ФРОБИШЕР

ГЕНРИ ГУДЗОН

ЙЕНС МУНК

ТОМАС ДЖЕМС

ЛА ПОТЕРИ ДЖЕМС

НАЙТ РОСС

ДЖОН МАК-КЛИНТОК

ЧАРЛЗ ХОЛЛ

ФРИТЬОФ НАНСЕН

РАУЛЬ АМУНДСЕН

Канадский писатель, путешественник по «дурным землям» (bad lands), то есть тундрам материковой части Северо-Западных территорий своей страны, Фарли Мак-Гилл Моуэт известен советским читателям как автор двух книг, вышедших в свет в пятидесятых годах — «Люди Оленьего края» (1952), «Отчаявшийся народ» (1959) и переведенных на русский язык. В этих книгах писатель-гуманист выступал в защиту обездоленных и бесправных коренных жителей «дурных земель» — канадских эскимосов, которые раньше жили охотой на оленей-карибу, «обреченных на неотвратимое вымирание» из-за хищнического истребления «белыми трапперами» (охотниками на пушного зверя).

В предлагаемой книге, которую Фарли Моуэт назвал «Испытание льдом», он выступает в новой роли — не бытописателя эскимосов, а историка Западной Арктики. Нужно, впрочем, оговориться, что эта книга задумана и выполнена автором не как история открытия и исследования всей Американской Арктики, или определенной части ее, или хотя бы как история поисков так называемого Северо-западного прохода (северного морского пути вокруг Америки из Атлантического в Тихий океан). «Испытание льдом» представляет собой сборник, составленный из ряда литературно обработанных отчетов (или обширных извлечений из них) полярных мореходов западных наций, которые действовали в Американской Арктике с последней четверти XVI века до шестидесятых годов XIX века с целью отыскать Северо-западный проход.

Из многих сотен историко-географических документов — отчетов начальников арктических экспедиций и командиров кораблей, судовых журналов, дневников, путевых заметок, показаний на судебных процессах и рассказов участников полярных плаваний, и ледовых походов — Моуэт отобрал те, которые казались ему наиболее драматическими, ярче других изображали «битву людей со льдами». Герои книги — это люди, подвергавшиеся «испытанию льдом». Автор проводит параллель между ними и теми, кто в средневековой католической Европе подвергался «суду божию» (ordeal) — «испытанию огнем и водой». Те были несчастливцами, жертвами религиозного фанатизма, суеверий, злобы, зависти или корыстолюбия, и наш автор тоже делает своими героями не удачливых полярных мореходов, добившихся больших географических результатов во время своих походов во льдах, не победителей, а жертв Арктики.

Правда, в предисловии Фарли Моуэт говорит, что он «решил отобрать лучшие отчеты о плаваниях… причем не всегда о самых прославленных», «так как, — добавляет он ниже, — живые описания, вышедшие из-под пера менее известных мореходов, часто точнее отражают действительность, чем непомерно разбухшие тома общепризнанных знаменитостей». Вряд ли, однако, рассказы подлинных победителей Арктики, первооткрывателей гигантского Канадского архипелага и всего северного побережья Американского материка были, как правило, хуже в литературном отношении, более «напыщены и претенциозны», менее точно отражали действительность, менее «раскрывали характер самих мореходов», чем рассказы неудачливых полярных исследователей. В сущности, Моуэт и в данном сборнике выступает как писатель-гуманист, болеющий душой за «униженных и оскорбленных» арктических мореплавателей, за тех, кто стал жертвой невежества, бюрократизма, нераспорядительности британского адмиралтейства. Он негодует против лордов адмиралтейства, которые, действуя необдуманно и поспешно, без учета опыта предыдущих экспедиций, своими противоречивыми указаниями доводили до гибели отважных исследователей Арктики. Но иногда Моуэт несправедлив в отношении счастливых соперников своих героев. По крайней мере в двух случаях такая авторская позиция приводит к недооценке результатов экспедиционной деятельности двух крупнейших исследователей восточной части Американской Арктики за рассматриваемый период — Льюка Фокса и Вильяма Парри, о которых речь будет ниже.

Как верный защитник угнетенных народов Севера, Моуэт и в этой книге выступает в защиту эскимосов. В подобранных им отчетах полярных исследователей XIX века развеян миф о «жестоких людоедах». Эскимосы выступают как мужественные, хорошо приспособившиеся к условиям Севера люди, с любовью пекущиеся о стариках, больных и детях и готовые поделиться скудными запасами пищи не только со своими соплеменниками, но и с теми пришельцами, которые относятся с уважением к их опыту и знаниям, приобретенным в борьбе с суровой природой Арктики. Людоедами, себялюбцами и глупцами показали себя не эскимосы, а те белые, которые, с презрением относясь к «дикарям» и к их образу жизни, придерживались своих предубеждений и предрассудков и, как, например, многие участники последней экспедиции Джона Франклина, «продолжали питаться и жить, как европейцы, пока не погибли от голода».

В «Прологе» Фарли Моуэт дает краткие сведения о ходе открытия европейцами Северной Атлантики — от вероятных ирландских (докельтских или кельтских) предшественников древнегреческого мореплавателя Пифея (IV век до нашей эры) до начала XVI века, когда многие европейские корабли — под флагами Англии, Португалии, Франции — действительно начали плавать в субполярных североамериканских водах. К сожалению, относительно почти всех таких морских походов на рубеже XV–XVI веков, несомненно, доказаны только самые факты плаваний к острову Ньюфаундленду и в западных направлениях от него. Но и сейчас историки географических открытий спорят о том, какие именно участки северо-восточного побережья Американского материка были впервые тогда исследованы. Что же касается древних и раннесредневековых плаваний европейцев в североамериканских водах, то здесь убедительно доказан (немногими неопороченными историческими документами и археологическими раскопками) только факт колонизации южной и юго-западной Гренландии скандинавами на рубеже X–XI веков. Все остальные сведения о ходе открытия древними и средневековыми мореплавателями восточных берегов Североамериканского материка, северо-восточных полуостровов Америки, близлежащих и противолежащих островов спорны. Среди историко-географов, специально изучавших этот вопрос и притом прекрасно, по громадному собственному опыту, знавших Арктику, есть и очень осторожные в своих суждениях, например Фритьоф Нансен (его иногда даже обвиняли в «гиперкритицизме»), и очень увлекающиеся, например Вильяльмур Стефансон. А именно Стефансона наш автор выбрал своим руководителем для «Пролога», в частности когда сообщает о достижениях древних ирландцев или толкует средневековые кельтские легенды[1] и скандинавские саги.

Напротив, для подбора материала к основной части своего сборника Моуэт выбрал очень надежного помощника — Эндрью Тейлора (см. предисловие автора). Нужно отметить, что этот канадский ученый, знаток истории открытия и исследования Американской Арктики, выделился в пятидесятых годах своей диссертацией «Географические открытия и исследования островов Королевы Елизаветы», опубликованной в Оттаве в 1955 году. (Островами Королевы Елизаветы с 1954 года официально называется часть Канадского архипелага, расположенная к северу от больших широтных проливов Ланкастер — Барроу — Мелвилл — Мак-Клур, то есть острова Девон и Элсмира, архипелаги Свердруп и Парри и близлежащие северо-западные острова.) Эту работу, для которой Тейлор использовал огромную историко-географическую литературу, он довел до нашего времени. Моуэт же остановился на описании арктической экспедиции Чарлза Френсиса Холла 1860–1862 годов, «поскольку оригинальные книги, написанные полярниками со второй половины XIX века, читатели [английские и американские] в большинстве случаев могут получить в местной библиотеке». Лишь в «Эпилоге» автор дает краткие сведения о важнейших арктических экспедициях последней трети XIX века и первой половины XX века, результатом которых было подлинное открытие Северо-западного прохода.

Кроме хронологических рамок, автор ввел для своей темы еще некоторые другие существенные ограничения. Он дает рассказы только о борьбе мореходов со льдами на «подступах к Арктике вдоль северо-восточных берегов Северной Америки от Лабрадора до Гренландии», то есть только о поисках Северо-западного прохода со стороны Атлантического океана, и притом не в северном направлении, через Центральный Полярный бассейн, а в западном, через проливы, отделяющие материк от островов Канадского архипелага и Гренландии и отдельные острова друг от друга. В связи с такой установкой отпали, конечно, и рассказы о поисках Северного морского прохода вокруг Америки в обратном направлении — из Тихого в Атлантический океан, в том числе отчеты экспедиций Джемса Кука, Отто Коцебу, Ричарда Коллинсона, даже Роберта Мак-Клура, которому незаслуженно приписывают «открытие» Северо-западного прохода. Отпали также сухопутные и речные походы в западном направлении через приполярные материковые области Северной Америки и ледовые походы к Северному полюсу. Впрочем, «штурму полюса» автор думает посвятить следующую задуманную им книгу.

Каждый из отобранных рассказов автор дает в историко-географическом обрамлении. В большинстве случаев его характеристики арктических мореплавателей и оценки их географических достижений правильны и не нуждаются в развернутых оговорках. Необходимые второстепенные поправки даны ниже в редакционных подстрочных примечаниях. Здесь же, выполняя данное выше обещание, мы остановимся на двух парах полярников — на двух удачливых и двух неудачливых арктических мореходах — Льюке Фоксе и Вильяме Парри, с одной стороны, Томасе Джемсе и Джоне Россе — с другой.

Почти в одно и то же время, в начале мая 1631 года, два разнотипных корабля вышли на поиски Северо-западного прохода из английских портов — один из Лондона под командой Фокса, другой из Бристоля под командой Джемса. Оба капитана, действуя все время независимо друг от друга, в июле прошли через Гудзонов пролив и начали плавания в Гудзоновом заливе, уже несколько раз пересеченном в разных направлениях их предшественниками англичанами Генри Гудзоном, Робертом Байлотом, Томасом Баттоном и датчанином Йенсом Мунком. Но Фокс открыл при этом ряд островов, в том числе такой крупный, как Саутгемптон. Оба капитана в августе прошли в восточном направлении вдоль ранее неизвестного южного берега Гудзонова залива, между 59-й и 55-й параллелями. У этого берега, недалеко от мыса Генриетты-Марии[2] у 55°10′ с. ш. они случайно встретились (29 августа) и сразу же расстались. Напомним, что они встретились на широте Южной Шотландии, но в совершенно иных климатических условиях. Затем — дело было уже в сентябре — Джемс пошел на юг, в залив, открытый последней экспедицией Гудзона, а не им, но названный в честь его заливом Джемс, вынужденно зимовал там и потерял четырех человек во время тяжелой зимовки, совершенно бесплодной в географическом отношении.

Фокс в сентябре двинулся на север. Но он вовсе не «поспешил вернуться домой, — как укоризненно замечает наш автор, — где написал едкую и довольно забавную книгу, в которой ничего не оставляет от бедного Джемса как судоводителя и исследователя». Повторяем, Фокс не «поспешил… домой», а, напротив, сознательно миновал известный ему западный вход в Гудзонов пролив за островами Дигс (62°35′ с. ш.) и впервые поднялся через открытый им пролив Фокс гораздо дальше на север — более чем на 400 километров, до 66°35′ с. ш., обнаружив за проливом широкое водное пространство (между Баффиновой Землей и материком), которое позднее вполне справедливо названо Бассейном Фокса. Только после этого в двадцатых числах сентября он повернул обратно и, обогнув с юга новооткрытый полуостров Фокс (юго-западный выступ Баффиновой Земли), через Гудзонов пролив вышел в Атлантический океан и через месяц — в конце октября того же 1631 года — вернулся на родину. Итак, Льюк Фокс за один арктический навигационный сезон совершил ряд крупных открытий и при этом не потерял ни одного человека.

Совершенно незаслуженно обижен автором и Вильям Парри, который за десять лет (1818–1827) совершил пять арктических походов, причем в четырех экспедициях он был начальником, а во время первого своего похода — в экспедиции Джона Росса — командиром одного корабля (из двух). За эти десять лет Парри знал и большие удачи, и горькие неудачи — трижды вынужденно оставались на зимовки руководимые им экспедиции. Но и зимой, даже в 70-х широтах, как только солнце после долгой полярной ночи появлялось над горизонтом, он и его спутники возобновляли исследовательские работы и совершали далекие ледовые походы. А к началу арктического лета Парри готов был к возвращению на родину, и ни одно его «отступление» нельзя назвать «бесславным».

Фарли Моуэт отмечает две «благородные черты характера» Джона Росса: во-первых, не имея арктического опыта, этот военный моряк в 1818 году «с поразительной быстротой освоился в новой обстановке», и, во-вторых, когда он вернулся в Англию, «воздержался от бахвальства своими подвигами, довольный тем, что смог восстановить доброе имя Баффина и Байлота».

Это правда, что Джон Росс, обойдя в 1818 году берега Баффинова залива и пользуясь при этом картой, составленной Баффином[3], «реабилитировал» его: Росс собственными глазами видел показанные на карте 1616 года входы в пролив Смит, ведущий из залива на север, и в проливы Джонс и Ланкастер, ведущие на запад, а в Ланкастере даже продвинулся вперед примерно на 90 километров. Но беда в том, что Россу никак не пристало «бахвалиться» в Англии такими «подвигами»: сам-то он принял все три пролива за «глухие», то есть за заливы, — даже свободный тогда (25 августа) ото льдов Ланкастер, где английским кораблям дальнейший путь на запад преградил не «горный хребет», который видел один только Росс, а туман, как правильно утверждал «отличившийся чрезмерным честолюбием и карьеризмом» Парри, чьи «интриги» поддержали в Лондоне другие участники экспедиции.

И действительно, Вильям Парри, возглавивший в 1819 году новую экспедицию, провел на 74-й параллели в августе и в первую неделю сентября два корабля на запад от Баффинова залива не на 90, а приблизительно на 1000 километров (от 80° и почти до 113° з. д.). Парри прошел на этом пути через два широтных пролива — Ланкастер и его продолжение Барроу — и почти завершил открытие третьего широтного пролива, третьего большого участка Великого северного морского прохода из Атлантического в Тихий океан. На пути туда, во время вынужденной зимовки и на обратном пути (лето 1820 года) Парри положил начало открытию гигантского Канадского архипелага и ряда меридиональных проливов, отделяющих друг от друга большие острова. А один из них, остров Мелвилл (площадью более 41 000 квадратных километров), у южного берега которого остановились корабли, Парри и его спутники основательно исследовали во время зимовки.

Экспедиция Парри 1821–1822 годов, которую он сам считал неудачной, открыла «только» полуостров Мелвилл (около 63 000 квадратных километров), отделенный от Баффиновой Земли узким, тогда забитым льдом проливом Фьюри-энд-Хекла (назван так в честь его двух прославленных кораблей). Экспедиция Парри 1824–1825 годов, также «неудачная»[4], значительно двинула вперед открытие меридионального пролива Принс-Риджент, северо-западного выступа Баффиновой Земли и большого острова Сомерсет (площадью около 25 000 квадратных километров), начатое тем же Парри в 1818 году.

Наконец, во время своей последней арктической экспедиции, о которой Фарли Моуэт не упоминает, так как Парри тогда затеял «штурм полюса» со стороны северного побережья Шпицбергена, он, организовав базу на 79°55′ с. ш., вышел к полюсу с двумя спутниками на двух лодках-санях 21 июня 1827 года. Парри достиг (23 июля) только 82°45′ с. ш. и отступил, так как обнаружил, что там льды начали дрейфовать к югу. Несомненная неудача! Но это был первый санный поход к Северному полюсу — и знатоки Арктики уже в то время сделали из опыта Парри правильный вывод, что при тогдашних транспортных средствах только так можно достигнуть полюса. Удалось это, как известно, Роберту Пири — через 80 лет после Вильяма Парри.

Что касается Джона Росса, то он в 1829 году прошел пролив Принс-Риджент, открыл затем восточный берег полуострова Бутия, но не исследовал пролив (Белло), отделяющий Бутию на севере от острова Сомерсет. Росс принял этот пролив за низменный перешеек, сильно преувеличив, таким образом, размеры и протяженность с юга на север полуострова Бутия. В этом районе экспедиция Джона Росса провела поневоле около четырех лет, пока летом 1833 года на санях и шлюпках не добралась до восточного выхода из пролива Ланкастер (см. главу «Бесконечная зима»). Свое единственное судно — маленький пароход — Росс бросил у берега Бутии еще в 1832 году.

Впрочем, здесь следует подчеркнуть, к чести Джона Росса, что он первый в 1847 году поднял в английской печати вопрос о немедленной организации поисков пропавшей без вести в 1845 году большой экспедиции Джона Франклина и в 1850 году — а ему тогда было 73 года — принимал непосредственное участие в бесплодных поисках в районе пролива Ланкастер следов этой экспедиции. Два небольших судна и средства, необходимые для этой цели, ему дала «Компания Гудзонова залива».

В русской дореволюционной и советской историко-географической литературе, как оригинальной, так и переводной, нет монографий, специально посвященных открытию и исследованию Северо-западного прохода. Нет и переводов, хотя бы неполных, так называемых свободных, подлинных отчетов участников морских экспедиций, занимавшихся поисками Северо-западного прохода до шестидесятых годов XIX века (лимит, установленный для данного сборника Фарли Моуэтом). Поэтому все рассказы, помещенные в этой книге, будут новинками для тех советских читателей, которые не имеют возможности познакомиться с подлинными отчетами иностранных полярных мореплавателей, ставших жертвами Американской Арктики.

С большим интересом прочтут книгу Моуэта и все те, кого привлекают правдивые рассказы мужественных людей — первооткрывателей новых земель и морей, которые терпели гораздо больше поражений, чем одерживали побед, и все-таки помогли раздвинуть границы известного человечеству мира.

И. Магидович

Сколько опасностей подстерегает нас при попытках новых открытий: дальние плавания, незнание языка, невозможность найти переводчиков, новые и неизведанные стихии и ветры, необычная и невкусная пища, возможные встречи с ворами и разбойниками, свирепые, дикие звери и рыбы, дремучие леса, бурные моря, грозные штормы, гибельные подводные скалы, крутизна гор, темень внезапных туманов, изнурительная работа без отдыха и срока и бесконечное множество других лишений.

Зато как заманчиво и выгодно предпринимать новые открытия: нас ждут живописные пейзажи, неведомые звери и рыбы; чудесные творения природы, не схожие с нашими нравы и обычаи различных стран, разнообразные формы правления, невиданные деревья, плоды, птицы и звери; бесценные сокровищницы жемчуга, золота, серебра: радость сообщения об открытии новых стран и многое другое.

Из введения Джорджа Беста к его описанию путешествий Мартина Фробишера, опубликованному в 1578 году.

Наша книга посвящается усилиям человека проложить себе путь через барьеры морских льдов, охраняющих подступы к Арктике вдоль северо-восточных берегов Северной Америки от Лабрадора до Гренландии. Это не история исследований, а скорее попытка дать почувствовать моим современникам хотя бы часть того, что пришлось пережить мореплавателям в северо-западных водах на протяжении двух тысячелетий, показать размах и величие той борьбы, которую вели люди с чуть ли не самой неумолимо враждебной природой, какая только может встретиться на земном шаре.

Проведя некоторое время в Арктике и прочтя многое из того, что было написано о попытках покорения ее человеком, я пришел к следующему выводу: наш страстный интерес к историческим и географическим деталям часто заставляет проходить мимо чисто человеческой стороны этой длинной и часто горькой хроники схватки людей со льдами. У меня возникла мысль, что стоило бы попытаться написать новый вариант этой истории, такой вариант, в котором номинальный автор был бы, так сказать, «ведущим», а северные мореходы сами бы рассказывали о своих приключениях.

Но сразу же обнаружилось, что сделать это нелегко. Самая серьезная трудность заключалась в том, что наши предки крайне беспечно относились к историческим документам и допустили исчезновение почти всех подлинных отчетов арктических мореходов до XVI века. Передо мною встала дилемма либо опустить почти три четверти истории, либо стать действующим лицом и от своего имени описать события, относящиеся к малоизученному периоду. Я предпочел второй путь. Вот почему в прологе я попытался, собрав все известные факты и заполняя догадками пробелы, дать хотя бы схематическую картину борьбы, усилий и достижений многих давно забытых людей.

Никаких оригинальных отчетов о плаваниях в Западную Арктику до Фробишера (1576) не сохранилось. Но в значительной мере благодаря стараниям двух англичан, живших в XVI веке, — Ричарда Хаклюйта и Сэмюэла Перчеса, которые первыми начали собирать и издавать рукописные отчеты многих мореходов тех времен, мы располагаем теперь если и не слишком обильным, то по крайней мере достаточным количеством оригинальных материалов, относящихся к концу XVI и большей части XVII века. Но использование этого материала связано с рядом специфических трудностей. Если перепечатать его в таком виде, в каком он написан, иногда почти неграмотными людьми, которые в основном заботились о том, чтобы правильно записать курс корабля и другие чисто технические детали, большая часть его была бы почти недоступна для современного читателя. В лучшем случае он зевал бы от скуки, ничего не поняв в характере самих мореходов. По этой причине я решил отобрать лучшие отчеты о плаваниях того периода, причем не всегда о самых прославленных, а затем отредактировать и сократить их, исключив технические детали, многословные рассуждения и отступления, не относящиеся к теме. Мне показалось также предпочтительнее перевести эти отчеты на современный английский язык, используя современные слова, орфографию, обороты и пунктуацию во всех тех случаях, когда возникали опасения, что старинный стиль и фразеология затруднят контакт между старым автором и современным читателем или сделают его невозможным.

Все более поздние отчеты, с начала XIX века, заимствованы из книг, опубликованных моряками по возвращении на родину. Но и здесь не обошлось без трудностей. Дело в том, что в большинстве исследователи XIX века при подготовке к печати описания своих плаваний придавали им помпезный и многословный стиль. Многие опубликованные дневники столь напыщены и претенциозны, что добраться до сути дела в наше время может только читатель, обладающий редким упорством. К счастью, не все отчеты попадают в эту неудачную категорию. И в этом случае пришлось отобрать выдержки из самых интересных и типичных дневников, руководствуясь скорее этими соображениями, чем славой авторов. Вот почему вы не встретите в книге многих из самых прославленных имен арктических исследователей XIX века. Вряд ли это большая потеря, так как живые описания, вышедшие из-под пера менее известных мореходов, часто точнее отражают действительность, чем непомерно разбухшие тома общепризнанных знаменитостей. Кроме отбора, основная проблема, с которой пришлось столкнуться при обработке материалов последнего типа, было их сокращение. Как правило, исключались те разделы, в которых повторялись сведения, уже изложенные в других местах книги, а также рассуждения, чересчур тяжеловесные для современного читателя.

Все, что сказано выше, ни в какой мере нельзя рассматривать как попытку попросить извинение за те вольности, которые я, по добровольно сделанному признанию, допустил в отношении трудов других авторов. Это просто предупреждение, что помещенные в книге истории следует воспринимать такими, какие они есть, как волнующие, подчас насыщенные юмором, подчас трагические и исполненные страданий рассказы о борьбе мужественных моряков и их кораблей со льдами. Исследователям и всем читателям, которых в основном привлекает скрупулезная точность, рекомендуем обращаться к оригинальным текстам, перечисленным в приложении.

При подборе материала было принято еще два произвольных решения. Как известно, книги, написанные полярниками со второй половины XIX века, в большинстве случаев можно получить в местной библиотеке, поэтому здесь мы кончаем описанием приключений Холла (1860–1862). Но, чтобы довести историю до современности, пришлось добавить эпилог, в котором если и не в полной мере отдается дань заслугам всех более поздних исследователей, то по крайней мере упоминаются их имена.

Вторым моим решением было выделить из битвы с арктическими льдами северо-западные плавания в точном смысле этого слова, которым и посвящена настоящая книга. Другая тема — это штурм полюса. Он фактически начался в период, на котором заканчивается наше повествование, а именно около середины XIX века. Это было предельно рискованное и трагическое предприятие. С ним связаны и важнейшие ошибки, и впустую растраченный героизм, и беззаветная храбрость, и мошенничества, и чудовищные лишения. В конечном счете все свелось к ожесточенной стычке между двумя американцами, оспаривавшими друг у друга честь достижения этого эфемерного объекта. Поскольку имеются веские доказательства, что ни одному из них не удалось это сделать, вся история обрывается на сомнительной ноте[5]. По этой причине, а также потому, что в большинстве случаев в полярных экспедициях мореплавание занимало подчиненное положение по отношению к ледовым походам, в этой книге о них не упоминается. Все же в походах к полюсу был совершен ряд величайших в истории путешествий по льду, и я задумал описать самые выдающиеся из них в следующей книге.

Выражаю признательность Эндрью Тейлору[6] за существенную помощь по отысканию материала для моей книги. Считаю долгом также особо поблагодарить моего канадского издателя Джека Макклелланда, который не усомнился в правильности нового подхода к приключениям арктических путешественников. Его понимание не только побудило меня написать книгу, но и помогло стойко преодолеть сомнения и разочарования, с которыми неизбежно связано осуществление такого замысла.

Фарли Моуэт

Палгрейв, 1960 год

В один из июльских дней 1954 года корабль канадского военно-морского флота покинул Галифакс и начал прокладывать курс на северо-запад, вдоль обрывистых берегов Лабрадора. Ему предстояло помериться силами с противником, который на протяжении минувших столетий подстерегал и в конечном счете заставлял отступать, а часто просто истреблял бесчисленное множество других судов.

Наш корабль «Лабрадор», бросивший ему очередной вызов, только несколько недель назад сошел со стапелей судостроительной верфи. Его остроумно сконструированный корпус водоизмещением 6000 тонн имел наклонный форштевень, был коротким, необычайно массивным и отличался исключительной прочностью, что должно было способствовать выполнению возложенной на него специальной задачи. На корабле были установлены дизель-электрические двигатели мощностью 12 000 лошадиных сил. Корабль был оснащен всеми средствами современной техники (включая вертолет), чтобы помочь ему в предстоящей борьбе. Во всех отношениях он не хуже любого другого судна был готов к единоборству с противником, который подстерегал его в северных морях, давним противником кораблей — арктическими льдами.

«Лабрадор» был отличным и храбрым кораблем. Ему рано пришлось встретиться со льдами, и он хорошо боролся с ними. В этом походе «Лабрадор» совершил подвиг, равный которому еще не совершил ни один корабль: за один сезон он осуществил сквозное плавание вдоль северных берегов континента, через арктические проливы Северо-западного прохода, и вышел невредимым на открытые просторы Тихого океана.

И все же, несмотря на это достижение, победа была неполной. Раздвинув или разбив льды в Баффиновом заливе и проливах между арктическими островами, «Лабрадор» добился более значительных успехов, чем любое судно до него, но даже этот корабль был остановлен непреодолимым барьером настоящего полярного пака и ему пришлось отступить.

Возможно, настанет день, когда люди сумеют пробиться через такой барьер, и это увенчает победой длительные попытки человека разбить плавучие бастионы Арктики.

Но это время еще не пришло, и история, которая началась по меньшей мере 23 столетия назад, еще не закончена.

Наша повесть начинается весной 325 года до нашей эры, когда торговая бирема вышла из греческого города-государства Массалии[7] на Средиземноморском побережье современной Южной Франции, проскочила мимо карфагенских военных судов, охранявших Геркулесовы Столбы (Гибралтар) и повернула на север, чтобы исследовать неведомый мир.

Массалийская бирема представляла собой частично крытую 200-тонную галеру, которую приводили в движение четырехугольные паруса и два ряда гребцов по 100 человек. Она не была приспособлена к условиям плавания в северных водах и не имела никаких специальных навигационных приборов или оборудования, если не считать знаний и находчивости ее кормчего, греческого математика Пифея. Он был ученым, но особого практического склада. Возможно, Пифей первым в истории изобрел успешный метод точного определения широты. Он хорошо разбирался в теоретических проблемах географии, знал, в частности, что Земля кругла и что, следовательно, где-то должен находиться северный полярный район, по всей вероятности замерзший мир.

Пифей без особых трудностей достиг северной Шотландии, и там местные жители рассказали ему о существовании другой земли, на северо-западе, находившейся на расстоянии шести дней плавания. По всей вероятности, взяв на борт лоцмана-шотландца, Пифей пустился в плавание, пока через шесть дней не достиг берега той земли, которую мы ныне зовем Исландией и которую он назвал Туле[8].

Пифей продолжил свой путь на север, но примерно в сотне миль от Исландии его историческому плаванию был положен внезапный конец. Бирема встретилась с арктическими льдами. До Гренландии — островного форпоста неоткрытого западного континента оставалось менее суток плавания, и ее высокие горы можно было бы легко увидеть с того места, где находился Пифей. Но их разделяли льды, а пронизывающий до костей холод и мрак, почти никогда не рассеивающийся туман мешали увидеть новую землю. Выдающийся средиземноморский грек был на волоске от того, чтобы сделать одно из величайших открытий всех времен — открытие Нового Света. Однако льды отняли у Пифея эту возможность, не позволив ему, как и почти всем последующим арктическим мореходам, полностью осознать все перспективы исследований в этих высоких широтах.

1540 год, когда родился Мартин Фробишер, был зарей елизаветинской эпохи, и непреодолимая тяга англичан к морю, которая должна была вскоре привести британские корабли во все океаны, уже давала о себе знать.

Фробишера, уроженца Йоркшира, предки которого были выходцами из Уэльса, как и всех жителей Западной Англии, тянуло к морю, и он, не теряя времени, отдался любимому ремеслу. Будучи 14-летним парнишкой, он уже плавал на торговых судах к берегам Гвинеи, возможно, юнгой, но скорее полноправным матросом, ибо в те дни мальчики спешили стать мужчинами. В 1558 году, когда восшествие Елизаветы на престол придало особый отпечаток эпохе, Фробишер с энтузиазмом воспринял новые веяния. Возможно, он оказался чересчур восторженным, ибо в 1566 году его привлекли к ответственности по обвинению в явном пиратстве у берегов Гвинеи.

Впрочем, по тем временам пиратство считалось довольно безобидным баловством. Как только преходящие неприятности официального следствия остались позади, беспокойный ум Фробишера обратился к перспективам приключений иного рода и в иных широтах.

По свидетельству его современника, Фробишер пришел к выводу, что «осталась всего одна цель на свете, достигнув которой, незаурядный человек может стать знаменитым и богатым». И стремление самому достичь этой единственно достойной цели стало навязчивой идеей Фробишера. «Сначала он вынашивал свои планы в уединении, а затем стал советоваться с друзьями и показал им картосхему, из которой следовало, что плавание на северо-запад не только возможно, но, как он и брался доказать, легко выполнимо».

Фробишер был убежден, что там, где Джон Кабот и его преемники потерпели неудачи, он сумеет пройти кратким путем через ледяную шапку мира к «Катаю» [Китаю] и «Индиям».

К несчастью, слишком уж много неудач потерпели предшественники Фробишера. Да и дух его современников легче было воспламенить перспективой захвата трофеев у испанцев, чем сомнительной надеждой покорить северные льды. Поэтому-то Фробишер в течение десяти лет упорно, но безуспешно пытался найти меценатов, которые поддержали бы его предприятие. «Несмотря на его решимость совершить это достопамятное плавание, на которое он сильно уповал в мыслях своих, он нуждался в средствах, чтобы подготовить и совершить задуманное. Долгое время он вел беседы со своими близкими друзьями и посылал предложения своих услуг разным купцам нашей страны. Но, увидев, что они едва удостаивают его вниманием (ибо известно, что купцы думают о доблестных делах, только если они обеспечивают им верные, гарантированные и немедленные доходы), он обратился ко двору. Здесь замыслу его уделили известное внимание, и понемногу с немалой затратой сил и труда он собрал необходимое для морской экспедиции число искателей приключений и нужные деньги».

Долго вынашиваемый Фробишером план удалось осуществить главным образом благодаря содействию графа Уорика. Однако те «искатели приключений», которые рисковали только деньгами, но отнюдь не жизнью и здоровьем, видимо, очень скупо финансировали экспедицию, как обычно бывает в таких случаях. Для Фробишера были снаряжены два судна и пинасса[28], причем оба корабля были 30-тонными, то есть чуть побольше современной хорошей яхты для увеселительных прогулок, а пинасса — 10-тонной скорлупкой. Команды всех судов, вместе взятые, не превышали 35 человек. Отсюда ясно, что суденышки Фробишера отнюдь не были обременены излишними людьми. Судя по всему, суда были плохо подобраны и снаряжены. По своим мореходным качествам они явно уступали биреме Пифея и «драконам» древних норманнов. Неуклюжие, с малым ходом и предельно плохо приспособленные к борьбе со льдами, эти суда в глазах Мартина Фробишера все же были лучше, чем ничего.

Помещаемый ниже отчет о первом плавании Фробишера заимствован из рукописи одного из его покровителей — Майкла Лока.

О причинах, побудивших меня организовать и поддержать эту экспедицию капитана Фробишера и рискнуть такими большими деньгами, скажу вкратце.

Во-первых, я очень надеялся доказать, что наши английские моря сообщаются с морями Восточной Индии через Северо-западный проход и потому мы смогли бы достичь этих богатых стран и наладить с ними торговлю; вот главное, что меня привлекало. Во-вторых, у меня была уверенность на основе многих надежных доказательств разных путешественников и их рассказов, что в Канаде и на вновь открытых и прилегающих к ней землях проживает многочисленное население и там полно тех товаров, которые имеются в таких странах, как Лапландия, Руссия и Московия, то есть мехов, шкур, воска, сала, масла и других. Поэтому если бы даже оказалось, что вновь открытые страны простираются до Северного полюса и нам не удастся найти там морского прохода, мы могли бы развернуть торговлю в самих этих новых северо-западных странах.

Теперь что касается капитана Мартина Фробишера, экспедицию которого я здесь описываю, то он с двумя 30-тонными судами «Майкл» и «Габриэл» и 10-тонной пинассой, снабженными всем необходимым, насколько позволяли собранные средства, отплыл из Англии 19 июня 1576 года.

30 июня начался жестокий шторм, который продолжался до 8 июля и не позволил ставить паруса. Во время этого сильного шторма была потеряна из виду маленькая пинасса (на ней было три человека), и она навсегда исчезла, хотя люди не жалели усилий и делали все, что могли в такую погоду, чтобы отыскать и спасти ее.

Когда шторм прекратился, они продолжали плавание заданным курсом и 11 июля увидели неизвестную землю[29]. Они не могли подойти к ней достаточно близко, чтобы высадиться из-за поразительного изобилия огромных ледяных островов, дрейфующих вдоль берега.

Приблизившись к этой земле, чтобы исследовать ее, они увидели, что она удивительно высока, причем вдоль всего берега вздымаются высокие рассеченные скалы; некоторые ледяные острова у берега достигают такой высоты, что на их вершинах висят облака, а птицы, пролетавшие над ними, исчезали из виду.

Здесь они к великому своему беспокойству потеряли судно «Майкл», так как его экипаж, не пожелав заниматься открытиями новых земель, повернул обратно на родину в Лондон.

Тем временем упомянутый капитан Фробишер на оставшемся судне «Габриэл» до 13 июля выдерживал натиск жесточайшего шторма, который повалил судно на борт. Оно наполнилось водой так, что едва не затонуло, еле держалось на воде и не слушалось руля.

В этом бедственном положении, когда все люди на судне потеряли мужество и не чаяли выжить, капитан, проявив доблесть и отвагу, встал, прошел вдоль борта, ухватился за веревку фока и, оттягивая ее, помог кораблю выпрямиться. Чтобы облегчить судно, пришлось срубить бизань-мачту. Матросы хотели срубить и грот-мачту, но капитан не разрешил. Наконец судно выпрямилось, но, поскольку оно наполнилось водой, а на море было волнение, за борт смыло много вещей. Так они заставили судно идти дальше в шторм весь тот день и следующий. Позднее у них сломалась и грот-мачта, но ее починили.

Шторм прекратился, и, хотя теперь всякая надежда встретиться с другим судном — «Майклом» была потеряна, капитан все же решил продолжать свое предприятие и плавание, пока не исчерпает всех возможностей, и лучше принести свою жизнь в жертву и предстать перед богом, чем возвратиться, не открыв Катая, разве что к возвращению его принудят непреодолимые препятствия и крайняя нужда.

Итак, они пошли прежним курсом согласно заданию. И 29 июля сам капитан первым увидел новую землю поразительной высоты, он назвал ее мысом Елизаветы[30] в честь ее королевского величества.

Подойдя ближе, они увидели у берега массу чудовищно высоких ледяных островов и гор, влекомых ветрами и течениями, из-за чего моряки не решились приблизиться к берегу, чтобы высадиться. Тем не менее они все еще надеялись найти безопасную стоянку, и 16 дней ходили то в одном, то в другом направлении вдоль побережья, не теряя из виду этой земли, пока не дошли до места, где льды растаяли и сгинули.

19 августа в большом проливе, названном ими проливом Фробишер, они увидели небольшой остров, который им приглянулся. Капитан с шестью матросами высадился на остров и поднялся на вершину высокой горы, чтобы рассмотреть окружающую местность, и оттуда они увидели семь необычного вида лодок с людьми, гребущими к острову[31]. Увидев это, они поспешно сбежали вниз, чтобы поскорее добраться до своей лодки, и едва успели это сделать до прибытия тех семи. Капитан возвратился на судно, чтобы подготовиться на всякий случай к защите, но выслал на лодке матросов, чтобы посмотреть на странных людей и, если представится возможность, вступить с ними в беседу.

Чужеземцы знаками показали, что у них дружественные намерения, после чего согласились на том, что один из них отправится в лодке на судно, а вместо него в качестве заложника высадится на берег один из наших людей.

Очутившись на судне, чужеземец всему очень удивлялся. Капитан дал ему отведать корабельных продуктов — мяса, напитков и вина, но, судя по всему, они ему не понравились. Тогда капитан подарил ему несколько безделушек, которые тому очень приглянулись, и он взял их с собой; вскоре его высадили на берег, где забрали нашего матроса.

Капитан по поведению и разговорам чужеземцев понял, что они по природе своей склонны к буйствам и грабежу, а судно еще не было подготовлено к защите; поэтому немедленно поставили паруса и отплыли, чтобы выгадать время и подготовиться к защите.

Они перешли к южному берегу пролива и там стали на якорь и приготовились защищаться изо всех сил, если в этом возникнет необходимость; но сделать это было нелегко на таком маленьком суденышке, со столь ничтожным экипажем, к тому же истощенным за плавание непосильной работой и болезнями.

Капитан, высадившись с несколькими людьми на остров у этого южного берега, поднялся на высокую гору, чтобы обозреть все, что было возможно, — проливы, море и прилегающую местность. С горы он увидел два мыса на дальнем конце пролива и широкое водное пространство между ними. Судя по сильным приливам, оттуда надвигавшимся, они заключили, что перед ними Западное море, которым можно пройти в Катай и Восточную Индию.

Оттуда же они увидели в долине, находившейся прямо под ними, три крытые тюленьими шкурами хижины, похожие на палатки, а также двух собак. И немедленно, чтобы избежать опасности, капитан Фробишер со своими людьми спустился к лодке, стоявшей у берега, но едва они в нее сели, как увидели нагонявшую их большую лодку[32] людей этой страны, которые подавали им дружественные знаки. Однако капитан, не доверяя чужеземцам, дал знак одному из них перейти в нашу лодку, что тот и сделал. После этого наш штурман высадился на берег к этим людям, которые повели его за руку в свои дома, вернее, хижины.

Убедившись, что штурман в их руках, некоторые чужеземцы начали подавать тайные знаки дикарю-заложнику, оставшемуся в лодке, чтобы тот бросился в воду. Заметив эти знаки, капитан Фробишер, державший в руке довольно длинный кинжал, поднес его острием к груди чужеземца, угрожая жестами убить его, если тот пошевельнется.

Тем временем штурмана повели в хижины и он отведал их пищи и ознакомился с их образом жизни, показавшимися ему странными и отвратительными. Когда штурман вернулся в лодку, заложника доставили на берег и тотчас же один из чужеземцев добровольно отправился на капитанской лодке осматривать корабль. Ему подарили много безделушек, которые очень ему понравились.

Пока чужеземец находился на судне, капитан Фробишер знаками дал ему понять, чтобы он показал им путь через проливы в Западное море, на что тот согласился. Тогда этого кормчего отвезли на берег, чтобы он приготовился сам и подготовил лодку. Но, поскольку капитан сделал мудрый вывод, что этим чужим людям доверять нельзя, он приказал команде лодки высадить чужеземного кормчего на краю одной из скал у острова. Эта скала находилась в пределах видимости, так что капитан мог спасти команду, если бы на нее совершили нападение.

Однако эти глупцы (всего в лодке их было пятеро), высадив на сушу туземца в назначенном месте, немедленно, вопреки приказу капитана начали грести дальше, прошли скалу и скрылись из виду. После этого капитан их никогда больше не видел и ничего о них не слышал.

Капитан, потеряв, к своему великому огорчению, лодку с пятью лучшими людьми, весь тот день и всю следующую ночь не снимался с якоря, еще надеясь о них услышать. Но о них он больше ничего не узнал и пришел к выводу, что матросов захватили в плен и держат силой.

Поэтому на следующее утро, 20 августа, капитан поднял паруса и прошел как можно ближе к хижинам, приказав трубить в трубу и дать залп из пушки поверх хижин. Но и после этого он ничего не услышал о лодке и людях. Однако капитан услышал, как смеются над ним обитатели этой земли, и поклялся не заключать с ними мира. Он решил лучше перейти в другое место и там попытаться найти других людей, которые не знали бы о происшествии, и взять среди них пленников в отместку за своих людей[33].

Он плавал здесь три дня, но, не найдя других жителей, вновь возвратился на то место, где потерял лодку с матросами.

Прибыв сюда, он обнаружил, что все местные жители ушли, забрав с собой хижины, и это было крайне досадно, так как навсегда пропала надежда отыскать лодку и матросов.

Сокрушенный этой потерей, он совсем отчаялся в том, что сможет продолжать плавание в сторону Катая. Больше всего угнетала его мысль, что он вынужден возвратиться на родину, не привезя с собой никаких доказательств или подарков, которые свидетельствовали бы о том, где он побывал.

Так пребывал он, погруженный в тяжкие горести и печали, предпочитая смерть такой жизни, как вдруг увидел несколько лодок с людьми той страны, приближавшихся к кораблю. Это обрадовало капитана (хотя если учесть плохое состояние судна, у него было больше оснований опасаться, чем радоваться). Но он подготовил свое судно и вооружил его всем необходимым для обороны; он также закрыл клюзы и оградил ванты, и все, за что враг мог бы ухватиться, чтобы взобраться на судно. На шкафуте он поставил пушку и намеревался открыть стрельбу, потопить одну из их больших лодок (в них было до 20 человек), а спасенных взять в качестве заложников, чтобы обменять на своих людей.

Но когда большие лодки приблизились к кораблю и сидевшие в них люди увидели, какие меры защиты приняты, только один человек (тот, кто первым побывал на судне) на маленькой лодке осмелился подойти совсем близко к борту судна. Гребец непрерывно подавал знаки, показывая свои дружественные намерения. В ответ капитан также стал подавать ему знаки дружбы, одновременно продвигаясь к шкафуту судна, где стал так, чтобы у ног оказалось запрятанное оружие. Затем он велел своим людям отойти, чтобы казалось, что он стоит один и не намерен причинить зла. Капитан стал приманивать туземца всякими безделушками. Но тот долго не решался приблизиться, к немалому разочарованию капитана и всех остальных. И все же, наконец уступая любезным приглашениям капитана и соблазнившись подарками, туземец подплыл к борту судна, но держался настороже, не выпуская весла из руки, чтобы немедленно отплыть, если это потребуется. Тогда капитан Флобишер предложил ему колокольчик, но не простер далеко своей руки, и, когда туземец потянулся за подарком, капитан схватил его за запястье и внезапным сильным рывком мгновенно втащил гребца вместе с легкой лодкой на борт судна.

Там капитан и оставил пленника, не проявляя к нему никаких признаков враждебности, и тотчас же стал знаками объяснять ему, что, если он сумеет доставить пятерых людей обратно, его немедленно отпустят. Но чужеземец, судя по всему, не понял, чего хотел от него капитан, и поэтому его оставили на судне под надежной охраной.

Это все происходило на глазах остальных его товарищей, которые держались на расстоянии полета стрелы от корабля. Они пришли в изумление, тут же посовещались между собой, а затем весьма поспешно отошли к берегу, издавая громкие вопли или вой наподобие волков или иных лесных зверей.

Капитан со своим судном провел там остаток этого дня и весь следующий, но так ничего и не узнал о своей лодке и людях. После чего, оставив на судне чужеземца в качестве пленника, он посовещался с помощником и другими людьми о том, что же делать дальше. Они пришли к согласию, что, поскольку вся команда нездорова и крайне ослабела (на судне осталось всего 13 матросов и юнг, истощенных и больных после тягот трудного путешествия), продолжать плавание было бы крайне опасно; это могло привести к провалу всего предприятия.

Поэтому 25 августа они подняли паруса, держа путь обратно в Англию, и 9 октября прибыли в Лондон, где были встречены народом с радостью и восторгом. Они доставили сюда туземца с его лодкой, которым немало дивились в городе и в остальной части королевства, где узнали об этом происшествии.

Фробишер вернулся в Англию, потеряв пять человек, но привез с собой небольшой черный камень, подобранный на острове во вновь открытом проливе. Он презентовал свой камень как сувенир, а получивший этот подарок, очевидно, из беспредметного любопытства швырнул его в огонь. От жары на камне выступили яркие металлические проблески, которые в те дни, когда все жаждали золота, дали повод к нелепому предположению, что Фробишер во вновь открытой Мета-Инкогнита[34] напал на сказочно богатую золотую жилу.

Специалисты сделали анализ руды, и скептики пришли к выводу, что она не имеет ценности, но нашлись и такие, кто утверждал, что в ней много золота. Королева Елизавета, чрезвычайно падкая на золото, весьма заинтересовалась этим сообщением, и в следующем году Фробишера послали во второе плавание. Официально ему поручалось продолжать поиски Северо-западного прохода, но фактически была поставлена задача доставить в Англию как можно больше руды, считавшейся золотоносной, захватив ее столько, сколько он сможет погрузить в трюмы судов.

Автор приведенного ниже отчета о второй экспедиции Джордж Бест совершил плавание вместе с Фробишером в качестве его лейтенанта, то есть помощника капитана.

ОТЧЕТ ДЖОРДЖА БЕСТА О ВТОРОМ ПЛАВАНИИ ФРОБИШЕРА

Получив один большой 200-тонный корабль ее величества, именуемый «Эйд», и два небольших барка, один, именуемый «Габриэл», и другой «Майкл»[35], и запасшись всем необходимым в плавании, упомянутый капитан Фробишер с остальной командой отправился в плавание на своих судах 25 мая 1577 года.

8 июня мы отошли от Оркнейских островов при попутном ночном ветре и, потеряв из виду землю, шли на запад-северо-запад 28 дней и видели много чудовищных рыб и неизвестных птиц, которые, думается, питаются только тем, что найдут в море.

4 июля на «Майкле» (шедшем первым) дали залп из пушки и поставили все верхние паруса, чтобы показать остальным, что они увидели землю, и около десяти часов вечера мы подошли к берегу и узнали Фрисландию[36].

Нас крайне поразило, какие здесь огромные ледяные острова и как глубоко они сидят в воде. Иногда они достигают высоты 70 или 80 саженей, не считая выступающей надводной части, и не менее полумили в окружности. Лед со всех этих островов на вкус пресный. Думается, что льдины зарождаются в близлежащих проливах или на суше вблизи полюса, а ветры и течения гонят их вдоль берегов.

Проведя четыре дня и четыре ночи в плавании вдоль этой земли и убедившись, что на берегу господствуют сильные холода и постоянные туманы, наш генерал решил не тратить здесь времени, а направиться к проливу Фробишер, названному так в его честь.

Утром 17 июля, находясь на марсе, наш генерал увидел землю. И около полудня мы подошли прямо к Северному мысу, иначе именуемому островом Малый Холл, откуда и взяли руду, доставленную капитаном Фробишером в Англию в прошлом году. К нашему прибытию все море у побережья было забито великим множеством крупных льдин, и мы решили, что единственным подходящим для него названием будет Mare Glaciale, что означает Ледовитое море.

Добравшись с благословения божьего столь удачно до этой земли, мы вошли в пролив и приблизились к берегу настолько, насколько это позволяли льды. 18 июля наш генерал, забрав с собой золотоискателей, сделал попытку на маленькой гребной пинассе высадиться на берегу островка, где найдена руда, чтобы установить, велики ли ее запасы. Но на всем этом островке он не мог найти камня величиной больше орешка.

Однако наши люди, обыскавшие соседние острова, обнаружили там повсюду большие запасы руды, и генерал, получив эти добрые вести, возвратился на корабль.

Рано утром в пятницу 19 июля генерал с группой отборных джентльменов и солдат общей численностью 40 человек отправился на берег, чтобы найти там поселение туземцев и подходящую гавань для наших судов.

Не без труда подойдя к берегу, чему мешало изобилие очень толстого льда, мы наконец высадились на остров Большой Холл.

Оставив здесь наши суда под соответствующей охраной, мы прошли около двух английских миль по суше и поднялись на вершину высокого холма, где наши люди сложили крест из груды камней и торжественно промаршировали перед ним при трубных звуках, читая молитвы. Это место было названо горой Уорик. Затем мы вернулись обратно, так как здесь не было ничего достойного дальнейшей разведки. Голая гористая земля была большей частью покрыта снегом. На пути к лодкам мы встретили нескольких жителей этой страны, которые знаками приглашали нас вернуться, издавая при этом громкие вопли, напоминавшие мычание быков. Они явно очень хотели с нами встретиться. Услышав это, генерал, теперь уже знавший, что все это означает, ответил им такими же возгласами. Услышав крики и звуки труб, они начали прыгать, смеяться и плясать от радости. В ответ на это мы стали подавать им знаки, подняв два пальца, и приказали двум нашим людям стать отдельно, чтобы те сделали то же самое. Не теряя времени, двое наших и два туземца встретились на довольно большом расстоянии от того места, где мы стояли; оружия ни у той, ни у другой пары не было.

Наши люди подарили им булавки и те безделушки, которые у них были при себе. Туземцы же в свою очередь подарили нашим футляры от лука и другие вещи, которые при них оказались. Они настойчиво добивались, чтобы наши люди посетили их, а те обещали им такой же хороший прием на своих судах, но ни одна сторона, судя по всему, не согласилась принять любезное приглашение другой стороны, не доверяя ей.

Проведя таким образом день с пользой, мы поспешили к лодкам, собираясь немедленно начать на берегу поиски подходящей гавани для своих судов. Мы беспокоились о том, что корабли все еще вынуждены стоять между двумя мысами, постоянно подвергаясь большой опасности от плавучих льдов.

Когда туземцы увидели, что мы уходим, они стали настойчиво призывать нас обратно, провожая почти до самых лодок. Генерал и его штурман подошли к двоим, намереваясь захватить их и силой доставить на корабль, а затем одного одарить игрушками и безделушками и отпустить, соблюдая все правила учтивости, а другого оставить в качестве переводчика.

Генерал и штурман подошли к двум дикарям и внезапно их схватили. Но почва была скользкой, они не могли крепко держать добычу, и она ускользнула. Туземцы быстро добежали до своих луков и стрел, запрятанных неподалеку за скалами.

Хотя дикарей было всего двое, они так ожесточенно, отчаянно и с такой яростью напали на генерала и штурмана (совсем безоружных), что преследовали их до самых лодок и угодили генералу стрелой в ягодицу.

Солдаты, которым ранее было приказано оставаться в лодках, теперь увидев, в какой опасности находятся наши люди, и услышав, что они просят открыть стрельбу, быстро бросились на помощь. Услышав выстрел из кулеврины, дикари разбежались. Но слуга лорда Уорика, по имени Николас Коньер, нагнал одного. Будучи корнуэльцем и хорошим борцом, он показал на своей жертве такой корнуэльский прием, от которого у того болели бока еще месяц спустя. Итак, захватив этого дикаря, мы взяли его с собой на судно, а другой убежал.

И вот со своей новой необычной добычей наши люди вернулись к лодкам и перешли на маленький островок, где порешили остаться на всю ночь, так как на море разыгрался такой сильный шторм, что они никак бы не могли возвратиться на суда.

Теперь все немного перекусили, ибо целый день ничего не пили и не ели. Но не зная, сколько будет длиться шторм, как далеко в море может отнести корабли и сумеют ли они вообще возвратиться на суда, расходовали провизию весьма экономно. Они ведь знали — лучшее, что может им предложить эта земля, — золотоносные руды и камни (не очень-то сытная пища!), а туземцы, казалось, склонялись к тому, чтобы съесть их самих, а уж никак не накормить. Оставаясь все время начеку и выставив охрану, они пролежали всю ночь на твердых скалах, покрытых снегом и льдом, промокли, продрогли и испытали всяческие муки.

Пока отряд на суше подвергался этим лишениям, судам в море грозила не меньшая опасность. Не прошло и часа с момента отплытия генерала, как утром по вине кока, раскалившего печку, и нерадивого рабочего, сделавшего плохую трубу, на «Эйде» начался пожар, который мог бы причинить всем большие неприятности, если бы, по счастью, юнга сразу не заметил огня, что позволило нам с большим трудом и с божьей помощью его потушить.

В этот день не раз налетали шквалы, а к девяти часам вечера шторм достиг чудовищной силы и продолжался до утра. Наши корабли подвергались совсем нешуточной опасности, окруженные со всех сторон горами плавучего льда. Некоторые льдины задевали за борт корабля, другие, по счастью, проносило мимо, но удар даже самой маленькой ледяной горы был так же опасен, как если бы мы налетели на скалу; от такого удара мог бы расколоться на части самый прочный корабль в мире. И всем матросам на борту, как лучшим, так и худшим, работы хватало: руками тянуть тросы, глазами высматривать, где опасность.

На следующее утро, 20 июля, по воле божьей шторм прекратился и генерал, увидев суда, благополучно возвратился на борт, после чего от северного берега мы пошли к южному.

21 июля мы открыли залив, который глубоко вдавался в сушу и, судя по всему, был подходящей стоянкой для судов. Наш генерал отправился туда с лодками, чтобы проверить, так ли это, взяв с собой рудознатцев для поисков золота. Здесь весь песок и скалы так блестели, что, казалось, состояли из чистого золота, но после проверки все это оказалось всего-навсего черной рудой. Так подтвердилась пословица: «Не все то золото, что блестит».

22 июля мы зашли дальше в пролив Фробишер и стали на якорь, считая себя в надежном убежище. Но вскоре мы подверглись большой опасности: дрейфующая льдина ударилась о корму судна с такой силой, что мы опасались, не отбила ли она руль. Мы были вынуждены спешно перерезать трос, чтобы избежать опасности, и нам пришлось поставить фок, чтобы пройти дальше по довольно узкому проходу.

На маленьком островке, названном нами Смит («кузнец»), потому что наш кузнец поставил там свой горн, мы нашли месторождение серебра, но отделить руду от породы удавалось с большим трудом. Здесь же наши рудознатцы опробовали руду, найденную на Северном мысе, и обнаружили, что четыре ее сорта содержат значительное количество золота.

На другом маленьком островке мы нашли огромную мертвую рыбу, вмерзшую в лед. Она была длиной около 12 футов, а из ее рыла или ноздрей торчал рог в два ярда, витой и прямой, похожий на восковую свечу. По всей вероятности, это был морской единорог[37]. Этот рог, по повелению ее величества королевы, будет храниться, как драгоценность, в ее гардеробе.

