Рассказы для детей о животных.
v.1.0 — OCR, создание fb2, вычитка.
Я сидела на маленькой деревянной пристани и ждала пароход.
В последний раз любовалась я на Онежское озеро, на места, где провела это лето. Вон вдали, на той стороне залива, видна и деревенька, в которой я жила, а ближе сюда — острова.
Как красиво раскинулись они по заливу! И я смотрела на них, стараясь запомнить их дикую красоту. Но тут моё внимание привлекла лодка. Она показалась из-за небольшого островка, и в ней как вкопанная, слегка повернув голову, стояла лошадь. Человека я даже сразу не заметила. Он сидел немного впереди и не спеша загребал вёслами.
Меня удивило такое спокойное поведение лошади. «Наверно, привязанная», — подумала я и стала наблюдать за приближением лодки.
Вот она подошла уже совсем близко. Сидевший в ней старик затормозил вёслами и тихо подвёл лодку к берету. Потом вылез и, поддерживая борт, сказал, обращаясь к лошади:
— Но, но, Орлик, пошёл!
И тут я увидела, что Орлик вовсе не привязан. Услышав приказание хозяина, он послушно переступил через борт, вышел на берег и, пока старик вытаскивал на сушу лодку, терпеливо его дожидался. Я подошла к старику и спросила, как он не боялся везти в таком шатком судёнышке лошадь, да ещё без привязи.
— Была б другая, может и побоялся, — сказал он. — А наш Орлик ко всему привычен. Ведь он к нам с фронта попал. После войны, по распределению, нашему колхозу достался. Как приехал я лошадей выбирать, мне сразу он приглянулся. И боец тоже мне взять его посоветовал. «Бери, — говорит, — отец, нашего Орлика — хорошая лошадь, не пожалеешь. Да береги его, он своего хозяина от смерти спас».
— А как же он его спас? — заинтересовалась я. Старик закурил трубку, уселся на камень и не спеша рассказал мне всё, что знал сам.
Это было на Карельском фронте. Антонов служил там связным. Лошадь у него была красивая, статная и на ходу быстрая. С первого же дня полюбилась она ему.
К тому же лошадь оказалась очень умной. Как собака, ходила она за своим хозяином: он на кухню — и она следом идёт, он к командиру — и она у блиндажа стоит дожидается.
Потом она ещё умела снимать шапку. Наверно, её ребятишки в колхозе воспитывали и этому научили.
Бывало подойдёт к бойцу, снимет зубами шапку и ждёт, когда угощение за это получит. Тут, конечно, смех, веселье, кто ей сахару даст, кто хлеба. Так и привыкла. Скажет ей Антонов: «Шапку сними, шапку!» — она только гривой махнёт и галопом к бойцам скачет. Подбежит, снимет с кого-нибудь ушанку и к хозяину несёт.
И ведь какая понятливая была: по дороге не уронит и сама в чужие руки не дастся. Принесёт и около Антонова положит.
— Ну и умница! — говорили про неё бойцы. — С такой лошадью не пропадёшь.
Действительно, вскоре их слова оправдались.
Однажды зимой нужно было срочно доставить в штаб донесение. Через тайгу проехать было невозможно: кругом непролазные заросли, бурелом. Пешему идти слишком долго, а единственная дорога второй день обстреливалась врагами.
— Надо проскочить и срочно доставить в штаб донесение, — сказал командир, передавая Антонову пакет.
— Есть проскочить и срочно доставить в штаб донесение! — повторил Антонов, спрятал на груди пакет, вскочил на коня и помчался.
Много раз приходилось ему ездить по этой фронтовой дороге, но теперь, за эти два дня, она сильно изменилась: всюду виднелись глубокие воронки от снарядов, поваленные деревья.
Всё чаще и чаще слышались глухие звуки разрывов. Антонов спешил скорее добраться до узкой лесной тропинки, которая шла стороной от дороги, и торопливо подгонял лошадь.
Но умное животное спешило и так. Можно было подумать, что она понимает и торопится сама проскочить опасное место.
Уже виднелось поваленное дерево и поворот на тропинку. Вот она совсем близко. Послушный поводу конь перепрыгнул через дорожную канаву и, сбивая с веток снег, поскакал по тропинке.
Шальной снаряд разорвался где-то совсем рядом, но взрыва Антонов уже не слышал. Раненный осколком в грудь, он некоторое время ещё держался в седле, потом качнулся и мягко сполз в снег.
Очнулся Антонов оттого, что кто-то слегка его тронул. Он открыл глаза. Рядом с ним стояла его лошадь и, нагнув голову, тихонько прихватывала ему губами щёку.
Антонов хотел приподняться, но резкая боль заставила его со стоном опуститься.
Лошадь насторожилась и, нетерпеливо переступая ногами, заржала. Она никак не могла понять, почему её хозяин лежит и не хочет встать.
Несколько раз терял Антонов сознание и снова приходил в себя. Но каждый раз, открывая глаза, видел стоявшую рядом лошадь.
Ему было приятно видеть около себя своего четвероногого друга, но лучше бы конь ушёл. Он, наверно, вернулся бы в часть; увидев лошадь, там сразу бы догадались, что со связным что-то случилось, и пошли бы его искать. А главное, что мучило Антонова, — это непереданное донесение.
Он лежал, не в силах даже повернуться. И мысль о том, как отогнать от себя лошадь и заставить её уйти, не покидала его.
Обстрел дороги, повидимому, кончился, и, как всегда после обстрела, кругом стояла какая-то необыкновенная тишина.
Но что это? Почему его конь внезапно встрепенулся и, вскинув голову, тихонько заржал? Так он вёл себя, если чувствовал лошадей. Антонов прислушался. Где-то в стороне от дороги послышался скрип полозьев и голоса.
Антонов знал, что враг здесь быть не мог, значит это свои. Надо им крикнуть, позвать… И, пересиливая боль, он поднялся на локти, но вместо крика у него вырвался стон.
Осталась одна надежда — на лошадь, на его преданную лошадь. Но как заставить её уйти?
— Шапку, шапку принеси, шапку! — шепчет через силу Антонов знакомые ей слова.
Она поняла, насторожилась, сделала несколько шагов в сторону дороги и нерешительно остановилась. Потом встряхнула гривой, заржала и, всё больше и больше прибавляя шаг, скрылась за поворотом тропинки.
Вернулась она обратно с шапкой. А через несколько минут послышался говор людей, и над Антоновым склонились три бойца, из которых один был без шапки. Они бережно подняли раненого связиста и осторожно понесли его.
— Вот так и спас своего хозяина Орлик, — закончил старик свой рассказ и ласково потрепал Орлика по крутой шее.
В это время раздался гудок уже подошедшего парохода. Началась посадка. Я попрощалась с дедом и поспешила за другими пассажирами на пароход.
Джульбарса подарили Коле ещё совсем маленьким щенком. Коля очень обрадовался такому подарку. Ведь он давно мечтал завести себе хорошую, породистую овчарку.
