей Волконских великое облегчение. При великом князе Василии III московские полки вышли на южный рубеж для защиты от крымских татар. Тогда, по словам летописца, воеводы великого князя послали впереди себя искушенных в битвах Волконских князей и велели им со всех сторон татарам мешать, дабы не воевали, а сами воеводы пошли следом за ними. И Волконские окружили татар со всех сторон, не дали им воевать и многих людей у них побили.

А как стал род Волконских разрастаться, поехали многие из них на службу великим князьям и царям, служили полковыми воеводами. Князь Петр Верига водил Передовой полк на Литву и не раз отбивал крымского хана от Тулы. А Пронск, Калугу и другие южные города защищали воеводы Большого полка из князей Волконских: Михаил Жмурка, Андрей Чайка. Их знамена победно развевались в сечах у Смоленска, Могилева, Шклова и Орши, при Яжлобицах и Вендене, Чествине и Кеси, у берегов Балтики и Белого моря.

Особым мужеством прославился князь Василий Иванович Волконский, отличившийся в боях под Полоцком: он открыто вступился за знаменитого полководца Ивана Васильевича Большого Шереметева, когда Иван Грозный вздумал обвинить того в «измене». В то время Андрей Романович Волконский Бык отражал неприятеля от Торопца, Заволочья, Чернигова, Ливен и Белгорода Северского. При Годунове Андрей Бык пришел на реку Донец и поставил там передовую крепость Белгород.

Случилось так, что пошел на Русь крымский хан Казы-Гирей по прозванию Буря. Тихо крался он с ордой по пустым местам, нежданно хотел перелезть через Щеголовскую засеку[1]. Но уловили его дозоры Андрея Быка в Диком поле, встретили орду на Руси. Не больше трети ордынцев ушли из сечи при Молодях. Побежали они старою дорогой на Щеголовскую засеку, на ворота Малиновые, хотели подобру-поздорову в Дикое поле утечь. Но в воротах Малиновых на Черной горе стоял воевода князь Григорий Васильевич, а с ним мордовских богатырей и казаков до двух сотен.

И была в воротах сеча зело лютая. Сам лихой хан Казы-Гирей с воинами числом в тринадцать тысяч рвались наружу — а князь Волконский их не выпускал. Прорубил он кровавую дорожку к хану, лошадь ханскую перерубил, щит ханский рассек, а с ним и руку Казы-Гирееву левую. Тут Волконский князь и смерть нашел, и воины его все полегли, не отступив, не попятившись. А хан приехал в Крым на телеге с позором небывалым и сказал всему своему басурманству такие слова: «Был-де я на Москве — и меня там не потчевали, гостям не рады!»

Много послужили князья Московскому государству, да немного чести выслужили. Слишком поздно прибыли они ко двору, слишком высоко ценили честь своего рода и по этим причинам слишком медленно (да и то не все) приобретали необходимую для карьеры гибкость спинного хребта. Молодые княжата росли в честной бедности, насыщаясь не заморскими яствами, а преданиями былой славы.

Князь Михаил Константинович Волконский с детства хромал на левую ногу. Он стал знаменитым воеводой, но так и носил прозвище Хромой. Князь Михаил рос без отца. Константин Романович погиб в осадном бою в Рыльске. С детства Михаил заставлял себя много ходить и стал так скор на ногу, как ни один из московских воевод. Потому, когда пришла из Сибири весть о гибели Ермака Тимофеевича, приказал царь Федор Иоаннович Михаилу Хромому собираться в дальний путь.

Снарядил князь Волконский храбрую дружинушку московских стрельцов, набрал опытных в боях и походах казаков, да и пошел из Перми в Сибирь. Через Уральские горы перешел он по зарубкам, оставленным первопроходцами. И, осмотревшись, перво-наперво построил город Пелым. А как только в городе русские люди обжились и с тутошними жителями дружбу наладили, пошел Михаил Хромой в Обский край. Там поставил он Березовский городок, жителей с Руси призвал и все нужное обзаведение устроил. Потом пошел в Тобольск в товарищи к сибирскому воеводе Меркурию Щербатову.

Не от хорошей жизни столь беспримерно быстро осваивали русские люди Сибирь. Великое разорение Руси Иваном Грозным не прекратилось при его преемнике Федоре Иоанновиче. Истребляемое и разоряемое карателями население бежало на окраины и за рубежи государства. Не удержало его и крепостное право, введенное Борисом Годуновым. Приближался час расплаты за злодеяния правителей. С началом нового, XVII столетия в России вспыхнула невиданная по масштабам гражданская война.

Выполняя свой долг, Волконские воеводы стойко обороняли вверенные им города. Князь Федор Константинович был убит на осадном бою в Путивле. Князь Владимир Федорович погиб в Угличе. В критический момент пришел на помощь Москве князь Михаил Хромой. Он носил теперь уже новое прозвище — Орел, — которое заслужил в Сибири. И, прийдя к Москве, послан был князь Михаил Волконский воеводой в Боровск.

А к Боровску уже подступали полки нового Лжедмитрия — Тушинского вора. Воеводы царя Василия Шуйского бросали города и бежали до самой Москвы. Они сдали Волхов, Козельск, Калугу, Можайск, Звенигород. Видел Хромой Орел, что и в его городе шатость, укрепил он Пафнутьевский монастырь и засел там с разных чинов людьми. Он отбил много великих приступов, но был предан товарищами. Воеводы Яков Змиев и Афанасий Челищев открыли монастырские ворота литовским людям. Ворвались неприятели в крепость, стали собравшихся там людей сечь и убивать.

Тогда князь Михаил Хромой Орел, видя наглую измену товарищей-воевод, Собрал людей в соборную и апостольскую церковь, сам же стал в церковных дверях. Он рубился с литовскими людьми не один час, пока не изнемог от великих ран. И враги ворвались в церковь и убили всех, кто в ней собрался. А кровь князя в церковных дверях видна до сих пор и отскрести ее никто не может: прожгла в камень.

В честь князя Орла — Волконского дан был Боровску герб. На том гербе серебряное поле означает непорочность, червленое сердце — верность, а вкруг сердца лавровый венец — вечная слава.

Пошел слух о гибели Хромого Орла по Руси и дошел до Козельского уезда, до Меринищенской волости, до села Меринища, до мирного человека князя Волконского Федора Ивановича, что звался по наследному своему селу Мериным. Встал князь Федор с завалинки, созвал жену и детушек, попрощался, да и поехал со двора.

Кликнул Мерин по всей южнорусской окраине, велел собираться к себе Передовому полку. И начали съезжаться к старому своему воеводе многие воины, приходить конные и пешие. Князь же Федор Иванович пришедших разбирал. Кто ходил к Москве с Ивашкою Болотниковым и Болотникову изменил — тех гнал долой. «Предали, — говаривал, — холопа, предадут и князя!» Не брал Федор Иванович в свой полк также и ведомых разбойников и грабителей. Людей же честных и за Русь пострадать готовых строил в сотни с сотниками да в пятисотни с пятисотскими. И дал тому полку знамя: на лазоревом поле серебряный ангел.

Как пришел Волконский с полком в Москву к царю Василию Ивановичу, царь со всеми своими боярами обрадовался. «То, — говорят, — будет в нашем войске наипервейший Сторожевой полк. Стоять-де ему в Коломенском, чтобы неприятеля к Москве не пускать. А наши все полки будут за ним стоять». Так оно и вышло. Начал полк Волконского Мерина что ни день из Коломенского выходить и с неприятелем биться-рубиться.

Бьются люди Волконского месяц, бьются год — не могут одолеть вражью силищу. К Лжедмитрию-то в Тушино все шляхта из Польши да из Литвы идет, со всей Руси воры-изменники собираются[2]. Как Федор Иванович неприятеля ссечет, глядь — на его месте уже двое новых стоят. Как Сторожевой полк какое войско с поля стопчет — ан на другой день там два появляется? Московские же силы все у Москвы стоят и покой царя Василия Ивановича оберегают.

Рассердился князь Федор Иванович, поехал к царю и говорит: «Почто, государь, не пускаешь в поле свои сильные полки? И так уже вражья сила пол-России разорила, Владимир и Суздаль сожгла, Ростов и Ярославль высекла, Тотьму и Галич выграбила, Белоозеро и Великий Устюг осаждает! Где было жилье человеческое — там ныне логова звериные. Люди как твари бессловесные живут по лесам, ходят ночами при свете пожаров, днем прячутся. Надобно дать ворогу главный бой!»

Покивал на такие слова царь Василий Иванович и велел всем боярам готовить полки к сражению. Начинать указано было Сторожевому полку князя Федора Ивановича. За ним скакал Передовой полк князя Григория Константиновича Волконского. Нашли они рать самого злого тушинского воеводы Лисовского у Медвежьего брода. Началась сеча великая. Сбили полки Волконских неприятеля с поля, гнали и секли на семи верстах.

Подскакали князья Волконские со своими храбрыми ратоборцами к тушинскому лагерю, хотели было самого Лжедмитрия взять и гнездо его разорить. Обернулись назад — а за ними русских войск нет! Ждали они прихода больших полков, ждали — да и пошли обратно к Москве. Видят, что все царские большие полки у стен Москвы стоят, не двигаются, потому что бояре в тушинский лагерь обедать уехали.

Сильно закручинился князь Федор Иванович, не знал, чем Руси помочь. Чуть было руки на себя не наложил. Ведь бояре из одного рода служили: кто царю Василию Ивановичу, кто Тушинскому вору, чтобы — кто ни победит — в проигрыше не быть.

Неприятели тем временем новые города разоряли, людей грабили и убивали. Но родич Мерина — Григорий Константинович имел ум востер, говорил он Федору Ивановичу: «Нам до прихода Скопина-Шуйского надо продержаться. Он Вора побьет, тогда бояре образумятся, тогда и время очищать Россию придет!»

Стал князь Федор Иванович снова биться с ворогами. Месяц бьется-рубится, год сражается, видит — в Сторожевом его полку людей почти не осталось. А враги уж вторую половину Руси разоряют, Троицу осадили. Стали вставать по всей стране ополчения, да, не имея оружия и опытных воевод, гибли во множестве. Пришел в Москву храбрый воевода князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, Тушинского вора отогнал, но вдруг умер. Сказывали, отравил его царь Василий Иванович с родичами из зависти, боясь свой престол потерять. Пошли по Москве сыски и казни, царю везде измена мерещилась. А тем временем польский король Сигизмунд с сыном королевичем Владиславом и панами гетманами сам на Русь выступил.

Была беда большая, настала еще больше. Народ стал от самозванца отпадать и против иноземного нашествия вставать. Да где было отдельным отрядам с армиями справиться. Царские же полководцы войны не вели, только о почестях препирались, от сражений ноги уносили. Царь-то был боярский, из рода Шуйских избранный одной Москвой, без совета с землею. Ладно ему было и так на троне сидеть, до всей Руси дела не было. Знай себя оберегай, за крамольные речи головы руби.

Собрал тогда князь Федор Иванович свою храбрую дружину шку Сторожевой полк, а осталось в том полку тридцать восемь человек. Объявил он товарищам, как надумал Руси помочь. Сели они на лихих коней и поскакали в Москву. Приехали в Кремль на царский двор, а там народу видимо-невидимо. Холопы снуют, стража оружием блестит, кого-то рубить волокут, где-то бочки с медом на честной пир катят.

Как ударили храбрые Мериновы ратники на весь тот скоп — побежали царские слуги верные во все стороны. Вошли Федор Иванович с товарищами на Красное крыльцо — с крыльца стражу поскидывали, пошли в царские хоромы — в окошечки стражу повыбрасывали. Взяли они царя Шуйского за бороду, вывели на широкий двор, велели к смерти готовиться. Отплатить хотели царю-шубнику[3] за беды Святой Руси, что через его нерадение сделались. Да не поднялась рука на старика плачущего, не захотел никто поганить меч кровью труса злохитростного.

Свез Волконский с товарищами Шуйского в монастырь и велел постричь в монахи наскоро. А по Москве объявил, что надо-де послать гонцов по всей Русской земле, собирать народ на Земский собор, избирать соборно царя доброго. Всенародный-де царь силу русскую подымет, иноземным войскам даст отпор, со своими изменниками посчитается. Тогда-де будет мир и правда на всей земле.

Храбр был Мерин Волконский — воевода, да того не уразумел, что земский царь был боярам ненадобен. Пока в Москве народ на радостях пил-гулял да Земского собора ждал, собрали бояре верных людей, составили свое боярское правительство. И порешили отдать Московский престол королевичу Владиславу польскому. С тем и послов к королю Сигизмунду послали, что в ту пору русские пределы воевал. А Волконского с товарищами казнить велели.

От такой боярской измены содрогнулась вся Русская земля, охватил людей ужас великий. Князь Волконский вскочил на лихого коня и поехал из Москвы вон, с боярами не прощаясь. Понес его конь в город Переславль-Залесский. Улицы города травой заросли, жители попрятались, но, увидя Федора Ивановича с товарищами, вышли из захоронок и вслед пошли. Так доехал князь до города Костромы. С воеводой вошло в город новое ополчение и стало на месте сгоревших улиц лагерем. Сосчитал князь Волконский своих людей и привел к кресту за православную веру и Московское государство, чтоб им польскому королю и королевичу креста не целовать и не служить, друг за друга стоять единомысленно. Начал князь учить воинов каждый день пехотному бою, а иных конному сражению.

Бояре в Москве не дремали: призвали в город польские войска, сдали им Кремль, казну, государственные дела. Стали просить у короля награды, а против русских городов войска. Полетел по Русской земле удачливый воевода Петр Павлович Сапега с литовскими конниками[4], иные города на саблю брал, большие же прелестью захватывал. Обещал при иноземном королевиче жизнь мирную, сытую, Московскому государству за шляхетской саблей покой и тишину, всем же непокорным — смерть без пощады.

Услыхал про то князь Федор Иванович, кликнул своих ополченцев и пошел навстречу Сапегину воинству. Быстро скачет удалой литовский полк, удилами побрякивает, броней посвечивает, сабельками поигрывает. Медленно шагает земская рать, лаптями скрипит, догоняющих и встречных в свои ряды становит. Не сошедшимся еще ратям, шлет Сапега свое послание князю Волконскому: «Производили вы всею землею королевичу Владиславу крест целовать. А ныне вы государю изменили. А неведомо для чего. И хотите на Московское государство неведомо кого. Ведаете вы и сами польских и литовских людей мощь и силу. Кому с ними биться?! Лучше бы вам обратиться к государю Владиславу и вины свои принести. Обещаю своим честным словом, что государь вас пожалует и разоренья вам никакого не будет. И вам бы смириться без крови!»

Прочло ополчение это письмо и послало ответ: «Так тебя, Петр собачий сын, и разэдак!»

За сим двинулась лапотная рать дальше и сошлась с неприятелем под Александровой слободой. Ударил в сабли храбрый Сапегин полк, хотел мужиков-ополченцев с поля сбить и конем стоптать. Ан, мужики-то стоят, не разбегаются! Удивился Петр Павлович, послал свой полк в напуск[5] во второй раз. А мужики палят из пищалей, конников на копья да рогатины берут. Развернул тут Сапега свое знамя, поскакал в напуск впереди полка, ударил по мужикам всею силою. Да только уперлись ополченцы, хотят смерть принять, не хотят бежать от удалой литовской конницы!

Остановился Сапега, решил назад пойти — а идти-то и некуда. Обступили ополченцы его полк со всех сторон. Насилу вырвались литовцы, да немногие от меча ушли. Рубила их конница Волконского на пятнадцати верстах. Сам Петр Павлович от той погони насилу ускакал.

После великой победы пошло войско князя Федора Ивановича в город Ростов. Вслед за Ростовом многие другие города стали от присяги Владиславу отказываться. Поехали по всей Русской земле вестники, и куда приедут — там поднимается ополчение, вооружается народ на очищение Москвы от неприятеля. Страшно стало в Кремле изменникам-боярам слышать, как идет на них с храбрыми воеводами вся Русская земля.

Идут Ростов, Кострома и иные со славным князем Федором Ивановичем Волконским.

Идут Рязань, Зарайск, Пронск и южные города с мужественным князем Дмитрием Михайловичем Пожарским и Прокофием Петровичем Ляпуновым.

Идет Муром с князем Василием Федоровичем Литвиным-Масальским, Казань и Астрахань с князем Репниным, Галич с князем Мансуровым, Ярославль с дворянином Волынским.

Идет Вологда и все Поморье с Василием Пронским, Козловским и Нащокиным.

Идет Суздаль с Артемием Измайловым.

Идет все степное порубежье и казаки с князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким и атаманом Иваном Мартыновичем За-Руцким.

А откуда еще не идут полки — там собираются.

Задрожали в Кремле бояре, зашевелились волосы под шлемами у слуг королевича Владислава. Страх заливают кровью. В морозный зимний день пошли восемь тысяч наемных немцев, с ними и польские хоругви резать людей по улицам. Загудела Москва набатом, восстали горожане на иноземцев и бояр. Совсем было одолела Москва, да бояре решили город зажечь. Поднялась над городом буря, ветер понес пламя. В два дня не стало Москвы.

Сидят бояре внутри каменных стен в Белом городе, в Китае да в Кремле. Вокруг них куда ни глянь — пепелище снегом заметает. Одни трубы печные да церкви обгорелые торчат. Люди все разошлись. Обрадовались бояре и стали ждать, когда король Сигизмунд Смоленск возьмет и в Кремль придет, сына на престол посадит или сам будет на Москве царем.

Радовались бояре, да недолго. Зимним утром увидели на Ярославской дороге земское ополчение под голубым знаменем с серебряной искоркой — ангелом.

Остановилось земское ополчение у пепелища в недоумении: где же Москва?

«Боятся, лапотники!» — закричали иноземные командиры п пошли со многими пешими и конными людьми на вылазку сразу из трех ворот, чтобы с разных сторон на ополченцев напасть. Войско же князя Волконского и с ним съединившиеся ярославцы Волынского пришли в великую ярость. Наступили они на иноземцев страшным напуском, так что мало кто смог и за стенами спастись.

Видя такое лютое истребление, зело польские воеводы ужаснулись, но вскоре утешились: без пушек, дескать, и прочего осадного снаряда на стены ополченцам не взойти, а стоять зимой под стенами негде. Потому — знать, скоро это войско от Москвы вспять пойдет.

Настала ночь. Безлунная, тихая. Повалил хлопьями снег: князю Волконскому на подмогу. И пошел он со своей ратью на Белый город. Полезли земские воины на стены, кто как мог. Всю ночь шла злая сеча, наутро взял Федор Иванович Белый город на саблю. Люди королевича, кто остался жив, бежали в Китай-город и в Кремль. Но не успокоился князь Волконский. Послал земских ратников к Новодевичьему монастырю, где стояли немецкие солдаты. Монастырь от тех солдат очистили.

Поднял Федор Иванович голубое знамя над Покровскими воротами и поклялся перед всеми людьми, что с этого места не сойдет, пока изменников-бояр и иноземцев из Кремля не вынет и Москву от их скверного духа не очистит.

Слово свое Волконский сдержал. Стоял у Покровских ворот со своим воинством, когда к столице сошлись рати всей Русской земли во главе с Трубецким, Заруцким и Ляпуновым. Стоял и тогда, когда по наущению Гонсевского казаки зарубили храброго вождя Ляпунова и многие дворяне побежали от Москвы прочь. Стоял Волконский, и когда холоп Иван Шваль сдал шведам Новгород, и начался в земском войске голод, и многие побрели из него по домам.

Уж лето дошло до средины, а знамя Волконского торчало в глазах бояр-изменников как заноза. На помощь осажденным в Кремле пришел гетман Петр Павлович Сапега с новыми полками. Он не стал обходить Покровские ворота, но пошел в напуск прямо на Волконского. А из Кремля напал на княжеских ополченцев сам Гонсевский. В жестоком бою нанес Волконский Сапеге удар по голове прикладом мушкета, от которого тот, недолго проболев, помер.

Как избрали на престол царя Михаила Федоровича из фамилии Романовых, собралось московское дворянство на почестей пир. Стали царские стольники бояр, и окольничих, и думных дворян, и всех остальных по местам рассаживать. Кто какой чин имел — тот на своем месте и посажен был. Кто в бояре Тушинским вором пожалован или боярином в измене с поляками стал — тот в боярстве сел. Кто в земском войске без чинов служил и за искоренение измены чина не получил — тот за нижним столом посажен был. Так же и наградами за освобождение Москвы царь многие роды, не поминая зла, жаловал.

По такому случаю пило-ело московское дворянство, радовалось: нет-де среди нас фамилий запятнанных. Не порушилась честь многих знатных родов службой тушинской, иноземным прислужничеством. Все-де служили на свой лад Русской земле и за то государем пожалованы.

Выше всех Волконских сидел князь Григорий Константинович. Он два года в Кремле с поляками сидел и всякую осадную нужду терпел, зато и честь принял высокую: заведовать стал Казенным двором. Хотя отощал князь Григорий в кремлевском сидении, но уже оправился, глядя на нижний стол, хвастался:

— Насмотрелся я, как Федор Иванович Меринов с сыном своим Федором лапотниками командовали. Видел, как лихо Иван да Семен Федоровичи Чермные сабельками помахивали. Храбро родич мой, Федор Федорович Шериха, на литву наступал. Но я послужил престолу поболе сродников. Посидели бы с мое в неприятельском логовище да поберегли бы царскую казну в ежечасном страхе убиения! Я на все сокровища, что выдал на жалованье польским, литовским и немецким ротам, составил тайно ведомость с оценкою. И по той ведомости царские венцы, скипетры и держава отобраны были у них сполна!

Так хвалился Григорий Константинович перед князьями Волконскими. И, выслушав его речь гладкую, встал из-за нижнего стола князь Федор Иванович, развернул широкие плечи, возвысил воеводский глас на всю палату, так что слышно стало и в Золотых сенях:

— Хорошо тебя наградили за твою службишку! Поклонись боярам за такое пожалование. Поклонись и прямым князьям Волконским за дорогое отличие. Жалую тебя именем — Кривой! Им ты будешь от нашего славного рода выделен. Его и потомкам передашь.

Встали из-за стола Волконские князья: три Федора, Иван да Семен — и вышли вон. А оставшиеся стали криком кричать, Волконских князей поносить за невежество и злопамятство, а Григория Константиновича утешать и чествовать. Только прозвище с него не смогли смыть. Прижилось оно и даже в документах стало писаться.

С избранием на царство Михаила Федоровича не утихла война на русских рубежах. Горела земля по всей западной границе. Прорывались отряды иноземные к Торжку и Старице, Устюжне и Кашину, доезжали с грабежом до Углича. А там и королевич Владислав, что боярами на русский престол избран был, дожил до совершенных лет. Стал Владислав скликать охотников с ним на Русь идти, обещанный ему престол добывать.

Стали под знамя Владиславово храбрые магнаты с дружинами:

Лев Сапега, великий канцлер литовский;

Петр Опалинский, староста шремский;

Станислав Журавинский, каштелян бельцкий;

Константин Плихта, каштелян сохачевский;

Балтазар Стравинский, староста мозырский;

Яков Собеский, отец будущего короля Яна, — и иных многое множество.

Пошел с Владиславом Андрей Липский, епископ луцкий, с ним иезуитов немалое число. А отец Владислава, король Сигизмунд, дал сыну войско с воеводою, старым гетманом Карлом Ходкеви-чем, который все дороги знал на Руси.

Стал Владислав на русском рубеже и сказал войску:

— Я иду на Москву во славу господа Бога моего и святой католической веры. Иду воздать благодарность великой Речи Посполитой, которая воспитала меня и теперь отправляет для воинской славы, расширения границ и завоевания северного государства!

И все многочисленное воинство заорало:

— Виват, Владислав, король Московский!

И, развернув знамя с московским гербом, двинулось вперед. По всей огромной границе покатились на Русь отряды шляхты и казаков, дабы своей доли добычи не упустить.