Во вторник 23 июля джентльмены попросили у генерала разрешения 20–30 человекам пройти в глубь страны на 30–40 лиг, чтобы разведать ее и сослужить службу родине. Но генерал, боясь, что у него не хватит времени, и зная, с каким вожделением ждали барыша на родине, свел всю их затею к поискам месторождения, удобного для погрузки руды на наши корабли, а разведку с божьей помощью решил отложить на будущее.

Поэтому 26 июля он отправился с двумя барками на северный берег, оставив «Эйд» в проливе Джекмена.

В ту же ночь барки стали на якорь в проливе у Северной земли, где было такое быстрое течение и так часто появлялись дрейфующие льдины, что суда подвергались большой опасности. Здесь нашли очень богатое месторождение и добыли до 20 тонн руды, как вдруг 28 июля в пролив, где стояли барки, набилось столько льда, что судам угрожала серьезная опасность. У «Габриэла», стоявшего в кильватере за «Майклом», обломком плавучей льдины была порвана цепь, и он потерял еще один якорь. Судно осталось всего с одной цепью и одним якорем (два якоря оно потеряло раньше), а между тем лед сносило в его сторону. Но с божьей помощью его надежно защитил от опасности большой ледяной остров, севший на мель прямо перед ним. Я убежден, что, не случись этого, судно было бы выброшено льдом на скалы.

«Майкл» причалил к этой большой льдине на подветренной стороне. Но около полуночи под тяжестью собственного веса и приливов льдина со страшным треском внезапно раскололась.

К утру мы подняли якорь и пошли дальше по проливу, оставив на месте добытую руду.

Здесь, на одном из маленьких островков, мы нашли погребение, где лежал человеческий скелет, и спросили знаками нашего дикаря, не его ли соплеменники убили этого человека и не они ли съели его мясо. Он жестами это отрицал, показывая, что того съели волки и другие дикие звери.

Здесь же был найден спрятанный под камнями большой запас рыбы, а также различная утварь, принадлежавшая местным жителям, как то: сани, упряжь, котелки из рыбьей кожи, костяные ножи и другие вещи. Взяв в руку упряжь, дикарь поймал одну из наших собак и ловко ее запряг, как мы это делаем с лошадьми, а потом с бичом в руке начал учить собаку тянуть сани, как тянут у нас лошади карету. Туземцы используют собак, как мы — лошадей. А позднее мы узнали, что собак более мелкой породы они откармливают и держат, как скот, в своих палатках, чтобы потом их съесть.

29 июля примерно в четырех лигах от пролива Бир мы открыли бухту, которая оказалась подходящей стоянкой для наших судов, и это было самое дальнее место в проливе, которого мы достигли в этом году. От мыса Королевы, возвышающегося у входа в пролив, место это отстоит не более чем на 90 миль.

На этом острове нашли значительные запасы руды, в которой после промывки были отчетливо видны следы золота. И тут было решено, что разумнее нагрузить суда здесь, чем продолжать поиски лучшей руды и тратить время, играя с опасностью. Тут наш генерал послал рудокопов на работу и первым на собственном примере показал, что значит быть усердным работником и хорошим капитаном. Тогда все по мере своих способностей стали работать изо всех сил, охотно помогая другим.

На следующий день 30 июля «Майкл» ушел в пролив Джекмена за «Эйдом» и его командой, чтобы привести их сюда.

На материке против острова Графини Уорик мы обнаружили и с превеликим изумлением осмотрели жалкие пещеры и хижины туземцев, которые служат им зимними жилищами. Они были расположены на глубине двух саженей по кругу с лазами, как в лисьих норах.

Наземная часть возводилась из китовых костей (ибо там нет леса), искусно соединенных сверху и покрытых тюленьими шкурами. Эти шкуры заменяют черепицу, защищая от дождя. В каждой хижине было всего по одной комнате; одна ее половина, вымощенная широкими камнями, была на фут выше другой. Камни устилают мхом, на котором и спят. Питаясь, подобно зверям, туземцы невероятно загрязняют свои хижины и остаются на одном месте до тех пор, пока зловоние не заставит их переселиться. Они, несомненно, рассеяны по большой территории и кочуют, как татары. Насколько можно судить по нашим отрывочным наблюдениям, туземцы живут ордами или стойбищами, не имея постоянных поселений.

Здесь наш пленник, которого мы забрали с собой на берег, чтобы он показал нам назначение увиденных предметов, оставшись один, выложил по кругу пять маленьких палочек, одну за одной, а в центре положил маленькую косточку. Когда это заметил один из наших людей, он позвал нас посмотреть, что тот делает. Ему показалось, что туземец занимается чародейством или колдовством. Но самой правильной догадкой было, пожалуй, что он хотел напомнить своим соплеменникам о судьбе наших пяти человек, предательски захваченных ими в прошлом году, и покапать, что его самого поймали и держат в плену.

Когда мы обратились к туземцу за разъяснением, он жестом дал нам ясно понять, что ему известно о пленении пяти наших моряков в прошлом году. Но, когда мы опять-таки знаками спросили его, не были ли они убиты и съедены, пленник с негодованием это отрицал и жестами показал, что ничего подобного не случилось.

1 августа капитан Йорк на «Майкле» вошел в пролив Джекмена и сообщил нам, что прошлым вечером он стал на якорь в бухте, где на берегу наткнулся на палатки туземцев. Сойдя с группой моряков на берег, капитан зашел в палатки и убедился в том, что обитатели их исчезли, судя по всему, опасаясь визита англичан. В числе многих удивительных вещей, которые они нашли в палатках, было сырое мясо недавно забитых неведомых зверей, скелеты и кости собак и еще всякая всячина. Они обнаружили также, к своему величайшему изумлению, парусиновый камзол английского покроя, рубашку, пояс, три башмака на разные ноги и разных размеров и с полным основанием предположили, что это одежда и обувь пяти наших несчастных соотечественников, захваченных этими туземцами в прошлом году.

Выслушав его рассказ, мы приняли решение немедленно начать поиски. Йорк во главе 30–40 человек на двух малых гребных пинассах направился к тому месту, где нашел палатки, и высадил здесь часть людей на берег, чтобы окружить дикарей с этой стороны, а капитан со своими судами должен был отрезать им путь с другой стороны. Высадившись наконец там, где находились раньше туземцы, наши люди обнаружили, что палатки исчезли. Несмотря на это, они направились дальше в глубь суши, перешли через две-три унылые горы и, случайно увидев в долине несколько палаток, устремились к ним, намереваясь захватить людей, если им это удастся. Но дикари (их было 16–18 человек), заметив нашу группу, быстро спустили на воду одну большую и одну маленькую лодку и ушли в море, едва избежав плена.

Тогда солдаты на берегу дали по ним залп и стали их преследовать, рассчитывая, что на судах, стоявших в море, услышат выстрелы и пошлют на это место лодки с матросами. Так оно и случилось: туда подошли наши матросы на лодках и заставили дикарей повернуть обратно к береговому мысу. Матросы так энергично преследовали дикарей, что те не смогли ускользнуть. Пристав к берегу, они тотчас сломали весла, думая, что тем самым не дадут нам увести их лодки. Затем туземцы отчаянно набросились на наших людей и мужественно сопротивлялись их высадке, пока хватало стрел и дротиков. А когда их запасы истощились, они стали собирать выпущенные по ним стрелы и даже вырывали их из своего тела. Они снова и снова вступали в бой и оборонялись, пока не потеряли и оружие и жизнь. Чувствуя себя смертельно раненными (и не зная, что значит пощада), туземцы в предсмертном порыве ярости бросались вниз головой со скалы прямо в море, вероятно, чтобы враг не съел их трупы (ведь они считали нас людоедами).

В этой стычке был опасно ранен стрелой один из наших и простились с жизнью пять-шесть дикарей. Остальным туземцам, за исключением двух женщин, удалось бежать и скрыться среди скал. Одна из женщин была так стара и безобразна, что матросы приняли ее за дьявола или ведьму и отпустили. Другая, молодая женщина, которой мешал бежать грудной ребенок, висевший за ее спиной, притаилась за скалами. Здесь ее обнаружил один из наших и, приняв за мужчину, выстрелил. Пуля, пройдя через волосы матери, пробила руку ребенка. Увидев это, мать закричала, и ее захватили. Наш врач приложил к ранам мази, чтобы вылечить руку. Но женщина, не будучи знакома с таким способом врачевания, сорвала повязку и начала лизать рану языком (не отличаясь в этом от собак), и ей удалось залечить руку младенца.

Только теперь, увидев, как туземцы стремительно убегают от матросов и как отчаянно они сражаются, мы начали подозревать, что никогда ничего не узнаем о наших людях, предательски захваченных в прошлом году. Учитывая также прожорливость и кровожадность туземцев, готовых есть любое сырое мясо или самую вонючую падаль, можно прийти к выводу, что они убили и съели наших людей. Кстати, в камзоле, найденном в палатках, было много дыр от стрел и дротиков.

Теперь, захватив женщину, мы свели пленников вместе, чтобы наш дикарь не скучал. Всем хотелось посмотреть, какой будет их первая встреча, и она оказалась гораздо интереснее, чем этого можно было ждать. Они долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова, только цвет и выражение лица у них все время сильно менялись, как будто горе и унизительность плена лишили их дара речи. Затем женщина первая отвернулась и затянула песню, как будто думая о чем-то постороннем. Когда же их снова свели, первым нарушил молчание мужчина, который серьезно и торжественно обратился к женщине с речью, и она внимательно его выслушала. Позднее, когда они познакомились поближе, вряд ли кто-нибудь из них сумел бы выжить без помощи другого. И все же, насколько мы могли заметить, находясь постоянно вместе, они никогда не жили, как муж с женой. Женщина занималась уборкой каюты и выполняла все необходимые работы, положенные хорошей хозяйке. Когда мужчина страдал от морской болезни, она ухаживала за ним, убивала собак, снимала с них шкуру и готовила мясо для еды. Я считаю необходимым отметить, что мужчина никогда не раздевался, не попросив сначала женщину выйти из каюты, и каждый из них проявлял исключительную стыдливость, боясь пуще всего, чтобы интимные части тела не увидел спутник или кто-либо из посторонних.

В понедельник 6 августа лейтенант, взяв всех солдат для надежней охраны рудокопов, разбил палатки на острове Графини Уорик и как можно лучше укрепил это место. И вот в самый разгар работы они заметили на вершине холма группу людей, размахивавших флагом и издававших громкие крики, чтобы привлечь их внимание. Они были из той же группы, которую мы недавно повстречали и, судя по всему, пришли, чтобы посетовать на понесенные потери и попросить вернуть им женщину с ребенком. В ответ на это генерал, захватив с собой дикаря и приказав отвести женщину на самое высокое место на острове, откуда ее можно было лучше всего видеть, отправился на переговоры.

Наш пленник, увидев впервые после разлуки друзей, так разрыдался, что долго не мог выговорить ни слова. Наконец, преодолев слабость, он начал разговор со своими собратьями и раздарил им полученные от нас игрушки и безделушки. Это показало нам, что у туземцев очень добросердечные отношения и они сильно переживают разлуку с друзьями.

Наш генерал жестами потребовал возвратить пятерых матросов, захваченных в минувшем году, и обещал не только отпустить пленников, но и вознаградить их щедрыми дарами и нашей дружбой. В ответ на это один из дикарей показал нам знаками, что наши люди живы, их нам возвратят и мы должны написать им письмо.

На следующий день, 7 августа, они рано утром пришли за письмом и, когда им его вручили, поспешно уехали, показав на солнце и подняв вверх три пальца; это означало, что они рассчитывают возвратиться через три дня.

Я счел письмо капитана достойным запоминания и поэтому повторяю здесь его текст таким, каким он был написан в спешке.

«Во имя бога, в которого мы все веруем и который, как я уповаю, сохранил вас невредимыми телом и душой среди неверных, пишу вам это письмо. Я буду рад принять все предложенные вами меры, чтобы вызволить вас силой или выкупом в обмен на любые имеющиеся на корабле товары, которых я для вас не пожалею, или любым способом, который в моей власти. У меня в плену их мужчина, женщина и ребенок. Я готов отпустить их в обмен за вас, но человек, которого я увез отсюда в прошлом году, умер в Англии. Более того, вы можете заявить им, что если они вас не освободят, я не оставлю ни одного живого человека на их земле. Итак, я поспешно вручаю вас богу, которому, я надеюсь, вы служите, и мы будем ежедневно возносить ему молитвы за вас. Написано утром во вторник 7 августа 1577 года.

Ваш до предела моих сил

Мартин Фробишер

Посылаю вам с подателями сего перо, чернила и бумагу, чтобы вы написали ответ, если не сможете лично прибыть сюда, а мы могли бы убедиться, в каком вы состоянии».

В субботу 11 августа туземцы снова показались и вызвали нас, стоя на противоположной стороне холма. Генерал с приятной надеждой услышать о своих людях направился к ним. На виду их было только трое, однако гораздо больше людей пряталось за скалами, и наши люди, проявляя законное недоверие, держались настороже. Тем временем те из нас, кто стоял на острове Графини Уорик, увидели, что несколько дикарей подкрадываются за скалами к нашим, и генерал тотчас же повернул обратно, так и не получив известий о пропавших. Больше мы о них никогда и ничего не слышали.

Теперь наша работа быстро шла к концу. Хотя у нас было всего пять не слишком умелых рудокопов, которым оказывали помощь несколько джентльменов и солдат, мы за 20 дней погрузили на корабль почти 200 тонн золотоносной руды. И вот в среду 21 августа мы полностью закончили всю работу. Теперь настала пора отправляться в путь, так как все люди были истощены, обувь и одежда обветшали, днища корзин прохудились, инструменты поломались, а суда были уже основательно нагружены.

Некоторые люди, не щадя себя, получили опасные увечья: одни надорвались, другие захромали. И примерно в это время начался ледостав; по ночам лед примерзал к бортам судна, и это убедительно доказывало, что солнце начинает склоняться к югу. Тогда мы решили поскорее собираться домой.

Прибытие на родину трех судов с грузом руды вызвало приступ золотой лихорадки. Майкл Лок, видимо, особенно верил в то, что все участники предприятия уже нажили состояние, и содействовал сооружению печей для выплавки относительно больших партий руды. И действительно, золото выплавили в порядочном количестве или по меньшей мере его откуда-то получили. Рудники Мета-Инкогнита возбудили безграничный восторг, и Фробишер стал героем дня. Этот ажиотаж привел к практическим результатам. Была снаряжена флотилия из 15 судов, которой предстояло на следующий год отправиться к рудникам.

Бест снова сопровождал Фробишера в качестве командира судна «Анн Франсез» и составил отчет об этом плавании, который мы помещаем ниже.

ОТЧЕТ ДЖОРДЖА БЕСТА О ТРЕТЬЕМ ПЛАВАНИИ ФРОБИШЕРА

Получив задание, мы вышли в плавание из Харуича 31 мая с флотилией из 15 судов. 6 июня мы наконец подошли к берегу Ирландии у мыса Клир, где начали преследовать маленький барк, заподозрив, что это пират или корсар. Но на самом деле оказалось, что это несчастные моряки из Бристоля, которые, на свою беду, повстречались с французами. Те ограбили всех и перебили многих, оставив остальных столь тяжело израненными, что они неизбежно должны были погибнуть в море, не имея ни сил, чтобы оказать себе помощь, ни провизии, чтобы наполнить свои голодные желудки. Наш генерал хорошо сознавал долг солдата и англичанина. Он прекрасно знал также, что такое бедствие на море. Поэтому, горячо сочувствуя лишениям этих несчастных, он послал к ним врачей с мазями, чтобы облегчить их страдания, а также мясо и напитки, чтобы придать им бодрость. Некоторые из них (как мы узнали) уже много дней не имели во рту ничего, кроме оливок и протухшей воды. Сделав это доброе дело, мы с попутным ветром легли на наш курс.

В последний день июня «Саламандра», которая шла под полными парусами, наскочила носовой частью на большого кита с такой силой, что судно остановилось и не могло двинуться ни взад, ни вперед. Животное издало сильный и неприятный звук и, взметнув туловищем и хвостом, ушло под воду. А через два дня мы увидели огромного мертвого кита, плававшего на поверхности, и решили, что это именно тот, на которого наскочила «Саламандра».

2 июля рано утром, когда мы встретили великое множество льдин, нам открылся мыс Королевы. Одно из судов нашей флотилии, а именно 100-тонный барк «Деннис», отыскивавший путь среди льдов, с такой силой столкнулся с ледяной горой, что тут же затонул на глазах у всей флотилии.

Но с «Денниса» успели оповестить об опасности, дав залп из большой пушки, и другие суда так быстро подошли на помощь, что всех людей удалось спасти.

Тут перед флотилией открылось более грозное зрелище. Когда льды окружили суда со всех сторон, на юго-востоке внезапно разразился чудовищный шторм, который гнал на нас все льдины. Итак, нам уже не удалось снова выйти в открытое море.

Оказавшись окруженными со всех сторон, люди на судах стали по-разному искать наилучший способ спасения. Те суда, которым удалось найти более свободное от льда пространство, убрали паруса и легли в дрейф. Другие причалили к большому ледяному острову и держались на подветренной стороне. И все же некоторые суда были так скованы, что им не оставалось ничего иного, как положиться на милость беспощадного льда. Матросы, чтобы укрепить борта судов, навесили на них мотки канатов, койки, мачты, доски и тому подобное, чтобы получше защитить от натиска и ударов льда. Другие, держа в руках пики, куски шпангоута и весла, стояли на вахте почти беспрерывно днем и ночью, отбивая натиск льдов. Они так мужественно боролись с большими трудностями и опасностями, что на них нельзя было смотреть без восхищения. Если бы не это, льдины, несомненно, не раз нанесли бы пробоины бортам судов. И все же многие суда, даже большой грузоподъемности, выталкивало льдами из моря на фут выше ватерлинии, отчего прогибались и ломались кницы и шпангоуты у борта.

В этот грозный час одни боролись, чтобы спасти суда и свою жизнь, а другие, менее стойкие, думая о спасении души, обращались с молитвами к всевышнему.

В таком состоянии вся эта великолепная флотилия и попавшие в беду люди, не имевшие, казалось бы, никаких шансов спастись от катастрофы, оставались здесь всю ночь и часть следующего дня.

7 июля, не дойдя еще до полного отчаяния, мы направились к земле и вскоре подошли к мысу, который некоторые ошибочно приняли за место стоянки в проливе Фробишер. Но более опытные мореходы удивлялись тому, как могли они вдруг попасть в этот далекий пролив. Они не допускали мысли, что сделали такую грубую ошибку в расчетах и так плохо управляли судами. Между тем многие моряки обнаружили, что приливное течение здесь гораздо быстрее того, которое они наблюдали в прошлом году. И действительно, мы были поражены неслыханным шумом прилива и его натиском. Он наступал с такой силой, что порой наши суда вертело, как в водовороте, а рев волн был слышен не на меньшем расстоянии, чем у Лондонского моста[38].

10 июля все еще было пасмурно и темно, и несколько судов, потеряв в тумане из виду адмирала[39] и остальную часть флотилии, блуждало, не зная, что делать: отыскивать ли путь к открытому морю через громадные ледяные поля, следовать ли неведомым курсом в таинственное море, залив или пролив, либо держаться вдоль берега. Но здесь, у берега, в густом тумане они не заметили бы такой страшной опасности, как скалы или подводные камни, часто встречающиеся в этих местах.

Одни надеялись спастись вплавь на сундуках, другие решили прочно связать крышки люков судна и накрепко привязать себя к ним, рассчитывая на то, что их будет буксировать лодка, в которой иначе разместилось бы не более половины команды. Но если этим способом им и удалось бы благополучно добраться до берега, они погибли бы там от голода или стали жертвой прожорливых, кровожадных людоедов, обитателей этой земли.

Бо́льшая часть флотилии следовала за генералом, который прошел около 180 миль по этим неведомым водам, видимо проливу, неизменно имея сушу с правого борта и открытое море перед собой.

Некоторые матросы утверждают, что в этом предполагаемом проливе они видели сушу с левого борта в 60 лигах от нас. Она показалась им более плодородной и обильно поросшей травой. Там можно было встретить больше оленей, медведей, зайцев, песцов и дичи, например куропаток, жаворонков, чаек, глупышей, кайр и соколов, чем в любом другом месте, открытом нами до тех пор. Один из наших джентльменов Льюк Уорд вступил в торг с местными жителями, обменивая ножи, колокольчики, зеркала и т. п. на птицу, рыбу, медвежьи шкуры и иные продукты этой земли. Здесь они также обнаружили самые крупные в этой местности лодки, вмещающие до 20 человек.

И вот после того, как генерал провел здесь много дней, подвергаясь немалым опасностям, он повернул обратно. Идя вдоль берега (это была задняя сторона предполагаемого Американского континента), он обнаружил большой пролив, ведущий к проливу Фробишер. Тогда направился он к этому проливу, считая, что наступило самое подходящее время вновь посетить ту гавань, где он был в прошлом году, и нагрузить суда рудой.

Но на флотилии уже распространились слухи об опасностях, которым подвергались разные суда, и это наряду с воспоминанием о пережитых мытарствах и ожиданием новых бед вселило немалый страх в сердца многих людей. Тут некоторые начали исподтишка роптать на генерала за его своевольные действия. Одним хотелось найти поблизости гавань, чтобы пополнить запасы провизии и подремонтировать свои поврежденные суда, дожидаясь, пока северные и северо-западные ветры разгонят лед и облегчат плавание. Другие, забываясь, вели еще более недостойные речи. Они заявляли, что им все едино, висеть ли на виселице по возвращении домой или погибать здесь, отыскивая проходы среди льдов без надежды остаться в живых.

Пока флотилия стояла у подветренного берега и на судах царили сомнения относительно того, что же предпринять, внезапно к югу-юго-востоку от нас разразился сильнейший шторм и лед с поразительной быстротой начал собираться вокруг нас.

Увидев это, каждый стал применять тот способ спасения, какой счел наилучшим в минуту бедствия.

Бо́льшая часть судов флотилии, зашедших дальше в глубь пролива, последовала за генералом. Там убрали паруса и, оставшись среди льдов, переждали бурю. Но тем, которые пошли к открытому морю, пришлось дольше выдерживать жесточайший шторм.

26 июля во время шторма шел такой густой снег при холодном резком ветре, что мы почти не видели друг друга и с трудом открывали глаза, крепя тросы и паруса. На крышках люков толщина снежного слоя превысила полфута. Наши несчастные моряки так промокли, что даже у тех, кто пять-шесть раз сменил одежду, не осталось сухой нитки на спине. От сырости, холода и чрезмерного перенапряжения сил среди льдов немало матросов флотилии заболело. Многие моряки совсем пали духом, ибо ничего подобного им ранее не доводилось испытывать, и все решили, что там, где даже лето столь сурово, зима неизбежно будет лютой.

Генерал, невзирая на сильный шторм, не изменил принятого решения и пытался любой ценой дойти до той гавани, где он побывал в прошлом году. Обнаруживая разводья, он быстро проскальзывал по ним и так отважно шел впереди, побуждая другие суда флотилии следовать его примеру, что после неописуемых трудов и опасностей мы в конце концов пробились сквозь льды. 31 июля генерал после многих неудачных попыток, когда нас не раз оттесняло льдами, наконец вошел в гавань и поставил судно на якорь в проливе Графини Уорик. Однако при входе в пролив (как раз когда генерал счел, что все опасности уже позади) он встретил огромный ледяной остров, который нанес «Эйду» такой удар, что лапой якоря пробило под водой борт судна в носовой части. Пробоина была так велика, что только ценой громадных усилий удалось спасти судно от потопления.

Пока моряки приводили в порядок и ремонтировали суда, рудокопы занялись своим делом — добычей заданного количества руды.

17 августа капитаны со своими командами охотились и убили большого белого медведя, который сам набрел на них и с яростью напал на 20 вооруженных людей. Мясо убитого зверя в течение многих дней было для них лакомым блюдом.

В середине месяца генерал с двумя судами и множеством матросов отправился в пролив Бир, рассчитывая встретить или захватить людоедов. Последние время от времени там появлялись, как будто давая понять, что хотят встретиться с нашими людьми, немалое число которых работало тогда, добывая руду. Но, увидев, что приближаются наши суда, дикари совсем исчезли из виду.

30 августа каменщики построили на острове Графини Уорик дом из извести и камня, чтобы на следующий год выяснить, не будет ли он завален снегом, разрушен морозами или растащен местными дикарями. А для того, чтобы эти грубые, невоспитанные люди стали учтивее к нашему возвращению, мы оставили в доме ряд безделушек, вроде колокольчиков и ножей (которыми они особенно восхищались), а также свинцовые фигурки мужчин и женщин, статуэтки всадников, зеркала, свистки и трубки. В доме была выложена печь и оставлен испеченный в ней хлеб, чтобы туземцы могли его увидеть и отведать.

Мы закопали в землю лес для форта, который намеревались построить, а также много бочек с горохом, мукой, зерном и другой провизией, заготовленной для тех, кто раньше собирался остаться здесь на зимовку. Позднее от этого намерения пришлось отказаться из-за потери части строевого леса, затонувшего с барком «Деннис». Вместо всего этого мы наполнили суда рудой, которую считали более ценным грузом.

Получив приказ трогаться в обратный путь, в последний день августа вся флотилия вышла из пролива Графини Уорик, за исключением судов «Джудит» и «Анн Франсез», оставшихся, чтобы запастись пресной водой, и двух барков, «Майкл» и «Габриэл», задержавшихся вместе с «Буссом» из Бриджуотера для погрузки руды.

1 сентября я отправился на своей пинассе в пролив Бир, чтобы забрать на борт людей, оставленных на берегу. Но ветер после нашей высадки внезапно так усилился, что суда в море оказались в большой опасности, и мы боялись, что они вообще погибнут. Суда не смогли бы долго выдержать, находясь между громадными скалами с одного борта и дрейфующими ледяными островами с острыми краями с другого, а нашим малым пинассам не удалось бы их спасти.

Генерал приказал мне вместе с командой перейти на «Бусс», а сам взял на себя команду обоими барками, куда перевел всех остальных людей. На следующее утро шторм усилился, море разбушевалось и флотилия исчезла из виду. Это вселило в нас еще большую тревогу, так как «Бусс», наиболее тяжело груженное судно, держался так далеко к подветренной стороне от устья гавани, что мы не могли поднять паруса и выйти в море, опасаясь сесть на камни.

Утром генерал вышел в море на барке «Габриэл», чтобы разыскать другие суда флотилии («Джудит» ушла раньше, оставив позади «Бусс» и «Майкла»). «Майкл» поднял паруса и последовал за генералом, не оказав «Бусс» никакой помощи, в которой это судно крайне нуждалось.

Я был поставлен перед трудной задачей выбрать меньшее из двух зол: либо положиться на «Бусс», хотя были все основания сомневаться в том, что ему удастся выбраться, либо идти на своей маленькой пинассе, которую будет буксировать «Майкл» по бушующему морю. Ведь на этом барке нельзя было разместить тех людей, которые были со мной.

Решив положиться на милость бога и моря, я прошел много миль с великими трудностями на буксире у барка, пока наконец не увидел с подветренной стороны «Анн Франсез», капитан которой, полностью сознавая свой долг по отношению к генералу и капитану, честно следовал этим опасным путем всю ночь, тогда как остальные суда флотилии ушли. И едва мы приблизились вплотную к этому судну и люди перешли на его борт, как пинассу встряхнуло и она развалилась на куски, затонув с имуществом несчастных матросов.

Всего за этот шторм флотилия потеряла до 20 лодок, несколько моряков смыло за борт волной, и они погибли. И все же, благодарение богу, вся флотилия благополучно прибыла в Англию около 1 октября. Прибыл даже брошенный другими «Бусс». На этом судне у людей уже осталось мало надежды вернуться домой, и они были вынуждены прокладывать путь на север по неизученному фарватеру, что было весьма опасно.

Всего в этом плавании погибло не более 40 человек, то есть не так уж много, если учесть, сколько судов было во флотилии и какие необычайные испытания нам довелось пережить.

Ни Фробишеру, ни кому-либо из его спутников не было суждено еще раз побывать в Мета-Инкогнита. Вскоре после их возвращения на родину, было сделано неприятное открытие, что в привезенной руде мало настоящего золота, хотя много ложного. Что произошло с организаторами экспедиции, не выяснено, но, несомненно, они навлекли на себя немалый гнев Елизаветы, и их судьба, думается, была невеселой. Куда делись доставленные в Англию 1300 тонн руды, оставалось неизвестным до самого недавнего времени, когда при дноуглубительных работах в одном из английских портов было найдено большое количество пиритов с Баффиновой Земли.

Даже географические открытия этой экспедиции были утеряны для потомства. По неведомой причине географы и картографы того времени переместили залив Фробишер на юго-восточное побережье Гренландии, и он занял свое законное место только после зимовки здесь молодого американца Чарлза Холла (1860/61), который нашел там следы экспедиции Фробишера и услышал от эскимосов самый достоверный рассказ о схватках их предков с белыми людьми. Холл доказал, что пролив Фробишер по существу представляет собой глубоко вдающийся в сушу залив. В настоящее время этот залив играет важную роль в Канадской Арктике. Там находится город Фробишер-Бей и большой аэропорт, используемый современными воздушными лайнерами, совершающими трансполярные перелеты между Европой и Северной Америкой.

Холл раскрыл также тайну пятерых пропавших участников первой экспедиции Фробишера. Эскимосы подробно рассказали ему о том, как пятеро белых людей в конце концов возвратились на остров Графини Уорик и там, используя материалы, оставленные третьей экспедицией, построили небольшое парусное судно. Холл позднее обнаружил веские доказательства того, что такое маленькое суденышко было действительно построено. Нет никаких оснований сомневаться в правдивости рассказа эскимосов, утверждавших, что эти пятеро белых вопреки добрым советам туземцев, с которыми они прожили четыре года в мире и согласии, сделали попытку вернуться в Англию, причем отправились в путь слишком рано, в самом начале открытия навигации. Они все же отплыли на родину и на этот раз исчезли бесследно и навсегда.

Что же касается самого Фробишера, то он в дальнейшем добился удачи. Поступив на морскую службу, он начал так быстро продвигаться, что к тому времени, когда испанская Армада угрожала Англии, уже был командиром одного из трех крупнейших английских кораблей, который вместе с кораблями Джона Хокинса и Френсиса Дрейка возглавил исключительно успешное нападение на испанцев. За это Фробишер был возведен в рыцарское достоинство, и популярность его была так велика, что он в этом отношении соперничал с Дрейком. Вплоть до 1594 года Фробишер неоднократно проявлял воинскую доблесть, и в том же году возглавил успешный налет на испанский флот под Брестом, где был смертельно ранен. В метрической книге приходской церкви святого Андрея в Плимуте имеется следующая запись, подводящая конец полной замечательных приключений жизни этого морехода.

«22 ноября (1594) Мартин Фробишер, рыцарь, участвовавший в деле у форта, построенного осаждавшими Брест испанцами, сегодня скончался в Плимуте, внутренности его захоронены здесь, а тело увезено для погребения в Лондон».

Бесславный конец арктических плаваний Фробишера не охладил пыла елизаветинских моряков, стремившихся к открытиям в северо-западных водах. Хотя всеобщая алчность к золоту разрушила смелую мечту Фробишера, он сам и другие моряки его времени были убеждены, что Северо-западным проход существует и что решительная и целеустремленная попытка увенчается его открытием.

Поэтому всего через семь лет после возвращения из Мета-Инкогнита большой флотилии Фробишера в поиски этого прохода включился другой моряк из Западной Англии — Джон Девис. Под покровительством новой компании и при поддержке правительства Девис в 1585 году вышел в плавание с двумя небольшими судами. Избрав более северный курс, чем Фробишер, он прошел вдоль западного берега Гренландии до района Готхоба, а затем повернул на запад, прямо через южный выступ пака Баффинова залива, и достиг мыса Дайер на Баффиновой Земле. Отсюда он повернул на юг, открыв залив Камберленд, а затем отправился в обратный путь. Его переход через паковый барьер у южной части Баффиновой Земли был выдающимся подвигом и в некотором смысле первой крупной победой моряков его времени над ледовыми преградами Севера.

Сам Девис, думается, считал свое плавание прежде всего удачной разведкой и был уверен, что теперь проход можно будет легко найти к северу и западу от пролива, названного его именем. В данном случае интуиция не подвела морехода, но ему самому не суждено было об этом узнать. Девис дважды в течение последующих лет повторил упорные попытки пробиться сквозь льды, охраняющие подступы к Баффинову заливу и далее на север, но каждый раз побеждали льды. Весть об этих поражениях в Европе восприняли очень тяжело, и свыше 250 лет никаких попыток отыскать Северо-западный проход через Девисов пролив не предпринималось (за одним достопримечательным исключением).

Вторичное открытие Девисом большого внутреннего моря к западу от Гренландии было тоже вскоре забыто. Но одно из его менее значительных достижений (опять-таки вторичное открытие, так как в этих водах уже побывал Фробишер, а возможно, и норманны), а именно обнаружение тогда еще безыменного Гудзонова пролива, не прошло без внимания. В этот пролив Девис, правда, проник недалеко, но все же на достаточное расстояние, чтобы сообщить своим соотечественникам-географам, что обнаружил, видимо, ворота Северо-западного прохода. Это сообщение не прошло без последствий.

В 1602 году Английская Ост-Индская компания поручила Джорджу Уэймуту исследовать пролив и установить, действительно ли можно, следуя им, достичь «Катая».

Судну Уэймута было суждено оказаться самым прочным из всех арктических судов и вполне заслуженно самым знаменитым. Речь идет о 55-тонном барке «Дисковери», так прочно построенном из английского дуба, что он пережил многих моряков, участвовавших в шести его арктических плаваниях в северо-западных льдах.

Это судно прошло с Уэймутом через льды Девисова пролива и, повернув свой тупой нос на север, возможно, доставило бы его еще дальше вдоль берега Баффиновой Земли, чем достиг Девис, если бы корабельный священник не угрожал лично возглавить мятеж. Это заставило Уэймута повернуть на юг. Пройдя мимо «пролива» Фробишер и не заметив его, Уэймут заставил «Дисковери» идти через мальмстрем[40] пакового льда, влекомого течениями и преграждавшего вход в Гудзонов пролив. Но хотя «Дисковери» прошло далеко на запад, ему не удалось достигнуть раскинувшегося далее внутреннего моря, так как команда оказалась недостойной своего судна и заставила его повернуть назад. И все же Уэймут не увидел перед собой преград в виде суши и его плавание подкрепило уверенность англичан в том, что пролив, по всей вероятности, и есть проход, ведущий к далекому Востоку.

Генри Гудзон, именем которого впоследствии был назван этот пролив и внутреннее море за ним, привлекал к себе внимание всего каких-нибудь четыре года. Он возник из полной неизвестности в 1607 году и исчез столь же бесследно в 1611 году. Но за эти четыре года Гудзон проявил никем не превзойденное страстное стремление покорить ледовые моря. Со слишком короткой его биографией не может сравниться ни одна повесть о любом из исследователей Арктики на протяжении всей ее истории.

Как и Фробишера, Гудзона захватила мечта открыть Северо-западный проход, и в 1607 году он убедил могущественную «Московскую компанию»[41] оказать ему содействие в осуществлении фантастической попытки: пройти в «Катай» на парусном судне прямо через Северный полюс[42]. Чтобы он мог выполнить эту сложнейшую задачу, «щедрые» купцы дали ему судно «Хоупуэлл», ходившее в плавание еще с Фробишером 29 лет назад. В команде было 10 матросов и один юнга.

Пренебрегая осторожностью и не желая зигзагами пробираться среди арктических островов, Гудзон взял курс прямо на полюс. Он довел «Хоупуэлл» до кромки льда к востоку от Гренландии и после ожесточенной схватки с паком достиг феноменально высоких широт — 80-й параллели в пункте, отстоящем всего на 600 миль от полюса. Но дальше пробиться Гудзон не смог. Его судно, прогнившее насквозь еще до отплытия из Англии, теперь не слишком отличалось от потрепанного бурями остова. У Гудзона не было иного исхода, как повернуть назад. И все же он не выбрал бесславного возвращения в безопасные родные воды. Гудзон еще исследовал архипелаг Шпицберген, положив тем самым начало богатейшему китобойному промыслу за всю историю Арктики. К промыслу у Шпицбергена вскоре приступили бесчисленные суда, вовлеченные в борьбу с арктическими льдами.

Попытка Гудзона пройти через полюс не удалась, но у него имелись в запасе и другие идеи. В 1608 году он убедил «Московскую компанию» снарядить арктическую экспедицию, причем на этот раз решил сделать попытку дойти до «Катая» северо-восточным путем, вокруг северного выступа России. Но и это плавание превратилось в жесточайшую борьбу с непреодолимыми ледовыми преградами. И хотя Гудзон достиг берегов Новой Земли, он не смог пробиться дальше на восток на своем жалком неуклюжем суденышке.

По возвращении домой Гудзона ждало третье разочарование. «Московская компания», завороженная перспективой барышей от китобойного промысла у Шпицбергена, утратила интерес к финансированию дальнейших поисков северного прохода на Дальний Восток.

Человек с более слабой волей, вероятно, смирился бы с этим ударом судьбы. Но не таким был Генри Гудзон. Что ж, если в Англии никто не желает его субсидировать, он выйдет в плавание из иностранного порта! И вот Гудзон отправляется в Амстердам, где ценой невероятных усилий убедил почтенных бюргеров из Нидерландской Ост-Индской компании снарядить еще одну экспедицию на северо-восток.

Голландские купцы оказались не щедрее английских. Они предоставили Гудзону крохотное суденышко «Халфман» («Полумесяц») и набрали на судно самую плохую команду (18 человек), в основном из проходимцев. Но Гудзон и этим был доволен. Ранней весной 1609 года он отплыл на север, вошел в Норвежское море и вторично стал пробиваться сквозь льды к Новой Земле. Но и на этот раз совершить задуманное не удалось. Помешали не льды, а бунт команды. Матросы заявили, что они по горло сыты этим арктическим плаванием и дальше плыть не желают.

У Гудзона имелись все основания возвратиться в Амстердам, но не таким он был человеком, чтобы подобная мысль могла прийти ему в голову. Нет, он решил продолжать поиски пути в «Катай», и, если команда не дает ему добиться этого в высоких широтах, он будет вести разведку в другом месте. Помня, что Ричард Хаклюйт[43] и другие географы-теоретики того времени утверждали, что Северная Америка должна быть разделена на две части «проливом» на 40-й параллели (то есть чуть южнее Нью-Йорка), Гудзон вывел «Халфмана» из русских льдов и, повернув на юго-запад, пересек всю Атлантику до Ньюфаундленда, откуда пошел, держась вдоль берега, на юг. Никакого пролива он не нашел, что для него было еще одним лишним разочарованием, зато открыл ту местность, где теперь находится Нью-Йорк, а также открыл и исследовал реку, носящую теперь его имя.

Той же осенью Гудзон привел «Халфмана» в Англию, где это судно со всей командой было задержано по настоянию разгневанных английских купцов, которых привело в бешенство, что этот моряк осмелился поступить на службу иностранной компании. Но Гудзон, вместо того, чтобы признать себя побежденным и отказаться от погони за химерой, тотчас же перешел в наступление. Успокоив своих соотечественников, он даже как-то ухитрился выпросить у них средства еще на одну, последнюю арктическую экспедицию.

На этот раз покровителями отважного морехода были три богача: Смит, Дигс и лорд Вулстенхолм. Они предоставили Гудзону старое судно Уэймута «Дисковери» с командой из 22 человек, неведомо где подобранных. 17 апреля 1610 года «Дисковери» покинуло Темзу, целью плавания были западные проливы, находившиеся, по сообщениям Девиса и Уэймута, к северу от Лабрадора.

С Гудзоном отправился весьма любопытный субъект (скорее всего, лишенный сана священник) со странным именем Абакук Приккет. Это доверенное лицо меценатов оказалось человеком недюжинных способностей. Именно благодаря Приккету до нас дошло единственное документальное сообщение о последнем роковом плавании Генри Гудзона.

В мае месяце мы достигли Оркнейских островов и совершили переход к Фарерским, откуда мы направились дальше, чтобы пройти мимо Сноухилл[44] — горы в северо-западной части Исландии. И во время этого перехода мы видели знаменитую гору Геклу, извергавшую сильное пламя, что предвещало плохую погоду.

Мы шли курсом запад-северо-запад, пока не увидели Десолейшн [ «Страна отчаяния»] — большой остров у северо-западного побережья Гренландии. Здесь мы встретились с великим множеством китов; некоторые из них подходили к нам близко и проплывали под судном, но никакого вреда не причинили.

Примерно в последний день июня мы обнаружили землю к северу от нас и решили, что это тот самый остров, который капитан Девис нанес на карту, как находящийся на восточной стороне отыскиваемого нами пролива[45]. Пройдя этот остров, мы увидели сильную рябь или гребни волн какого-то течения. Мы вошли в это течение и держали курс на запад-северо-запад, пока не остановились, так как побережье острова было забито льдами. Тогда мы пошли на юг, отойдя дальше ото льда, а затем, держа курс на запад, вошли в большой залив[46]. Здесь мы плыли среди бесчисленных льдин, на которых видели множество тюленей.

Мы по-прежнему шли на северо-запад, встречая попеременно то лед, то открытые воды. Пробираясь между льдинами, мы увидели, как перевернулся большой ледяной остров, и это послужило нам хорошим предупреждением не подходить близко к ним.

На следующий день мы выдержали сильный шторм и были вынуждены лечь в дрейф среди льдов. Некоторые матросы заболели, не берусь утверждать, что от страха, но других симптомов, которые помогли бы объяснить их болезнь, я не заметил.

Когда шторм прекратился, мы пошли дальше на запад, насколько это позволяло состояние моря и льда. Капитан пытался держать курс на юг, но чем больше он старался, тем хуже получалось, так как мы были крепко зажаты льдами. Он начал уже отчаиваться (о чем поведал мне позже) и думал, что мы никогда не выберемся из этих льдов, где и погибнем.

Тогда капитан показал нам на карте, что мы зашли в эти воды на 100 лиг дальше, чем любой англичанин, побывавший здесь до нас, и спросил, что мы предпочитаем: идти дальше или нет. В ответ одни заявили, что хотели бы вернуться домой, другие, что им все равно где очутиться — лишь бы подальше от льдов. Во время споров люди нанесли друг другу оскорбления и надолго затаили обиду.

Один матрос заявил капитану, что, если бы у него было 100 фунтов стерлингов, он отдал бы 90 фунтов лишь бы попасть домой. Но плотник возразил ему, что, будь у него 100 фунтов, он не отдал бы на это и 10 фунтов, считая свои деньги в полной безопасности и надеясь в свое время, по божьему соизволению, привезти их домой.

Тогда мы взялись за работу и с огромным трудом вывели судно из льдов. Снова попав в пролив, мы пошли вдоль южного берега, пока опять не встретили лед: тогда мы прижались к самому берегу и нашли на острове гавань. Здесь мы прошли над скалами. Они находились на глубине всего двух с половиной саженей, а при низкой воде обнажались. За то, что нам удалось пройти невредимыми, мы назвали это место островом Годс-Мерси (Божье милосердие).

Капитан послал меня на остров для разведки; там я встретил стаю куропаток, но убить удалось только одну и то старую. На этой бесплодной земле не было ничего, кроме маленьких водоемов и растрескавшихся скал, как будто она не раз подвергалась землетрясениям.

Мы продолжали держать курс на запад вдоль южного берега и наконец обнаружили на западе весьма живописный мыс, который капитан назвал Дигс[47]. На другой стороне к востоку от него возвышался еще один мыс, названный капитаном Вулстенхолм.

Мы послали на Дигс лодку. Она причалила к юго-восточному очень высокому краю мыса. Матросы с большим трудом поднялись на самую высокую его часть, где увидели на относительно ровной местности стадо оленей (16 голов), но не сумели подойти к нему на расстояние мушкетного выстрела.

Переходя с места на место, они заметили на западе холм, более высокий, чем остальные. Тут водилось много дичи, и наши люди нашли также самую необходимую им траву, которую не видели, с тех пор как покинули Англию. Здесь в изобилии росли щавель и противоцинготная трава. Они обнаружили также хижины туземцев, похожие на стога сена, в которых хранился большой запас подвешенных за шеи птиц. Матросы захватили с собой много птиц и, спустившись вниз по склону долины, уложили их в лодку.

Тем временем капитан Гудзон провел судно между мысами и дал несколько залпов из пушек: сигнал лодке к возвращению, так как спускался туман. Команда пыталась уговорить капитана задержаться здесь на некоторое время, чтобы запастись щавелем и дичью, но он не согласился и пошел дальше на юг.

Берег теперь отклонялся к востоку, и мы потеряли его из виду. Пройдя 25–30 лиг, мы оказались на мелководье у изрезанного скалистого берега и прошли через эти воды на юг при шторме.

Много суток спустя мы вошли в устье залива[48] глубиной шесть-семь саженей, а оттуда поплыли на север, пока не стали на якорь у острова, где взяли на борт воду и балласт.

Мы продолжали держать курс на север, но примерно через два-три дня начались споры по поводу того, стоило ли заходить в упомянутый залив. Тут капитан воспользовался случаем рассчитаться за старое. О том, что произошло дальше, написал математик Томас Вудхауз, состоявший в нашей команде.

«10 сентября 1610 года после обеда капитан созвал всю команду, чтобы люди были и слушателями и свидетелями. Это было сделано по требованию его помощника Роберта Джуэта, настаивавшего, чтобы капитан извинился за оскорбления и клевету, допущенные (как он считал) по отношению к нему.

После того как капитан выслушал все, что говорил в свою пользу Джуэт, высказались и остальные члены команды. Они сообщили о таком множестве нарушений дисциплины, бунтарских речей и действий Джуэта против капитана, что терпеть их дальше было бы опасно. Сейчас настало самое подходящее время наказать Джуэта и пресечь его новые бунтарские поступки. Во-первых, наш трубач Беннет Мэтью бросил в лицо Джуэту следующее обвинение: когда мы впервые увидели Исландию, тот сказал, что, по его мнению, финалом плавания будет всеобщая потасовка со смертельным исходом для некоторых.

Во-вторых, когда мы отходили от Исландии, Джуэт при всей команде грозился повернуть судно домой, но тогда его сумел урезонить капитан, надеявшийся, что тот изменит свое поведение.

В-третьих, наш плотник Филипп Стаф и Арнольд Лэдлоу в присутствии Джуэта поклялись на святой Библии, что тот потребовал от них держать под рукой в своих каютах заряженные порохом мушкеты, а также шпаги, заверяя, что мушкеты потребуется зарядить пулями еще до конца плавания.

В-четвертых, когда мы были вынуждены дрейфовать во льдах, испытывая их мощный натиск, Джуэт не раз произносил речи, призывавшие к мятежу, сеял уныние и распространял клевету, и этим настроениям легко поддавались более робкие моряки. Если бы капитан вовремя не помешал ему, Джуэт легко мог бы сорвать плавание. Теперь же, когда мы так далеко зашли в глубь залива, который капитан по причинам, ему одному известным, хотел разведать, речи Джуэта могут вызвать у команды панический страх.

За эту низкую клевету на капитана и другие проступки Джуэт был смещен, и помощником капитана вместо него назначен Роберт Байлот, доказавший, что он честно блюдет интересы экспедиции.

Капитан также пообещал, что, если нарушители дисциплины впредь будут вести себя честно, он станет печься об их благе и забудет их проступки».

В Михайлов день (11 октября) мы, минуя ряд островов, пошли далее на север и попали на мелководье. Погода испортилась, и поднялся туман, и мы, бросив якорь в том месте, где глубина достигала шести-семи саженей, простояли там восемь дней. За все это время не было ни одного часа, когда мы могли бы сняться с якоря. Затем ветер прекратился, и, хотя волнение по-прежнему оставалось сильным, капитан велел поднять якорь, не посчитавшись с мнением тех, кто знал, что за этим последует. И когда якорь был вверху, нахлынула очень сильная волна, отбросившая матросов от кабестана, причем нескольких ушибло. Так мы потеряли якорь, но зато сохранили большую часть троса, так как плотник держал топор наготове, чтобы перерубить его, если возникнет необходимость.

Отсюда мы некоторое время шли на юго-запад, пока не достигли самого западного из всех открытых нами заливов[49].

В этом заливе мы стали на якорь и послали к берегу лодку. Местность здесь была равнинной, и наши моряки обнаружили на покрытых снегом скалах следы ноги дикаря и лапы утки, а также нашли много леса.

В полночь мы снялись с якоря и рассчитывали продолжать плавание прежним курсом. Но случилось так, что мы сели на камни. Милостью господней мы снялись с них без повреждений, хотя и испытали сильный страх.

Затем, держа курс на восток, мы вошли в бухту, где стали на якорь, и капитан послал меня с плотником подыскать место для зимовки. Стоял конец октября с длинными и холодными ночами, снег покрыл землю, а команда была крайне истощена после трех месяцев блужданий по лабиринту этого залива.

На завтра мы нашли место для судна, завели его на мелководье, и к 10 ноября оно вмерзло в лед[50].

Теперь мы задумались над тем, как бы растянуть запасы на более длительный срок. Мы вышли в плавание с запасом хорошей провизии на шесть месяцев и могли бы захватить больше, если бы не капитан. Он не захотел этого сделать, и теперь приходилось экономить, так как мы хорошо знали, что нам нигде не удастся пополнить запасы, пока в будущем году не вернемся к мысу Дигс, кишевшему дичью. Это была наша единственная надежда. Тогда капитан сказал, что будет выдавать награду за каждого добытого зверя, рыбу или птицу.

Наш пушкарь Джон Уильямс скончался примерно в середине месяца. Расскажу, что за этим последовало.

Капитан приютил в своем доме в Лондоне молодого человека, по имени Генри Грин. Родом из Кента, он был сыном почтенных родителей, но вел такой образ жизни, что растерял всех друзей и промотал все, что имел. Предприниматели, снарядившие наше судно, ничего не знали об этом Грине, и он тайно был взят на борт в Грейвсенде. В Харуиче Грин и некий матрос, по имени Уилкинсон, хотели дезертировать. В Исландии Грин повздорил с корабельным врачом и ругался по-голландски, но когда они сошли на берег, то устроил тому здоровую английскую трепку. Из-за этого вся команда крайне обозлилась на Грина, а врача с большим трудом удалось уговорить вернуться на судно. Я рассказал о происшествии капитану, но тот посоветовал мне не вмешиваться в это дело, добавив, что у врача слишком острый язык, который может рассорить его даже с лучшим другом. Но помощник капитана Джуэт приложил свои руки, чтобы раздуть ссору, и, напившись, долго разглагольствовал перед плотником, что капитан взял-де с собой Грина, чтобы шпионить за неугодными ему людьми.

Когда об этом стало известно капитану, тот решил было возвратиться в Исландию, хотя мы удалились от острова на целых 40 лиг, и отправить Джуэта домой на рыбачьем судне. Но его заверили, что все уладилось. А сам Грин держал себя прилично, втерся в доверие к капитану и старался всячески угодить ему (правда, когда речь заходила о религии, он говорил про себя, что он-де вроде белой бумаги, на которой можно писать что угодно).

После смерти пушкаря следовало устроить аукцион у грот-мачты, как полагается в этих случаях, если кто-нибудь из команды нуждается в вещах покойного. Получает их обычно тот, кто предложит больше. У покойного был серый камзол, и Грин просил у капитана в доказательство дружбы отдать ему эту вещь, обещая заплатить столько же, сколько согласен заплатить любой другой. Капитан заверил, что он выполнит просьбу, и поэтому отказывал всем, заявляя, что эту вещь получит только Грин и никто иной.

Однажды, несмотря на то, что было упущено подходящее время, капитан отдал приказание плотнику начать строительство дома на берегу. Между тем, когда мы впервые сюда прибыли (и когда дом действительно можно было построить), капитан не хотел об этом и слышать. Плотник ответил, что при таких снегах и морозах он не может, да и не хочет браться за эту работу. Услышав такой ответ, капитан вытащил плотника из каюты, избил, изругал последними словами и угрожал повесить. Плотник заявил капитану, что знает свои обязанности лучше его и что он-де корабельный плотник, а не домостроитель.

Назавтра после стычки Филипп Стаф взял охотничье ружье и отправился с Генри Грином на охоту. Узнав об этом, капитан Гудзон крайне рассердился на Грина и решил, что камзол пушкаря получит помощник капитана Роберт Байлот, которому и отдал эту вещь. Видя такое дело, Генри Грин потребовал, чтобы капитан выполнил данное ранее обещание. Тогда капитан набросился на Грина и заявил, что если даже его друзья не рискуют дать ему в долг 20 шиллингов, то с какой стати он должен ему доверять? Мало того, он сказал Грину, что никакого жалованья тот не получит (между тем капитан обещал, что заплатит ему сполна, как любому матросу на судне, и по возвращении добьется зачисления его в гвардию принца). Дальше вы увидите, как по наущению дьявола Грин стал чинить капитану всяческое зло.

Все то время бог был к нам милостив, и за три месяца мы добыли не меньше сотни птиц, похожих на куропаток, но белых как молоко[51]. Весной эти птицы исчезли, а вместо них прилетели разные другие, как то: лебеди, гуси, утки и чирки; однако подстрелить их было нелегко.

Мы обшаривали все лесистые холмы и долины в поисках пищи, пусть самой плохой. Мы не брезговали даже ягелем и головастиками. Богу было угодно, чтобы Томас Вудхауз нашел почки какого-то дерева, пропитанные чем-то вроде скипидара. Из них врач готовил отвар для питья, а также прикладывал нагретые почки к больным местам. От этого лечения все больные сразу почувствовали облегчение.

И вот примерно в начале ледохода в заливах на судно явился дикарь, чтобы на людей посмотреть и себя показать. Он был первым, кого мы увидели за все это время. Мы обошлись с ним учтиво и ласково, надеясь извлечь из встречи большую пользу.

Капитан подарил дикарю нож, зеркало и пуговицы; он принял их с благодарностью и знаками показал, что пойдет спать, а затем возвратится. Так он и сделал, вернувшись с санями, на которых были две оленьи и две бобровые шкуры. Под мышкой он держал мешок, из которого вытащил предметы, подаренные ему ранее капитаном, и, положив нож на одну из бобровых шкур, а зеркало и пуговицы — на другую, предложил капитану все это взять, что тот и сделал. Тогда дикарь взял обратно подаренные ему капитаном вещи и снова положил их в свой мешок.

Затем капитан показал дикарю топор, за который тот предложил одну оленью шкуру, но капитан хотел получить обе, и дикарь неохотно на это согласился. Показав жестами, что и к северу и к югу от нас есть люди и что после стольких-то ночей он придет снова, дикарь ушел, но больше к нам не возвращался.

Но вот во льдах образовались такие большие разводья, что можно было спустить лодку, и капитан приказал Генри Грину и другим отправиться на рыбную ловлю. В первый день они наловили 500 рыб величиной с большую селедку и немного форели. Мы уже начали серьезно надеяться, что нам удастся пополнить запасы. Но такой улов за один день оказался самым большим. В течение многих дней не удавалось добыть и четверти этого количества.

На рыбной ловле Генри Грин и Вильям Вильсон сговаривались с другими захватить сеть и шлюпку и сбежать. Но капитан сам взял шлюпку, чтобы исследовать берег, плывя к югу и юго-западу, и попытаться встретиться с людьми, так как в этом направлении он видел лесной пожар.

Итак, капитан взял сеть, шлюпку и запас продовольствия на девять дней и отправился на юг. Оставшимся было приказано взять на борт воду, лес и балласт и до его возвращения подготовить судно к отплытию. Он был уверен, что если ему повстречаются дикари, они снабдят его большим запасом свежего мяса. Но случилось так, что капитан возвратился с еще меньшими запасами, чем выехал, и хотя местные жители подожгли лес на его пути, они не вышли ему навстречу.