Много положил трудов Коля, пока вырастил Джульбарса. Ведь немало возни было с таким маленьким щенком. Надо было несколько раз в день его покормить, почистить, вывести погулять.
А сколько он изгрыз Колиных игрушек, вещей!.. Всё тащил, до чего мог добраться.
Особенно он любил грызть ботинки. Однажды Коля забыл спрятать на ночь свои башмаки, а когда утром встал, то от них остались одни лохмотья.
Но это было только до тех пор, пока Джульбарс был маленьким. Зато, когда он вырос, Коле завидовали многие мальчики — такая у него была красивая и умная собака.
Утром Джульбарс будил Колю: лаял, тащил с него одеяло, а когда Коля открывал глаза, спешил ему принести одежду. Правда, иногда Джульбарс ошибался и вместо Колиной одежды приносил папины калоши или бабушкину юбку, но он так забавно торопился, так старался скорей всё собрать, что никто на него за это не сердился.
Потом Джульбарс провожал Колю в школу. Важно, не спеша, шёл он около своего юного хозяина и нёс ему ранец с книгами. Иногда случалось, что ребята, балуясь, кидали в Колю снежками. Тогда Джульбарс загораживал его собой и скалил зубы. А зубы у него были такие большие, что при виде их мальчики сразу переставали бросаться.
По выходным дням Коля брал с собой Джульбарса и вместе с товарищами отправлялся кататься на лыжах. Но катался он не так, как все ребята. Коля одевал на Джульбарса шлейку, привязывал к ней верёвку, а другой конец брал в руки и командовал Джульбарсу: «Вперёд!» Джульбарс бежал вперед и вёз за собой своего юного хозяина.
Джульбарс никогда не расставался с Колей. Они были всегда вместе, а если Коля уходил один, Джульбарс ложился около двери, прислушивался к каждому шороху и скулил.
Все знакомые называли их «неразлучниками», и никто не мог даже подумать, что Коля когда-нибудь добровольно расстанется со своим любимцем. Однако это случилось на второй день после объявления войны.
Долго не мог уснуть в ту ночь Коля, ворочался с боку на бок, несколько раз зажигал свет и всё смотрел на лежавшую рядом с его постелью собаку.
Утром Коля встал раньше обычного. Он старательно вычистил Джульбарса, потом одел ему новый ошейник и вышел с ним из дому. Обратно Коля вернулся один. В комнате было как-то пусто, неуютно, а на коврике, где всегда спал Джульбарс, валялся старый ошейник. Коля взял ошейник, и слёзы навернулись ему на глаза. Ему было очень жалко Джульбарса, но вместе с тем так хотелось сделать что-нибудь для Красной Армии большое, хорошее…
Когда Коля оставил Джульбарса и ушёл, тот даже не понял, что навсегда расстался со своим хозяином. Сначала он с любопытством разглядывал сидящих рядом с ним собак. Потом стал смотреть, не идёт ли Коля. Но Коля не шёл. Кругом ходили незнакомые люди, что-то делали, говорили, приводили новых собак, но Джульбарс, казалось, никого и ничего не замечал. Он даже не притронулся к пище, которую перед ним поставили, и всё смотрел и смотрел в ту сторону, где скрылся за поворотом Коля.
Прошло несколько дней.
За это время собак осмотрели и отправили на распределительный пункт. Там их ещё раз проверили, посадили в клетки, а на другой день около них ходили бойцы и каждый выбирал себе подходящую. Один Иванов никак не мог выбрать собаку. Несколько раз он обходил их с первой до последней, и каждый раз его взгляд невольно задерживался на Джульбарсе. Эта собака выглядела очень угрюмой среди других.
Но Иванову она почему-то понравилась, и он пошёл брать на неё паспорт. На паспорте стоял номер собаки, её возраст, кличка, а в самом низу нетвёрдой детской рукой сделана приписка: «Дорогой товарищ боец! Очень вас прошу написать мне про Джульбарса…» Там было написано что-то ещё, но что именно, Иванов никак не мог разобрать. Он вынул чистый листок бумаги, переписал адрес, аккуратно его сложил и убрал в то отделение бумажника, где у него хранились фотографии жены и детишек. Потом Иванов подошёл к собаке, надел поводок и громко, решительно произнёс: «Джульбарс, пошли!»
Джульбарс вздрогнул, вскочил и тихо, совсем тихо заскулил. Первый раз со дня разлуки с Колей он услышал свою кличку.
Много трудов стоило бойцу Иванову приучить к себе собаку. А сколько терпения приложил он, чтобы её обучить! Нужно было научить Джульбарса найти мину, около неё сесть и этим показать дрессировщику, где она находится. Не каждая собака годится для такого дела. Тут нужны хорошее чутьё, послушание и старательность — как раз то, что было у Джульбарса.
Сначала собак приучали находить специально зарытые мины, которые не могли взорваться, а за каждую найденную давали кусочек мяса. Но Джульбарс работал не за мясо. Бывало найдёт мину, сядет возле неё, а сам так умильно на Иванова поглядывает, хвостом машет и ждёт, пока тот его похвалит.
Все удивлялись чутью и понятливости Джульбарса. Не было случая, чтобы он ошибся или пропустил мину. И куда её только не прятали: зарывали в землю, подвешивали, клали в комнате среди вещей, а сверху в несколько рядов закрывали одеялами, и всё равно Джульбарс находил. Иванов очень гордился своим учеником. И не зря. Скоро Джульбарс стал гордостью не только Иванова, но и всей части. А случилось это так.
В их подразделение пришёл приказ «срочно выделить лучшую собаку-миноискателя и перебросить её на самолёте к месту назначения».
Иванов совсем недавно закончил обучение Джульбарса, и всё-таки командир подразделения послал именно его.
Как только самолёт приземлился и Иванов вылез из кабины, ему сразу дали распоряжение идти с собакой на аэродром.
Никогда не волновался так Иванов, как выполняя это первое боевое задание.
Задание было очень ответственное. Отступая, враги заминировали аэродром. Перед этим шли дожди, потом сразу ударил мороз, и аэродром покрылся толстой ледяной коркой; под этой коркой и находились мины. Специальные приборы для нахождения мин не могли помочь. Щупы не входили в мёрзлую землю, а миноискатели не действовали, потому что мины были зарыты в деревянных оболочках.
Вместе с сопровождавшими его минёрами Иванов подошёл к небольшому торчавшему из земли колышку. На колышке была прибита дощечка с короткой чёрной надписью: «Заминировано».
Иванов остановился, окликнул Джульбарса и громко, внятно сказал: «Ищи!»
Джульбарс натянул повод и повёл за собой Иванова. Джульбарс шёл медленно, не спеша, вынюхивая каждый сантиметр земли этого огромного поля. Он шёл и вёл за собой хозяина метр… два… три… десять, нигде не останавливаясь, не задерживаясь.