Русские воеводы не равны были друг другу: одни сдавались, другие бежали, побросав свои города, третьи бились насмерть.

Пришлось и Волконским вооружаться против крепкого неприятеля. На юго-западной границе пал в бою князь Григорий Федорович. На Северских засеках у границы украинской дрался в окружении славный воевода Федор Иванович Меринов. Не подвел в этот раз и Кривой Волконский, что служил у князя Дмитрия Михайловича Пожарского воеводой-товарищем[6]. Поразили князья четырех полковников, отбили шляхту от Калуги, Клина и Твери, укрепились в Боровске.

Но крепки были главные силы у Владислава. Он Дорогобуж и Вязьму без боя взял, русские полки в Можайск загнал. Затужили тут бояре и воеводы, призадумались: как неприятеля от Москвы отбивать, когда часть полков по границам скована, а большая часть в Можайске сидит! Послали можайцам на вызволение храброго князя Дмитрия Черкасского — пробился он в город большой кровью, сам ранен был, а назад выйти не смог.

Снова задумались царь с боярами и воеводами: как Москву защитить? Решили послать князя Волконского Кривого — он-де из Можайска конницу выведет и к Москве уйдет. В помощь его полкам дали храбрых татар Курмаш-мурзы Урусова и московских дворян-охотников. С теми-то охотниками и приехали к войску родича молодые князья Волконские.

Первый Федор Федоров, сын Меринов.

Второй брат его, Петр Федоров.

Третий сродственник их, Михаил Федоров.

Нашли они Григория Константиновича Кривого в глубокой задумчивости. Сидит воевода на пеньке, травинку грызет, в бороде пчелы лесные жужжат. Видят молодые князья — не отвечает воевода на их приветствия, прилегли на травку и стали ждать. Ввечеру очнулся князь Григорий Константинович, поглядел вокруг и говорит:

— Разумею я, как можайские конные полки к Москве вывести. Пошумит мурза Урусов с восхода солнца — туда хоругви Карлы Ходкевича и бросятся, наши же выходить будут от города на заход. Шум и суматоха будут великие, а и догадается гетман — ночью в ненастье конную шляхту не соберет, далеко она ускачет! Сам королевич стоит у Борисова, всю крепость шанцами[7] окопал, выбивает оттуда пехоту русскую, Богдана Лупандина с товарищами. Не хочу оставлять их на верную погибель, да не знаю, как вывести: туда ни один проходец[8] не пройдет!

— Не тужи, воевода, — сказал старший из молодых князей. — Что тут думать, мы проедем!

— Пропащая ты голова, князь Федор! — вскричал Волконский Кривой. — Мало мне от отца твоего укоризны… Теперь, случись что с тобой, Мерин меня сырым съест!

— Обойдется! — пообещали молодые князья. — Кроме нас, все равно ехать некому. Да и времени искать охотников нет.

Раскричался тогда Григорий Константинович, прогнал молодых князей с глаз долой. А рано поутру призвал их к себе говорить о деле. Условились они о сигналах и сборном месте. Князья с десятью товарищами поскакали к Борисову.

Едут они рощами зелеными, едут полями широкими. Над ними птицы посвистывают, под ними кони поигрывают, в солнечных лучах броня поблескивает. Все товарищи молодцы, как на подбор: кольчуги мелкие, шлемы с еловцами, перевязи бисером низаны. У князя Федора на плечах соболья шубка, малиновым шелком крытая. Росту князь был среднего, но казался высок, плечи имел широкие, в поясе тонок, волос русый, а борода черна, нос невелик и прям, глаза серые, острозрительные, на коне сидел как влитой, трепета и боязни никогда не знал.

Брат его, Петр Федоров, у матушки был любимый сын, лицом бел и румян, глядел добро и улыбчиво, коней любил крупных, а седла широкие, силу имел богатырскую, тело дородное, нрав мягкий и отходчивый, в первые не стремился, позади не плелся, в одеяниях и яствах непривередлив был, в бою за старшим братом неотлучно следовал.

Все товарищи у братьев были молоды и собой красны. Ехали они, глядя на зеленую листву и в небесну синь, мечтая о славе воинской. И, выезжая из-за рощи, от Борисова за версту услыхали перестук копыт, увидали отряд черных немецких драгун. Сами взлетели сабли из ножен и напустили кони вперед. Без звука полыхнули огнем карабины драгунские и вмиг сшиблись всадники. Запела, брызнула искрами оружейная сталь, шарахнулись кони вражеские мышастые, и пролетел русский отряд сквозь драгунскую роту в поле чистое.

А князь Федор Меринов на дыбы поднял коня, повернул его и поскакал во весь дух назад, ибо пали в поле трое дворян, пулями пробитые, среди них молодой Волконский князь Михаил. Нагнулся Федор Меринов с седла, одной рукой поднял родича с сырой земли мертвого: попала ему пуля свинцовая в левый глаз. Не хотел князь бросать Волконского врагам на добычу, повез его с собой, а Петр Федорович за спиной брата наскоки драгун отбивал.

Летят всадники галопом по полю к Борисову, и радуются немцы, что русские бегут прямо на лагерь королевича. Скачут Волконские с товарищами прямо на внешние ворота лагеря, сбивают грудью коней стражу, катится по пыльной дороге польская голова в блестящем шлеме — и вот уже проносятся русские меж шатрами, рубя и коля кого ни попадя. Вопль стоит в лагере королевича и пальба несусветная, не могут драгуны проехать сквозь набежавшие толпы, а Волконские перемахнули уже через окопы и уходят к крепости.

В изрытом поле под стенами падает запаленный конь Федора Меринова, и бежит он последние полтораста сажен пешим, неся на плечах тело Михайлово. Брошены со стен лестницы, прыгают в помощь удалые стрельцы борисовские. Князья Федор и Петр с четырьмя дворянами смотрят с крепостной стены, как на закатном солнце сверкает в польском лагере оружие и не могут успокоиться королевичевы воины после смелого русского прохода.

Ночью был дождь и сильный ветер. Не сверкали молнии, но гремела пальба на московской дороге и стремились через тьму конные польские полки к востоку от Можайска, ища место жестокой сечи. Столкнулась конница гетмана Ходкевича с кавалерией Владислава. Постреляв немного, узнали они друг друга и съехались. Выплыла из-за туч серебряная луна, а над Борисовом, там, откуда ушел Владислав, поднялось к небу пламя. Это вспыхнул оставленный русским гарнизоном город.

В ту же ночь неслышно вышла из Можайска конница Черкасского и Лыкова.

Главный воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский получил царскую награду, при ней приказ. Велено было ему спешить на Оку-реку и держать на переправах гетмана Конашевича Сагайдачного, спешащего на Москву в помощь королевичу. Не медлил гетман, тропя кровавую дорогу, зато Пожарский в пути заболел невзначай. Взял гетман Путивль, разорил Рыльск и Курск, в Ливнах город сжег и людей побил, взял и Елец и Лебедянь, ударил на Михайлов.

Пожарский отбыл от армии к Москве.

Поздно стал Григорий Волконский во главе полков и напрасно стремился остановить гетмана на Оке. С боями пришлось ему отступать к Коломне. Князья братья Федор и Петр, командуя арьергардом, не раз водили полки в сабельный напуск. Едва вырвались они из окружения и пришли в Коломну с полутора сотнями человек, большей частью раненых. Петр Волконский от контузии на правое ухо глох.

Служилые казаки взбунтовались, от Кривого Волконского ушли с шумом и боем. Опять пришлось русским отступать. Ускользнув от казачьих разъездов, привел Григорий Волконский полки в Москву. Вновь под стенами столицы решалась судьба страны.

Не в добрый час входили истомленные боями ратники Волконского во врата Москвы. Черные вести носились по улицам, что прошел враг Звенигород и стал в Тушино беспрепятственно, а Сагайдачный раскинул таборы под монастырем Донским. Выведено было в поле царское воинство, и устрашилось, и бежало с позором!

Пригрозил Владислав царю Михаилу великой грозой, а боярам и всем служилым людям обещал на Московском царствии свою высокую милость. Ужаснулся народ московский новой боярской измены и чаял всего православия истребления, государства Русского конечной погибели.

Ехал князь Григорий Волконский с родичами в Кремль, и толпы волнующегося народа шли за воинами. Собрал царь Михаил во дворце большой совет, звал на него священный чин и бояр, да многие разбежались от страха по вотчинам, звал воевод, да у них в полках мало служилых осталось, ибо дворяне, стрельцы и казаки, видя такое бедство, с Москвы побежали. Посланы были грамоты в русские города: в Ярославль, в Нижний и другие — но далеко была помощь, а враг под стенами.

Вышел молодой царь Михаил в Золотой палате на царскую степень и взмолился ко всему синклиту[9], обещая против королевича Владислава и его ратников стоять, сколько милосердный Бог помощи подаст.

— И вы бы, — сказал он митрополитам, боярам и воеводам, — за православную веру и за меня, государя, в осаде сидели, а на королевичеву прелесть не покушались!

Смутились бояре. Выступили вперед несколько воевод с князем Григорием Константиновичем и прорекли:

— Сидеть в осаде будем безо всякого сумнения. Будем и биться до смерти! А кто усомнился — пускай выйдет на Красное крыльцо и народу о том скажет.

Глянули бояре в резные окошечки на толпы народные, и проняла их дрожь, и не решился никто возражать воеводам. Только взроптали между собой, что Кривой, мол, доверия их не оправдал.

Препоясался московский народ на брань и начал готовиться к смертному бою, оружия же имел мало. Не были разоренные в Смуту царские кладовые пополнены, были погреба многих бояр и дворян крепко заперты. Брали храбрые то, что нашли в домах своих, и шли на стены. А трусливые собирали пожитки и бежали с Москвы в разные стороны.

А тем временем королевич Владислав, гетманы и полковники стали готовить войска на штурм, решив взять Москву и Россию всю под ноги панские положить.

Съехались князья Волконские в доме Федора Ивановича Мерина, к жене его, княгине Марфе Владимировне. Сурово встретила их княгиня, не знавшая, жив ли муж, на дальней границе сражавшийся. Немало укоризн изрекла она сыновьям, что пришли к Москве в разбитых полках, Григорию Кривому даже слова не вымолвила. Укорила Марфа Владимировна и старого князя Богдана Федоровича с молодым сыном Василием. Опустили головы, устыдившись, Иван Михайлович Жмуркин, Федор Федорович Шериха, Иван да Семен Чермные. Каждому Волконскому воспомянула Марфа предков его, что пострадали славно за землю Святорусскую, а ныне не могут на небесах святым подвижникам в глаза глянуть и стыдом за потомство свое паче лютой адовой муки страждут.

— Пойдите, — сказала княгиня, — с Богом и либо возвращайтесь с победой, либо умрите со славой. Не было у ваших прародителей обычая бегством спасаться, ни же поклоняться врагу. Лучше всем нам, матерям вашим и женам, умереть, чем принять в объятия свои бегуна перед врагом. Мертвые срама не имут. Если же уступите хоть на пядь — позор примет навеки Волконских род!

— Ладно вам, маменька, — ответил на этот наказ старший сын. — Повелели бы лучше столы накрыть.

— Все исполним, государыня матушка, и вернемся к вам вскорости, — поклонился княгине княжич Петр Федорович. За ним и другие Волконские поклонились княгине и из рук ее приняли дорогое фамильное оружие. Дала Марфа Владимировна родичам боевых коней, дала им под начал храбрых московских ополченцев, проводила за ворота и горько заплакала.

Стоял тогда плач и стон по всей Москве, ибо близок был с неприятелем смертный бой.

Спустилась ночь, и тьма объяла Вселенную, и полезли к стенам светлого града Москвы тьмочисленные полки врагов. Не пели трубы и не били литавры, не звенело оружие и не ржали кони в ночи. Лишь скрип кожаной сбруи и рыгание звучало в поле, да шелестел иезуитский шепот, да похрустывал пальцами от нетерпения королевич Владислав Сигизмундович. Подошли войска его к граду и бросились прытко на стены между Тверскими воротами и Петровскими, между Петровскими и Сретенскими. Грянули со стен самопалы, полетели вниз бочки смоляные горящие и жгуты соломенные, начался кровопролитный бой. Мало было людей у князей-родичей Григория Константиновича Волконского и Данилы Ивановича Мезецкого, мало было и порядка у полков вражеских. Лестницы у них оказались короткие. Не могли враги добраться до верха стен и гибли под камнями и бревнами.

Отступили враги, понеся большие потери.

Во второй раз полезли на стены, связав лестницы по две, да ломались они под тяжестью воинов. А люди Волконского и Мезецкого успевали бить и стрелять по лезущим, не давая на стену взойти и вручь схватиться. Не устрашились литовцы, с десяток охотников побежало к воротам, надеясь взорвать их петардами. Да все полегли: не дремал искушенный в осадах дьяк Семен Владимирович Головин со стрельцами.

Пришлось неприятелю отступить от этой стороны города с позором.

Сильно скучали во время боя Федор Меринов и иные Волконские с товарищами, всего 22 человека, стоя позади стен запасным конным отрядом. Стали они упрашивать своего родича Григория Кривого отпустить их к Арбатским воротам, где шел самый главный бой.

Наступлением на Арбатские ворота командовал князь Адам Новодворский, кавалер Мальтийского ордена, знаменитый на всю Европу храбрец. Его люди взорвали передний город, выбили москвичей из предместья. Русские воины под командой Никиты Васильевича Годунова с трудом держались на крепостной стене. Видя великие потери в войсках, Новодворский сам повел охотников к воротам, чтобы взорвать их мешками с порохом.

Под жестоким огнем добежал полководец до башни и среди пыли, взбиваемой пулями, стал засовывать под ворота петарду.

— Взорвет, чертов сын! — закричал Годунов, и шарахнулись стрельцы с Арбатских ворот. Но не растерялся Гаврила Леонтьев. Выхватил он у затинщика[10] саженную пищаль и стал ее наводить, приговаривая:

— До чего руки у этой шляхты длинные! Как чужое хотят заграбастать?

Вылетела из пищали свинцовая пулечка, не попала она в пороховой мешок, не попала в стальные латы, а отстрелила Новодворскому правую руку с фитилем огненным. Пошатнулся Адам Новодворский. Бросились шляхтичи к своему полковнику, вынесли на руках из-под выстрелов, закрывая собой от пуль. Мигом заложили ворота порохом, и ослепил всю Москву страшный взрыв.

Прискакали Волконские туда, когда воротины дубовые и решетки кованые с дымом и треском разлетелися, и враги уже орут клич боевой. Вылетели на них князья из развороченных Арбатских ворот, как черти из ада. Светились в огне пожара их яркие рубахи поверх брони, летали клинки в дыму как молнии. Валил за ними и весь здешний московский люд. В лютой ярости схлестнулись враги — и не устояли королевичевы воины.

Налетел на литовского ротмистра князь Федор Волконский Меринов и разрубил наполы с кирасою немецкою и седлом, стоптал аргамаком[11] лошадь вражескую и людей разбросал на стороны. Пошла по всему пригороду ратная потеха, многие показали искусство богатырское. Пехота копья побросала и гвоздила прикладами, конные скакали по проулочкам, ища противника.

Сшибся князь Иван Федорович Чермной-Волконский с драгунским поручиком Подбельским и плечо ему палашом рассек. Рубился Иван Михайлович Волконский-Жмуркин с самим князем Новоржевским, коня под ним зарубил и самого застрелил из пистолета. Бурей налетал на врага, размахивая дедовским мечом, Федор Федорович Волконский-Шериха, а скакавшие за ним следом кричали: «Поберегись!» — и шарахались храбрые шляхтичи к стенам, и пытались лезть в окна, и повисали трупием на заборах, ибо был Шериха в бою беспощаден, как лев.

Подобно коршуну вылетал из вражьей стаи пан Рожинский, охотник из гусарской хоругви, знаменитый сабельный боец. Убил он, словно играясь, старого князя Богдана Федоровича Волконского. Потом и сына его, князя Василия, вполсилы бившись, заколол и своих воинов теми победами приободрил. Но недолго радовался гусар в малиновой сбруе: уже пробивался к нему князь Петр Федорович, сокрушая встречных и поперечных вырванным из частокола бревном, ибо видел он издали гибель родичей. На миг явилось перед гусаром страшное в гневе лицо. Брызнули искры из панских глаз, и окончил он путь земной, расплющенный на своем седле.

Спрыгнув с коня, во главе пехоты очищал улицы князь Федор Федорович Меринов. Пули пистолетные прикипали к зерцалу[12] его, валилась шляхта как лес под булатным его палашом. Милостивой была судьба к князю Меринову. Не был ни ранен он, ни оцарапан оружием, только весь в синяках. К рассвету очистил он от врага предместье. Последние ратники королевича выбежали за дубовый тын прочь от города и рассказывали после всем желающим слушать, что напал на них немецкой пехоты полк.

Полегли в сражении за Москву Владиславовы воины храбрейшие, а в совете начали громче всех кричать худейшие. Не ждали они жестоких боев, думали Россию даром взять, потому теперь обвиняли начальников и на гетмана Ходкевича поднимали мятеж. Возроптал на судьбу королевич Владислав, без московской добычи не мог он воинство содержать, принужден был назад идти.

Начали его послы с московскими съезжаться. Договорились пленных, что с самого московского разоренья в обоих государствах взяты, обменять. Говорили царские послы, что впредь Владислав на московский престол покушаться не должен, а Речи Посполитой послы сказали: «На то суд божий», — и от притязаний не отказались. За перемирие на 14 лет и 6 месяцев отдали бояре русские города с пушками, и запасами, и посадскими людьми, и уездными крестьянами: Смоленск, Белую, Дорогобуж, Рославль, Муромск, Чернигов, Стародуб, Попову Гору, Новгород Северский, Почеп, Трубчевск, Серпейск, Невль, Себеж, Красный и волость Велижскую — по городу на год мира с погоном. Вернулся на русскую сторону ростовский архиепископ Филарет Никитич, царский отец, и множество бояр из Польши выехало.

Вскоре Филарет стал патриархом, а точнее сказать — государем и самодержцем вместо сына. Был он роста и возраста среднего, Священное писание отчасти разумел, нравом — опальчив и мнителен, а властолюбив настолько, что сам царь его боялся. Милостивый к монахам, с опаской и недоверием относился Филарет к светским владыкам, которых часто заточал и томил наказаниями. Ученую мысль не терпел, споров не принимал. Однако жадностью не отличался.

Щедро розданы были награды за участие в борьбе с Владиславом. Чины и вотчины получили многие из Волконских князей, пятеро были посмертно пожалованы. Немногих обошла награда, по обыкновению — лучших. Чудом спасся и вернулся в Москву уже оплаканный женой Федор Иванович Мерин, израненный на многих боях. Он с Григорием Константиновичем Кривым счел, что обойден несправедливо. Но вся Москва праздновала мир, и князья радовались спасению России. Петр Федорович, хоть и не был пожалован, сказал родным, что его сам Бог пожаловал, и довольный вернулся к молодой жене княгине Марфе Петровне из рода Постниковых. Она была писаная красавица, на диво добронравная. Сама царица-инокиня, мать царя Михаила, одарила ее на свадьбу и благословила образом пречистыя Богородицы Умиления.

Один лишь Федор Федорович Волконский Меринов был недоволен перемирием и говорил своим:

— Зачем города отдали? Зачем христиан правоверных в клюв кровожадному орлу Речи Посполитой бросили?!

Князь весьма негодовал и грозил при случае посчитаться «с этим чертом Владиславом». На это даже Григорий Константинович потихоньку улыбнулся, а остальные родичи немало смеялись, позабыв на время про погибших и свои раны незажившие. А матушка его княгиня Марфа Владимировна, в сердце умилившись, сказала сурово: «Кто много говорит — мало делает». Тогда князь Федор перестал говорить о Владиславе и все больше молчал в собраниях.

А говорили тогда много, и год от года все больше. Говорило дворянство о смотрах и переписи всему войску российскому, по которой объявилось воинов 66 690 человек. Рассуждали о посылке Филаретом людей по разным странам — шведским, немецким, английским, французским и шотландским — собирать охотников на службу русскую, из которых 3800 человек рядовых уже прибыло, не считая офицеров. Рядили о русских полках строя иноземного: восьми солдатских, рейтарском и драгунском, числом общим в 18 тысяч.

Наблюдали Волконские со стороны, как Филарет давил страну податями и копил войска: уже стояло под ружьем по всей России 104 714 человек! Иноземного строя полки все были отлично вооружены. Солдаты получили форму и мушкеты, осадные латы и каски, шпаги и перевязи-бандалеры с бумажными патронами на крючках, драгуны — сабли и карабины, рейтары — стальные кирасы и шлемы, палаши и большие пистолеты в ольстрах[13]. Отборные дворянские полки сели в своей новой форме на свежих коней, учились конному строю и иноземным сигналам. Очень патриарх Филарет после плена-то западную воинскую науку зауважал!

Торопился Филарет, ибо в Речи Посполитой по смерти короля Сигизмунда поднялася смута и междоусобная брань разгорелась. Думалось патриарху и боярам, что теперь самое время за прежние поражения мстить и потерянные города назад отбирать. Для того избрали лучшее воинство числом 82 082 человека, все полки иноземного строя и отборную конницу. Победа виделась впереди легкая, и знать заняла все посты командные, а из Волконских князей ни один не то что в воеводы — и в головы[14] в тех отборных полках не попал. И так они выели придворным вельможам глаза былыми победами. Можно и без них обойтись.

Немалая пря возникла во дворце о том, кому стать победителем столь славного прежде и слабого ныне врага. Самого царя Михаила Федоровича в предводители пожелали вельможи. Однако в поход он не пошел. Потому-де, говорили в церквах, что был он мужем милостивым и кротким и крови не желал.

По долгом размышлении и шептании поставили во главе воинства князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского и Бориса Михайловича Лыкова. Но рассорились меж собою князья. Донес Черкасский, что Лыков с ним в товарищах быть не хочет, говорит, будто им, князем Дмитрием, люди владеют, и обычай у него тяжел, и что он, Борис, перед князем Дмитрием стар, служит государю сорок лет, лет уж с тридцать ходит своим набатом[15]. За сим Лыков в бездельной гордости своей и упрямстве Черкасского бесчестил, 1200 рублей за бесчестье отдал и в поход не пошел.

Снова бояре во главе с Филаретом призадумались, какого бы главнокомандующего ухитриться назначить, чтобы всем вышел — и знатностью, и положением, и военным искусством, и чтобы при том никому не обидно было. И по рассуждении вручили власть над воинством Михаилу Борисовичу Шеину, знаменитому тем, что в Смуту оборонял Смоленск до последнего человека и в последней башне с последними людьми в плен взят был. Крепок был и товарищ его Артемий Измайлов, в Смуту храбро сражавшийся и на крымских рубежах отличавшийся неоднократно.

Девять месяцев оставалось до окончания перемирия, когда двинулась через западную границу тяжкая русская сила. Встала на Смоленской дороге пыль до небес от топота многочисленных полков, дрогнула на многие версты земля под станками ста пятидесяти восьми орудий, вытянулся на день пути длинный обоз с припасами.

На пригорке над дорогою, пропуская мимо себя войска, в окружении пышной свиты русских и иноземных военачальников, под огромным многометровым знаменем, гордо сидел на коне прославленный воевода Шеин, любуясь блеском новой стали и радугой не успевших потускнеть от пыли военных кафтанов в великом стройстве идущих полков. Тонули в приветственных криках повторяемые глашатаями слова приказа:

— Неправды польскому и литовскому государству отомстить, и города, на саблю супостатом взятые, по-прежнему к Московскому государству поворотить!

Лишь иногда тень пробегала по полускрытому наличником шлема лицу полководца, и немногие в молодой армии вспомнили бы ее причину. Ведь отпущенный некогда из темницы и плена Шеин целовал, крест королю и Речи Посполитой на том, что никогда более не будет против литвы и поляков стоять или зло на их государство умышлять. Боялись поляки мудрости и воинского умения Шеина. Ныне и эта клятва была преступлена.