Возвратившись, капитан начал готовиться в обратный путь и прежде всего раздал команде весь хлеб, хранившийся в трюме. На каждого человека пришлось всего по одному фунту, и, деля хлеб, капитан плакал, что его так мало. Чтобы раздобыть еще хоть немного пищи, послали лодку на рыбную ловлю. Она ушла в пятницу утром и вернулась в воскресенье в полдень, но привезла всего 80 маленьких рыбок, чтобы заполнить 18 голодных желудков. После этого мы снялись с якоря и, покинув место зимовки, вышли в море.

Хлеб кончился, и нам пришлось довольствоваться одним сыром, которого оказалось всего пять головок. Команда начала роптать, так как, по подсчетам людей, должно было остаться девять головок. Капитан разделил сыр поровну, хотя некоторые советовали ему этого не делать, напоминая, что среди команды есть такие люди, которые сразу все съедят, будучи не в состоянии справиться со своим аппетитом.

Я знал о том, что раньше Генри Грин отдал половину двухнедельного хлебного пайка на сохранение товарищу и просил его до следующего понедельника ничего ему не давать. Однако уже в среду вечером Грин забрал хлеб обратно и съел весь паек, выданный на первую неделю. Боцман Вильсон съел за один день весь двухнедельный хлебный паек, а потом два-три дня провалялся на койке, корчась от боли.

Капитан раздал весь сыр по следующей причине: головки были разного качества, и он решил дать всем лично убедиться, что никого не обманывает и каждый получит одинаковое количество и плохого и хорошего сыра. Всего было роздано по три с половиной фунта на семь дней.

При попутном ветре мы пошли на северо-запад, но ночью в понедельник 18 июня попали во льды и простояли до следующего воскресенья, хотя и видели землю. Тогда капитан сказал юнге Николасу Симмсу, что прикажет взломать и обыскать все сундуки, чтобы проверить, не припрятан ли в них хлеб. Затем он велел юнге, если тот утаил хлеб, возвратить его. Юнга выполнил приказ и принес капитану в мешке 30 ковриг.

Когда мы стояли во льдах, ночью в субботу 21 июня боцман Вильсон и Генри Грин пришли ко мне в каюту, так как я лежал с больной ногой, и сказали, что они и остальные их сообщники собираются бросить в шлюпку капитана и всех больных, предоставив им спасаться, как они смогут, ибо на судне осталось провизии менее, чем на две недели, даже при тех ничтожных пайках, которые мы получали. Посетители добавили, что вот-де мы застряли во льдах, а капитан ничего не предпринимает, тогда как они уже три дня ничего не ели. Вот они и решились так или иначе покончить с этим и любой ценой исполнить задуманное или погибнуть.

Услышав подобные речи, я сказал, что не ожидал от них такого. Как могут семейные люди, у которых есть жены и дети, отважиться на столь низкое преступление перед богом и людьми; почему они обрекают себя на изгнание из родной страны, ставя вне закона?

Генри Грин попросил меня не волноваться. Он, дескать, знает, что его ожидает нечто похуже — виселица на родине, и, выбирая из двух зол, все же считает, что лучше висеть дома, чем умереть с голоду на чужбине. Но питая ко мне добрые чувства, они решили оставить меня на судне.

Я поблагодарил их, но сказал, что поступил на судно не для того, чтобы бросить его или причинить вред самому себе и другим подобным поступком. Тогда Генри Грин заявил, что, раз так, пусть моя судьба решится в лодке. «Если нет иного средства, — сказал я, — да исполнится воля божья».

И Грин ушел взбешенный, угрожая перерезать горло любому, кто встанет на его пути, поручив охранять меня Вильсону, которого я некоторое время пытался переубедить, но безуспешно. Вильсон считал, что надо ковать железо, пока горячо, опасаясь, что иначе от них отшатнется часть заговорщиков и они сами станут жертвами злодеяния, которое замыслили против других.

Тут возвратился Грин и спросил, что же я решил. Вильсон ответил: «Он тянет старую песню» (то есть мнение мое не изменилось).

Я снова обратился к Грину, пытаясь убедить его отложить задуманное на три дня. Я заверил его, что за это время поговорю с капитаном и сумею все уладить. Получив отказ, я стал просить у Грина отсрочки хотя бы на два дня, а потом всего на 12 часов. Но заговорщики твердо стояли на своем, заявляя, что иного выхода нет и нужно приступать к делу немедленно.

Тогда я сказал им, что если они помедлят до понедельника, то присоединюсь к ним, а позднее по возвращении домой попытаюсь оправдать их поступок перед властями. Но и это не помогло. Тут я высказал предположение, что они, наверное, замышляют нечто худшее, чем то, о чем мне сообщили. Как видно, Грин жаждет крови и мести, иначе не решился бы на такое преступление в ночной час. В ответ Грин взял лежавшую передо мной Библию и поклялся, что никому не причинит вреда и все будет сделано только на благо команды и ни для чего иного. Остальные, дескать, тоже могут в этом поклясться. Вильсон тотчас это сделал.

Не успел Грин уйти, как появился Джуэт. Я надеялся, что он, будучи пожилым человеком, проявит больше рассудительности. Но Джуэт был настроен еще хуже Грина и поклялся, что сам по возвращении сумеет оправдаться за этот поступок перед властями. Вслед за ним пришли Джон Томас и Майкл Пирс — парочка один хуже другого. Но разговор с ними я пропущу. Затем появились Моттер и Беннет, у которых я спросил, хорошо ли они сознают, что собираются совершить. Они ответили утвердительно и добавили, что пришли дать мне клятвенное обещание.

И вот, поскольку позднее меня многие осуждали за то, что я составил текст этого клятвенного обещания и тем самым как бы присоединился к заговору, спаяв их клятвой довершить начатое, считаю уместным изложить здесь ее текст для всеобщего сведения. Пусть все узнают, как согласовались их поступки с обещаниями. Вот этот текст:

«Вы будете хранить верность богу, своему повелителю и своей стране и не совершите ничего такого, что бы не способствовало славе божьей и благу команды в целом, и никому не причините вреда».

Теперь я стал ждать, не появятся ли новые бунтовщики, хотя и без того их было слишком много, но больше никто не пришел.

Спустился мрак, и они готовились осуществить свое темное дело. Я позвал Грина и Вильсона и умолял их отложить задуманное до утра, ибо все люди нуждались в отдыхе. Но злодеи не спят.

Я спросил у Грина, кого он собирается высадить с корабля вместе с капитаном? Он ответил, что плотника Филиппа Стафа, Джона Кинга и больных. Я сказал, что оставаться без плотника опасно. Они недолюбливали Филиппа Стафа и его друга Джона Кинга за махинации с продовольствием, но главная причина заключалась в том, что капитан хорошо относился к Кингу и назначил его своим помощником, сместив Роберта Байлота. Эта замена вызвала ропот, ибо Кинг не умел ни писать, ни читать. Матросы, считали, что капитан и его новый помощник-невежда поведут судно, куда заблагорассудится первому из них. Ведь капитан запретил кому бы то ни было вести дневник или делать счисление пройденного пути, отобрав все, что можно для этого использовать.

Все же я добился у Генри Грина и Вильсона согласия на то, чтобы плотника оставили на судне, надеясь, что, когда команда пресытится бунтом, мне удастся с его помощью упросить взять обратно на борт капитана и остальных. Кроме того, я уповал на то, что кому-нибудь удастся как-то предупредить об опасности Филиппа Стафа, Джона Кинга или капитана. Так оно и случилось бы, если бы у тех, кого последними посвятили в заговор, не отняли этой возможности.

В эту ночь Джон Кинг долго не ложился спать. Заговорщики думали, что он у капитана, но тот был у плотника, каюта которого находилась на корме. Когда он возвращался, его как бы случайно встретил товарищ по каюте Роберт Байлот и они пошли вместе.

Вскоре начало светать, и ко мне пришел Беннет за водой для чайника. Я пошел в трюм за водой, и, как только туда спустился, они закрыли за мной крышку.

Тем временем Генри Грин и какой-то матрос пошли к плотнику и отвлекли его внимание разговором, выжидая, пока капитан не выйдет из каюты, что тот вскоре и сделал. Тогда перед капитаном появились Джон Томас и Беннет, а Вильсон, подкравшись сзади, схватил его за руки и связал их за спиной. Капитан спросил, что они задумали, и ему ответили, что он об этом узнает, когда очутится в шлюпке.

Пока все это происходило, Джуэт преследовал Джона Кинга до самого трюма, но Кинг решил защищаться и, схватив шпагу, не давал Джуэту к нему подступиться. Возможно, Кинг и убил бы Джуэта, если бы остальные не пришли к тому на помощь. Тут Джона Кинга привели наверх и поставили рядом с капитаном.

Затем к борту судна подтянули шлюпку, куда заставили спуститься тех бедняг, которые страдали от болезней и увечий.

Тут капитан обратился ко мне, ибо я подошел как можно ближе к люку, чтобы поговорить с ним. Я на коленях умолял их опомниться во имя бога и поступить так, как они хотели бы, чтобы поступили с ними. Но мне было приказано убраться в каюту, чтобы капитан не мог поговорить со мной.

Плотник Филипп Стаф, находившийся на свободе, спросил заговорщиков, уж не хотят ли они, чтобы их повесили по возвращении домой? Что ж до него лично, то он не намерен оставаться на судне, если они не вынудят его к этому силой. Тогда плотнику предложили идти в шлюпку, ибо они не собирались его удерживать. «Я пойду, — сказал Стаф, — если мне отдадут мой сундук со всем содержимым». Они спустили сундук в шлюпку, и плотник подошел ко мне, чтобы проститься.

Я пытался убедить его остаться на судне, говоря, что если он так поступит, то сможет добиться благополучного исхода. Но плотник ответил, что, как он полагает, бунтовщики в любом случае будут рады взять их обратно на борт, ибо капитан сумел убедить его, что на всем судне нет никого, кто мог бы привести корабль домой. «Но, — добавил он, — если судно и шлюпка разойдутся, чего мы по своей воле не допустим, ибо будем следовать за судном, то, когда вы дойдете до мыса Дигс, оставьте вблизи места, где водится дичь, какой-нибудь знак, что вы здесь были». Он сказал, что сделает то же самое для нас, если придет туда первым, и я, обливаясь слезами, с ним расстался.

Тут начали сгонять больных из кают в шлюпку, но, поскольку Френсис Клементс был другом Джона Томаса, а бочар — другом Беннета, между этими двумя людьми и Генри Грином произошел спор. Грин настаивал, чтобы все покинули судно, а Беннет и Томас — чтобы их друзья остались. В конце концов Грин был вынужден уступить.

Между тем некоторые матросы вели себя так, как будто судно было взято на абордаж и они могли безнаказанно грабить, взламывать сундуки и рыскать по всем уголкам.

Но вот все несчастные были брошены в шлюпку. Вот их имена: капитан Генри Гудзон, его сын Джон Гудзон, Арнольд Лэдлоу, Сайдрак Феннер, Филипп Стаф, Томас Вудхауз, Адам Мур, Джон Кинг и Майкл Бат. Плотник упросил негодяев оставить им мушкет, пороха и пуль, несколько пик, чугунный горшок с какой-то пищей и ряд других вещей.

Пока судно выходило из льдов, шлюпка все еще была привязана к корме. Но когда льды были почти совсем оставлены позади, канат на корме перерезали, подняли марсели и судно пошло на восток в открытое море. Вскоре мы потеряли шлюпку из виду. Тут убрали марсели, поставили руль и оставили только фоки, чтобы заняться грабежом и обшарить все судно.

В трюме был найден сосуд, наполненный мукой, и еще один, наполовину израсходованный. Обнаружили также два маленьких бочонка масла, 27 кусков солонины и с полбушеля гороха. А в капитанской каюте нашли 200 сухарей, пек (2 галлона) муки и большую бочку пива. Но тут дозорный объявил, что опять показалась шлюпка, и они убрали гротовые паруса, подняли марсели и бежали, как от врага.

Наконец, подойдя к восточному берегу, судно поставили на якорь в месте, где глубина была 16 саженей, и попытались ловить рыбу сетью, но из этого ничего не получилось, ибо мешали скалы. Майкл Пирс подстрелил двух птиц, и здесь оказалось много ракушек. Мы собрали их и принесли на борт. Простояв здесь всю ночь и большую часть следующего дня, мы шлюпку не видели, да и вообще никогда с ней больше не встретились.

Но вот ко мне пришел Генри Грин и передал мне волю команды, чтобы я перебрался в каюту капитана и взял на себя его обязанности. Я сказал ему, что это больше подходило бы Роберту Джуэту; Грин возразил, что Джуэту не место в капитанской каюте и ему опасно доверять карты и путевые журналы капитана. Мне пришлось подняться наверх. Грин дал мне ключ от капитанского сундука и сказал, что лучшие из вещей капитана он отложил и сам ими со временем воспользуется. Мне также доверили хранение хлеба.

С попутным ветром мы пошли на северо-восток — курсом, предложенным Байлотом вопреки Джуэту, который советовал идти на северо-запад. Мы шли, не теряя из виду восточного берега. Но ночью с берега в корму подул штормовой ветер, мы попали во льды и шли среди них, пока не вмерзли. Впереди был такой толстый лед, причем и сзади его так быстро подгоняло к нам, что мы остановились и простояли здесь две недели, испытывая более жестокие лишения, чем когда-либо раньше.

Наконец, когда море очистилось ото льда, мы пошли дальше, не упуская из виду восточный берег.

Теперь среди команды начались разговоры о том, что Англия будет для нас не безопасной. Тут Генри Грин поклялся, что судно не станет никуда заходить, а останется в море, пока не будет получен документ с собственноручной подписью короля и печатью, гарантирующий нашу безопасность. Генри Грин стал теперь капитаном, и так называли его все остальные.

Все еще не теряя из виду восточный берег, мы вышли на мелководье и натолкнулись на подводную скалу, но, насколько можно было судить, никаких повреждений судно не получило. Затем впереди показалась земля, простирающаяся на север. Тут матросы заявили, что, следуя курсом, избранным Робертом Байлотом, мы оставили мыс Дигс к югу и должны туда направиться, чтобы запастись провизией, которой у нас осталось совсем мало. Но Байлот настоял, чтобы мы шли вдоль берега. Итак, мы продолжали держать курс на восток и, оставив материк к северу, судно вошло в узкий проход между двумя островами, где стало на якорь.

Мы сошли на берег на западной стороне и нашли большой бивень морского единорога [нарвала] и много ракушек, что было для нас значительным подспорьем. Без них мы не смогли бы продолжить плавание из-за нехватки провизии.

Вскоре после этого мы обнаружили мысы Вулстенхолм и Дигс, но, держа курс на эти мысы, наскочили на скалу и простояли восемь-девять часов. Когда судно снова оказалось на плаву, мы пошли на восток и стали на якорь.

В этот день, 27 июля, на берег послали лодку, чтобы настрелять дичи. Лодка пошла прямо к тому месту, где гнездятся птицы. И тогда мы увидели семь лодок с дикарями, направляющимися с восточного мыса в нашу сторону. Однако дикари, заметив нас, втащили свои маленькие лодки в большие, а затем стали грести в нашу сторону, показывая жестами на запад.

Наши люди были готовы к худшему, но дикари подошли к нам с дружелюбными намерениями. Мы взяли одного из них к себе в лодку, а они — одного из наших в свою. Затем они повели нашего моряка к своим шалашам и тот оставался там, пока не вернулся их человек.

Наша лодка подошла к птичьему гнездовью, а их человек показал нам способ, которым дикари добывают птиц. Они берут длинную палку с петлей на конце и набрасывают ее птице на шею. Но наши знали лучший способ и показали дикарям, как мы пользуемся ружьями, из которых одним выстрелом можно убить семь-восемь птиц.

Наконец мы вернулись в бухту, где они должны были отдать нашего человека, а мы им — их заложника. Когда мы подошли к ним, они стали проявлять бурную радость — плясали, прыгали, били себя в грудь и предлагали нашим людям различные вещи. Но мы взяли только несколько моржовых бивней в обмен на нож и две стеклянные пуговицы.

Забрав нашего матроса, мы вернулись на судно, радуясь, что встретились с самым простодушным народом в мире. И Генри Грин проявил большую самоуверенность, чем все остальные, не сомневаясь, что перехитрил дикарей. Он и не подумал о том, чтобы держаться начеку и выставить охрану. Бог ослепил его, и Грин, рассчитывавший многим поживиться у этих людей, получил больше, чем ожидал.

29 июля мы поспешили опять на берег, после того как судно снялось с якоря и подошло как можно ближе (но все же не так уж близко) к гнездовью птиц.

И вот, поскольку я хромал, меня решили оставить в лодке для охраны вещей, захваченных для обмена. Так, больше суетясь, чем действительно спеша, при этом дело не обошлось без перебранки, мы пустились в путь. В лодке были Генри Грин, Вильям Вильсон, Джон Томас, Майкл Пирс, Эндрью Моттер и я.

Пока мы приближались к берегу, туземцы стояли на скалах, приплясывая и подпрыгивая. Мы причалили к восточному берегу бухты и пришвартовались к большому камню. Туземцы подходили к нам, и у каждого из них в руке было что-нибудь для обмена, но Генри Грин дал им понять, что они ничего от нас не получат, пока не принесут оленины.

И вот Генри Грин, Джон Томас и Вильям Вильсон стояли на берегу у самого носа лодки, а Майкл Пирс и Эндрью Моттер взобрались на скалы, чтобы набрать щавеля. Ни у одного из них не было оружия, кроме Грина, державшего в руке пику. Грин и Вильсон захватили с собой зеркальца и колокольчики, которые показывали дикарям.

Тут в нашу лодку залез какой-то дикарь. Когда я стал знаками показывать ему, чтобы он убрался, тот сделал вид, что ничего не понимает, и отвлекал мое внимание, показывая на берег. Пока я смотрел на берег, другой дикарь пробрался к корме и вдруг рядом со мной появились чьи-то ноги. Тогда, подняв голову, я увидел дикаря, который целился ножом мне в грудь. Я поднял руку, но дикарь, поранив ее, вонзил нож мне в грудь под правым соском.

Дикарь затем нанес второй удар, который я отразил левой рукой, но все же нож вошел в бедро, причем я едва не лишился мизинца. Но мне удалось ухватиться за бечевку, свисавшую с ножа, и, обернув ее вокруг левой руки, я с такой силой потянул дикаря вниз, что у того бок оказался не защищенным от удара. Вспомнив, что у меня на бедре висит кинжал, я, изловчившись, дотянулся до него и нанес ему удар в тело, а затем вонзил нож в горло.

Тем временем туземцы напали и на наших людей на берегу. Джону Томасу и Вильяму Вильсону вспороли животы, а Майкл Пирс и Генри Грин (последний смертельно раненный), шатаясь, еле добрели до лодки и упали в нее.

Когда Эндрью Моттер увидел, что началась стычка, он поспешно спустился со скал, прыгнул в воду и поплыл к корме лодки. Тем временем Майкл Пирс, размахивая топором, мужественно оборонял нос лодки от наседавших дикарей.

Генри Грин стоял рядом с ним, размахивая дубинкой; я крикнул, чтобы они скорее отвязывали нос; в этот момент Эндрью Моттер подплыл к лодке и закричал, чтобы его взяли на борт.

Видя все это, дикари взялись за луки и выпустили в нас столько стрел, что Грин был тут же убит, а Пирс сильно изранен, как и все остальные. Но Пирсу уже удалось отвязать лодку, оттолкнуть ее от берега и помочь влезть в нее Эндрью Моттеру. Только Пирс и Моттер были в состоянии грести, так как я был сильно ранен стрелой в спину.

Тут дикари побежали к своим лодкам и мы испугались, что они столкнут их в воду, но этого не случилось. Когда же мы отплыли на большое расстояние от берега, Пирс потерял сознание, а Моттер поднялся во весь рост и начал размахивать руками, чтобы лодку заметили с корабля, откуда нас пока не видели.

Наконец лодку увидели, судно подошло к нам и мы были взяты на борт.

Грина же бросили в море, так как он был уже мертв. В тот же день скончался и Вильсон, проклинавший все на свете и ругавшийся самой отборной бранью. Майкл Пирс прожил еще два дня и тоже скончался. Итак, я поведал вам о трагическом конце Грина и трех его помощников (ибо Джон Томас тоже скончался от полученных ран), самых отчаянных людей на судне.

С оставшейся на борту ничтожной командой мы сновали в разные стороны по проливу, не решаясь пуститься в плавание, пока не запасем побольше дичи. И мы занялись охотой, хотя и подвергались большой опасности нападения. Но мы не могли поступить иначе, ибо без дичи у нас не хватило бы провизии на обратный путь в Англию.

Итак, мы набили 400 птиц, а затем западный ветер погнал нас домой, но нам все же пришлось пережить еще много тревожных дней из-за туманов и скал, пока мы наконец не вышли из пролива в море.

А до этих пор мы получали всего по полптицы в день. Мы палили перья, боясь их выщипывать, чтобы не повредить кожу, и съедали птицу вместе со всеми потрохами.

Теперь капитаном судна стал Роберт Байлот, и он взял курс на Ирландию, хотя Джуэт настаивал, чтобы идти на Ньюфаундленд; Джуэт утверждал, что там нам помогут наши соотечественники — рыбаки.

Так мы плыли много дней, и никто не мог с уверенностью сказать, где же мы находимся. Все это время мы были вынуждены обжаривать птичьи кости в свечном сале, добавляя туда уксус. Каждому человеку выдавался на неделю фунт таких свечей, ставших теперь для нас большим лакомством.

Тут умер Роберт Джуэт, а остальные впали в отчаяние, утверждая, что мы уже миновали Ирландию. Последняя птица была съедена, и людям стало уже безразлично, погибнет судно или нет. Капитан был вынужден не только выполнять свои обязанности, но и работать за всю команду, так как никто уже не надеялся выжить и не старался спастись.

Богу было угодно, чтобы в этом бедственном положении мы узрели землю и лодку, которая провела нас в Бирхейвен в графстве Корк. Здесь мы простояли несколько дней, надеясь на помощь ирландцев, но эти люди оказались столь бессердечными, что ничего не хотели делать, пока им не заплатят вперед.

И вот наконец в сентябре мы пришли в Грейвсенд, завершив тем самым наше плавание.

По возвращении в Англию всех, кому удалось выжить, арестовали и бросили в тюрьму, где они должны были находиться до возвращения Гудзона и его товарищей по несчастью, а в случае, если те не вернутся, обрекались на пожизненное заключение.

Однако дело кончилось тем, что чиновники Тринити-Хауз [лоцманского управления] взяли показания со всех уцелевших. Хотя их записи скудны, следует думать, что власти нашли достаточно веские оправдания действиям бунтовщиков, так как вынесли решение, текст которого приводится ниже, и оставшиеся в живых участники этого рокового плавания были освобождены.

24 октября 1611 года

Допрос команды этого судна, которая предприняла попытку совершить открытия в северо-западных водах, недвусмысленно показал, что капитан и остальные пропавшие без вести люди были высажены с корабля с согласия всех тех, кто ныне возвратился домой, причем все они были тогда здоровы.

Далее установлено, что зачинщиками заговора были Генри Грин и Вильям Вильсон, но Джуэт, которого они прочили в капитаны, также был о нем осведомлен.

Некоторые из них заявили, что Роберт Байлот, возвратившийся домой в качестве капитана, с самого начала был осведомлен о заговоре. Однако Приккет снял с него этот навет, заявив, что тому предложили вести судно лишь после того, как высадили капитана.

Все они обвиняют капитана Гудзона в том, что он похищал продукты, пробив дыру или проделав ход из своей каюты в трюм, и, судя по всему, подкармливал своих любимчиков, как, например, врача и других, а остальных держал только на обычном пайке, и это толкнуло тех, кто не получал таких привилегий, на бунт, вылившийся в столь резкую форму.

О Гудзоне же и его товарищах никто больше ничего не слыхал. И все же есть некоторые основания предполагать, что они благополучно высадились на берег в заливе Джемс и прожили еще много месяцев или даже лет, пока смерть не пришла за ними.

Еще несколько лет подряд после экспедиции Гудзона некоторые ее участники совершали плавание на северо-запад. Так, в 1612 году Томас Баттон был послан в Гудзонов залив официально на поиски капитана. Одним из двух снаряженных для него судов было старое, но крепкое «Дисковери», которым командовал (на этот раз вполне законно) тот же Роберт Байлот, а сопровождал его не кто иной, как уже знакомый нам по его трагическому сообщению Абакук Приккет.

Эта экспедиция открыла устье реки Нельсон на юго-западном берегу залива, где она зимовала, но, судя по всему, не тратила много времени на поиски Гудзона, если вообще ими занималась. Все плавание Баттона окружено ореолом тайны. Оба судовых журнала и личный дневник Баттона так и не были опубликованы. Нам почти не известны детали этой экспедиции или ее действительные цели. В основном она интересна тем, что в ней приняли участие Байлот и «Дискавери». Поэтому мы можем считать ее как бы частью пролога к плаванию, которое им суждено было осуществить совместно. А это было одним из самых замечательных плаваний во льдах из тех, о которых сохранились хоть какие-то документы.

В 1615 году Байлот закончил пролог к своему великому предприятию, совершив третье плавание в Гудзонов залив. Он пытался тогда найти выход на северо-запад из тех вод, которые теперь носят название бассейн Фокс. Байлот провел «Дисковери» в еще не исследованный район за мысом Комфорт на северном берегу острова Саутгемптон. Но здесь непреодолимый лед вынудил их повернуть назад. Это плавание нельзя считать выдающимся, но благодаря ему завоевало самую прочную известность имя нового исследователя северо-западных вод — Вильяма Баффина, штурмана Байлота. Должность штурмана в те дни примерно соответствовала должности старшего офицера.

Ранней весной следующего года «Дисковери» еще раз отправилось в плавание. Командовал судном по-прежнему Байлот, а штурманом был тот же Баффин. На этот раз целью экспедиции было продолжить открытия Девиса и установить, что же находится за названным его именем проливом к северу и западу от Гренландии. Несравненное судно «Дисковери», носившее на себе следы былых схваток со льдами (оно плавало и в 1614 году под командованием неопытного капитана, который чуть его не потопил), не сдавалось и было готово к новым боям.

Обогнув мыс Фарвель, «Дисковери» начало пробиваться на север вдоль гренландского побережья и к 30 мая достигло тех же высоких широт, что и судно Девиса. И тут «Дисковери» показало, на что оно способно.

Войдя в залив Мелвилл, судно стало пробиваться через пак, которым была забита эта получившая столь печальную известность ловушка кораблей. «Дисковери» разбивало лед своим острым корпусом, маневрировало в узких разводьях и ловко избегало столкновений с айсбергами, которых так много в этом заливе. К 5 июля судно буквально протиснулось до 76-й параллели и уже было «сунулось носом» в пролив Смит. Но здесь лед усилил свою оборону и заставил «Дисковери» повернуть обратно. Однако судно продолжало свой путь в неисследованных водах, прошло вдоль западного берега нового моря, причем были открыты входы в проливы Джонс и Ланкастер. Южнее пролива Ланкастер полоса неподвижного льда помешала подойти к берегу. Так продолжалось до тех пор, пока «Дисковери» не вошло в пролив Камберленд, то есть оказалось в уже известных водах, откуда Байлот повел свое судно, с честью выполнившее задачу, на родину.

Таким было это шестое ледовое плавание «Дисковери» и четвертое, а возможно, пятое плавание Байлота. Больше официально ни о судне, ни о капитане ничего не сообщалось. Но какой важной вехой было это последнее плавание в жизни человека и корабля: они обошли вокруг всего ледового моря, которое мы ныне называем Баффиновым заливом, и открыли два пролива. Через один из них (пролив Смит) моряки позднее дойдут до Северного полюса, а через другой (Ланкастер) — до вожделенного Северо-западного прохода. Каким выдающимся было это достижение, можно судить хотя бы по тому, что прошло еще два столетия, прежде чем другое судно добилось такой же победы над льдами Баффинова залива. За 200 лет в центральной и северной частях этого залива не появилось ни одного судна западных мореходов.

Подвиг «Дисковери» был столь необычайным, что последующие поколения в него вообще не поверили и сочли все это плавание просто-напросто выдумкой. Даже в 1812 году на картах этого района Арктики Баффинов залив вообще не значился. Обычно картографы наносили пунктиром выступ к северу от Девисова пролива и ставили надпись: «Баффинов залив по сообщению В. Баффина, 1616 год, в настоящее время это сообщение считается недостоверным».

Когда же пресловутый залив наконец был открыт вторично и оказалось, что старые карты Байлота замечательно точно и вполне достоверно воспроизводят действительность, произошло нечто парадоксальное. «Общество арктических путешественников королевского флота» и английские историки всю честь первооткрывателя приписали Вильяму Баффину, обрекая Байлота на полное забвение. Для этого были, вероятно, две причины. Прежде всего Байлот, думается, был человеком исключительно скромным и некрасноречивым, ведь все дошедшие до нас отчеты о плаваниях 1615–1616 годов написаны Баффином. Следовательно, некритически или пристрастно настроенным историкам XIX века не стоило труда разделаться с Байлотом. А эти историки были крайне пристрастны. Они никак не могли простить Байлоту ту роль, которую он сыграл в последней экспедиции Генри Гудзона, и полагали (а многие, видимо, и сейчас разделяют это мнение), что было бы аморально отдать ему должное. Ведь Байлот предпочел остаться на «Дисковери», чтобы впоследствии спасти и судно и команду, а не пойти добровольно на бесполезную смерть в открытой шлюпке вместе с Гудзоном. Ни один человек, на которого падала хотя бы тень подозрения в совершении столь низкого поступка, как участие в бунте против командира, не мог рассчитывать, что его оценят по заслугам викторианцы вчерашнего, да и сегодняшнего дня.

Судьба Байлота отнюдь не исключение в анналах арктических исследований. Но ее, вне всякого сомнения, следует считать одним из самых вопиющих проявлений той несправедливости, которая неизбежна, когда мы доверяем оценку достижений такого человека профессиональным арбитрам бессмертия, наделяя их полномочием подвергать историю цензуре.

После Джемса европейцы более 30 лет не тревожили покой Гудзонова залива и других районов Североамериканской Арктики. Но вскоре после того, как минула половина XVII века, принц Руперт[69] и ряд английских купцов объединились, чтобы превратить открытия на северо-западе в выгодные предприятия. Их целью стали теперь не открытия новых земель, а их эксплуатация. Подогреваемые неугомонным сьёром де Грозейлье, человеком с сомнительной репутацией, и Пьером Радиссоном — двумя торговцами пушниной, перебежчиками из Французской Канады, они основали «Компанию джентльменов-предпринимателей, торгующих в Гудзоновом заливе». В наше время она известна под названием «Компания Гудзонова залива».

В 1668 году Грозейлье отправился на запад на маленьком судне «Нонсач» и основал первый торговый порт для новой компании на реке Руперт. Позднее, когда на склады компании хлынули бобровые шкуры, джентльмены-предприниматели утратили даже тот слабый интерес, который у них, возможно, был к исследованиям как таковым (или, вероятно, даже ко всему тому, что не приносило им непосредственной прибыли), и исследовательские экспедиции на западе полностью прекратились.

Более столетия Гудзонов залив оставался собственностью этой компании. Людей, вторгавшихся в ее вотчину, занимались ли они исследованиями или иной деятельностью, встречали с такой холодностью, которой могли бы позавидовать снега и льды.

Однако нашлись все же люди, которые не посчитались с величием и могуществом джентльменов-предпринимателей. Этими людьми были французы. Продвигаясь на север по суше из Монреаля, они сумели захватить несколько факторий компании в заливе Джемс. Но самое великое оскорбление ее величеству — «Компании Гудзонова залива» — они нанесли с моря. Проведя ряд операций в Гудзоновом заливе, французы захватили все ее фактории, кроме одной.

В 1697 году Людовик XIV решил нанести смертельный удар англичанам на северной окраине нового континента и с этой целью снарядил морскую эскадру под командованием Ибервиля. Но Ибервиль, официально назначенный флотоводцем, был вынужден считаться с находившимся при нем королевским комиссаром. А последний, судя по всему, был политическим комиссаром в духе XVII века, то есть монархического толка, и в его обязанности входило сообщать королю о перипетиях экспедиции.

Таким комиссаром был сьёр де Ла-Потери. И хотя из других источников нам мало известно о жизни этого человека, сам он сообщил кое-какие данные в своем отчете о плавании.

Экспедиция подразделялась на два этапа. На первом этапе стояла задача овладеть Ньюфаундлендом, а на втором — захватить фактории в Гудзоновом заливе.

Первая задача не представляла трудностей. Для 700 кадровых французских солдат, усиленных отрядом канадцев и большим контингентом индейцев, невооруженные, как правило, поселенцы и рыбаки Ньюфаундленда были легкой добычей. За несколько месяцев французы сожгли большую часть маленьких поселков, захватили 700 пленных и перебили 200 рыбаков. Потери французов сводились всего к двум раненым. Ла-Потери самодовольно заявил, что ньюфаундлендцы нуждались в таком спасительном уроке, ибо «обитатели этой колонии не знали никакой религии и… что касается взаимоотношений между полами, то их моральные устои были подорваны».

Благосклонно озарив довольно слабым светом религии мрак Ньюфаундленда, королевский флот отплыл на север, чтобы там сразиться с «грозными» силами англичан, которые состояли из 180 торговцев пушниной, их конторщиков и учеников, разбросанных по побережью на протяжении примерно тысячи миль.

Рассказ Ла-Потери представляет резкий контраст подчас сухим и мрачным отчетам англичан о их первых плаваниях в Арктику. Правда, рассказ этот не слишком правдоподобен, но кто осмелится порицать Ла-Потери за то, что он использовал все возможности, чтобы произвести впечатление на легковерного короля?

Монсеньёр,

Экспедиция в Гудзонов залив, отчет о которой я имею честь представить Вашему королевскому высочеству, относится к числу самых своеобразных из всех когда-либо туда снаряжавшихся. Ваше высочество не найдет в этом отчете ничего, кроме описания штормов, боев и кораблекрушений.

Королевской эскадре, снаряженной для сего предприятия в 1697 году, пришлось сражаться не столько с дикарями, населяющими эту северную оконечность Америки, сколько с волнами, штормами, льдом, песчаными банками и горами снега. Именно здесь французы проявили всю свою доблесть и восторжествовали над самыми грозными препятствиями, которые только природа может воздвигнуть на пути прославленнейших героев. В самом деле, чтобы достичь Гудзонова залива, нам пришлось пройти через огромное море, которое даже в самые жаркие летние дни остается недоступным из-за противных течений, песчаных банок, непрерывных штормов и ледяных гор. Но эти трудности, непреодолимые для всех других народов, только усиливают доблесть французов. Подобно тем героям, которые ими правят, они не встречают преград, способных отразить их натиск.

Какое счастье для участников этой экспедиции снова увидеть родину, пройдя через столько опасностей, и узнать, что Вашему королевскому высочеству доставили удовольствие их рассказы. Никто не может так оценить доблестные дела, запечатленные в этих повествованиях, как те, кто сам совершал героические подвиги. Вот почему я считаю своим долгом посвятить Вашему королевскому высочеству сей труд, который, поскольку он написан сьёром де Ла-Потери, королевским комиссаром на флоте, принимавшим участие во всех описанных в нем экспедициях, нельзя заподозрить в недостоверности.

Мы начали плавание из Ньюфаундленда на север 8 июля и 17 числа заметили в трех лье от нас с наветренной стороны плавучую ледяную гору высотой в 300 футов, напоминавшую по форме сахарную голову.

Как известно, нет ничего более неприятного, чем попасть в шторм, но намного хуже встретить его в этих северных широтах. 24 числа на широте 60°9′ поднялся сильный штормовой ветер, дувший с севера-северо-запада и продолжавшийся восемь часов. Весь наш такелаж обледенел, а команды кораблей измотались от шторма. У «Пальмье» сломался буг-шприт. Но это было лишь началом тех трудностей и испытаний, которые нам пришлось преодолевать в течение сего исключительно опасного плавания. 25 июля мы определили по течению, что приближаемся к арктической зоне. Весь этот день нашим взорам открывались только самые ужасающие картины, ибо, держа курс на север-северо-запад, мы около 8 часов утра начали входить в ледяное поле.

Первой землей, с которой мы познакомились в этих краях, был остров Резольюшен, у входа в Гудзонов залив.

Ничто не может быть страшнее, чем оказаться у входа в этот огромный залив, где почти не видно воды из-за множества плавучих льдов, на которые наши корабли поминутно наталкивались. «Пеликан», который всегда шел впереди (три остальных корабля следовали за нами в кильватере), делал все возможное, чтобы уменьшить трудности. Он прокладывал путь, раздавливал льды, налегая на них всем своим весом, но остальные корабли, будучи не в состоянии следовать за нами, часто попадали в ледовый плен. Было крайне прискорбно, Ваше высочество, чувствовать свое бессилие оказать им помощь. Следовавшие за нами корабли тотчас стали на якорь; мы поступали таким же образом, дрейфуя вдоль ледяной горы длиной в 400–500 футов. На эту гору мы послали нескольких матросов с якорями, чтобы дать кораблю ошвартоваться. В это время года ночей здесь нет. Мы имели удовольствие наблюдать за тем, как солнце заходит и почти тотчас же снова появляется. В полночь можно было без труда читать, не зажигая света.

Как-то, швартуясь у ледяной горы, мы взяли на борт 40 бочек пресной воды, оказавшейся весьма пригодной для питья. Это не должно удивить Ваше величество! Когда идет дождь, на айсберге образуется своего рода водохранилище; такая вода совсем лишена горько-соленого привкуса, присущего морской воде. И все же нам приходилось добавлять коньяк в бочки, чтобы смягчить воду, ибо без такой добавки от нее могли бы начаться сильные колики.

Иногда здесь наблюдались внезапные подвижки льда. И как раз тогда, когда казалось, что корабль надежно ошвартовался, вдруг вскрывался весь пак. Однажды, дожидаясь благоприятного момента, чтобы продолжить плавание, мы увидели, как лед, к которому пришвартовалось судно, был взломан сильным течением. Наш корабль понесло, мы потеряли возможность им управлять и в четыре утра наскочили кормой на корму «Пальмье». За этой неприятностью последовала серьезная катастрофа: 30-тонная бригантина «Эскимо», всегда следовавшая за нами, была раздавлена льдами неподалеку от «Пальмье» и 12 человек ее команды едва спаслись.

Как бы то ни было, дрейфуя много дней вдоль берега, где нас постоянно бросало с борта на борт, мы наконец очутились совсем близко от мыса Дигс.

Мы уже давно жаждали встретиться с эскимосами. Это очень жестокий народ, с которым до сего времени никому не удавалось вести торговлю. Наконец, 19 числа мы увидели нескольких эскимосов на льду. Они кричали нам что-то издалека и подпрыгивали, держа в руках одежды из шкур оленей и других зверей, видимо, желая показать их нам.

Нельзя было упускать столь благоприятный случай. Г-н Мартиньи, приняв все меры предосторожности, чтобы не стать жертвой эскимосов, направился к ним на ялике в сопровождении четырех-пяти хорошо вооруженных людей. Высадившись на льдине, где стояли эскимосы, он увидел, что их было человек девять, причем добрались они сюда на лодке, которую втащили на лед. Сойдя на льдину, Мартиньи протянул двум выступившим вперед туземцам трубку мира; остальные пока оставались у края льдины.

Трубка мира у дикарей Севера связана с неким таинством. Символизируя мир, она отличается оригинальной формой, значительной длиной и изготовляется обычно из красного, черного или белого камня. Чашечка ее хорошо отполирована и изображает боевую палицу, а мундштук украшен иглами дикобраза и короткими разноцветными нитками[70].

Итак, при этой встрече Мартиньи подарил эскимосам кисет и трубку мира. Он закурил первым, чтобы показать, как это делается, а затем протянул трубку туземцам. Остальные семь человек держались в отдалении, но убедившись, что мы действуем с добрыми намерениями, подошли к Мартиньи с радостными восклицаниями. Они что-то кричали на высоких нотах, припрыгивая и потирая себе животы. Это, видимо, считалось убедительным доказательством дружбы и честного намерения вести с нами торг. Туземцы дали понять Мартиньи, что у них есть немало вещей для торговли. Но, намереваясь заманить эскимосов на судно, Мартиньи сказал им, что у него с собой ничего нет, и пригласил их следовать за ним. Как он ни настаивал и ни увещевал туземцев, они ему не доверяли. Тогда Мартиньи лег на лед, давая тем самым понять, что согласен стать заложником, если один из эскимосов отправится на судно. Но туземцы потребовали двух заложников за одного, и тогда солдат морской пехоты Гранвиль остался с Мартиньи. Поднявшись по трапу почти на самый верх, эскимос увидел кого-то из наших людей, одетых в черное платье, и так испугался, что едва не бросился в море. Но матрос, видя, что привел гостя в ужас, протянул ему нож, и тогда тот согласился подняться на борт. Впрочем, очутившись среди большой толпы, эскимос, судя по всему, ничуть не испугался. Он приплясывал и издавал крики изумления, глядя на машину, которая, видимо, показалась ему каким-то чудом. Но когда туземец увидел пылающий в кухне огонь, он издал истошный вопль, опасаясь, что такое сильное пламя вызовет пожар. Насколько нам известно, эти люди редко греются у огня, ибо в проливе нельзя встретить ни одного дюйма почвы, ни одного жалкого кустика. Если они и разводят огонь, то вместо дров пользуются тюленьим и моржовым жиром.

Мы предложили эскимосу пирог, в ответ на что он всячески изъявлял свою благодарность. По-моему, ни один народ не говорит так быстро. По произношению язык эскимосов напоминает баскский: говорят они, почти не раскрывая рта, и все же дикция у них отчетливая. Эскимосу дали также кусок хлеба, который он ловко запрятал за пазуху, притворяясь, что жует. Мы не показали вида, что заметили это, но поняли: гость боится, как бы его не отравили. Тогда мы откусили кусочек от другого ломтя и протянули его эскимосу. Теперь он съел хлеб. Когда же мы забыли пригубить вино из протянутого ему стакана, гость тоже вылил его себе за пазуху. Нам пришлось потом отпивать и откусывать от всего, чем его угощали. Звон серебряной вилки так понравился гостю, что он быстрехонько отправил ее туда же, куда спрятал пирог и хлеб. Когда я вернулся с ним на льдину, где находились его товарищи, они все столпились вокруг меня, издавая крики и подпрыгивая. Я сделал туземцам несколько подарков, а они, несмотря на мои возражения, настаивали на том, чтобы разоблачиться и отдать мне свою одежду. Мне же захотелось узнать, неужели они действительно не чувствительны к холоду.

Прием, оказанный нами их товарищу, побудил эскимосов послать еще двух человек на борт. Их встретили там так же радушно, как и первого гостя. Эскимосы разделись догола, и я заметил, что они стыдились, если кто-нибудь смотрел на них. Мы подарили им короткие штаны, причем не заметили никаких признаков того, что они страдают от холода. А ведь им предстояло пройти три мили до островов Дигс. Один из эскимосов, уходя, предложил мне кусок сырого мяса морской птицы, который я съел в его присутствии. Он издал крик радости и в свою очередь стал обсасывать сырое бычачье сердце, которым мы его угостили.

После полудня на льдину, где мы охотились, пришли еще двое эскимосов. Они также меняли свою одежду на ножи, ножницы, иголки, колокольчики, медные монеты, игральные карты, старые ноты. Все, что бы мы ни предлагали, казалось им весьма ценным. Поскольку эти люди ни с кем торг не вели, они не захватили с собой пушнины, но в этих краях наверняка имеются лучшие в мире меха.

В начале XVIII века исследования вод и льдов Североамериканской Арктики прекратились. Поиски Северо-западного прохода были почти забыты в лихорадочной и зачастую не брезгующей никакими средствами схватке европейских купцов, стремившихся извлечь как можно больше выгоды из бросавшихся в глаза богатств нового континента.

Тем не менее исследовательский дух еще не совсем угас. Страсть к открытиям на северо-западе овладела Джемсом Найтом, прослужившим много лет в «Компании джентльменов-предпринимателей». Найт неоднократно обращался к компании с просьбой снарядить судно для плавания на северо-запад, но джентльмены закоснели в своей решимости препятствовать любому новому открытию, ибо оно угрожало их монопольной торговле пушниной. Они оставались глухи к просьбам Найта до тех пор, пока тот почти не достиг 80-летнего возраста. Только тогда, видимо надеясь от него избавиться, джентльмены соизволили дать согласие на снаряжение экспедиции для исследования северо-западного угла Гудзонова залива.

До нас не дошло никакого документа о плавании Найта, если не считать относящегося почти к тому же времени упоминания о нем в отчете другого служащего компании, который по праву заслужил славу одного из величайших землепроходцев всех времен.

В предисловии к отчету о своем путешествии от Черчилля к реке Коппермайн Сэмюэл Херн дает единственное сохранившееся до нас описание попытки Джемса Найта пробиться на север.

Сообщения о великой реке к северо-западу от Гудзонова залива, которую иногда изображали как пролив, вместе с образцами взятой оттуда руды поступили в факторию компании на реке Черчилль немедленно после ее создания в 1715 году. Впрочем, нет никаких данных, которые бы показывали, что предпринимались какие-нибудь попытки открыть эту реку и месторождения до 1719 года, когда компания снарядила фрегат — «Олбани» (капитан Джордж Барлоу) и шлюп «Дисковери» (капитан Дэвид Воган)[74].

Но общее командование экспедицией было возложено на г-на Джемса Найта, человека, обогащенного большим опытом на службе компании. Он много лет был управляющим различными факториями в Гудзоновом заливе и основал первое поселение на реке Черчилль.

Несмотря на опыт, накопленный г-ном Найтом на службе компании, и хорошее знание тех районов залива, в которых он проживал, вряд ли он хорошо понимал, за какое предприятие взялся. Ведь ему нечем было руководствоваться, кроме скудных и отрывочных сообщений, полученных от индейцев, которых в то время мало знали и плохо понимали.

Эти неблагоприятные обстоятельства в сочетании с преклонным возрастом Найта (которому было в то время около 80 лет) нисколько не обескуражили отважного искателя приключений. Он был так уверен в своем успехе и огромных выгодах, которые принесут его открытия, что захватил с собой даже несколько окованных железом сундуков для золотого песка и других ценностей, которые, как он обольщал себя, будут найдены в этих краях.

Вскоре после этого назначения г-н Найт покинул Грейвсенд и отправился в плавание. Вопреки ожиданиям его корабль не вернулся в Англию в том же году, и тогда решили, что он зазимовал в Гудзоновом заливе. На судах имелись обильный запас провизии, сборный дом вместе со всеми необходимыми инструментами и много товаров для торговли. Поэтому не возникало почти никакой тревоги по поводу того, что их постигла катастрофа. Но и на следующий год ни корабль, ни шлюп не возвратились в Англию, и тогда компания начала проявлять большое беспокойство за их судьбу.

На судно компании, вышедшее в Черчилль в 1721 году, был направлен приказ снарядить для поисков шлюп «Уэйлбоун» (капитан Джон Скрогс). Но так как судно прибыло в Черчилль к концу года, выполнение этого приказа пришлось отложить до следующего лета.

В те дни северо-западное побережье Гудзонова залива было еще плохо изучено, и г-н Скрогс, перенеся немало неприятностей из-за мелей, вернулся на реку Чёрчилль, так и не узнав ничего определенного о судьбе фрегата и шлюпа. Некоторые предметы, обнаруженные им у эскимосов в бухте Уэйл, могли свидетельствовать разве что о незначительной аварии, но никак не о катастрофе.

В Европе в то время было широко распространено убеждение, что можно достигнуть Северо-западного прохода через Гудзонов залив. Поэтому многие высказывали предположения, что г-да Найт и Барлоу нашли этот проход и, минуя Калифорнию, вышли в Южное море.

Прошло много лет, и все еще не поступило ни одного убедительного доказательства, опровергавшего такие предположения, если не считать того, что никому больше не удалось найти этот проход. И, хотя из реки Чёрчилль ежегодно отправляли на север шлюп для торга с эскимосами, только летом 1767 года нам удалось получить надежные доказательства того, что несчастный г-н Найт и капитан Барлоу погибли в Гудзоновом заливе.

В те годы компания вела китобойный промысел; местом встречи судов был избран остров Марбл [Мраморный]. Выбор этот объяснялся не только тем, что там была удобная гавань; киты попадались у этого острова в гораздо большем количестве, чем на любом другом участке побережья.

Вот почему в поисках китов лодки часто подходили близко к острову и однажды открыли у его восточной оконечности новую гавань. У вдающейся в сушу части этой гавани были найдены пушки, якоря, канаты, кирпичи, наковальня и многие другие предметы, которые пощадило время. Бесполезные для туземцев или слишком тяжелые, чтобы их увезти, они остались там, где были сложены.

Сохранились развалины дома, растасканного по частям эскимосами, нуждавшимися в дереве и железе; я сам несколько раз их видел. Остатки дома находятся на западном берегу гавани, и, вероятно, их можно будет еще распознать по прошествии многих лет.

Были обнаружены также корпуса, или, вернее, днища, шлюпа и фрегата, покоившиеся на глубине примерно пяти саженей. Носовые украшения корабля, пушки и т. п. были отправлены компанией в Англию. Все это служило бесспорным доказательством гибели Найта и Барлоу на негостеприимном острове, где нет ни деревца, ни тростинки. Остров расположен в 16 милях от материка, но и тот немногим лучше. Здесь беспорядочно нагромождены голые горы и скалы, лишенные другой растительности, кроме мха и травы.

Летом 1769 года, занимаясь здесь промыслом, мы встретили у новой гавани нескольких эскимосов. Мы заметили среди них двух человек весьма преклонного возраста. Любопытство заставило нас задать старикам несколько вопросов о погибшем фрегате и шлюпе, тем более что с нами был эскимос-толмач, состоявший на службе компании.

Мы получили от эскимосов полную, четкую и исчерпывающую информацию, суть которой сводилась к следующему.

Когда эти два корабля пришли сюда, стояла уже поздняя осень, и при заходе в гавань фрегат получил сильные повреждения. Но, добравшись до суши, англичане начали строить дом. В то время их было около 50 человек.

Летом следующего 1720 года, как только позволила ледовая обстановка, эскимосы посетили их повторно; к тому времени число англичан сильно сократилось, а оставшиеся в живых были совсем больными. По словам эскимосов, англичане в то время очень усердно трудились, но над чем именно, туземцы не сумели толково объяснить. Вероятно, моряки удлиняли свой лангбот, ибо неподалеку от дома и сейчас виднеется груда дубовых стружек, свидетельствующих о плотничьих работах. Но болезнь и голод нанесли такой урон англичанам, что к началу второй зимовки их число сократилось до 20 человек. В ту зиму несколько эскимосов поселилось на той стороне гавани, которая находилась против дома англичан. Туземцы часто снабжали несчастных своей провизией — в основном китовой ворванью, а также тюленьим мясом и жиром.

С началом весны эскимосы перекочевали на материк, а когда снова посетили остров Марбл летом 1721 года, в живых осталось только пять англичан. Бедняги так изголодались, что, купив у туземцев тюленье мясо и ворвань, с жадностью съели их сырыми. Это причинило им такой вред, что трое скончались через несколько дней, а двое оставшихся в живых, хотя и были очень истощены, посменно рыли им могилу.

Эти двое прожили еще много дней после гибели своих товарищей и часто поднимались на вершину ближней скалы, где напряженно смотрели на юг и восток, как будто в ожидании кораблей, которые придут на помощь. Но ничего не появлялось на горизонте. Тогда, сев поближе друг к другу, они горько рыдали.

Но вот один из двоих скончался, а силы второго были так подорваны, что, пытаясь вырыть могилу товарищу, он упал мертвым на землю.

Белые скалы, острова Марбл бросают отблеск на свинцовые воды Гудзонова залива. Этот монумент отмечает не только гибель людей Найта, павших жертвой цинги и голода 200 лет назад, но и конец целой эпохи, закатившейся вместе с ними.

Кончились дни, когда смельчаки на жалких парусных суденышках были готовы к отплытию почти без всякой подготовки в подлинно неведомые воды Арктики, полагаясь только на свое мужество и веру в успех. Хотя мужество и вера порой увенчивались победой, но она доставалась такой ценой, которую позднейшие поколения платить отказывались.

После трагической гибели Найта наступил почти столетний перерыв в снаряжении морских экспедиций для исследования северо-западных ледовых районов. Елизаветинский дух выветрился. В сердцах преемников старых искателей приключений раздавался теперь оглушительный звон монет, от которого они тупели и теряли подвижность. «Компания Гудзонова залива» каждый год снаряжала торговые экспедиции во льды Гудзонова залива. Однако экспедиции эти, как правило, представляют не больший интерес, чем плавания торговых судов в наши дни. Только моряки, ходившие в Девисов пролив, еще проявляли иногда страсть к приключениям и то лишь в последние годы XVIII века, когда китобойные суда начали промысел гренландского кита, доходя до пака Баффинова залива и проникая в этот пак.

В большинстве случаев историки Арктики уделяют мало внимания этим отважнейшим мореходам или даже полностью их игнорируют. Между тем, если их победы над льдами не относятся к числу тех, что приносят славу, все же они не уступают достижениям, которыми могут похвастаться профессиональные исследователи. Лишь в редких случаях признается тот факт, что при многих исследованиях североамериканских арктических вод в XVIII и XIX веках путеводными огоньками светились подлинные открытия, совершенные китобоями. Эти открытия редко рекламировались, ибо одно из правил игры заключалось в том, что капитаны, обнаружившие новые рыболовные угодья, держали свои открытия в тайне от всех остальных. Ведь вся соль заключалась в китах, или «рыбах», как их называли, а не в географических открытиях, не приносивших выгод. И все же в большинстве случаев, когда снаряжались экспедиции в Арктику (после того как исследования Севера возобновились с 1818 года), было принято перед отправлением консультироваться с китобоями. От них получали ту полусекретную информацию, без которой ряд самых прославленных исследовательских плаваний, вероятно, закончился бы неудачей. Китобои не только давали неоценимую информацию, из их среды вышло большинство ледовых лоцманов, сопровождавших арктические экспедиции, а в некоторых случаях они поставляли суда и команды.

Еще в 1560 году баскские китобои начали промысел в северо-западных водах у берегов Лабрадора и южной Гренландии, но только спустя полтора столетия, когда богатые китобойные промыслы у берегов Шпицбергена были почти истощены, китобойцы в большем количестве устремились на северо-запад. В 1719 году голландцы снарядили первые китобойные суда в Девисов пролив и обнаружили, что он изобилует не только льдами, но и китами. Началась китовая лихорадка. Три года спустя в Девисовом проливе и у побережья Баффиновой Земли промышляло уже 335 китобойных судов различных стран. Самые отчаянные капитаны отваживались даже заходить в Баффинов залив за десятилетия до того, как совершилось его повторное официальное открытие Джоном Россом (1818). То, что китобои предварили открытия признанных исследователей во многих частях Восточной Арктики, не подлежит сомнению, но подлинные масштабы их проникновения в эти районы теперь нельзя определить: не только сами капитаны-китобои умели держать язык за зубами, но и судовладельцы тщательно следили за тем, чтобы судовые журналы не стали достоянием широких кругов.