Сначала Иванов шёл спокойно, потом его вдруг охватило сомнение: «А что, если… что, если Джульбарс пропускает мины?» От этой мысли ему стало жутко. Иванов остановился.
— Ищи, ищи! — почти закричал он, показывая на землю. — Ищи!
Джульбарс удивлённо посмотрел на хозяина и опять потянул дальше.
Вот они уже совсем далеко от той маленькой дощечки с чёрной надписью. Сзади издали им машут и что-то кричат оставшиеся около неё люди. Но что именно, Иванов не может понять. Одна назойливая мысль не оставляет его: «Неужели Джульбарс пропускает мины?»
Вдруг Джульбарс резко изменил направление и сел. Джульбарс сидел так же, как это делал на учёбе, когда находил зарытую мину. Он смотрел то на еле приметный холмик около своих лап, то на хозяина. А Иванов? Иванов обхватил голову Джульбарса и крепко прижал его к себе. Потом над местом, где была зарыта мина, он воткнул красный флажок и пошёл дальше.
Словно красные цветы, распускались флажки то в одном, то в другом месте, и скоро ими было усеяно всё поле. А через несколько часов около них уже хлопотали минёры. Они вытаскивали и обезвреживали мины.
Прошло несколько лет. За это время Джульбарс нашёл тысячи мин. Отступая, фашисты минировали всё: дома, вещи, посуду, кушанье — одним словом, всё, до чего мог дотронуться человек. Но Джульбарс своим чутьём разгадывал самые хитрые уловки врага и этим спасал жизнь многим людям. Не раз спасал он жизнь и своему хозяину.
Однажды, освобождая от мин дома, Иванов зашёл в брошенную квартиру. Комнатка, в которую он вошёл, была маленькая и уютная, а остатки еды на столе показывали на то, что её владельцы ушли очень поспешно. Этот мирный вид комнаты и обманул Иванова.
Забыв осторожность, он хотел пройти в соседнюю комнату и уже подошёл к двери. Но вдруг Джульбарс опередил хозяина. Он сел на самом пороге и загородил проход. Иванов не понял собаку. Он взял Джульбарса за ошейник и хотел отстранить. И тут всегда послушный Джульбарс неожиданно огрызнулся, вывернулся из рук хозяина и вновь загородил ему дорогу.
Такого поступка Иванов не ожидал. Чтобы Джульбарс огрызнулся, не послушался?.. «Нет, здесь что-то не то», — подумал Иванов.
И верно: под порогом двери, в которую он хотел войти, оказалась спрятанная мина.
Всю войну Иванов не расставался с Джульбарсом: побывал с ним в Смоленске, Белоруссии, Польше. Конец войны застал их в Берлине.
Домой Иванов возвращался не один. Рядом с ним в поезде сидел его верный помощник, Джульбарс.
Когда Иванов приехал в Москву, он послал письмо Коле. Он написал Коле о том, как хорошо работал его воспитанник, как много раз спасал ему жизнь и что ему, Иванову, очень жаль расставаться со своим четвероногим другом.
И Коля не взял Джульбарса. Он ответил, что хотя и очень любит Джульбарса, но всё же решил его оставить Иванову. А себе Коля заведёт ещё собаку, назовёт её тоже Джульбарсом и, когда она подрастёт, обязательно тоже подарит Советской Армии.
В то лето я поселилась у одного лесника. Изба у него была большая, просторная. Стояла она прямо в лесу, на полянке, и через усадьбу, огороженную плетнём, журча по камешкам, бежал узкий ручеёк.
Сам лесник Иван Петрович был охотник. В свободное от работы время он брал собаку, ружьё и отправлялся в лес.
Собака у него была большая, рыжая, с тёмной, почти чёрной спиной. Звали её Дагон. Во всём округе не было гончей собаки лучше Дагона. И уж если возьмёт он след лисы, то на какие бы она хитрости ни пускалась, от Дагона ей не убежать.
Охотился Иван Петрович с Дагоном поздней осенью и зимой. А весной и летом Дагон сидел больше дома, потому что в это время охотиться за лисицами запрещено, и Иван Петрович сажал его на цепь.
— А то набалуется, — говорил лесник.
Сидеть на цепи Дагону не нравилось. Как только его спускали, он старался незаметно улизнуть, а если его звали, делал вид, будто не слышит.
Правда, иногда вместе с сыном лесника Петей мы брали Дагона с собой в лес, но это случалось лишь в те редкие дни, когда его хозяин уезжал в город.
Зато как радовался Дагон этим прогулкам! Он мчался всегда впереди, ко всему принюхивался, что-то искал. Из-под его ног то, испуганно квохча, взлетала тетёрка, то с шумом поднимался глухарь. Кончалась такая прогулка обычно тем, что Дагон от нас удирал. Он находил след лисицы или зайца и мгновенно исчезал. Его громкий, заливистый лай раздавался далеко по лесу, и сколько бы мы ни звали Дагона, он никогда не приходил.
Возвращался Дагон уже к вечеру, усталый, с впавшими боками. Входил, как-то виновато виляя хвостом, и тут же залезал в свою конуру.
Как-то раз, во время прогулки, не успел Дагон от нас отбежать, как мы услышали его громкий лай. Он лаял где-то совсем близко, и мы с Петей побежали посмотреть, кого он поймал.
Увидели мы Дагона на лужайке. Он лаял и прыгал около большого, старого пня, старался что-то достать из-под корней и даже от злости грыз зубами кору.
— Наверно, ёжика нашёл! — крикнул мне Петя. — Вот сейчас мы его достанем.
Я схватила Дагона за ошейник и оттащила в сторону, а Петя взял палку и сунул под пень, чтобы вытащить ёжика.
Но не успел он засунуть палку, как оттуда выскочил небольшой серенький зверёк и бросился через лужайку.
— Лисёнок, лисёнок! — не своим голосом завопил Петя, кидаясь за ним.
Лисёнок был ещё маленький и неопытный. Он метался под самыми ногами у Пети, но Петя никак не мог его поймать. Я тоже не могла ему помочь, так как еле-еле удерживала Дагона, который так и рвался к зверьку.
Наконец Пете удалось загнать лисёнка в кусты и прижать его кепкой. Пойманный зверёк уже не сопротивлялся. Петя посадил его в кузовочек от ягод, а сверху, чтобы не выскочил, завязал платком, и мы отправились домой.
Дома Петина мать не очень-то обрадовалась нашей находке. Она даже пробовала против неё возражать, но Петя так упрашивал разрешить ему оставить лисёнка, что Прасковья Дмитриевна наконец согласилась.
— Ладно уж, держи! Только отец всё равно не позволит, — в заключение сказала она.
Но отец разрешил тоже, и лисёнок остался.
Первым делом мы принялись за устройство ему помещения. Петя притащил из сарая ящик, и мы начали мастерить из него клетку. Одну сторону ящика затянули проволокой, а в другой — прорезали дверцу. Когда клетка была совсем готова, постелили туда солому и пустили лисёнка.