Одновременно с главными полками перешли в наступление подчиненные Шеину воеводы на всем протяжении спорной границы. Захваченная врасплох шляхта бежала, позволяя жителям открывать ворота городов и приветствовать освободителей. Без кровопролития, как гнездо на руку, брал каждый из воевод предназначенный ему город.

Князь Гагарин освобождает Серпейск, голова Сухотин с полковником Лесли берут Дорогобуж, князь Прозоровский вступает в Белую. За три месяца возвращаются Руси пятнадцать потерянных ранее городов: Новгород Северский, Стародуб, Невль, Себеж, Красный, Трубчевск, Почеп, Велиж и другие. Православное население открывает ворота посадов в Полоцке, Друе, Батурине, Миргороде, Пропойске, Мстиславе, Кричеве. Главная армия без препон приступает к Смоленску.

Не теряя времени, войска Шеина блокируют город, возводят вокруг него осадные крепости, роют версты траншей, насыпают батареи. Мощная осадная артиллерия наносит городу огромный урон бомбами, пробивает во многих местах каменные стены. Удачными минными подкопами взрываются наиболее опасные башни и засыпаются рвы. После восьмимесячной осады и штурмовых работ главная цель наступления — Смоленск — готовится сдаться на милость победителя.

И тогда начало сбываться издавна сказанное: клятвопреступлением не совершить доброго дела. Гневом исполнилась вся Речь Посполитая, узнав, что напали на нее через клятву, обманом. Пришло время шляхте и магнатам прекратить свары и распри. Избрали они на престол единодушно сына Сигизмундова королевича Владислава, старого Москвы ненавистника, испытанного в шведской и немецкой войне полководца.

Кликнул Владислав, надев корону, ветеранов Тридцатилетней войны из Курляндии и Пруссии, Литвы и всей Польши. Стал под его знамя мужественный полководец королевич Казимер. Привели рати Радзивиллы, канцлер литовский и гетман. Собрались полки польских гетманов, Коронного и польного. Съезжались по городкам панцирные хоругви[16] шляхты, шли к королю войска магнатов, а кто сам ехать не мог, посылал доброхотные деньги воинам на жалованье. Даже казаков, сильно шляхтою не любимых, призвали под королевское знамя. И в скором времени стала вокруг Владислава великая рать, готовая биться насмерть за русские земли с государством Московским.

Мало показалось этого воинства королевским советникам. Призвали они на помощь себе крымского воеводу Мумаран-Гирея, давнего Русской земли ненавистника и разорителя. Как голодные псы кинулись степные полчища на русские рубежи, пошла гулять кривая сабля по южным уездам. Рвался Мумаран-Гирей к самой Москве, мечтая повторить подвиг своего предка[17].

Узнали о том знатные дворяне в войске Шеина, побежали из полков по домам, спасать поместья свои и вотчины. Не осталось у Шеина конницы, кроме двух иноземных полков, нескольких сотен дворян да казаков. Перепугались в Москве патриарх Филарет Никитич с боярами, затрещали лбы толоконные, о спасении имуществ своих препираясь усиленно.

Тут-то и понадобились вновь князья Волконские. Князь Волконский Кривой копал в это время ров за Москвой-рекою, ставил вокруг посада крепость деревянную, чтобы в татарский набег людей укрыть. Встал на защиту города у Никитских ворот князь Иван Федорович Чермной Волконский, а подле него с полком — князь Иван же Федорович Волконский Лось.

Порубежные воеводы бились с Мумаран-Гиреем на засечных чертах и переправах, доезжали отряды его в поле, промышляли головами своими на шляхах. Удержали войну в заокских уездах храбрые воеводы, и среди них князья Волконские: Григорий Андреевич, Юрий Федорович, Петр Иванович Чермной и Федор Федорович — потомок Ивана Черного. Как вепрь, осаждаемый охотниками, завертелся Мумаран-Гирей в порубежной земле, не в силах насытить алчность, но сея разрушение и смерть.

Скоро уведали в Речи Посполитой о злодействах крымских, и пришел король Владислав в великий гнев на своих советников:

— Уместно ли исконных креста Христова врагов — басурман — на христианский народ натравливать?!

— Не спорю, — сказал королю канцлер Альбрехт Станислав Радзивилл рассудительно. — Не спорю, как это по-богословски и совместно ли с честью рыцарской поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо…

Многоснежной зимой 1633 года от Москвы через Волоколамск и Ржев следовал небольшой воинский обоз. Красноносые от морозца ратники укрывались в санях меховыми полстями и изредка совершали для согревания ног короткие пробежки. Конные, следовавшие обочь обоза, выглядели невоинственно: сложив на сани оружие, дворяне утопали в огромных тулупах, над поднятыми воротниками торчали суконные верхи шапок. Единственный сохранявший бравый вид всадник ехал впереди обоза или скакал вдоль саней в сверкающем шлеме-ерихонке, длинной кольчуге с наручами, подпоясанной алым кушаком, за который заткнуто было три турецких пистолета. Еще два больших рейтарских пистолета торчало из седельных ольстров. Длинная персидская сабля у колена и засапожный кинжал с бирюзовой рукоятью дополняли вооружение героя.

О том, что это герой, у встречных по деревням молодок и девок не было никаких сомнений. Тому порукой были пронзительные голубые глаза, изогнутые луком усы и курчавая бородка. Немаловажна была посадка в седле. Наконец — ах! — играющая на солнце изумрудным бархатом с золотыми травами соболья шубка спадала с левого плеча всадника и покрывала круп аргамака, какого можно увидеть разве что раз в год на большой дороге, а можно и не увидеть вовсе. Не удивительно, что вслед герою, отправляющемуся не иначе, как пленять самого иноземного царя, на всем протяжении пути летели тайные вздохи столь жаркие, что не сдерживай их уездные скромницы — растопились бы снега и обоз потонул в разверзшихся российских грязях.

Победительный взгляд князя Федора Федоровича Волконского Меринова (а это был, конечно, он) заметно тускнел по мере приближения к цели. Утонувший в снегах городок. Белая с бревенчатыми стенами и шестью рублеными башнями на берегу речки Обжи, выглядел уныло и запустело. Крепость и деревянный тын на окружавшем ее валу, казалось не чинились со времен обороны от поляков в 1618 году.

Приказ подготовиться к торжественному вступлению в крепость был встречен ратниками с оживлением. Вскоре чинно построившееся войско двинулось к Белой под удалую стрелецкую песню, поддержанную рожками и барабанами.

Голубое знамя с серебряным ангелом развевалось над головой воеводы и двумя десятками всадников свиты. За ними вытянулись две сотни конных стрельцов. Московская сотня Ивана Павлова с мушкетами поперек седел сверкала круглыми касками поверх опушенных мехом шапок. Голубые долгие, ниже колен, кафтаны всадников были перечеркнуты на груди желтыми перевязями, на которых позвякивали патроны и болтались сабли. Желтые сапоги довершали парадный наряд воинов. Сотня городовых стрельцов[18] Семена Яковлева была облачена в кафтаны коричневого сукна с красными сапогами и перевязями.

Лихо заломив папахи, красовались в алых кафтанах две сотни ржевских поместных казаков Митрофана Хрипунова и Абрама Баранцева. Позади ехали дети боярские в шлемах разного фасона, панцирях и подбитых стальными пластинками ватниках-куяках до пят. Вооружены были они кто пистолетами, кто луком и стрелами, кто копьем или секирой, саблей или допотопным мечом.

Небольшая толпа горожан во главе с городовым приказчиком и священниками обеих церквей встречала воинство у ворот. Детишки забегали в строй и мчались, ухватившись за стремена, а бабы и девки в солопах и шушунах острыми своими языками брили каждого проезжающего в ворота с головы до подков.

— Кто такова? — спросил князь Федор Федорович приказчика, взглянув на красавицу с румяными щеками и карими глазами, стоявшую с мальчонкой в стороне от толпы.

— То Митрофановна! — ответил приказчик. — Муж ейный уж год как ушел неведомо куда, вот и работает в миру. Ишь, кака грудь лебединая, отбою ей от охальников наших не имеется. Но строгонька будет: самого князя Прозоровского ушибла!

Жители пограничного города привычны были к военному постою и без долгих споров разобрали по домам все прибывшее воинство, сообразуясь с хозяйскими достатками и нужностью рабочих рук (ибо какой же русский человек усидит без дела долго и нешто караульная служба дело?!). Князь Федор Федорович разместился на просторном, обнесенном частоколом воеводском дворе с домом, клетями, острогом и смотровой башенкой. Нашлось здесь место сотникам, пристроился в светелке со своими свитками подьячий Яков Мелкишев, заняли конюшню военные холопы и слуги.

После традиционного пиршества на другой день рано утром воевода поднял местного приказчика и старост для составления полной всему бельскому хозяйству росписи. Первым делом обратились к стенам и начали их обход с широкой башни над Московскими воротами, выходившими к реке. Башня и расходившиеся от нее в обе стороны вдоль реки стены стояли на двухсаженном[19] земляном валу, уберегавшем город не только от неприятелей, но и от наводнений.

Как и другие башни крепости, Московские ворота были велики по объему и невысоки, с толстыми двойными стенами, забутованными между бревен камнем и глиной. Деревянные перекрытия на мощных балках делили ее на три этажа, где могли размещаться средние пушки. Разбросанные в видимом беспорядке бойницы были прорублены с таким умыслом, чтобы защитники могли простреливать все пространство перед башней и стенами и сами стены, если на них ворвется враг.

Стены в полторы сажени толщиной состояли из Намертво соединенных между собой срубов, заполненных землей и каменными глыбами. Поверху шла стрелковая галерея с бойницами и крышей, некогда защищавшей от стрел, а ныне удобной для караульных в непогоду. По этой галерее воевода и двинулся к следующей, находящейся ниже по течению реки восьмигранной Псковской башне. Стены после нее поворачивали от реки в поле и «сходили» с вала, который окружал город впереди стен и был отделен от них рвом.

Квадратная Велижская башня стояла над вторыми воротами Белой. Через ров от нее шел низкий деревянный помост. Разрез вала, в котором проходила дорога, был прикрыт легкой, но широкой деревянной башенкой, по конструкции напоминавшей Кутафью башню Московского Кремля, которая поднималась над валом сажени на полторы, не более.

Далее Смоленские ворота, углом выступавшие из общего примерно пятиугольного плана крепости, имели такую же конструкцию и отличались лишь более хитрой деревянной резьбой на опускных решетках и карнизах. Волконский осмотрел их с особым тщанием, потому что они бывали обычно местом главного удара неприятелей. Следующая многоугольная, почти круглая башня не имела ворот и имени: она так и называлась Безымянной. Между ней и Тайнинской башней на валу за рвом располагалась среди частокола низенькая и широкая башенка, где могли укрыться стрельцы.

Тайнинская башня содержала водный тайник — подземный ход к реке, где можно было набрать воды для тушения пожаров. Она стояла на самом валу на берегу реки, и стена от нее шла к Московской башне, откуда князь Федор начал обход. Здесь при обследовании тайника была встречена преждепомянутая Митрофановна, которая посторонилась, пропуская начальство. Волконский вперил в нее взор и сказал:

— А что, баба, пойдешь ко мне по хозяйству?

— Пойду, барин! — ответствовала женщина и как перышко вскинула на плечо коромысло с полными водой кадками.

Князь поглядел ей вослед и продолжил обследование крепости, в которой оказалось при точном подсчете тридцать шесть орудий разного калибра. В их числе: восемь пушек длинных и полевых коротких под ядра полуфунтовые, отлитых из меди; тюфяки для стрельбы картечью и метания бомб медные же; пищали скорострельные железные и пищали затинные[20]. Об один тюфяк, зарытый неведомо когда в землю и там забытый, воевода споткнулся, меряя шагами крепость, и велел немедля его в готовность привести. Ядер ко всем орудиям больших, средних и малых железных обрелось несколько сот, пороха почти сто пудов, хлеба и овса, ячменя и гречихи запасы изрядные: заслуга предшественника Волконского, князя Белосельского.

По окружности вала крепость имела 460 сажен (почти километр), была крепка против легких неприятельских отрядов, но, несомненно, развалилась бы от первых выстрелов серьезной артиллерии. На защиту Волконский мог поставить до тысячи человек, половину с огнестрельным оружием, среди которых почти никто не имел понятия о современной регулярной войне.

Освобожденный от забот, но в изрядном унынии вернулся князь Федор Федорович на воеводский двор, похвалил стряпню обосновавшейся там Митрофановны и велел ей стелить.

Скинул князь сапоги сафьянные и кафтан, шитый серебром, выпил на сон грядущий чарочку да сгреб красавицу в объятия богатырские. Не затрепетала сладостно Митрофановна, не положила головушку ему на грудь, не силилась вырваться, но произнесла ровным голосом:

— Оставь, барин, я к тебе не пошлиться пришла.

Сами упали руки Федора Федоровича, и долго стоял он в недоумении, глядя на закрывшуюся дверь горницы, изумляясь, что так легко сладкую победу упустил. Не привык к осадным работам предводитель конницы и душой приуныл. А поутру объявил приближенным:

— Кто бабу обидит — головы не сносить.

Долго не получали в Белой сведений о большой войне. Весной призвал к себе воевода сотника Ивана Павлова и говорит:

— Хочу послать тебя для языков, потому что от Шеина и из Разряда[21] никаких вестей нет. Только смотри, к другим воеводам в уезды и за рубеж не заезжай.

— Где же я возьму языка, — отвечает сотник, — если в Бельском уезде неприятеля ни сном ни духом давно не бывало? Впрочем, я готов.

Стрельцы томились бездельем и размяться были не прочь. Взял сотник в проводники белянина, тутошнего жителя Андрея Бизюкина, и поехал со всеми своими людьми.

Проехали стрельцы Бельский уезд и половину Велижского, пока не сошли литовских людей в Замосской волости. Это была шляхетская хоругвь. Она разбежалась от первого мушкетного залпа, и стрельцы взяли десять пленных. Иван Павлов вернулся в Белую через две недели.

— Что так долго ты ездил? — спросил воевода. — Весь Бельский уезд можно за два дня проехать по хорошей дороге.

— Так-то оно так, — ответил сотник, — да только литва задержала маленько. Погнали их аж до Замосской волости!

Так Волконский и написал, когда отсылал языков в Разряд.

Тем временем в Москве о долгом стоянии Шеина под Смоленском начали беспокоиться. Вспомнили царь Михаил и патриарх Филарет о его крестном целовании, чтобы с Речью Посполитой не воевать и ей вреда не чинить, впали в кручину, хотя знали о всем, когда выбирали войскам начальника.

— Ох, увы! — говорил Филарет Никитич. — Всегда скорому совету последует раскаяние!

С ним и бояре московские, уязвляемые завистью к главнокомандующему, много кручинились и наполняли царский слух клеветами на Михаила Борисовича Шеина. Вскоре в полки к главнокомандующему дошел слух, что многие бояре царю и патриарху наветуют на него. В армии поднимался ропот, потому что запасы кончались, по уездам же ездить и народ обирать было не велено. Понимал Шеин, что, коли начнут царские ратники грабить, нельзя будет ни победить, ни удержать завоеванное.

В великой своей гордости стал Шеин оскорбляться, на царские грамоты в ответ грубо писать, стал на воевод и иноземных полковников злобиться, видеть кругом против себя заговоры. Оскорблял Михаил Борисович ратных людей, думал более об интригах в Москве, чем о смоленском взятии. С Москвы стали приходить к нему царские грамоты с осуждением, он же еще больше озлобился. В такой гнев полководец пришел, что если бы товарищи его Артемий Измайлов с сыном Василием Кривым не удержали — верно скончался бы вскоре от кручины и гордости уязвленной.

Совсем прекратили русские войска Смоленск штурмовать и неприятелю время собраться с силами предоставили.

Ушел из Белой посланный Федором Федоровичем Волконским лазутчик и вернулся в сентябре. Был этот мужественный человек Чичацкой волости крестьянином, звали его Исак Попов. Рассказал лазутчик, что пришел к Смоленску польский король Владислав, королевич Казимер и гетманы с полковниками, великая и стройная армия. Как буря налетел Владислав на Покровскую гору, где был большой русский стан. Не выдержали тяжкого напуска иноземные солдаты полковника Маттисона, бежали из шанцев, а затем и князья Прозоровский с Белосельским свои позиции бросили, отступили к лагерю Шеина.

Сильна была русская армия, да мало в ней было конницы, чтобы связать действия короля. Обошел Владислав Шеина с тыла и отрезал дорогу Московскую. И без того плохо снабжалась армия, теперь же стала голодать. Сверх того послал король Александра Гонсевского на Дорогобуж, куда свозились для смоленского воинства запасы. Нежданно налетели королевские конники, дорогобужан сонными порезали и город сожгли.

Получил Волконский эти вести и понял, что война пошла всерьез. Немедля созвал воевода городового приказчика и старост, голов и сотников на совет, как биться за уезд и город.

— Надо нам, — сказал князь, — только на свои силы надеяться. Теперь вся подмога к Шеину под Смоленск пойдет. Самому ему из-под Владислава не вырваться, ведь еще ни одна пехота против ляхов в поле не устояла. Не помышляйте об отступлении, ибо я Белую не брошу, как бы ни повернулось дело.

Вняли бельские начальники речам воеводы и порешили урожай из уезда в город свозить, дороги на Смоленск и Дорогобуж завалами укрепить, сотни для охраны на рубеж послать. Поскакали гонцы по уезду с приказами все, что нельзя вывезти, в землю хоронить, гнать скотину в леса. Всех, кому охота с неприятелем биться, Федор Федорович Волконский в город звал, обещая милость и жалованье.

Начертил воевода план и начал Белую наново укреплять. Старые валы приказал подсыпать с наружной стороны, чтобы их было ядрами разрыть нельзя. Проходы сквозь валы от Смоленских и Велижских ворот велел забить камнем и землей, башенки на валах переделать в бастионы. Только Московские ворота оставили в Белой, потому что они были прикрыты рекой. На внутренней стороне валов устроили для стрельцов ходы, и частокол с вершины вала на внутренний скат сдвинули, уберегая его от пушечной стрельбы. От Велижской, Смоленской и Безымянной башен провели поперек рва прикрытые частоколом ходы. В стенах и башнях заменили гнилые бревна, а позади стен приготовили срубы на катках, чтобы разбитые места ими затыкать. В самом городе жители и новопришлые охотники землянки вырыли.

От зари до зари трудились бельские люди, готовя неприятелю крепкий отпор. Сам Федор Федорович на валах пушки пристреливал, из добровольцев сотни составлял и учил их пехотному строю. Не напрасны были его старания. В конце октября прискакал в Белую царский гонец, привез наказ пограничным воеводам. Собрались в доме князя Волконского бельские начальники, и прочел им подьячий Яков Мелкишев известие о смоленских боях. Мрачно слушали все московскую грамоту, ибо случилось все так, как предвидел Федор Федорович.

Не дождавшись подмоги, повел Шеин на Владислава свои полки. Едва вышла его пехота из лагеря и поровняла ряды, атаковали ее лихие королевские конники. Не испугались польские гусары града мушкетных пуль, прорубились сквозь копейный лес и смяли солдатский полк Тобиаша Унзина. Пал стойкий иноземный полковник под своим знаменем, бросились в бегство наемники, увлекли за собой полк Сандерсона и соседние полки. Погибла бы в поле большая часть армии, если бы отважный шотландец Александр Лесли с полком русских солдат и рейтары неустрашимого француза Карла де Эберта не прикрыли бегство. До вечера сражались храбрецы, не раз схватываясь с противником врукопашную, пока Шеин не собрал в лагере и не привел в порядок бежавшие войска.

Видел Шеин превосходство королевской конницы и писал в Москву с лазутчиком, что неприятель все дороги отнял и российскую армию в лагере осадил. А из Москвы пришел главнокомандующему ответ, что в помощь ему указано идти из Можайска князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому и князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому со многими полками, из Северской стороны пробивается к Смоленску Федор Бутурлин и иные воеводы. «И ты бы всем ратным людям сказал, чтоб они были надежны, ожидали себе помощи вскоре, против врагов стояли крепко и мужественно».

Выслушали бельские начальники, как призывает царь порубежных воевод свои города крепить, и обратили взоры к Волконскому.

— Плохи дела под Смоленском, — сказал воевода. — Хуже всего то, что помощи Шеину не дождаться. Можайские воеводы мне известны. Для них Шеин хуже Владислава. Будут они стоять, надувшись гордостью, пока не получат войско большее, чем у Михаила Борисовича. Дворянство в полки не поедет, пока крымчаки украинные города и их вотчины воюют и жгут. Новых иноземного строя полков в Москве нет. Придется теперь нам за Святорусскую землю пострадать!

Смутились этой речью головы и сотники. Долго молчали, затем Иван Павлов встал и говорит:

— Много ли мы можем с пятью сотнями? Нас с вельскими пушкарями и воротниками[22] едва три роты наберется. Неприятель силен, а король про нас и не услышит. Пострадать за Русь все мы готовы, да будет ли с того польза?

Князь Федор Волконский на это ответил:

— Вспомните, храбрые российские ратоборцы, любовь Божию, и православную христианскую веру, и пресветлому великому государю нашему крестное обещание, и его пребогатое ко всем нам милосердие. Потом же любовь родителей, жен, чад и всех приятелей своих. Все это искоренить неприятели потщатся, если, разбив Шеина, на Русь вторгнутся! Вспомните великое разорение. Думаете, что мы слабы, а неприятель силен? А как победил Давид сильного Голиафа, как Мстислав Удатный, надеждою вооружившись, не отрекся один бороться с великаном Редедей, его же ударил о землю и ножом своим заклал?! Ибо не в силе мышц и. не во множестве воинов одоление брани есть, но от правды крепость! Так и мы вооружимся на неприятеля нашего Владислава, а кто боится, пусть тотчас же едет вон!

Недаром кипела трудами Белая и готовились воины к жестоким боям. Вскоре прислала стража весть о вторжении неприятеля в уезд и послал князь Федор Волконский ратников напереем. Спешно выступили из города сотни московских стрельцов Ивана Павлова и ярославцев Антона Шакурова. Недалеко от границы уезда настигли они королевских людей, драгунский разъезд в 15 человек. Ярославцы схватились с ними в 40 верстах от Белой и всех перебили.

Сотни укрепились на засеке у границы и встретили дружным огнем подоспевших королевских казаков. Два дня длился упорный огненный бой. Русские казаков в Бельский уезд не пропустили и вернулись в крепость с перебежчиком Федькой Федоровым, который о численности и намерениях неприятеля рассказал.

Не дожидаясь нового наступления врага, Федор Федорович послал Семена Анкудинова с товарищами, бельскими добровольцами, в Смоленский уезд по «языков». Они пошли скрытно, лесами и болотами, напали врасплох на литовский разъезд в Смоленском уезде, в Руцкой волости. Разъезд был перебит. Через три недели Анкудинов вернулся со своими в Белую, не потеряв ни одного человека и приведя «языка».

Судя по полученным сведениям, королевские отряды рыскали по всему Смоленскому уезду. Войска Шеина были крепко заперты под Смоленском, но в лесах и на дорогах шляхту и драгун караулили вооружившиеся крестьяне. Они избивали фуражиров Владислава и защищали деревни от грабежа. Бездействие Шеина позволяло неприятелю бросать против крестьян множество карательных отрядов. Плохо вооруженные и необученные лесные люди не могли долго устоять. Князь Волконский и его совет решили отучить карателей от бесстрашия.

По проложенному Анкудиновым пути пошла сотня стрельцов Ивана Павлова. В Руцкой волости свирепствовала гусарская хоругвь. Стрельцы встретили ее меткой пальбой на марше, перебили многих и ушли в лес, ведя с собою десять пленных. Перепуганный враг бежал, не пытаясь организовать преследование.