Китобойный промысел в Арктике был связан со смертельным риском. Известно, что только в северо-западных водах погибло свыше 500 китобойных судов, но еще большим было число тех, о крушении которых не сохранилось никаких сообщений. Из 194 китобойцев, уходивших в Арктику только из одного английского порта Гулля с 1772 по 1852 год, 80 погибло, в основном пав жертвами льдов. В 1819 году 14 китобойных судов были затерты и раздавлены льдами в заливе Мелвилл, а 1830 год оказался роковым для 20 судов, промышлявших в том же заливе. В этом году суда «Принсесс оф Уэлс» и «Летиция» были зажаты льдами, буквально разрезавшими их пополам. У «Резольюшен» из Питерхеда лед разрезал кормовой подпор, и судно быстро пошло ко дну. «Лорел» и «Хоуп» были смяты, а затем выброшены бортом на льдину. «Коммерс», выжатый из воды, подняло на льдину, и он затонул, когда льды разошлись. «Баффин», «Ахиллес», «Виль де Дьепп» и «Раттлер» превратились в обломки, а «Прогресс» столкнулся с айсбергом и затонул.

Китобои были отважными людьми, не боявшимися идти на риск, и им довольно часто приходилось расплачиваться за это жизнью. И все же некоторые смельчаки совершали ледовые плавания из года в год. До нас дошло сообщение о шотландце Питере Рамсее, скончавшемся в 1874 году на борту известного китобойца «Эрик». Этот моряк участвовал без перерыва в 56 китобойных экспедициях, каждый год снаряжавшихся в арктические воды.

Китобои не завоевали славы, и им не нашлось места в истории, ибо они не писали и не публиковали отчетов о плаваниях. Известно только одно исключение, связанное с одним из славнейших имен в истории китобойного промысла, — а именно с Вильямом Скорсби. Этот моряк и его отец [Вильям Скорсби старший] занимались промыслом с 1785 по 1823 год. В течение всего этого периода почти не было года, когда бы один из них (а часто и оба) не командовал судном, промышлявшим китов у берегов Гренландии. В 1820 году Вильям Скорсби младший издал маленькую книгу под названием «Северный китобойный промысел», в которой описал как свои собственные похождения, так и приключения его друзей китобоев. Приведенный ниже краткий отрывок из книги Скорсби дает некоторое представление о борьбе китобоев с ледовитыми морями.

Судно «Эск», которым я тогда командовал, вышло из Уитби 29 марта 1816 года. Мы вступили в холодные пределы ледовитых морей и 25 апреля добыли первого кита, а 30 числа с попутным ветром начали форсировать льды и, пробившись через их большое скопление, вышли на обширное пространство открытой воды. Крепкий ветер дул на юг-юго-восток, и мы держали курс прямо на восток до трех часов дня, когда внезапно натолкнулись на большое скопление льдин, что прервало наш ход. Соблюдая особую осторожность, мы пытались их обойти, но вскоре обнаружили, несмотря на сильный снегопад, что попали в поистине ужасные условия.

На протяжении 14 предыдущих плаваний в эти негостеприимные края я встречался со многими опасностями, которые могли стоить жизни мне и моим товарищам. Но в данном случае опасность была столь грозной и реальной, что превосходила все пережитое мною ранее. Угрозы, которые возникают и исчезают внезапно, как бы страшны они ни были, кажутся нам сном, когда они остаются позади. Но долго переживаемый ужас врезается в память с такой силой, что даже время не в состоянии полностью стереть воспоминания о них. Именно такой ужас мы испытали, увидев открывшуюся перед нами картину. Ветер с грозным воем и ревом трепал нашу оснастку, на море поднимались такие водяные горы, что топ-мачты некоторых судов, сопровождавших нас, на расстоянии какой-нибудь четверти мили были скрыты из вида волнами, а у нашего корабля во время качки погружались в воду лодки, подвешенные выше кран-балки!

Между тем на нас быстро надвигался пак, твердый как скала. Пак то представал перед нами покрытый пеной, то скрывался за волнами; порой он как бы вздымался на невероятную высоту над поверхностью моря. Не стоит рассказывать здесь о тех мерах, которые мы принимали, пытаясь уберечь судно от грозившей ему опасности, ибо все они оказались тщетными. В 11 часов вечера, находясь совсем близко от пака, мы в тумане разглядели неподалеку разводье и повели судно к нему. По счастью, здесь льдины были малы, во всяком случае, все большие льдины нам удалось обойти — так что, получив несколько толчков, мы без серьезных повреждений зашли в разводье. Оно, как нам казалось, обеспечивало безопасное убежище.

Но нас постигло горькое разочарование: при обусловленной крайней необходимостью попытке повернуть судно оно отказалось повиноваться, несмотря на все наши старания. Из-за этой неприятности, вызванной как плохой остойчивостью судна, так и яростной силой ветра, нас отнесло к большому ледяному полю, которому не было видно конца. «Марс» из Уитби и другое судно, следовавшие непосредственно за нами, когда мы входили в ледяное поле, отличаясь лучшей остойчивостью по сравнению с «Эском», легко выполнили этот маневр и через несколько минут скрылись из вида. В этих ужасных условиях нас восемь часов подряд с невероятной силой било об лед. Все это время я находился на брамселе, руководя постановкой парусов, дабы избежать столкновения с самыми крупными льдинами, из которых любая могла пробить борт. С божьей помощью нам чудом удалось в этом преуспеть, и 2 мая в восемь часов утра мы вошли в небольшое разводье, где ухитрились управлять судном, пока ветер не стих и не появилась возможность зайти в более безопасное место. Осмотрев судно, мы обнаружили, что видимые повреждения сводились только к разрушению большей части рулевого устройства, нескольким небольшим «ссадинам» на бортах и пробоинам в нижней части кормы.

С этого момента и до 20 мая промыслу в основном мешало образование нового льда, так что за это время мы убили всего одного кита. Что же касается наших соседей, то только немногим удалось добиться даже такого результата. Всю следующую неделю мы были так скованы льдом, что стояли на месте и лишь иногда удавалось пройти несколько ярдов. Затем 12 дней мы с небывалым упорством пробивались сквозь льды. Наконец 12 июня удалось счастливо из них выбраться. К 27 июня было добыто 13 рыб [китов], из которых извлекли около 125 бочек жира.

28 июня мы большую часть дня шли на запад и приблизились к кромке плотного ледяного поля, состоявшего из огромных льдин небывалой толщины. Обстановка здесь показалась мне не подходящей для промысла, и мы позволили судну дрейфовать на восток всю ночь. Впрочем, 29 числа утром оказалось, что оно совсем незначительно отошло от места, где стояло, когда я ложился спать. Широкие разводья между льдинами теперь стали смыкаться. Следовало сделать попытку спустить на воду четыре лодки и буксировать судно по находившимся поблизости разводьям. Когда мы пытались ввести его в узкую бухту, которая казалась, безусловно, надежным убежищем, небольшая льдина подошла под самый нос и застопорила ход. Не прошло и минуты, как судно начало сильно зажимать льдами.

Ни одна из окружавших льдин не казалась нам опасной. Враг притаился с левого борта, но мы об этом и не подозревали. Размер льдины, коснувшейся левого борта, не превышал шести квадратных ярдов, и торчала она над водой немногим больше чем на ярд. Но на глубине 10–12 футов заостренный твердый выступ этой льдины давил на киль, приподнял руль и причинил такие повреждения, которые едва не привели судно к гибели. Примерно через полтора часа после этого несчастья плотник, проверяя помпу, обнаружил, к нашему великому огорчению и изумлению, что глубина воды в трюме достигла 8,5 фута. Это вселило в нас большую тревогу; у всех на лицах было написано отчаяние, матросы взялись за помпы, и одновременно был поднят сигнал бедствия. С окружающих судов к нам подошло до дюжины лодок. За четыре часа уровень воды удалось снизить почти до четырех футов, но одна помпа вышла из строя. Откачка теперь шла медленнее, чем раньше, и вода снова стала брать над нами верх.

Наша команда не могла бесконечно заниматься откачкой, и нужно было принять какие-то меры, чтобы быстро выправить положение, пока у нас было достаточно помощников.

Мы полагали, что пучками каболки, соломы или конопати можно затянуть часть самых крупных пробоин, задержать приток воды и закрепить эти пучки посредством пластыря (то есть паруса, привязанного с четырех концов к канатам и подведенного снизу к поврежденному или давшему течь месту). Мы приготовили нижний лисель и свили пучки из перечисленных материалов, присовокупив к ним куски старой тонкой парусины, китовый ус и большое количество золы, хорошо подходившие для этой цели. Пластырь был подведен под поврежденное место, но это нисколько не помогло. Пришлось расснастить судно и переносить груз и запасы на ровный участок льдины, к которой мы причалили, чтобы перевернуть судно килем вверх. Мои матросы вконец измотались, а люди, пришедшие к нам на помощь, в большинстве устали и потеряли надежду на спасение судна. Некоторые из них всем своим недостойным поведением дали понять, что нам надо оставить судно.

Перед тем как приступить к выполнению своих намерений, мы установили в трюме 20 пустых бочек, чтобы уравновесить тяжелый балласт, закрыли иллюминаторы, убрали все предметы и продукты, которые могли бы пострадать от воды, задраили все люки, закрепили сходни, трапы и т. п. Затем, поставив две палатки на льду — одну для меня, другую для команды, — прекратили откачку и дали судну заполняться водой. В этот критический момент многие из тех, в стойкости и храбрости которых я был убежден, оказались не на высоте. Среди всей команды едва набралась дюжина не потерявших присутствия духа людей.

Из-за опасных льдин, окружавших «Экс», ни одно судно не могло без риска подойти к нам, чтобы помочь его перевернуть. У нас не было иной возможности выполнить этот необычайный маневр, как прикрепить таль ко льду. Когда все было закончено, я дал измученной команде немного отдохнуть, пока судно заполнялось водой. Мне самому тоже пришлось немного отдохнуть. Я не спал уже 50 часов. От этой необычной перегрузки, а также от пережитых волнений у меня распухли ноги. Они так болели, что я еле передвигался. Уложив несколько досок прямо на снег в одной из палаток и бросив на них матрац, я, несмотря на холод и сильную сырость от бесконечных туманов, хорошо выспался за четыре часа и проснулся, чувствуя себя гораздо бодрее.

1 июля около трех часов дня мы всей командой отправились на судно, которое, к нашему изумлению, погрузилось только немного ниже 16-й метки на борту, причем вода едва покрывала часть твиндека. Поняв, что судно вряд ли погрузится на большую глубину из-за плавучести пустых бочек и материала, из которого оно построено, мы привели в действие все тали, но, даже когда все 150 человек вместе навалились на судно, мы не могли накренить его больше, чем на пять-шесть меток. Добившись таким образом некоторого крена, причем два тяжелых якоря, подвешенные к мачте, служили мощными рычагами, я, захватив с собой около 120 человек, поднялся на борт. Все мы сначала встали на приподнявшейся стороне палубы, а затем мгновенно перебежали на ту, которая опустилась. Тогда судно вдруг начало так крениться, что мы испугались, как бы оно совсем не перевернулось. Однако после некоторого усиления крена движение прекратилось. Тали на льду были выбраны туго, и судно застыло во время крена. Мы еще раз взобрались на приподнятую часть палубы и перебежали на опустившуюся. Под конец, когда мы несколько раз повторили этот маневр, он уже ни к чему не приводил, и наш план накренить судно казался неосуществимым.

Поскольку положение стало теперь совсем отчаянным, можно было пойти на крайнюю меру — попытаться снять киль и шпунтовой пояс обшивки, мешавшие наложить пластырь. Ведь что бы ни случилось, хуже быть не могло. Когда эти помехи были устранены, парус для пластыря был тотчас же подведен под пробоины и в провисшую его часть мы набросали много разного материала. Под первый парус мы подвели еще фок и подтянули все это вплотную к судну, насколько позволяли остававшиеся на месте киль-болты.

Результаты превзошли все наши ожидания. Незадолго до того, как эти работы были закончены, наши люди с помощью команды «Джона», капитаном которого был мой шурин, возвратившийся к нам после непродолжительного отдыха, установили три помпы, а также ведра и принялись за дело так рьяно и умело, что через 11 часов помпы заработали. Команда «Джона» трудилась с воодушевлением и усердием, которые поистине достойны высокой похвалы!

Очень нуждаясь в плотниках, мы выстрелили из пушки и повторили сигнал бедствия, на который весьма кстати отозвался «Прескот», пославший к нам две лодки с шестью матросами в каждой. Такую же помощь мы получили от нашего испытанного друга м-ра Аллена, капитана судна «Норт Бритэн». Плотники с этих судов, а также с «Джона» взялись за работу. Сперва они начали пробивать отверстие между двумя шпангоутами, проходившими через трюм, перед тем местом, где была течь, или за ним.

К несчастью, шпангоуты в этом месте, как мы обнаружили, были так близко поставлены, что нам пришлось вырубить часть настила, чтобы подойти к наружной обшивке и заделать щели между ней и шпангоутами. Эта работа из-за большой толщины шпангоута и сильного потока воды, хлынувшей через отверстие, была крайне тяжелой, утомительной и неприятной.

Убедившись, что к нам прибыли надежные помощники, я дал своей команде четырехчасовой отдых в две смены и распорядился перенести для этого часть коек со льда на судно. Здесь впервые за четыре дня люди смогли по-настоящему выспаться. Думается, что на льду из-за холода и сырости многим не удавалось сомкнуть глаз в часы отдыха.

К нам прибыли несколько человек с «Джона», которые выправили топ-мачту и оснастили большую часть рей. За это время наши люди наводили порядок в трюме, где, после того как всплыли бочки, воцарился полный хаос. У некоторых бочек сорвало крышки и вся ворвань вылилась; другие протекли или получили иные повреждения.

Полностью расчистив зазоры между «ребрами», или шпангоутами, плотники заткнули их конопатью и войлоком, а там, где зазоры были велики, кусками свиного сала. После того как все это накрепко загнали в зазоры посредством сосновых клиньев, промежутки между клиньями законопатили. Подобные меры обеспечили бы вполне надежную защиту, если бы вода, хлынувшая с еще большей силой, не залила помпы и не покрыла бы тот участок, где работали плотники. Они были вынуждены уйти отсюда как можно скорее, и это сказалось на последних операциях, которые были выполнены не так безукоризненно, как мне хотелось.

Все это время преобладал штиль с густым туманом. Только благодаря штилю несколько судов отстаивались поблизости и пришли к нам на помощь. При других условиях они ушли бы отсюда. Но теперь, когда прояснилось и можно было заняться промыслом, все суда нас покинули, кроме «Джона», но и он готовился к отплытию. Мы все еще подвергались большой опасности, и инстинкт самосохранения побудил некоторых матросов сделать попытку найти прибежище на «Джоне», как только он решится покинуть нас. Я был убежден, что если нам не будет гарантирована помощь «Джона», то вопреки всем нашим трудам и успехам, достигнутым в спасении «Эска», его придется вскоре бросить как ни на что не годную посудину.

В конечном счете мне пришлось уступить просьбам своей команды и передать капитану «Джона» Джексону значительную часть нашего груза при условии, что тот будет держаться поблизости от нас и оказывать нам помощь до прибытия в любой порт на Шетландских островах. Джексон согласился остаться с нами на этих условиях.

Когда они были надлежащим образом изложены и мы подписали соглашение, «Джон» подошел к кромке льда, в котором впервые после аварии «Эска» открылись разводья. Как было договорено, он взял на борт всю нашу ворвань, а также половину китового уса. Далее все шло как по маслу. Убедившись, что наши матросы вместе со своими помощниками не щадя сил занялись напряженной работой, я решил уйти к себе, чтобы дать отдых предельно уставшему организму.

5 июля с помощью всех матросов с «Джона» трюм, рангоут и снасти судна были приведены в полный порядок, и при умеренном бризе мы отошли от льдины. Но каковы же были наше изумление и ужас, когда мы обнаружили, что судном нельзя управлять! Руль пришел в полную негодность. Нельзя было не только сделать полный поворот судна, но и хотя бы в какой-то степени отклониться от курса, при котором давление ветра на паруса уравновешивалось другими силами. Нас постигло горькое разочарование. Однако, поскольку там, где мы находились, нашему судну постоянно угрожала опасность быть раздавленным льдами, «Джон» с невообразимым трудом отбуксировал его на три-четыре мили восточнее в относительно безопасное место. Здесь мы поправили руль и постарались несколько опустить корму, тем самым компенсируя в какой-то мере потерю ахтерштевня. Но и покончив с этим делом, мы из-за ветров и туманов не могли, не подвергая себя непосредственной опасности, пробиваться через сомкнутое ледяное поле, которое теперь преграждало нам путь в открытое море.

Все же после многочисленных треволнений, непрестанно следя за течью, мы благодаря неослабному усердию команды 23 июля наконец увидели землю и подошли на расстояние трех-четырех миль к берегам Шетландских островов. Вечером, когда «Джон» выполнил все наши требования, предусмотренные условиями соглашения, мы отослали на борт этого судна 12 человек из его команды. Они расстались с нами, трижды прокричав «ура», причем судно, как полагается, было расцвечено флагами. Теперь, когда нам пришлось идти под парусами, полагаясь только на собственные силы, наш ход замедлился. Рассвет 27 июля принес нам радость: показался наш порт. Мы устремились туда на всех парусах. Нам прислали лоцмана, когда мы подошли к молу. Судно незамедлительно вошло в гавань и в 5 часов 30 минут пополудни стало на якорь в безопасном месте.

Одна эра арктических исследований закончилась с Джемсом Найтом. К концу XVIII века Фробишер, Гудзон, Байлот, Джемс и Мунк были почти забыты, а к началу XIX века Баффинов залив был стерт с карт, сочтен за плод воображения. Пролив Фробишер превратился в миф, и его перенесли к закованному льдом юго-восточному берегу Гренландии. Выветрилась из памяти даже первоначальная попытка Генри Гудзона пройти прямым путем к Северному полюсу через полярное море мимо Шпицбергена. Люди XIX века относились к прошлому с таким же пренебрежением, как мы, люди XX века.

И все же первые годы XIX века ознаменовались появлением нового поколения арктических исследователей. Этому вопреки ожиданиям способствовала война. Борьба с Наполеоном заставила англичан довести свой флот до невиданных размеров и мощи. Он превратился в полностью специализированный флот с тысячами кадровых офицеров и сотнями кораблей. Когда Наполеона сослали на остров Святой Елены, отпала необходимость в столь мощной военной машине. Но и тогда, как в наши дни, военные не могли смириться с мыслью об ослаблении своей власти, и посему лорды адмиралтейства энергично занялись поисками новых путей, чтобы оправдать расходы на их ведомство.

По счастливой случайности вынужденные поиски raison d'etre[75] руководством военно-морского флота совпали со стремлением Англии закрепить свои права на открытые ранее земли и заняться их эксплуатацией. Что касается Британской Северной Америки, то нельзя было определить потенциальные богатства арктических районов (за исключением Гудзонова залива), так как почти ничего не было известно об этих огромных пространствах суши, моря и льда. За исключением устьев рек Макензи и Коппермайн, до которых дошли по суше Макензи и Херн, все арктическое побережье и его огромный архипелаг на протяжении от восточных берегов Баффиновой Земли до Айси-Кейп на Аляске оставались неизвестными для европейцев. На всю эту огромную территорию претендовала Великобритания, но ее претензии повисали в воздухе без изучения конкретных условий.

Стремление заполнить «белые пятна» на картах американских морей и материков подогревалось вновь мелькнувшей надеждой открыть западный проход к Тихому океану. Желанный проход вновь возбудил любопытство европейцев. Сочетание этих обстоятельств способствовало пробуждению всеобщего интереса к исследованиям на северо-западе. Это было на руку адмиралтейству, и оно сделало попытку превратить исследования в свою монополию.

Новый период исследований Арктики начался в 1818 году, когда четыре корабля британского военно-морского флота в составе двух экспедиций были посланы на север. Одна из этих экспедиций, в которой принимал участие офицер, носивший имя Джон Франклин, получила такое задание, которое, как доказал Гудзон, было невыполнимым: пройти, минуя Шпицберген, к полюсу и оттуда на юг, к Берингову проливу. Здесь была назначена встреча с двумя судами второй экспедиции, которая под начальством капитана Джона Росса должна была найти Северо-западный проход и воспользоваться им.

Трафальгар, думается, вскружил головы лордам адмиралтейства. Они, очевидно, считали, что даже арктические льды разойдутся перед двойным натиском.

Однако лед не отступил перед победителями Трафальгара и Арктика не открыла им никаких новых тайн по сравнению с теми, которые вырвали у нее первооткрыватели. Шпицбергенская флотилия расквасила себе нос о непроходимый полярный пак и уползла на родину. Росс со своими двумя кораблями достиг лучших результатов: он не только прошел через Девисов пролив, но заново открыл и исследовал весь Баффинов залив. Если бы счастье и время года были на их стороне, участники этой экспедиции добились бы большего. Ведь они вошли в пролив Ланкастер и покрыли там расстояние в 50 миль до того, как повернули на запад. К этому их вынудило в основном приближение зимы и «горный хребет», преграждавший путь[76].

Это было первое плавание Росса в Арктику. Будущий моряк родился в 1777 году, в девятилетнем возрасте был зачислен на британский военно-морской флот и служил там беспрерывно до описываемой экспедиции. Морская война — не совсем подходящая школа для арктического исследователя, но Росс с поразительной быстротой освоился в новой обстановке.

Он проявил и другую благородную черту характера, воздержавшись по возвращении в Англию от бахвальства своими подвигами, довольный тем, что смог восстановить доброе имя Баффина и Байлота.

Но в этом плавании подчиненным Росса был молодой человек иного склада — Вильям Эдуард Парри, отличавшийся чрезмерным честолюбием и карьеризмом. Строя свои расчеты на том, что ему удастся найти Северо-западный проход и доказать превосходство над Россом, он начал использовать свое немалое личное влияние на лордов адмиралтейства. Парри старался убедить их, что через пролив Ланкастер пролегает путь к Тихому океану, и давал понять, что только трусость Росса помешала открыть проход в 1818 году.

В результате этих интриг к Россу стали относиться неблагожелательно, что омрачало его жизнь на протяжении последующих 15 лет, а Парри в 1819 году отправился на северо-запад во главе военно-морской экспедиции.

Парри исключительно повезло. Необычайно благоприятная ледовая обстановка позволила ему дойти до пролива Ланкастер еще в начале сезона, а затем почти без всякого труда проникнуть далеко на запад, до самого острова Мелвилл. За это немалое достижение он стал героем дня в Лондоне и вместе с членами своей команды получил парламентскую премию в размере нескольких тысяч фунтов, тогда как Росс окончательно впал в немилость.

Воодушевленное успехом адмиралтейство возобновило штурм арктических морей. На этот раз было проявлено значительно больше энергии, но с гораздо меньшим успехом. Неугомонный Парри снова отправился в плавание в 1821 году, чтобы доказать существование судоходного пути, ведущего на запад из Гудзонова залива. В конечном счете Парри достиг непроходимого пролива Фьюри-энд-Хекла, но потерял два года в бесплодных попытках, прежде чем одержать эту пиррову победу. Затем в 1824 году он опять штурмовал Арктику через пролив Ланкастер. На этот раз счастье окончательно изменило Парри. Непроходимые льды заставили его войти в пролив Принс-Риджент, где под их непрерывными ударами он потерял «Фьюри» и вынужден был бесславно отступить[77]. Это поражение, а также другая неудача, которую потерпел в том же году капитан британского военно-морского флота Лайон в проливе Рос-Уэлком, оставили неприятный осадок у адмиралтейства.

Теперь стало ясно, что Арктика не такая легкая добыча, как это считали. Штурм прекратили, и флот отвел свои силы.

И тут, в 1829 году, через 11 лет после того, как Парри обрек Росса на забвение, тот снова выступил на арену, чтобы восстановить свое доброе имя.

Росс несколько раз обращался за помощью к адмиралтейству, но безуспешно. Наконец он нашел друга и покровителя в лице Феликса Бута, шерифа Лондона. Бут финансировал экспедицию, целью которой было определить местоположение северного магнитного полюса и, если позволит обстановка, найти проход из пролива Принс-Риджент в западные воды.

Поскольку эта экспедиция финансировалась частным лицом, на нее было отпущено мало средств.

Для этого плавания выбрали «Виктори» — один из первых колесных пароходов.

Этот небольшой почтовый пароход совершал ранее каботажные рейсы по линии Ливерпуль — остров Мэн и был явно неприспособлен к полярным плаваниям. Но вопрос стоял так: либо «Виктори», либо ничего, и у Росса не было выбора.

Команда судна состояла из 22 матросов и офицеров, среди которых был племянник капитана коммандер [капитан 3-го ранга] Джемс Кларк Росс[78], участвовавший ранее во всех трех экспедициях Парри.

Провиант, который позволяли закупить отпущенные деньги, был если не совсем ничтожным, то, во всяком случае, весьма скудным. Росс рассчитывал даже на то, что продовольствие можно будет пополнить, если он сумеет добыть кое-что из запасов, снятых на берег в проливе Принс-Риджент с брошенного там «Фьюри».

Обратное плавание было сущим адом. Примитивная паровая машина «Виктори» оказалась не только бесполезной, но даже вредной. Она занимала слишком много места, а так как конструкторы судна возлагали на нее чрезмерные надежды, то и парусное вооружение было недостаточным. Росс блестяще доказал свое навигационное искусство и энергию, отвратив трагедию, которая произошла через несколько лет. Он осторожно провел «Виктори» сквозь льды Баффинова залива, с таким успехом, что 13 августа 1829 года судно было уже в проливе Принс-Риджент и участники экспедиции увидели берег Фьюри.

Когда «Виктори» надежно отшвартовался в хорошей ледяной гавани примерно в четверти мили от того места, где в 1825 году были сняты на берег грузы с «Фьюри», мы поспешили скорее его осмотреть. Испытывая немалое любопытство, мы направились к единственно уцелевшей палатке. В ней размещалась столовая для офицеров «Фьюри», но не оставалось никаких сомнений, что медведи были здесь частыми гостями. Около двери висел мешок, в котором мой племянник и теперешний спутник Джемс Росс оставил [в 1825 году] свою книгу с записями и добытых им птиц. Но мешок был сорван и пуст.

Там, где хранились мясные и овощные консервы, все осталось в целости. Банки были уложены в два ряда и, хотя испытали все капризы погоды за эти четыре года, ни в малейшей степени не пострадали. Банки были так тщательно запаяны, что медведи не могли ничего учуять. Если бы звери пронюхали, что там внутри, вряд ли нам что-либо досталось. В этом случае у них было бы больше оснований, чем у нас, благодарить Донкина, запатентовавшего такой способ хранения мяса в банках. Вскрыв банки, мы убедились, что их содержимое не замерзло и нисколько не изменило свой вкус. Это немало обрадовало нас. Дело было не в гурманстве, наша жизнь и дальнейший успех зависели от того, найдем ли мы здесь пищу. Вино, спирт, сахар, хлеб, мука и какао были в таком же состоянии. Лимонный сок и пикули лишь незначительно пострадали; даже паруса с «Фьюри» были совсем сухими и, казалось, никогда не намокали.

Мы направились к тому участку берега, где был брошен «Фьюри», но не нашли и следа его корпуса. Несомненно, его унесло в море или раздробило на мельчайшие куски, которые пополнили дрейфующий плавник этих вод.

Поэтому мы возвратились на судно и подготовились к взятию на борт грузов и провизии. Запасы отбирались с таким расчетом, чтобы их хватило на два года и три месяца. При этом мы учитывали свои потребности и возможности их удовлетворить за счет того, что здесь имелось. Нет нужды говорить о том, как необычно и приятно было обнаружить в этом глухом уголке, где царили безлюдье, льды и скалы, даровой рынок, где мы могли взять все, что нам было нужно. Все грузы можно было переправить на борт, когда это потребуется, ничего за них не уплатив.

На пороховом погребе, находившемся в отдалении от склада, крыши не было, а водонепроницаемая ткань превратилась в лохмотья. Но сам порох был абсолютно сухим благодаря тому, что хранился в запатентованных ящиках. Мы взяли из погреба такое количество пороха, которое, по нашим соображениям, могло нам потребоваться. Затем, учитывая совет сэра Эдуарда Парри, который казался нам правильным, уничтожили оставшийся порох, чтобы предотвратить жертвы на случай, если эскимосы придут сюда после нас. На этом закончилось наше вторичное снаряжение. Подобно Робинзону Крузо, мы запаслись всем, что могло нам пригодиться из груза погибшего судна.

Два дня было почти совсем тихо, но в восемь часов вечера с севера внезапно подул свежий бриз и начал взламывать лед в нашей гавани. Поэтому мы подняли и закрепили лодки и, выведя судно из льдов, пошли под парусами к мысу Гарри.

К сожалению, никакими словами не опишешь окружавший нас ландшафт, что же касается карандаша, то он тоже не в состоянии воспроизвести движение и шум. У тех, кто не видел северный океан зимой, вернее, не видел его в зимний шторм, слово «лед» ассоциируется лишь с воспоминаниями о замерзшем озере или канале. Но это не дает ни малейшего представления о том, что приходится пережить и перечувствовать во льдах полярному мореходу. Так пусть же эти люди вспомнят о том, что лед может превратиться в камень, в плавучую скалу, когда его уносит течением, в мыс или остров, когда он попадает на мель, не уступая по прочности граниту. Пусть они представят себе далее, если смогут, следующую картину: эти горы, сложенные из кристаллов льда, уносит в узкий пролив быстрым течением; здесь они сталкиваются друг с другом, как сталкивались бы наземные горы, если бы могли прийти в движение, поднимая громоподобный шум; гигантские обломки срываются с их отвесных склонов до тех пор, пока, потеряв равновесие, ледяные горы не перевертываются, вздымая вокруг себя валы и образуя водовороты; тем временем более плоские ледяные поля, которые ветер и течение гонят на эти горы или скалы, то поднимаются над водой, то снова в нее падают, усиливая неописуемый грохот и волнение моря.

Нелишним будет также постараться понять и прочувствовать всю нашу беспомощность в такой обстановке. Нет такой минуты, когда можно предвидеть, что произойдет в следующее мгновение; нет такой минуты, которая не может стать последней как раз тогда, когда вот-вот должно прийти спасение и убежище совсем близко. Положение поистине необычное и опасное. Но, наводя ужас, оно часто не дает времени ему поддаться, так быстро сменяются события и так резки переходы. Хотя грохот, движение и толчея вокруг отвлекают внимание и трудно сосредоточиться на чем-либо среди подобного хаоса, от морехода, попавшего в такое положение, требуется особая наблюдательность, чтобы не упустить момент, когда можно воспользоваться передышкой или спастись. Но самое страшное заключается в том, что в подобных обстоятельствах нельзя ничего делать, нельзя предпринимать никаких попыток. И хотя наблюдаемое вокруг движение побуждает моряка к деятельности и ему с трудом удается побороть инстинкт, повелевающий бороться с угрожающей жизни опасностью, он должен набраться терпения, как будто все происходящее его нисколько не касается и не тревожит: все, что ему остается, — это спокойно ждать решения своей судьбы, каково бы оно ни было. Ни изменить его, ни избежать он не в состоянии.

Несмотря на постоянное чередование таких чудовищных схваток со льдом, Джон Росс все же продолжал вести свое неуклюжее судно на юг и прибыл к концу сентября в гавань Виктори.

Перед тем как продолжить записи в этом журнале, мне хочется кое-что сообщить о состоянии нашего судна и особенно его машины в данный момент. Опыт последних недель научил нас относиться к своему судну, как к паруснику; не подлежит также сомнению, что если за последнее время машина и давала нам какие-то преимущества, то они были не больше тех, какие могли обеспечить наши две гребные лодки, используемые для буксировки. Итак, не принося никакой пользы, машина превратилась в тяжелую обузу, занимая вместе с топливом две трети корабля. Она с самого начала превратилась в дополнительный источник беспокойства, прибавившегося ко всем тревогам и неприятностям, о которых я уже писал. Дело в том, что ее должны были обслуживать четыре человека, по своей специальности ранее не связанные с морем, что значительно ограничивало численность матросов. Более того, по замыслу конструкторов, машина считалась основным двигателем, и потому количество мачт и парусов было соответственно сокращено. Ведь предполагалось, что паруса потребуются только в штормовую погоду. Фактически «Виктори» был таким судном, окончательный приговор которому был вынесен, так сказать, подкупленными присяжными. В дополнение к перечисленным неполадкам на судно при столь несовершенном двигателе была возложена еще одна тяжелая обязанность: буксировать «Крузенштерн», 18-тонный бот, водоизмещение которого составляло одну четверть водоизмещения «Виктори». Все это, вместе взятое, причинило такие затруднения и помехи, какие мы не могли предвидеть, когда покидали Англию.

Учитывая все трудности, мы имели веские основания не только для того, чтобы благодарить судьбу за наше продвижение, но и считать за чудо, что нам это вообще удавалось. Но нельзя было закрывать глаза на то, что необходимо принять срочные меры. Наше судно должно было стать парусником и ничем больше. Поэтому я решил снять с судна самые громоздкие и дешевые части машины и принять все меры, чтобы его укрепить.

С такой целью в последний день сентября мы начали готовиться к разборке котлов, с тем чтобы спустить их на берег, как только судно вмерзнет в лед. Событие это было не за горами. Правда, приняв такое решение, мы смирились с тем, что наше судно по мощности будет далеко уступать любому кораблю, участвовавшему в таких арктических экспедициях. Но фактически это зло уже совершилось вопреки нашей воле, и наш добровольный акт самоотречения был не многим более, чем формальное признание поражения.

1 октября. За последнюю ночь ртуть в термометре упала до 17° [по Фаренгейту. — Ред.] и появилась угроза, что мы достигли последнего в этом сезоне рубежа. Однако на рассвете небо покрылось облаками и начался снегопад, который продолжался весь день. Поэтому нам ничего другого не оставалось, как заняться промерами и съемкой нашей гавани. К счастью, было установлено, что если судно действительно вмерзнет в лед именно в этом месте, то мы найдем здесь безопасное убежище при условии, что примем определенные меры, а именно освободимся от тяжелых грузов и проложим путь в заливе через лед, толщина которого уже дошла до шести дюймов. На берегу мы обнаружили совсем недавно поставленную ловушку для песцов. Кроме того, тюлени, которых было здесь очень много, очень боялись людей. Отсюда, естественно, напрашивался вывод, что эскимосы совсем недавно покинули эти места.

Итак, мы стали. По правде говоря, мы уже давно поняли, что это событие не за горами и нам его не миновать. Не приходилось удивляться тому, что оно наступило. И все же то обстоятельство, что до этого момента мы были всегда заняты делом и у нас постоянно находилась работа, мешало нам, как это всегда бывает в жизни, думать о будущем. Мы не видели, что печальное событие, которое нельзя было бесконечно оттягивать, приближается с каждым часом, с каждой минутой. И вот оно наступило.

Тут мы вынуждены были призадуматься, ибо теперь у нас не стало другой работы. И только в этот момент перед нами во всей полноте предстала перспектива долгих и томительных месяцев, а то и года неизбежной задержки в неподвижных льдах. Дверь тюрьмы впервые захлопнулась за нами, и мы почувствовали себя такими же беспомощными, как узники, потерявшие надежду избавиться от заключения в течение многих долгих и унылых месяцев.

6 октября. Из-за свежего ветра последняя ночь была самой холодной, и мы продолжали рубить лед, чтобы довести судно до того места, которое, как мы полагали, будет самым безопасным убежищем на время зимовки. Эта работа продолжалась весь день.

В однообразие первого дня, предшественника многих еще более унылых, внесла оживление успешная охота на медведя — наша первая охота на этого зверя. Подойдя к судну, медведь повернул к острову, и здесь наши охотники сумели отрезать ему путь к земле. Не дав зверю убежать, мы натравили на него гренландских собак. Но последние оказались бесполезными и не проявили желания напасть на медведя — инстинкта, присущего собакам этой породы. Тогда медведя погнали к воде. Нырнув в нее среди вновь образовавшихся льдин, он мог передвигаться только с большим трудом и был убит.

8 октября. Теперь не оставалось ни малейшего сомнения в том, что мы достигли места зимовки, хотя еще несколько дней назад у нас не было такой уверенности. Нельзя было рассчитывать на то, что удастся вести активный образ жизни; мы даже не знали, какое полезное занятие сможем себе подыскать. Но мы должны были придумать себе работу и обеспечить по мере возможности спокойную и благополучную жизнь.

Вокруг уже не оставалось ни одного пятнышка свободной ото льда воды. За исключением торчащих кое-где в виде черных точек скал, по всему горизонту в направлении суши нашему взору представлялись лишь ослепительно-белые, однообразные, грустные, навевавшие тоску заснеженные просторы. Да, то была действительно унылая перспектива. При всей своей сверкающей белизне эта земля, царство льда и снега, всегда была и всегда останется унылой, мрачной, навевающей тоску однообразной пустыней. Под ее влиянием притупляется разум: ни о чем не хочется думать, ничто не волнует. Даже поэт не нашел бы пищи для воображения там, где ничто не нарушает однообразия, где ничто не движется и не меняется, все навечно остается одинаковым, безрадостным, холодным и неподвижным.

Работы на судне продолжались; выбрали и место для порохового погреба на острове, неподалеку от нас. После учета запасов топлива выяснилось, что мы располагаем 700 бушелями угля и кокса. Этого, по нашим расчетам, должно было хватить для повседневных нужд на то же число дней. Полная инвентаризация всего провианта выявила, что запасов хватит на два года и 10 месяцев, если выдавать паек по полной норме. Эти запасы без особого труда можно было бы растянуть на три года. Растительного масла и свечного сала хватило бы на тот же срок, что и провианта. Кроме того, мы рассчитывали пополнить запасы охотой на медведей и тюленей в море и на суше.

13 октября отдельные части машины и медные пушки перенесли на лед, а нижнюю палубу очистили от некоторых резервных грузов, перенеся их на хранение в трюм. Тем, кто верил в приметы, представилась возможность заниматься догадками по поводу того, что предвещал ворон, летавший вокруг судна. Как далеко они зашли в своих толкованиях и что именно предсказывали, меня мало интересовало.

22 октября. Теперь, когда судно было значительно облегчено, пришлось обколоть лед вокруг него, чтобы оно могло подняться до нормальной осадки. Когда это было сделано, судно поднялось на девять дюймов и мы начали строить вокруг него вал из снега и льда для защиты от холода. Перенесли камбуз, поставив его в центре кубрика среди коек, чтобы тепло от печки распределялось более равномерно. На верхней палубе над котлами поставили бак из листового железа, и с помощью этого устройства собирался и конденсировался пар, доставляющий немало хлопот при столь низких температурах. Видели еще одного ворона. Ежедневно, хотя и не слишком успешно, занимались ловом волнистых рожков[79].

Я уже упоминал о том, какими запасами продовольствия мы располагали. Что же касается спирта, то его должно было хватить только на год. По этому поводу надо было скорее радоваться, чем огорчаться, ибо употребление спирта в этом суровом климате, несомненно, приводит к губительным последствиям. Одно из них, по моему убеждению, заключается в повышенной склонности к цинге. Итак, запас спирта надлежало зарезервировать для отрядов, которые позднее будут совершать походы на суше. Здесь он может принести существенную, хотя и недолговременную пользу. Спирт пригодится и при кораблекрушении, если придется плыть в лодках, в качестве горючего, наконец, он понадобится, если нам не удастся освободить судно из ледяного плена весной и будут продолжаться исследования на суше. Соответственно было отдано распоряжение прекратить выдачу грога, причем нас очень порадовало, что команда не роптала по этому поводу.

В течение первого месяца мы установили навес над судном, но все еще не покончили с возведением вала и засыпкой верхней палубы снегом. Внутри судна тоже проделали некоторые работы: на месте рулевой рубки построили помещение для хранения сундуков команды, кухонной утвари и хлебопекарных принадлежностей; от него вокруг всего жилого помещения были проложены медные трубы, куда поступал пар. Над паровым камбузом, очагом и проходом в верхней палубе сделали проемы, где установили железные баки вверх дном. Сюда поступал пар и здесь немедленно конденсировался.

Нам кажется, что такое устройство превосходит все применявшиеся ранее. Оно позволяло избежать сырости в помещении и избавляло от необходимости поддерживать чересчур высокую температуру, как это делали раньше[80], чтобы пар оставался в воздухе, пока не осядет на бимсах и палубе. Это также обеспечивало большую экономию топлива, ибо температура от 40 до 50° F достаточна, чтобы в жилом помещении было сухо, тепло и удобно. Между тем на судах предшествовавших экспедиций ее часто приходилось доводить даже до 70° F.

Люди спали на подвесных койках, которые убирали в шесть часов утра, вешали в десять вечера и два раза в неделю выносили проветривать.

Нижнюю палубу — пол нашего жилого помещения — каждое утро посыпали горячим песком и драили до восьми часов, когда команда садилась завтракать. В понедельник занимались стиркой, заканчивавшейся к полудню; белье сушили у печки. Когда со временем на верхней палубе скопился снег толщиной 2,5 фута, мы его утаптывали, пока он не превращался в твердую массу, а затем посыпали песком, чтобы образовалось некое подобие утрамбованной дорожки. Над всем этим стоял навес, о котором уже упоминалось выше; брезент был опущен так низко, что закрывал все судно. Окружавший нас снежный вал доходил до высоты планшира и в сочетании с навесом прекрасно защищал от всех ветров и в значительной степени от низкой температуры вне помещения.

Днем парового камбуза было достаточно и для обогрева, и для приготовления пищи; ночью нас обогревала печь, где выпекали хлеб; в ней же подогревался песок, с которым работали утром.

Подавать воздух, необходимый для топки печей, через двери в этих условиях было бы губительно (такой способ очень неудобен, хотя он принят в Англии). Поэтому я распорядился подвести снаружи к топке большую медную трубу. Это не только устраняло холодные сквозняки в помещении, где находилась печь, но и благодаря нагреву трубы повсюду поддерживало сухость воздуха.

При таком способе пар легко поднимался и конденсировался вне помещения, а не превращался в воду внутри него. К тому же, что было не менее важно, огонь горел равномерно и сильно. В подтверждение полезности конденсаторов приведу следующее доказательство: систематическая чистка их каждое воскресенье показала, что в них накапливается примерно бушель льда за день.

На завтрак подавались кофе или чай; обедали в полдень. Когда погода позволяла делать что-нибудь за пределами судна, люди работали после обеда на свежем воздухе до трех-четырех часов. В противном случае они в обязательном порядке гуляли установленное время на палубе под навесом. Чай подавали в пять часов, а затем люди с шести до девяти часов занимались в вечерних классах. По окончании занятий подвешивались койки, и в 10 команда ложилась спать.

По воскресеньям никакой работы не допускалось. Люди одевались в лучшее платье, строились и проходили смотр, после чего начиналось чтение молитв и проповеди. Чтобы можно было заполнить остаток дня, на судне имелся комплект брошюр, пожертвованный нам г-жой Эндерби из Блэкхита. Хорошо подобранная библиотечка оказалась полезным даром. В шесть часов вечера открывалась воскресная школа. В воскресный вечер занятия сводились к чтению отрывков из Священного писания. Все завершалось пением псалмов и чтением отрывков из Библии во время литургии. Я убежден в благотворном влиянии на людей этой системы, где обучение сочетается с отправлением религиозных обрядов.

Наша школа была организована исключительно для обучения чтению, письму, арифметике, математике и навигации. Из 18 человек трое не умели ни читать ни писать, а что касается арифметики, то почти все знали ее слабо. Никого принуждать не приходилось, все изъявили добровольное желание учиться. Занятия всегда заканчивались чтением двух глав из Библии и пением вечерних псалмов.

Так проходили первые месяцы зимы 1829/30 года в том мире, который Росс и его спутники, по-видимому, считали мертвым и безлюдным. Но это безотрадное впечатление было обманчивым, как вскоре показали первые дни января.

9 января. Один из матросов, ходивший утром на берег, сообщил мне, что видел неизвестных людей. Тогда я пошел в указанном направлении и вскоре увидел нескольких эскимосов у небольшого айсберга, недалеко от суши, примерно в миле от корабля. Увидев меня, туземцы спрятались за айсберг, но, как только я приблизился, все вместе внезапно выскочили из своего укрытия, став в три ряда по десять человек в каждом. В стороне, ближе к суше, был еще один человек, видимо сидевший на нартах. Тут я отправил сопровождавшего меня матроса обратно, распорядившись, чтобы он прислал ко мне Джемса Росса и еще нескольких человек, которые должны были следовать за ним на некотором отдалении. Затем, подойдя один к эскимосам на расстояние сотни ярдов, я увидел, что каждый из них вооружен копьем и ножом.

Зная, что при встречах между племенами люди обращаются друг к другу с приветствием «тима-тима», я произнес эти слова, и они все ответили мне примерно тем же возгласом.

Когда подошли люди с судна, мы приблизились к эскимосам примерно на 60 ярдов, а затем бросили свои ружья с возгласом «айя, тима». Как мы узнали в Гренландии, так обычно выражалось намерение завязать дружественные переговоры. В ответ эскимосы подбросили вверх ножи и копья, повторяя за нами возглас «айя» и протягивая руки вперед, показывали, что у них, как и у нас, нет оружия.

Но эскимосы не сходили с места, и мы подошли к ним, обнимая поочередно всех, кто стоял в переднем ряду; в ответ они проделали тот же традиционный дружественный церемониал. Это, видимо, вызвало восторг среди туземцев, который нашел выражение в смехе, возгласах и возбужденной жестикуляции, и мы тотчас поняли, что впредь они будут оказывать нам полное доверие.

Опыт Джемса Росса нам здесь очень пригодился, и, узнав от него, что мы — европейцы, или «каблуна», эскимосы сообщили, что сами они — «иннуиты» («люди»). Группа эскимосов состояла из 31 человека. Двое были калеками, и их вместе со стариком перевозили на нартах. Один, как мы поняли, потерял ногу в схватке с медведем, а у другого было сломано или болело бедро.

Все эскимосы были хорошо одеты, главным образом в великолепные оленьи шкуры. Верхняя одежда была двойной и плотно облегала все тело. Спереди она спускалась от подбородка до середины бедра, а сзади кончалась капюшоном, надевавшимся на голову, тогда как полы свисали до лодыжек. Рукава прикрывали пальцы. Из двух шкур внутренняя пришита мехом внутрь, а наружная — наоборот. На ногах были надеты две пары сапог, обе мехом внутрь, а поверх низко спускались штаны из оленьих шкур.

Поскольку на эскимосах было так много одежды, они казались гораздо крупнее, чем были на самом деле. Все были вооружены копьями, похожими на трости, с шариком из дерева или моржового клыка на одном конце и роговым острием — на другом. Осмотрев древки, мы обнаружили, что они состоят из маленьких кусочков дерева или костей животных, весьма искусно скрепленных. Ножи, которые мы сначала увидели, были сделаны из кости или рога оленя и, лишенные наконечника и острия, представляли собой не слишком грозное оружие. Но вскоре мы обнаружили, что у каждого из эскимосов за спиной висело нечто более опасное — нож с железным наконечником или с железным острием. У одного из них было лезвие от английского складного ножа с клеймом мастера. Оно было приделано так, что нож стал кинжалом.

Все доказывало, что местные эскимосы поддерживают связи с племенами, ведущими торговлю с европейцами, хотя сами этим не занимаются. Действительно, Джемс Росс не встретил среди них никого из своих прежних знакомых[81]. Эти люди явно не знали Джемса, но, когда он упомянул названия некоторых мест в бухте Репалс, они немедленно его поняли и стали показывать в правильном направлении.

Не предвидя прихода этих посетителей, мы, конечно, не захватили подарков и поэтому послали на судно человека, поручив ему принести 31 железный крючок, чтобы подарить по одному каждому эскимосу. Впрочем, тем временем они согласились сопровождать нас на судно, и мы вскоре подошли к снежному валу. При виде его они не выразили никакого удивления: он слишком походил на их собственные сооружения. Ни судно, ни большое количество дерева и железа тоже не вызвали у них того изумления, которое мы наблюдали у северных дикарей Баффинова залива в 1818 году. Очевидно, что для них не было неожиданностью даже изобилие этих материалов.

Подаренные нами железные крючки вызвали всеобщий восторг. Как ответный дар они предложили нам свои копья и ножи, от которых, к их изумлению и радости, мы отказались. Теперь мы могли убедиться, что эскимосы выглядят гораздо лучше нас. Во всяком случае, одеты они были не хуже и казались гораздо упитаннее. Их полные щеки были покрыты таким ярким румянцем, какой только мог выступать на столь темной коже.

Одежда эскимосов была сшита со своеобразным изяществом; у некоторых украшена бахромой из жил или из связок мелких костей. Но нарты были предельно грубой работы: бока связаны из кусков кости, обернутых кожей, а поперечные брусья наверху сделаны из четырех оленьих ног. Одни нарты не превышали 2 футов в длину и 14 дюймов в ширину, длина остальных составляла 3–4 фута. К коже полозьев снизу намерзал слой льда, и они очень легко скользили.

Троих эскимосов пригласили в нашу каюту, и тут наконец многое привело их в изумление. Гравюра из книг с описанием ряда предыдущих плаваний, на которых были изображены их соплеменники, привела эскимосов в восхищение, ибо они сразу же признали представителей своей народности. Но особый восторг, как это обычно бывает, вызывали у них зеркала, особенно самое большое, в котором они видели свое отражение во весь рост. Не меньше поразили их лампа и подсвечники.

Однако эскимосы ни разу не проявили своего желания получить какую-нибудь вещь в подарок, они лишь принимали то, что им предлагали, причем их жесты не оставляли сомнения в изъявлении благодарности. Мясные консервы им не понравились. Один все же немного отведал этого угощения, видимо из вежливости, и сказал, что оно ему очень по вкусу. Но, когда Джемс Росс в этом усомнился, признался, что говорил неправду. И тогда все остальные с нашего разрешения выбросили те консервы, которые мы им дали. Но когда тому же человеку предложили растительное масло, он выпил его с большим удовольствием и заявил, что это действительно вкусная вещь.

Дело в том, что вкусы этих племен великолепно приспособлены к той пище, которой они вынуждены пользоваться, а их понятия о благоденствии — к тем средствам, какими оно добывается. Несомненно, эти люди, привыкшие к китовому и тюленьему жиру, своей отвратительной пище и ее неприятному запаху, совсем не завидуют деликатесам, потребляемым жителями более южных широт. Если бы им довелось сесть за наш стол, они испытали бы не только отвращение к нему, но и жалость к нам, как к варварам и невеждам, и эскимосы согласились бы отведать пищи с этого стола лишь под угрозой голодной смерти.

Затем мы устроили состязание в беге на короткую дистанцию, в котором приняли участие один из эскимосов и один из наших офицеров. Но оба соперника проявили чрезмерную обоюдную вежливость, так что победителя не оказалось. После этого принесли скрипку, и гости стали плясать вместе с хозяевами.

Этот день принес нам большую удачу. Мы уже потеряли всякую надежду встретиться с местными жителями, а между тем хорошо понимали, что только от туземцев можно получить такие географические сведения, которые помогут нам выбраться из трудного положения и продолжать плавание по заданному курсу. Не грешно было бы философам задуматься над тем, почему такое малочисленное и изолированное племя, живя в таком безрадостном краю, бесплодном, диком и унылом, все же сохранило огромную жизнерадостность, крепкое здоровье, хорошую упитанность и все, что в здешних условиях можно считать признаками не только богатства, но даже изобилия и роскоши.

10 января. После богослужения мы отправились в эскимосский поселок, хотя температура упала до —37° F.

Поселок их состоит из 12 снежных хижин, сооруженных на берегах у вершины маленькой бухты примерно в двух с половиной милях от нашего судна. Хижины напоминают перевернутые вверх дном чашки. В каждой из них имеется длинная изогнутая пристройка — проход. У входа в нее стояли женщины с девочками и грудными младенцами. Нас вскоре пригласили зайти в помещение. Мы приготовили женщинам в подарок стеклянные бусы и иголки. Раздача подарков быстро переборола робость, которую мы первоначально вселили в них.

Проход, всегда длинный и, как правило, извилистый, ведет в главное помещение, круглое, с куполообразным потолком, 10 футов в диаметре, если рассчитано на одну семью, и овальное, 15 на 10 футов, когда в хижине живут две семьи. Напротив дверного отверстия находится снежная лежанка высотой около двух с половиной футов, занимающая почти треть ширины помещения. На нее набросаны разные шкуры. Это общее ложе для спанья. У ее конца сидит хозяйка дома, против жировой лампы с фитилем из мха, повсеместно принятой в этих краях. Лампа дает пламя, достаточно сильное и для освещения и для обогрева, и в хижине очень уютно. Над лампой висит каменный котел с оленьим и тюленьим мясом и жиром. Все остальное — одежда, охотничьи принадлежности, продукты — разбросано в неописуемом беспорядке. Очевидно, аккуратность не относится к числу добродетелей эскимосов.

Говоря об этих хижинах, целиком построенных из снега, следует добавить, что свет в них проникает через большой овальный кусок чистого льда, вставленный на восточной стороне крыши. Мы обнаружили, что хижины только что построены, видимо, всего за день до нашего прихода. Итак, строительство в этих краях не занимает много времени. Нам сказали, что зимний запас тюленьего и оленьего мяса закопан в снег; заготовляют жир летом и извлекают из снега зимой.

Женщин определенно нельзя было назвать красавицами, но они по внешности ничуть не уступали своим мужьям и были такими же вежливыми. Эскимоски старше 13 лет, видимо, были уже замужем; в каждой хижине было по три-четыре женщины. Принадлежали ли они к одному семейству или нет, мы не уверены, но у нас создалось впечатление, что молодые — младшие жены и что есть старшая жена. Эскимоски невысокого роста и, что касается одежды и опрятности, далеко уступают своим мужьям. Особенно портят их непричесанные, висящие космами волосы. У женщин мягкие черты лица; щеки такие же румяные, как у мужчин; одну тринадцатилетнюю девочку можно было назвать даже миловидной. На лицах у всех более или менее обильная татуировка: в основном на лбу и по обеим сторонам рта и подбородка.

Эскимосы сообщили нам, что к югу среди холмов пасется много мускусных быков и что олени[82] приходят сюда в апреле. По их словам, они охотятся на оленей, маскируясь под этих животных. В оленьи шкуры наряжаются два человека, из которых первый держит над собой голову и рога животного. Так, не вызывая подозрений, они могут пробраться даже в стадо.

Настала пора подумать о возвращении, и многие эскимосы выразили желание проводить нас. Мы простились с женщинами и детьми, пригласив на завтра безногого к нам на судно, чтобы его осмотрел врач. Восемь эскимосов сопровождали нас на судно; шестерых мы поручили заботам матросов, а двоих пригласили в кают-компанию на обед.

Разумеется, их привели в изумление ножи, тарелки и другая сервировка; нельзя сказать, чтобы их вкус изменился после вчерашнего дня (когда наше угощение застало их врасплох), но им все же понравился суп, который они ели, довольно ловко пользуясь ложкой, когда им объяснили, как это делается. Несомненно, эскимосы легко все перенимали. Понаблюдав за нами некоторое время, они научились владеть ножом и вилкой так, как будто им давно были известны эти предметы. Консервированное мясо на этот раз им как будто понравилось, но солонина пришлась не по вкусу. Отказались они также от пудинга, риса и сыра.

Когда мы возвращались на судно, до описываемых здесь событий, по долине пронесся шквал холодного ветра. Один из эскимосов, заметив, что я отморозил щеку, немедленно начал растирать ее снегом и, несомненно, спас меня от болезненной язвы. После этого случая он неизменно держался поблизости от меня, часто напоминая, чтобы я прикрывал рукой пострадавшую щеку, иначе отморожу ее опять. Такое проявление дружелюбия способствовало наряду со всем прочим хорошему мнению об этих людях; все они вели себя одинаково благожелательно по отношению к нам, помогая переносить вещи и всячески стремясь угодить.