Но не успели мы его выпустить, как зверёк тут же забился в самый угол ящика и спрятался в солому. Он даже не стал есть положенное ему мясо, а когда Петя пододвинул кусочек палочкой, сердито заворчал и схватил её зубами.
Весь остаток дня лисёнок сидел в своём углу. Зато, как только наступила ночь и все легли спать, он начал скулить, тявкать и так царапал лапами сетку, что даже сорвал себе палец.
Петя очень огорчился, когда увидел утром раненую лапку лисёнка, но мы его утешили, сказав, что зато лисёнок теперь меченый и если даже уйдёт, то мы его сразу узнаем по следу.
Все следующие дни мы с Петей посвятили приручению нашего нового питомца. Но это оказалось не так просто. Он оставался попрежнему диким и, как только кто-нибудь подходил к ящику, спешил спрятаться в угол.
Прошла неделя. За это время мы ни разу не спускали с цепи Дагона. Ведь он свободно мог разорвать слабую сетку ящика и загрызть лисёнка.
Но вот однажды, сидя с Петей на крыльце, мы вдруг услышали звон цепи. Обернулись и, к своему ужасу, увидели Дагона. Он сорвался с привязи и направлялся прямо к лисёнку.
— Дагон, назад! Дагон! — закричала я, бросаясь к нему.
Но было поздно: Дагон стоял около клетки. Шерсть у него поднялась дыбом, и он, злобно рыча, уже готов был броситься на лисёнка. Но лисёнок, вместо того чтобы спрятаться от огромной, злой собаки, вдруг заскулили пополз к ней навстречу. Он вилял хвостом, лез чуть ли не в самую пасть собаки и всё старался её лизнуть.
Такой приём, повидимому, смутил и самого Дагона. Стоявшая дыбом шерсть легла, и уже без всякой злобы он стал обнюхивать через сетку скулившего малыша. Потом завилял хвостом и лизнул зверька.
С этого дня между лисёнком и собакой завязалась дружба.
Как только спускали Дагона с цепи, он прежде всего бежал к своему новому другу. И вот, один за решёткой, а другой на свободе, затевали они игру. Лисёнок хватал в зубы какую-нибудь косточку или соломинку, бегал по ящику и всем своим видом приглашал поиграть Дагона. А Дагон, совсем как щенок, прыгал около ящика и лаял. Но лай у него был теперь не сердитый, и лисёнок его не боялся.
Нам с Петей очень нравилась такая дружба. Мы даже не огорчались, что зверёк попрежнему нас дичился и никак не привыкал.
Впрочем, мы и сами больше не пытались его приручить, так как решили, когда лисёнок подрастёт, выпустить его на свободу.
Незаметно прошло лето. За это время наш питомец сильно вырос и изменился. Мордочка у него заострилась, хвост вытянулся, а шерсть стала ярко-яркорыжая, совсем как у взрослой лисы. Он попрежнему дружил с Дагоном, но прыгать и играть в ящике уже не мог. Лисёнок стал такой большой, что в старом помещении ему было тесно.
— А что, если его выпустить в лес теперь? — предложила я как-то Пете. — Он уже вырос и, пожалуй, сумеет раздобыть себе еду.
Петя сразу согласился. Ему и самому было жаль, что лисёнок сидит в такой тесноте.
Тут же, не откладывая дела, мы пустили к нему последний раз Дагона. Потом посадили собаку на цепь, а ящик вместе с лисёнком вынесли за усадьбу, поближе к лесу. Поставили его там на землю, открыли дверцу и отошли в сторону.
Увидев открытую дверцу, лисёнок подошёл к самому порожку. Мы думали, что он сейчас выскочит и побежит, но лисёнок только высунул голову и начал оглядываться. Потом осторожно ступил на траву, ещё оглянулся и вдруг как-то скачками бросился к лесу. Мы видели, как он раза два мелькнул среди деревьев и скрылся.
Нам даже стало жаль, что лисёнок ушёл. Мы долго смотрели в ту сторону, где он исчез, а потом Петя грустно вздохнул и, проходя мимо Дагона, сказал:
— Ну, вот и ушёл твой дружок в лес!
Не знаю, скучал ли Дагон, оставшись без своего друга, или нам казалось, но только и в этот и на следующий день он почти всё время лежал и плохо ел.
Нам тоже было скучно без лисёнка. Мы с Петей даже специально ходили в лес и всё смотрели, не покажется ли он где случайно. Но сколько мы ни ходили, сколько ни смотрели, лисёнка так и не видели.
Прошла осень, наступила зима. За это время Иван Петрович много раз бывал с Дагоном на охоте. И не было случая, чтобы он возвращался домой пустым: то у него за поясом висели убитые зайцы, то свисала с плеча яркорыжая красавица-лисица.
Увидев убитую лису, Петя первым делом так и бросался к ней, чтобы посмотреть лапу. Он всё боялся, как бы не убили лисёнка.
— Папа, — каждый. раз спрашивал он отца, — а если Дагон встретит нашу лису, тронет он её или нет? Ведь они дружили.
— Мало ли что дружили! — отвечал лесник. — Разве у собаки со зверем может быть дружба? Пока в доме жила, вроде как своя, а ушла в лес — тут уж не попадайся.
— А ты, папа, когда на охоту пойдёшь, всё-таки на след поглядывай, — не унимался Петя. — Если увидишь — на правой лапе пальца нет, значит наша, не стреляй.
Петя был твёрдо уверен, что Дагон своего лисёнка не тронет. Он беспокоился только о том, как бы отец не подстрелил лисёнка.
Однако лиса с приметной лапой не попадалась. Очевидно, она ушла куда-нибудь далеко, в другой лес, и Петя успокоился.
Но вот однажды, уже к концу зимы, когда Иван Петрович шёл с Дагоном на охоту, тот вдруг поднял лису. Иван Петрович сразу догадался, что это лиса, а не заяц. Если Дагон гнал зайца, он лаял часто, заливисто, а если лису, то редко и злобно.
Лиса, видно, попалась не очень опытная — это Иван Петрович тоже определил по голосу собаки. Собака шла за лисой почти по ровному кругу, и, примерно определив, где должен пробежать зверь, лесник поспешил ему наперерез.
Но что это? Почему лай у Дагона внезапно смолк? Быть может, собаку перехватил волк — это тоже случается на охоте. И Иван Петрович почти бегом направился в ту сторону, откуда последний раз был слышен лай собаки.
Не прошёл он и двухсот шагов, как наткнулся на след собаки и лисы. Следы шли через овражек и уходили куда-то дальше, в мелкий кустарник, откуда доносился чей-то визг.
«Лиса визжит», — сразу догадался Иван Петрович, перепрыгнул овражек, раздвинул кусты и остолбенел: на небольшой лесной полянке стоял Дагон, а перед ним, визжа и виляя хвостом, ползала лиса и всё старалась лизнуть собаку в морду.