Тем временем сотня ржевитина[23] Митрофана Хрипунова и сотник Семен Яковлев со стрельцами пошли в Смоленский уезд в Шучейскую волость. К ним пришел крестьянин и сказал, что в деревне Городке стоит панцирная литовская хоругвь и королевские драгуны в красных мундирах, всего близко трех сотен воинов. Они мучат крестьян и отбирают запасы, бесчестят девок и режут скот.

Дождавшись ночи, ржевские казаки со стрельцами прокрались в деревню по огородам и бросились на врага. С помощью крестьян они перебили неприятеля. Девять шляхтичей крестьяне взяли живьем. В этом бою зарублен был сотник Митрофан Хрипунов. Вместо него казаки выбрали себе в начальники Костромитина Егупа Пасынкова. Несмотря на потери, казаков вернулось больше, чем ушло, потому что они приняли к себе городищенских крестьян.

Всем уходящим из Белой отрядам Волконский давал наказ искать знающего «языка», а взять его не удавалось. То, что говорили под пыткой рядовые, мало проясняло картину. Первой повезло полусотне добровольцев, бельских и смоленских крестьян, которыми командовал сын боярский, ярославец Иван Чириков. Долго они вели поиск в Руцкой волости, близко подходили к большим неприятельским полкам и уже было отчаялись, когда наткнулись на пост полка Виленского воеводы, гетмана литовского Христофа Радзивилла.

Бельские охотники напали на пост во время смены караула и взяли в плен ротмистра Федора Савицкого.

За охотниками началась погоня. Иван Чириков приказал уходить с пленным по дороге. Сам же с большей частью людей сел в засаду и бился с литовскими войсками, пока не принял чудный венец спасения. Без промедления доставленный в Белую ротмистр назвал все полки и хоругви королевской армии, рассказал об их численности и запасах. С подробной отпиской князь Федор Волконский отослал «языка» в Москву в Разряд.

Все больше набиралось в Белой охотников-крестьян, которых обучали пехотному строю московские стрельцы, поставленные Волконским в десятники и пятидесятники. В начале зимы они в числе двухсот выступили в Руцкую волость с командиром бе-лянином Максимом Дедевшиным. Пеший бельский отряд встретил неприятеля у Николы на Тяполове. Охотники приняли регулярный бой и разгромили немецко-литовских солдат в поле, взяв 25 пленных. Князь Волконский счел эту победу важнейшей.

Королевские полководцы поняли, что в Смоленском уезде действует организованная сила.

В Белой ждали ответных действий.

В конце недели пришла Волконскому весть из села Верховья, что королевские люди идут на Бельский уезд с востока, Вяземской и Московской дорогами, где не было крепких засек. Спешно поскакавшая напереем сотня ржевских казаков Абрама Баранцева сшиблась с драгунами грудь в грудь всего в шести верстах от Белой. В скоротечном съемном бою на Московской дороге казаки побили драгун и привели в «языках» трех человек.

Привыкая к победам, беляне все больше видели во враге добычу, даже если он превосходил по численности. Пока ничто, к радости Волконского, не омрачало уверенности маленького гарнизона Белой в своей непобедимости. Воины и горожане сложились на покупку большого колокола в храм Николы Чудотворца и заказали его в Москве, а к церкви Успения Богородицы возвели новый придел. Они были уверены, что никогда не оставят город.

Но налет драгун явно был предварительным шагом врага. Крестьянин Бельского уезда Ладорской волости Абакум Михайлов принес воеводе весть о подготовке большого похода. В расспросе он сказал:

— Был я в королевском обозе с одним верным московским человеком. И ныне тот человек шлет тебе весть, что король Владислав послал под Дорогобуж к Александру Гонсевскому два полка, а под Белую указал идти полковнику Петровскому.

Поблагодарил князь Федор Волконский смелого проходца и отослал его назад в королевский обоз, а сам стал с командирами думать, как над полковником Петровским промыслить. Тем, кто говорил об обороне, воевода велел молчать. Обсуждали на совете, не как отбиться, а коим способом неприятеля разбить. И вот что придумали.

Снарядили в поход сотню дворян Антона Шакурова и с нею три новых дворянских сотни, из Москвы присланных: Василия Ярцева, Исая Языкова и Лукьяна Немцова. А в поддержку огнем придали им новообученных пехотному строю охотников белянина Василия Тарбеева на санях. Хорошо знал Василий Тарбеев все дороги между Смоленском и Белой, он и повел отряд искать Петровского.

По наводке лазутчиков и крестьян скоро нашли беляне полковника в Смоленском уезде, в Ветлицком стане, и сели в засаду. С Петровским были гусары, хоругви литовской шляхты и татарский чамбул в ертоуле[24]. Татар пропустили, дождались главного войска. Люди Петровского ехали беспечно, сложив латы в обозе. Числом против белян было их вчетверо.

Дружно грохнули залпом крестьяне Тарбеева, и немедля конница в латах с криком и свистом вылетела на обоз со всех сторон. Люди вражьего полка не приняли бой, закричали: «Секут! Секут!»— и бросились бежать. Русские захватили обоз, двенадцать пленных и без промедления унесли ноги. А полковник Петровский с ротмистрами и начальниками позорно бежал до самого королевского стана, думая, что все его войско избито. Долго потом приезжали в лагерь разбежавшиеся вояки и рассказывали страшные истории о напавших на них московских полчищах.

Пока шли эти бои, не дремали и разведчики. В Руцкой волости для поиска над королевскими людьми ходил вдоль и поперек отряд охотников казака Семена Дедевшина. Родом из Мценска, он служил по Ржеву и даже среди тамошних казаков слыл сорвиголовой. Под начало к нему пошел псарь Алексей Меркулов и другие добровольцы. В деревне Болдино Смоленского уезда, от Белой всего в пятидесяти верстах, нашли они отряд шляхты. Узнали от крестьян, что направляется он в Бельский уезд.

Семен Дедевшин не стал мудрствовать и ударил на Болдино нахрапом, невзирая на то, что охотников было полсотни, а неприятелей человек семьдесят. Разведчики выбили врага из деревни большой кровью, сам Дедевшин получил тяжелую рану. Особо отличился в бою бельский крестьянин Афанасий Суханов, который пришел на службу к Волконскому со своей ватагой. Он один бился с тремя шляхтичами и взял их в плен. По возвращении разведки воевода поставил Суханова во главе охотников, как человека знающего и неустрашимого.

Это был правильный выбор, его признали вскоре и крестьяне, и дворяне, которые были среди охотников. Суханов не давал себе и людям передышки. Он приходил в Белую только сдавать «языков» и оставлять своих раненых. Потери Суханова были невелики. Разведчики не лезли на рожон, не найдя хорошего отхода, и сеяли ужас своей неуловимостью. Убитых своих они обязательно уносили и казались врагам бессмертными.

С сотней Антона Шакурова охотники Суханова залегли дорогу между Смоленском и Велижем, на неделю прервав по ней движение и перебив несколько разъездов. Они ушли, взяв двух «языков», когда король послал на дорогу драгунский полк. Но не таков был Суханов, чтобы оставить врага победителем. Вскоре вернулся он из Белой с сотней московских дворян Василия Ярцева. Эти воины были на хороших конях и в крепкой броне.

Вокруг Велижской дороги лежал глубокий снег, непроходный для пешего и конного. По ней драгунский полк возвращался назад к королевскому лагерю под Смоленском. Последняя рота отстала от полка на час пути. Дворяне Ярцева, предупрежденные разведкой, вышли на дорогу впереди и позади роты. Их напуск был страшен. Суконные кафтаны и легкие шпаги драгун не могли спасти королевских воинов от длинных палашей закованных в сталь всадников. Рубя людей и коней, дворяне просекались навстречу друг другу, топча коваными копытами павших. Как весенний ливень оросила дорогу вражеская кровь, растопив замерзшие грязи. С яростью отчаяния бились драгуны. Только сорок два человека сдались.

Заслышав выстрелы, подошедший на подмогу королевский полк остановился в ужасе перед местом сражения. Никто не решился преследовать русских дворян по кровавому следу копыт, уходящему в лес. Зато на другой день весь королевский лагерь вопил об отмщении жестосердным бельским ратникам, в который раз оставлявшим за собой лишь трупы врагов.

А еще через три дня шляхетская хоругвь была начисто вырублена и сожжена в избах в другой волости Смоленского уезда. Сотня обученных мценским дворянином Елизарием Балакиревым бельских крестьян ушла, взяв одиннадцать пленных.

Вел этих людей Афанасий Суханов.

Немного дней прошло, как Суханов застиг в Бельском уезде шляхетский отряд и взял двух «языков». Они сказали, что велел король Владислав дороги к Белой разведать, потому что хочет послать на нее полки и весь уезд разорить, чтобы неповадно было белянам на его войска нападать.

— Хорошо, — говорит Волконский, — мы их попотчуем!

Усиленная разведка Владислава оказалась в Юрьевской волости Бельского уезда в селе Романове. Иван Языков и Лукьян Немцов с сотнями влетели в село и не дали уйти ни одному человеку. Они привели в Белую двадцать шесть пленных. Не дождавшись разведки, Владислав бросил на Бельский уезд сразу со всех сторон отряды казаков, чтобы людей Волконского сковать и под Смоленск уходить не дать. У Смоленска в это время решалась судьба русской армии.

Ничего такого не знали беляне, но казаков приняли хорошо. Недолго трещали выстрелы над полями и перелесками Верховской волости, пока королевские воины не бежали из нее, преследуемые ржевскими казаками Егупа Пасынкова. По-иному поступил Данила Шакуров, командовавший сотней детей боярских вместо больного брата Антона. Вспугнутые его разведчиками казаки в Понизовской волости поспешили собраться в одном месте. Вой у деревни Филюкиной, на огородах которой развернулась рукопашная сеча, для многих из них стал последним. Проведав про судьбу товарищей, другие казачьи отряды предпочли не углубляться в бельские земли. Четверо «языков» с отпиской о победах белян отправлены были в Москву.

Краем глаза читали в Москве сообщения о победах бельского гарнизона, присланных пленных не находили времени допрашивать. Из армии под Смоленском шли вести, что солдаты в осадной нужде и запасной скудости впали в великую скорбь, биться не могут и мрут от цинги во множестве. Также в городах, что освободили русские воеводы в начале войны, ратники от голода и от цинги помирали. Как ни старался патриарх Филарет наладить снабжение российских полков, обозы не доходили до них, а часто и с места не сдвигались. Князья Черкасский с Пожарским стояли в Можайске, никакой помощи Шеину и другим воеводам не давая. Они писали государю, что у короля Владислава большая сила. Владислав же писал боярам, что он законный московский государь.

Видя впереди многие бедствия и крушение своих замыслов, впал патриарх Филарет в немалую скорбь и скоро умер. Еще большее нестроение настало в государстве. Рос среди бояр перед Владиславом страх. Один Шеин продолжал под Смоленском борьбу со всею Речью Посполитой, а больше с болезнями и голодом. В начале февраля от него пробилась в Москву станица дворян, Роман Сатин с товарищами. Писал Шеин, что войска его бьются из последних сил, уже полгода не имея запасов, денег для наемников, подмоги, лишены хлеба и соли, доедают лошадей. Оставив гордыню, в последний раз просил главнокомандующий о помощи.

Выслушали царь и бояре послание Шеина и отправила Григория Константиновича Кривого Волконского в Можайск, чтобы Черкасского и Пожарского к походу поторопить. Скоро прискакал старый князь к воеводам и услышал, что они не могут выйти малым воинством против королевской армии. Немедля обещал им Волконский подмогу: полк князя Никиты Одоевского из Ржева, полк князя Федора Куракина из Калуги, казачьи полки Ильи Наумова из Вязьмы и другие войска.

Призывал Григорий Константинович воевод выступить на запад и назначить место сбора новоприбылых войск перед прорывом к Смоленску. Однако Пожарский и Черкасский место назначить отказались и на помощь Шеину не пошли. В страшном гневе вернулся Волконский в Москву и не был допущен к царю. Участь Шеина была решена.

Долго удерживал главнокомандующий наемные полки от бунта, заставляя служить без еды и жалованья. Но ничто не длится вечно. К февралю солдаты толпами начали уходить к неприятелю, в могучей некогда армии оставался в строю едва десятый солдат. Шеин видел, что его войска брошены на растерзание, и не стал дожидаться гибели оставшихся людей. Вскоре потрясла всю Россию весть, что армия Шеина сдалась королю под Смоленском.

Многие воеводы последовали примеру главнокомандующего. Один за другим в считанные недели они сдали Владиславу четырнадцать городов, убегая из них, часто не дождавшись даже малого польского отряда. Почти все, что было отвоевано Россией в начале войны, вновь отошло к Речи Посполитой. Шляхта возвращалась в поместья. Везде шли сыски и казни русских доброхотов. На спорной земле оставалась только крепость Белая. Сюда бежали те, кто хотел продолжать борьбу.

Среди других «языков» Афанасий Суханов привез в Белую богато разодетого польского шляхтича. В расспросе тот сказал за собой по-русски государево слово и велел всем уйти, чтобы говорить с воеводой с глазу на глаз. Когда они остались одни, человек спросил князя Федора:

— Что ты собираешься делать теперь, когда вся армия сдалась неприятелю, а Владислав движется на Москву?

— То же, что и прежде, — ответил Волконский, — воевать…

— Я верю тебе, — кивнул человек. — До сих пор ты воевал хорошо.

— Зовут-то тебя как?

— Неважно, — ответил пришелец. — Имен у меня много. А служба моя такова. После Смуты семь лет в Речи Посполитой добывал государевы вести и с лазутчиками к Москве посылал. Когда вышел, взял польского лазутчика в Разрядном приказе. Служил и в Москве, потом пошел перед войском боярина Шеина, захватил двух лазутчиков под Дорогобужем, и неприятель о движении нашем ничего заранее не узнал. От Смоленска ходил для вестей в Литву и из королевского лагеря вести доставал, пока Шеин с Владиславом не договорился. Боярин-то выдал королю всех лазутчиков и перебежчиков, иноземцев и наших. Все делалось втайне. Я насилу ушел и стал пробираться к вам. Когда уходил, тридцать шесть лучших наших людей уже висели на Покровской горе. Предупредить удалось лишь пятерых.

— Зачем же он это сделал? — спросил Волконский.

— Бог весть. Шеин поклялся, что его войска два года не будут воевать с Речью Посполитой. Все знамена были брошены под ноги королевскому коню и унесены на Русь опозоренными. С воеводой ушло от Смоленска восемь тысяч солдат с легким оружием, а две тысячи больных брошены в лагере. Там же остался и весь наряд[25].

— Шеин, надо думать, догадался его заклепать?! — произнес князь Федор Федорович.

— Нет. Оставил весь наряд в целости. Слово дал…

— Это слово нам дорого обойдется. Что получили поляки из орудий и запасов?

— Больше, чем нужно для твоей крепости. Семь мортир с запасом двух, четырех и шестипудовых бомб. Все лучщие пушки: Единорог с полуторапудовым ядром, Пасынок и Волк — с пудовым, Кречет, Ахиллес, Грановитая, Коваль, Стрела, три Гладких и семь Голландских с ядрами в 30, 20 и 10 фунтов. Шестнадцать пушек полуторных, долгих и саженных с ядрами по 8, 6 и 3 фунта. И более ста новеньких полковых орудий, что литы по шведскому образцу для ядер в 4 и 3 фунта. Ко всему наряду 3200 ядер и бомб, пороху более 500 пудов, картузы, фитили и прочее в достатке.

— Да, — сказал Волконский. — Теперь собственную артиллерию короля можно просто не считать. Как мыслишь, что сейчас делает Владислав?

— Судя по словам его секретаря, требует у бояр московский престол и выговаривает им за нарушение присяги.

— Эта присяга смыта в великое разорение многой кровью.

— Королю ее мало, — ответил московский тайный человек. — Его передовые полки уже под Вязьмой и Ржевом. В войсках идет молва, что Владислав не остановится, пока не вернет себе московский престол. По верным сведениям, он писал об этом иноземным государям. Обещает и расширение границ Речи Посполитой.

— Не впервой он это обещает…

— Впервой не впервой, а теперь он — король. Он опытен и имеет хорошие войска. Дворяне Черкасского и Пожарского в поле не устоят. Во всяком случае, нужно время, чтобы собраться для обороны Москвы. Даст Бог, ты сможешь его задержать.

— Но почему ты думаешь, что Владислав пойдет на меня? — спросил Волконский, заметно оживляясь.

— Хочу в это верить. Можайская дорога ближе, но ею он уже ходил и запомнил не с лучшей стороны. Отрезав Шеина, король сам не захочет быть отрезанным, захватив лишь одну дорогу. На Калужскую дорогу он уже посылал полки и осекся.

— Я про это не слыхал.

— Они дошли до Сухиничей — это в землях Вознесенского монастыря — и почти все были порубаны. Калужский воевода гнал их семь верст, немногим удалось спастись.

— Как же, — усмехнулся князь, — это Федор Федорович 1Пе-риха, мой родич и двойной тезка!

— Как бы то ни было, Калуга город большой, и людей в ней довольно для долгой обороны. Волоколамская дорога удобней для сообщения с Литвой, а твоими заботами Белая у Владислава как чиряк на срамном месте — с ним далеко не ускачешь. Понятное дело, бельский староста капитан Филипп Бухолц о возвращении Белой сильно хлопочет, и Радзивиллы заявляют, что шляхта не пойдет к Москве, не вернув свои поместья в уезде. Очень важно, чтобы ты продержался здесь хотя бы неделю, а если можно — две. Потом дороги развезет и посмотрим, как Владислав полезет на Москву без пушек.

— И разорит пол-России! — заключил Волконский, вставая. — Нет, я ему рога пообломаю здесь. Давно этого жду.

Тайный человек тоже встал и начал прощаться с князем. Он ушел ночью, оставив тайнописное послание в Разряд. Больше его не видели[26].

Плохая была зима в лето от Рождества Христова 1634-е, когда сдалась королю российская армия и пошел Владислав Волоколамской дорогой к Москве. С февраля зарядили дожди, увязли вражьи полки в разверзшихся грязях» На севере и западе Бельского уезда было много болот, проезжих лишь зимним путем. Мостили воины Речи Посполитой дороги гатями, тащили пушки и подводы на руках. Шли впереди полки литовского гетмана Христофа Радзивилла, пролагая пути тяжелой силе. Обливало дождем латы королевских гусар, потемнели цветные жупаны шляхты. Свернув знамена, медленно месили непролазную грязь пропитанные водой пехотные полки. Десятки тысяч ног разбили дороги в грязевые озера, топоры и сабли прорубили кругом обходные пути, памятниками застыли провалившиеся по самое жерло огромные пушки, которые никто не в силах был вытащить до конца дождей.

…Вторую неделю пробиралась вся королевская рать к Белой. Лишь несколько хоругвей под началом каштеляна Каменецкого пана Песочинского отпустил Владислав к коронному гетману Казаковскому и Александру Гонсевскому, что наступали на Вязьму и Можайск. Сам же, взяв Белую, хотел идти к Москве в обход государевых воевод, через Ржев и Волок Ламской.

Навязала грязь и на лаптях охотников, стремившихся к Белой со всех сторон. Всех, кто желал биться с неприятелем и русской земли шляхте не выдавать, принимал князь Волконский в городе. Шли к нему люди со своим оружием — копьями и рогатинами, топорами и самострелами, а то и настоящим воинским вооружением, по пути у поляков взятым. Расписывал их воевода в сотни и горевал, что не может дать из казны настоящего оружия, потому что казна бельская пуста была.

Однако напрасно горевал Федор Федорович. В один прекрасный день выдрался из грязи на московской стороне реки огромный обоз и явился перед воеводой детина с бородищей, землею измазанной, именем Архип Савин. Выехала его артель ямщиков из Москвы на санях, везя запас армии Шеина, пришла в Белую с телегами, по дороге взятыми, под завязки нагруженными, неподъемными и с места не столкновенными. Везли ямщики мушкетов тысячу, пороху тысячу пудов и фитиля пудов тысячу же[27], ядер железных около тысячи штук, барабанов воинских сотню и другого мелкого запаса немало.

Изумились беляне, как ямщики с таким грузом через грязи пробились, когда и пешему налегке пройти трудно. Хотел Архип Савин со своими людьми ночь отдохнуть, а наутро далее отправиться: ямщики думали, что Шеин все еще под Смоленском стоит. Князь Федор Федорович принялся ямщиков уговаривать остаться. Долго раздумывал Архип Савин, повторяя вслух: «велено» и «индо». Потом согласился все привезенное по описи воеводе отдать. Сам же, как ни уговаривал Волконский, едва только сгрузили груз — наказал своим ямщикам на подводы садиться. «Некогда нам, князь. Дома небось ждут…» И скрылись среди дождя.

Крепко взяли в руки полученные мушкеты крестьяне смоленские и бельские и спокойно стали ожидать польского короля со всем его воинством. Кто боязлив был — для того ворота были открыты: езжай на все четыре стороны. Кто оставался — оставался насовсем.

Медленно пробивалось к Белой королевское воинство, но к концу второй недели вышли полки на водораздел между верховьями Днепра и Северной Двины. Болота кончились, и солдатам стало легче. После пройденных дорог бои казались им детской забавой. В начале марта они увидели Белую и изумились ее жалкому виду. Едва взглянув на крепость из земли и дерева, Владислав велел сделать остановку на ночь, а в город послал парламентера, чтобы к утру бельский комендант со своим гарнизоном убирался вон. Сам он устроился в Михайловском монастыре.

Король Владислав не привык долго спать и встал рано. Он уже сел завтракать с князьями Радзивиллами, когда вспомнил о своем парламентере и велел позвать его в монастырскую трапезную. Бравый поручик Врангель в шитом золотым шнуром кунтуше, с саблей до пят и закрученными усами, громыхая шпорами, предстал перед королем с интересной новостью:

— Русские не сдаются!

— От них это можно было ожидать, — заметил Владислав, ставя на стол стеклянный кубок. — Московиты бывают очень упрямы, пока не поймут, что иного выхода нет, как покориться судьбе.

— Я объяснил все это тамошнему гарнизону, Ваше величество, — звякнув шпорами, подтвердил поручик. — Я им сказал, что у крепости стоит 40 тысяч непобедимых рыцарей, славных во всей Европе непревзойденной доблестью на поле брани. Я говорил о христианском милосердии нашего короля, их, московитов, законного государя. Я сказал, что, уважая храбрость бельских рыцарей, король готов помиловать всю шляхту и солдат, хотя они и не вели себя как верные подданные. Принеся верность государю, все воинские люди избегнут верной смерти! Рыцари вернутся в Москву, а поселяне беспрепятственно отправятся по домом и смогут выполнять свои обязанности перед помещиками. О, я наговорил им многое к славе и чести Вашего величества, христианнейшего короля и величайшего полководца Вселенной! Я не жалел глотки, больше двух часов расписывая им прелести мирной жизни. Я не сошел с коня, потому что эти наглецы меня в крепость не пропустили. Грязь там перед воротами страшенная, все перекопано и кругом плетни. Это главное препятствие для штурма, потому что сама крепость ничего не стоит. Я недаром надрывался: на стенах и на валу было полно народу, рыцарей и пейзан. Они слушали как ни в чем не бывало, а одна сногсшибательная красотка просто не сводила с меня глаз! Еще немного, и все бросились бы на колени перед милостью Вашего величества!

Развлеченный болтовней поручика, Владислав развалился на скамье и засунул ноги под брюхо любимого пса. Взмахом руки он велел лакею подать Врангелю вина. Выпив кубок единым духом, поручик продолжил:

— Тут на башне появился их начальник. Ничего не могу сказать, одет прилично и собой дороден, хотя с нашими, — тут Врангель выпятил грудь вперед, — не сравнится. Этакий азиатский Аякс! Упер он руку в бок и закричал, чтобы я убирался. Ну, я…

— Надо было сказать ему, что мы сочтем бельский гарнизон бунтовщиками, а не воинскими людьми, — вмешался в разговор гетман литовский Христоф Радзивилл. — Ведь это вопреки субординации, воевать, когда сдался главнокомандующий!