Назавтра в час дня прибыл безногий, которого привез на салазках другой эскимос. Осмотрев обрубок, врач нашел, что он в полном порядке: рана давно зарубцевалась, и колено сгибалось. Не трудно было сделать ему деревянную ногу. Мы послали за плотником, чтобы тот снял мерку.

В нашей кают-компании особое восхищение у эскимосов вызвали щипцы для снимания нагара со свечей, но еще больше поразила их большая лупа, через которую можно было видеть лицо товарища непомерно увеличенным. Такие восторги способны вызвать только неизведанные переживания. Полное невежество имеет то преимущество, что любознательность всегда находит для себя пищу. Зато мы, которым все известно, даже то, чего мы никогда не видели и не узнали на опыте, мы умудрились лишить себя таких удовольствий.

К счастью для наших новых гостей, в их непросвещенных краях не было ни на грош тех наук, которые убивают восхищение неведомым. Поэтому их восторг был безграничным. И все же в одном случае невежество помешало им получить удовольствие: они отказались от плум-пудинга, которым мы тщетно пытались их угостить. Привыкнув считать ворвань лакомством, эскимосы предпочитают ее мараскину. Бренди они так же решительно отвергли, как и мараскин. Итак, им еще только предстоит приобрести те вкусы, которые, подорвав моральные устои, ускорили вымирание их южных соседей — американских индейцев. Впрочем, если этим индейским племенам суждено безвозвратно исчезнуть, а такая участь им, видимо, уготована, то постепенное вымирание от рома все же лучше истребления огнем и мечом от руки испанских конкистадоров. Перед гибелью они получат хоть какое-то удовольствие.

Наступило время закончить прием и отправить гостей домой; «карета», в ее местном варианте, была уже подана. Мы обещали, что новая нога будет готова через три дня, когда, льстим себя надеждой, ее можно будет примерить. Затем, получив от нас в презент по пустой банке из-под мяса, эскимосы отправились домой в очень веселом расположении. Восхитительно иметь возможность одарить бедняка золотом, но не менее приятно, по моему мнению, доставить такую же радость, когда это вам ничего не стоит. А ведь мы сделали этих людей такими богатыми и счастливыми, подарив им вещь немногим лучше старой сковородки, как будто то были банки из серебра. Не думайте, что вы можете правильно судить о ценности подарка, пока сами не убедитесь, каким счастливым могут сделать человека голубая бусина, желтая пуговица, игла или осколок старого железного обруча.

14 января. Со вчерашнего вечера температура упала с —33 до —38° F. Из-за сильного ветра было очень холодно, и я усомнился в приезде нашего пациента. Но он все же прибыл в сопровождении своего друга Отукиу, двух женщин, четырех мужчин и двух мальчиков. Затем деревянную ногу примерили, чтобы определить, правильно ли она подогнана по длине, и так как ее оставалось еще доделать, то калеке, для которого она предназначалась, предложили приехать еще раз завтра.

Потом мы вызвали снизу остальных гостей, и нам доставило немалое удовольствие, когда нашему помощнику удалось уговорить одну пожилую женщину подстричь, причесать и уложить волосы. Это так изменило ее наружность к лучшему, что все остальные захотели подвергнуться той же процедуре. Столь необычное для этих племен проявление вкуса и стремления к опрятности заставило меня пожалеть, что я не располагаю запасом гребней для подарков. Но ожерелья из бус, которыми я одарил всех женщин, видимо, обладали большей ценностью в их глазах, хотя и были куда менее полезными.

15 января. Мы опробовали ртуть гарантированной чистоты, и она замерзла. Это означало, что температура была ниже —39° F. Затем она упала до —40° F, то есть до самого низкого предела за все время.

Из наших вчерашних гостей пришли только двое и дали нам понять, что остальные отправились охотиться на тюленей.

Калеке приделали обещанную ногу, которая была теперь совсем готова, и немного времени спустя он уже научился ею пользоваться и оценил ее преимущества. Вскоре он начал прохаживаться по каюте в полном восторге. Безусловно, у него было куда больше оснований восхищаться полученным подарком, чем у всех остальных. Функции протезиста в данном случае выполнил плотник, не худший, как я считаю, специалист по этому делу. Но вряд ли когда-либо протезирование доставило кому-либо большее удовлетворение, чем всем нам. Мы полностью вернули человеку дееспособность, к радости самого калеки и его соплеменников.

На деревянной ноге мы написали название судна, и ее повезли на нартах, так как наш калека еще недостаточно привык к ней, чтобы пройти две мили по льду и снегу. В том, что мы расстались самыми лучшими друзьями, не может быть никаких сомнений.

21 января было ясно и тихо. Нас посетили несколько взрослых мужчин с юношей и девушкой. Последняя была так закутана в меха, что походила на глобус, покоящийся на двух булавках. Но сообразительные черные глазки в сочетании с румяными щечками и молодостью придавали прелесть ее личику. Особенно очаровательным оно казалось здесь, где к стандарту красоты мы уже перестали предъявлять слишком высокие требования. Я полагаю, что стандарт этот гораздо более изменчив, чем обычно считается. Среда за очень короткий срок меняет наши представления о красоте, хотя мы ранее самонадеянно считали, что они неизменны. По крайней мере таков опыт всех путешественников. В этом, несомненно, проявляется мудрость, ибо самым приятным должно быть только то, что наиболее доступно. Посетившая нас юная особа была уже обручена в соответствии с обычаями своего народа. В этих краях о предстоящем брачном союзе часто договариваются, еще когда девочка находится в младенческом возрасте или даже сразу после ее рождения.

28 января. В капкан попал совершенно изголодавшийся песец. Когда ему дали мяса, он проявил соответствующую прожорливость. Другого песца в таком же состоянии добыли на следующий день. Подстрелили и несчастного одинокого ворона, подлетевшего к судну. Он был нашим товарищем в течение всей зимовки и заслуживал пощады. Я не могу себе представить, к каким угрызениям совести привел бы такой святотатственный поступок, случись он в другое время или если бы мы находились в более поэтическом или суеверном настроении.

Месяц закончился счастливым днем. Половина поселка пришла к нам, когда у нас шла церковная служба. Эскимосы рассказали, что нашли спящего в берлоге медведя и закололи его ножами. Мы предложили купить у них тушу, и они обещали доставить ее на следующий день.

Тут мы получили образец примитивной хитрости. Один эскимос с болячкой на ноге просил сделать ему деревянную ногу, чтобы раздобыть кусок дерева. Ему без труда разъяснили, что первое условие получения протеза — отрубить больную ногу, и тогда его просьбы прекратились.

В течение остальной части зимы Джон Росс и его люди были заняты подготовкой к сухопутным санным походам и укрепляли дружбу с эскимосами, от помощи которых белым людям почти целиком зависел успех экспедиции. Но были такие моменты, когда дружественные отношения находились на грани разрыва. Об этом свидетельствует следующий инцидент, рассказанный Джемсом Россом.

26 апреля. На судно пришла большая группа эскимосов. С одним из них мы договорились, что он будет сопровождать меня в санном походе, и мы начали готовиться к отъезду, намеченному на следующее утро.

27 апреля, рано утром, мы, как договорились, направились к эскимосскому стойбищу и были крайне поражены тем, что не услышали радостных возгласов, которыми нас обычно приветствовали. За этим последовал очень неприятный сюрприз: мы обнаружили, что женщин и детей услали с нашего пути, а это, как нам было известно, означало объявление войны. Наши опасения подтвердились, когда мы обнаружили, что все мужчины вооружились ножами. Их свирепые и мрачные взгляды тоже не предвещали ничего доброго. Мы не могли понять, что же послужило поводом для такой враждебности.

Нам было легче разглядеть их, чем им нас, так как солнце светило в лицо эскимосам. Только лай наших собак известил их о нашем приближении, и, как только эскимосы его услышали, один из них выбежал из хижины, размахивая большим ножом, с которым охотятся на медведя, и слезы текли по его старому морщинистому лицу. Мгновение спустя он поднял руку, чтобы бросить это оружие в меня и врача, — мы находились тогда в нескольких ярдах от него. Однако, ослепленный солнцем, старик на мгновение замешкался, и один из его сыновей удержал поднятую руку. Это позволило нам собраться с мыслями.

Мы немедленно приготовились к защите, хотя мало что могли сделать при таком численном превосходстве наших нежданных врагов. Вместе с двумя своими спутниками я вернулся к саням, где оставил ружье, и, боясь отходить от них, ждал, чем все это кончится, теряясь в догадках о причине нападения. Ведь накануне мы расстались добрыми друзьями.

Разъяренного старика Поууитьяха теперь крепко держали уже оба сына, закрутив ему руки за спину. Но тот упорно пытался вырваться, а остальные эскимосы, судя по всему, были готовы немедленно поддержать старика, если он нападет на нас. Однако из поведения юношей явствовало, что среди эскимосов нет единого мнения и не все относятся к нам одинаково враждебно. Следовательно, еще не пропала надежда договориться, не доводя дело до крайности.

Но вот эскимосы начали о чем-то между собой совещаться и затем разделились, намереваясь окружить нас. Это им чуть не удалось. Тогда, не желая быть отрезанным от судна, я предупредил тех, кто заходил сзади, чтобы они остановились. Мой окрик вызвал непродолжительное замешательство, за которым последовало еще более короткое совещание. Но тут эскимосы сразу начали наступать, с вызовом размахивая ножами, согласно их обычаю, и почти достигли своей цели. Убедившись, что дальнейшая снисходительность может стать опасной, я приложил ружье к плечу и приготовился выстрелить. К счастью, именно в этот момент я убедился, что одной угрозы достаточно, чтобы заставить их остановиться. Не теряя времени, те, кто подошел ближе всех, расступились, проявляя явный страх, и отошли к своим хижинам, оставив нам свободный путь к отступлению.

Однако мне не удалось уговорить ни одного из эскимосов подойти к нам поближе или ответить на наши вопросы. Поэтому обстановка оставалась напряженной и опасной еще почти полчаса. Наконец ее помогла разрядить храбрость одной женщины. Она вышла из хижины как раз в тот момент, когда я снова поднял ружье, и, предупреждая криком, чтобы я не стрелял, подошла к нашей группе, не проявляя ни малейших признаков страха.

От нее нам удалось узнать повод к переполоху, который, как бы нелепа ни была его причина, мог привести к смертоубийству. Оказалось, что ночью погиб один из приемных сыновей Поууитьяха — чудесный мальчик семи-восьми лет, которому упал на голову камень. Это несчастье эскимосы приписали нашему вмешательству посредством применения сверхъестественных сил, которыми, по их мнению, мы обладаем. И отец, убежденный в нашей виновности, естественно, решил нам отомстить тем способом, который мы едва на себе не испытали.

Мне было крайне трудно втолковать этой доброй женщине, что мы абсолютно ничего не знаем о происшедшем несчастье и выражаем свое горячее соболезнование. Как бы то ни было, она передала мои слова двум мужчинам, не принимавшим участия в нападении. Они теперь подошли к нам невооруженными в знак мирных намерений и начали уговаривать нас вернуться на судно и пуститься в путь через три дня, причем вызвались быть проводниками. Но у нас было много причин не согласиться на это предложение. Главная из них заключалась в том, что нам было необходимо добиться взаимопонимания и незамедлительно восстановить дружбу с эскимосами. Ведь иначе они могли уйти за эти три дня либо опасаясь, что мы вернемся в большем числе, либо по каким-то иным соображениям. Это не только обрекло бы нас на длительную изоляцию, но и вызвало бы общую враждебность или повальное бегство туземцев, с которыми данная группа сейчас общается или вступит в связи в будущем. Тогда вся эта страна стала бы для нас враждебной. Вот почему я отклонил такое предложение и заявил, что не вернусь на судно до тех пор, пока мы снова не станем добрыми друзьями. Заметив как раз в этот момент, что к нам постепенно подбирается враждебная группа, правда, вероятно, лишь затем, чтобы подслушать наш разговор, я провел на снегу линию и заявил, что никто не смеет ее переходить, не бросив сначала ножи, которые все они еще продолжали держать в правой руке. После того как эскимосы недолго посовещались между собой, их мрачные лица начали проясняться и они отложили ножи в сторону. Убедившись наконец, что мы неповинны в смерти мальчика, они теперь, очевидно, изо всех сил старались рассеять неприятное впечатление, которое произвели на нас своим поступком.

Впрочем, эскимосы по-прежнему уговаривали нас возвратиться на судно, ибо, как они говорили, им разрешается пользоваться собаками лишь по прошествии трех дней после смерти одного из членов семьи. Видимо, у них действительно бытовал такой похоронный запрет, но я не хотел уступить им, хотя и мог бы это сделать: терять три дня в это время года было нежелательно.

Поэтому я достал большой напильник, предлагая его тому, кто согласится пойти со мной, и сразу же решительно заявил, что если все откажутся, то пойду один, а они останутся без награды. После этого они несколько минут посовещались, причем до меня часто доносилось слово «эркше» («сердитый») в сочетании с моим именем.

Когда совещание закончилось, человек по имени Пуеттах, как можно было понять, видимо уступив просьбам своей жены, предложил сопровождать меня при условии, что я позволю идти с ним Илликтаху, славному парню лет шестнадцати-семнадцати. Я подробно остановился на этом происшествии лишь потому, что оно было единственным случаем проявления враждебного чувства к нам со стороны эскимосов за все годы, которые мы провели по соседству с ними.

Затем вещи и провизию уложили на двое нарт. В каждые из них было впряжено по шесть собак. Благодаря этому мы очень быстро пересекли залив по ровному льду, причем поочередно то бежали за нартами, то садились в них.

28 апреля. Мы сделали остановку, чтобы заняться необходимыми определениями долготы. Нет ничего удивительного в том, что при виде приборов у проводника вновь пробудились подозрения о колдовских чарах. И поскольку у эскимосов над всем доминирует забота о том, как раздобыть пищу (охота и рыболовство — почти их единственное занятие), наводящие вопросы приняли естественное направление. Он спросил, не помогают ли нам отыскивать мускусных быков эти таинственные медные приборы и не разглядываем ли мы их среди холмов, когда так пристально смотрим в трубки и стекла. Действительно, нам довольно часто попадались эти животные, и проводник, естественно, пришел к выводу, что мы забрались так далеко и пошли на все трудности для самой важной в их жизни цели — добычи пищи или устройства пиршества. Пуеттах еще не знал, что цивилизованные европейцы добывают себе пищу гораздо более кружным путем, чем охота и съедение добычи. Он вряд ли мог бы понять общественную систему, которая привела стольких людей на громадном судне из далекой Англии к его родным берегам, чтобы они были обеспечены пищей в настоящем и будущем благодаря измерению углов и наблюдению за Луной.

Мне отнюдь не хотелось прослыть заклинателем. Мы уже раз попали в довольно неприятную переделку из-за такой незавидной репутации, и поэтому я заявил о своем полном невежестве во всем, что касается мускусных быков и их привычек. Получив такой ответ, он был сильно разочарован, а затем предложил нам построить здесь хижину, чтобы выследить этих животных. Но, когда я изъявил желание сегодня же следовать дальше, лицо эскимоса снова приняло добродушное выражение, и мы отправились в путь.

Менее чем через полчаса зоркие глаза проводника обнаружили следы двух мускусных быков на крутом склоне холма. Мы тотчас вернулись к нартам. Пуеттах, выбрав место для хижины, сооружение которой поручил юноше, захватил лук и стрелы и отправился в путь, ведя двух собак. Он пригласил с собой и меня, причем по его просьбе я взял с собой ружье и свою любимую собаку Туптоачуа.

Подойдя к следам, он немедленно спустил собак, и я последовал его примеру. Собаки умчались с невиданной скоростью и быстро исчезли из вида. Из вежливости Пуеттах, полагая, что я слишком устал, чтобы сопровождать его в поисках собак и добычи, и не желая оставить меня позади, замедлил свои шаги; я со своей стороны настаивал, чтобы он не задерживался, не то мы рискуем упустить добычу.

Мы уже два часа с довольно большим трудом продвигались сильно пересеченной местностью по глубокому снегу, как вдруг обнаружили, что следы собак уже не приводят к следам быков. Отсюда проводник сделал вывод, что собаки вспугнули этих животных и, вероятно, загнали одного из них или обоих. Вскоре это предположение подтвердилось. Когда мы обогнули холм, великолепное зрелище мгновенно сняло всю нашу усталость. Перед нами был бык, окруженный тремя собаками. Надо было как можно быстрее броситься на выручку собакам.

Пуеттах шел впереди и уже готовился выпустить вторую стрелу, когда я нагнал его. Судя по всему, стрела попала в ребро, так как она отскочила и упала, а бык даже не обратил на нее внимания, продолжая отбиваться от собак, лаявших и увивавшихся вокруг него. Собаки то хватали быка за ноги, когда им представлялась возможность, то отпрядывали назад, когда он кидался на них. Бык содрогался от ярости и пытался добраться до своих докучливых преследователей, но ему не удавалось прикоснуться к ним, ибо собаки были тренированные и службу знали.

Нетрудно было заметить, что оружие моего товарища было плохо приспособлено к такой охоте и что успех будет достигнут по меньшей мере через несколько часов. Он продолжал стрелять, не причиняя видимого вреда, а затем терял много времени, отыскивая стрелы. Поэтому я решил не упустить возможности показать превосходство нашего оружия и послал в быка две пули примерно с расстояния 15 ярдов. Пули попали в цель, и бык упал, но, вдруг поднявшись, неожиданно кинулся на нас. Мы спаслись от удара, спрятавшись за большим камнем, который, по счастью, находился поблизости. Тогда бык яростно налетел на камень, ударившись об него головой так сильно, что тот упал на промерзшую землю. Раздался страшный треск, и эхо довольно долго разносило его вокруг. Проводник попытался прирезать быка ножом, но это ему не удалось и он укрылся за собаками, которые снова бросились в нападение. Кровь так обильно текла из ран, что залила длинную шерсть по бокам, и все же ярость и сила животного, казалось, не угасали. Он продолжал бросаться и бодаться с той же свирепостью, что и раньше.

Тем временем я перезарядил ружье за камнем и приблизился, чтобы сделать еще один выстрел, но как раз в этот момент бык снова бросился на меня, к ужасу Пуеттаха. Он кричал, чтобы я вернулся в свое убежище, но у меня было достаточно времени, чтобы хорошо прицелиться. После выстрела из обоих стволов бык сразу же рухнул на землю, находясь уже в пяти ярдах от меня. При виде павшего врага мой спутник начал кричать и плясать от радости. Он был поражен действием огнестрельного оружия, когда сначала тщательно осмотрел раны от пуль, а затем обнаружил, что некоторые из них пробили быка насквозь. Но больше всего его изумило, что одно плечо оказалось раздробленным. Нелегко будет забыть выражение ужаса и изумления на его лице, когда он, посмотрев мне в глаза, воскликнул: «Ноу эк поке!» («Оно разбито!»).

Вот уже 18 часов, как у нас ничего не было во рту, и я, естественно, думал, что мой товарищ, не теряя времени, вырежет из туши кусок мяса на обед. Но я недооценил этого человека; его благоразумие взяло верх над желудком. Охотник удовольствовался тем, что смешал немного теплой крови со снегом, растворив ровно столько, сколько нужно было, чтобы удовлетворить жажду, а затем сразу же начал свежевать тушу. Ведь он прекрасно знал, что вскоре сделать это ему уже не удастся из-за сильного мороза, который превратит тушу в обледенелую глыбу. Вот почему проводник разрубил тушу на четыре части, затем поступил так же с желудком и кишками, которые предварительно очистил от их содержимого. До этого я не знал, что эскимосы не едят его в противоположность содержимому желудка оленя. Могу только предположить, что в это время года растения, которыми питается мускусный бык, не приятны на вкус эскимосам. Что же касается содержимого оленьих желудков, то оно считается большим деликатесом. Как бы наш вкус ни восставал против растительного блюда, приготовленного подобным образом, оно все же служит полезным и целебным дополнением к чисто животной пище эскимосов. Своими силами они вряд ли в состоянии собирать съедобные растения.

Мы не могли увезти свою добычу, и нам пришлось построить над ней снежную хижину, а затем, поставив знаки, по которым могли бы ее найти, отправиться туда, где оставили спутников. На обратном пути мы увидели второго быка, стоявшего у края пропасти примерно в четверти мили от нас. Но усталость заставила нас отказаться от преследования. Проводник заверил меня, что бык останется там на некоторое время и мы вполне успеем поохотиться на него завтра утром.

До хижины мы добрались в пять утра 29 числа такими усталыми и голодными, что горячий завтрак и отдых доставили нам огромную радость. Мы захватили с собой немного мяса и нашли, что оно очень приятно, ибо в это время года не имеет ни малейшего привкуса мускуса.

Мы проспали не более четырех-пяти часов, когда нас разбудили крики Пуеттаха и громкий лай собак, заливавшихся вовсю. Мы узнали от паренька, что проводник примерно с час назад тихо вылез из хижины и направился преследовать быка, которого мы видели накануне. Вскоре охотник вернулся и сообщил, что увидел быка пасущимся на вершине холма, подобрался к нему по единственной доступной тропе, держась посреди собак, и проделал это с такой быстротой, что жертва, не найдя иного пути, бросилась прямо в пропасть.

Отправившись туда, мы действительно нашли тушу быка в пропасти, крайне изуродованную при падении с высоты, превышавшей 30 футов.

До середины июня, когда летняя оттепель положила конец санным путешествиям, белые проводили большую часть времени в коротких исследовательских походах. Однако все лето они в основном находились близ судна, где с нетерпением ждали, когда «Виктори» освободится из льдов и позволит им продолжить открытия.

19 августа. Прекрасный денек с северным ветерком был, однако, лишь продолжением сонного однообразия. Наше судно бездействовало, да и мы тоже. Рыбная ловля и прошедший ночью дождь лишь немного нарушили монотонность следующего дня. 21 числа закончилась еще одна неделя, и эту третью неделю августа мы находились там, где стояли с предыдущего сентября, все еще закованные в лед.

22 августа. В это воскресенье все было по-прежнему, правда, во второй половине дня стало гораздо теплее, чем раньше. С берега было видно разводье, проходившее вдоль берега к западу до горизонта на севере. В понедельник все было без перемен, но ночью поднялся сильный ветер, с северной четверти, и на рассвете следующего дня мы увидели, что лед быстро несет на юг и он нагромождается в бухте. Внутренняя часть нашей гавани очистилась, как и побережье, примерно на две мили к югу, но затем сюда нанесло пак, заполнивший все, кроме места нашей стоянки.

26 августа. За два последующих дня тоже не произошло никаких достойных упоминания событий, если не считать довольно скромных успехов наших рыболовов и охотников; последние, в частности, добыли тюленя. Прошла еще одна неделя, а ночная температура мало изменилась, колеблясь в пределах 36–38°.

30 августа. Лед продолжало уносить на юг до четырех часов, когда его движение прекратилось на весь день. Мы готовились оттащить судно в полынью к северу от нас, чтобы нам было легче высвободить его, когда во льду появятся большие разводья. Этим и закончился август.

К концу августа мы простояли на одном месте 11 месяцев. Какова бы ни была ценность исследовательских экспедиций в эти края, они, несомненно, связаны с огромной затратой времени. За 11 месяцев мы могли бы совершить кругосветное плавание. И теперь, как мне казалось, никого особенно не интересовали перспективы открытия Северо-западного прохода, даже если бы нам и удалось его достичь.

Говорить о том, что то был месяц повседневных и ежечасных треволнений, надежд и опасений, ожиданий и разочарований, я считаю излишним, тем более что никакое описание пережитого не даст о нем представления. Вот уже четыре недели, как продолжалось это обескураживающее лето, которое по-настоящему так и не наступило. Надежд на то, что оно войдет в силу, оставалось мало.

На протяжении многих прошедших дней мы не только надеялись, мы почти были убеждены, что вот завтра, или послезавтра, или еще через денек, который не за горами, мы высвободимся наконец изо льдов. И тот, кто больше всех поддавался этому чувству, думается, особенно тяжело переживал неизменные разочарования. Но, как бы То ни было, мне надлежало поддерживать бодрость в людях, а когда это становилось трудно, находить для них занятие, чтобы они не слишком предавались мыслям о будущем. В этих условиях разрешение заниматься охотой и рыбной ловлей весьма помогло, а разнообразие стола, которое обеспечивалось этими занятиями, тоже приносило пользу. И действительно, грешно было бы жаловаться на состояние здоровья команды.

Судно было целиком заново оснащено и подготовлено к плаванию; оно никогда не выглядело таким нарядным, прибранным, чистым и уютным. Освободилась большая площадь после того, как мы убрали машину. Этот немалый выигрыш компенсировал потерю машины, если избавление от такой машины можно считать потерей. Она приносила нам мало пользы, доставляла массу неудобств и вызывала досаду. Думается, что эскимосы еще долго пользовались тем, что осталось от продукции фирмы «Брейтуэйт и Эриксон».

4 сентября. Стояла чудесная погода, и мы, предполагая, что в два часа утра будет высокая вода, попытались пройти бар перед гаванью. Но не успели мы завезти верп, как уровень воды снизился настолько, что мы оказались на мели, где глубина была не более 14 дюймов. Воспользовавшись этим случаем, мы осмотрели днище судна и устранили несколько мелких повреждений, причиненных льдами. Поставив судно ближе к берегу, мы облегчили его, выпустив четыре тонны воды и переправив 10 тонн других грузов в лодки, так чтобы оно оказалось на плаву при следующем приливе.

5 сентября. В два часа утра попытались перетащить судно через бар, но безуспешно. Ветер сменился на южный, и прилив не был таким высоким, как раньше. Раз высота прилива стала уменьшаться, потребовалась разгрузка судна. Для этого мы перебросили мостик к скалам, находившимся всего в восьми ярдах от нас, и перенесли все остальное имущество и провизию, а также еще находившиеся на борту детали машины.

6 сентября. Смена ветра на северный вызвала такой сильный прилив, что нам ранним утром удалось преодолеть бар. И все же припая было столько, что нельзя было далеко продвинуться, не рискуя сесть на мель, когда спадет прилив. Вот почему мы побоялись взять на борт многое из того, что переправили на берег. Днем все покрылось снегом, частично растаявшим в вечерней мгле, а ночь была ясной и морозной.

7 сентября. Ночью дул сильный штормовой ветер с севера, но подвижки льда не произошло. К утру мы все же сумели продвинуться и выйти на место, где глубина была на фут больше. Это позволило нам приступить к вторичной погрузке, после чего удалось выиграть еще фут. Таким образом всего мы продвинулись на расстояние примерно десяти футов. Благодаря этому мы вышли на глубину, достаточную, чтобы завершить полностью вторичную погрузку. На это дело у нас ушло два дня.

8 сентября. Погода и ветер изменились крайне незначительно, и мы продолжали брать на борт все, что выгрузили ранее. Пришлось также скалывать лед с носа, чтобы ничто не мешало при следующей попытке вырваться из ледового плена. Назавтра не произошло никаких перемен или особых событий. Мы скололи еще много льда, и судно продвинулось на несколько футов вперед. Все было уже погружено и уложено. На следующий день мы не продвинулись ни на один фут. Озера на берегу еще не замерзли, но лужи уже покрылись льдом.

16 сентября. Сегодня ветер принес мало пользы, ибо был слабым и неустойчивым, меняясь то на южный, то на западный. Впрочем, лед вблизи судна стал слабым, и мы продвинулись еще на два кабельтова, чтобы использовать любое разводье, если оно появится. Вечером несколько полос воды протянулось вдоль берега в северном направлении. На рассвете оказалось, что лед отнесло от берега, но судно отделяла от разводья, которое протянулось примерно на три мили к северу, сплошная ледяная гряда. Однако примерно в два часа дня лед стал трескаться, и мы, не теряя времени, отчалили, пробиваясь через окружающие нас в заливе льды. Через час наше судно наконец оказалось на свободной ото льда воде и под парусами.

Под парусами! Наши чувства пришли в смятение, и мы просто не могли поверить в то, что случилось. Нужно быть моряком, чтобы относиться к судну, на котором стоишь, как к живому существу, которое слушается и подчиняется малейшему движению руки, не способно двигаться иначе, как по его воле, и сознательно подчиняется его желаниям. Но что должен чувствовать моряк, попавший в наше положение, когда это существо, которое несло его по волнам океана целый год, вдруг стало таким же недвижимым, как окружающие его лед и скалы, беспомощным, потерявшим способность подчиняться желанию человека, мертвым. Теперь наш корабль, казалось, возродился для новой жизни; он снова подчинялся нашей воле и выполнял все наши желания. И мы сами тоже обрели свободу. Первым нашим чувством, когда мы снова очутились на воле, был взрыв радости, но вскоре мы поняли, как это случалось и с другими людьми, стремившимися к иной свободе, что она не принесет нам счастья.

Не прошли мы и трех миль, как встретились с ледовым хребтом и были вынуждены поскорее пришвартоваться несколько севернее. Здесь в достаточно вместительной гавани между двумя айсбергами мы провели ночь.

18 сентября. Ветер, к несчастью, переменился на противоположный — повернул на юг, и к утру наш путь был прегражден. Мы были вынуждены стоять на месте. Сегодня был сильный снегопад, и вся земля покрылась снегом. Мы застрелили четырех зайцев, но, попав в заточение, не особенно обрадовались вкусному обеду.

20 сентября. Маленькие разводья, образовавшиеся во льду под действием западного ветра, не принесли нам никакой пользы. Раз судно вмерзло в молодой лед, нам пришлось обкалывать его вокруг. После многократных перемен ветер наконец стал дуть с севера-северо-запада, причем превратился в шторм. Льдины пришли в движение, упорно нажимая на айсберги, под прикрытием которых мы стояли. Они толкали их вместе с нами к берегу с такой силой, что корма оказалась всего в 20 ярдах от скал. Одновременно «Крузенштерна» выжало из воды. К счастью, айсберги, под прикрытием которых мы находились, не снесло, иначе мы были бы увлечены вместе с ними в движущийся пак или выброшены на скалы.

29 сентября. Температура упала до 5° F [—15 °C] и вчерашнюю чистую воду затянуло образовавшимся в заливе льдом. Окружающие торосы, кажется, так сплотились, что только шторм мог бы их развести. Наши надежды на освобождение быстро таяли, и нам ничего не оставалось теперь, как рубить лед, чтобы добраться до гавани, которой, вероятно, предстояло служить нам убежищем большую часть следующего года. Лед, как выяснилось, был толщиной в фут, а на нашем пути было много больших льдин. Итак, наше продвижение неизбежно было весьма медленным, а работа — тяжелой.

30 сентября. Под неизменным воздействием крайне низкой температуры все море покрылось льдом. Теперь не осталось повода ни для надежд, ни для отчаяния, но зато прекратились и волнения. Беспокойство, заставлявшее нас так напряженно работать, уступило покою абсолютной уверенности. Тюрьма, в которой предстояло провести зиму, была перед нами. Все, что теперь осталось делать, — это добраться до нее, устроить там свой дом-амфибию и, стоя одной ногой в море, а другой на берегу, набираться терпения.

Сентябрь был заполнен делами и трудами. Но, поскольку никаких результатов они не дали, можно считать, что мы занимались напрасным трудом. Это был во всех отношениях потерянный месяц, что не могло не вызвать во мне досады. У тех, кто может надеяться во второй раз так же горячо, как и в первый, более счастливый характер, чем тот, каким, видимо, обладали некоторые наши люди. Отчаявшиеся не могли скрывать своих чувств, но о большей части команды я должен сказать, что спокойствие людей или, вернее, их покорность судьбе превзошли все мои ожидания. Моим долгом было подчеркивать светлую сторону нашей жизни, заострить их внимание на наших успехах в открытиях, превосходном состоянии нашего судна, которое мы научились превращать в удобное жилище, на обильном запасе продовольствия, хорошем состоянии здоровья, хороших отношениях между людьми, удобстве гавани, которую мы теперь обрели и откуда будет гораздо легче высвободиться. Но светлую сторону жизни нелегко рассмотреть через темные очки, и мне поэтому пришлось положиться на время и привычки. Я надеялся, что использование наших собственных ресурсов, связи с туземцами, которые, как мы надеялись, будут снабжать нас свежей пищей, а позднее возобновление сухопутных походов заставят время идти быстрее и изгладят горечь разочарования.

1 октября. Работы по пропиливанию прохода через лед залива возобновились и шли теперь довольно успешно. Термометр ночью показал 12° F [-11,1 °C].

3 октября. Приходилось упорно продолжать ту же нудную работу, но удалось продвинуться только на 16 футов. Это, однако, избавило нас от давления со стороны айсбергов, крайне неприятного, чтобы не сказать больше. Айсберги возвышались над планширом и так сильно выдавливали судно, что поднимали его на 3–4 фута выше уровня воды.

5 октября. Мы продвинулись на 18 футов.

Днем 6 октября стояла прекрасная погода; молодой лед в бухте к северу от нас был взломан ветром, и там кое-где показалась чистая вода. Судно прошло еще 20 футов, значительно приблизившись тем самым к месту предполагаемой зимовки.

10 октября. Теперь не подлежит сомнению, что вскоре отрицательные показания термометра придется считать таким же нормальным явлением, как и положительные. Этим утром ртуть стояла на нуле, а в прошлом году она упала до этой точки 19 октября. Итак, нам опять пришлось работать в воскресенье, ибо еще двое суток такого мороза — и прорубать проход для судна стало бы крайне трудно. Образовавшийся вокруг нас лед достиг теперь трех-четырех футов в толщину, между тем мы не проделали и половины пути к надежной гавани, хотя для безопасности судна было необходимо отвести его туда, где оно могло бы находиться на плаву. До такого места оставалось менее 100 ярдов, но, несмотря на все усилия, мы продвинулись всего на 30 футов.

17 октября. Прошла неделя, вторая неделя, но наши успехи были ничтожны. Пришлось еще раз превратить воскресенье в рабочий день, что позволило продвинуться на 40 футов.

Штормовой ветер, начавшийся накануне ночью, продолжался до полудня. В понедельник мы продвинулись еще на 20 футов, а назавтра — на 30 футов, между тем мощность льда так увеличилась, что приходилось поднимать его глыбы при помощи кабестана.

24 октября. Опять, как и раньше, потребовалось работать в воскресенье. Но это оказалось тяжелее, чем обычно, так как дрейфующий лед достиг мощности в 16 футов. Льдины были слишком тяжелы, чтобы их поднять, но нельзя было также и потопить их. Поэтому пришлось вырубать полыньи на более тонком ледяном поле залива, с тем чтобы бросать туда вырубленные льдины, освобождая себе путь.

В целом при подведении итогов за октябрь мало что можно сказать, кроме подсчета проделанных работ, ибо весь этот месяц ушел на прорубку прохода. По быстроте продвижения мы уступали даже черепахе, ибо после всех наших трудов прошли в общей сложности лишь 850 футов. Нам не удалось достичь намеченного места, но мы уже близко подошли к нему, и этим приходилось довольствоваться. Думается, что многие из нас не могли удержаться от вычислений, сколько же столетий потребуется, чтобы форсировать Северо-западный проход при таких темпах, а другие гадали, какую премию можно потребовать с Ллойда[83] за подобное плавание, если, конечно, удастся найти человека, способного дать его описание.

То место, где мы очутились, не только не было достаточно безопасным, но совсем и не отвечало нашим желаниям. И все же, попав сюда, мы оказались в большом выигрыше. Если бы судно осталось на мелководье, у айсбергов, то оно оказалось бы почти непригодным для жилья из-за движений и перемены положения. Мало того, льды могли бы его погубить.

Из-за неуклонно увеличивавшейся толщины льда, в котором приходилось прорубать проход, и частых суровых морозов октябрь был заполнен особо тяжким трудом. Но этот труд, казалось, пробудил усердие людей, заставив каждого проявить упорство. Никто от этого не заболел, и в целом постоянная занятость дала одно преимущество, не являвшееся для нас неожиданностью: она отвлекла внимание людей от основной темы жалоб и подготовила их ко второй зимовке.

1 ноября. Приготовления к зимовке начались с того, что были сняты паруса и расснащены марсы. Приступили также к изготовлению стропил для навеса.

5 ноября. В этот день покрывали навес парусами. Ложбины и овраги на берегу покрылись снегом. В субботу мы закончили навес, очистили палубу и навели порядок во многих других местах. Воскресенье было днем отдыха, и регулярное отправление церковной службы возобновилось.

17 ноября. Единственными событиями, нарушившими однообразие этого дня, были небольшой снегопад и подготовка к сооружению научной лаборатории. Этим делом люди занимались и следующие два дня, пока температура не упала до —30° F.

22 ноября. Основное событие этого дня — поимка в капкан черно-бурой лисы, первой в этом сезоне. Молодая изголодавшаяся лисица немедленно пожирала все, что ей давали. Мы поместили ее там, где держали раньше умершего песца.

25 ноября. Термометр показывал —39° F, и ртуть впервые замерзла. Солнце не поднялось над южными холмами, и его не было видно с судна, хотя его еще можно было наблюдать с возвышенностей на берегу. То было первым предупреждением о приближении длинной полярной ночи.

29 ноября. В это теплое и ясное утро я дошел до прошлогодней зимовки, где убедился, что наша старая гавань гораздо сильнее забита тяжелыми льдами, чем прежде. Это вселило в меня уверенность, что наша теперешняя гавань лучше во всех отношениях и к тому же расположена значительно севернее, то есть по заданному курсу. Считать две-три мили большим выигрышем пространства кажется нелепостью, но вспомните, что мы за целый месяц едва прошли 300 ярдов, и если бы нам повезло оказаться хотя бы на час-два раньше в том месте, где должен был вскрыться лед, то это могло бы склонить чашу весов в пользу освобождения от зимнего заточения в «толсторебром» льде. С учетом этого обстоятельства мы могли поздравить друг друга даже за выигрыш двух миль.

Зима 1830/31 года была повторением предыдущей, и даже сам Джон Росс несколько пал духом, о чем свидетельствуют скупые записи за этот период. К февралю и Росс и его люди уже отчаянно искали способы облегчить долгое заточение.

27 февраля. В этот день у солнца хватило силы, только чтобы поднять температуру с —48 до —30° F, после чего она упала до —42° F. Во время воскресной прогулки мы видели нескольких зайцев, еще больше их появилось в понедельник, но ни одного добыть не удалось. Занимаясь экспериментами, мало отличавшимися от школьных забав, мы пробили дюймовую доску пулей из замерзшей ртути. Впрочем, до нас, думается, этого никто не делал. Месяц закончился тем, что термометр показывал —43° F.

Этот месяц прошел еще более скучно, чем обычно. Он был очень холодным, особенно к концу. Средняя температура составляла —34° F.

Пока еще мы не встречались с эскимосами и потеряли надежду, что они подойдут к нам раньше мая, хотя и не понимали причину их отсутствия.

Наш спорт, если так можно назвать ловлю песцов на корм собакам, был необычайно успешным. Не думайте, что то была пустая забава, ведь нам приходилось содержать большую свору и притом в хороших условиях, ибо недалеко уже было то время, когда она должна была сослужить нам службу.

20 марта. Продолжительность и свирепость морозов в эти дни текущего месяца начали нас тревожить. Температура в нынешний воскресный день упала до —52°, а средняя суточная составила —49° F.

Был сильный снегопад, и все вокруг превратилось в сплошную массу льда и снега. Как-то случилось, что снег на короткое время растаял под солнцем на склонах, куда падали его лучи, но такое освещение было непродолжительным, как и его последствия. В марте прошлого года ручьи текли несколько дней.

Перспектива складывалась неудачно для осуществления наших планов на будущее. Временами это повергало в уныние, не предвещая никакого просвета людям, утомленным однообразными занятиями. Тем не менее все были вполне здоровы и ни у кого не замечалось признаков цинги.

По мере того как ожидаемое прибытие эскимосов задерживалось, наше разочарование усиливалось. Присутствие эскимосов дало бы нам новое занятие и развлечение. Кроме того, собаки нуждались в тюленьем мясе и передохли бы с голоду, не будь промысел песцов таким успешным. Да и для нас самих свежая оленина и рыба были более чем желательны, не говоря уж о том, что мы не так хорошо были обеспечены одеждой из шкур, чтобы не хотеть большего. Итак, мы надеялись на прибытие эскимосов и ждали его.

17 апреля. Утром появилась первая овсянка. В понедельник подготовка к санному походу была завершена, и мы ждали только подходящей погоды. Пешая партия с одними санями ушла вперед на две мили, так чтобы пуститься в путь рано утром, если позволит погода.

20 апреля. Погода была хорошей, и главная партия отправилась в путь рано. К полудню возвратилась группа сопровождения, а Джемс Росс с пятью людьми продолжил исследовательское путешествие. На борту судна готовили к отправке еще одни сани с кухонной утварью.

21 апреля температура повысилась до 31° F и более. Кроме того, приятный сюрприз доставило нам посещение трех туземцев — Нейтакнага, Повейтака и Ноенака.

Эскимосы со своими собаками пересекли западные холмы и остановились примерно в четверти мили от нас. Здесь они подняли руки, чтобы показать, что не вооружены, и, согласно обычаю, громко приветствовали нас. В ответ мы тотчас к ним присоединились. Эскимосы уже повстречались с Джемсом Россом, от которого я получил записку; в ней сообщалось, что ему удалось выменять за два ножа два тюка лососей. Это было радостной новостью, и мы приняли меры, чтобы на следующее утро забрать столь желанные припасы.

Мы пригласили эскимосов отобедать и поспать на судне и узнали от них много новостей. Все их друзья живут хорошо; только вот Тиагашу скончался зимой. Эта группа добыла много оленей и рыбы и поджидала нас и в Аватутьяке и в Нейтчилли. Один из эскимосов скоро отправится в Нейтчилли и сообщит там, где мы теперь находимся.

22 апреля. В четыре часа утра я покинул судно и, взяв с собой врача, трех матросов и наших гостей, пошел по следу отправленных ранее саней. Мы пришли в поселок эскимосов в 11 часов. Мы нашли там два тюка рыбы и, хотя их вес не превышал 180 фунтов, уплатили условленную цену. Эскимосы немедленно начали сооружать для нас хижину и справились с этим делом за 45 минут. Не теряя времени, мы сварили обед, и горячая пища показалась нам особенно вкусной после 16-мильного перехода по очень неровному льду. Наши люди забыли захватить с собой одеяла, и добросердечные друзья снабдили нас звериными шкурами.

В полдень два эскимоса понеслись на нартах, запряженных шестью собаками, чтобы забрать рыбу из третьего хранилища, которое, как мы поняли, находилось где-то далеко на озере. Мы пообещали за эту рыбу еще один нож, и нам стоило задержаться, чтобы получить такое подкрепление. Тем временем мы посетили их хижину. Достигая 18 футов в диаметре, она была достаточно велика, чтобы вместить три семьи, но ее запущенное состояние свидетельствовало о том, что здесь жили с самого начала зимы. Женщины приняли нас очень радушно. Одна старуха была больна или показалась нам нездоровой. Врач тотчас дал ей лекарство. Эта женщина, пережившая многих мужей, предложила как плату за лекарство камень, которым высекают огонь. С ее точки зрения, это был действительно ценный подарок. Женщины предложили нам также воды, которой в это время года им не хватает: чтобы растопить хоть сколько-нибудь снега, требуется много жира. Кроме того, они дали нам лосося, и этот подарок мы приняли, чтобы не обидеть хозяек. В качестве ответного подарка мы преподнесли им какие-то безделушки.

В ответ на наши вопросы о жизни семей и здоровье новорожденных они осведомились о том, как идут дела у нас. Одного ребенка они назвали Аглуггой в честь Джемса Росса, ибо среди эскимосов он был известен под этим именем. Наличие 50 тюленьих шкур свидетельствовало об успешной охоте. Помимо тех, которые находились в хижине у них, были еще шкуры, хранившиеся в снегу. Кроме того, эскимосы убили двух мускусных быков и двух медведей. В ожидании нашего приезда они не трогали тушу быка, надеясь ее нам продать. Но мы все не появлялись, и тогда они все съели сами.

Один туземец рассказал нам кое-что о положении дел в этой группе. Одна из женщин сразу же после смерти мужа нашла нового супруга, потому что у нее было пятеро детей. Это «потому что» было бы плохим объяснением в Англии, где готовое чужое потомство не часто бывает источником благополучия. Но здесь пятеро детей представляют собой реальную ценность, большое богатство. Это источник прибыли, а не расходов, счастья, а не огорчения и мук. Уже в восьмилетнем возрасте ребята начинают помогать по хозяйству, а через несколько лет оправдывают свое содержание с лихвой. Когда же родители старятся, дети, будь то родные, пасынки или приемыши, обязаны оказывать беспомощным престарелым людям поддержку, что само собой разумеется. В этой стране нет налога в пользу бедных.

Здесь такое же положение вещей, как в «Утопии»[84], где женщина с пятью детьми считается самой завидной партией и может делать выбор среди молодых мужчин. Нет, здесь даже лучше, чем в «Утопии», ибо многодетность считается у эскимосов символом богатства, а не бедности. Здесь люди действительно хотят трудиться, чтобы поддерживать свое существование и жизнь тех, кто от них зависит, пока те сами не смогут и не будут работать для себя. Пусть же мудрецы из более просвещенных стран приедут сюда и им преподадут уроки мудрости дикари в тюленьих шкурах, которые пьют жир и едят сырую рыбу.

О другой особенности их политической экономии мне не следовало бы отзываться одобрительно, хотя и для нее можно найти философские обоснования. Нельзя разбивать правовую систему на части и, выдернув один закон, заявлять, что он плох. Следует рассматривать ее в целом и оценивать с разных точек зрения, а потом уже решать, что именно правильно. Я имею в виду обычай меняться женами. Здесь люди считают, что это обеспечивает более многочисленное потомство. Хорошо, когда имеются веские основания делать то, что может быть не совсем правильным!

Когда наконец установились связи с эскимосами, без которых обойтись было нельзя, вновь стали активно действовать санные партии. Это позволило Джемсу Россу, возглавлявшему их в большинстве случаев, не только исследовать значительную часть еще не изученного района полуострова Бутия, но также определить и посетить место северного магнитного полюса. В течение лета путешественники все еще надеялись на освобождение «Виктория из его ледового плена, но испытывали мучительную неуверенность.

13 августа. Возвратились эскимосы с женами, детьми и всеми пожитками. Всего их прибыло 23 человека. Мы угостили наших друзей обедом из рыбы и жира. Купив у гостей кое-какую одежду, мы проводили их до палаток, ибо, лишенные развлечений, были рады даже их обществу.

Что может сильнее передать, до какой степени нам не хватало тех интересов, которые обычно заполняют жизнь людей, чем это признание? Да, мы действительно находили разрядку, отвлекаясь от своих мыслей, от прискучившего нам общества, от надоевших разговоров о температурах и ветрах, приливах и льдах, лодках и такелаже или об еде, беседуя с этими засаленными, вечно вынужденными заботиться о повседневной пище представителями человеческого рода, язык которых едва понимали.

Да не подумает читатель, что наша чувствительность к страданиям, которым мы подвергались в течение многих месяцев и даже лет, притупилась. Нет, нас мучили и холод, и голод, и тяжкий труд. И хотя мы не умерли и не стали калеками, как то случалось с другими в этих краях, нам, как и всему остальному человечеству, приходилось страдать от всякого рода мелких недугов, которые причиняют достаточно неприятностей. Разве мы не страдали также от волнений и забот, от несбывшихся надежд, от тоски по далеким друзьям и родине? Разве избавляются от всего этого те, кто забрался так далеко от дома и близких людей? Нет, наши переживания были тем острее, что каждый из нас мог никогда не увидеть своих друзей и свой дом. И все же было нечто такое, что доставляло нам еще большие и никогда не прекращавшиеся мучения. Мы тосковали потому, что не находили пищи для ума из-за отсутствия мыслей и (зачем это утаивать?) из-за отсутствия общества. Сегодня все было, как вчера, и завтра должно было быть, как сегодня. Следует ли удивляться тому, что мы радовались даже посещениям варваров, и может ли что-нибудь более наглядно показать характер наших развлечений, чем признание, что эти посещения приносили нам такую же радость, как возможность побывать в обществе — деловым людям Лондона.

Следующей ночью температура упала до 36° F. Лед, конечно, остался таким же, как был. Трудно передать читателям переживания, вызванные этим неизменным состоянием накрепко замерзшего моря. Когда наступает настоящая зима, человек смиряется с этой мыслью. Подобно животным, впадающим в спячку (хотя люди лишены этой способности, которая здесь была бы весьма кстати), мы впадали в какое-то сонное благодушие, зная, что лучше не будет до наступления других времен.

Но совсем другое дело, если сон бежит твоих глаз, если все время ждешь, когда же можно будет встать и начать действовать, но утром обнаруживаешь, что вся природа по-прежнему спит и ничего иного делать не остается, как только страстно желать, сетовать, надеяться на лучшее всеми силами души.

Посетив эскимосские жилища, мы узнали, что деревянная нога причиняла боль эскимосу, но я подробно его не расспросил, так как с нами был плотник-врач, который мог выяснить, на что он жалуется, и оказать посильную помощь.

14 августа. Туземцам разрешили подняться на борт лишь после богослужения, когда за ними послали лодку. Деревянную ногу обмотали медной проволокой, и она теперь была удобнее, чем когда-либо. Мы, как обычно, вели торг и обменивались подарками. Эскимосы на следующий день собирались разделиться на две группы. Одни направлялись в Шагавок, другие — в Нейтчилли. Эскимосы обещали привезти нам зимой оленины. Сегодня мы застрелили тюленя; этот вид охоты до сих пор нам не удавался.

25 августа. Погода была в основном такой же, но вблизи нас произошла подвижка льда. Вельбот зажало между бортом судна и большой глыбой этих вечных ледяных скал. Если одни из них уносит течением, на их место тотчас появляются такие же или еще более опасные. Запасы, откуда они поступают, поистине неистощимы. Вспоминается строка из песни, которую слышал на родине: «Пока солнце не расплавит скалы». В песне это событие считается невозможным. Я убежден, что мы в конце концов поверим, что и эти ледяные скалы никогда не растают. Даже теперь, поздним летом, они продолжали осаждать нас, принимая самые причудливые формы, какие только можно создать из их прекрасного, но ненавистного хрусталя! О как страстно хотелось нам, чтобы разгорелось пламя и растопило эти тугоплавкие глыбы, даже если бы оно выжгло всю окрестность.

28 августа. Вчера с запада подул сильный ветер и лед стало относить из залива на восток. Но только к вечеру появилась возможность выйти отсюда. Тогда судно подтянули на четверть мили к юго-западу, в подходящее место, где можно было сразу же войти в первое разводье. После этого мы поставили паруса, но, к несчастью, сорвало утлегарь и мы не могли обойти одну льдину, а, повернув на другой галс, не сумели обогнуть и стоявший на мели айсберг, из-за которого сели на мель. Вскоре все же мы подтянули судно к берегу с помощью тросов. Днище не было повреждено, но у руля сломалась нижняя часть пера, и наше продвижение на этом закончилось.

29 августа. Рано утром отремонтировали руль; дул упорный и сильный западный ветер; временами шел снег. Это был как раз тот ветер, о котором мы мечтали, и после многих сомнений и тревог мы наконец-то почувствовали себя освободившимися, да, освободившимися, но еще не свободными. Мы отчалили вскоре после четырех часов и, зарифив марсель, направились к островкам, которые на поверку оказались обособившимися плавучими льдинами. К несчастью, когда мы прошли более двух третей пути, ветер переменился на северо-западный и нам не удалось преодолеть еще одну милю, чтобы обойти эти острова с востока. Тут ветер сменился на северный. Поднялся снежный шквал, и лед погнало вдоль северного берега. В девять часов ветер опять сменился на северо-западный и, пройдя четыре мили, мы снова очутились близ берега.

Мы уже прошли мимо двух бухт, когда вдруг начался сильнейший снегопад и пришлось войти в маленькую бухту, где внезапным сильным шквалом нас едва не занесло на скалы.

Мы верповали к вдающейся в сушу части этой новой гавани, куда впадала речка, и немедленно пришвартовались к берегу на двух тросах. Едва мы успели это сделать, как с севера наскочил резкий штормовой ветер с сильным снегопадом, заставивший нас поставить больше швартовов. Здесь мы видели, как лед очень быстро сносило на юго-запад, и были благодарны судьбе, что очутились в надежном убежище. Чувство безопасности заставило нас забыть о тяжелых трудах, выпавших на нашу долю.

31 августа. Ветер стал слабее, и мы отправились на берег, чтобы изучить обстановку в проливе. Выяснилось, что все забито льдом, и пролив непроходим. Август закончился, а мы прошли всего четыре мили.

10–13 сентября. Нашу гавань еще сильнее забило льдом из залива, и на море все было недвижимо. Природа не позволила бы, чтобы воскресенье стало чем-либо иным, кроме дня отдыха, даже если бы мы захотели нарушить закон. В понедельник дул сильный ветер и нагромождения пакового льда стали еще чудовищнее, если это вообще возможно.

15, 16 и 17 сентября. С холма теперь не видно было чистой воды. Средняя температура достигла 32° F, но на солнце не замерзало. Слабое утешение! Отметим одно пустяковое событие, которое здесь, где никаких происшествий не случается, приобретает важное значение: за последнюю неделю мы подстрелили довольно много белых куропаток. При том образе жизни, какой мы вели, большим событием было даже поймать лемминга. И если теперь среди моряков распространился обычай рассказывать обо всем, писать, даже когда нет интересного материала, почему бы нам не следовать моде?

23 сентября. Удалось подвести судно к кромке льда в надежде, что следующий день позволит нам прорваться. Но новый день отказал в такой милости. Оставалась только обычная надежда на будущее, если желания можно назвать надеждой. И это было все! Теперь, когда мы намертво застряли, пожалуй, ни у кого не было уже надежды на лучшее. А если такой наивный человек среди нас и был, то его ждало разочарование.

Конец месяца не принес облегчения, и перспективы вырваться на свободу тускнели с каждым днем. Не боюсь признаться, что они вообще исчезли. Нельзя было рассчитывать на какое-то дальнейшее продвижение, когда наступившая зима навалилась на нас всей своей тяжестью. Но худшее ждало нас впереди. Казалось вполне вероятным, что судно так и не удастся вывести из льдов и мы в конечном счете будем вынуждены бросить его со всем, что было на борту.

Первое, что нам предстояло в будущем, — это экономить провизию и в еще большей степени топливо, разумеется проявляя всемерную заботу о здоровье людей. Нужно было делать все, чтобы поднять их настроение. Теперь мы могли по крайней мере сказать, что находимся уже на пути домой, продвинувшись на некоторое расстояние, и нет оснований сомневаться в завершении обратного пути в следующем году. Нас еще ожидали оставшиеся запасы с «Фьюри», и мы располагали лодками, на которых могли добраться до Девисова пролива, если нам придется оставить судно. Здесь мы можем встретить китобойца или добраться до датских поселений в Гренландии. Впрочем, если и приводилось больше доводов, чем здесь перечислено, то результат оставался неизменным: у тех, кто еще питал надежду, ее не прибавлялось, а те, кто ее потерял, продолжали отчаиваться.

12, 13, 14 октября. Продолжали расснащивать судно и создавать склады на берегу, а середину корабля дважды обнесли цепью. Мы намеревались затопить судно следующей весной или, раз оно вскоре должно было само затонуть из-за течи, принять меры, чтобы его можно было поднять, при условии, что какому-нибудь кораблю удастся подойти к тому месту, где мы его оставим. Не стану говорить о том, разумно ли было делать эти расчеты на будущее, столь же маловероятное, как если бы на полуострове Бутия-Феликс начался вдруг сезон весны и роз. По-видимому, здесь сказалось воспитание, полученное в детстве: прилагать все усилия, чтобы ничего не пропадало зря.