Иван Петрович даже подумал, что ему это кажется. Но нет, перед ним была самая настоящая лиса, и он медленно стал поднимать ружьё.
Лиса насторожилась: очевидно, она почуяла человека. Перестала ласкаться к собаке и медленно, как-то нерешительно, направилась по направлению к лесу. Дагон завилял хвостом и побежал рядом с ней.
Побоявшись подстрелить собаку, Иван Петрович крикнул Дагона. Дагон остановился, а лиса, услышав голос человека, бросилась прыжками через поляну.
Иван Петрович уже готов был спустить курок, но тут, вдруг что-то вспомнив, он опустил ружьё, подошёл к тому месту, где только что стояла лисица, и стал разглядывать оставленные ею следы. След от правой передней лапы был не такой, как все. На ней не хватало одного пальца, и это хорошо было видно на свежем, чистом снегу.
Иван Петрович выпрямился и подозвал Дагона. Виновато виляя хвостом и опустив голову, подошёл к своему хозяину Дагон. Он подошёл и остановился, ожидая заслуженного наказания. Но Иван Петрович не наказал Дагона. Он ласково погладил его по голове, свистнул и пошёл домой.
Это был первый случай, когда Иван Петрович вернулся домой без добычи.
Увидев отца с пустой сумкой, Петя очень удивился. Но когда Иван Петрович рассказал ему, как Дагон встретил знакомую лису, как погнал её, а потом узнал и не тронул, Петя обхватил Дагона за шею и долго его гладил, ласкал.
— Вот видишь, папа, ты был неправ! — сказал он потом отцу. — Значит, собака со зверем тоже дружить может.
И Иван Петрович с этим должен был согласиться.
Ная — это выдрёнок. Туловище у Наи длинное и гибкое, словно без костей; головка приплюснутая, похожа на змеиную, и маленькие, как бусинки, глаза. Если разбирать по отдельности, Ная могла показаться просто уродкой, но, покрытая пушистой шёрсткой, она была такая хорошенькая, что каждому хотелось её приласкать.
Взяла я Наю совсем маленьким выдрёнком. Много возни с таким малышом: нужно кормить его и днём и ночью, а если он озябнет, согреть его — класть рядом бутылку с горячей водой. В это время я была в отпуску и жила на даче. Ная мне очень нравилась, и я решила взять её к себе на воспитание.
Дома больше всех обрадовался Нае мой сынишка Толя.
Он где-то читал о том, как хорошо плавает и ловит рыбу выдра, и вот теперь у него есть настоящая маленькая выдра, и он уверял нас, что когда Ная вырастет, она обязательно будет ловить ему рыбу.
Толя взялся ухаживать за ней сам. В углу около своей постели приготовил он для Наи тёплое, удобное гнёздышко, напоил её молоком и уложил спать. Уснула Ная почти сразу, на боку, а лапку положила под головку, совсем как человек. Спала она так почти всегда или ещё ложилась на спинку и складывала лапки на животе. Тогда Толя покрывал её одеяльцем, и выходило очень забавно.
Ная скоро привыкла к нам: узнавала всех по голосу, по шагам.
Бывало ещё только к двери подходишь, а она уже бежит навстречу и звуками, похожими на щебетанье птицы, выказывает свою радость.
Вообще Ная была очень ласковым и весёлым зверьком. Весь день проводила она в играх: кувыркалась через голову, ловила себя за хвост. Была у неё и своя любимая игрушка — Толина плюшевая собачка. Чего Ная с ней только не выделывала! То вдруг бросалась на неё, как на добычу, и теребила её за большие мягкие уши, то отбегала, высоко подняв свой длинный хвост, и снова кидалась на собачку. Или же ложилась на спину, обнимала передними лапами игрушку и начинала с ней бороться. В её лапах собачка становилась как живая — подпрыгивала, как будто нападала, отскакивала. Устав, Ная засыпала тут же, рядом с игрушкой. Если же собачку убирали, она скучала, искала её по комнате и тонко пищала.
Когда Ная подросла, мы стали ей давать, кроме молока, ещё рыбу: сначала чищеную и мелко нарезанную, потом целиком и даже живую. Рыбу приносили ребята. Они очень интересовались выдрёнком. Приходили к нашему дому и терпеливо ждали, когда кто-нибудь выйдет с Наей погулять.
Ная ребят любила, играла с ними и никогда не кусала. Скоро у неё среди детворы появилось много друзей. Бывало придёшь домой, а дверь вся увешана связками рыбы и записками: «Для Наи от Коли», «Пусть Ная кушает и поправляется. Стёпа Иванов», «Рыбу принёс В. Федосьев»… Одним словом, сколько связок, столько и записок. Приносили и живую рыбу. Приносили в банке с водой и ставили под дверь. Сколько раз случалось — выйдешь из комнаты и ногой в банку с водой угодишь: рыба в одну сторону, банка — в другую, а вода ручейком по полу растекается.
Живую рыбу Ная очень любила. Мы наливали в таз воды и пускали туда рыбёшек. Как увидит Ная рыбу в тазу — не удержать её. Словно угорь, в руках извивается, вырвется и сразу в таз бросится, только брызги во все стороны летят. Где выдра, где рыба — ничего не разберёшь, только таз ходуном ходит. Но какая бы рыбёшка ни была маленькая, Ная всё равно её поймает.
После купанья Ная всегда вытиралась, чаще о Толину постель. Залезет под одеяло и катается под ним, пока сухая не станет. Она-то сухая, а одеяло мокрое; по нескольку раз в день сушить приходилось. А потом ещё повадилась спать вместе с Толей. Залезет, вся грязная да мокрая, в кровать и прижмётся к нему. Прямо беда! И чего только Толя не делал, чтобы её от кровати отучить: и стульями и щитами какими-то загораживался, когда спать ложился. В комнате крепость настоящую сделает — ни пройти, ни пролезть. Да не тут-то было! От Наи так просто не избавишься. Если ей не удавалось пролезть в какую-нибудь щель, она поднимала такой крик, что всех будила, и Толе волей-неволей приходилось её брать к себе. Тогда он вот что придумал. Ная, как и все выдры, видела плохо. Пользуясь этим, Толя её чем-нибудь отвлечет, а сам тут же одним прыжком в кровать бросится и затаится. Не видит Ная Толю. Вытянет длинную шейку и старается уловить по малейшему шороху, где он.
Слух у Наи был замечательный. Если Толя не шевелится, Ная свистнет раз, другой, подождёт и, не получив ответа, уходит спать на своё место. Если же Толя не выдержит и хоть чуть-чуть шелохнётся, Ная бросается к нему и просится опять на кровать.
Оставаться одной Нае не нравилось. Когда мы уходили гулять, она начинала так кричать, что приходилось её брать с собой.
Прогулки Ная любила, бежала за нами, как собачонка, и ни на шаг не отставала. Гуляли мы с ней везде, только к реке подходить боялись. Боялись, что Ная увидит воду, уйдёт и не вернётся.