— Этот комендант просто грубый варвар! — заявил поручик. — Я все разъяснил понятно даже для прекрасных дам, которых там полно. Он же нимало не прислушался и завопил — иначе чем воплем я не могу назвать его ужасный голос — буквально такие слова:

— Шеин мне не в образец! Передай своему королю, что Волконский крепости не сдаст! Бог привел Владислава под Белую и Бог нас с ним рассудит!

— Молодец, рыцарь, — похвалил Христоф Радзивилл. Врангель подбоченился, приняв похвалу на свой счет.

— Смело, но неумно, — заметил Владислав.

Князь Радзивилл промолчал, принялся разглядывать свою бороду и загибать пальцы на правой руке.

Отпустив Врангеля, высокое собрание принялось обсуждать, стоит ли тратить время на разрушение Белой. Король высказал мнение, что следует двигаться дальше, оставив у крепости полковника Вишеля:

— Пусть он и выкуривает московитов!

— Но здесь нет больше бродов, кроме того, на котором стоит крепость, — возразил Христоф Радзивилл. — Река разлилась, и кругом одни болота. Кроме того, бельский комендант подает весьма дурной пример русским подданным Вашего величества. Вспомните, как начиналось их посполитое рушение[28], когда здравомыслящие бояре избрали Ваше величество на московский престол. Достаточно искры, чтобы мужичье поднялось всем скопом! Нам надо всюду проявлять римскую твердость и немедленно карать ослушание.

Выслушав возражения короля, желавшего как можно скорее достичь Москвы и престола, молчавший до сих пор Альбрехт Станислав поддержал родича:

— В самом деле, Белая стоит на самом удобном для нас броде. Литовская шляхта неохотно пойдет дальше, не успокоившись за свои и родственников поместья в Бельском уезде. Возможно, мы неправильно поступили, послав парламентером этого глупца. Насколько я представляю генеалогию русских родов, комендант Волконский мог ожидать от нас ротмистра из приличной фамилии. Поэтому пошлем к нему полковника и постараемся ублажить его заносчивость. А в подкрепление аргументации следует сделать очезрймыми наши полки: абстрактная опасность не пугает. В худшем случае можно пожертвовать немецкой пехотой и сегодня же взять город на виду всей армии.

На том и порешили.

Вскоре запели по всему Бельскому уезду серебряные трубы, загудели литавры, раскатились дробью барабаны, зашевелились поля и перелески черным железом и яркими жупанами, расцвели цветными хоругвями и прапорами, задрожала земля от боя копыт, застонала под тяжелыми пушечными станками. Видели из Белой, как собирались с трех сторон к городу королевские полки гусарские, драгунские, рейтарские и солдатские, отряды шляхетские польские и литовские, располагались на холмах, как бы желая веселое представление зреть. Раскинулся на видном месте возвышенном крашеного шелка Владиславов шатер, и перед ним устроились гетманы с магнатерией, канцлер Радзивилл, все люди видные, изукрашенные перьями заморских птиц. Как на праздник выглянуло из-за туч солнышко, блеснуло лучами по многокрасочному собранию войска и осветило лужи на городском выгоне и глинистые крепостные валы, зажгло золоченые крестики на маковках бельских храмов, откуда несся перезвон колоколов.

Королевские полковники и знатные чиновники поскакали к Белой:

— Если города не сдадите, велит король немецким умельцам над Белой промышлять! Тогда будет воеводе вашему и всем людям без пощады смерть!

Но бельский воевода князь Федор Федорович Волконский, дворяне, стрельцы, казаки, городские люди и пашенные крестьяне, вышедшие из храмов к стенам крепости, не устрашились королевского промысла, не смутились вражьими прелестями. Видя такое злое королевское ухищрение, тьмочисленное необозримое его воинство, злодейский промысел и хитростные прелести, принялись Богу молиться, прося милости, а у пречистые Богородицы и московских чудотворцев помощи. И устремились на смерть и уцеломудрились на то, чтобы всем за святую православную веру и Московское государство умереть, но королевских угроз не устрашиться и на приказы его не прельститься.

И молились о том единодушно. И засыпав врата градские, сели насмерть.

Ни с чем возвратились посланцы к польскому королю. Владислав, видя, что наступил уже полдень и все его воинство на зрелище собралось, привстал с кресла, поднял руку в сафьянной желтой перчатке, сверкнул каменьями перстней и указал средним пальцем на Белую. Тотчас затрубили за его шатром трубы, и грянули в ответ короткими раскатами солдатские барабаны. Высыпали пред рядов королевских войск померанские солдаты и потянулись к Белой шестнадцатью ротами. Под летящий по ветру барабанный стук видел Федор Федорович Волконский со своей башенки, как стягиваются роты в батальоны и сводятся батальоны в шведскую бригаду[29] против Смоленских ворот — один впереди, а два немного приотстав крыльями. Позади первого батальона солдаты катили полевые пушки. Слева, со стороны Безымянной башни, четвертый королевский батальон наступал, построившись крестом.

Медленно, с трудом вытягивая ноги из жирной земли огородов, валя плетни, солдаты двигались к Белой. Вороненой стали кирасы и тяжелые шлемы-барселины с месяцеобразными полями, поднятыми спереди и сзади, защищали их от выстрелов. У пикинеров с длинными черными копьями, составлявших два последних ряда каждой батальонной линии[30], бедра были прикрыты пластинчатыми латами. Черными были мундиры, кожаные колеты и поднятые выше колен сапоги с широкими голенищами.

Всеобщая пальба еще не началась, и Волконский мог сосчитать противника. Три батальона, шедшие в одинаковом строю, имели каждый 160 солдат по фронту и восемь рядов в глубину. Первые шесть рядов составляли мушкетеры. Мушкеты курились дымками тлеющих фитилей. Белые перевязи ротных командиров и яркие красные шарфы капитанов на флангах каждого батальона выделялись из массы солдат.

Немцы начали пальбу издалека. Выстрелив, первый ряд делал шаг в сторону и начинал заряжать мушкеты, остальные отсчитывали четыре шага вперед. Те, кто оказался впереди, стреляли и уступали место следующим. Новая шеренга выходила из клубов дыма и озарялась огнем мушкетного залпа.

Внезапно ряды первого батальона разомкнулись и на Белую уставились жерла шести орудий. С третьего их залпа деревянные ворота в земляном валу, ведущие к Смоленской башне, разлетелись в щепки. Но прохода за ними не было. Вся проездная башенка доверху была заложена толстыми бревнами и камнями с землей. Из нее, с расположенных за верхними амбразурами батарей, сеяли картечью русские тюфяки.

Разнокалиберные пушки со Смоленской, Велижской и Безымянной башен перекрывали своим ревом грохот пищальных выстрелов со стен крепости и из-за частокола на валу. Сквозь едкий пороховой дым, заволокший Белую, с трудом можно было различить передвижение неприятеля.

Перешагивая через павших, немцы ровняли ряды и, не прекращая огня, неуклонно шли к крепости. Сообразив, что пробиться через ворота не удастся, полковник приказал перенести огонь артиллерии на частокол. Волконский видел, как темные массы двух задних батальонов стали сдвигаться влево, в сторону Безымянной башни, явно желая влезть на вал между ней и Смоленскими воротами, где уже летели щепки от частокола, простреливаемого наискось ядрами. Передовой батальон остановился и разомкнул ряды. Отойдя шагов на восемь друг от друга, солдаты начали стрелять по крепости одновременно.

Теперь атака шла на всем пространстве от Смоленских ворот до реки. К тому батальону, что наступал крестообразным строем и все более смещался к Тайнинской башне, затрудняя бельским пушкарям прицеливание, прибыла на помощь конная батарея гетмана Радзивилла из двенадцати полковых пушек. Встав между солдатами и берегом, она открыла огонь по башням и стенам Белой. Ядра, направленные вдоль гребня изгибавшегося вала, крушили бревна частокола. Вцепившись в резные перила, Волконский видел, как скатывались в ров тела убитых и раненых казаков, пока их товарищи продолжали несуетливо выцеливать наползающих на Белую немцев.

Прямыми попаданиями ядер в орудийные площадки башен в Белой выбило много людей, разворочены были четыре пушки, со стен почти везде по линии обстрела сорвало крышу стрелковой галереи. Воевода послал приказ пушкарям и стрелкам бить из крепостных пищалей только по пехоте, но приказ этот запоздал: все, за исключением нескольких азартных стрелков, и так уже палили в подползавшую к подножию вала черную массу, не отвлекаясь стуком крушивших дерево ядер и треском вырываемых с вала кольев.

Волконский видел дальше своих людей. Отрывая взор от наступающих, рванувшихся на крепостной вал, Федор Федорович видел за городским выгоном и цветное полукружье командующих со свитой, следящих за наступлением королевских войск, и Ее-лижскую дорогу, остававшуюся почему-то свободной от наступавших солдат. Недалеко от вала дорога проходила между двумя озерами, но князь не верил, что враг не воспользуется ею, чтобы атаковать город.

Он оказался прав. В разгар боя между Смоленскими воротами и Тайнинской башней на Велижской дороге показалась рота солдат. Без знамен и барабанов они бегом устремились к крепости, неся на плечах покрытые зарубками лесины для штурма вала и короткие лестницы, чтобы быстро преодолеть частокол. Двое слуг кубарем скатились с воеводской башенки и сломя голову бросились передавать приказы Волконского. Один побежал к Семену Анкудинову, что командовал на Велижоких воротах крестьянами-добровольцами, другой — к Исаю Языкову и Лукьяну Немцову, стоявших у Московских ворот со своими поредевшими сотнями. Ворота отворились неслышно в грохоте боя. Держа коней в поводу, дворяне шагнули в воду разлившейся речки, подступившую к подножию вала.

Никто не заметил в первый миг, как смолкла артиллерийская канонада. Пушкари не могли больше стрелять, боясь попасть по своим. Померанские пикинеры влезли на вал от Смоленских ворот до Тайнинской башни и схватились с казаками у частокола. Алые кафтаны перемешались с черными кирасами. Вопли сражающихся не могли заполнить внезапную тишину, от которой звенело в ушах. Только блеск оружия в рассеивавшемся пороховом дыму да съезжавшие по мокрым глинистым откосам красные и черные тела говорили о страшной сече наблюдавшим ее со стен и башен.

Но недолго стояла тишина. Загремели пушки на Велижской и Псковской башнях, рубя картечью бегущих между озерами солдат, затрещали пищали на той стороне Белой. Видя, что гибнут казаки и бегут от частокола, развернули свои пушки ратники в башенках на валу и грохнули вдоль вала. Ударили мушкеты и пищали, и вновь утонула Белая в едких облаках дыма. Уже и справа, и слева от башенки перед Смоленскими воротами, где сидел бельский дворянин Семен Дедевшин с товарищами, лезли солдаты на вал, уже захватили и частокол, бежали по валу к башенке во многом числе, а взять ее не могли, скатывались в ров, таща с собой длинные лестницы. Все было под рукой у умелых городоемцев, и весь город, по договору с начальством, шел им на разграбление. Многих солдат вычеркнули из списков пушечные и мушкетные пули, не даром отдали свои жизни и казаки, но не ослабевал и не замедлялся немецкий напор. Не верили наступавшие, что могут остановить их неумелые московиты, не считали потерь в горячке штурма.

Только пикинеры скатились в ров, мушкетеры заняли вал и выстроились на нем в четыре ряда, засыпали стены и башни Белой пулями, не давая защитникам и на миг высунуться. Но высовывались храбрецы, палили в лезущих на стены, и сами падали мертвыми со стен. Из-за частоколов, что шли от стен к валу, простреливали ров мужественные стрельцы Семена Яковлева, пока не перекололи их солдаты копьями и не забросали ручными бомбами. Разобрали враги частокол у Смоленских ворот, ломились упорно в ворота и в валовую башенку, где с последними товарищами отбивался Семен Дедевшин.

Сильно навалился неприятель на Велижские ворота, пробежав под огнем, уже влез было на вал. Не видели солдаты в горячке боя, как выезжали из-за Псковской башни, прямо из реки дворянские сотни, вынимали длинные палаши и давали шпоры коням. Слышали они только, как крикнул громовым голосом Исай Языков: «С нами Бог!» — и, повернув головы в черных касках, увидали смерть свою — летящую меж вала и озера конницу в сверкающих латах. Завидя подмогу, вскричали радостно Семен Анкудинов с товарищами и бросились дружно на неприятеля.

С высоты своей башенки, вокруг которой густо роились пули, щепя резное дерево, глядел Волконский на сражение под Велижскими воротами, где окруженная сотня немецких солдат билась за свои жизни, в отчаянии ожидая подмоги одной хотя бы гусарской хоругви. Но король Владислав не спешил с подмогой, полагая, что город взят.

Воевода не уходил с башенки. Изредка, отирая со лба пот, поглядывали на развеваемую ветром сверкающую шубу Волконского защитники Белой. Воевода был на месте, город стоял, и стрельцы вновь брались за пороховницы и шомпола, а пушкари, выскакивавшие вместе с клубами дыма из дверей башен, выливали на головы и спины принесенные бабами кадки холодной водицы и, схватив прислоненные тут же к стене бердыши[31], карабкались для продолжения дела на стену.

Защитникам Белой не нужны были приказы. Довольно было знать, что воевода не трус, что он не сбежал или, что тоже случалось, не продал города врагу. А что делать, каждый знал сам.

Волконский не видел беспорядка или смятения. Бабы спокойно ухаживали за ранеными, выносили убитых, подавали нужное живым. Смертоносность не меняла общего характера мирской работы, равно выполняемой храбрыми и робкими, мастеровитыми и новичками. Тем не менее острый взгляд воеводы видел, что город погибает.

Прямо перед его взором в жестокой схватке солдаты очищали от защитников два прясла[32] — от Смоленской башни до Безымянной и от Безымянной до Тайнинской. В башнях стрельцы сидели крепко, поливая врага свинцом, но сил не хватало — еще немного, и немцы начнут перепрыгивать в город, ворвутся в избы…

Двух последних военных холопов послал Волконский с приказами: Немцову, Языкову и Анкудинову наступать в поле к Смоленским воротам, а Василию Тарбееву идти на вылазку из Тайнинской башни. Спустился с полуразбитой башенки и сам воевода, чтобы возглавить отряд для последнего боя: сотню Елизарея Балакирева и разведчиков Афанасия Суханова, стоявших до поры до времени на приречных стенах у Московской башни. С ними князь Федор Федорович двинулся к Смоленским воротам, где спорые немцы уже почти разобрали завал, желая иметь в Белую свободный вход.

Еще раз воспрянули беляне и устремились мужественно на врага. Порубив солдат, бросились в атаку вдоль вала конные и пешие россияне во главе с храбрым командиром Лукьяном Немцовым, но не было уже с ними многих товарищей, и сами Исай Языков с Семеном Анкудиновым пали в бою. Нелегко было и Тарбееву выйти из Тайнинской башни в бой, всего тридцать человек пошло за ним, потому что к самой башне по стене подступали вражьи солдаты.

Когда приготовились все беляне принять смерть и начало своему венечному подвигу положили, восколебалась у них под ногами земля и встала к небу посреди полка вражьего. До последнего бились в валовой башне перед Смоленскими воротами Семен Дедевшин с товарищами, пока не осталось их совсем мало. Немцы обступили башню со всех сторон. И видя королевскую победу, а свое изнеможение, превозмогая раны, выстрелил Семен в пороховой погреб.

От взрыва поднялись в небо бревна и каменья, выметнуло за городские стены трупы, побило на валу и на стенах многих людей русских и немецких. Качнулась земля под королевской армией. Дрогнула душа у немецких солдат, пропала их бестрепетность, ибо показалось им вмиг, что все они стоят на пороховом погребе. Опустилось немецкое оружие и ослабели руки наемников. А Волконский вывел своих людей из полузасыпанных ворот, приказал ударить в барабаны и дуть в рожки, сам бросился впереди на неприятеля с криком. И все, кто остался в Белой, закричали:

— С нами Бог, никто же на ны!

И наступили на немцев окрепшими силами. А наемники стали прыгать со стен в ров, удирать на вал, а оттуда в поле.

Страх и трепет объял королевское воинство, увидавшее, как гонят безжалостно малочисленные бельские люди величайшее сильное солдатское множество, как стреляют, секут и оглоблями крестят.

Не стерпели сердца храбрых польских и литовских конников. Без указа сорвались к Белой полки гусарские и драгунские, а впереди них хоругви шляхетские бросились. И столкнулись между собой, запутались в отступающих немцах и перемешались. Лошади понесли, стали всадников сбивать и своих топтать. А московские стрельцы добежали до немецких и Радзивилловых батарей, развернули пушки и стали угощать столпотворение ядрами.

И тогда малодушные закричали: «Убивают!» — и стали поворачивать коней, а храбрецы не могли протиснуться вперед. Начальство перед королевским шатром пришло в смятение: кто велел подавать коня, кто пытался послать гонцов, кто желал разнять войска сигналами — и все метались без толку. Владислав, слыша ужасные крики и видя бегущих, крикнул: «Позор!» — и заплакал, взялся руками за голову и поехал куда глаза глядят.

На закате Волконский пошел по стенам и башням, советуясь и указывая, как быстрее крепость восстановить. На укреплениях уже стучали топоры, починяя разбитые места. Разбирая заваленный трупами ров, беляне сбрасывали голые немецкие тела в ямищу, вырванную пороховым взрывом, куда уже вколачивали бревна и сыпали мешками землю. Изувеченные тела своих воинов сносили к братской могиле между церквами.

Чудесное спасение белян и позор неприятеля не давали Волконскому радости. Следующий штурм может быть последним. Князь распорядился не восстанавливать разбитую крышу стрелкового хода по стене, но наращивать бревнами парапет и перегораживать ход поперечными плахами, чтобы ядра не рикошетили. На валу вместо частокола следовало поставить срубы и забить их землей для защиты стрелков и самой крепости от ядер. Башню Дедевшина было приказано отстроить вновь из заготовленных заблаговременно бревен. Землю носить из города, выкапывая там ямы для землянок.

Ощущение бессмысленности этой работы не оставляло воеводу. Все равно до утра не успеть. Прервав обход, он хотел уже дать приказ шабашить — пусть люди хотя бы отоспятся. Но дыхание перехватывало. Шедший сзади Афанасий Суханов поразился белому как полотно лицу обернувшегося Волконского п подхватил его под локоть.

— Слышь-ко, воевода, щами пахнуло, — сказал Суханов. — Чай и Митрофановна заждалась с пирогами-то. Иди, а то простынут. Тут распоряжаться более не надобно. Сами начнут и кончат. А я ночь посторожу…

Он проследил, чтобы воевода нашел ногой спуск со стены и смотрел, как князь шел между избами, волоча по земле полу-оторванный рукав брошенной за спину шубы. Убедившись, что Волконский вошел на воеводский двор, командир разведчиков крикнул стряпухам, чтобы несли его ребятам воду и еству. Тут же, на стене, люди расположились вокруг Суханова в ожидании, пока преломит он каравай хлеба и запустит добытую из сапога ложку в большой котел.

В большом воинском собрании, в монастырской трапезной, буйствовал король Владислав, призывая беды и напасти на головы сподвижников. Никто не вызвался немедля лезть на стены Белой, да и сам король понимал, что добровольцев для этого сейчас не найти. Призвал Владислав на собрание инженеров-городоемцев и задал им такой вопрос:

— Сколько нужно времени, чтобы взять эту крепость без большого кровопролития?

— Самую сильную крепость, Ваше величество, можно взять за 28 дней, — ответили инженеры. — По нашей науке на современную крепость надобно от 19 до 22 дней, если она построена по всем правилам фортификации. Рассмотрев сегодня утром Белую, мы не увидели в ней каменных бастионов, равелинов или демилюнов, эскарпов и контрэскарпов, а также теналей и капониров, о которых московиты, видимо, не имеют понятия. Башни крепости довольно крупны. Их можно с некоторой натяжкой назвать ронделями[34]. Но все это укрепление нужно отнести к типу полевой крепости самой варварской конструкции. Поэтому правильная осада займет целую неделю или даже десять дней.

— Вы получите это время, — пообещал король.

В тот же день к вечеру начали инженеры окружать Белую траншеей и насыпать перед ней высокий вал. Два полка солдат копало землю. Третий полк стоял в отдалении для охраны.

Через реку Владислав переправил драгунский полк, чтобы Волконский не ушел тайно из города, вдоль реки на несколько верст расставлены были караулы ловить русских проходцев. На третий день крепость была замкнута с суши траншеей, в которой плотно засели солдаты.

Еще через два дня перед траншеей вытянулся углами вал. Из двенадцати редутов смотрели на крепость двенадцать батарей, по пяти пушек на каждой. Немедля началась канонада. Королевские траншеи и крепость затянуло дымом.

Днем и ночью не прекращалась артиллерийская дуэль. Свои двадцать малокалиберных пушек бельские пушкари то и дело должны были снимать с укреплений и перетаскивать на новые, не пристрелянные врагом места. Волконский приказал не палить в разные стороны, а сводить все стволы разом на два-три редута.

Королевским пушкарям стало жарко. Королевские инженеры признали, что просчитались с количеством русских орудий и корили артиллеристов за неумение разбить деревянные укрепления. Те в свою очередь жаловались, что бельские башни даже с высоких редутов видны над валом сажени на две, а стены прикрыты валом почти целиком. Срыть гребень вала не дают варварские деревянные конструкции[35], а каждое удачно разбитое бревно наутро оказывается целым. Королевские пушкари снесли в Белой все, что выступало над стенами, в том числе церковные шатры, и усиленно метали в город раскаленные ядра, силясь вызвать пожары, которые, однако, не возникали.

На седьмой день инженеры спустили из обоих озер воду и сразу со всех сторон повели к Белой узкие зигзагообразные ходы-апроши. Меньше, чем за мушкетный выстрел от крепости, они стали рыть второе кольцо траншей и редутов. Но Волконский со своими людьми каждую ночь набрасывался на строителей, засыпая все, что те успевали выкопать за день. Бельские пушки и пищали дружно простреливали выгон, не давая никому подойти на помощь землекопам. Но инженеры усилили сеть апрошей и повели работы сразу в двадцати четырех местах, немедленно заполняя построенный участок солдатами. Большие вылазки из Белой пришлось прекратить.

Только на двенадцатый день инженеры закончили вторую петлю траншей. С двенадцати новых редутов по крепости в упор ударили почти сорок пушек и двадцать мортир, метавших за стены пудовые бомбы. От взрывов и огненных ядер вспыхнули церкви, дома и башни. В борьбе с пожаром и под обстрелом погибло пятьдесят семь мужчин, не считая детей и женщин. Оставшиеся в живых перешли в землянки и окопы. Все, что возвышалось над землей за линией укреплений, пришлось разобрать и врыть в землю. Последних лошадей забили. Починка укреплений шла непрерывно, под густым огнем, не утихавшим с обеих сторон.

Не хотел Владислав дожидаться, пока инженеры возьмут Белую по своей хитроумной науке. По старинке король приказал вести к крепости подкопы, чтобы ускорить штурм.

28 марта 1634 года в пятом часу утра полки польских и литовских людей собрались в поле, а отряды добровольцев в передовой траншее, чтобы по сигналу взять город на саблю.

В Белой же давно работали привычные к земле люди, роя глубокие колодцы и от них долгие узкие норы, куда забирались слухачи слушать шевеление неприятеля под землей. Командовал ими Иван Федоров сын Бехота, Бельского уезда крестьянин. А иноземными подкопщиками предводительствовал мастер Андреас Берг, который многим в Европе городам пакости учинил.

По злохитрому Бергову плану должен был Белую поразить одновременный взрыв: взлететь должны на воздух Велижские ворота и башенка перед ними на валу. Уверял короля мастер, что никто, кроме него, не пророется в таком сыром грунте, чтобы ход не залило водой. Когда же пришло время взрыву, то Велижские ворота уцелели, а рвануло вал на внешнем скате, и землей с каменьями множество королевских воинов с двумя ротмистрами в траншее засыпало. Повелел король Владислав мастера Андреаса Берга повесить, а воевода Волконский сказал подьячему подвиг Бехоты в послужной список записать.