25 октября. 25 числа был такой сильный шторм, что разорвало в клочья брезент, служивший в течение долгого времени кровлей для нашего дома. Мы не могли даже принять меры, чтобы спасти его, так как людям грозила опасность обморозиться.

Подводя итоги за октябрь, трудно останавливаться на деталях. Событий было мало, и они не представляют интереса. Провели ряд подготовительных работ, чтобы весной затопить судно, о чем я уже упоминал, в связи с нашим намерением добраться по суше и на лодках до того места, где хранились запасы с «Фьюри». Все было выгружено на берег, за исключением провизии и имущества, необходимого для повседневных нужд, и обе лодки были поставлены так, чтобы под них можно было подвести полозья.

27–30 ноября. Нам пришлось сократить хлебный паек. Хотя мы уже уменьшили выдачу солонины и пили еловый отвар, шесть человек все же заболели цингой в легкой форме. Ухудшение их состояния предотвратили, давая пить лимонный сок. Во всяком случае, от подавленного состояния они избавились.

25 декабря. Первый день рождества во всех отношениях был отпразднован как полагается. Что касается обеда для команды, единственное блюдо, достойное упоминания, — ссек говядины, пролежавший восемь лет в запасах с «Фьюри». Поданная вместе с телятиной и овощами говядина была так же хороша на вкус, как в тот день, когда была сварена.

Люди ослабели, но с цингой нам удалось справиться. Только у одного человека — Диксона обнаружились осложнения, и мы опасались, что он долго не протянет.

1832 год. 31 января. Состояние нашего здоровья теперь сильно ухудшилось. Все мы очень ослабели, и многие чувствовали недомогание без явных признаков болезни. У меня открылась и начала кровоточить старая рана в боку, что, как я хорошо знал, было одним из признаков цинги. Нет нужды говорить, что это сильно всех встревожило, а у того, на ком лежала полная ответственность, вызвало не меньшее волнение. Но понять те чувства, которые обуревали нас, может только человек, сам все это испытавший.

1–4 февраля. Месяц начался жестоким штормом, который продолжался два дня и утих на третий. Мы сделали прорубь и определили, что толщина льда превышает пять футов. Из-за безнадежного состояния судна мы чувствовали себя как пленники. Но, видимо, судну было суждено стать в полном смысле нашей тюрьмой, ибо штормы и морозы редко позволяли выйти дальше палубы. Не удивительно, что мы томились от скуки.

19 и 20 февраля. Воскресенье было ветреным и морозным, а понедельник выдался еще хуже. Утром на судно забежала росомаха и начала пожирать приготовленное для собак мясо. Убивать этого жалкого изголодавшегося зверя значило проявить явное негостеприимство, но он был первым представителем своего вида, которого нам удалось заполучить. Да и можно ли сравнивать жизнь и счастье зверя с той радостью, которую доставило нам его набитое соломой чучело под стеклянным колпаком?

Февраль был суровым. Если температура и не падала так низко, как в прошлые годы, то холода были устойчивее. А из-за частых штормов мороз ощущался еще сильнее.

Вокруг судна лед достиг такой толщины, что все надежды на его освобождение, даже если бы мы остались на борту, пропали. А остаться мы не могли из-за нехватки провизии и состояния здоровья. Ослеп матрос Бак, у которого неожиданно начался рецидив эпилепсии, причем в очень тяжелой форме.

Плотник почти закончил полозья для лодок и собирался изготовить еще несколько саней для перевозки провианта. Вот и весь краткий отчет за этот месяц. Пусть попытаются другие лучше передать то, что мы пережили и чего им никогда не суждено испытать.

Март, подобно февралю, мы воспринимали как очень холодный месяц из-за частых ветров. Не подлежит также сомнению, что, сравнительно ослабев и хуже питаясь, мы болезненнее реагировали на мороз.

Это задержало изготовление саней, но у нас хватало работы и на самом судне; надо было уложить и перенести в одно место различные вещи, необходимые в походе. Это была довольно трудоемкая работа, ибо, кроме провизии, оружия, огнеприпасов и орудий, нам нужно было забрать с собой топливо, хотя бы только для того, чтобы растопить снег и получить воду для питья, а также инструменты и предметы личного обихода.

В составе команды был теперь один слепой, а помощник капитана Тейлор сильно хромал. Кроме того, еще у трех человек здоровье сильно пошатнулось. Да и никто из нас не находился в таком хорошем состоянии, как в прошлом году. Ясно, что с моей стороны самым правильным решением при создавшемся положении было увеличить паек до полной нормы, что я и сделал.

1–7 апреля. Ветер достиг такой силы, что люди после богослужения оказались как бы замурованными в корабле.

В понедельник ветер стал более умеренным, и люди рубили лед вокруг «Крузенштерна», готовясь поднять его на борт. В воскресенье ртуть внезапно поднялась до плюс 7°, тогда как уже 136 дней она не переходила за 0° F. Я не думаю, что когда-либо отмечался такой продолжительный период низких температур, и, несомненно, это обстоятельство утвердило нас в решимости оставить судно на произвол судьбы, а самим попытаться спастись, сделав для этого все, что возможно.

15–21 апреля. 15 числа и еще два дня погода была теплой, и наша работа продолжалась. Но 18 апреля, едва выйдя за дверь, мы были вынуждены вернуться из-за сильного мороза. Все же назавтра мы протащили лодки на небольшое расстояние и убедились, что полозья вполне отвечают всем нашим требованиям. Все было готово к тому, чтобы на следующий день начать пеший поход на север, но этому помешал сильный снегопад при температуре, не поднявшейся выше —28° F даже в полдень. Это вынудило нас оставаться на месте до конца недели.

22 апреля. Мы ничего не сумели бы сделать в этот день, даже если бы это были будни, а не воскресенье, так как температура утром упала до —30° F. Здесь следует разъяснить, что нашей ближайшей задачей было пройти некоторое расстояние с запасами провизии и лодками и оставить их в подходящем месте, чтобы легче было двигаться потом. Решение покинуть судно было уже принято давно. Наша цель теперь заключалась в том, чтобы добраться до берега Фьюри и заполучить там не только провизию, но и лодки. Если бы найти лодки нам не удалось, мы должны были бы привести в порядок наши собственные и плыть на них дальше.

23 апреля. Хотя температура оставалась по-прежнему низкой, было тихо и ясно. Поэтому мы выступили в поход в девять часов и, дойдя до ближайшей лодки, которую оттащили от судна примерно уже на четыре мили, перевезли ее к другой лодке и к продовольственному складу, находившемуся еще на две мили дальше. Затем, разделив грузы поровну, мы с большим трудом, преодолевая препятствия, продвигались вперед по торосистому льду. В конечном счете пришлось перетаскивать по одной лодке за раз, а затем возвращаться за другой. В результате за пять часов мы продвинулись не более чем на милю. Но тут начался такой сильный буран, что пришлось остановиться и строить снежные хижины. Эти хижины накрыли брезентом, а, поскольку у нас были постели из оленьих шкур и походная кухня, вся партия, состоявшая из 14 человек, удобно расположилась на отдых, хотя температура ночью была —15° F.

28 апреля. Опять подул штормовой ветер, и мы не могли идти дальше. В воскресенье ветер усилился, и нам пришлось оставить здесь лодки и возвратиться на судно. Ветер дул в спину и не мешал продвижению. Вечером мы добрались до хижин, которые построили первыми, а назавтра около полудня возвратились на судно. Вот краткий результат этого похода: каждый из нас проделал по 110 миль, а реально мы продвинулись всего на 18 миль. Предстояло еще трижды покрыть это расстояние, чтобы перебросить весь груз с корабля только на этот отрезок пути, который в целом должен был составить 300 миль.

7 мая. Мы выступили в поход, увезя оставшуюся провизию и постельные принадлежности, и к трем часам дня достигли второй остановки в 18 милях от судна; нам наконец удалось доставить сюда две лодки и запас провизии еще на пять недель, не считая десятидневного запаса на текущие нужды. Наша работа была слишком тяжелой и беспокойной, и нам было не до шуток. И все же мы не могли удержаться от того, чтобы сравнить наше путешествие с действиями персонажа из арифметической задачи, которому требовалось перенести яйца по одному в заданную точку.

8 мая. Сильный снегопад держал нас в заточении целый день. Хотя это позволило нам отдохнуть, мы все же волновались, что испортится дорога. На следующий день было гораздо хуже, ибо дул восточный штормовой ветер, и все же беззаботные матросы спали и наслаждались отдыхом, как будто им больше нечего было делать, как предоставить тревожиться и не спать тому, на ком лежала вся ответственность. Но 10 мая, когда ветер и буран все еще не прекращались, им, судя по всему, стал надоедать отдых в этой хижине, такой тесной, что нельзя было сменить положение, в каком первоначально лег. В полночь ветер утих, но ртуть стояла на нуле по Фаренгейту.

Люди, проводящие всю жизнь на суше, отпускают немало острот по поводу чудачеств моряков. Об этом свидетельствуют хотя бы проза Джо Миллера[85] и песни Дибдина[86]. Между тем персонаж, в чей адрес направлены эти остроты, — целиком вымысел этих сухопутных крыс и так же мало походит на британского или любого иного моряка, как на чикасава[87] или китайца. Несомненно, моряк отличается особым характером, но совсем не таким, какой известен широкой публике. Насколько он хуже — не решаюсь сказать; в каких отношениях лучше или чем отличается — решать не берусь. Но все моряки убеждены в одном: возникают ли трудности с провизией и водой, начался ли шторм или ураган, сбился ли с курса корабль или оказался во время шторма на подветренной стороне у берега — все это «дело капитана». Правда, команды выполняют приказы своих капитанов, люди берутся за дело и совершают при этом такие чудеса, в которые не поверит ни один человек, проживший всю жизнь на суше. Но закончится вахта, и они спят так крепко, как будто все в порядке; остальное — «дело капитана». Наши люди в этой экспедиции довольно всего насмотрелись, чтобы научиться хоть иногда мыслить самостоятельно. Видимо, они действительно порой размышляли о делах, за которые капитан не должен нести ответственность единолично. Но раз способность принимать самостоятельные решения из матросов окончательно выколотили, они во всех случаях, когда нужно было придумать и выполнить что-нибудь новое и необычное, неизменно сохраняли невозмутимое спокойствие. Правильно или неправильно решался вопрос — это было «дело капитана», а не их забота. Нечего сказать, приятная ответственность для капитана!

21 мая. Возвратившись вторично на судно, мы убедились, что там готов к отправке запас продовольствия еще на один месяц. Однако, по нашим расчетам, на ремонт саней и на отдых людей, которым предстояло тянуть сани, должна была уйти неделя. За этот день мы покрыли 329 миль лишь для того, чтобы перебросить наши запасы по прямой всего на 30 миль.

29 мая. Мы теперь надежно упрятали на берегу все, что могло бы потребоваться при вынужденном возвращении или пригодиться туземцам. Поэтому мы подняли флаг, прибили его гвоздями к мачте и подняли бокалы в знак прощания с нашим бедным судном. После того как все сошли на берег, я еще раз простился с «Виктори», заслуживавшей лучшей участи. Это был первый корабль, который я был вынужден покинуть, прослужив на 36 кораблях в течение 42 лет. Мне казалось, что я навсегда расстаюсь со своим старым другом, и, дойдя до того места, где должен был потерять судно из виду, не мог удержаться, чтобы еще раз не окинуть взглядом всю эту унылую пустыню. Заброшенность этого края особенно подчеркивалась одиноким, покинутым, беспомощным судном, служившим нам домом в течение последних лет. Оно было обречено оставаться закованным в неподвижный лед до тех пор, пока время не проделает над ним свою обычную разрушительную работу.

30 мая. По мере нашего продвижения снег становился тверже и дорога лучше. Все же из-за тяжелого груза мы шли медленно и добрались до снежных хижин на двенадцатой миле лишь в полдень. В час утра следующего дня мы снова тронулись в путь, но, поднимаясь вверх по холмам, могли тянуть за собой одновременно не более двух саней, так что до следующей остановки, всего в восьми милях от нас, дотащились лишь через 10 часов. Май закончился на этой остановке.

Теперь настало время объяснить, как мы предполагали осуществить задуманное путешествие. Мы должны были доставить в гавань Элизабет лодки и шестинедельный запас провизии из расчета выдачи пайков по полной норме. Затем мы намеревались, оставив там лодки и половину запасов, продвигаться дальше, взяв с собой сани и половину провианта, пока не достигнем 71-й параллели. Оттуда предполагалось выслать небольшую партию из пяти человек, чтобы разведать состояние складов на берегу Фьюри. Если там все окажется в порядке, вся наша партия будет продолжать путь до этого пункта, а если придется повернуть обратно, то пополним запасы из того, что оставили в гавани Элизабет.

В этом месяце мы достигли 70°21′ северной широты, так что до гавани Элизабет нам оставалось всего 16 миль. Неважное состояние команды мешало работать как полагается, но мы нашли дело для всех, даже для слепого и хромого. Работа и возродившиеся надежды помогали поддерживать бодрость духа.

Состояние льда в этот период (а весна была уже на исходе) оказалось невероятно скверным. В каком бы направлении мы ни смотрели, море до самого горизонта превратилось в сплошной массив тяжелых глыб. Кругом были одни глыбы; казалось, что воды здесь никогда не будет. Не оставалось больше никаких сомнений в том, что, когда обстановка все же переменится, покинутый нами корабль уже не сможет освободиться из льдов. Мы получили теперь некоторое удовлетворение, убедившись в том, что поступили не опрометчиво и что иного выхода у нас не было.

3 июня. В этот день мы добрались до ближайших хижин, доставив туда остальную провизию. Люди выглядели крайне утомленными и послали ко мне помощника капитана Блэнки, чтобы он от их имени обратился ко мне с просьбой оставить в этом пункте лодки и резервный запас провизии, а затем следовать прямо к складам с «Фьюри». Я уже подозревал что-то недоброе. Теперь же, получив предложение оставить наши запасы в пункте, куда было нельзя вернуться, я не только решительно отказал в такой просьбе, но и отдал приказ следовать дальше в выражениях, которые не оставляли места для сомнений, использовав неоспоримый аргумент[88]. Это было первым симптомом приближения к мятежу за все время.

8 и 9 июня. 8 числа мы не могли идти вперед из-за шторма, но на следующий день все было доставлено на склад в гавани Элизабет. Здесь мы поднялись на холм, чтобы изучить состояние льда; оно оказалось исключительно скверным, и мы пришли к выводу, что дальше тащить лодки не сможем. Считая, что мы всегда сумеем подойти к лодкам, я решил отправиться с людьми дальше, прихватив трехнедельный запас продовольствия, затем, пройдя 20–30 миль, оставить здесь часть продовольствия в качестве резерва и выслать головную партию на берег Фьюри.

12 числа мы готовились к отправке Джемса Росса, Эбернети и Парка на берег Фьюри. Они взяли с собой сани, запас продовольствия на две недели, палатку и другие совершенно необходимые вещи. Уходившим было дано указание оставлять записку на месте каждого ночлега. Мы рассчитывали, что со всем грузом доберемся до этих мест вдвое медленнее, чем они, то есть продвинемся примерно на 70 миль, когда они уже достигнут конечной цели похода, находившейся теперь в 150 милях от нас.

22 июня. Пока люди спали, я продолжал разведку окрестностей, ибо до сих пор мы не имели случая осмотреть эту часть страны; затем мы шли вечером, как обычно, пока не достигли южных островов Гримбл, где я нашел поставленный Джемсом Россом гурий в ознаменование конца четвертого дня пути. По наблюдениям Джемса мы были в 12 милях, а по моим — в 8 милях от того места, где 10 августа 1829 года впервые вступили во владение этой страной.

25 июня. Мы продолжали следовать вдоль берега и вскоре встретились и соединились с партией Джемса Росса. Джемс привез с берега Фьюри сообщение, что там была очень высокая вода и море протащило три лодки и много других вещей к северу вдоль берега, причем одна лодка получила значительные повреждения. Все прочее осталось в том же положении, в каком было при нашем отплытии: хлеба и другой провизии имелось в изобилии, и они хорошо сохранились. Мы все остались на этот день в лагере, подсчитав, что с продуктами, которые они привезли, сможем выдавать пайки по полной норме, пока не достигнем цели.

30 июня. Мы снова выступили в путь, но теперь в дополнение к нашему обычному грузу пришлось еще везти хромого. Солнце сильно нагревало снег, и облик суши ежечасно менялся, но близ берега лед казался столь же прочным и непрерывным, как всегда. За последние дни мы подстрелили несколько уток, и они казались нам в то время неслыханной роскошью, особенно до того, как были увеличены пайки. Месяц завершился тем, что мы подошли к берегу Фьюри на расстояние, откуда был слышен человеческий голос.

1 июля. Вниз по расщелинам во льду уже стекала вода, и облик местности с каждым часом менялся. По всем трем оврагам, лежавшим на нашем пути, тоже стекали потоки, но нам все же удалось их пройти и в 10 часов разбить лагерь на берегу Фьюри.

2 июля. Мы снова оказались в доме. Каким бы ни был этот дом и сколько бы времени мы в нем ни провели, мы наконец почувствовали себя дома, а это уже немало. Думается, что после всех страхов наши люди испытывали это чувство с особой остротой и их радость почти не омрачалась предчувствиями будущих лишений.

В первую очередь я послал всех отдохнуть ночью, чтобы можно было возобновить регулярную работу днем, после чего пошел осмотреть запасы продовольствия. Но они были разбросаны, а помешать полуголодным людям до них дорваться трудно. Вопреки всем нашим приказам и советам многие серьезно поплатились за свою неосмотрительность. За исключением урона, причиненного высокой водой, единственной обнаруженной нами пропажей были свечи: их сожрали песцы, сломавшие несколько ящиков.

Как только люди отдохнули, мы распределили между ними работу. Прежде всего надо было построить дом площадью 31 на 16 футов и 7 футов в высоту и покрыть его брезентом. К вечеру каркас был уже готов.

4 июля. Строительство закончено, и дом получил имя «Сомерсет-Хаус». 5 июля шел снег, а в конце дня подул штормовой северный ветер, такой холодный, что капли дождя замерзали на лету. Всю ночь опять шел снег, и на следующее утро земля, как зимой, была покрыта снегом.

Плотники приступили к ремонту шлюпок с «Фьюри». Мы намеревались для их укрепления поставить на каждой по две переборки и два прочных бимса. Дом, который мы начали обживать, был разделен на два помещения: одно для матросов и второе, состоявшее из четырех небольших клетушек, для офицеров; кухню пока разместили в палатке.

1 августа. В последний день июля неожиданно вскрылся лед. Появились судоходные разводья, шлюпки были в порядке, и мы готовились к отплытию, надеясь, что сумеем выйти из этого пролива и достигнем Баффинова залива до ухода китобойных судов. В шлюпки погрузили запас продовольствия до 1 октября; кроме постельных принадлежностей и иных необходимых вещей, в каждой из них было по семи матросов и одному офицеру. Я обменялся с Джемсом Россом копиями карт и дневников на случай, если мы разойдемся, а в доме зарыли бутылку, куда положили краткий отчет о нашей деятельности.

Мы отошли от берега в четыре часа дня. Но каналы во льду оказались очень извилистыми, забитыми плавучими льдинами, и это мешало грести. Поэтому мы шли медленно и, пройдя мимо устья двух рек, около которых скопилось много тяжелого льда, остановились в 9 часов под той же кручей, где потерпело в свое время крушение «Фьюри». Пришлось как можно быстрее разгрузить лодки и вытащить их на берег.

Еще минута — и было бы поздно, так как внезапно начало нагонять лед и две льдины неподалеку от нас со страшным треском разлетелись на куски, а из их обломков у самого берега образовалась гряда торосов. Итак, мы проплыли всего восемь миль и по странному совпадению едва спаслись от гибели не только в том месте, где потерпело крушение «Фьюри» восемь лет назад, но и в тот же самый день, когда это судно погибло.

2 августа. Пришлось подняться еще выше и прорыть док для лодок в небольшом холмике. Днем шел дождь, и с кручи начали обрушиваться подмытые камни. Один из них ударился о мачту лодки, и его обломки, которые мы увидели внизу, достаточно наглядно показали, что находиться у подножия этого обрыва высотой 470 футов опасно.

Но такое описание обстановки слишком эпично. Над нами нависла высокая скала, и мы хорошо знали общеизвестную истину, что во время оттепели с кручи скатываются глыбы по мере того, как ранее скреплявший их лед трескается. Действительно, положение было предельно опасным: всех нас могло неожиданно засыпать обломками, если судить по состоянию того участка берега, где мы находились; любому из наших людей могло раздробить голову прежде, чем он успел бы заметить такую угрозу. Но думается, что в полной мере испытав все опасности, мы стали несколько беспечнее.

13 августа. Сегодня ничто не изменилось и м-р Том был послан на берег Фьюри за трехнедельным запасом продовольствия. В этом направлении было разводье, а к северу от нас — лед.

25 августа. При холодном северном ветре уровень воды поднялся на восемь футов, но на ледовой обстановке это не сказалось. На следующий день температура упала до 25° F и ветер резко усилился. Нам оставалось только гадать, что означает этот мороз — рецидив истекшей зимы или начало новой.

28 августа. К полудню ветер, бушевавший последние дни, утих, и мы пошли под парусами вдоль берега, подвергаясь опасности от сильнейших камнепадов с обрывов. Приходилось проявлять всемерную осторожность. Пройдя залив Бэтти, мы в полночь попали в залив Элвин. Продвинувшись вдоль берега еще на милю к северу, мы из-за сильнейшего штормового ветра разбили палатки во время бурана. За ночь засыпало снегом всю окрестность.

29 августа. К утру ветер стих, и мы вышли в море, держа курс на мыс Йорк, но придерживаясь кромки пакового льда, в котором надеялись отыскать проход. Но при этом мы все дальше отклонялись от курса и под конец оказались там, где кромка льдов подходила к острову Леопольд. Дальше нам не было ходу. Поскольку ветер усиливался, мы с большим трудом обошли льды с наветренной стороны.

30 августа. Нам пришлось спать в лодках не в очень удобном положении, и, так как стоянка наша была ненадежной, мы покинули ее в шесть утра с южным ветром. Вскоре мы встретились с паком и шли вдоль его кромки по проливу Барроу, но никакого выхода не нашли. Пришлось опять повернуть к берегу вблизи мыса Кларенс. Здесь мы нашли удобное место, где можно было разбить палатки и вытащить шлюпки на берег.

31 августа. Все утро шел снег, и мы вытащили шлюпки на припай, откуда их легче было спустить на воду. Тут оказалось много разрушенных хижин эскимосов и несколько капканов для песцов. Нам встретилось также много тюленей, что объясняло, почему туземцы останавливались именно здесь. Отсюда все море дальше к северу представлялось в виде сплошной массы льда.

Август был особенно тревожным месяцем. Смена надежд и разочарований оказалась серьезным испытанием нашего терпения. Когда мы отошли от берега Фьюри, нам казалось, что все складывается благоприятно. Стоит только дойти вдоль берега до какого-нибудь залива, мыса или косы, и перед нами откроется возможность быстро добраться до северной кромки льдов, а затем преодолеть величайшую трудность на нашем пути — пролив Принс-Риджент. Однако 73-й параллели мы достигли так поздно из-за ледовых условий, что возникало сомнение, удастся ли нам выполнить свое намерение в течение лета.

Это было самым тяжким испытанием нашего терпения. Смотровая вышка, построенная матросами на скалах, стала главным местом развлечения, где можно было хотя бы следить за изменениями ледовой обстановки. Наш продовольственный паек сводился к следующему: полфунта мяса, фунт хлеба и пинта какао. Последнее подавали на завтрак и ужин. Дичь, дополнявшая этот рацион, считалась роскошью, она редко нам доставалась. За все время мы добыли только трех песцов, столько же зайцев да пару уток. Примерно в конце месяца исчезла вся водоплавающая дичь.

Лодки, сделанные из красного дерева, оказались такими тяжелыми, что мы лишь с большим трудом вытаскивали их на берег. Всей партии приходилось тащить одну лодку, часто прибегая к талям.

2 и 3 сентября. В понедельник я поднялся на гору, возвышавшуюся вблизи нашего лагеря. Это крайняя северо-восточная точка Америки[89]. Отсюда можно видеть мыс Уоррен — с одной стороны и мыс Йорк — с другой, а за последним, далее к востоку, — еще три мыса. Пролив Барроу превратился в сплошное ледяное поле, нигде не было видно ни одной полыньи.

17 сентября. Кое-где северо-западный ветер отогнал лед от суши, но на следующий день все вновь сомкнулось. Мы убили двух песцов и несколько белых куропаток, которых хватило на несколько приемов пищи. В начале нашего пребывания в этих краях нам не нравилось мясо песцов, но теперь мы предпочитали его любому другому.

19 сентября. Стало еще холоднее, ртуть упала до 18° и не поднималась выше 25° F. Однако 20 сентября нам показалось, что во льдах начали образовываться разводья, и мы погрузили свое имущество, оставив сообщение о нашей деятельности в жестяной банке, положенной под гурий. Отойдя от берега в полдень, мы достигли кромки пакового льда в том месте, где соединяются проливы Барроу и Принс-Риджент. Здесь обнаружилось, что лед образует сплошной плотный массив, не оставляющий никаких надежд на его вскрытие в течение этого сезона. Побережье тоже было забито тяжелыми льдами. Поэтому нам пришлось возвратиться туда, откуда мы пришли. При этом не обошлось без больших трудностей, но все же мы сумели высадиться вовремя. Сразу же после нашей высадки лед начал с большой скоростью надвигаться на берег. Если бы среди нас нашелся хоть один человек, еще надеявшийся преодолеть это тяжелое препятствие, я бы согласился здесь остаться и сделать еще одну попытку пробиться, хоть она и представлялась мне бесполезной.

21–24 сентября. Мы оставались здесь три дня. 24 числа все согласились на том, что надежды пробиться нет и нам остается только вернуться на берег Фьюри.

26 сентября. Нашу попытку пересечь залив Элвин остановили льды. Мы были вынуждены затащить шлюпки в полынью и разбить на льдине палатку. На следующий день среди льдин появилось больше разводьев и мы отошли, очень медленно продвигаясь через тяжелый лед залива. Но в 10 часов утра внезапно поднялся штормовой ветер и усиливался так быстро, что к середине дня мы уже не могли идти под парусами и были вынуждены высадиться на припае.

К несчастью, здесь мы оказались под самым страшным обрывом из всех, которые видели до той поры, в двух милях от северного мыса залива Бэтти. Здесь, под скалами, полоса пляжа была не шире шести футов, а обрывы вздымались над нами на 500 футов. Итак, было совершенно необходимо как можно скорее отсюда выбраться, но восточный ветер нагонял из залива лед и нам пришлось задержаться до следующего дня. Единственным утешением за это время было то, что мы застрелили трех песцов, а также несколько уток и чаек. Теперь выдавали половинный паек, после того как люди в течение долгого времени получали две трети нормы.

За предшествующие месяцы мы испытали немало треволнений, надеясь наконец вырваться из этой несчастной страны, узниками которой так долго были. Много пришлось пережить, преодолевая те трудности, которыми сопровождались наши попытки выбраться отсюда. И все же этот месяц мы провели в еще большем волнении, ибо он принес нам более частые и горькие разочарования. Тем не менее он дал нам хоть какую-то пищу для ума при обсуждении наших шансов и надежд на успех.

Такие обсуждения иногда позволяли нам развлечься (других развлечений у нас ведь не было), ибо в нашу жизнь вносили разнообразие даже те колкости, которыми часто обменивались при таких беседах. Споры в немалой степени поддерживали наш дух. Оптимисты в полемическом задоре преувеличивали наши шансы на успех, тем самым вселяя бодрость в сердца робких и отчаявшихся людей. Последние, хотя и оспаривали радужные предположения и предсказания, все же начинали видеть какой-то проблеск надежды.

Каждая из трех палаток превратилась таким образом в отдельный совещательный орган или самостоятельное общество в миниатюре. Джемс Росс, который всегда был самым неисправимым оптимистом, объединял тех, кто возлагал самые светлые надежды на будущее. Противоположное течение возглавил м-р Том. При всех своих замечательных качествах этот человек не отличался уверенностью в своих силах. Только в моей палатке мнения расходились, и это давало больше пищи для споров.

Я стремился (и это, думается, было самой правильной тактикой) скрывать свое мнение, не вмешиваться ни в какие споры и тем самым не только разузнать, какие противоположные мнения существуют по данному вопросу, но и воспользоваться этим знанием.

В последние дни задержки на этом месте мы не только осознали безуспешность наших попыток выбраться из заточения. Теперь появилось сомнение даже в том, позволят ли ледовые условия возвратиться на берег Фьюри или пройти хотя бы незначительную часть пути к единственному оставшемуся для нас приюту. Вот тогда-то мы попали не просто в затруднительное, а в крайне опасное положение.

Именно в это время мы начали больше страдать от холода, чем когда-либо раньше. Мы не смогли захватить с собой необходимого количества одежды и брезента и теперь, когда больше всего нуждались в защите от мороза, располагали самыми скудными средствами обороны от его свирепости.

2 октября. Плотник начал делать сани из пустых хлебных бочек, и щепки были весьма желанным топливом. Сложив костер, мы приготовили на обед двух песцов в дополнение к нашему скудному рациону, который на протяжении всей экспедиции раздавался два раза в день: на завтрак и на ужин. Сани были готовы только к 4 октября, когда во время сильнейшего снегопада мы погрузили на них палатки и все остальное имущество, которое могло пригодиться на берегу Фьюри. Мы уже не могли возвратиться туда на шлюпках и решили оставить их здесь, чтобы воспользоваться ими в следующем году, а самим добираться на санях.

Мы убедились, что такой переход сопряжен с почти непреодолимыми трудностями. Нам удалось пройти всего четыре мили. Дорога была почти непроходима из-за глубокого рыхлого снега. В то время был сильный снегопад и в довершение наших бед хромой Тейлор не мог ни идти на костылях, ни сидеть в санях, которые то и дело опрокидывались на неровном льду.

Все же каких трудов нам это ни стоило, мы в семь часов достигли места стоянки, правда не слишком удобной. Было уже темно, и ртуть стояла на нуле [по Фаренгейту].

5 октября. Мы провели здесь тяжелую холодную ночь, но, к счастью, не обморозились. Утром, поскольку одни из трех саней поломались, пришлось оставить здесь часть запасов и взять с собой только продовольствие, палатки и постели. Мы погрузили все это на двое саней… Теперь каждые сани пришлось тащить большему числу людей, чем вчера. За этот день мы прошли целых семь миль, несмотря на сильный, холодный ветер и непрерывный снегопад. Нам удалось перевезти Тейлора, возвратившись за ним с пустыми санями. Мы и без того были перегружены, а путь наш изобиловал препятствиями. Перевозка Тейлора требовала дополнительных усилий, но для тех, кто роптал на судьбу, было утешением, что они все же находятся в лучшем положении, чем этот бедняга.

На следующий день нам пришлось встретиться с новой трудностью: нагромождения высоких торосов простирались до самых обрывов, и нам часто приходилось бросать сносную дорогу, чтобы по возможности их обойти. Но работа согревала нас, и к полудню, когда оставалось всего 18 миль до берега Фьюри, люди ощутили новый прилив мужества. Пройдя 11 миль, мы разбили палатки в виду нашего зимнего жилища и к тому же по пути убили несколько песцов.

7 октября. Утром в понедельник нам пришлось еще несколько часов провести в трудах, и они завершились тем, что мы наконец добрались до Сомерсет-Хауза. Мы снова были дома.

В нашем доме, оказывается, расположился песец, который при виде нас немедленно сбежал. Все было в том же состоянии, как при нашем отъезде. Голод измучил нас не меньше чем мороз, ибо после завтрака у нас не было ни куска во рту. Поэтому людей хорошо накормили. Двое из нас обморозились, а у меня был глубокий порез на ноге.

13 октября. С 10 числа не прекращается шторм необычной силы. К полудню он, казалось, ослабел, а затем стал еще свирепее. Брезентовая крыша не выдерживала его напора, и наши постели покрылись снегом, и все замерзло. Мы с трудом обогревались, теснясь вокруг печки. Но тут нам повезло: в капканы попались три песца, и мы горячо поздравили друг друга с такой удачей.

27 октября. Дом обнесли снежным валом толщиной 4 фута, а под крышей установили стойки с тросами, чтобы ее засыпало снегом. Непрекращавшийся шторм не позволил нам работать три последующих дня. Конец недели был теплее, и нам удалось продолжить наши дела.

28 октября. Люди получили последний обед по полной норме. Теперь нам пришлось сократить паек. Жареный песец — очень хорошее блюдо, так по крайней мере нам тогда казалось. Впрочем, теперь, возвратившись к английской говядине и баранине, я начинаю сомневаться, не переоценил ли достоинства песцового мяса.

По новым нормам людям теперь давали поочередно то гороховый суп, то суп из моркови и турнепса, обнаруженных в запасах с «Фьюри». Выдачу хлеба урезали, заменив недостающее количество клецками. Но питание людей все же было достаточным, ибо их самочувствие стало гораздо лучше, чем когда мы сюда возвратились.

В ноябре, оказавшемся очень суровым, люди, у которых не было теплой одежды, редко могли работать на открытом воздухе. Но нам наконец удалось сделать наш дом довольно удобным. Температура в помещении держалась около 45° F, и только у стен она была ниже точки замерзания, как и в наших клетушках. У каждого была своя койка, покрытая брезентом и матом, а также одеяло. Чтобы было теплее, собирались еще сшить маты и накрываться ими.

Средняя температура в декабре была на градус ниже любого предыдущего показания, и в жилище очень сильно ощущался мороз, но, навалив массу снега и льда снаружи и настелив в доме дощатый пол, мы сделали его более комфортабельным. Полдюжины добытых песцов казались нам великолепным яством. Их подавали по воскресеньям и на рождество. То было первое рождество, когда мы не попробовали ни спирта, ни вина, так как их запасы были израсходованы. Единственным больным среди нас был теперь плотник Томас. Это доставляло мне немалое огорчение. Мне было не только жаль самого больного. Его болезнь угрожала интересам всей команды и ставила под сомнение достижение медицины. Цинга, от которой Томас долго страдал, не поддавалась лечению нашим основным лекарствам — лимонным соком, который, казалось, утерял свои противоцинготные свойства.

1833 год. 10–16 февраля. Поскольку плотник был в безнадежном состоянии, в это воскресенье была прочитана приличествующая случаю проповедь. В следующую субботу он скончался. Термометр показывал —45° F, и грунт был таким твердым, что нам лишь с большим трудом удалось вырыть могилу.

Меня немало беспокоило и собственное состояние. Разболелись старые раны, что предвещало цингу. Теперь и у меня появились некоторые основания опасаться, что я тоже в конечном счете не выдержу все испытываемые трудности.

Лед, каким он стал в конце февраля, просто не мог быть хуже. Все холмы целиком скрылись под снегом. В месте нашей вынужденной стоянки снег был так глубок, что наше убогое жилище почти полностью скрылось под ним и походило на снежную хижину эскимосов. Что же касается нашего образа жизни и переживаний, то об этом в стихах можно рассказать один раз. Но ни в стихах, ни в прозе нельзя повторять одно и то же бесконечно в надежде, что все будут слушать, понимать и сочувствовать.

В течение всего марта недостаточная занятость, урезанные пайки и упадок духа, неизбежные при виде этой бескрайней, унылой, навевающей тоску своим однообразием снежно-ледовой равнины, — все это, вместе взятое, сильно сказалось на состоянии здоровья всей команды без исключения.

Нам всем опротивела жизнь в этом жалком домишке. Те, кто не любил размышлять, находились в состоянии сонливого оцепенения, и они-то и были самыми счастливыми из нас. Именно те, кто обладал достойной зависти способностью спать в любое время независимо от того, волновало ли их что-нибудь или нет, чувствовали себя лучше всех.

21 апреля. Теперь наши планы сводились к тому, чтобы перебросить по этапам к шлюпкам такое количество провианта, которого нам должно хватить на период с 1 июля по 1 октября. Во вторник Джемс Росс с обеими партиями двинулся в путь с разным грузом и возвратился около полудня 24 числа. На обратном пути они видели медведя и убили тюленя, а вечером другой медведь подошел к самому нашему дому и стянул флагшток, за что поплатился жизнью.

В апреле нам удалось перебросить весь наш провиант на восемь миль, или на одну четверть расстояния до шлюпок в заливе Батти. На перевозку провианта до конечного склада, по нашим расчетам, должен был уйти весь май. Итак, партиям предстояло пройти один и тот же участок пути восемь раз, покрыв в общей сложности 256 миль. Так на деле и получилось, и только 24 мая мы прибыли с первым грузом к тому месту, где стояли лодки. Сначала мы не могли даже их отыскать, такой глубокий снег покрывал землю. Большую часть дня мы занимались тем, что отрывали лодки и запрятанные запасы.

Погода была неустойчивой, с частыми и сильными снегопадами, и это еще больше затрудняло и без того тягостный и нудный переход.

1 июня. Мы перебросили к лодкам все, кроме запасов, необходимых для удовлетворения текущих нужд, чтобы быть в полной готовности к плаванию, как только вскроется лед, и теперь нам оставалось только подыскивать себе занятия, чтобы убивать время, пока не наступит момент трогаться в путь. Такая на первый взгляд преждевременная переброска груза была крайне необходима. Дело в том, что позднее, когда настанет срок отплытия и надо будет пробиваться через замерзший пролив, дороги от нашей зимней резиденции до места стоянки лодок будут значительно хуже. Везти по ним грузы крайне истощенным людям станет не под силу.

4 июля. Запасы консервированного мяса израсходованы. Свежей животной пищи, кроме той, которую можно настрелять из ружей, тоже нет. Пока же добыча была скудной — несколько уток да гагар. Для дома сделали несколько запасных решеток, отремонтировали и укрепили крышу на случай, если придется сюда возвратиться на следующую зиму. Но мы сомневались в том, что сумеем выжить при столь роковом стечении обстоятельств.

8 июля. В понедельник все подготовительные работы закончились и мы сами не только были готовы к отбытию, но и воодушевлены стремлением покинуть это унылое место, как мы надеялись, навсегда. И все же наши надежды были сопряжены со многими опасениями. Их было достаточно, чтобы зародить у нас сомнения, не придется ли опять сюда вернуться, чтобы снова пережить отчаяние, а возможно, только для того, чтобы здесь умереть.

Больной, доставивший нам немало забот в начале пути, перенес дорогу хорошо, и мы достигли первой остановки до полудня.

После полудня мы опять тронулись в путь, продвигаясь с огромными усилиями по почти непроходимым дорогам. Нам они казались — особенно скверными, так как больного надо было везти осторожно. Нам приходилось так тяжело, что даже вечером и ночью мы тянули сани в одних рубашках. К полуночи мы продвинулись всего на две мили и были рады отдыху.

19 июля. Воскресенье у залива Батти, куда мы наконец добрались, было днем отдыха. На следующий день мы с возвышенностей обозрели лед; он еще не был взломан. Люди занимались ремонтом лодок и подготовкой к отплытию. Мы настреляли около сотни гагар, так что наш запас свежего мяса был если и не обильным, то довольно значительным.

1 августа. Преобладал северо-восточный ветер, все побережье забило льдом, и мы были прикованы к своему участку берега и к лодкам. 3 августа все же сделали попытку обойти южную оконечность залива, но, потерпев неудачу, возвратились.

Но и эти не увенчавшиеся успехом труды пошли нам на пользу. Они позволили несколько поднять дух и вселить надежды. Шотландский сквайр, заставивший Босуэлла идти в бакштаг при штормовом ветре, проявил больше знания «морской души», чем можно было ждать от человека, проведшего всю жизнь на суше. Я не знаю, что бы мы стали делать или, как принято говорить, что бы «стало с нами», если бы мы не придумывали себе работу, когда ее не было. «Лентяй — подушка для дьявола», — гласит испанская или итальянская пословица, и нельзя было допускать, чтобы наши люди превратились в такую подушку. Уж лучше пусть они работают до предельной усталости, проголодаются так, чтобы думать только о еде и, засыпая от усталости, видеть во сне только хороший обед.

Охота на водоплавающих птиц занимала время у тех, кому можно было доверить порох и пули. Но, думается, еще более приятным занятием для изголодавшихся бедняг, в каких мы теперь превратились, было есть дичь, а не стрелять ее. Теперь каждое утро мы просыпались с надеждами на хороший ужин; если такой ужин удавался, это событие горячо приветствовалось всеми, если же его не было, что ж, оставалась надежда на завтра.

14 августа. Именно в этот день надежда переросла в волнение, ибо мы впервые увидели разводье, протянувшееся к северу, и, думается, немногим удалось заснуть, ибо всех тревожило, что же принесет нам завтрашний день.

15-го числа все рубили лед, мешавший отойти от берега. Затем, когда вода поднялась, при попутном западном свежем ветре спустили на воду шлюпки, погрузили в них запасы, перенесли больных и в 8 часов пустились в плавание.

Наконец-то мы были на воде, и надо было забыть, что то же самое мы уже пережили в этом месте в прошлом году. Мы должны были только помнить, что настало время тяжких трудов и эти труды наконец вознаградятся, видеть в своем воображении, что весь залив открыт перед нами и наша маленькая флотилия проходит с попутным ветром через этот залив, который для нас был путем в Англию и к родному дому.

16 августа. Мы вскоре обогнули северный мыс залива Батти и, обнаружив разводье, в полночь пересекли залив Элвин. 16 числа мы достигли того места, где 28 августа прошлого года разбили палатки. Разница во времени составляла всего 12 дней, и, если эти дни пройдут так же, как в предыдущем году, не исключено, что нам придется возвратиться в зимний дом и на том все наши труды окончатся.

Мы не нашли прохода на восток, но разводья все еще простирались на север, поэтому наша остановка здесь длилась ровно столько, сколько было крайне необходимо для отдыха. Чем дальше мы плыли, тем чище становилась открытая вода, и в восемь вечера мы достигли точки, где уже были раньше, а именно северо-восточной оконечности Америки. С вершины холма мы увидели, что лед к северу и северо-востоку находился в таком состоянии, что можно было идти под парусами, однако сильный ветер заставил нас отказаться от риска продолжать плавание ночью, и, разбив палатки, мы расположились на отдых.

17 августа. В три часа утра мы снова сели в лодки и отправились в путь. Море было спокойно, мы продолжали идти под веслами на восток и к полудню достигли кромки пакового льда, преодолев много полос плавучих льдин. Тут подул южный ветер, что позволило нам идти в обход пака, а затем, завидев открытое водное пространство, пройти через него и достигнуть восточного берега пролива Принс-Риджент в три часа дня. Итак, за несколько часов мы наконец-то совершили то, чего раньше тщетно ждали столько дней и что, по всей вероятности, нельзя было осуществить ни за одно из предыдущих лет, когда мы оставались пленниками этой страны.

Как мы ни свыклись со льдом, с его капризами, негаданными и нежданными переменами, нам все же показалось чудом, что затвердевший океан, который простирался перед нашими глазами многие годы, вдруг превратился в судоходное пространство. Он был открыт для нас, почти забывших, что значит свободно плавать по морям. Иногда нам просто в это не верилось. Задремав, приходилось по пробуждении снова и снова повторять себе, что теперь ты опять моряк, попавший в свою стихию, что твоя лодка плывет по волнам и, когда дует ветер, она подчиняется твоей воле и твоим рукам.

Так мы быстро шли вдоль берега по мере того, как ветер крепчал, затем отдохнули на берегу в 12 милях к западу от мыса Йорк и прошли за этот день 72 мили.

18 августа. Поскольку ветер стал ослабевать и под конец наступил штиль, нам пришлось утром взяться за весла; льдин не было, и ничто не мешало нашему движению, поэтому мы шли прямо на восток. В полночь остановились на короткий отдых у мыса к востоку от залива Адмиралтейства. На следующий день прошли половину пути от этого места до пролива Нейви-Борд. Люди выбились из сил, ибо гребли свыше 20 часов, и мы сошли на берег, где разбили палатки.

Но вскоре нам пришлось сняться с этого открытого места и идти дальше, так как поднялся восточный ветер. Снова взявшись за весла, мы шли среди айсбергов, пока не добрались до превосходной гавани. Так мы прошли еще пять миль и были теперь в 80 милях от бухты Поссешен.

20 августа. Минувшей ночью поднялся крепкий ветер и на море началось сильное волнение, продолжавшееся весь день. Это полностью исключало дальнейшее плавание, но позволило нам вытащить лодки на берег для ремонта.

22 августа. Сочли благоразумным снова сократить паек до двух третей нормы. 23 и 24 числа вынуждены были оставаться на месте из-за продолжавшегося штормового ветра, тумана и дождя.

26 августа. В четыре часа утра, когда все спали, вахтенный Дэвид Вуд увидел поблизости парус, о чем он немедленно доложил Джемсу Россу. Посмотрев в подзорную трубу, тот убедился, что действительно перед ним был корабль. Все высыпали из палаток на берег и стали строить догадки об оснастке, назначении и курсе корабля, хотя и в тот момент нашлись скептики, утверждавшие, что это всего-навсего айсберг.

Но мы не теряли времени: спустили на воду лодки и стали подавать сигналы, поджигая намоченный порох, и, наконец завершив погрузку, в шесть часов утра оставили бухточку. Продвигались мы медленно, так как штиль перемежался со слабым ветром, дувшим во всех направлениях. Но все же мы приближались к кораблю и поравнялись бы с ним, если бы тот оставался на месте.

К несчастью, поднялся штормовой ветер и корабль помчался под всеми парусами на юго-восток, так что наша лодка, которая была впереди корабля, вскоре оказалась у него за кормой.

Около десяти часов мы увидели на севере другое парусное судно, которое, казалось нам, легло в дрейф, дожидаясь своих лодок. Одно время, когда судно стояло, нам почудилось, что нас заметили. Но увы, это было не так, ибо оно вдруг пошло под всеми парусами. Вскоре мы поняли, что и это судно от нас быстро уходит. То был самый напряженный момент из всех пережитых нами: видеть, что мы совсем близко от двух кораблей, каждый из которых мог положить конец нашим страхам и мучениям, и сознавать, что нам, вероятно, не удастся подойти ни к одному из них.

Но нужно было подбадривать людей и время от времени уверять их, что мы приближаемся к кораблям. Наконец, к нашему великому счастью, наступил штиль, и мы теперь действительно стали так быстро сближаться с судном, что в 11 часов увидели, как оно остановилось, обстенив все паруса, и с него спустили шлюпку, немедленно направившуюся нам навстречу.

Вскоре шлюпка подошла к нам, и старший спросил нас, не потерпели ли мы кораблекрушение. Ответив на этот вопрос утвердительно и справившись о том, как называется их судно, я попросил, чтобы нас взяли на борт. Мне ответили, что перед нами «Изабелла» из Гулля, которой некогда командовал капитан Росс[90]. На это я ответил, что именно обо мне и идет речь, а мои люди — команда «Виктори». Старший на шлюпке был действительно ошеломлен этим сообщением, что нетрудно было заметить по выражению его лица. В этом я не сомневаюсь, и все же он с неуместным упрямством, какое люди имеют обыкновение проявлять в подобных случаях, стал уверять меня в том, что я погиб еще два года назад. Однако мне без особого труда удалось убедить его в том, что эти выводы, сделанные на основании расчетов, несколько преждевременны.

Тогда этот человек немедленно отплыл к своему судну, чтобы сообщить там полученные сведения, повторяя, что нас уже давно считают погибшими, и не только они, но все в Англии.

Пока мы медленно приближались вслед за ним к судну, он прыгнул на борт и в мгновение ока вся команда выстроилась на реях, а когда мы подошли на расстояние одного кабельтова, нас встретили троекратным «ура». Мы, не теряя времени, поднялись на мое старое судно, где капитан Хемфрис приветствовал всех нас так сердечно, как подобает моряку.

Никогда люди не выглядели более жалкими, чем наша команда. Никакой ирландский бродяга не мог бы вызвать большего отвращения, чем мы, у тех, кто не знает, что такое нищета.

Небритые с незапамятных времен, грязные, в рубище из звериных шкур, даже не в лохмотьях цивилизованных людей, и исхудавшие до костей — такими истощенными и жалкими мы тогда выглядели. И тот контраст, какой представляли на нашем фоне хорошо одетые и упитанные люди, думается, заставил всех нас прочувствовать, во что мы превратились и как выглядели в глазах других.

Но радость вскоре возобладала над всеми другими чувствами. В такой суете и толкотне думать о чем-либо серьезном было невозможно. Испытывая небывалый подъем духа, мы ото всей души веселились, наблюдая за сценой, которая разыгрывалась на наших глазах. Все мы изголодались, и нас нужно было накормить, все оборвались, и нас нужно было одеть. Все нуждались в том, чтобы помыться, и все из-за бороды перестали походить на англичан. Со всем этим нельзя было медлить; мытье, переодевание, бритье, еда перепутались. Всего было понемногу, а пока это продолжалось, отовсюду сыпались вопросы и раздавались ответы о приключениях «Виктори», о нашем спасении, о политике, о новостях, которые успели устареть на четыре года. Но вот наконец волнение улеглось. Больного уложили, матросов наших разместили, а для нас сделали все, на что способны заботливость и доброта. Наконец наступила ночь, с которой пришли спокойные серьезные мысли, и я уверен, не было среди нас ни одного человека, не возблагодарившего судьбу за то вмешательство, которое подняло нас из глубин отчаяния. О нем никто из нас никогда не забудет, ибо оно вернуло нас от порога не столь отдаленной смерти к жизни, друзьям и цивилизации.

Даже читателям, находящимся еще под свежим впечатлением рассказов о всех предыдущих плаваниях, трудно осознать все величие подвига Джона Росса, сумевшего доставить обратно на родину 19 из 22 человек, отправившихся с ним из Англии четыре года назад. Чтобы провести этих людей через бесконечную вереницу бедствий, явно требовался человек героического склада. Таким и был Росс. Но он был также честнее большинства своих современников (и также многих своих преемников), ибо не считал нужным скрывать свой страх и моменты отчаяния. Тем самым он навлек на себя дополнительные нарекания. Ведь одна из самых идиотских аксиом, придуманных нами, — считать, что подлинно храбрый человек не должен ни на минуту поддаваться общечеловеческим слабостям.

Эндрью Тейлор, высококомпетентный современный специалист по Арктике, недавно написал: «История сурово осудила Росса, и ему нехотя воздали должное лишь за те достижения, которые удостоились признания. Другие его подвиги полностью забыты».

И действительно, с тех пор как Парри его осудил в 1819 году, вошло в привычку презрительно отзываться о Россе — если о нем вообще упоминали. О нем говорят, как о неспособном человеке, не заслужившем права на наше восхищение. Но те, кто прочтет его рассказ, наверняка должны признать Джона Росса одним из величайших арктических мореплавателей всех времен.

Весть о спасении Джона Росса была встречена в Англии с недоверием. Его длительное отсутствие и незаслуженная репутация неспособного человека внушили официальным кругам убеждение, что он погиб. Казавшееся чудесным возвращение Росса в Англию и возобновление благосклонности к нему широкой публики были ударом тока для тех, кто на него клеветал. Джон Росс продемонстрировал ошибочность мнения адмиралтейства, будто в Арктике нельзя уже сделать ничего нового или полезного. Теперь адмиралтейство было вынуждено ответить на этот безмолвный вызов новым штурмом льдов.

Второй акт истории исследования Арктики военно-морским флотом начался в 1836 году, когда Джордж Бак, командир корабля «Террор», отправился в Гудзонов залив, чтобы завершить проведенную Парри частичную съемку бассейна Фокса. Эта экспедиция была трагедией ошибок и неумения. На пути к цели Бак допустил, чтобы его судно попало в пак около острова Саутгемптон, и «Террор» беспомощно и бесполезно дрейфовал всю зиму и следующую весну, пока не освободился из ледового плена в Гудзоновом заливе. Капитан Бак направился прямо в Англию с обветшавшим кораблем и командой, обессилевшей от цинги. За одну зимовку во льдах эта болезнь унесла три человеческие жизни, тогда как у Росса за четыре года изоляции в Арктике от нее погиб только один моряк. Прошел незамеченным опыт Росса, показавший, что от цинги можно уберечься и даже излечиться, питаясь свежим мясом, добытым на охоте. Не обратили никакого внимания и на другие его нововведения по организации быта и походов в северных областях. Руководство военно-морского флота почти единодушно держало сторону Парри и, следовательно, не могло ничему научиться у Росса.

За это непреклонное упрямство ему предстояло впоследствии заплатить дорогой ценой.

В 1845 году адмиралтейство снарядило новую экспедицию в арктические воды и сделало это лучше, чем когда бы то ни было. Перед ней была поставлена задача отыскать Северо-западный проход и пройти через него.

Командование этой экспедицией в составе двух специально оснащенных кораблей — «Эребуса» и заново перестроенного «Террора», которые были снабжены паровыми вспомогательными двигателями, — возложили на сэра Джона Франклина. Свою репутацию исследователя Франклин завоевал, в основном руководя двумя сухопутными экспедициями по северо-западной Канаде и побережью Канадской Арктики. Под командование Франклина отдали 129 отборных офицеров и матросов, о которых с гордостью говорили, что это — цвет британского флота как по физическому состоянию, так и по умственным способностям и инициативности. На кораблях был четырехгодичный запас продовольствия по полной норме. Ничего не было забыто при снаряжении экспедиций из того, что, по мнению Профессиональных исследователей того времени, могло ей пригодиться.

Никто не сомневался в том, что Франклин успешно справится со своей задачей. И все же после встречи с китобоями у берегов Гренландии в июле 1845 года командир экспедиции, ее личный состав и оба корабля бесследно исчезли.

В течение последующих 14 лет попытки раскрыть тайну исчезновения Франклина привели к такому штурму Арктики, равного которому по масштабам и усилиям не было до конца сороковых годов XX века. Только в эти годы военно-морской флот США бросил корабли на север, чтобы де-факто закрепить за этой страной обладание арктическими водами Канады.

Поиски Франклина на море фактически начались в 1848 году. Именно тогда Джемса Кларка Росса (племянника Джона Росса) направили в Порт-Леопольд на острове Сомерсет. Он возглавил экспедицию, которая номинально считалась вспомогательной и состояла из двух кораблей — «Энтерпрайза» и «Инвестигейтора». Участники экспедиции зимовали в Порт-Леопольде на острове Сомерсет, причем двое подчиненных Росса — Леопольд Мак-Клинток и Роберт Мак-Клур — совершили несколько санных походов в этом районе. Но никаких следов экспедиции Франклина не обнаружили.

На следующий год через Берингов пролив послали спасательные суда в полном убеждении, что Франклина найдут на арктическом побережье, восточнее реки Макензи. Но никаких следов пропавших кораблей там не оказалось.

Наступил 1850 год, и адмиралтейству уже ничего не оставалось, как признать вероятность того, что члены экспедиции Франклина стали жертвой катастрофы.

В этом году приступили к осуществлению поисков в широких масштабах. Четыре военных корабля под командованием капитана Остина отправились в пролив Ланкастер. По поручению британского правительства командир китобойного судна капитан Пенни направился с двумя маленькими бригантинами обследовать проливы Джонс и Веллингтон. Тем временем капитаны военно-морского флота Ричард Коллинсон и Роберт Мак-Клур получили приказ попытаться пройти на северо-восток со стороны Берингова пролива в пролив Ланкастер. Но этим дело не ограничилось. Американский миллионер Генри Гриннелл снарядил два спасательных судна под командованием лейтенанта военно-морского флота США Эдвина Хавена. Со своей стороны леди Франклин снарядила 90-тонное судно «Принс-Альберт» для обследования районов, прилегающих к полуострову Бутия. И, наконец, сам сэр Джон Росс, которому тогда уже исполнилось 74 года, снарядил два маленьких Судна за счет средств, собранных по подписке, и еще раз отправился на северо-запад.