Но вот однажды мы пошли в лес. На своих коротких ножках Ная скоро устала бежать за нами, попросилась в корзинку, да там и уснула. А тут ещё грибы по дороге попались. Куда их складывать? Конечно, в корзину. Так и клали их, пока Наю совсем не заложили.
День был солнечный, жаркий. Мы решили пойти искупаться и совсем забыли, что в корзине под грибами у нас спала выдра. Подошли к реке, стали раздеваться. Вдруг корзина заколыхалась, посыпались грибы, и прежде чем я успела сообразить, в чём дело, Ная уже очутилась на берегу.
— Ная! Ная! Ная! — кричали я и Толя, но Ная даже не обернулась.
В одну минуту подбежала она к воде и со всего размаха бросилась в реку. Некоторое время она плыла на виду, потом вдруг нырнула и сразу исчезла. Напрасно мы бегали вдоль берега, кричали и звали её. Наи нигде не было.
Больше всех огорчился Толя. Он никак не хотел идти домой без Наи. Всё ходил по берегу и искал её.
День клонился к вечеру. Видно, нечего было больше ждать, и мы уже собрались уходить, когда где-то далеко раздался по реке призывный резкий свист Наи.
— Ная! Ная! Ная! — радостно закричали мы в один голос.
А свист раздавался всё ближе и ближе. И вдруг из-за поворота реки, стремительно рассекая воду, показалась Ная. Она плыла так быстро, что казалось, будто летела над водой. Изредка Ная, вся как-то выскакивая из воды, поворачивала голову то в одну, то в другую сторону и резко свистела.
Сбросив по дороге одежду, Толя кинулся ей навстречу — прямо в воду. Увидев Толю, Ная поплыла к нему. Нужно было видеть, как, не зная от радости, что делать, она то залезала Толе на плечи, то ныряла под него, то, ласково урча, терлась о его лицо. Потом выскочила вместе с ним на берег и бросилась вытираться по раскиданной на траве одежде. Она каталась на Толином новом костюмчике, оставляя на нём мокрые, грязные следы, но никто не думал на неё за это сердиться.
С этих пор мы смело брали Наю с собой купаться, и теперь уже никто не боялся, что она уплывёт.
Небольшой рыболовецкий колхоз раскинулся так близко у берега Белого моря, что во время прилива вода подбегает к самым домам, а когда уходит, то за нею по камням тянутся темнозелёные скользкие водоросли.
Больше половины года стоит здесь полярная ночь, а летом круглые сутки светит солнце.
Много разного зверья и птиц водится в этих местах. Тут нередко можно увидеть огромного лося, встретить на лесной тропинке медведя или выпугнуть из чащи красавца-глухаря.
Вот здесь-то и произошёл гот случай с тюленем, про который я хочу рассказать.
Поймали его рыбаки ещё маленьким. Закинули сеть, а когда вытащили на берег, то там среди попавшей рыбы лежал тюлень. Он смотрел большими, испуганными глазами на стоявших вокруг него людей, а если кто-нибудь подвигался чуть ближе, открывал рот и хрипло кричал.
Рыбаки завернули его в сеть, положили в одну из моторок и поехали домой.
Когда в посёлке стало известно, что рыбаки привезли живого тюленя, на берег сбежались все ребята. Они окружили пойманного зверя, и каждый старался дотронуться до его гладкой, блестящей шкурки.
Но больше всех заинтересовался тюленем Коля. Он очень любил животных, был юннатом и мечтал, когда вырастет, обязательно разводить в новых морях и лесах птиц, разных зверей, рыбу… и… и… быть может, даже тюленей.
— Что, понравился? — вдруг услышал он над собой голос бригадира. — Хочешь, бери себе.
Коля даже не поверил своим ушам.
— Ну да… — недоверчиво протянул он, глядя на Степана Ивановича.
— Чего «ну да»? Бери, да и всё. Ишь, сколько у тебя помощников! — оглядел он остальных ребят. — Коллективно и выкормите.
— Выкормим, выкормим! — загалдели ребята, а Коля, не помня себя от радости, так и кинулся к тюленю.
— Да что ты, укусит! — остановил его один из рыбаков. — Сперва завернуть надо, а так не донести.
Кто-то из ребят тут же притащил кусок мешковины; на неё положили тюленя и, как на носилках, понесли к Колиному дому.
Там тюленя посадили в сарай, а сами принялись обсуждать, куда бы его поместить в дальнейшем.
Однако придумать, где устроить тюленя, оказалось делом нелёгким, и только после многих предложений и споров было решено использовать маленькую бухточку около Колиного дома. Это было самое подходящее место: есть вода, суша, а самое главное — легко перегородить.
Не откладывая дела, ребята тут же принялись за работу. Притащили колья, вбили их поперёк бухточки, затянули старой рыбацкой сетью, и получилось что-то вроде небольшого загона.
Когда тюленя пустили в загон, Тюлешка, как назвали его ребята, быстро сполз по камням в воду и нырнул. Вода в бухточке была чистая, прозрачная, и ребята хорошо видели, что он делает. Тюлень своим видом и движениями напоминал огромную рыбу. Задние ласты он вытянул, и они стали похожи на рыбий хвост, а передние — на плавники. Он подплыл к самым кольям, плавал около них и всё лез мордой в натянутую сеть, стараясь выбраться на свободу.
Несколько раз тюлень высовывал из воды голову, но, увидев ребят, опять нырял. Тогда, чтобы дать ему успокоиться, ребята ушли. А Коля скорее побежал домой, принёс мелкой рыбы и стал её бросать тюленю. Рыба падала около самой его морды, но он даже не обращал на неё внимания и продолжал плавать около перегородки.
Не ел тюлень и на другой и на третий день. Ребята наловили целое ведро рыбы. Коля бросал ему живую, мёртвую, пробовал давать из рук, но тюлень упорно отказывался от пищи.
Вообще тюлень был очень боязливый. Как только ребята подходили к заливчику, он тут же нырял и не показывался на поверхность до тех пор, пока они не уходили.
Ребята даже удивлялись, как это тюлень может столько времени не дышать. Потом проследили и увидели, что тюлень на самом деле дышит. Через каждые пять-шесть минут он делал несколько еле заметных движений ластами и, не показываясь на поверхность, высовывал одни ноздри. Набрав воздуха, он снова погружался под воду.
Ноздри у тюленя были очень подвижные. Если он выдыхал или набирал воздух, то они широко открывались, а когда уходил под воду, то плотно сжимались, и получалось так, что вода ему в нос не могла попасть.
Наблюдать всё это было очень интересно, и ребята с удовольствием проводили свободное время около своего ластоногого питомца. Одно огорчало их — что Тюлешка попрежнему отказывался от пищи. Ведь прошло почти две недели, а он ещё ни разу ничего не съел. Ребята волновались, как бы он не погиб с голоду.