В те же дни пошел из Белой к Москве храбрый проходчик, смоленский крестьянин Григорий Осипов. Он хотел ночью прокрасться через все траншеи и заставы до болота, а там уйти по тайной тропинке. Князь Федор Федорович с Афанасием Сухановым долго стояли на площадке башни у бойниц, слушая тишину в королевском стане. Опасались они не напрасно: пошла на дальней траншее перестрелка, а потом раздался взрыв.

Наутро увидели беляне, что не даром дался врагам Осипов — сумел подорвать редут с пятью полковыми пушками на их же собственном порохе.

Не успокоились королевские инженеры, но вошли в еще больший кураж. Стали насыпать перед передовой траншеей и редутами три земляных раската выше крепостного вала. Затащили на них семь стеноломных пушек с ядрами в двадцать и тридцать фунтов. Все сто с лишним королевских пушек стали стрелять пуще прежнего, бельские стены и башни крушить, не жалея пороха. А инженеры тем временем повели траншеи к самому валу.

У бельских людей не считалось за подвиг чинить крепость под летящими днем и ночью ядрами, хотя людей время от времени убивало и калечило. В героях ходило полтораста человек, все бельских и смоленских крестьян, с которыми Афанасий Фирсов сын Суханов сделал подряд четыре ночных вылазки. Хотя враг их везде ждал, они каждый раз солдат побивали и всю их дневную работу делали тщетной. В пятый раз Суханов взял приступом бастион, развалил его заступами, заклепал две пушки и мортиру, а девяносто две от нее бомбы в Белую прикатил.

Слыша у неприятеля сильный бой и видя, что Суханова с товарищами долго нет, князь Федор Волконский выслал навстречу сотника Абрама Баранцева с его казаками. А когда вылазка вернулась и Федор Федорович узрел, что крестьяне притащили, рассмеялся и сказал:

— Поистине, дурная голова ногам покоя не дает. Что ты, Афанасий, принес? Из чего нам такими большими бомбами стрелять?!

А Суханов отвечает:

— Ты, Федор Федорович, не серчай. В хозяйстве все сгодится — и мушкеты, и шпаги, и ядры. Король бы эти дуры три дня к нам бросал, а теперь оне смирные!

Сухановцы особенно славились тем, что не оставляли в траншеях никого из своих раненых. Командир наказывал, чтобы уносили и мертвых.

— В темноте разглядишь разве, живой он или нет? А дома, может, и оклемается.

Не случайно на вылазках Суханов терял убитыми и ранеными меньше всех других командиров. Его советы слушали с вниманием сотники и сам воевода, князь Федор Федорович.

Особо завидовали удаче Суханова казаки из сотни Егупа Пасынкова, удальца-костромитина. Эти тридцать человек трижды ходили на вылазки и засыпали траншеи под валом. Не давал им покоя взятый Сухановым бастион, и в одну из ночей они пошли на такой же. Но не дремал неприятель. Солдаты стреляли так плотно, что казаки не смогли ни взойти на бастион, ни уползти к Белой.

Тогда перебили они солдат на редуте и всю ночь отстреливались.

Поляки со всех сторон били по этому месту картечью, так что подмога не могла к ним пробиться, не потеряв многих людей. Весь королевский лагерь был поднят тревогой, и казакам ничем нельзя было помочь.

К утру королевские пушкари прекратили стрельбу, но князь Федор Федорович поставил против этого редута девять пушек, положил на валу и на стене половину своих людей и приказал, чтобы неприятель из окопов и головы поднять не смел. Видя, что поверху не пройти, королевские полковники послали на редут по траншее драгунскую роту. Но казаки окопались крепко, к тому же затащили в траншею пушки, не давая к себе ни пробиться, ни прорыться.

Увидали полковники и ротмистры, что уже многих людей потеряли, а казаков не взяли, — сами начали ставить в траншее пушки. Со многими хитростями бились и стрелялись противники целый день, разбив друг у друга семь пушек, а те пушки, и у казаков, и у драгун, были королевские. От таких вестей пришел король Владислав в страшный гнев, приказал немедля любой ценой московитов на редуте истребить. Тем временем, однако, солнце закатилось.

Бельский воевода сам повел людей на вылазку в противную от редута сторону и там дал неприятелю крепкий бой. А казаки приладили к мушкетным замкам длинные фитили и уползли стороной к Белой. Тело Пасынкова и еще двенадцати погибших товарищей они тайно зарыли на редуте.

Князь Волконский вернувшихся не похвалил, приказал им служить у Афанасия Суханова с крестьянами и впредь не заноситься. Во время их вылазки в Белой погибло под ядрами и бомбами на валу и на стенах много людей, разбито было четыре пушки.

Много было в Белой хороших стрелков, а пуще всех — московские стрельцы. Были они так стрелянию научены, что из мушкета птицу на лету сбивали. Им воевода выделил лучшее оружие — мушкеты и пищали, легкие и затинные, в сажень длиною, по два, и по три ствола на человека. Сидели стрельцы днем и ночью, переменяясь, в разных местах подстерегали врага.

Одни залегли на стенах за бревнами, переползая с места на место. Другие избирали себе по нескольку больших и малых бойниц в башнях. Третьи укрывались в полуразбитых башенках на валу и палили между расщепленных бревен. Четвертые нарыли себе ходов как кроты и, вымазав каски землей, сидели между срубами и в срубах на валу. Стрельцы так исхитрились, что их не было видно даже по фитильному дымку, а некоторые стали приспосабливать на мушкеты и пищали кремневые пистолетные замки.

Люди из регулярных королевских полков, осаждавшие город, лишь с великой предосторожностью могли одним глазком на крепость посмотреть. Они вскоре приучились не высовывать над бруствером ни голову, ни руку, ночью не зажигать огня и не стоять на часах с горящим фитилем. Немногие охотники брались с московскими стрельцами перестреливаться, а пушкари в ближних редутах боялись даже пушки на них наводить.

Только среди шляхты принято было по полю возле Белой пешее хождение. Рыцари научились, однако, спускаться в ходы и траншеи, когда потеряли сотню молодцов. Ходить к Белой считалось среди шляхты рыцарской забавой, и кланяться пулям было не принято. Стали стрельцы рыцарей специально учить: как увидят перо — сейчас выцеливают, пока не покажется голова. И до того хорошо задали стрельцы этот урок, что на четвертой неделе осады шляхта не только головы пригибала, но и, согнувшись, по переходам бегала, стараясь скорее от крепости подальше уйти.

Долго ли, коротко ли шло под Белой сражение, только всадили королевские солдаты в крепость бесчисленное количество ядер, бомб и свинца, а до конца ее никак разбить не могли. Долго терпел Владислав, на двадцать седьмой день осады призвал к себе инженеров и напомнил им строгим голосом:

— Где, скажите мне, обещание ваше в десять дней крепость взять?

— Ваше величество! — взмолились инженеры. — Давно бы мы крепость взяли, если бы московиты воевали по правилам! Но правил они не ведают. Они отрезают у часовых… затрудняемся даже сказать что — ив рот им засовывают. Они закладывают в стволы пушек порох, и пушки взрываются, калеча людей. Они не дают солдатам высунуться из окопов. Они как звери проползают своими норами во все наши подкопы и режутся там ножами. Солдаты, государь, отказываются рыть подкопы. Они запуганы московитами! Хуже же всего, что наши ядра и порох на исходе, бомбы совсем кончились, а подвоз их по хлябям российским затруднен крайне.

— Как! — закричал король. — Вам мало трех полков и добровольцев? Вам мало обозов пороху и бомб? Вы хотите, чтобы я бросил на это позорное дело всю армию? Прочь с глаз моих, негодяи!

Насилу удержали короля советники и особенно гетман Радзивилл, отличавшийся медвежьей силой, чтобы Владислав не изрубил инженеров кинжалом. И хотя король был горяч, но должен был слушать советников. Долго советовались они. К вечеру приняли такое решение:

— Поелику осаде крепости Белая чинятся всякие задержки, оставить под ней довольно солдат и тяжелые пушки, а всей армии двигаться с артиллерией на Можайскую дорогу к Москве, чтобы войну решительными действиями к победе привести.

Немедля послали по всем полкам и хоругвям поручиков, чтобы войскам приказ объявить и с подготовкой в поход поспешать. Одного из поручиков бельские казаки той же ночью из траншеи выкрали.

Услышал стольник и воевода князь Федор Федорович Волконский короля и панов советников указ, собрал в большой землянке командиров и о избавлении крепости Белой объявил. Потом рассказал о злохищном Владислава и Речи Посполитой на Московское государство умышлении. Недолго советовавшись, согласились все бельские командиры единогласно с князем Федором Волконским выйти на вражий стан и там с явным Московского государства недругом биться насмерть.

Быстро вооружились бельские служилые люди, горожане и крестьяне, числом 567 человек, а на стенах и валах вместо них стали бабы. Поклялись всенародно и единогласно подъять небывалый подвиг, не устрашиться и не отступить. Ополчились мужественно и пошли из града.

Тем временем многие солдаты из траншей и с батарей, слыша про отход королевской армии, ушли в обоз, где служилые люди и шляхта пировали и веселились. Волконский с ратниками без большого боя прошли обе линии траншей и ворвались в самый королевский лагерь, на то место, где стоял лучший у Владислава померанский полк Якуба Вейгера. Там дали они неприятелю жестокий бой, выбили полк Вейгера без остатка, по королевскому лагерю до самого утра ходили, с польскими и литовскими людьми бились насмерть.

Слыша час за часом только грохот выстрелов и крики избиваемых солдат, видя, как московиты ломят стеной и споро действуют оружием, ужаснулась пришедшая было на помощь своим шляхта и стала перед лицом белян бегать. А стольник и воевода князь Федор Федорович Волконский, узрев, что все королевские войска — солдаты, гусары, драгуны и рейтары — от него отошли и битвы боятся, велел играть сбор и повел своих воинов назад в Белую.

Беляне прошествовали через королевский лагерь и траншеи, заклепывая по пути и сбрасывая с батарей пушки, неся с собой пять вражеских знамен, барабаны, трубы, мушкеты, протазаны[36], порох, всякие пожитки, ведя пленных тридцать семь человек. Никто их не преследовал и с соседних редутов не стрелял, хотя уже светало.

Войдя в Белую, велел воевода служить молебен о чудесном спасении от смертного жала, и все воины плакали в умилении божьей милости, даровавшей столь великую на супостатов победу.

— Воистину, — сказал Волконский своим воинам, — превзошли вы древних героев! Доказали, что не в силе мышц и не во множестве воинов одоление брани есть, но в правде крепость!

По совершении божественной литургии пали беляне на землю, кто где стоял, и заснули мертвым сном. В страшном бою почти все были изранены, но немногие просыпались, когда бабы занимались их ранами. По счету подьячего Якова Мелкишева 379 человек вернулось из сечи в Белую. Все те мужественные бельские люди ходили на смерть и не чаяли видеть уже света дня. От глядения многочасового в глаза верной погибели и нежданного чудесного спасения ослабели многие, как младенцы, так что пришлось Волконскому, Суханову и нескольким другим воинам чуть ли не сутки одними бабами командовать. Сам Федор Федорович получил той ночью семь кровавых ран.

Спали победители, а в королевском стане плач стоял злобный, было опущение всех рук и великое уныние. Владислав заперся в монастыре, не велев никого к себе допускать: Он едва не умер от печали и гнева. Христоф Радзивилл, известный отвагой и выдержкой гетман, скакал меж шатров на коне без шапки и криком кричал:

— Где моя честь! Кто украл честь мою! Отдайте!!!

Канцлер Альбрехт Станислав Радзивилл с горя пил в шатре водку.

На другой день в полдень, убрав трупы и приведя лагерь в порядок, собрались все полководцы и чиновники, полковники и магнатерия в Михайловском монастыре в трапезной на совет с королем Владиславом. Король и паны приговорили:

— Биться за Белую и город взять!

Отложил Владислав свои честолюбивые помыслы, послал послов в Москву. Не могли поляки уйти от города, оставив под его стенами свою шляхетскую честь. Лучше было королю отказаться от царства Московского, чем оставить свои знамена в руках Волконского. Потому соглашался Владислав променять царский титул на ежегодную дань в сто тысяч рублей, обещая царю и боярам мир, если они отдадут ему Белую.

Не успели еще королевские советники грамоту в Москву составить, явился на совет и стал перед Владиславом молодой шляхтич, гусарский ротмистр, прославленный в боях со шведами.

— Моя хоругвь, — сказал ротмистр, — просит отпустить нас на Белую, хотим или взять город, или умереть со славой!

— Не увяла еще польская честь, — возрадовался король, — есть и у меня храбрецы. — Обнял он ротмистра, прослезился и отпустил на штурм.

Не успело сбежаться королевское воинство на зрелище, а уж готовы были к бою славные гусары. Быстро сняли со спин своих крылья, выровняли ряды и поскакали к крепости.

Окуталась Белая густым дымом, брызнула на храбрецов картечью и пулями. Как посевы от града, гибли гусары, но уцелевшие, перескакивая через трупы товарищей, устремились на вал и бастион перед Велижскими воротами. Взбежали они на вал, порубили залегших стрельцов, подставляя друг другу спины, залезли на бастион, истребив удалых пушкарей, заклепали три пушки и толпой ринулись в ров.

Начали гусары крепость Белую крушить: одни топорами стены рубить, другие стены поджигать, третьи пороховые петарды под ворота и между башенных бревен совать, иные из пистолетов в бойницы стрелять, иные по стенам наверх лезть. Земля вокруг гусар так и дымилась от пуль, грохотали под пулями шлемы, и тяжелые латы не спасали своих хозяев, валились они на землю, и падали на них сверху сраженные беляне.

Напор гусар был так крепок, что еще немного, и прорвались бы они в город. Только у Афанасия Суханова на всякую силу припасена была и сноровка. Без промедления выставили его люди со стен длинные из бревен желоба, по тем желобам покатили в ров на гусарские буйные головы дымящиеся бомбы. Стали бомбы рваться во рву, метать гусар на вал, об стены и в синь поднебесную. Кто остался жив — на вал вскарабкался и засел в ямах.

Только гусарский предводитель с немногими людьми остался во рву и подорвал-таки Велижские ворота. За ними открылся узкий проход на одного человека, и ротмистр бросился туда. Вбежал он в Белую с тремя гусарами, которые тут же упали, пробитые пулями. Ротмистра ранило в голову, и раздробило пальцы на правой руке, в левой он сжимал пистолет.

Афанасий Суханов спрыгнул со стены и подбежал к шляхтичу. Ротмистр выстрелил, опалил Афанасию бороду.

— Ах ты, клоп! — осерчал Афанасий. Сгреб он ротмистра в охапку и понес в землянку. Там оборвал поляку рукав, перетянул локоть ремнем, вынул из кипятка топору отрубил разбитые пулей пальцы и сунул обрубок в кипящее масло. Потом промыл рану настоями и перевязал очень старательно.

Атака гусар не прошла бесследно. Закрепились они на валу и получили подмогу. Бельские ратники потеряли немало людей, пытаясь отбить валовое место, но отбить не сумели. Шляхта лезла на Белую со всех сторон, и собрать на вылазку достаточно воинов было нельзя. Другие шляхетские отряды не повторили подвига гусар. Они наступали все медленнее, а потом повернули назад, побросав убитых и раненых.

К вечеру Волконский пошел в свою землянку вздремнуть часок перед ночным поиском. Ему доложили, что взятый Сухановым «язык» рвет с ран повязки. Воевода преодолел усталость, вздохнул и пошел к поляку.

— Вижу, — говорит Федор Федорович по-польски, — ты человек мужественный. Но не гневи Бога. Ты не пленный, вроде как сам в гости пришел. А мне раненого взять не в честь.

Ротмистр перестал рвать повязки на ране, сказал:

— Все равно мне не жить. Мои все гусары погибли!

— Можешь радоваться, — утешил Волконский, — кое-кто из твоих еще стреляет с вала. До ночи они как пить дать доживут.

— Я теперь калека, — сказал гусар.

— У воеводы сила в сердце, — заметил Волконский, — а саблей найдется кому махать. Ты хороший воин, и это не твоя неудача. Белую король взять не может.

— Как это может быть? — вспыхнул ротмистр, — У Речи Посполитой такое войско, что, коли все разом ногой топнут, твоя крепость рухнет! У тебя людей мало, а пушек почти нет! А у нашего короля и пушки, и лучшие рыцари!

Он еще много чего кричал и плакал. Воевода, дождавшись дока успокоится ротмистр, сказал:

— Вижу, ты не так уж и ослаб. Тебя отнесут на королевскую сторону сегодня же. Но передай своим, что я скажу. Вы пришли сюда во множестве, это так. Но во множестве беззакония, чтобы ограбить нас, взять нашу землю и пленить людей. А я сижу с пашенными мужиками да мещанами, казаками да стрельцами — которые для вас, шляхты, все одно, что быдло. Под моим знаменем распрямилась в них христианская душа — не согнешь назад, хоть в землю вбей. Мужик мой стоит теперь пятерых рыцарей!

— Нет! Не правда твои слова! — вскричал ротмистр.

Федор Федорович вновь подождал, когда раненый поутихнет, продолжил:

— Есть в Белой дворяне и дети боярские, шляхта по-вашему, во всем со мной, воеводой, и с мужиками единомысленная. Вот ты говорил, что моя крепость упадет, — и говорил зря, потому как у вас и сто человек враз не топнут, потому что разбойники вы и пришли у нас украсть. Мы же, бельские сидельцы, стоим за своих жен, детей и друзей, за православную веру и все государство. У вас людей убывает, а у нас прибывает.

— Как это может быть?! — встрепенулся ротмистр.

— Может! — повысил голос Волконский. — Наши павшие устрашают вас еще больше, чем живые. Они за нас стоят, с вами бьются и у вас дух отнимают, а нам прибавляют. Ваши же мертвые вас с собой в землю тянут. Гляди, как зарылись уже! Поэтому для короля вашего самое лучшее — смириться и идти восвояси, о чужих странах не помышляя. Скажи еще Владиславу, что с Волконскими он встречается в третий раз и мы, видать, не приносим ему удачи.

Воевода умолк и, видя, что и ротмистр молчит, велел проводить его из города.

Суханов взял шляхтича на руки, как ребенка, вынес за ворота на вал и положил перед гусарами. А потом ушел в крепость.

Гусары боялись подняться из ям, и ротмистр до сумерек пролежал на валу. Ночью его отнесли к королю в монастырь, потому что Владислав хотел его видеть. Ротмистра положили в трапезной на лавке, подсунув под плечи подушки. Он подробно рассказал, как было дело. Король спросил:

— Каков этот комендант Волконский?

— Судя по обращению, он хорошего рода, хотя и служит в маленькой крепости. Ростом невелик, но одет благородно и выглядит внушительно. С людьми говорит запросто, не как пристало высокородному шляхтичу, однако видно, что все исполняется немедленно.

— Нам докладывали, — сказал Владислав, — что в ночном сражении он был сильно изранен, чуть ли не убит?

— Вряд ли это так, иначе он не смог бы носить броню.

— Что ты скажешь о его людях? — спросил королевич Казимер.

— Все они похожи на пашенных мужиков, — ответил ротмистр, — когда те готовятся к косьбе.

— Не собираются ли они сдаваться? — то ли спросил, то ли размечтался вслух король.

Тогда ротмистр передал все, что говорил ему Волконский.

— И я думаю, — добавил он, — что они скорее взорвут крепость, нежели сдадутся. Этот город не взяли бы и древние римляне. Нам надо уйти, не принося в жертву честолюбию кровь лучших воинов Речи Посполитой!

— Этот человек опасен, — тихо сказал канцлер Радзивилл.

— Да он просто изменник! — вскрикнул король. Он позвал стражу и приказал расстрелять ротмистра у себя под окнами, немедленно. Стражники поволокли гусара на монастырский двор и положили у стены.

— Не так-то просто застрелить лежачего, — сказал, прицеливаясь, один из них.

— Ничего, — ответил ротмистр, — я подымусь…

Он встал, и его расстреляли.

Владислав приказал во всех документах вымарать его имя дегтем.

В ночном бою Волконский впервые не смог подойти к неприятелю и схватиться врукопашную. Солдаты короля так прочно засели на валу, что воевода поспешил вывести из огня людей. Частой стрельбой, дневными и ночными вылазками из крепости и из соседних окопов на валу бельские воины мешали солдатам копать на вал апроши[37] и устраивать бастион. От этих боев и частых схваток с разведчиками неприятельские ратники не только по валу распространиться не могли, но и в траншеи ходить почитали за великую храбрость, а на вал и в подкопы идти вовсе отказывались, говоря:

— Там верная погибель!

Дожди припустили пуще прежнего, во всех ямах, траншеях и окопах стояла вода, глина оползала, заваливая апроши. Ночами морозило, воду в окопах затягивало ледком. Порох размокал в стволах. Сверх того в королевском стане голодали. «Языки» рассказывали Волконскому, что во всем Бельском уезде не осталось ни одного крестьянина и провиант добывать не у кого. Подвоз очень плох из-за грязей и разбойников, которые в Смоленском уезде чуть не под каждым деревом сидят, шляхту и солдат режут и провиант вывозить не дают. Приходится ждать, пока наберется большой обоз, и посылать в конвои много людей, но и на такие обозы участились нападения.

От окопной невзгоды и голода начался в королевском стане мор. Взятые из простонародья солдаты и наемники стали разбегаться кто куда. Некоторые смельчаки из Великого княжества литовского пробирались в Белую на службу к Волконскому. У него даже пленные бывали всегда сыты и обогреты. Некоторых «языков», подержав у себя, князь Федор Федорович отпускал назад, велев в королевском стане говорить:

— Всех вас тут король погубит! Лучше сдавайтесь или целуйте крест истинному московскому государю, не то быть вам всем битыми!

Владислав велел хватать и вешать крикунов, усилил охрану лагеря. Но уже и шляхта стала волноваться и против короля кричать. Тогда был объявлен общий сбор. Король говорил со всей шляхтой, напоминая великую славу Речи Посполитой и призывая не бросать честь шляхетскую под бельскими стенами. Он выкликал охотников и, хотя многие продолжали роптать, сумел набрать роту храбрых рыцарей. Они пошли на передовой бастион, биться с бельскими людьми на валу. Радзивиллы же, истощив личную казну, вдохнули мужество в солдат немецкого полка, которые пошли в траншеи и подкопы.

Вновь ожесточились бои у Белой. В ночь на восемнадцатое апреля Волконский потерял в траншейном бою голову Василия Тарбеева с сотней, всех сорока двух воинов. Другие партии вернулись из поиска без «языков». Последним пришел Афанасий Суханов и сказал, что немецкие люди и отборная шляхта сели накрепко, зело усторожливы и на безвестный приход не даются.

Воевода князь Федор Федорович Волконский, подумав со своими командирами, приказал вылазки участить, днем и ночью в разных местах осадных людей беспокоить непрестанно. Королевские люди вокруг Белой должны были спать вполглаза, особенно шляхта на бастионе утомилась и стала от усталости падать. Пришлось королю и его воеводам войска в очередь переменять, за нехваткой охотников силой людей к Белой гнать.

Работу, которую делали за два дня, осилили королевские инженеры едва за одиннадцать дней, непрестанно на помешки от бельских людей жалуясь. К двадцать девятому апреля вывели они апроши на вал и сели по всей его длине. Против Велижских ворот нарастили бастион в высоту так, чтобы с него простреливалась вся крепость, а рядом с ним врыли в вал стеноломные батареи. Другую батарею тяжелых пушек утвердили на валу между Смоленской и Безымянной башнями.