Итоги этих многочисленных попыток, совершенных людьми и судами, обобщены более чем в двух десятках книг. Но почти все они написаны плохо, напыщенным и сухим языком, который стал de rigueur[91] для всех респектабельных исследователей того времени. На среди отчетов есть один, выгодно отличающийся от всех остальных. Он написан молодым лейтенантом королевского флота по имени Шерард Осборн. Хотя отчет Осборна вряд ли можно назвать героической эпопеей, это история о людях, в которой описываются чувства и переживания заурядного человека, вступившего в борьбу со льдом.

Отчет Осборна представляет интерес и по другой причине. Его корабль «Пайонир» входил в состав флотилии капитана Гораса Остина вместе с однотипным кораблем «Интрепид». То были первые настоящие паровые суда, которым предстояло встретиться со льдами и показать, на что способна сила пара. Плавание этих кораблей знаменует начало новой эры в истории многовековой борьбы с арктическим паком.

«Резольют» и «Ассистанс»[92] были оснащены, как барки; корпуса их укрепили согласно самым ортодоксальным правилам для арктических судов. Поэтому в конечном счете вместо того, чтобы обладать формами тела, предназначенного для движения по воде, они походили на неуклюжие табакерки. Их носовая часть, похожая на бык моста, скорее отталкивала воду, чем резала ее. Позднее, когда я с тяжелым сердцем вел неуклюжий «Резольют» и он, не торопясь, покрывал одну долгую милю за другой, мне часто приходили на ум слова одного старого морского волка, поседевшего во льдах Арктики: «Клянусь богом, сэр! Судя по тому, сколько дерева наложили на эти корабли, можно подумать, что ребята с судоверфи возомнили, будто они могут помешать всемогущему передвигать льды в Баффиновом заливе. Да ведь с каждым фунтом африканского дуба, который они туда набивают, падают шансы быть выжатыми кверху при напоре льда. А изо льда надо выскальзывать, не то придется идти ко дну! Если льдина не сможет проскользнуть под кораблем, она пройдет над ним».

Внутреннее оборудование кораблей достигало предельного совершенства. Ничто не было забыто, чтобы превратить их в самые комфортабельные суда, какие когда-либо снаряжались для зимовки в полярных льдах. Горячий воздух подавался посредством остроумного приспособления на всю нижнюю палубу и в каюты. Двойные переборки и двери мешали проникновению излишнего холодного воздуха. Кухонная плита была достаточно велика, чтобы на ней можно было жарить, кипятить, печь и топить снег для получения питьевой воды на весь день. Столовые для команды были оборудованы так же хорошо, как на военных кораблях. Полки, до отказа набитые глиняной и металлической посудой и утварью, свидетельствовали о том, что и моряки и морские пехотинцы не поскупились на то, чтобы обеспечить себе комфорт в предстоящем долгом плавании. Длинный ряд кают вдоль бортов показывал, как много офицеров было на обоих судах.

Судами, которые были избраны, чтобы первыми[93] продвинуть новое средство — пар — в гиперборейские страны, оказались однотипные корабли «Пайонир» и «Интрепид». Они принадлежали раньше фирме, занимавшейся перевозкой скота, и были снабжены винтами и двигателями мощностью по 60 лошадиных сил. Длина их достигала примерно 150 футов, водоизмещение — 400 тонн, а оснащение было, как у трехмачтовой шхуны. На весь каркас наложили твердую так называемую двойную обшивку толщиной от трех до шести дюймов. На палубах была также сделана двойная обшивка. Нетрудно догадаться, что на первоначальные шпангоуты торгового судна пришлось так много скреп (ибо в каждом бревне было просверлено множество отверстий), что они стали очень непрочными и бесполезными. В самом деле, суда были перестроены в бутерброды, основой их прочности стали двойная обшивка и палуба.

Матросов при выходе в плавание разместили в небольшом кубрике носовой части корабля, а оттуда до офицерских кают все было занято под уголь. Из Англии мы захватили 260 тонн этого топлива, а на Китовых островах мы довели запасы до 300 тонн. При средней норме расхода семь тонн в день это позволяло пройти, буксируя другое судно, 3000 миль или одному под парами — 5000 миль. Запас провизии был рассчитан на 12–18 месяцев.

Мы оставили Китовые острова в конце июня 1850 года и, обойдя центральный остров из группы Женских[94], увидели там поселение эскимосов. Среди разбросанных хижин возвышались один-два склада, окрашенные в красный и черный цвета. То было самое крайнее на севере из современных датских поселений. Здесь же когда-то находился древний норманский порт. Этот факт подтверждается недавней находкой на одном из прилегающих островов каменного столба со следующей надписью:

«Эллинг Сигватсон, Бьярне Тордарсон и Эндриди Оддсон воздвигли эти памятные камни и расчистили это место в субботу перед Gagndag [День Победы, 25 апреля] в лето 1135»[95].

Это событие произошло ровно за 452 года до того, как то место вновь открыл наш соотечественник [Джон] Девис.

Мы лавировали в море, пока не получили неприятное сообщение, что всем английским китобойцам преградил путь лед примерно в 30 милях к северу от нас. Капитан Пенни не мог пройти дальше, и сезон сулил отнюдь не радужные перспективы. Привязав прямые паруса к реям, мы снова пошли на север. Через несколько часов сильный отраженный свет к западу и северу от нас показал, что мы быстро приближаемся к ледяным полям Баффинова залива[96].

26 июня. На первой вахте видели, как бриги Пенни «Леди Франклин» и «София» застряли между плавучими льдинами; мы держались мористее. «Интрепид» и «Пайонир» теперь осторожно ощупывали носовой частью каждую льдину, к которой мы подходили, не штурмуя главного ледяного поля. Видя, с какой легкостью суда преодолевали битый лед, я уже предвкушал наступление новой эры в истории Арктики, полагая, что вскоре острые обводы носа вытеснят допотопные тупые.

Четверг, 27 июня 1850 года. Барометр показал, что давление падает, и нам пришлось причалить к айсбергам. Каждое судно к своему. Такой маневр очень полезен в арктических районах. Он избавляет людей и судно от многих ненужных работ и усталости, когда продвижение в требуемом направлении становится невозможным.

Эти ледяные горы уходят в воду на огромную глубину и обычно все время покоятся на дне, поднимаясь только в сизигийные приливы. Таким образом, моряку без особых трудов удается поставить судно на якорь у глубин 200 саженей. Для этого нужно только вырубить выемку в айсберге, забросить туда специальный якорь (который может поднять один человек) с линем, и корабль спокойно держится на подветренной стороне такого естественного волнолома даже при очень крепком ветре. Часто это избавляет от опасности очутиться в дрейфующем паковом льду.

Крепление судна к айсбергу связано с определенным риском и опасностью; иногда от первого удара кирки при установке якоря айсберг разваливается и посылаемым туда людям грозит большая опасность. Случалось, что с айсберга на судно падали куски льда, причинявшие сильные повреждения корпусу и рангоуту. Известны также случаи, когда выступающие вперед ледяные массы, называемые языками (они образуются под водой у основания айсберга), откалывались и ударялись о судно с такой силой, что оно шло ко дну.

Понедельник, 1 июля 1950 года. Наконец-то получен долгожданный сигнал «взять суда на буксир». Мы с бьющимся сердцем пошли первыми и начали тянуть за собой «Резольют», закрепив на носу этого судна шестидюймовый трос. То, что на расстоянии десяти миль мы принимали за сплошной лед, теперь, когда суда подошли ближе, оказалось свободным проходом. Трудности исчезают, когда начинаешь с ними бороться. Тот самый штиль, из-за которого парусные суда не могли бы использовать возможность идти в разреженном прибрежном паке, вполне устраивал паровые суда. Мы шли вперед мимо айсбергов и льдин, спокойно и уверенно их огибая, и вскоре оставили китобойцев далеко позади.

После того как мы прошли, буксируя другое судно, около 25 миль, на нашем пути стал сплошной ледяной массив. Каждое судно причалило к своему айсбергу, и мы стали ждать, когда появится проход.

Мы отправили лодку к материку, где на мысу виднелось много морских птиц. Экипаж лодки возвратился на следующее утро около четырех часов, не привезя с собой никаких птиц, но порох и пули были израсходованы.

Я послал за старым Абботом, старшиной на баке, который возглавлял неудачливых охотников, и спросил, как же это он ухитрился израсходовать фунт пороха и четыре фунта дроби, не застрелив ни одной птицы. Опустив голову и выглядя необычно смущенным, старик ответил: «Осмелюсь доложить, сэр, мы все это извели на медведя». — «На медведя! — воскликнул я. — Стрелять по медведю дробью № 4?» — «Да, сэр, — подтвердил Аббот, — и если бы среди нас не оказалось двух-трех трусов, мы доставили бы медведя на корабль».

Я приказал своему другу, любителю медвежьей охоты, заниматься своим делом, сделав ему выговор за то, что он не выполнил моего приказа добыть свежего мяса для команды. Позднее я узнал, что, когда лодка проходила мимо островка, люди увидели медведя, подстерегавшего тюленей, и тут же единодушно решили, что если они будут первыми, кто привезет медведя на корабль, то это покроет «Пайонир» бессмертной славой.

Поэтому они перешли в решительное наступление на мишку, беспощадно всаживая в него массу дроби № 4. Медведь рычал, скрежетал зубами и метался по острову, а его продолжали преследовать и обстреливать, пока наконец зверь, поняв, что все преимущества на стороне врага, не плюхнулся в воду и поплыл к льдинам. Мои герои последовали за ним и, так как дробь у них вышла, заменили ее пуговицей и острием ножа, которое весьма ловко ухитрились загнать в дуло мушкета. Вполне естественно, что это, как они потом говорили, «заставило зверя опять подскочить». Медведь добрался до льдины, истекая кровью, но не получив серьезных ранений. Пока зверь пытался забраться на льдину, между ним и старым Абботом шла ожесточенная схватка: охотник стремился завладеть шкурой медведя, а тот отважно ее защищал.

Но когда все огнеприпасы были израсходованы и в качестве оборонительного оружия остались только багры да упоры для ног гребцов, появилась вполне реальная угроза, что соотношение сил изменится не в пользу преследователей. Тут экипаж лодки начал смиренно упрашивать старшего дать отбой. Медведь не меньше людей обрадовался, что избавился от таких гостей, и поспешил уйти подальше. Старый Аббот позднее утверждал, что, если бы ему предоставили свободу действия, медведя доставили бы на борт «Пайонира» и выдрессировали, чтобы научить тянуть сани. Зимой, когда молодые матросы жаловались, что им тяжело тянуть сани по снегу или льду, Аббот неизменно отпускал вызывавшую дружный смех шутку: «Вот если бы вы меня послушались, за нас бы работал медведь!».

Суббота, 6 июля. К шести утра мы поравнялись с судами Пенни, стоявшими у самого устья прохода, по которому продвигались. Пенни изо всех сил старался не потерять свое почетное место. Когда мы подошли ближе, мне оставалось только улыбнуться, видя, как абердинцы вывели свои корабли на самое узкое место. В течение дня нас нагнало примерно 14 китобойцев, и у закраины льдины виднелась длинная линия мачт и корпусов.

Лед был твердым, и это позволило нам хорошо поразмяться. Для новичков, а их было много среди нас, возможность побродить по замерзшей поверхности моря казалась весьма привлекательной. Мы видели во всех направлениях людей, бродивших группами по три-четыре человека, а в прозрачном воздухе то тут то там появлялись клубы дыма. Они свидетельствовали о том, что охотники не упускали случая украсить наш стол.

Прозвонил колокол на обед. Мы пригласили в гости весьма образованного джентльмена — капитана китобойца и с живейшим интересом слушали его рассказы о полной приключений жизни, какую ведут такие люди, как он, занятые промыслом китов. М-р С. поведал нам, что вот уже 30 лет не видел, как зреют хлеба, и не ел свежего крыжовника, так как приезжает домой на побывку хотя и каждый год, но только зимой.

С палубы доложили, что надвигается лед, гонимый южным ветром, и это заставило нас поспешно прервать обед. Перемена, наступившая за какую-нибудь пару часов, была просто поразительной. Небо сменило свою голубизну на мрачные тона; воющий ветер нагнал низкий бурый туман, под которым грозно сверкали быстро смыкавшиеся льдины. Двух китобойцев уже зажали льды, а их команды, чтобы подготовиться к возможной аварии, спускали лодки, уложив в них одежду.

«Чем скорее все мы окажемся в «доке», тем лучше», — сказал капитан С., спеша вывести свое судно в безопасное место. Почти мгновенно перед моими глазами начала развертываться захватывающая сцена; в неподвижном льду, припае, как его называют, стали вырубать маленькие бухточки, или «доки». Сюда нужно было завести суда, чтобы их не раздавило у кромки припая морским льдом, нагоняемым ветром, который быстро крепчал. На военном флоте умеют ловко работать, но, думается, ничто не может сравниться с той быстротой, с которой спустились на льдину почти 500 человек и, взявшись за длинные пилы для проделывания проходов, приступили к работе. Голоса сотен певцов заглушали рев ветра, быстрое движение пил показывало, что работа кипела, а громкий смех и соленые шутки моряков смешивались с командами и приказаниями офицеров, побуждавших людей работать еще быстрее.

Даже карандаш Уилки едва ли смог бы передать эту сцену[97], и не моему смиренному перу описать поразительное воодушевление команд примерно двух десятков кораблей, сознававших, что только от их работы зависит безопасность судов и успех плавания. В среднем толщина льда достигала трех футов, и, чтобы пропилить его, использовались пилы длиной десять футов. Выпиленные глыбы дробили, подрывая маленькие пороховые заряды, чтобы легче было выносить лед из устья дока. Этим занимались офицеры, а матросы пилили. Вскоре все суда были уже в безопасности, и теперь вся сила давления льдов была приложена к гряде айсбергов, севернее нашей теперешней стоянки. Началась ожесточенная схватка между плавучими льдинами и айсбергами. Льдины, наседая на огромные глыбы донного льда, разлетались в куски, и их отбрасывало назад; падая, они разбивались на мелкие осколки, образуя нагромождения толщиной несколько футов. Казалось, это были обломки какого-то хрупкого материала, а не плотного твердого льда, один кубический ярд которого весил почти тонну.

В пять часов утра 12 июля перед нами открылся мыс Уокер. Старший рулевой с довольной улыбкой доложил, что теперь, по его мнению, мы на верном пути в северные воды.

Надежды не всегда сбываются, и в этом легко убеждаешься, когда попадаешь на север. Как все вокруг изменилось, когда я, немного вздремнув, вышел на палубу! Поднялся южный ветер. Корабль шел под парусами. Быстро надвигался пак, и на топе флагманского корабля подняли сигнал: «Готовьтесь к встрече со льдом». Мы встретились с ним, когда пак подошел к припаю и через несколько часов стал нас сжимать. «Интрепид» и «Пайонир» вместе зашли в естественный док и были в достаточной безопасности, но, когда выдающиеся вперед языки льдины обломались, пак стал в полную силу жать на суда, и тогда мы впервые реально осознали, что значит подвергаться сжатию в заливе Мелвилл. Суда, поднятые льдинами, поочередно выносило вперед одно за другим. Их протащило по льду примерно на 50 ярдов, пока они прочно не сели на многослойный лед, который стал надежной опорой под днищем.

Мы, разумеется, оставались пассивными наблюдателями, если не считать, что в качестве меры предосторожности на случай рокового сжатия за судами следовало несколько матросов с двумя-тремя лодками.

Лед несколько разредился, и образовались полыньи, в которых мы вскоре заметили стаю нарвалов, или рыб-единорогов, которые резвились, пуская фонтаны. Одному офицеру необычайно повезло; ему удалось смертельно поразить нарвала, тушу которого мы вытащили из воды; рог нарвала — великолепный трофей для охотника, и поэтому несчастным животным теперь не давали покоя. Как только они показывались из воды, их осыпали градом пуль.

Нарвал встречается на всех рыболовных угодьях Баффинова залива, но наши люди не особенно заинтересованы в его промысле. Эскимосы легко добывают нарвалов. Их мясо и кожа считаются лакомством. Впрочем, кожу как антицинготное средство едят даже английские китобои. Несколько наших матросов попробовали эту исключительно жирную на вид кожу, и один даже готов был поклясться, что она по вкусу напоминает каштаны. Я лично ее не пробовал, но, думается, человеку, который по-настоящему голоден, она должна действительно показаться вкусной. О назначении рога среди охотников нет единого мнения. Он слишком тупой, чтобы служить наступательным оружием, и его оконечность примерно на четыре дюйма всегда хорошо отполирована, тогда как остальная часть обычно покрыта илом и зеленоватыми морскими водорослями. Одни утверждают, что нарвал выкапывает этим рогом пищу с морского дна, а другие — что он прощупывает им трещины и расщелины в плавучих льдинах, чтобы поднять оттуда рыбешек, которыми якобы питается.

Пенни далеко проник в пределы того района, где пароходы зажало во льдах. Ему посчастливилось наблюдать процесс, который, хотя и происходит постоянно, редко удается увидеть: полный распад гигантского айсберга.

Этот айсберг мы видели с того места, где находилась эскадра, и нам бросились в глаза его исполинские размеры и массивность. Казалось, что он выдержит сотню лет под солнцем и при оттепели. Все находившиеся на борту «Леди Франклин» утверждали, что более поразительного зрелища они не видели. Айсберг внезапно начал буквально распадаться на куски, а море вокруг, куда обрушивались огромные глыбы, ломавшиеся и снова дробившиеся на тысячи кусков, напоминало кипящий котел. Льдины, которые сильное волнение отбрасывало на расстояние десяти миль, грозили потопить любой оказавшийся среди них корабль. Моряки поздравили себя, что оказались достаточно далеко от опасного места, чтобы все видеть, не подвергаясь непосредственной опасности.

Туман снова рассеялся на короткое время. Пенни поднялся на «воронье гнездо» сначала у нас, затем на «Резольюте» и вскоре сообщил нам неприятные новости: припай взломан, и мы оказались в паке, вместо того чтобы стоять, как нам это казалось, у «твердого льда», где можно было бы удержаться. «Нам ничего не остается, — заметил Пенни, — как пробиваться к берегу. Тут везде битый лед, и нас отнесет вместе с ним на юг».

На том и порешив, все шесть кораблей ночью беспорядочным строем двинулись на юг. У нас на буксире были «Резольют» и «Леди Франклин», а у «Интрепида» — «Ассистанс» и «София». Когда мы пробились через два слабых ледяных барьера, наши перспективы стали улучшаться. Нам сообщили с «вороньего гнезда», что за лежавшим впереди ледовым перешейком на восемь миль тянулась чистая вода, и, оставив буксируемые суда, я пошел на штурм льда. Сначала «Пайонир» хорошо продвигался вперед, но плавучие льды, достигавшие в толщину почти шести футов, были очень плотными и крепкими. К тому же они подвергались боковому давлению. И вот «Пайонир» снова застрял, а суда причалили к льдинам, чтобы выждать, пока покажутся разводья.

Утром 20 числа мы снова начали испытывать давление льдов, а южный ветер угрожал его усилить. Однако уйти было некуда. Думается, что слова: «Не страшись и уповай на провидение» — самый подходящий девиз для арктических мореплавателей. Моя вера в эту аксиому вскоре подверглась испытанию. После того как я успел немного соснуть, меня попросили подняться на палубу, ибо корабль испытывал сильное давление. Вскоре я в этом и сам убедился: шпангоуты и обшивка трещали и стонали, корабль получил сильный бортовой крен, его выжимало на лед, переборки трещали, деревянные гвозди и болты ломались. Выйдя на палубу, я понял, что бедняга «Пайонир» действительно в большой опасности. Палуба от давления с бортов прогибалась, и по всему кораблю от носа до конца кормы пробежала дрожь агонии, между тем лед во многих местах взгромоздился до самого фальшборта, как будто ему не терпелось прикончить свою жертву.

Матросы, как это принято среди китобоев, не дожидаясь приказа, вынесли свою одежду и вещи на палубу, чтобы их легче было спасти. Они стояли группами, ожидая приказа офицеров, которые с тревогой следили за закраиной льдины, скользившей вдоль борта, чтобы выяснить, не ослабело ли давление. К счастью, так оно и оказалось и опасность миновала. Но глубокая вмятина в борту «Пайонира» длиной примерно 40 футов и тот факт, что с одной стороны был поломан 21 шпангоут, показывали, что корабль действительно подвергся суровому испытанию.

Когда мы позднее пробивались через пак, подтягиваясь посредством завоза верпа, впереди шли парусные суда, чаще всего «Резольют». Небольшая часть команды была оставлена для того, чтобы другие суда могли все время держаться за кормой, но большинство офицеров и матросов были заняты на головном корабле, чтобы протащить его через лед. Мы упорно применяли все способы: подтягивание на прочных тросах, подрывы пороховых зарядов, пропиливание и колку льда. Но успехи наши далеко уступали затраченным трудам, и «Резольют» со своим тупым носом скользил назад вместо того, чтобы раздвигать ледяные тиски. При верповании «Резольюта» через ледяной барьер с помощью пропущенных через клюзы тросов мне пришло в голову проделать то же самое с бочкой, продернув трос через отверстие для втулки; бочка скользила и моталась во все стороны, кроме той, которая была нужна. Я часто видел, как она намертво останавливалась, как будто ей преграждала дорогу стена. Затем начинались поиски, и наконец слышался чей-нибудь возглас: «Вот обломок, который ее не пускает!» — и ударом двухфунтового долота откалывали кусок льда толщиной всего два-три дюйма. Короче говоря, все мы или почти все усвоили, что острый нос — залог успешного продвижения в этих районах. Увеличивавшееся с каждым днем преимущество остроносых судов Пенни было тем самым лучшим тому доказательством, которое самые упрямые не могли оспаривать.

Наступила пятница 9 августа. Суда Пенни скрылись из виду в полосе воды, которая вела к мысу Йорк. Нас обгоняли шхуна и кеч сэра Джона Росса, и осторожность отступила перед настоятельной необходимостью двигаться вперед ради нашей чести. «Резольют» вырвался из тисков, а «Пайонир» наконец получил возможность расширить трещину своим клинообразным носом с помощью пара.

За один час мы преодолели барьер, задерживавший наше продвижение три утомительных дня. Везде царили радость и возбуждение. Казалось, сами пароходы чувствовали и сознавали, что проделали такую работу, результаты которой превзошли наши самые оптимистичные ожидания. К всеобщей радости, мы получили разрешение, попадая в ледяные тиски, применять этот способ прорыва через льды. Приведем пример, как это делалось. Путь нам преграждало ледяное поле шириной 200–300 ярдов и толщиной три фута. Установив, где находится самая слабая и узкая часть льдины, приводили парусники как можно ближе к кромке, чтобы они не мешали паровым судам, и большую часть людей направляли к линии, по которой предполагалось прорезать проход. Они брали с собой инструменты, порох для взрывов и множество коротких линей. Затем по очереди «Пайонир» и «Интрепид» штурмовали льдину, прорезая проход через нее, пока сила удара, накопленная судами на открытой воде, не выдыхалась из-за сопротивления льдов. Тогда подавалась команда: «Стоп! Тихий назад!» — и винтовое судно шло назад, оттаскивая с собой тонны льда посредством многочисленных тросов, которые закрепляли на баке матросы. Когда одно судно отходило назад, буксируя обломки, приступало к работе второе. Такой операции помогали взрывы пороха, но в целом этот свежий лавр был вплетен в наш венок благодаря гребному винту. «Интрепид» нанес окончательный удар ледовой массе, и она, как говорят, завертелась подобно колесу кареты. Тут вся флотилия вошла в проход, как подобает арктическим кораблям. На следующее утро мы шли впереди и наши мытарства в заливе Мелвилл окончились.

Сегодня 10 августа. Клянусь небом, я никогда не забуду, как легко у нас на сердце в этот день. Сорок дней мы были скованы льдами, и какой-нибудь один день, когда продуманно применили пар и порох и усердно поработали, позволил нам одержать победу в этом заливе, пользующемся дурной славой.

22 августа 1850 года. «Резольют» вместе с другими судами идет по проливу Ланкастер.

Этот великий путь, в ворота которого мы теперь быстро входили, вызывает много ассоциаций у английского моряка. Через его устье за 200 лет до нас прошел отважный мореплаватель Баффин. Примерно 35 лет назад сэр Джон Росс принял его за залив, но не миновало и полутора лет, как Парри, пройдя через него, открыл новые земли, простирающиеся на половину расстояния, остающегося до Берингова пролива, или примерно на 600 миль. И вот исследовать оставшиеся 600 миль неизвестного пространства и решили сэр Джон Франклин и его смелые спутники. Решимость и самоотверженность отважных моряков красноречиво подтверждается их долгим отсутствием и нашей тревогой.

26 августа сквозь хмурую мглу мы увидели мыс Йорк, а когда на юг открылся пролив Принс-Риджент, осталось мало сомнений в том, что вскоре мы попадем в арктический шторм. Нас, впрочем, это мало беспокоило, лишь бы перед нами было достаточное пространство чистой воды. Но и в этом, по-видимому, были серьезные основания сомневаться, ибо температура воздуха и воды быстро падала.

В эту ночь бесчинствовал буйный ветер и поднялась страшная качка. Длинный и узкий «Пайонир», казалось, стремился выбросить весь рангоут за борт и не слушался никаких маневров измученных качкой офицеров и матросов, пытавшихся его успокоить. Быстро наступивший рассвет показал, что нас отнесло далеко на север, а когда мы пошли на юг, лед оказался в малоприятной близости с подветренной стороны. Казалось, лед кипел; такое впечатление создается при виде его кромки в шторм. То было жуткое зрелище, но у нас осталось по крайней мере то утешение, что у винтового судна есть выбор — войти в пак или держаться на чистой воде. Наш старший рулевой, старый морской волк, бывший китобой с продубленным лицом, беспокойно смотрел на подветренную сторону и, наблюдая, как треплет «Резольют», ворчал: «Ну раз они теперь у подветренной кромки пака, то чем раньше надумают войти в него, тем лучше». — «Почему так, Холл?» — осведомился я. — «А потому, сэр, — ответил старик, — что корабль продвинется на один фут, а ветром его снесет на два. Так они ничего не добьются».

«Вероятно, — спросил я, — вам раньше доводилось попадать в такой пак на худших судах или на подветренную сторону и все же избежать гибели?» — «О господи, сэр! Да среди китобойцев тоже попадались дрянные суда, но, думается, тихоходнее, чем «Резольют», не было. Как бы то ни было, с этим приходится мириться. Вот не далее, как в прошлом году, мне довелось быть у залива Камберленд. Примерно 10 октября поднялся сильный южный ветер и нагнал такое волнение, что мы чуть не пошли ко дну. Мы пытались удержаться на чистой воде, но тщетно — все паруса сорвало и был дикий холод. Но капитан наш был не из робких, и он сказал: «Ну, ребята, хоть и поздно, а надо добраться до бухты Хэнгмен. Если не дойдем, не отвечаю за то, где мы окажемся утром».

И вот мы поднажали, сэр, чтобы отыскать эту дырку в стене. У нас был зарифленный марсель, а небо казалось мутным, как гороховый суп. Дело складывалось скверно, уверяю вас, сэр. Как раз когда стемнело, мы обнаружили, что очутились у самых скал. Суждено ли нам погибнуть или спастись, мы не знали, пока наконец не повезло попасть в маленькую бухту со спокойной водой, где и стали на якорь. На следующий день начался штиль и вокруг судна образовался молодой лед. Нельзя было ни прорубить проход через него, ни протащить судно. А продовольствия у нас осталось всего на три месяца, и мы уже решили, что погибнем голодной смертью, когда вдруг со стороны суши подул сильный ветер. Ценой невероятных усилий нам удалось выбраться из этих краев, и мы не мешкая отправились прямо на родину».

28 августа. Солнце быстро спускалось за Северным Девоном[98], и мы с радостью встретили его замену, прекрасную луну. Впервые луна могла оказаться нам полезной, после того как мы 28 мая обогнули мыс Фарвель. Как раз в это время пришло известие, что с марса видели шлюпку. Это нас поразило и вызвало общее беспокойство. Шлюпка была с «Софии», и в ней находились капитан Стюарт и д-р Сатерленд. Они поднялись на борт «Резольюта», и вскоре я узнал следующие новости.

Оказалось, что «Ассистанс» и «Интрепид» заходили в пролив Уолстен-холм и обследовали северный берег пролива Ланкастер до самого мыса Райли, но никого там не обнаружили. Впрочем, при высадке на берег были обнаружены многочисленные следы того, что здесь некогда побывали британские моряки: обрывки одежды, разбитые бутылки и инструмент с длинной ручкой, чтобы доставать со дна моря различные предметы. Можно было также определить место, где стояла палатка. Затем на острове Бичи они увидели гурий, и туда направился «Интрепид».

Когда пароход подошел к самому острову, на берег послали шлюпку с офицерами и матросами. Высадившись, моряки и здесь нашли следы пребывания европейцев. Нетрудно догадаться, с каким волнением люди взбирались по крутому склону и разбирали гурий, перевернув каждый камень и даже перерыв под ним землю. Но увы! Ни документов, ни записей не нашли!

Люди, отплывшие на шлюпке с «Интрепида», не захватили с собой никакого оружия и теперь, стоя на вершине утеса, к своему ужасу, увидели, что к лодке быстро приближается огромный белый медведь. К счастью, два матроса, оставшиеся караулить шлюпку, увидели мишку раньше, чем тот их заметил, и, спустив ее на воду, поспешили к пароходу. Дозорные на утесе без сожаления увидели, что медведь, немного проплыв вслед за лодкой, повернул к паковому льду, подальше от берега. Этот случай, а также опасение, что лед может разобщить корабли, побудили поисковую партию возвратиться на свое судно. У команд обоих кораблей после ее рассказов создалось впечатление, что найденные вещи — остатки спасавшейся здесь или потерпевшей крушение партии с «Эребуса» или «Террора».

В это время к «Ассистанс» (капитан Омманни) и «Интрепид» стали быстро приближаться флотилии американцев и капитана Вильяма Пенни. Американцы прежде всего вошли в контакт с отрядом капитана Эразма «Омманни и узнали от него, что открыты первые следы сэра Джона Франклина. Тогда американцы сообщили эту новость Пенни, который пробивался к проливу Веллингтон. Капитан Пенни немедленно возвратился с тем, чтобы, по его образному сравнению, «как гончая собака, идти по их следам от мыса Райли». За свое решение он был щедро вознагражден.

На мысе Спенсер Пенни обнаружил площадку со следами установленной палатки. Площадка была аккуратно и тщательно вымощена маленькими ровными камнями. Вокруг нее было обнаружено много птичьих костей и ржавые банки из-под мясных консервов. Это навело капитана на мысль, что здесь некоторое время была охотничья зимовка и находился наблюдательный пункт. Для последней цели это место было выбрано очень удачно, так как отсюда далеко просматривались проливы Барроу и Веллингтон. Вывод Пенни подтвердился и найденным тут клочком бумаги, на котором сохранилось слово «вызвать». Это явно был обрывок вечернего приказа офицера.

Обнаружили также несколько санных следов, которые вели отсюда на север. Американские суда не могли продвигаться дальше по проливу, ибо вплоть до мыса Иннис лед подходил к самому берегу. Поэтому лейтенант Де Хавен отправил партии с заданием идти по санным следам, а суда Пенни возвратились обратно, чтобы вторично обследовать остров Бичи. Американские офицеры убедились, что следы были весьма четко видны первые несколько миль, но затем, не доходя до мыса Боуден, вдруг исчезли. Последним, что нашли американцы во время своих поисков в этом направлении, были пустая бутылка и кусок газеты.

Иначе сложились дела у капитана Пенни. Его корабли причалили ко льду между островом Бичи и мысом Спенсер в том месте, которое ныне называется Юнион-Бей. Здесь они нашли брошенную шхуну сэра Джона Росса «Феликс». Оттуда с кораблей «Леди Франклин» и «София» направились партии к острову Бичи.

От южных утесов этого заинтриговавшего нас теперь острова идет длинная, постепенно понижающаяся стрелка, которая чуть-чуть не доходит до острова Северный Девон. По обе ее стороны раскинулись две удобные и просторные бухты. На этой стрелке валялось много консервных банок, а неподалеку, на самом ее гребне, стоял аккуратно сложенный гурий. Несколько рядов консервных банок, заполненных гравием, служили ему прочным и надежным основанием. За гурием и далее вдоль северного берега острова Бичи вскоре обнаружили такие следы: фундамент дома, рабочее место плотника и кузницу, жестянки, мешки с углем, тряпки, канаты и, наконец, могилы трех членов экипажей «Эребуса» и «Террора». То были несомненные свидетельства пребывания здесь пропавших кораблей. На могилах была дата — зима 1845/46 года.

Итак, мы обнаружили первую зимовку сэра Джона Франклина! Это опровергало клеветнические предположения тех людей в Англии, кто утверждал, что экспедиция Франклина еще на пути сюда пошла на дно в Баффиновом заливе. Милостивое провидение вняло нашей первой мольбе: у нас была теперь твердая уверенность, что Франклин дошел до этого места, не потерпев кораблекрушения или другой катастрофы.

Когда «Пайонир» медленно шел под парами через битый лед у берегов острова Бичи, гурий, воздвигнутый людьми Франклина на утесе над нами, притягивал к себе наше внимание и был темой бесконечных разговоров. Казалось, он обращался к нашим взволнованным сердцам со словами: «Идите по следам тех, кто меня поставил».

Но в дальнейшем никаких новых следов экспедиции Франклина не нашли, а с наступлением зимы закрылся сезон навигации. Флотилия капитана Остина осталась во льдах близ острова Гриффит.

11 сентября 1850 года. Теперь к нам пришла арктическая зима со всеми своими атрибутами: мраком, ветром, холодом и снегом. По слухам, руководитель американской экспедиции, убедившись, что дальнейшие успехи невозможны, собирался, следуя приказу, вернуться в Нью-Йорк. Такое решение было тем более оправданным, что американцы не подготовились к сухопутным походам и не имели соответствующего снаряжения. К зимовке в Арктике они также были подготовлены гораздо хуже нас.

Прошел сентябрь; зима и мороз безраздельно царствовали над сушей и морем. Склоны острова Гриффит и земли к северу от нас уже были покрыты снегом; виднелась лишь тоненькая ниточка воды, которая местами прерывалась. Днем было необходимо жечь костры, а долгие ночи проводить при свете свечей. Разгорались более или менее ожесточенные споры в зависимости от того, какие страдания причинял людям холод. Полнокровные люди, которым достаточно было взбежать по лестнице, чтобы согреться, требовали не жечь костры и при нулевой температуре называли погоду очаровательной, а высокие и апатичные парни жаловались на холодные сквозняки, вспоминали о судьбе сэра Хью Уиллоуби[99], ворчали на плохую вентиляцию.

Если к кораблям приближались один-два песца, тотчас начиналась охота. Высыпавшие на льдину матросы и офицеры преследовали несчастного зверя с таким ожесточением, словно прибыли на остров Гриффит специально за песцовыми шкурками. Последний из оставшихся в этих краях представителей пернатого племени — подбитая чайка-бургомистр, дрожа от холода, полузамерзшая, ежедневно приходила к нам за пищей.

В четверг 10 октября мы отправились в короткий санный поход, взяв с собой палатку и пятидневный запас продовольствия.

Три часа мы тащили тяжелые сани, пока не подошли к мысу Мартир. Отсюда повернули на запад и начали обследовать берег и соседние мысы.

Я решил прогуляться по одной из террас, проходящих вдоль подножия скал, и вдруг, к своему изумлению, обнаружил большое каменное сооружение, которое на первый взгляд походило на гурий. Я побежал к нему что было мочи, но, приблизившись, убедился, что ошибся, предположив, будто оно построено здесь людьми Франклина. Развалины имели конусообразную форму, причем верхушка конуса обвалилась. Окружность сооружения у основания была порядка 20 футов, а высота сохранившейся стены — 5 футов 6 дюймов. Строителям, судя по всему, было хорошо известно, что сводчатый купол способен выдерживать давление больших масс снега, выпадающих в этих краях. Они проявили недюжинное умение и старание при укладке плит шиферного известняка, так чтобы сооружение сохраняло коническую форму.

Мы убрали свалившиеся сверху камни, но не нашли внутри ничего, что бы вознаградило наш труд. Впрочем, судя по обилию мха, наросшего на стенах и заполнившего промежутки между плитами, из которых было сложено сооружение, я пришел к выводу, что со дня его основания прошло много лет[100].

Никакое перо не в состоянии описать безрадостное уныние октябрьского вечера в этой части полярного мира. Соседние холмы, с однообразно круглыми очертаниями, и плоские, скучные равнины были одинаковой окраски, либо призрачно белые от снега, либо испещренные бурыми полосами там, где на крутых склонах еще не успела закрепиться зимняя мантия. Острая жалость охватывала нас при виде дрожащей травинки, уже сгибающейся под холодной ледяной дланью, которая на девять долгих месяцев прижмет ее к матери-земле.

Но вот Сойер докладывает: «Пеммикан готов, сэр!» Честно говоря, особого аппетита это сообщение не вызывает: жирная масса быстро надоедает людям с нормальным вкусом и не слишком голодным. Принято считать, что она приготовляется из лучшего огузка и нутряного сала. Ее цена — 1 шиллинг 6 пенсов за фунт. Но мы все утверждали, что пеммикан делается из мяса сдохших лошадей и свечного сала. Впрочем, если эта масса была не слишком приятна на вкус, она оказалась очень питательной. После шести столовых ложек даже самый прожорливый человек воскликнет: «Стоп! Хватит!»

После еды палатку подметали, в последний раз тщательно выравнивали гальку (это мы называли «дергать перья»), а затем стлали брезент, чтобы не промокнуть, когда от нашего тепла начнет оттаивать замерзшая земля. Всем выдавались спальные мешки из одеял, чтобы можно было раздеться, соблюдая правила приличия; мокрые сапоги и куртки заменяли изголовье, затем поверх стлали волчьи полости (пусть их вонь всю жизнь преследует наших поставщиков!), и мы ложились рядом, заполняя всю палатку, одни головой, другие ногами вперед, накрываясь теми же полостями. Тут люди закуривали трубки и выпивали вечернюю порцию грога. Пока кок мыл посуду, готовил продукты для утреннего завтрака и ходил к саням, чтобы спрятать продовольствие от песцов или голодного медведя, рассказывалось много забавных историй, отпускались крепкие шутки и раздавался веселый смех. Но вот возвращается повар, запирает дверь на крючок, плотнее подтыкает полости, и теперь семеро веселых смертных, над головами которых натянут брезент, защищающий их от бушующего снаружи зимнего шторма, пытаются как-нибудь поудобнее улечься боком на камни, выбирая те, что потупее. Наконец все погружаются в сон. Какое это наслаждение, могут осознать лишь те, кому весь день приходилось тянуть тяжелые сани при температуре 30° ниже точки замерзания.

По мнению капитана Пенни, американцам не удалось выйти из пролива Барроу из-за внезапного шторма, надвинувшегося с юга вскоре после того, как их суда прошли мимо его зимней квартиры. Как выяснилось позднее, предположение Пенни оправдалось, хотя в то время мы завидовали американцам, считая, что они находятся в безопасности и ведут комфортабельную жизнь в Нью-Йорке, тогда как они дрейфовали во льдах в нескольких милях от нас[101].

Наши верхние палубы были теперь прикрыты, печки и отопительные устройства работали вовсю; лодки закрепили на льду. Все ненужное оборудование сняли с верхних палуб, чтобы можно было упражняться на нем в плохую погоду. Мачты и реи привели по возможности в порядок, установили ряды вех, обозначавших во мраке и в бураны дорогу от одного корабля к другому. Во льду сделали проруби для бесперебойного снабжения водой на случай пожара. Принимались меры для соблюдения чистоты на кораблях и личной гигиены. Так началась наша однообразная зимняя жизнь.

Поначалу людей развлекало сооружение снежных валов и домов, установка вех. Это открывало широкое поле деятельности и помогало тренировать свои навыки и изобретательность. Наши соотечественники на родине пришли бы в восторг, видя красивые и со вкусом вылепленные нами из снега скульптуры: обелиски, сфинксы, вазы, пушки и, наконец, величественную фигуру Британии, смотрящую на запад. Все это оживляло льды и заполняло досуг экипажей. Однако таких развлечений могло хватить лишь на короткое время, и, когда арктическая зима надвинулась на нас вплотную, зима, которая должна была продлиться несколько месяцев, мы все напрягали ум, чтобы изобрести занятие и развлечения для нашего маленького общества.

Театр, казино, бар, две арктические газеты (одна из них иллюстрированная), вечерние школы, общеобразовательные лекции не давали никому повода жаловаться на безделье. Певцы и музыканты упорно практиковались, пока не сколотили инструментальный оркестр и вокальный ансамбль. Певцами заделались офицеры и матросы, которые никогда раньше не пели и, возможно, никогда не запоют в будущем, если опять не окажутся в подобных условиях. Люди сами придумывали маски и шили маскарадные костюмы, причем материю из модных магазинов заменили сигнальные флаги. Благодаря неистощимой изобретательности команд удалось устроить бал-маскарад, который по разнообразию и вкусу, с каким были сделаны костюмы, мог бы выдержать сравнение с любым европейским балом.

Наши издатели тоже проявили чисто французскую изобретательность, чтобы сказать все, что хотелось, и в то же время не навлечь гнева цензоров. Расположившиеся в сторонке не очень искушенные журналисты, рукам которых привычнее была кисть для смазки дегтем, а не перо, выводили цветистые фразы, заимствуя их из старых и довольно уже потрепанных словарей. В другом месте можно было видеть людей с серьезными и напряженными лицами. Они сидели на деревянных стульях, склонившись над длинными столами, и это вызывало в памяти дни, когда мы знавали палку и розги. То была арктическая школа. Закаленные старые моряки выписывали свои каракули с таким старанием, как будто от этого зависела вся их жизнь. Временами раздавались жалобы вроде: «Черт бы побрал это перо, оно не пишет! Прошу извинить, сэр, но оно плюется!» Это вызывало дружный смех остальных школьников. Можно было видеть, как старший матрос с роскошными бакенбардами, держа в руках грифельную доску, зубрил таблицу умножения, а «грамотей», как среди нас называли наиболее успевающих учеников, ставил преподавателю такие каверзные вопросы, что тому было нелегко сохранить свое превосходство в науках.

Любование красотами природы с избытком вознаграждало нас за изоляцию от общества других людей. Ведь с высот острова Гриффит мы могли видеть только нашу флотилию, только ее мачты возвышались над проливом Барроу и бескрайними белыми просторами, отбрасывая длинные тени на ледяное поле.

Представьте, что вы находитесь у самого обрыва высокого плоскогорья, склоны которого с высоты примерно 500 футов плавно погружаются в море. Представьте себе гигантскую снежно-ледовую равнину и на ней четыре одиноких барка — песчинки на огромных просторах, — это наблюдательные посты. А далее, на горизонте, побережье острова Корнуоллис с бесчисленными бухтами и мысами то вырисовывается с поразительной четкостью, то тает в тени и мраке.

Несколько медведей, думается не больше восьми, посетили наши суда в конце 1850 года. Стоило нам завидеть несчастного зверя, как начиналось ожесточенное соревнование за обладание его шкурой. Оно было связано с немалым риском как для охотников, так и для медведя. Жертва и преследователи так безрассудно пересекали линию огня, что это вызвало бы негодование любого артиллериста из Вулиджского арсенала. Удалось убить всего одного медведя, но страх навели на всех остальных. Приведу примеры, чтобы показать опасность, которой подвергалась наша община, когда погоня за шкурами достигала апогея. Однажды двух ни в чем не повинных людей, поднявшихся на холм, чтобы осмотреть окрестность, в сумерках приняли за медведей и быстро открыли по ним оживленную, хотя, к счастью, отнюдь не меткую ружейную пальбу. В другой раз довольно почтенный человек бродил среди снежных гряд, как вдруг похолодел от ужаса, увидев выведенные на брезенте крупными буквами слова: «Осторожно! Пружинное ружье!». Вообразите его состояние. Как ему уйти? Еще один шаг — и по нему будет выпущен смертоносный заряд, втайне приготовленный для медведя. Судьба, однако, рассудила по-иному, а пружинное ружье было приказано перенести в отдаленный овраг. Его владелец ежедневно надеялся найти там убитого медведя, а я боялся обнаружить мертвого моряка. Многие из нас, грустя по оставленным дома подругам, часто уходили далеко от лагеря, чтобы побыть наедине со своей тоской.

Старик Аббот, старший на баке, об охотничьем азарте которого я уже упоминал выше, излечил меня от внезапной мании — погони за охотничьими трофеями. Как-то появилась огромная медведица с медвежонком, и три офицера тут же открыли огонь из ружей. Но выстрелил только один из трех стволов. Раненым оказался медвежонок, который вместе с матерью начал удирать к острову Гриффит. Я бросился их преследовать в сопровождении нескольких матросов. По моим пятам бежал старый Аббот и подстегивал меня, утверждая, что мы быстро нагоняем зверей. Мы действительно их нагоняли. К тому времени, когда мы подошли к острову, медведи, которые карабкались теперь с кошачьей ловкостью по крутому обрыву, были на расстоянии ружейного выстрела. Ружье все время давало осечку, а мать-медведица, казалось, была склонна спуститься и посмотреть, что это за двуногие звери ее преследуют. Я оглянулся на своих помощников, которые убежденно заявляли: «Сейчас мы ее прикончим!». Мое подкрепление состояло из старика Аббота, вооруженного ножом для снега, и нескольких, совсем не вооруженных людей, которые бросились бежать, видя, что другие побежали. Нож Аббота был всего-навсего отбитым на наковальне куском старого железа. Что же касается его лезвия, то, когда я с беспокойством осведомился, достаточно ли оно острое, мне весьма красочно ответили: «Хозяин ножа, Джон Аббот, мог бы сесть на лезвие и доехать до самого дьявола, не поранившись при этом». Я твердо убежден, что старый моряк с одним этим оружием пошел бы на г-жу Топтыгину, не боясь ее зубов и когтей. Но я запретил такой безрассудный поступок и позволил медведице улизнуть, выразив моряку благодарность.

Январь 1851 года. Мы все стали заметно бледнее, но лишь немногие сбавили в весе. Люди быстро уставали даже от совсем незначительных усилий, и аппетит у большинства ухудшился. Все мы, и офицеры и матросы, обязательно проводили по четыре часа на свежем воздухе при любой температуре и неизменно придерживались этого правила до тех пор, пока появление солнца не побудило нас к более продолжительным прогулкам.

Гораздо позднее, зимой, это было в марте, нас едва не погребли сильные бураны, следовавшие друг за другом. Сугробы доходили до крыши нашего зимнего жилища, которая возвышалась на 15 футов над палубой. Затем снег начало переносить и на подветренную сторону, и там выросли такие же сугробы. Между тем мы не могли выйти наружу и ограничились только принятием мер против обрушения нашего жилища, для чего ставили столбы и доски. Нам приходилось буквально прокапывать себе путь от корабля, и я не представляю, как бы мы смогли освободить заваленное снегом судно, если бы сама природа не пришла к нам на помощь, разломав льдину.

Это сначала грозило «Пайониру» повреждениями, так как судно, зажатое со всех сторон льдами, сидело в воде на два фута глубже, чем полагается. Мы рьяно принялись за работу, чтобы попытаться освободить судно. И вот однажды ночью меня разбудили громкие крики, одновременно прибежал старший рулевой доложить: «Судно всплывает!». В правильности этого донесения не было никакого сомнения, ибо внезапным рывком «Пайонир» оторвался от льдины, сжимавшей его натруженные бока, и немного спустя всплыл до истинной ватерлинии. Между тем окружавшая нас снежная гора опустилась до уровня льдины. Из нее первоначально образовался исключительно толстый лед, но потом, омываемый снизу струями более теплой воды, он стал не толще соседней льдины.

Прежде чем перейти к описанию приближения весны, новых занятий и интересов, которые она с собой принесла, попытаюсь дать представление о том, как проходил день в зимнем мраке.

Представьте себе нижнюю палубу и каюты, освещаемые только свечами и жировыми светильниками. Все отверстия, через которые может проникать наружный воздух, если они не могут закрываться, тщательно заделаны. Все двери сделаны двойными, чтобы не проникал сквозняк. Наступило время завтрака, и от кипящего какао на каждом обеденном столе подымается густой пар. Наряду с дыханием множества людей он заполняет междупалубное пространство дымкой и туманом. Если вы решили пойти на палубу (знайте, что только восемь шагов требуется, чтобы перейти от 50° выше нуля к —40° F), то увидите, как через одни вентиляторы поднимается столб дыма, а через другие поступает свежий воздух. С завтраком покончено, причем, судя по шуткам и веселью, он был неплохим. Натянув не себя теплую одежду, все — и офицеры и матросы — отправляются на палубу. Несколько человек остаются, чтобы убрать посуду, навести порядок, приготовить обед и удалить воду или лед, которые могли образоваться, пока мы спали, по углам и в отверстиях. Когда с этим покончено, приступают к общему осмотру. Офицеры проверяют, достаточно ли чисты матросы и в порядке ли все уголки корабля. Затем людей распускают, чтобы каждый мог приступить к своим обязанностям, которые в это суровое время года были необременительными. В основном они сводились к тому, чтобы принести повару снега для воды, последить, чтобы не замерзла прорубь в льдине, и подмести палубу. Если не было сильного ветра, можно было видеть, как моряки группами по два-три человека занимались физической зарядкой, немного отойдя от корабля. Другие в это время, прогуливаясь на подветренной стороне, беседовали о прошлом и строили планы на будущее. В полдень на обед подавали суп, консервированное мясо или солонину с консервированным картофелем. Этому угощению наши бравые моряки отдавали должное. Днем некоторое время занимались упражнениями, а вскоре наступало и время чая. Если вечер был отведен для учебы, ученики-добровольцы выполняли задание, а преподаватели занимали место за своим столом. Те, кто хотел читать, доставали книги, а занимающиеся письмом — грифельные доски. Художники рисовали при свете свечей. Карты, шахматы, шашки, беседы за вечерним стаканом грога с сигарой или трубкой во рту помогали скоротать время перед отходом ко сну.

Однообразие было нашим врагом, и мы все изощрялись в попытках убить время. Трудностей мы никаких не признавали, так как добровольно пошли на все, что переносили на зимовке, — холод, голод и опасности. Однообразие, повторяю, — вот единственное, что доставляло нам неприятности во время зимовки на острове Гриффит.

В тихие вечера начала зимы мы успешно запускали сигнальные ракеты. Доказательством их эффективности служит обмен сигналами, который происходил осенью и весной между гаванью Ассистанс и нашим отрядом, с помощью этих полезных снарядов. Между тем расстояние между нами составляло 20 миль.

Большой интерес вызывали у нас также воздушные шары как новейшее средство связи. План их использования был простым и остроумным; честь идеи применить эти шары для помощи сэру Джону Франклину, чтобы сообщать ему о местонахождении поисковых партий, принадлежит м-ру Шипперду. Делалось это так: воздушный шар с оболочкой из промасленного шелка, поднимавший в надутом состоянии груз весом около фунта, наполнялся водородом из особо прочного бочонка, куда засыпалось соответствующее количество цинковых опилок и серной кислоты. К основанию надутого воздушного шара прикрепляли кусок фитиля длиной пять футов, нижний конец которого поджигали. К этому фитилю через определенные интервалы нитками прикреплялись куски цветной бумаги и шелка, на которых печатными буквами были написаны сообщения о нашем местопребывании и намечаемых направлениях поисков. Воздушный шар быстро несло ветром, и, по мере того как фитиль сгорал, бумаги отделялись и падали на снег, где благодаря яркому цвету должны были всюду привлечь внимание, если бы им посчастливилось упасть вблизи наших бедных товарищей с «Эребуса» и «Террора».

Для связи использовали также голубей. Когда такое предложение было впервые сделано в 1850 году, многие скептически отнеслись к идее, что птица сможет принести пользу в нашем деле. Наша экспедиция не взяла ни одного голубя, но на «Феликсе» у сэра Джона Росса было две пары голубей. Должен сознаться, что и я присоединился к тем, кто смеялся над бедными птичками при виде их наполовину вылинявшего оперения, когда голубей предложили пустить с острова Бичи до Эйра в Шотландии, причем часть пути им предстояло проделать на воздушном шаре. Как бы то ни было, такой опыт решили сделать, если память мне не изменяет, 6 октября 1850 года из гавани Ассистанс. Две птицы с солидным грузом сообщений и записок от семейных моряков были посажены в корзину, которую прикрепили к воздушному шару так, чтобы по сгорании определенной части фитиля почтовые голуби могли подняться в воздух и начать полет. В это утро дул свежий северо-западный ветер и температура была ниже нуля.

Когда мы, находясь во флотилии у острова Гриффит, узнали об этом способе отправки почты, большинство считало, что голуби погибнут от мороза. Но мы ошиблись: примерно через 120 часов одна из этих птиц, по свидетельству ее бывшей хозяйки, прилетела прямо на ту голубятню в Эйре, где она вывелась. Этот замечательный перелет на расстояние 3000 миль оказался самым продолжительным из всех зарегистрированных ранее.

И, наконец, мы осуществили, думается, скорее для развлечения, чем рассчитывая на пользу, замысел участников экспедиции сэра Джемса Росса во время зимовки в гавани Леопольд в 1848/49 году надевать песцам, попавшим в капканы, ошейники с вшитыми в них записками, а затем выпускать зверьков на волю. С наших кораблей было выпущено несколько песцов с записками или сообщениями, но, честно говоря, боюсь, что во многих случаях уже на следующую ночь бедный «почтальон» попадал в другую ловушку, откуда его доставали и убивали. А затем, сняв шкуру, прятали ее в сундук в надежде, что со временем она будет красоваться на какой-нибудь очаровательной Дульцинее. Я был младшим офицером, и меня посвятили в эту тайну, иначе я бы, как и другие, считал, что исчезновение песцов с ошейниками означает выполнение ими своей почетной миссии. Чтобы представить убийство «почтальона» в истинном свете, заметим следующее: эти зверьки, испытав раз радушный прием на кораблях или поблизости от них, редко удовлетворялись ничего не дающей им честью таскать медный ошейник и возвращались к судам, где их снова и снова ловили. Ввели строгие правила для охраны песцов, например было запрещено убивать зверьков, попавших в ловушку. Понятно, что после этого запрета не было ни одного случая, чтобы песца брали живым: все они оказывались по непонятной причине мертвы, кроме некоторых особо жалких экземпляров, мех которых не имел никакой цены. В этом случае песцу сохраняли жизнь, но лишь для того, чтобы ее остаток он таскал на себе записку в медном ошейнике или же медленно умирал в неволе, ибо его собирались переправить в Англию в зверинец лорда Дерби.

Отбытие «почтальона» было довольно забавной сценой. Все моряки от капитана до кока гнали песца, который, до полусмерти запуганный, не знал, куда ему бежать. С одного корабля на другой доносились громкие возгласы и смех, по мере того как число преследователей песца увеличивалось, а те, кто бежать не мог, взбирались на ближайший торос и кричали: «Ату!».