Они даже пробовали собирать для него моллюсков, потому что Степан Иванович сказал, что на воле молодые тюлени их едят. Собирать такой корм было очень трудно. Ребята провозились почти целый день, а Тюлешка опять не стал есть.
Тогда решили попробовать дать ему рыбу, очищенную и нарезанную кусочками.
В этот день ребята еле дождались, когда вернулись с рыбной ловли рыбаки, помогали им подтаскивать лодки, выгружать рыбу и так старались, что рыбаки сразу заметили их усердие.
— Ну как, помощники, трудодень, что ли, вам записать? — шутя спросил мальчиков Степан Иванович, когда вся рыба была уже выгружена на берег.
— Да нет, Степан Иванович, нам бы рыбину одну для Тюлешки! — попросил Коля и рассказал, что они хотят попробовать кормить тюленя нарезанной рыбой.
— Что ж, это дело, — согласился Степан Иванович и тут же, выбрав из кучи, подал Коле большую треску.
— Получай, — сказал он. — Только потом изволь доложить, как твой Тюлешка её есть будет.
Коля схватил рыбу и помчался домой. Дома мать очистила её, потом отрезала кусок и, вытащив косточки, нарезала на маленькие, тонкие ломтики.
Оставшуюся часть рыбы она убрала для следующего раза, а нарезанные кусочки положила в миску и дала Коле.
Коля взял миску и отправился кормить своего питомца. Был отлив. Вода из бухточки почти вся ушла, и тюлень лежал на камнях.
Заметив подходившего мальчика, он заволновался, сполз в воду. Но воды в бухточке оставалось так мало, что тюлень даже не мог плавать. Он только шлёпал по воде ластами и всё старался уйти.
Когда же Коля по торчавшим камням подошёл к нему, тюлень повернулся, открыл рот и закричал. Коля протянул руку и осторожно положил ему кусочек рыбы прямо в открытую пасть.
Тюлень тряхнул головой, но рыбу проглотил.
Правда, это был единственный кусочек, потому что остальные он выплюнул. Но Коля был доволен и этим. Всё-таки хоть один, да проглотил.
На другой день повторилось то же самое. Однако на этот раз тюлень съел уже не один, а четыре кусочка. Теперь Коля был уверен, что его питомец будет жить.
Начав брать пищу, тюлень с каждым днём становился всё смелей и смелей. Бывало прежде, увидев ребят, он спешил скорее нырнуть, а теперь только приподнимал голову и с любопытством на них смотрел. Если же среди детей замечал Колю или слышал его голос, подплывал к берегу и смотрел в его сторону.
В том, что тюлень его узнаёт и отличает от других, Коля убедился позже.
Как-то раз Коля заболел и несколько дней не ходил к своему любимцу. Это время за ним ухаживали остальные ребята.
В первый день тюлень не обратил внимания на отсутствие Коли, зато к концу второго уже заметно волновался. Увидев детей, он подплывал к берегу, высовывался из воды и всё смотрел, нет ли среди них Коли. А убедившись, что нет, тут же отплывал в сторону.
Зато как он обрадовался, когда впервые после болезни пришёл к нему Коля! Услышав его голос, тюлень сразу вынырнул из воды. В одну минуту очутился он около берега, выбрался на камни и, тяжело переваливаясь на ластах, подполз к самым ногам мальчика.
С этого дня тюлень совсем перестал бояться Колю. Он даже позволял себя гладить и, как собака, подсовывал ему под руку свою усатую морду.
Кормил теперь Коля своего питомца не только нарезанной рыбой — ребята часто ловили и бросали ему в воду живых рыбёшек. И нужно сказать, что хотя на суше Тюлешка был очень неповоротливый и еле двигался, в воде его движения были так молниеносны, что ни одна брошенная ему рыбка не могла ускользнуть. Он ловил её прямо на лету, а если дети нарочно бросали в воду, моментально её нагонял и съедал. Даже удивительно, до чего быстро Тюлешка мог плавать.
Большую часть дня тюлень проводил в воде. А наевшись и вдоволь наигравшись, вылезал на большой плоский камень на середине бухточки и на нём отдыхал. Это было его самое любимое место. Он мог лежать на нём часами совсем неподвижно и только изредка поднимал голову, чтобы осмотреться или повернуться на другой бок.
Почти до осени прожил тюлень у ребят. Но вот однажды ночью разразился сильный шторм. Он бушевал почти всю ночь, а утром, когда Коля вышел, чтобы покормить своего питомца, он увидел, что там, где ещё вчера стояла перегородка, сегодня торчало из воды лишь несколько кольев.
У Коли даже перехватило дыхание, и, не веря своим глазам, он бегом кинулся к бухточке. Подбежал к тому месту, у которого всегда кормил тюленя, и, всё ещё на что-то надеясь, закричал:
— Тюлешка! Тюлешка!
Но Тюлешки нигде не было.
Сиротливо и одиноко торчал из воды камень, на котором он обычно лежал, и только вырванный штормом кол, словно живой, всё ещё бился около него.
Коля опустился и сел тут же, на прибрежные камни. Задумчиво поставил около себя миску с рыбой и долго-долго смотрел то на торчащие из воды колья, то на опустевший камень. Потом встал, взял миску, выбросил из неё в воду рыбу и тихо пошёл домой.
— Ты что это нос повесил? — встретил его по дороге Степан Иванович.
— Да так… Тюлень ушёл, — нехотя ответил Коля.
— Тюлень! Ну, это ещё не беда. Поймаем другого, вот и опять тюлень будет.
Но другой тюлень Колю не устраивал. Ему было жаль именно этого, который так привык, уже хорошо ел рыбу, да ещё прямо из рук.
Узнав о пропаже тюленя, жалели о нём и ребята.
Прошло несколько дней. И вот как-то рано утром, когда Коля собирался вставать, распахнулась дверь, и в комнату ворвался сын Степана Ивановича — Сашка.
— Тюлень! Тюлешка нашёлся! — завопил он ещё с порога. — Собирайся скорей, идём!
Застёгивая на ходу одежду и даже не расспрашивая товарища, Коля схватил шапку и следом за Сашкой выскочил из избы.
По дороге он узнал, что вчера рыбаки на дальней луде видели нескольких тюленей, что все они лежали на камнях, но как только лодка подъехала ближе, три тюленя нырнули, а один остался. Он даже не испугался, когда кто-то из сидящих в лодке громко свистнул. Степан Иванович подумал, что это Тюлешка, и послал за Колей. Рыбаки сегодня опять едут в ту сторону, и Коля может ехать с ними.
Когда Коля с Сашей подбежали к пристани, Степан Иванович был уже там.
— Ну, живо, садитесь! — скомандовал он, и ребята полезли в одну из лодок.
Они сели около самого носа на свёрнутые сети. Здесь было выше и лучше видно.
Наконец всё было готово. Рыбаки уселись по местам, и лодки отошли от причала. И тут Коля увидел, что все моторки, как только вышли из залива, свернули вправо, а их моторка пошла чуть-чуть прямее. Ребята сразу догадались, что Степан Иванович хочет сначала заехать на ту луду, где видел тюленей.