Теперь королевским людям казалось, что сдачи крепости недолго ждать. Пушечные припасы у короля были заготовлены. Полупудовые и пудовые ядра били в стены с расстояния пистолетного выстрела, прошивая толстенные дубовые бревна как бумагу. Днем и ночью Белая сотрясалась от ударов ядер и озарялась взрывами бомб. В страхе перед вылазками королевские ратники забрасывали ров горящими смоляными бочками. Мушкетеры постоянно были наготове, чтобы расстреливать стенных починщиков.

Волконский приказал укреплять заднюю сторону разбиваемых стен подкатными струбами и засыпать землей. Дубовая облицовка стен вскоре была сбита в щепки, но чем больше королевские пушкари стреляли, тем шире и выше рос на месте стен земляной вал, густо нашпигованный чугуном. Внутри он был укреплен бревнами и пронизан лазами на внешнюю сторону, к потайным бойницам. Скрываясь под землей, стрельцы днем и ночью вели охоту за королевскими пушкарями, после выстрела отползая в глубь насыпи.

Три дня и три ночи шел этот огненный бой. Волконский чувствовал, что приближается решительный штурм.

Рано утром первого мая 1634 года увидали из Белой, что вновь собирается на них вся вражья сила. Вновь закрыли горизонт цветные знамена, выстроились за дальней траншеей регулярные полки. Видно было, как поднялись на редуты король Владислав, королевич Казимер и оба Радзивилла со свитами, каждый на своем месте.

Только велел князь Волконский всем сойти в землянки и тяжелое оружие спрятать, как ударили разом все неприятельские пушки и мортиры, рухнули на Белую многие пуды ядер и бомб, закрыло все пороховым дымом, поднялось над крепостью черное облако праха. Много часов подряд палила артиллерия Владислава, но большого урона не нанесла, только еще больше место, где стояла ранее крепость, изрыла.

В двенадцатом часу дня закричали дозорные, что королевские люди с вала и из траншеи против Смоленских ворот подходят.

Воевода приказывал готовить без промедления к постановке пушки на валы по обе стороны Смоленских ворот.

В первом часу рвануло подкоп под Смоленской башней и вы-бросило ее вверх на много сажен. Долго сыпались с неба бревна и щепки, камень и труха, дыбом стали стены по обеим сторонам пролома. Еще не осела от взрыва земля, а уж затрещали в королевском войске барабаны и пошел враг на Белую со всех сторон.

Целый полк спешенных драгун в красных мундирах устремился в пролом, спеша отомстить белянам за свою порубанную на Велижской дороге роту. Раньше неприятеля занял Волконский пролом и встретил драгун частым мушкетным огнем. Дважды отбросили драгун от пролома картечными залпами, но те продолжали лезть вперед толпой, ворвались в пролом и схватились с дворянами Волконского.

На обломках стен стояли в открытую московские стрельцы и палили из мушкетов в упор.

Ярославец Иван Чириков забрался на бревно, повисшее над проломом, и простреливал драгунские макушки, пока, сбитый мушкетной пулей, не рухнул на шпаги, смешавшись с грудой красномундирных тел, мостивших собой пролом.

Уже высока была куча трупов в проломе, ширина ее была в несколько сажен. Драгуны карабкались по телам, и задние напирали на передних. Уже сверху лезли они на людей Волконского, а те отступали шаг за шагом, чтобы дать место клинкам.

Их строй растягивался, вдавливаясь в Белую. Когда сразу трое дворян упало, вскочил в строй сотник Данило Шокуров и, помахивая над головой бревном, стал крушить врага за троих. Медленно, шаг за шагом, подавались назад люди Волконского. Их становилось все меньше, а строй все длиннее. И уже некем стало заменять павших. Раз за разом отбрасывал наседавших драгун Волконский, державший в каждой руке по палашу. Еще раз наперли драгуны всей массой, разбросали на стороны дворянскую цепочку и прорвались в Белую.

Тем временем, когда были взорваны Смоленские ворота и шел на проломе смертный бой, взошел на бастион против бывших Велижских ворот гетман Христоф Радзивилл и велел поднять там свое знамя. Стены и башни перед бастионом были совершенно разбиты. На месте их был насыпан земляной вал, а по верху его, в траншее, сидели, бельские служилые люди Елизария Балакирева и казаки Абрама Баранцева. Они уже трижды сбивали лезущую на вал шляхту дружными залпами. С правой руки их прикрывали последние оставшиеся стрельцы Ивана Павлова, засевшие в полуразбитой Псковской башне у реки, больше чем на половину засыпанной землей. Потеряв немало людей, гетман велел прекратить атаки на эту башню и непрерывно глушить ее защитников тяжелыми ядрами, чтобы они не могли помочь своим на валу.

Радзивилл влез на самую большую пушку высокого бастиона и, выставившись над бруствером, объяснял молодым шляхтичам тактику неприятеля, тыча в Белую драгоценной гетманской булавой.

— Вы видите, господа, что московиты трижды остановили штурм превосходящих сил меткой, а главное частой стрельбой. Они палят, как вы могли заметить, исключительно по первым рядам атакующей шляхты, где собираются наиболее храбрые рыцари. Как только те падают и менее отважные остаются впереди, атака кончается, даже если до верха вала остается всего несколько шагов.

Тут Радзивилл обвел булавой насыпь и ров, покрытые двумя или тремя сотнями убитых и раненых. Некоторые из его свиты тоже осмелились высунуться из бастиона.

— Московиты, — говорил гетман, — плохо держатся в поле, но весьма хладнокровно действуют в осаде, что характерно и для казаков. У наступающих солдат или других регулярных ратников они выбивали бы командиров. Какой-нибудь немецкий сержант, стой он на моем месте, не прожил бы и минуты. Но у осажденных нет времени развлекаться стрельбой в гетмана. Они видят, что пока я здесь стою, орудия молчат.

В это время пуля сорвала у Радзивилла перо со шлема. Он спрыгнул с пушки и продолжил лекцию:

— Плотность огня этих московитов достигается просто. Стрелки имеют по пять-шесть мушкетов, которые заряжают позади своей позиции в то время, когда наши орудия перепахивают гребень вала. В траншее, очевидно, остаются одни дозорные. Сейчас мы вытащим их всех под огонь!

Гетман махнул булавой. Барабаны ударили штурм, и шляхта тремя линиями двинулась в атаку. Одновременно заревели пушки, посылая в русскую траншею пудовые ядра с расстояния пистолетного выстрела. Второй залп Радзивилл приказал дать картечью. Полковник пан Шлеповронский закричал, что пули могут задеть его людей в первой линии.

— Ничего, — говорит Радзивилл, — главное, чтобы они задели московитов! — Он не успел договорить, как с бруствера бастиона полетела земля, стволы королевских орудий зазвенели, стоявшего рядом с гетманом пушкаря, высунувшегося в амбразуру, разорвало пополам. Русские выкатили свои легкие пушки на гребень вала и успели дать несколько выстрелов, пока их не изрешетили пули и картечь.

Высунуться из бастиона гетман уже не мог, но ему доложили, что рота пана Михнеевича сбита, а добровольцы из рот папа Воленовского и пана Рабая подходят к гребню вала.

В этот момент на валу закричали «ура!» и бельские люди, поскакав из траншеи, бросились вниз на врага с саблями и бердышами. Они смяли шляхту и все вместе скатились вниз, в ров. Там, среди кучи мертвых тел, беляне рубились с рыцарями личного Радзивиллова воинства, один против пяти и шести шляхтичей, пока не полегли все до единого.

Узнал об этом гетман, смело взошел на бруствер бастиона и приказал подниматься на вал добровольцам из рот пана Ертмана и пана Сарлы. Шляхта побежала на вал вновь, и стреляли в нее лишь несколько оставшихся в траншее тяжелораненых.

Пока шли все эти бои, королевич Казимер не терял времени. Против разгромленных в кучу праха Безымянной башни и стены от неё к полузакопанной в землю башне Тайнинской поставил ой свой полк ротмистра Гевеля. Это были драгуны в голубых мундирах и светлых касках — опытные воины, не боявшиеся никакой работы. Еще с утра начала рыть землю на бельском валу рота поручика Индрика-немчина, кладя апроши наискось с гребня вала в ров.

Скоро, гоня землю перед собой, возвели они во рву редан[38] передним углом к земляному валу, что вырос на месте бельских стен. Кое-кто из них звякнул о землю каской, поймав стрелецкую пулю, но и стрельцы получали свое, ибо треть роты Индрика сидела на валу с карабинами, отвечая на одну пулю десятками.

Перед тем как взорвало Смоленские ворота, люди Индрика отступили. Вскоре их место заняли роты поручиков пана Гринина и пана Шмуленга, посадившие стрелков на валу, в редане и где только можно, чтобы под прикрытием их огня и полевых пушек прорыть апроши к последнему бельскому валу. Ловко бросая землю перед собой и на сторону, откуда палили стрельцы, драгуны зигзагом повели апроши прямо на вал, решив, ни одного своего человека даром под пулю не подставлять. Они проваливались временами в вырытые стрельцами лазы, получали пулю в живот, но неуклонно двигались к вершине вала, с которого должен был открыться им вид на беззащитную крепость.

Слыша бодрые крики красных драгун и не желая, чтобы его опередили, королевич Казимер приказал артиллерии усилить огонь по гребню, поручику Гринину вывести своих людей в передовые апроши, накопиться в редане и взять последние метры до русской траншеи внезапным натиском. Знамя королевича Казимера развернулось и поплыло над апрошами сначала вниз, в ров, а затем вверх, на бельский вал.

— Пришло наше время! — закричал стрельцам Семен Яковлев и первым прыгнул в лаз с фитилем от мушкетного замка. Мигом запалили стрельцы пороховые дорожки к бочонкам и мешочкам пороха в своих катакомбах. Как земляные черви после дождя, вывинчивались они, облепленные грязью, из отверстий на внутренней стороне и на гребне вала, когда загрохотали вразнобой со стороны неприятеля взрывы, полетела земля и бревна и целые пласты глины обрушились в ров, заваливая апроши и редан, погребая под многопудовой шубой королевичевых драгун. В одном месте весь вал обвалился, засосав в провал пушку и стрельцов.

— Отбо-ой? — прокричал королевич и заспешил отвести свой полк в лагерь.

От множества взрывов на валу и сотрясения земли очнулся князь Федор Федорович Волконский и увидел, что сидит, прислонившись к бревнам, в стороне от пролома, почуял, что шлема на нем нет, а на голову и за шиворот под латы льется вода. Склонилась над ним Наталия Митрофановна, омывает рану и перевязывает платком, охает тихонько и ложится, а у самой на спине от карабинной пули плывет пятно кровавое.

— Живи, Феденька, — услыхал князь шепоток. — Возьми себе невесту непростую, самую наилучшую…

И отлетела чистая душа.

Оглянулся воевода — вся Белая в красных мундирах, бегут по землянкам, скачут над окопами, хохочут и в небо палят, орут «Виват, король Владислав!», тычут шпагами в распростертое мертвое тело Данилы Шокурова, а прижатые к стенам по сторонам пролома дворяне из последних сил рубятся. Сжал Волконский лежащий у руки тяжелый палаш, опершись на него, встал на ноги, снес голову набежавшему драгуну, разрубил другого до пояса, закричал неистовым голосом: «Афанасий!!!»

Без призыва шел на помощь Афанасий Суханов со своими людьми, оставленными на крайний случай у Московских ворот.

Барабанная дробь раскатывалась по Белой, и сливались в непрерывный гром мушкетные выстрелы. Это стреляла в драгун сотня Суханова, в немецкие черные кирасы и каски одетая. После выстрела каждый совал за спину мушкет и брал у баб и детишек другой, заряженный, выцеливал драгуна метким глазом и прыскал на него горячим свинцом.

Вздрогнули красные королевские драгуны. Одни бросились на белян, падая под выстрелами. Другие заорали: «Немцы идут!» — и пытались палить в ответ, и бежали к пролому, и уносили ноги из крепости, падая и скользя по грязи на внешнем валу.

Всего двадцать человек потерял Суханов в бою с остатками полка, когда вышибал их неумолимым огнем из города. Но много его людей легло потом у пролома, по которому били пушки короля и опозоренные драгуны лезли обратно в Белую.

Не успел Суханов с товарищами закрыть телами своими вырванное место, а Волконский уж собрал остатки дворян и боярских детей. Он услышал «ура» на Велижской стороне, где прекратилась стрельба, и повел воинов туда. В самый раз прибежали дворяне на гребень вала перед позицией Радзивилла, куда забирались уже шляхтичи, добивая немногих стрелков в траншее.

Мало было у Волконского воинов, но вдохнул им в сердца Господь великое мужество. Как сокол в стаю голубей, ударил каждый из них в толпу храбрых литовских рыцарей. Как сырая трава под острой косой, ложилась отборная шляхта под страшными палашами. С нечеловеческой силой опускали россияне клинки, не чувствуя усталости и свежих глубоких ран. И шляхта, увидав, что белян железо не берет, ужаснулась и побежала, слетела в ров и со страшными криками полезла на свой вал. А князь Федор Федорович с большим трудом смог остановить своих, каждого ласковыми словами называя, и посадил в траншею, и они выпалили вслед шляхте из мушкетов, убитыми беляками оставленных.

Гетман Радзивилл видел своих бегущих и, зная, что на валу защитников немного, приказал пушкарям дать несколько залпов по гребню, из мортир бросать туда бомбы, а добровольцам из свежих рот пана Ворубенского, пана Стеклицы и пана Крупского приготовиться к штурму.

Тогда поднялись к гетману на бастион полковник пан Шлеповронский и его командиры: пан Воленовский, раненый пан Рабай, пан Сулемский, пан Сарла, пан Стеклица, пан Ворубенский, пан Крупский, пан Белинский и ротмистр Быховец. Пан Михнеевич был убит, а пан Ертман застрелился, узнав, что его рота почти вся полегла и бросила на бельском валу знамя. Пришли на бастион полковники Юржеевич и Павлович. И сказали Радзивиллу, что шляхта на крепость не пойдет.

Сильно кричал на них гетман, называя трусами и холопами.

— Неужто тебе мало? — спросил кто-то из панов. И все скопом надвинулись они на Радзивилла, схватили его и подняли на руках высоко над бруствером.

Гетман приумолк и долго смотрел на горы развороченной земли, из которой торчали обломки бревен, на усыпанный телами вал и превращенный в братскую могилу ров. Все выбоины и ямы были покрыты яркими пятнами драгоценных тканей шляхетской боевой одежды, грудами оружия. На гребне вала, где было косо воткнуто древко голубого воеводского знамени, смотрели в сторону гетмана зрачки мушкетных стволов, виднелись головы в островерхих шлемах.

Паны опустили Радзивилла на землю и сказали:

— По трупам товарищей не пойдем и за золотым руном!

Не глядя на своих командиров, гетман велел играть отбой.

Король Владислав с канцлером Альбрехтом Радзивиллом и свитой наблюдал битву с дальнего редута. В подзорную трубу крепость казалась совсем рядом. Весь день она дымилась, как кипящий котел. Король нетерпеливо ждал доклада о взятии Белой и неоднократно посылал поторопить штурм. В четыре часа пополудни стрельба повсеместно стихла.

— Слава Иисусу! — сказал Владислав. — Крепость моя.

— Похоже, что нет, — заметил канцлер, внимательно разглядывавший Белую в трубу. — Наши люди отступают по всему валу.

— Нет, они должны биться до победы! — закричал король и в исступлении велел пушкарям палить по «трусам и изменникам».

Верные немецкие полковники сказали Владиславу, что их люди скорее дадут себя повесить, чем пойдут на Белую, а пушкари в страхе королевского гнева с редута разбежались. Схватившись руками за голову, пал король на колени и зарыдал от жалости к своей пропавшей славе.

— Не расстраивайтесь, Ваше величество, — отрешенно произнес Альбрехт Станислав Радзивилл. — Белой больше нет. Город этот следует назвать Красным, ибо он весь залит кровью. А кровь смывает все, даже позор.

Король поднялся, посмотрел еще раз на валы крепости и свои отступающие войска, повернулся и пошел прочь.

Лишь завидев отход неприятеля, ратники Волконского упали на дно окопов и заснули мертвым сном. Князь Федор Федорович долго ходил по крепости, считая живых, и насчитал более ста человек. Весь вечер и ночь бабы возились с ранеными, таскали спящих в землянки и укрывали их от дождя.

Мертвых еще предстояло похоронить.

Мая во второй день король Владислав и вся Речь Посполитая прислали парламентера с просьбой о перемирии для раэбора мертвых тел. Князь Волконский послал ответ, что даст перемирие на три дня и позволит убрать трупы с условием, что неприятель очистит на это время занятый им вал и первую траншею. Но по истечении трех дней, если король и паны не покинут Бельского уезда, он будет биться с ними пуще прежнего.

Владислав прислал нового парламентера спросить: обещает ли князь Волконский не занимать королевских укреплений, воспользовавшись перемирием?

— Договор преступать не приучен, — отвечал Федор Федорович. — Нужное мне возьму честно на саблю, едва минут пере-мирные дни. Пусть поляки не мнят, что избегнут смерти, оставаясь под Белой. Кто из нас прав — уже явил Господь, и не следует королю ждать последней расплаты.

Перемирие было заключено. Три дня безоружные королевские ратники собирали и откапывали под крепостью своих убитых. Из города погибших воинов короля вынесли и положили у первой траншеи беляне. Неприятель хоронил своих за монастырем, потому что в других местах, кроме крепости, земля была сырая и в ямах сразу выступала вода.

Огромное кладбище отчасти сохранилось доныне и называется Королевым.

5 мая, по истечении перемирного срока, король Владислав призвал начальников похоронных команд и спрашивает:

— Как ведет себя комендант и что нового в Белой?

— Комендант наших людей жалеет, посылает своих в помощь, а на Белой все валы починены и укреплены! — ответили королю начальные люди.

— Вот видите, господа, — сказал Владислав королевичу Ка-зимеру, Радзивиллам и панам. — В Белой гораздо больше сил, чем мы с вами полагали.

И королевский совет приговорил снять с бастионов и редутов пушки и мортиры, пересмотреть в полках людей и оружие и готовиться к походу. А в иноземные государства отписать, что, за неимением времени и призываемый важными государственными делами, король снимает осаду могучей и неприступной крепости Белая, обороняемой многочисленными немецкими полками. В Москву же направить посольство с согласием на переговоры о мире и любой ценой выторговать у бояр Бельский уезд с крепостью.

Не ведал Владислав, что у Волконского оставались под ружьем всего 142 человека, более или менее оружием уязвленные, а крепость чинили втихаря одни бабы да пленные. Держались бельские люди на одной отваге и гордости, готовясь умереть за православную веру и Московское государство.

Не ведал этого король и потому торговался с гетманом Хри-стофом Радзивиллом, чьи войска пойдут в арьергарде и будут отбивать Волконского:

— Ведь у него хватит наглости нас преследовать!

Владислав, король польский и великий князь литовский, да неудавшийся царь русский, стал тайно недалеко от речки Поляновки, на берегах которой съехались русские и польские великие и полномочные послы и комиссары. Пока те о мире договаривались, стал король по своей всегдашней злобе и лукавству придумывать новые козни на православный народ.

Первым делом послал в Крым узнать, нельзя ли с пользой для себя Мумаран-Гирея вновь на русские пределы напустить. Вторым делом отрядил трех полковников в Калугу с четырехтысячным войском, велев им еще раз русских прощупать. Долго ли, коротко ли ждал король, но переговоры все тянулись, пока не получил Владислав на оба своих замысла ответ.

Мая в семнадцатый день прилетели к королю, запалив коней, гонцы из Крыма. Сказали, что не очень стремятся крымчаки идти на Русь и Мумаран-Гирей в большой обиде на пограничных воевод. Не хочет с ними больше дела иметь, особенно с князем Волконским Федором Федоровичем[39]. Ничего не сказал на это король, только на своих приближенных тяжелым взглядом поглядел.

В тот же день, не приспело еще время обеду, приплелись в королевский стан вой израненные и оголодавшие, что от самой Калуги лесами брели, от людей кроясь. Рассказали, что не успели королевские полки до города дойти, налетел на них воевода князь Федор Федорович Волконский[40]. И была сеча люта, было все королевское войско мечом вырублено и конем вытоптано.

— Выбейте их прочь! — закричал Владислав. — Я и сам ведаю, что там было!

Все паны вскочили и забегали по светлице. Один Альбрехт Станислав Радзивилл, который не боялся ни бога, ни черта, сказал насмешливо:

— Ну, это уже фарс!

— Это судьба! — крикнул король и велел немедленно заключать с Москвой мир. В тот же день послы ударили по рукам, а король вскочил на коня и поехал домой, в Польшу.

Больше на Святой Руси его духу не было.

После заключения Поляновского мира пришла в Белую грамота, что-де отрекся король Владислав на вечные времена Российского престола искать и домогаться, чтобы люди одной веры христианской, языка и народа славянского в дружбе и приязни вечно пребывали.

Постановили послы и подтвердили государи оставить границу такой, какой была она до войны, и крепость Белую на польскую сторону передать со всем бывшим в ней имуществом, крестьянами и горожанами по описи. А взамен Белой взять на русскую сторону город Серпейск.

Велено было стольнику и воеводе князю Федорову Федоровичу Волконскому в месячный срок приготовить хозяйство и людей к сдаче крепости королевскому коменданту, а самому с царскими служилыми людьми ехать к Москве.

Прочитал этот указ воевода и велел подьячему Якову Мелки-шеву убрать его с глаз долой. Вышел князь из землянки, собрал людей Суханова, крестьян и горожан, объявил им царское милостивое слово и велел собираться в Москву, потому что бояре Белую королю сдали.

— Ох, не сносить нам головы! — говорит воеводе Мелкишев, когда крестьяне разошлись. — Быть нам в великой опале!

— Полно причитать, — отвечает Федор Федорович. — Садись-ко, строчи. По указу царя и великого князя…

В подорожной Волконского говорилось, что идут к Москве мужики беляне и смоляне, государевы верные слуги, воины и проходцы. Они во многих поисках были, с неприятелем сражались насмерть, «языков» брали и осадную нужду терпели. Государь их за это пожаловал: велел быть к Москве с женами, детьми и всеми животами. И воеводам бы и всех чинов людям, помня их твердостоятельную службу, мужество, кровь и раны, пропускать без всякого задержания, подводы и корма давать и помогать во всем.

В подорожную вписаны были и горожан, оставшихся в живых имена всех сорока семи крестьян после боев:

Афанасий Фирсов сын Суханов

Андрей Григорьев

Сергей Алексеев

Антон Борисов

Федор Кондратьев

Киприан Яковлев

Григорий Михайлов

Иван Никитин

Денис Иванов

Данила Федоров

Обросим Дмитриев

Самсон Виденеев

Иван Борисов Большой

Анисим Федоров

Селиван Никитин

Семен Иванов другой

Алферий Петров

Тимофей Матвеев

Тарас Иванов

Максим Алексеев

Карпик Васильев

Иван Федоров сын Бехота

Иван Федоров

Иван Борисов Меньшой

Алферий Тимофеев

Иван Никифоров

Дмитрий Клементьев

Карпик Харлампьев

Климентий Елисеев

Иван Титов

Иван Федоров

Петр Яковлев

Семен Иванов

Дорофей Васильев

Яков Андреев

Лукьян Иванов

Трофим Богданов

Яков Кузьмин

Климентий Дмитриев

Григорий Никифоров

Иван Савельев

Петр Яковлев другой

Данила Максимов

Григорий Алексеев

Беляне посадские люди:

Петр Иванов сын Домотканов

Иван Лукьянов сын Крюков

Иван Федоров

С ними в Москву снаряжены были в путь воеводой сироты и вдовы. Ни одного русского человека не отдал Федор Федорович Волконский на польскую сторону. Так и велел подьячему в Москву отписать.