7 февраля 1851 года. Громоподобный голос боцмана «Резольюта» возвестил, что с марса видно солнце, и на всех кораблях люди забрались на ванты, чтобы поймать первый проблеск возвращающегося дня. Солнце не радовало нас своим появлением уже 96 дней, и теперь его возвращение вдохнуло новую жизнь в уставших от долгой ночи людей. Целый час мы наслаждались видом огненной сферы, освещавшей весь мир, но не согревавшей нас. Действительно, мороз усилился, и самая низкая температура, самая суровая погода пришлись как раз на март.

С появлением солнца ускорилась подготовка к весенним санным походам.

Все начали «закаляться» к предстоящим трудам. Ежедневно можно было видеть, как самые ретивые из нас пускались на разнообразные эксперименты. Из своего таким тяжелым трудом зарабатываемого жалованья некоторые матросы приобретали и изготовляли паруса особого покроя для своих саней, а другие после окончания «рабочих часов» мастерили фляги, велосипеды, кастрюли. Поистине никто не жалел ни трудов, ни стараний. Офицеры и матросы соревновались друг с другом.

Сани были изготовлены на Вулиджской верфи из прочного и хорошо выдержанного дерева. У них были железные подполозья. Поперечины или рейки соединяли полозья, образуя дно, на которое клали грузы. По четырем углам саней в гнезда были вставлены легкие железные стойки для лодки, чтобы санная команда в случае необходимости могла переправиться через водную преграду. Лодка предназначалась также для того, чтобы положенные в нее продукты и одежда оставались сухими.

Вот суточная норма продовольствия на человека для санных партий, установленная капитаном Остином:

Пеммикан 1 фунт

Отварная свинина 6 унций

Сухари 12 унций

Ром, концентрат ¾ джила[102]

Табак ½ унции

Порошок сухарный 1 унция

Чай и сахар ¾ унции

Шоколад и сахар (поочередно через день) 1 ¾ унции

Лимонный сок (десятидневная норма) ½ унции

Для приготовления пищи на партию в семь человек отпускались: одна пинта один джил винного спирта или один фунт восемь унций жира в день.

Простой подсчет показал, что на одни сани можно погрузить максимум 40-дневный запас продовольствия. Если в среднем проходить по 10 миль в день, это позволяло каждому санному отряду с учетом обратного пути исследовать 200 миль береговой линии.

Для поисков было снаряжено 15 саней и откомандировано 105 офицеров и матросов. В тихий день 12 апреля при температуре около 50° ниже точки замерзания разыгрались оживленные и веселые сценки; сани вывели на смотр перед выходом на старт.

Торжественность минуты беспрерывно нарушали выходки собак, предоставленных в наше распоряжение капитаном Пенни. Они повсюду носились со своими маленькими санками, запутывались, выли, призывая на помощь, и сновали между ногами матросов, отчего те под общий смех падали в снег.

На пункте сбора был подан завтрак, всех нас осмотрели, одобрили, приказали построиться и обратились к нам с речью, которая, как мы позднее отметили, значительно подняла наше настроение.

Назавтра, в два часа утра, мы подошли к высокому торосистому льду. В надежде, что вечером погода прояснится, было приказано остановиться и разбить палатки. Мы выбрали самые ровные места и надежно закрепили семь саней отряда. Приготовили чай и, подсушившись, все улеглись в спальные мешки в палатках, трепетавших под ветром, мечтая о хорошей погоде и о том, как мы найдем сэра Джона Франклина.

Вечером по-прежнему стоял туман, густой, как гороховый суп, и нам в лицо дул ветер, при котором на судах приходится дважды рифить марсель. Но задерживаться было нельзя, и мы, подкрепившись шоколадом с сухарями, снова пустились в путь. Пробираясь к мысу Уокер, приходилось штурмовать торосы. В неведении было наше счастье. Мы понимали одно: надо идти вперед и только вперед, преодолевая любые препятствия. Свежие, бодрые и сильные, преодолевали мы одну за другой гряды торосов. Если бы они лучше просматривались и будь погода более ясной, мы, возможно, так не пошли бы.

После тяжелого ночного похода все препятствия были преодолены, и перед нами простиралось ровное ледяное поле, дугой подходившее к подножию мыса Уокер. Но тут возникли новые трудности. Ровная местность, без торосов и скал, не позволяла ориентироваться в туманную погоду, которую принес южный ветер. Вообразите себе, дорогой читатель, сероватую дымку, обильный снегопад, неизменный встречный ветер. Как тут найти прямую дорогу, если лед и небо одного цвета? Лучшим нашим помощником оказался ручной флюгер, ведь нельзя же было все время держать компас в руке; офицеры шли цепочкой, чтобы не терять друг друга из виду, а за ними тащились сани. Санные команды вскоре пришли к выводу, что легче всего идти и равномерно распределять нагрузку удается, когда следуешь за головной партией. На долю этой партии выпала дополнительная обязанность — прокладывать путь по снегу и, напрягая зрение, следить за офицерами. Поэтому головные сани менялись через каждые полчаса.

Мы шли ночью, чтобы не видеть блеска снега и избежать снежной слепоты. Впрочем, в то раннее время года мы больше всего страдали от холода, ибо люди находились на воздухе в самую холодную часть суток. С 15 до 19 апреля погода не менялась: ветер упорно дул нам в лицо, слепил буран, и приходилось пробиваться через высокие сугробы. Нас подбадривало только повышение температуры, ибо мы льстили себя надеждой, что это завершится наступлением лета. То была роковая ошибка, за которую нам впоследствии пришлось поплатиться.

Пасхальное воскресенье было хмурым; ветер стал меняться на северный, и появились все признаки надвигающегося ненастья. Ставя на сани паруса и бумажные змеи, когда дул попутный ветер, наш отряд устремился к мысу Уокер, который иногда уже виднелся за сугробами. Быстрый темп похода, обеспечиваемый парусами, довел нас всех до испарины, особенно матросов. Они выглядели так, будто шли под лучами тропического солнца, а не полярной ночью.

В часы сна теперь приходилось плотнее закутываться в меховые полости и прикрывать вход в палатки. Температура падала, и бедный кок с тоской на лице сообщил нам, что, когда он готовил завтрак, ртуть в термометре упала ниже нуля. Труднее, чем обычно, было теперь надевать промерзшие сапоги, носки и одежду. А при выходе из палатки люди обнаруживали, что вся их насквозь пропотевшая одежда немедленно затвердевала. Единственное спасение заключалось теперь в том, чтобы идти как можно быстрее. Мы быстрехонько свертывали палатки, и сани опять двигались вперед. Ветер быстро сменился на северо-западный, и в ночь на пасхальный понедельник мороз крепчал с ужасающей быстротой… Великолепное сочетание гало, обычных для этих краев, озаряло небосвод на севере, и бесчисленное множество ложных солнц, пламенея яркими красками, казалось, смеялось над мытарствами наших славных моряков… Отвернув лицо от ветра и пригибаясь, люди напрягали все свои силы, чтобы скорее дойти до суши в чаянии найти там более надежное убежище от пронизывающего ветра, чем здесь, на голой льдине. Каждая минута приносила новые обморожения. Пострадавший отбегал от саней, чтобы восстановить кровообращение на обмороженном участке (обычно на лице), а затем поспешно возвращался на свое место. Со всех сторон доносились вопросы: «Ну, как ноги?» — на что чаще всего следовал ответ: «Надеюсь, в порядке, но с тех пор, как надел сапоги, я их не чувствую».

Мы сделали остановку, чтобы сменить кожаные сапоги. Мы захватили их с собой в теплую погоду, но теперь носить их было небезопасно. Наконец мы достигли нагромождения льда у скал мыса Уокер. Мы так намерзлись и изголодались, что эти глыбы льдов высотой не менее 50 футов могли бы стать непреодолимой преградой. Но нам все же удалось перетащить через них сани и сделать это как раз вовремя. Северо-западный ветер обрушился на нас с такой силой, как будто был возмущен вторжением людей в его владения.

Поспешно разбив палатки, мы тут же стали снимать сапоги, чтобы проверить, не обморозили ли мы ноги. В порядке они или нет, можно было выяснить, лишь посмотрев на ноги, ибо мы уже давно перестали их чувствовать. Не скоро забуду, как больно мне было слышать восклицание одного отважного моряка из нашей партии, старшего на санях: «Обе ноги пропали, сэр!». И действительно, его ноги стали белыми, твердыми, как лед, и такими же холодными. Когда мы с беспокойством прикладывали теплые руки к его отмороженным ногам, они тут же поглощали наше тепло и похолодевшие руки приходилось как можно скорее отогревать. Когда кровообращение начало восстанавливаться, бедняга, должно быть, испытывал невыносимые страдания. Несколько часов спустя на отмороженных ногах образовались большие пузыри, как будто их ошпарили кипятком.

Нам и так было тесно в палатке, а теперь положение ухудшилось еще и тем, что среди нас находился больной. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Оставалось только сжаться в комочек, стараясь занять как можно меньше места и думать о чем угодно, только не о пронизывавшем до костей холоде.

Я не собираюсь давать здесь подробное описание деятельности южного санного отряда. Хочу лишь рассказать о тех событиях, которые позволят читателю понять, с чем сопряжены подобного рода арктические походы. Я не буду также подробно комментировать эти события, отсылая тех, кто интересуется деталями, к голубым книгам адмиралтейства. Там подробно рассказывается о том, что мы ели, пили, как спали и передвигались.

С каждой пройденной милей мы все тверже убеждались в том, что корабли смогут подходить к этому берегу лишь при исключительно благоприятных условиях, какие наблюдались крайне редко, ибо припай здесь, судя по всему, накопился за много лет. Затем мы попали в район, где лед был еще старее; и там неровности на поверхности, образовавшиеся из-за зимних снегопадов и летних оттепелей, казались непрерывным чередованием холмов и долин. Здесь наши люди шли с неослабевающей энергией, то поднимаясь по крутым склонам, то пересекая маленькие овражки, где глубоко проваливались в рыхлый снег. Это отягощало и без того трудное продвижение. Чтобы избавиться от такого льда, по которому идти сколько-нибудь продолжительное время было совершенно невозможно, мы направились к суше. Лучше уже следовать вдоль берега по глубокому снегу, чем так мучиться на ледяном поле.

Все же за последние сутки нашего продвижения по торосам мы пострадали. Небывало ясный вечер заставил нас в полную силу ощутить последствия отражения яркого солнечного света от чистого снега. Болезненные ощущения, к которым это приводит, может представить себе лишь тот, кто их испытал. Все вокруг было ослепительно-белым, искрящимся и сверкающим. Тщетно взгляд переходил от земли к небесам, отыскивая, на чем бы отдохнуть глазу, — нигде не было ни облачка, ни тени. Не встречая никаких преград, солнце изливало свой беспощадно яркий свет на землю сквозь спокойный и прохладный воздух, и свет бил нам прямо в лицо, что еще усиливало тяжелые последствия.

В тот вечер некоторые стали жаловаться на тупую боль в глазах, а наутро быстро наступила слепота. По собственному опыту я знаю, как начинаешь волноваться, чувствуя полную беспомощность и понимая, что превращаешься в обузу для тех, у кого и так хватает забот и хлопот. Постепенно какая-то пленка застилает все вокруг, предметы приобретают все более расплывчатые очертания, и вот наступает абсолютная темнота, причем испытываешь ужас при малейшем проблеске солнечного света.

Сильнейший шторм, свирепствовавший 36 часов подряд, не позволил продолжить путь, и 1 мая мы подсчитали, что у нас страдают снежной слепотой или испытывают другие недомогания 18 человек. Это немалая часть от общего числа 30 человек. Болеть где бы то ни было — невесело, но находиться при этом в таком госпитале, как наша палатка, еще хуже. Температура не поднималась выше —18° F, койку заменял снег, выдыхаемый пар превращался в изморозь, которая проникала даже под нательное белье (такую изморозь мы прозвали «цирюльником»). Чтобы утолить возникающую при лихорадке жажду, надо было ждать, пока растопят снегу. Все это требовало немалой выдержки от больных. По счастью, снежная слепота продолжается недолго и мы выздоровели так же внезапно, как и заболели. Шторм бесновался и неистовствовал, пока наконец не выдохся. Все стало тихо и спокойно, и мы опять потащились вперед, оставив последние вспомогательные сани 6 мая.

Именно во время этой неблагодарной работы с особой силой проявились замечательные качества наших людей. Нас осталось всего три офицера в отряде: капитан Омманни, м-р Уэбб и я, — поэтому нам много времени пришлось проводить непосредственно в обществе матросов. И я убежден, что выскажу здесь общее мнение офицеров: наше тесное общение с командой привело к тому, что у нас сложилось самое высокое мнение о характере и непреклонном духе наших матросов. Им выпал на долю тяжкий труд, нам — честь проявления инициативы, а нашему начальнику — награда. И все же никто не мог превзойти матросов по бодрости и уверенности в успехе. Славные ребята! Когда мы выражали им сочувствие, они с улыбкой отвечали, что способны выдержать и побольше. Они называли холод «Джеком-Морозом» и говорили о нем, как о живом, ощутимом враге, с которым готовы помериться силами, не сомневаясь в победе. Голодные, они смеялись, мечтая о будущих пирушках, и отпускали крепкие словечки, вспоминая былые забавы. Часто, стоя на вершине тороса и всматриваясь вдаль, не покажутся ли те, кого мы ищем, я слышал громкий голос, подбадривавший санную команду: «Шагай, ребята, шагай! Они (сани) чуть не сами идут! Вон там, за мысом, уже видны мачты «Эребуса». Шагай, ребята, шагай!».

Выпадали на нашу долю и веселые минуты, и их было немало, несмотря на холод и усталость. Мы испытывали нравственное удовлетворение после тяжелых трудов, когда, поев пеммикана, закутавшись в сделанный из полостей спальный мешок, получив от кока и выпив полджила грогу, завязывали беседу. Она затягивалась иногда на час, и тогда, думается, в палатке было больше веселья, чем в иных дворцах. Люди не скупились на остроумные шутки и колкие замечания, так что бока болели от смеха. Помнится анекдот о том, как старый морской волк советовал молодому матросу, чтобы он не старался быть кем-нибудь выше рядового. С философской мудростью он рассуждал примерно так: «Видишь ли, пока ты простой матрос, тебе не о чем думать; есть старшины, офицеры, капитаны и адмиралы, которым платят за то, чтобы за тобой смотреть и о тебе заботиться».

17 мая сани «Релайанс» и «Тру Блю» расстались, располагая таким запасом провианта, чтобы идти вперед еще пять дней. Капитан Омманни великодушно разрешил мне, своему подчиненному, начать поиски в западном направлении, а сам пошел вдоль пролива на юг, где убедился, что тот заканчивается тупиком[103]. Я прошел примерно 50 миль и, обнаружив, что берег отклоняется к югу, попытался подвинуться на запад через ледяное поле. Сани были легкими, ибо продуктов мы взяли всего на десять дней, а люди уже привыкли к своей тяжелой работе. Но я заметил, что стяжки саней испытывали сильное напряжение, дерево, железо и веревки не могли долго выдержать. Между тем с каждым футом продвигаться было все труднее. Тогда я решил отказаться от продолжения похода; мы находились почти в 300 милях от корабля, и поломка саней могла бы привести к роковым последствиям, если не к гибели моей партии.

Обратный путь был легким, ибо сани наполовину опустели. Форсированными маршами нам удавалось за один день пройти столько, сколько полагалось за два; при этом соответственно выдавался двойной паек.

Наконец на горизонте показался остров Гриффит. Покрыв еще 25 миль мы подошли к острову, а затем, с трудом волоча сани по уже начавшему таять снегу, 12 июня добрались до наших кораблей, пройдя за 58 дней 500 миль по прямой.

Лед вокруг кораблей был залит водой от тающего снега, причем в некоторых местах ее глубина достигала четырех футов. Вода уже быстро растекалась во всех направлениях, когда наконец появились сани отсутствовавшего ровно 80 дней лейтенанта Мак-Клинтока — «Персивиренс». Он побывал в Уинтер-Харборе на острове Мелвилл и посетил все места, известные отряду Парри, но никаких следов Франклина не обнаружил. Мак-Клинток захватил с собой убедительные доказательства поразительного изобилия животного мира в этом отдаленном районе — кожи и головы мускусных быков. Мясо этих животных позволило ему доставить свой отряд на корабли в прекрасном состоянии.

Лейтенанту Мак-Клинтоку по праву принадлежало первенство. За 80 дней он прошел 800 миль, и мы от всего сердца поздравили его с успехом.

Все восточные поисковые группы вернулись в свои английские порты летом 1851 года, ничего не сделав для разгадки тайны исчезновения Франклина, кроме того, что нашли место его зимовки на острове Бичи. Однако на западе Коллинсон и Мак-Клур остались зимовать во льдах и добились некоторых примечательных результатов.

Продвигаясь к югу и востоку, Коллинсон прошел по проливам между материком и прибрежными островами до самого залива Кембридж. Ему не хватило нескольких сотен миль, чтобы доказать наличие Северо-западного прохода в этих более южных водах. После трех зимовок во льдах Коллинсону удалось наконец выйти на чистую воду и направиться на запад, домой.

Тем временем Мак-Клур продвигался дальше на север, следуя проливом Принца Уэльского (между островами Банкс и Виктория), пока его не остановили льды у самого пролива Мелвилл. Здесь его корабль «Инвестигейтор» попал в ледовый плен, как и «Виктория Росса, оказавшийся в гибельных тисках гавани Виктории. Убедившись, что ему не удастся освободить свой корабль изо льдов, Мак-Клур весной 1852 года предпринял санный поход, решившись на эту отчаянную попытку в надежде получить помощь. Он добрался до Уинтер-Харбора на острове Мелвилл (этот остров впервые достигли суда Парри в 1819 году с востока и вторично посетил Мак-Клинток на санях в 1851 году), но никаких следов людей там не обнаружил. Мак-Клур не знал, что вся восточная армада уже возвратилась в Англию, и это помогло ему сохранить душевное спокойствие. Но если Мак-Клур и не нашел помощи, у него по крайней мере было то слабое утешение, что он установил существование Северо-западного прохода, правда постоянно забитого льдами и непроходимого для судов того времени. Оставив записку в Уинтер-Харборе, Мак-Клур вернулся на корабль и провел еще одну зиму во льдах со своим страдавшим от цинги экипажем. Все они, несомненно, погибли бы на следующий год, если бы не нашли записку, оставленную капитаном в Уинтер-Харборе.

Так завершился самый грозный единовременный штурм, которому когда-либо подвергались арктические льды. Моряки получили много сведений — об Арктическом архипелаге, но ничего не узнали о судьбе Франклина. Основная причина этой неудачи заключалась в том, что адмиралтейство с необъяснимым тупоумием отказывалось принять во внимание свои первоначальные приказания Франклину. Распорядившись, чтобы тот искал проход к югу от пролива Ланкастер, адмиралтейство затем приказало поисковым экспедициям сосредоточить свою деятельность в самом этом проливе и в водах к северу от него. Нелепые инструкции адмиралтейства в сочетании с тяжелыми ледовыми условиями 1850 года, помешавшими спасательным судам пройти дальше острова Корнуоллис, фактически предрешили провал экспедиции.

В 1860 году интерес к Северо-западному проходу почти угас. Хотя теперь стало известно, что, вероятно, имеется два пути, оба они были непроходимы для парусных или паровых судов тех времен. Ослаблению интереса способствовало и то, что большая часть самых важных «белых пятен» на картах Американской Арктики теперь была заполнена, а тайна Франклина разгадана — по крайней мере в общих чертах.

Теперь стимулом для предстоящих арктических путешествий стало одно из самых старых стремлений, заставлявшее посылать суда во льды еще в XVI веке, а именно стремление достичь Северного полюса.

Это оказалось делом чрезвычайно трудным, история открытия Северного полюса изобилует трагедиями и грубейшими ошибками, тщетным героизмом, величайшим мужеством, обманами и бедствиями.

Однако не только желание первым стать на льдину на 90-й параллели притягивало людей к Северу, хотя к этому и стремилось большинство арктических исследователей. Нашелся все же человек, который чутко прислушивался к известиям о поисках Франклина. Это был Чарлз Френсис Холл, американец с неясной биографией. Он был, между прочим, подмастерьем кузнеца и издателем дешевой газетки. У Холла была склонность к мистицизму, и с ним случались галлюцинации. Во время одной из них его охватил почти религиозный порыв продолжить уже прекращенные поиски оставшихся в живых участников экспедиции Франклина.

Средства, которые он в конце концов получил для этой цели, были такими скудными, что их едва хватило на покупку маленького беспалубного суденышка и самых скудных запасов продовольствия. Достаточно сказать, что основным продуктом были свиные шкварки, подаренные Холлу каким-то другом из Цинциннати. Чтобы как-то попасть на Север, Холл попросил, чтобы его бесплатно перевез из Новой Англии китобой, который держал путь к восточному побережью Баффиновой Земли.

Восточная часть Баффиновой Земли находилась далеко от того места, где разыгралась трагедия Франклина, и путь туда был труден, но Холла это не смущало. Весной 1860 года он поднялся на китобойное судно «Джордж Генри»[117] в Нью-Бедфорде, решив сойти с него, когда достигнет берега Баффиновой Земли, а затем добраться на своем беспалубном суденышке до острова Кинг-Вильям. Это был дикий, фантастический план, но ведь и сам Холл был фантастом.

Дело кончилось тем, что маленькое судно энтузиаста разбилось вскоре после того, как «Джордж Генри» достиг Баффиновой Земли. Это внезапное крушение всех замыслов не рассеяло мечты Холла. Он сразу же приступил к разработке нового плана, которому было суждено привести к раскрытию большинства фактов о судьбе людей Франклина после того, как они оставили корабли. Но все это было делом будущего, а пока Холлу предстояло провести два года на Баффиновой Земле, и он не хотел зря терять это время. Он, видимо, интуитивно осознал основной принцип, ускользнувший от внимания большинства его предшественников, — успеха в Арктике может добиться только тот исследователь, который сумеет перевоплотиться и жить единой жизнью с этим краем, а для этого нужно знать страну, ее животный мир и людей. И Холл обратился непосредственно к чистому источнику такой информации, которым до него почти все белые в Арктике высокомерно пренебрегали, — к эскимосам. Этот мечтатель направился к аборигенам и стал первым белым, который сознательно решил вести в течение продолжительного времени тот же образ жизни, который приняли эскимосы.

Приведенные ниже отрывки из его книги дают представление о двух диаметрально противоположных попытках победить суровую Арктику. Один из этих отрывков — душераздирающее повествование о судьбе горстки белых людей, цеплявшихся за традиционные принципы, которые преобладали до Мак-Клинтока и гласили, что надо оставаться в Арктике чужестранцами, а другой — рассказ об опыте Холла, впервые применившего совершенно иной подход к проблеме выживания в этих краях.

Вторник, 7 августа 1860 года. После обеда я залез в один из вельботов, подвешенных к борту судна, и принялся рассматривать горный ландшафт Баффиновой Земли, вдоль которой мы шли. Глядя на восток, я заметил странного вида черный парус и обратил на него внимание капитана и помощника. Но и они не могли понять, что это такое. В конечном счете согласились на том, что к нам приближается вельбот с окрашенными в темный цвет парусами.

Прошло еще несколько минут, и чужая лодка подошла достаточно близко к нам, чтобы заметить, что в ней сидят только белые люди. Всего их было девять человек. Как только лодка поравнялась с кораблем, капитан Бадингтон спросил, кто они такие, на что рулевой быстро ответил: «Команда с «Энселл Гиббс» из Нью-Бедфорда».

Тотчас же на них посыпался град вопросов: сколько кораблей в заливе Камберленд, как идет китобойный промысел и т. п., ибо, по нашим предположениям, «Энселл Гиббс» должен был находиться в этом заливе. «Вы беглецы, не правда ли?» — задали мы им последний вопрос. И ответ не замедлил последовать: «Да, это так». Затем они рассказали, что бежали из Кингнайта в проливе Камберленд 2 августа и, следовательно, менее чем за три дня прошли 250 миль до места нашей встречи.

Причинами, побудившими их дезертировать с корабля, были, по их словам, «грубое обращение» и «скверная пища». Решив во что бы то ни стало бежать в Соединенные Штаты при первом удобном случае, они выполнили это намерение, забрав вельбот, печку «чудо», два ружья с огнеприпасами, немного провизии, несколько одеял и ряд мелких предметов. И это для плавания по бурному морю, нередко заполненному льдинами, вдоль неприступного побережья, когда им предстояло покрыть примерно 1500 миль!

После того как капитан Бадингтон задал им несколько вопросов, главарь этих несчастных беглецов скромно попросил немного пищи, так как все они были очень голодны. На это капитан немедленно ответил: «Идите сюда и ешьте». Сначала бедняги заколебались, боясь ареста, но голод взял верх над их опасениями, и, привязав лодку, они поднялись на судно и как голодные волки набросились на солонину и сухари. Никогда еще я не видел, чтобы люди ели с такой жадностью и наслаждением. Для них это был пир, ибо за весь вчерашний день они съели по полсухаря и одну маленькую утку на всех.

Я убедился, что ничто не изменит их решение продолжить свое опасное плавание. Они собирались идти к фактории Йорк в Гудзоновом заливе, но, когда я показал им карту и путь к острову Резольюшен, а оттуда через Гудзонов пролив к Лабрадору, моряки решили идти этим курсом в надежде, что их подберут рыбаки. Капитан добросердечно дал им немного говядины и солонины, пороха и пуль, а также карту. К этому я от себя добавил немного огнеприпасов и пистонов.

Беглецы пробыли у нас около двух часов, а затем решили не оставаться у нас на ночь и продолжать свой путь. Возможно, они все еще боялись, что их арестуют. Сев в лодку и горячо поблагодарив нас, они отправились в свое опасное плавание. Я следил за ними, пока гребцы, налегая на весла, постепенно не исчезли из виду.

Перед тем как перейти к другому, хочется рассказать о продолжении этой необычайной истории. Осенью 1862 года, находясь в Сент-Джонсе (Ньюфаундленд) по пути на родину, я узнал следующие подробности.

Некий капитан Натан Норман, занимающийся какими-то делами на Лабрадоре и выполняющий обязанности мирового судьи, повстречался с теми, которым удалось выжить после этого плавания, и, выслушав их рассказ, потребовал, чтобы они дали свои показания в письменном виде. Тогда один из беглецов написал объяснение, оригинал которого находится у меня.

В последнюю треть XIX века исследовательские плавания в ледовитые моря арктического архипелага опять прерываются. Хотя в то время уже было известно, что Северо-западный проход действительно существует, дорогая цена, которая была уплачена за это знание, охладила порыв людей к осуществлению вековой мечты пройти этим проходом на запад. Те, кто еще отваживался попытать счастья в Арктике, стремился к иным целям. В течение 50 лет главным магнитом, притягивающим людей на Север, был сам полюс. Достижение этой цели не было непосредственно связано с победами, одержанными кораблями в борьбе со льдами. Оно скорее зависело от качеств людей, совершавших пешие походы по льду. Вот почему борьба кораблей со льдом стала относительно менее активной, по крайней мере в исследовательских целях.

Только китобои все еще не складывали оружия. Когда пар заменил паруса, особенно расширили свою сферу деятельности шотландские китобои. Они не только бороздили весь Баффинов залив, но и проливы Смит, Джонс, Ланкастер — на запад до острова Мелвилл, а также проливы Принс-Риджент и Веллингтон. Тем временем американские китобои промышляли в Гудзоновом заливе, зимуя на острове Марбл, где цинга косила их десятками и где их кости покоятся рядом с останками капитана Найта. Корабли и люди, занимавшиеся китобойным промыслом, по-прежнему отправлялись в ледовое море с беспечной отвагой и по-прежнему дорого за это расплачивались. Более 60 крупных паровых китобойных судов вышли в Арктику из Данди и Питерхеда за последнюю четверть XIX века, и 53 из них погибли во льдах до начала XX века.

В 1893 году было предпринято новое, не имевшее себе равных плавание. В этом году молодой норвежец Фритьоф Нансен применил к проблемам ледового судоходства те же принципы, которыми руководствовался Холл при сухопутных походах в Арктику и решении задачи выживания в этих краях. Усвоив принцип Холла, что изобретательность и действия, сообразующиеся с условиями Арктики, обеспечивают успех там, где ничего не добьешься силой, Нансен сконструировал одно из самых необычных маленьких судов, когда-либо спускавшихся на воду. Свое судно он назвал «Фрамом», а весь секрет конструкции сводился к единой цели: обмануть полярный пак и уцелеть, проникнув в самое сердце неприступного ледового континента.

Не превышая сотни футов в длину, но широкий, как страдающая водянкой старуха, «Фрам» должен был победить не агрессивностью, а способностью выскальзывать. Судно было сконструировано таким образом, чтобы никакие сжатия не могли раздавить его яйцевидный корпус и льды только выжимали бы судно кверху. Поразительный план Нансена сводился к следующему: преднамеренно подвести «Фрам» к кромке полярного пака, пока он не окажется полностью во власти льдов, а затем предоставить арктическим течениям делать свое дело, то есть перенести судно, неподвижное в своей ледяной колыбели, через навеки замерзшее море, не покоренное еще ни одним кораблем.

С экипажем из 17 человек «Фрам» в ноябре 1893 года вошел во льды вблизи Новосибирских островов и, отдавшись в руки старого врага, дрейфовал в его тисках до августа 1896 года, пока лед в конце концов не отпустил его неподалеку от Шпицбергена. За время дрейфа судно пересекло почти четверть плавучего континента и в одном пункте не дошло лишь 350 миль до полюса.

Значение этой победы оценил соотечественник Нансена — молодой норвежец Руаль Амундсен. Через семь лет после благополучного возвращения «Фрама» Амундсен приступил к решению задачи, направленной на осуществление древней мечты европейцев пройти на запад по полярным морям. Амундсен руководствовался принципами Холла и Нансена о необходимости пойти на уступки первозданному защитнику Арктики.

Суденышко Амундсена «Йоа», использовавшееся ранее в промысле сельди, разумеется, не обладало никакими качествами, которые позволили бы ему вступить в открытую борьбу со льдами. «Йоа» к тому времени, когда ее купил Амундсен, достигла уже 30-летнего возраста. Правда, ее шпангоуты и обшивка были такими же прочными, как при первом спуске на воду. Движущей силой на судне были только паруса и слабенький мотор в 13 лошадиных сил. Однако, подобно «Фраму», «Йоа» отличалась выпуклыми обводами и при сжатии могла выскользнуть из ледяных тисков. Малые размеры «Йоа» позволяли рассчитывать на то, что она избежит ловушки и выскользнет на поверхность при нажиме льдов.

«Йоа» вышла из Норвегии в июне 1903 года, и ей потребовалось менее трех месяцев, чтобы благополучно бросить якорь в маленькой гавани на южном берегу острова Кинг-Вильям, совсем близко от того места, где обреченные люди Франклина пересекали пролив Симпсон. И там, где не сумели пройти крупные морские экспедиции первой половины XIX века, располагавшие огромными людскими ресурсами и целыми флотилиями, удалось проскользнуть маленькому суденышку Амундсена, которое с почти смехотворной легкостью преодолело ледяные преграды. Правда, фортуна улыбнулась Амундсену: ледовая обстановка в 1903 году сложилась для него удачно. Но истинный секрет успехов норвежца заключался в освоении им наследия Нансена и Холла, которые показали, как надо, уступая стихиям, уклоняться от их лобовых атак.

«Йоа» провела в арктической гавани два года, пока Амундсен и шестеро его товарищей занимались изучением земного магнетизма и санными походами. Но летом 1905 года она опять пошла на запад под парусами, прокладывая себе путь между островом Виктория и континентальной Канадой.

8 августа, в 8 часов утра, «Йоа» была у острова Банкс, когда вахтенный вдруг увидел впереди парус. «Йоа» подошла к незнакомцу, который оказался американским китобойным судном, добравшимся сюда из Тихого океана через Берингов пролив.

Амундсен, находившийся в кабине внизу, услышал возглас: «Вижу корабль!» и тотчас понял, что его маленькое суденышко осуществило мечту, окрылявшую арктических мореплавателей четыре столетия: «Йоа» прошла западным морским путем.

Тем временем «Фрам» под командой Отто Свердрупа, который был капитаном этого судна во время ледового дрейфа Нансена, внес свою лепту в скандинавский tour de force[123] в арктических водах. В 1898 году Свердруп провел «Фрам» через пролив Смит в бассейн Кейна. Затем, используя этот бассейн в качестве плавучей базы, он исследовал большую часть острова Элсмира и весь архипелаг, которому присвоено его имя, самый близкий к Северному полюсу. За четыре года Свердруп, используя опыт Холла, обошел 150 тысяч квадратных миль и нанес на карту эту последнюю крупную территорию Северной Америки, остававшуюся еще не исследованной[124].

В последнем десятилетии на стыке двух веков ведущую роль в арктических плаваниях выполняли норвежские моряки. Они взяли на себя эту роль по праву, ибо ровно 900 лет назад их предки-норманны, располагая судами несколько меньших размеров, чем «Фрам» или «Йоа», были первыми европейцами, пересекшими северо-западные моря и вклинившимися в оборонительные барьеры льдов. И норманны тоже одерживали свои победы над ледовыми бастионами, не ввязываясь в открытый бой.

О Мартине Фробишере:

Richard Hakluyt, The Principall Navigations, Voiages and Discoveries of the English Nation, London, 1589.

О Генри Гудзоне, Девисе, Баффине и Байлоте:

Т. Rundall, Narratives of Voyages toward the North-West, London, 1849.

О Йенсе Мунке:

С. С. A. Gosch, Danish Arctic Explorations, 1605 to 1620, vol. II, London, 1897.

О Томасе Джемсе:

«Strange and Dangerous Voyage of Captaine Thomas James», London, 1633.

О сьёре де Ла-Потери:

«Letters of La Potherie», J. B. Tyrell, Documents Relating to the Early History of Hudson Bay, Toronto, 1931.

О Джемсе Найте:

Samuel Hearne, A Journey from the Prince of Wales’s Fort in Hudson Bay to the Northern Ocean, London, 1795.

О Вильяме Скорсби:

«The Northern Whale-Fishery», London, circa 1835.

О Джоне Россе:

«Narrative of a Second Voyage in Search of a Northwest Passage», London, 1835.

О Шерарде Осборне:

«Stray Leaves from an Arctic Journal», London, 1852.

О Леопольде Мак-Клинтоке:

«The Voyage of the Fox in the Arctic Sea», London, 1860.

О Чарлзе Холле:

«Arctic Researches and Life among the Esquimaux», New York. 1865.

Предисловие редакции … 5

Предисловие автора … 15

Пролог … 19

Глава первая. Ледовитые моря … 35

Глава вторая. Роковое плавание Генри Гудзона … 59

Глава третья. Черная зима Йенса Мунка … 79

Глава четвертая. Рискованное плавание капитана Джемса … 98

Глава пятая. Французские пушки среди льдов … 125

Глава шестая. Мраморная гробница … 140

Глава седьмая. О китах и льдах … 144

Глава восьмая. Бесконечная зима … 153

Глава девятая. Суда, пропавшие без вести … 210

Глава десятая. Судьба Франклина … 241

Глава одиннадцатая. Почти эскимос … 286

Эпилог … 311

Оригинальные источники, использованные автором … 318

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

«…Брандан, — пишет Моуэт, — около 550 года нашей эры отплыл из Ирландии… и не только посетил южную Гренландию, но на обратном пути так далеко зашел на север, что открыл остров Ян-Майен, окруженный льдами большую часть года». Это утверждение основано на бездоказательной гипотезе В. Стефансона, которую тот формулировал (1935) так: «Открытие Исландии [древними ирландцами] было одновременно открытием Северной Америки, так как из Исландии можно видеть Гренландию, а из Гренландии — следующий остров и так далее, пока взору не откроется материк». См. Р. Хенниг, Неведомые земли, ИЛ, 1961, т. II, стр. 156.

Этот мыс открыл Джемс и назвал его в честь своего судна «Генриетта-Мария».

Она положена в основу карты Арроусмита 1790 года, где показаны все три пролива под названиями, сохранившимися до настоящего времени.

Парри вынужден был бросить обветшавший после зимовки корабль «Фьюри» и на одной «Хекле» вернуться в Англию.

Речь идет о споре между двумя очень опытными полярниками, американцами Робертом Пири и Фредериком Куком, претендовавшими на приоритет в достижении Северного полюса. Кук заявил, что он, следуя от острова Аксель-Хейберг (крупнейший из островов Свердрупа Канадского архипелага), достиг полюса 21 апреля 1908 года, но не мог убедительно обосновать свою заявку. Пири, следуя от мыса Колумбии (самый северный пункт острова Элсмира и всего Канадского архипелага), несомненно, подошел 6 апреля 1909 года очень близко к Северному полюсу. Сомневались лишь в том, побывал ли он на самой «математической точке» или ошибся на несколько минут. — Прим. ред.

Э. Тейлор — канадский историко-географ (см. предисловие редакции). Во избежание недоразумений здесь следует указать, что есть и другой историко-географ Э. Тейлор — англичанка, заслуженный профессор Лондонского университета, крупная специалистка по истории английской географии XV–XVI веков и по истории навигации, автор книг «География при Тюдорах 1485–1583» (1930) и «Искусство нахождения гавани: История навигации от Одиссея до капитана Кука» (1956). — Прим. ред.

Древнегреческая колония Массалия (римская Массилия) была основана в VI веке нашей эры в районе современного города Марсель. Автор приводит ниже наиболее вероятную версию перехода массалийца Пифея — от устья Роны через Гибралтарский пролив на север, к Британским островам. По другой, менее убедительной, версии Пифей, используя обычные торговые пути массалийцев, пересек Галлию, поднялся по Роне до ее среднего течения и спустился к морю по Луаре или Сене. — Прим. ред.

Отождествление Туле с Исландией отвергается большинством специалистов — историков древней географии и историков Арктики. Гораздо вероятнее, что Пифей достиг либо Шетландских островов, либо западного берега Скандинавского полуострова. — Прим. ред.

Речь идет о нарвале — млекопитающем семейства дельфиновых Длина тела самца нарвала до 6 метров, вес — до 1 тонны, длина бивня — до 3 метров. — Прим. ред.

Не только к северо-западу от Европы, но и к северу от нее, в Баренцовом море древние мореходы могли попасть в «подлинное царство льдов». — Прим. ред.

Умиак — грузовое парусно-гребное судно эскимосов. Гребцами там обычно были женщины; поэтому этнографы и историки Западной Арктики часто называют умиак «женской лодкой». — Прим. ред.

Ирландская сага «Плавание святого Брандана» сложилась, вероятно, в раннем средневековье (VI–VIII века н. э.), но записана гораздо позднее: самая древняя из дошедших до нас рукописей относится к XII веку. В этой саге, несомненно, отражены реальные плавания ирландских мореходов в Северной Атлантике, правда сильно искаженные фантастическими элементами. Однако нет никаких научных оснований отождествлять один из островов, упоминаемых в «Плавании святого Брандана», с южной Гренландией или приписывать ему «открытие острова Ян-Майен». Исторически доказанное открытие этого острова относится к началу XVII века (Генри Гудзон 1607 год, Ян Майен 1611 год.). — Прим. ред.

Норманские суда назывались так потому, что на носу их прикреплялась деревянная голова дракона. — Прим. ред.

По другой версии, группа норманнов, предводителем которых был Гардар Сваварсон, обошла кругом Исландию и зимовала там в 869–870 годах. — Прим. ред.

Гунбьёрн Ульфсон — по разным версиям — достиг восточного берега Гренландии или прилегающих островов между 870 и 920 годами. Дату 900 год как среднюю предложил Фритьоф Нансен. — Прим. ред.

Остров Ангмагсалик (65°40′ с. ш.) лежит у входа в фьорд, глубоко врезывающийся в гренландскую сушу — почти до Северного полярного круга. — Прим. ред.

Страна Винланд, описываемая в одной из саг («Сказание о гренландцах») как местность, где растет дикий виноград, никак не может быть отождествлена с полуостровом Лабрадор. — Прим. ред.

Браттахилд (в русской исторической литературе часто Братталид) был расположен на южном побережье Гренландии, у вершины фьорда Игалико, северо-восточной ветви извилистого Бреди-фьорда (у входа в этот последний фьорд находится нынешний поселок Юлианехоб). — Прим. ред.

Пока нет никаких сколько-нибудь убедительных доказательств, что норманны в первые же годы после колонизации южного побережья Гренландии, прилегающего к 60-й параллели, поднимались вдоль ее западного берега до острова Диско, лежащего у 70° с. ш., пересекали северную полосу Девисова пролива и достигали восточного берега Баффиновой Земли, который и назвали Хеллуланд. По сагам Хеллуланд находится не к северу, а к юго-западу или к югу от старейшего норманского поселения в Гренландии и, вероятнее всего, соответствует юго-восточному побережью Лабрадора. — Прим. ред.

Маркланд («Лесная страна») исландских саг наиболее компетентными историками отождествляется не с Лабрадором, а с юго-восточным побережьем Ньюфаундленда. — Прим. ред.

Об Эйнаре Соккисоне по дошедшему до нас документу известно лишь то, что он в 1124 году сопровождал из Норвегии в Гренландию епископа Арнальда, духовная власть которого распространялась и на Винланд, где предполагалось наличие христианской колонии. — Прим. ред.

Речь идет о скандинавской правительственной экспедиции Пауля Кнутсона, которая должна была по королевскому указу от 5 ноября 1354 года отправиться в Исландию. Нет, однако, исторических доказательств, что эта экспедиция действительно состоялась. — Прим. ред.

Подлинность рунической надписи на кенсингтонском камне, найденном в 1898 году в штате Миннесота к западу от Верхнего озера, оспаривается до настоящего времени. Однако в области Великих озер, в канадской провинции Онтарио, к северу от Верхнего озера, найдены другие скандинавские древности — остатки норманского захоронения (в поселке Бирдмор у юго-восточного берега озера Нипигон). — Прим. ред.

Фьорд Упернивик находится у 73-й параллели. «Подлинность [рунической] надписи на камне никогда не вызывала сомнений». См. Р. Хенниг, Неведомые земли, ИЛ, 1962, т. III, М., стр. 85. — Прим. ред.

Речь идет о миссионерской экспедиции Ханса Эгеде (1721), положившей начало вторичной скандинавской (норвежско-датской) колонизации Гренландии. — Прим. ред.

По дошедшим до нас документам нельзя заключить, заходил ли Гашпар Кортириал в Девисов пролив, достиг ли (там или в Атлантическом океане) 63-й параллели. Нельзя также уверенно утверждать, что он высаживался на берег Гренландии, а не на берег Ньюфаундленда или Лабрадора, или какой-либо иной части Северо-Восточной Америки. — Прим. ред.

До нас не дошло никаких документов, подтверждающих, что Себастьян Кабот действительно плавал в 1509 году на поиски Северо-западного прохода. — Прим. ред.

Пинасса — небольшое парусное вспомогательное судно. — Прим. ред.

Гренландию.

Ныне остров Резольюшен.

Эскимосы Баффиновой Земли.

Эскимосы пользовались лодками двух типов: большими, открытыми, из кожи — умиаками и одноместными крытыми — каяками.

Не исключено, что матросы преднамеренно дезертировали, оставшись у эскимосов. Фробишер требовал суровой дисциплины, и они вполне могли предпочесть дезертирство на Баффинову Землю его гневу.

Условное секретное название Мета-Инкогнита (латин. meta incognita — неведомая цель) было дано новооткрытой суше королевой Елизаветой I Тюдор. Оно закреплено на позднейших картах за юго-восточным полуостровом Баффиновой Земли (между Гудзоновым проливом и заливом Фробишер). — Прим. ред.

Те же, с которыми Фробишер плавал в 1576 году.

То есть Гренландию.

Нарвал.

Флотилия, видимо, прошла далеко в глубь Гудзонова пролива, и именно Фробишеру следует приписать честь этого открытия, позднее использованного Генри Гудзоном.

В те времена руководителей подобных экспедиций называли «генералами», а флагманские суда «адмиралами».

Мальмстрем — собственное имя, ставшее нарицательным, означает водоворот, В ряде атласов, в частности в немецких атласах Андре, Мальмстремом (Mai-Strom) называется пролив Мускенстраумен (67°48′ с. ш., 12°50′ в. д.) между южными Лофотенскими островами (Норвегия). Опасность водоворота в этом проливе, впрочем, сильно преувеличивалась и в старой географической и в художественной литературе (см., например, новеллу Эдгара По «Низвержение в Мальмстрем»). — Прим. ред.

Основанная в 1548 году при участии Себастьяна Кабота английская «Компания купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путем не посещаемых», стала называться «Московской компанией» после получения ею монопольного права на торговлю с Русским государством (1554). — Прим. ред.

В это время думали, что само центральное полярное море свободно ото льда. Это убеждение удержалось до конца XIX века. [До экспедиции Фритьофа Нансена на «Фраме» (1893–1896). — Ред.]

Ричард Хаклюйт (1552–1616) — английский историко-географ, составитель трехтомного сборника «Важнейшие плавания, путешествия и открытия английской нации, совершенные на море или на суше» (1589–1600). Этот сборник в XVII–XX веках многократно переиздавался (последнее издание — 1958). Основанное в 40-х годах XIX века лондонское «Общество Хаклюйта» начиная с 1847 года выпустило в свет около 200 томов описаний путешествий, совершенных людьми разных наций, и других историко-географических документов XIII–XVIII веков. — Прим. ред.

По-видимому, название Сноухилл («Снежный холм») дано горе на западном полуострове Исландии (высота около 1450 метров), с которой спускается ледник Снайфельдс-Ёкуль. — Прим. ред.

Остров Резольюшен. [У восточного входа в Гудзонов залив. — Ред.]

Залив Унгава. [У северного берега Лабрадора. — Ред.]

Мыс Дигс, по-видимому, оконечность восточного, более высокого острова из группы маленьких островов Дигс, расположенных у входа в Гудзонов залив, близ берега полуострова Унгава (северо-западный выступ Лабрадора.). — Прим. ред.

Залив Джемс. [Юго-восточная часть Гудзонова залива — Ред.]

Вероятно, бухта Ханна. [На крайнем юге залива Джемс. — Ред.]

В бухте Руперт. [Юго-восточная часть залива Джемс. — Ред.]

Птармиган. [Белая куропатка, Lagopus lagopua. — Ред.]

Бразилия была португальской колонией, но сама Португалия и все ее колониальные владения с 1581 по 1640 год принадлежали Испании. — Прим. ред.

Кармсунн (Karmsund) — пролив к востоку от небольшого острова Кармёй (59°16′ с. ш., 5°16′ в. д.), расположенного у входа в Букн-фьорд, на юго-западе Норвегии. — Прим. ред.

Мунк, видимо, вошел в залив Фробишер.

Здесь находится теперь город Черчилль.

Этими людьми были, вероятно, эскимосы, приходившие сюда за деревом для оружия и инструментов.

Маленькие пушки.

Неведомая болезнь была, несомненно, цингой.

По-английски фамилия Foxe произносится так же, как fox (лисица). — Прим. ред.

Автор из сострадания к Джемсу преувеличивает его географические достижения и умаляет заслуги его удачливого соперника. Фокс за одну навигацию — лето 1631 года — не только завершил (в основных чертах) открытие материковых берегов Гудзонова залива и островов в самом заливе, но и открыл к северу от него полуостров Фокс (юго-западный выступ Баффиновой Земли), а также залив между Баффиновой Землей и материком, позднее названный бассейном Фокс, и пролив, соединяющий этот бассейн с Гудзоновым заливом (пролив Фокс). — Прим. ред.

Место, где теперь находится город Чёрчилль.

Они находились в то время в заливе Джемс.

Цинга.

Морские сухари.

То есть в реку Святого Лаврентия.

Вероятно, острова Чарлтон.

Все это симптомы тяжелой цинги.

Высказывалось предположение, что эти «знаки» поставил Гудзон после того, как его высадили с судна.

Принц Руперт (1619–1682) — принц Роберт Баварский, английский адмирал, очень влиятельное лицо при Карле II Стюарте. — Прим. ред.

Эскимосы никогда не знали, что такое трубка мира, которой пользовались только индейцы; их недоумение при виде такого подарка было, вероятно, немалым.

«Гемпшир» был единственным военным кораблем англичан. «Деринг» и «Гудзонс-Бей», как торговые суда, несли легкое вооружение.

Затонул также и «Гемпшир», причем погибло около 250 человек.

Форт обороняла ничтожная горстка солдат; остальная часть гарнизона состояла из клерков, ремесленников и других гражданских служащих «Компании Гудзонова залива».

Фрегат, шлюп — в XVIII веке трехмачтовые военные корабли средних размеров с прямыми парусами. — Прим. ред.

Оправдание существования (франц.).

То, что Росс принял за горный хребет, было, видимо, туманом, поднимающимся над восточным краем ледового течения в проливе Ланкастер.

Прощая Джону Россу все его отступления, автор называет достижения второй экспедиции Вильяма Парри (1821–1822) «пирровой победой», а третьей экспедиции — «бесславным отступлением» (1824–1825). Однако Парри и его спутники в 1822 году открыли полуостров Мелвилл и пролив Фьюри-энд-Хекла и доказали, что Баффинова Земля не часть материка, а огромный остров. А «бесславно» Парри отступил после того, как весной 1825 года его экспедиция открыла северо-западную часть Баффиновой Земли и противолежащий берег большого острова Сомерсет. — Прим. ред.

Джемс Кларк Росс позднее, в 1839–1843 годах, прославился своими открытиями в Антарктике. — Прим. ред.

Вид моллюсков.

Экспедиции Парри.

Как отмечалось выше, Джемс Росс участвовал в экспедиции Парри в бухту Репалс и на полуостров Мелвилл в 1821–1822 годах.

Карибу.

«Корпорация Ллойда» — английское общество морских страхований; организована в 1727 году на основе существовавшего с конца XVII века лондонского Общества взаимного страхования судовладельцев. — Прим. ред.

Неожиданная для английского военного моряка 20-х годов XIX века ссылка на «Утопию» Томаса Мора. — Прим. ред.

Миллер, Джо (1684–1738) — английский актер. После его смерти опубликован список приписываемых ему анекдотов, часто неостроумных или общеизвестных. — Прим. перев.

Дибдин, Чарлз (1745–1814) — английский актер, певец и композитор, автор ряда морских песен. — Прим. перев.

Чикасавы, входившие в сильный племенной союз мускогов на крайнем юго-востоке Северной Америки, оказывали упорное сопротивление испанским конкистадорам. — Прим. ред.

Таким «неоспоримым аргументом» было, видимо, заряженное ружье.

Росс не знал о существовании пролива Белло, отделяющего северную часть полуострова Бутия-Феликс и превращающего этот кусок суши в остров.

Этим судном Джон Росс командовал при вторичном открытии Баффинова залива в 1818 году.

Обязательным (франц.).

Главные парусные суда флотилии Остина, в составе которой было четыре корабля.

Джона Росса не удостоили упоминания даже в связи с этим сообщением.

Речь идет о двух небольших островных группах, лежащих у западного берега Гренландии между 72 и 74° с. ш., близ фьорда Упернивик. — Прим. ред.

Дата 1135 года в настоящее время оспаривается. Вероятнее, что руническая надпись сделана примерно на 150–200 лет позднее. — Прим. ред.

В начале лета вся центральная часть Баффинова залива почти целиком заполнена огромным массивом пакового льда, медленно дрейфующего на юг; этот пак все время пополняется за счет льда из пролива Смит. Течениями сплошной массив прибивает чуть ли не вплотную к берегам Баффиновой Земли. Поэтому судно не может идти на север вдоль этого побережья. Корабли того времени могли достичь пролива Ланкастер единственным путем: пробиваться сквозь прибрежные льдины вдоль западного побережья Гренландии, мимо залива Мелвилл, а затем «прорезаться» на запад через самую узкую и непрочную часть Баффинова пака.

Дэвид Уилки (1785–1841) — популярный в свое время шотландский художник-жанрист. — Прим. ред.

Теперь этот большой остров называется просто Девон. — Прим. ред.

Уиллоуби и экипажи его двух кораблей погибли от голода или холода у восточного берега Лапландии в 1554 году при попытке отыскать Северо-восточный проход.

Удовлетворительного ответа на вопрос о происхождении этих развалин так и не дано, но, по мнению некоторых специалистов, это остатки строения, возведенного норманскими мореплавателями из Гренландии.

В действительности корабли Де Хавена дрейфовали во льдах до июня 1851 года, когда их вынесло обратно в Девисов пролив.

1 джил равен 0,142 литра. — Прим. ред.

Ныне этот «пролив» именуется заливом Омманни.

Вполне укомплектованы (франц.).

Пентленд-Фёрт — пролив между северным выступом Шотландии и южными Оркнейскими островами. — Прим. ред.

Илайша Кент Кейн (1820–1857) — американский врач, участник двух американских экспедиций, отправленных на поиски спутников Франклина (1850–1854). Руководя второй экспедицией, Кейн открыл к северу от пролива Смита бассейн Кейна. — Прим. ред.

Остров Монреаль в заливе Чантри.

Снежная слепота.

Томас Симпсон — исследователь на службе «Компании Гудзонова залива» — достиг этого крайнего пункта в 1839 году после 1400-мильного перехода на лодке вдоль арктического побережья. [Здесь и ниже Ф. Моуэт забывает сказать, что Т. Симпсон добился больших успехов лишь благодаря другому участнику похода — опытному агенту «Компании Гудзонова залива» Питеру Дизу. — Ред.]

Залив Куин-Мод, открытый Симпсоном [и Дизом, связанный проливом Диз с заливом Коронейшен. — Ред.].

Их целью, видимо, были ближайшие посты «Компании Гудзонова залива» на Большом Невольничьем озере, до которых оставалось более 1000 миль.

Невероятно большие размеры и вес предметов, большей частью оказавшихся бесполезными и обременительными для уцелевших участников экспедиции, представляют почти необъяснимый и в данном случае равносильный самоубийству образец глупости. И все же это типичный пример отношения военно-морского флота к Северу и потрясающее свидетельство того, как мало он научился у Росса, Симпсона и других. Ведь эти исследователи продемонстрировали основное: чтобы выжить на Севере, надо путешествовать налегке.

Светский роман Оливера Голдсмита. — Прим. ред.

Ныне называющийся проливом Мак-Клинток.

Экспедиция Франклина, по сути дела, действительно почти достигла своей цели, подойдя менее чем на 100 миль к «крайнему восточному пункту», до которой добрался Симпсон во время плавания на маленькой лодке вдоль берега.

Барренленд («Бесплодная земля») — канадская тундра. — Прим. ред.

Этим судном командовал тот же капитан Сидней Бадингтон, который спас обветшавшее судно Белчера «Резольют».

В Кингнайт-фьорде, залив Камберленд.

Угарнг был очень толковым человеком, мастером на все руки. У него было много достоинств, но и такие черты характера, которые отнюдь не заслуживают похвалы.

В 1854/55 году он совершил поездку в Соединенные Штаты и, вспоминая об этом, в частности, сказал про Нью-Йорк: «Черт побери! Слишком много лошадей, слишком много домов, слишком много белых людей. А женщин? Женщин шибко много — это хорошо!» Ч. Ф. Холл.

Иглу — снежная хижина эскимосов. — Прим. ред.

То есть кожу и мясо гренландского кита.

То есть знахаря, или шамана.

Силовой прием (франц.).

Вторая норвежская полярная экспедиция на пароходе «Фрам» под начальством Отто Свердрупа (1898–1902) добилась величайших географических результатов в Западной Арктике. Участники экспедиции не только завершили открытие громадного острова Элсмира, но и обнаружили к западу от него ранее неизвестную большую группу Островов Свердрупа, в том числе Аксель-Хейберг и Эллеф-Рингнес. — Прим. ред.

Речь идет о дрейфующей станции «Северный полюс 1» под начальством И. Д. Папанина. — Прим. ред.