Коля выпрямился и стал смотреть вперёд.
Вдали виднелись острова. Разрезая холодную гладь воды, моторка быстро шла к ним. Вот она обогнула один остров, за ним другой. На этих дальних островах ребятам никогда не приходилось бывать, и они с интересом их разглядывали.
Вот на одном острове белеет новая бревенчатая изба, а около неё — аккуратно сложенная поленница дров. Но Коля и Саша знают, что в этой избе никто не живёт. Она здесь построена для всех, кого застанет непогода. Любой рыбак или охотник может найти здесь приют: переждать шторм, обогреться, переночевать, а потом ехать дальше.
За островом с избой ребята увидели узкую полоску суши, которая чуть-чуть возвышалась над водой. На ней совсем не росли деревья, и ребята догадались, что это и есть та самая луда, где видели тюленей.
Коля привстал и впился глазами в эту узкую полоску суши, но, кроме камней, ничего не увидел.
— Да ты левей, левей смотри! — показал ему Степан Иванович. — Вон там все четыре лежат.
Коля пригляделся и действительно увидел на камнях тюленей. Они лежали совсем неподвижно, и если бы не Степан Иванович, Коля не отличил бы их от торчавших камней. Теперь же ребята видели тюленей совсем ясно. Животные приподняли головы и настороженно приглядывались к приближавшейся лодке. Коля опасался, как бы они не испугались и не уплыли, но тут Степан Иванович повернул моторку, и она пошла дальше вдоль берега, минуя лежавших тюленей.
— Степан Иванович, а как же Тюлешка-то? — переполошился Коля.
— Ничего, не волнуйся, всё будет в порядке. Вот высажу вас сейчас в сторонке, чтобы тюленей не пугать, а на обратной дороге заеду.
Выбрав удобное место для причала, Степан Иванович высадил ребят и поехал дальше. По скользким, покрытым густыми зелёными водорослями камням ребята добрались до берега. Берег был тоже каменистый, поросший серым жёстким мхом. Дальше он переходил в узкую и низкую полоску камней.
Почти в самом её конце лежали тюлени. Осторожно ступая, чтобы не напугать отдыхающих животных, ребята направились к ним. Они подошли так близко, что свободно могли разглядеть тюленей. Один из них лежал немного в стороне и был меньше других. Коля хотел рассмотреть его получше, но в это время у Саши из-под ног посыпались камешки, и все тюлени, мгновенно соскользнув с камней, скрылись под водой. Через некоторое время они вынырнули и с любопытством стали глядеть на ребят.
— А что, если позвать? — нерешительно проговорил Коля.
— Да разве он придёт! — возразил Саша. — Ишь как нырнул, совсем как дикий… А может, это и есть дикий? Вроде на нашего и не похож.
Коле тоже казалось, что этот тюлень на его Тюлешку не очень похож, но он всё же решил попробовать его окликнуть.
— Тюлешка, Тюлешка! — закричал он и взмахнул рукой, будто бросая рыбу.
Три тюленя тут же скрылись под водой, а один остался и даже — или, быть может, Коле почудилось? — чуть приподнялся из воды и стал приближаться.
— Наш! — закричал не своим голосом Сашка.
— Молчи, напугаешь! — ткнул его в бок Коля.
Если бы это было не в такую минуту, то Сашка обязательно дал бы сдачи. Но сейчас, стерпев обиду, он замолчал, чтобы действительно не напугать тюленя.
Тюлень подплыл к самому берегу, но вылезать на камни не стал. И сколько его ребята ни звали, сколько ни манили, продолжал оставаться в воде.
— Ладно, пускай плавает, — решил наконец Саша. — Придёт отец — попросим, он сетями Тюлешку словит. А то хуже как бы не сделать.
Дети сели на берег и стали ждать Степана Ивановича.
Время тянулось томительно долго, и Коля боялся, как бы тюлень не уплыл. Но тот плавал неподалёку от берега и, повидимому, никуда не собирался уплывать.
Наконец издали послышался долгожданный стук моторки. Саша вскочил и, прыгая с камня на камень, побежал к тому месту, где их высадили, а Коля остался караулить тюленя.
Не прошло и получаса, как показался бегущий обратно Саша.
— Отец говорит — ничего не выйдет, — еле переводя дух, сказал он, подбегая к Коле. — Только сеть на камнях порвём, а тюленя всё равно не поймать.
Этого Коля никак не ожидал. Но, посмотрев на торчащие из воды камни, понял, что Степан Иванович прав, и молча побрёл за товарищем.
Увидев печальные лица мальчиков, Степан Иванович засмеялся:
— Ну вот, пригорюнились! Завтра приедем и придумаем, как вашего тюленя поймать, а пока марш в лодку.
Ребята послушно сели в лодку, и моторка быстро пошла вперёд. Когда они проезжали мимо того места, где оставили тюленя, то увидели, что он ещё там.
— Тюлешка! Тюлешка! — крикнул Коля.
Тюлешка быстро повернул к нему голову, но, видно, испугался моторки и нырнул. У Коли даже навернулись на глаза слёзы: так ему было жаль оставлять здесь Тюлешку.
Он отвернулся и стал смотреть в другую сторону.
— Коля, Коля, Тюлешка-то за нами плывёт! — вдруг услышал он над самым ухом взволнованный шопот товарища.
Коля быстро повернулся — в каких-нибудь ста шагах от лодки за ними плыл тюлень. Он беспрестанно высовывался из воды, будто старался заглянуть в лодку.
— Да ты встань, встань — ишь как тебя выглядывает! — крикнул Степан Иванович сидевшему Коле.
Коля вскочил и стал звать тюленя. Тюлень перестал высовываться из воды и уже уверенно поплыл за лодкой.
Ребята беспокоились, как бы он не отстал, но Степан Иванович, едва только замечал, что тюлень плывёт тише, тут же замедлял ход моторки, и тюлень опять догонял их. Так они доплыли до самого залива. Лодка вошла в залив и уже приближалась к пристани, когда тюлень вдруг начал волноваться. Он то отставал, то догонял лодку, потом вдруг стал отплывать в сторону.
Напрасно кричал и звал его Коля — тюлень всё дальше и дальше отдалялся от них.
Степан Иванович уже хотел догонять его на лодке; но тут тюлень повернул, и все увидели, что он плывёт к берегу.
— Степан Иванович! Степан Иванович! Это он в бухточку, к дому, плывёт, посмотрите! — взволнованно закричал Коля, показывая на плывущего тюленя.
И действительно, теперь было ясно видно, что он плывёт именно к тому месту, где жил.
Степан Иванович направил лодку к пристани.
Не успела она стукнуться о причал, как Саша и Коля выскочили на берег и бросились к бухточке.
Они ещё издали увидели Тюлешку. Он уже лежал на своём любимом камне и отдыхал.