Как пришла его отписка к Москве, а бельские податные люди к Вязьме, сделался в Посольском и Разрядном приказах немалый переполох: как-де Волконский против царского указа смеет идти и мир, которого бояре с таким трудом добились, нарушает! Пошли бояре-приказные судьи и дьяки жаловаться на князя царю. Слушал государь Михаил Федорович воеводскую отписку и Волконскому велел отвечать:

— Что послал — то сделал добро! Будут впредь от воеводы люди идти или отпишет о чем — присылать ко мне тотчас.

Бельских и смоленских выходцев в благодарность за службу велел царь поверстать в вяземские поместные казаки, наградил землями, денежным и хлебным жалованьем. Афанасий Фирсович Суханов стал атаманом вяземских казаков и прославился во многих войнах[41]. Товарищи Суханова были среди казаков видными людьми. И в потомстве их было немало людей славных.

Летом 1634 года Москва встречала твердостоятельного бельского воеводу и его ратников. В трех верстах от столицы была встреча дворянской конницей, говорили воеводе государево милостивое слово и о здоровье спрашивали. Другие конные полки встречали Волконского за две и за одну версту от городских ворот. У стен Москвы разрядный дьяк Иван Афанасьевич Гавренев поздравил князя Федора чином окольничего[42], а ратным людям сказана была государева милость.

Через великие толпы народа, славившего победителей, вступало бельское войско в город. Впереди шли, расчищая дорогу, московские стрельцы с полковым оркестром, несли знамя Волконского. Сам князь ехал за знаменем. Каждая его сотня, насчитывавшая по пяти, и по десяти, и по пятнадцати человек, несла свое знамя в окружении стрельцов разных московских полков, шагавших впереди и по сторонам с мушкетами и бердышами на плечах.

— Вот сотня Ивана Павлова! — кричали стрельцы неисчислимому народному множеству. — Вот сотня Семена Яковлева! Вот казаки Егупа Пасынкова, а вот Абрама Баранцова! Вот беляне Елизария Балакирева! Вот сотня Данилы Шокурова! Вот сотня Лукьяна Немцова!

А Москва кричала каждой сотне: «Слава!»

— Слава Исаю Языкову с товарищи! — возглашали стрельцы, показывая народу знамя, которое одно осталось от полегших за Святорусскую землю храбрецов. — Слава Максиму Дедевшину с товарищи! Василию Тарбееву с товарищи его слава!

Народ кланялся и говорил: «Вечная память».

За воинами преогромнейший обоз вез воинское оружие и снаряжение. Бельские люди сохранили все, что вез когда-то к Смоленску Архип Савин, и многократно преумножили мушкетные, пороховые и иные запасы, взяв их у неприятеля. Свалены были на телегах груды знамен, труб и барабанов разных королевских полков и рот.

— Ишь, какие мордасы отъели на хлебе да каше — усищи дыбом торчат! — рассуждали в толпе, указывая на телеги с пленными, взятыми в бельских боях, и удивляясь, что пленных больше, чем победителей, да и выглядят они здоровее.

На Красной площади торговые люди украсили свои лавки п славили победителей по рядам. А как дошли беляне до Спасской башни — заиграли по всей Москве колокола, сошли воины со сбоим воеводой с коней, людям поклонились и заплакали.

Через мост в Кремль и на всем пути до Успенского собора стояли по сторонам рядами в ярких кафтанах Стремянного царского полка стрельцы. Окольничий и воевода Волконский вошел со своими в собор и, повесив над алтарем восемь неприятельских знамен, молился о благословенном мире над всем Российским государством. Литургию служил и поучение говорил сам Иоасаф патриарх Московский и всея Руси.

По совершении службы подошли к Федору Федоровичу бояре и повели его под руки в Золотую палату на честной пир, а вельских ратников разобрали к себе московские стрельцы, кого какой полк ухватил не без драки. И пировали у себя в слободах по московскому обычаю с неделю или поболее.

Богатым пиром почтил спасителя своего престола царь Михаил Федорович, посадил Волконского на видное место с боярами, супротив своего стола.

Боярин Федор Иванович Шереметев, наместник Псковский, сказал от имени государя речь и все заслуги воеводы объявил.

— И мы, великий государь, — говорилось в речи, — за ту твою твердостоятельную службу и промысел жалуем тебя, князя Федора, нашим государским жалованием. Даем в честь заслуг кубок серебрян, золочен с кровлею; шубу атласа волотного на соболях, пуговицы серебряны, золочены; вотчину из государевых дворцовых земель на 700 четвертей.

Тут подошли к князю Федору Федоровичу иные бояре. Встал Волконский, на четыре стороны поклонился, испил во здравие кубок жалованный, до краев налитый, а бояре ему новую шубу на плеча, старую сняв, положили. Отселе начался почестей пир и речи заздравные, песни и придворное хвастовство.

— Скажи мне, — говорит царь Михаил Федорович посреди пира, — чем еще тебя пожаловать, чего твоя душа желает?

— Прошу, государь, — отвечает немедля князь Волконский, — освободить бельских сидельцев от приказной волокиты, чтоб не ожидали они за свою крепкостоятельную службу жалования по многу лет.

Замолкли тотчас все пирующие, ожидая царского ответа. Но не пришел Михаил Федорович во гнев: велел у дьяков и подьячих снять сапоги, чтоб не выходили из приказа день и ночь, пока всем людям Волконского земель пожалованных не найдут и грамоты на них не выправят» От такой меры получили бельские сидельцы причитающееся им на третий день. В приказах, пока жив был князь Федор Федорович, по челобитным бельских сидельцев правили дела без задержки[43].

Вновь зашумел пир и бояре поносили Шеина, коим вместе с воеводой Измайловым были головы по обвинению в измене отрублены. Все хулили его гордыню, что по службе и по родовитости никого себе в сверстники не ставил, почитал себя выше всех бояр да еще говорил, что пока он в Смуту служил, многие за печью сидели и сыскать их было нельзя! Вспомнили бояре, что и Волконских Шеин обидел, приглашали Федора Федоровича дурные слова про него говорить.

— Вспомнил я об этом два присловия, — ответил Волконский. — Первое: «После рати много храбрых!» Второе: «Лепо нам бедами других спасаться». Далее не продолжу…

Федор Федорович был весьма приближен царем и этим тоже вызывал у бояр неприязнь. Стали бояре раздумывать, как бы его от царя удалить. Стали подговаривать Михаила Федоровича услать Волконского на межевание литовской границы, благо это было дело долгое и скользкое. Однако царь запротивился. «Не один у меня Волконский», — говорит и послал вместо Федора брата его Петра Федоровича.

Хотя Петр Меринов и был человек невоинственный, стал он твердо рубеж проводить и все хитрые умышленна смоленского воеводы Александра Гонсевского старыми грамотами и свидетелями отбивать. Вошли польские и литовские межевые судьи в задор, закричали, что межеванье порвут, а Москве и то милость, что король Владислав саблю свою с русской шеи снял и перемирие дал.

Отвечал на это Петр Федорович с укоризной:

— Не государь наш посылал о мире, а король Владислав просил примирения, когда под Белой людей своих и славу потерял, с моим братом биться не возмог! И потому вам, панам, перед Москвою гордиться незачем.

Видят паны, что Петра им перекричать трудно, на межевание опять пошли. Так, в спорах, провели всю границу, а вели ее почти год. Петр Федорович вернулся в Москву и был там в чести, у государева стола и посольских дел. А Александр Гонсевский отписал Раде о межевании так: «Тот грубиян Волконский человек никакой, грубый, неумелый, да и всегда бывает трудно с этим грубым и злым народом. Однако на панах комиссарах вины не вижу, потому что никто из них грамоте не умеет, а московское грубиянство все сделки чинит на письме, они, спесивые, письмом нас обманывают!»

Уезжая на межевание, просил Петр Федорович брата своего за его домом присматривать, потому что имел молодую жену: по смерти княгини Марфы Петровны женился он недавно на Марфе же, Никифора Грекова дочери. Немного приданого принесла она, зато была редкая красавица и хорошая хозяйка. Марфа Никифоровна хорошо принимала князя Федора, угощала домашними яствами и лечила раны. Он не мог нарадоваться на такую невестку.

Как-то пришел князь Федор к матери и говорит:

— Пора мне жениться, матушка.

— Неужто! — обрадовалась княгиня Марфа Владимировна. — А кого ты себе присмотрел?

— Не знаю еще, — сказал Федор Федорович. — Но пора мне пришла обзавестись семьей.

А некоторое время спустя сидел князь Федор Федорович у матери в горнице, рассказывал разные новости: об алжирских пиратах, о вестях из Амстердама, кто куда послан на воеводство, а потом и обмолвился:

— А кто ныне, матушка, на Москве из невест завиднее?

— По всем статьям, — ответила Марфа Владимировна, — это княжна Настасья, Алексея Михайловича Львова дочка. И род, и приданое, и собой диво как хороша, мастерица и рукодельница, и благочестива, и добронравием славится…

— Ее-то я и возьму, — сказал Федор Федорович.

— Побойся Бога, сынок, — всплеснула руками княгиня. — Львов гордец, сватов отошлет, то-то позор мне на старости лет! Да и княжна за тебя не пойдет. Молоденька она, есть у нее и суженый, а тебе уж скоро к сорока годам!

— Если ты ко Львовым не пойдешь, — заметил Федор Федорович, — я все равно по-своему сделаю.

Вскоре князь пошел к брату Петру Федоровичу и рассказал о своем желании. Тот с женой очень обрадовались.

— Чур, я буду проходцем! — воскликнула Марфа Никифоровна и отправилась в гости ко Львовым, вызнав все про терем[44]. А Петр Федорович навестил мужскую половину дома Львовых. Сам Федор Федорович потолковал немного со стрельцами у ночных застав на Тверской и с воротниками у рогаток, объявив, что хочет позабавиться. Стрельцы согласились с охотой:

— Мы тебя знаем и послужить готовы всегда!

Братья Мериновы собрали в доме Петра с десяток молодых Волконских и попросили их о помощи.

— Но предупреждаю, — сказал Федор Федорович, — забава может кончиться Сибирью!

— А что нам Сибирь! — ответили молодые князья, — бывали Волконские и в Сибири не раз.

— Ладно вам! Расхрабрились, — поднял руку князь Федор Федорович. — Дело слушайте. Прошу вас быть при оружии и взять с собой столько холопов, сколько можно, чтобы не проведали родители. За сим — с Богом!

После этого совещания Федор Федорович пошел домой к матери и попросил устроить в подмосковной усадьбе большой пир для всех Волконских и его приятелей, человек на двести, не считая челяди.

— Не знаю, что это тебе взбрело в голову и когда ты завел столько друзей! — забеспокоилась княгиня Марфа Владимировна. — Ну, да ладно. Запасов у нас на всех хватит. За два дня приготовлю все, что нужно.

Княгиня отправилась исполнять обещание, а князь поднялся к себе, сжимая в кулаке пучок остро очиненных перьев.

Некоторое время спустя над подмосковной усадьбой Волконских Мериновых дым стоял коромыслом и челядь сбивалась с ног, исполняя приказы княгини Марфы. Князь Федор Федорович, перемазанный темно-коричневыми чернилами, на пятидесятом приглашении изломал последнее перо, плюнул с досады и велел холопам притащить из Заиконоспасского монастыря известного витию, что славился бойким умением строчить разными согласиями.

Вечер перед назначенным в подмосковной усадьбе собранием удался на славу. Стемнело рано, сырой снег валил огромными хлопьями, заглушая все звуки. Похожие на снеговиков молодые Волконские вваливались в сени Петра Федоровича, дрожа от возбуждения. Глаза их блестели, густые бороды стояли торчком. Марфа Никифоровна, замаскировавшись под мужика, пыталась ускользнуть со всеми «на дело», но была выловлена князем Петром и водворена в терем. Есть никто не хотел, ограничились тем, чем обнесли на подносах.

Многие удивлялись потом, как Федор Федорович Меринов смог незаметно провести по центру столицы почти сорок человек с конями и возками. Говорили после, что поход на двор князя Львова был самый лихой из всех Федоровых промыслов и уж точно лучший по добыче.

В Москве не горело ни одного огня и было темно, как в погребе. Заставы и сторожа, караулившие на всех улицах и перекрестках, ничего ровным счетом не видели и не слыхали.

Волконские с седел взобрались на высокий частокол и, пока холопы сражались со здоровенными и злющими псами, ворвались в терем. Они хорошо помнили рассказ княгини Марфы Никифоровны о покоях терема и сразу нашли нужную храмину. Чтобы не вышло ошибки, завернули в шубы трех бывших там и оглушительно визжащих девиц, отнесли их в возки, а затем уже с шумом и приличествующим случаю гамом поскакали по Тверской.

Стрельцы и воротники усердно палили из пищалей, Волконские дружно разгоняли их ногайками. Езда не могла быть особенно быстрой, потому что до ворот Земляного города пришлось одолеть более десятка застав. Шум в стольном граде поднялся немалый, но объездчики[45], как водится, все оказались на другой стороне города или у себя на печках. Исключительной лихости Волконских приписывали тот факт, что никто из них не был ранен, за исключением князя Дмитрия Ивановича, укушенного неразумным псом и простоявшего всю дорогу на полозьях возка по невозможности сесть в седло.

Так что напуск на первых порах сошел Федору Федоровичу с рук. Его отряд отомкнул городские ворота и лихо помчал по первопутку. Только через несколько верст князья стали сдерживать коней, будто бы уставших, и все отчетливее представлять себе неизбежно приближающуюся встречу с грозной княгиней Марфой Владимировной.

В доме Львовых вооружились и собрали военных холопов уже после того, как похитители сделали свое дело. Князь Алексей Михайлович сообразил послать троих в угон. Он громко распоряжался о призыве всех родственников и свойственников, одновременно переругиваясь с растрепанной со сна супругой.

— Ахти нам! — причитала его княгиня. — И куда ты, старый, вооружаешься? Идти бы тебе побить челом государю и разбойников сыскать прямым сыском!

Видя в этих уговорах хитрость и подозревая уже заговор, князь Алексей Михайлович затопал ногами:

— Молчи, баба! И так над нами вся Москва надсмеется! Позор-то какой! Среди Москвы! Хочешь еще, чтоб говорили, будто Львов разбойников испугался, побежал жаловаться! Хватит у Львовых своих людей, чтобы из татей души вытряхнуть! Прозреваю, что это кто-то из именитых кобелей змеей к нам заполз, чтоб девку выкрасть. Раньше надо было тебе за княжной смотреть, а не баловать!

К утру, еще до света, собралось на дворе Львова больше пятидесяти знатных людей, каждый с вооруженными холопами. Недолго рассуждая, вскочили они на коней и поскакали за увозчиками. У Земляного города встретил их холоп и рассказал, что разбойники далеко не ушли, засели во дворе старшего Волконского Меринова. Завопили все князья, бояре, окольничие и стольники поносные слова на Волконских, один князь Алексей Михайлович призадумался, ибо имел ум востер, в придворных битвах обточен.

Быстро Львовы с друзьями прискакали к воротам усадьбы, стали кричать, из пистолетов и пищалей стрелять и саблями махать, напуская на разбойников страх. Многие из них давно не держали в руках оружия. Эти кричали особенно громко и оставались поодаль, у дороги. Все приумолкли, когда услыхали за воротами голос княгини Марфы Владимировны:

— Кто тут расшумелся?! Вот я вас!

Зная княгинин суровый нрав, стали приезжие коней придерживать и холопов подзывать. К тому же множество мушкетов и копий за тыном ввело их в сомнение. Лишь князь Алексей Михайлович не оробел:

— Это я, за своим добром.

— Ну что ж, проходи! — отозвалась Марфа Владимировна. — А воинство твое пусть остается. Авось не замерзнет.

Львов въехал в ворота с тремя старшими мужами своего рода.

Вошли они в хоромы, и княгиня всех угостила. От чарки гости не отказались.

— Где моя дочь? — спросил Алексей Михайлович.

— У меня в тереме, — ответила Марфа Владимировна. — А разбойников я посадила в погреб, чтобы остыли.

Князь заерзал на лавке, покашлял, а потом спрашивает:

— Кто же это на меня напасть осмелился?

— Кто же еще, как не мой старшой, — сказала княгиня просто, — он, подбив на это чуть не всю молодежь.

Алексей Михайлович приосанился.

— Что это он пришел, аки тать в нощи?

— Со мной они не советовались, — вздохнула Марфа Владимировна, — верно подумали, что ты сватов не примешь, потому что мы, Волконские, Львовым не в версту.

От этих слов все Львовы приосанились, и княгиня снова их принялась потчевать. Один из князей заметил, что-де многие не поверят, будто такое смелое и неисполнимое дело сделалось без тайного сговора. Другой упомянул, что Федор Меринов далеко пойдет среди Волконских, хоть Львовым и не чета, но у царя он в чести.

— Мыслимое ли дело, — сказал третий Львов, не отнекиваясь от очередной чарки, — чтобы кто-то нам противустал?!

— Не может княжна Львова венчаться тайным обычаем, — произнес Алексей Михайлович для порядка.

— Если бы мои дети не поразбойничали, — говорит княгиня Марфа, — я подумала бы, что вы приехали на пир раньше других званых. Впрочем, изволь — выдам тебе князя Федора Волконского с товарищами головою! — согласилась Марфа Владимировна.

— И Таську давай сюда сей же час, — поднялся с лавки Алексей Михайлович.

За Федором Федоровичем вошло в храмину его нежданно полоненное воинство, неся на себе следы поражения Марфой Владимировной. А Настасью Алексеевну привели под руки сенные девушки.

Алексей Михайлович, введенный в соблазн смиренным подчинением князя матери, замахнулся было ногайкой, но спрятал ее за спину. Посмотрел на всех хитрыми глазками и повелел подать себе образ.

Тут, однако, случилось еще одно затруднение. Княжна вмиг пришла в себя, стала плакать и кричать, что за нелюбого не пойдет. Но боярин взъярился, стал ее ногайкой учить.

— Мать тебя не выучила, так седня я тебя выучу!

Насилу его успокоили. Боярин благословил молодых, благословила и княгиня Марфа Владимировна.

Дальше началась суматоха: звали всех приезжих в дом, принимали из Москвы гостей, сажали за столы. Многие из прискакавших со Львовыми вспомнили, что сюда-то они и собирались, а в кольчугах казались себе героями.

— Ну и хитер Алексей Михайлович! — рассуждали среди гостей. — И молодому да раннему отказал, и сам чист, как агнец божий! Они с Григорием Кривым — два сапога пара!

Бояре с дворянами пировали три дня, а молодежь устроила себе многие потехи в поле. Потом поехали в Москву и венчали молодых в соборной церкви Успения пречистыя Богородицы. Остальные дни праздновали в доме Львова, ездили по домам всех Львовых и Волконских. Царь Михаил Федорович приходил на пир малым выходом, был весел и говорил боярам:

— Прячьте девок от татар и Волконских князей! Вона, сколь еще князей неженатых!

На Москве давно не было такой веселой свадьбы. Княгиня Марфа Владимировна отдала под руку княгини Настасьи Алексеевны поместья и вотчины, приказчиков и дворню, а сама, отрешившись от забот, нашла покой в Новодевичьем монастыре.

Настасья Алексеевна стала хорошей хозяйкой, держала дом в достатке, а людей в страхе божьем. Князь Федор ее любил, и она его жалела.

Засека — полоса укреплений из поваленного вперехлест леса с редкими проходами — «воротами». Вместе с системой крепостей, военных поселений и сторожевых отрядов засеки образовывали засечную черту — оборонительный рубеж государства.

Вором в XVII веке называли предателя, заговорщика, государственного преступника, врага престола; для совершившего кражу было другое слово — тать.

Шубником царя Василия Ивановича Шуйского называли в народе, подразумевая под этим прозвищем его боярское происхождение.

Здесь и далее литовцы — подданные великого княжества Литовского, включавшего Украину, Белоруссию и часть русских земель.

Напуск — русское слово, при переходе на иноземные военные термины в XVIII веке замененное словом «атака».

Товарищ — помощник, заместитель главного воеводы; в широком смысле — соратник, сослуживец, соучастник.

Шанцы — полевые укрепления, состоящие из окопов, траншей, валов, батарейных площадок и т. д.

Проходец — в военной разведке тайный гонец; в походе по вражеским тылам собирал и сведения о неприятеле.

Синклит — так называли в России XVII века царский совет.

Затинщик — стрелец из крепостной (затинной) пищали: крупнокалиберного гладкоствольного ружья с фитильным замком.

Аргамак — редкая порода боевого коня.

Зерцало — броня из крупных стальных пластин.

Ольстр — седельная кобура.

Голова — командир регулярного полка или подразделения дворянской конницы.

Набат — здесь: сигнальные боевые литавры, возившиеся при полководце на коне, для управления войском в бою. Лыкову было стыдно подчиняться, то есть слушать набат более молодого воеводы.

Хоругвь — знамя, в польско-литовской армии — конное подразделение.

Крымского хана Девлет-Гирея, который сжег Москву в 1571 году.

Стрельцы делились на городовых и московских. Последние составляли своего рода гвардию, имели привилегии, были лучше вооружены и обучены, на войне составляли ударную силу армии. Первые несли в основном охранную службу.

Сажень — мера длины в 3 аршина 48 вершков, или 7 футов 84 дюйма, или 2, 133 м.

Пищалью называли огнестрельное оружие разного калибра с гладким стволом и замком, от кавалерийской легкой пищали до длинноствольной пушечки на станке.

Разряд — Разрядный приказ, центральное военное ве-домство России, ведавшее дворянством, командным составом, разведкой, распределением и пополнением войск, планами военных действий.

Воротники — городская стража из местных жителей, вместе с пушкарями состояли на жаловании как постоянный гарнизон города.

Ржевитин — человек из Ржева.

Ертоул — передовой отряд, усиленная разведка.

Наряд — артиллерия.

Подлинное имя русского разведчика — Дмитрий Филиппов. Исчезнув в 1634 году, он продолжал служить в тылу врага еще около трех лет. Был примерно награжден и спустя еще год умер, вероятно, в поместье под Вязьмой.

Фитиля требовалось очень много, столько же, сколько пороха, потому что он должен был в бою постоянно тлеть в замках большинства ружей и на пальниках пушек.

Гетман имеет в виду Всенародное ополчение, начало которому положило сопротивление отдельных городов.

Шведская бригада — боевой строй пехоты, введенный в Тридцатилетней войне королем Густавом Адольфом.

До появления в конце столетия штыка европейская регулярная пехота обязательно имела в своем составе специальных солдат для рукопашного боя с конницей, вооруженных копьями, алебардами и т. п.

Бердыш — секира с длинным месяцеобразным лезвием, которой можно было рубить, колоть или использовать ее как подставку под ружье.

Прясло — участок стены между двумя башнями.

Лемех — деревянные дощечки, покрывавшие купола и шатры церквей.

Рондель — большая круглая или многоугольная башня, вооруженная несколькими пушками.

В XVI и начале XVII века заполненные землей срубы действительно очень трудно разбивались артиллерией, в том числе и русской.

Протазан — копье с широким резным наконечником.

Апроши — узкие траншеи.

Редан — открытое полевое укрепление из двух земляных или иных парапетов, сведенных под углом по направлению к неприятелю и прикрытых рвом.

Ф. Ф. Волконский Черный, сторожевой воевода.

Ф. Ф. Волконский Шериха, воевода калужский.

В его честь была названа усадьба Волконских. Дружба Федора Федоровича и Афанасия Фирсовича продолжалась всю жизнь.

Окольничий — второй, после боярина, чин Государева двора.

Не повезло только Якову Мелкишеву, который по возвращении из Белой в свой приказ «волочился» без места и жалования четыре года, просил государя дать ему поместье «против своей братьи подьячих, которые испомещены не за службы». Он получил пустошь на двоих с подьячим Афанасием Злобиным, сражавшимся в 1633–1634 гг. против коронного гетмана Качановского. Обоих еще год «волочили» в поместном суде и половину брошенной ветеранам подачки отняли.

Терем — в обиходе: женские покои дома.

Объездчики — чиновники, назначенные следить за порядком в разных частях города и командовать внутренней охраной.