Война с фашистами всю землю русскую подняла. Не только армия — народ воевать пошел.

Хлеб убирали, только о том и думали, чтобы убрать поскорее, чтобы Красная Армия сыта была, чтобы советский народ накормлен был, чтобы гитлеровцы ничем не поживились, с голоду подохли.

Воду из колодца черпали, бойцам подносили, чтобы Красная Армия жажды не знавала. Для того и колодцы землей засыпали, чтобы гитлеровцы иссохли, без воды околели, окаянные.

Уголь в шахтах рубили, железо плавили, об одном думали, чтобы жарче домны пылали, чтобы пушки громче били, чтобы снаряды дальше летели, чтобы Гитлеру и всей его фашистской нечисти скорее смерть пришла.

Потому война нынешняя не простая, а народная — Отечественная война.

Поднялся народ, не только что оружье — душу свою, мысль и речь на войну обратил. Тут и там слышны — голос звонкий, слово острое, речь справедливая. Пришел срок душе песней вылиться, мысли в пословице прозвучать, речи — сказкой высказаться.

Сила сказки в ее простоте, строгости, народности.

Сказка, как бы она ни была остра и язвительна — душой чиста, словно ребенок, которого нельзя осудить, ибо у него нет дурного умысла.

Сказка с дурным умыслом уже не сказка, а просто ложь.

Поэтому в сказке — Правда торжествует над Ложью.

Поэтому в сказке — добродетель всегда превосходствует над пороком.

Поэтому в сказке — униженные освобождаются от своих притеснителей.

Поэтому в сказке — Свет пронзает Тьму.

Поэтому в сказке — силы созидания более могучи, чем силы разрушения.

Поэтому в сказке — Жизнь побеждает Смерть.

Но ведь в этом для настоящего человека смысл жизни, и поэтому сказка — есть сама жизнь.

Вот почему сказку нельзя не любить. И народ любит сказку.

Народ вкладывает в нее всю свою нежность и радость; он вкладывает в нее свой ум и мудрость; он вкладывает в нее свой гнев и силу; он вкладывает в нее свой смех и улыбку; он вкладывает в нее свою печаль и заботу; он вкладывает в нее свою великую Мечту.

Любовь отдает народ своей сказке.

А мы любуемся ею, как прекраснейшим созданием природы, и внимаем ей, как справедливому голосу Матери.

Один Гитлер, наверное, не любит сказку, потому что правда в ней ему глаза режет. Потому что для людоеда в каждой сказке — даже маленькой — по большому котлу с кипящей смолой уготовано.

И не зря у нас в народе уже говорят, что Гитлер — «косой чорт», что у него, у Гитлера — «одной ноги нет, одной руки нет, и глаз стеклянный».

Потому что величайшей обидой было бы, чтобы такая кривая душа, да в прямом теле была.

Вот почему у него, у Гитлера — «голова с ведро», вот отчего он «косой чорт» и «скуластый идол», «черной шерстью заросший», с «черной душой», с «одним глазом», хотя бы у него их не то что два — пятьдесят в жизни было — с одним глазом «чума косошлыкая» в памяти народной сохранится.

Так начинает рождаться о Гитлере сказка, правдивая и беспощадная.

Было время — сказка стариной была, литературным памятником.

Теперь иное дело.

Дорогой для всех человек — Максим Горький, — мои первые сказки приветивший, говорил мне, что когда-то, в давние времена, сказка жданна и радостна не просто, а словно для нас газета была. Сказкой шла тогда по миру весть. Сказкой отзывался на нее народ.

Сказка тогда — боевой была.

Ну, как было не вспомнить этих слов в наши грозные, военные дни. Как было не послушать Максима Горького.

Что, если сказке — попытка не пытка — вернуть ее первозданную силу, как говорят в наши дни — актуальность.

Ведь сейчас, как в сказке:

Народ русский — с фашистской нечистью, с драконом-Гитлером бьется, Правда с Ложью спорит, Свет Тьму разит. Созидание с Разрушением тягаются.

Кто возьмет верх?

Сказка отвечает:

— Жизнь! Ибо Жизнь побеждает Смерть.

Посадил народ репку. Выросла репка большая-пребольшая. Не чета другим. Вот какая выросла репка!

Прибежал из Берлина Гитлер. Ухватился за советскую репку: тянет-потянет— вытянуть не может!

Что, думает, такое? В Праге тащил — вытащил, в Вене тащил — вытащил, в Париже тащил — вытащил, в Копенгагене тащил — вытащил, в Гааге тащил — вытащил, в Осло тащил — вытащил, в Варшаве тащил — вытащил, в Будапеште тащил — вытащил, в Риме, Хельсинки, Софии и Бухаресте репка сама в руки полезла, а тут — никак не вытащишь!

Кликнул Гитлер клич. Прибежали к нему на подмогу фашисты на букву «Г»: Геринг, Геббельс, Гиммлер…

Ухватились: Гиммлер за Геббельса, Геббельс за Геринга, Геринг за Гитлера, Гитлер за репку. Тянут-потянут, «хайль!»— кричат, а вытянуть не могут.

Хотели позвать Гесса, а тот в Англию удрал. Хотели позвать Гаусгофера, да он у Гиммлера за решеткой сидит. Хотели позвать Рема, да вспомнили, что сами его расстреляли.

Пришлось кликнуть Муссолини. Ухватились: Муссолини за Гиммлера, Гиммлер за Геббельса, Геббельс за Геринга, Геринг за Гитлера, Гитлер за репку, тянут-потянут — вытянуть не могут.

Прибежал Пэтен из Парижа. Да много ли от старика толку: тянуть не тянет, а только песок из него сыплется. Дробь одна получается.

Что тут делать? Пришлось кликнуть сучку. Звали одну, а прибежало сразу три: венгерская, финская и румынская.

Ухватились: Маннергейм за Хорти, Хорти за Антонеску, Антонеску за Пэтена, Пэтен за Муссолини, Муссолини за Гиммлера, Гиммлер за Геббельса, Геббельс за Геринга, Геринг за Гитлера, Гитлер за репку, тянут-потянут… пошла репка из земли.

— Хайль Гитлер! — крикнул Гитлер.

А «репка»-то сама наружу выходит, красноармейским шлемом поднялась. Встал боец — в плечах косая сажень. А уж рядом другой стоит, по другую сторону третий, позади новые бойцы встают, строятся. Рассвирепели фашисты: тянули они только одну репку, а за ней — батюшки мои! — целый огород и, весь советский народ, — штыками ощетинился, пушками насупился, на смертный бой вышел.

Заходила земля, задрожало небо, раскололось— от силищи народной, — Красной Армии на подмогу советский люд идет. Кто смел да умел — врага бьет, а кто смел да не умел — обучается, и стар и млад оружье берет, клич боевой разносится:

— Винтовкой бей, штыком коли, гранатой громи, минометом круши!

Драться так драться, — что русскому здорово, то немцу — смерть!

Знай: не за всякую репку хватайся!

Прибежал Волк в поле. Смотрит, лежит лошадиная голова. Не то самого папаши Фридриха Великого, не то его жеребца. А впрочем, все одно. Не в этом суть.

Волк голову кругом обошел. Морду вытянул, усиками пошевелил, понюхал, мюнхенским пивом отрыгнул и спросил:

— Терем-тюремок! Кто в Тереме живет?

Никто не отзывается.

Постоял Волк, поозирался, да полез в лошадиную голову.

И поселился там.

Вдруг слышит: скок-поскок, топ-топ. Идет нечто: пыжится, куражится, кривляется, ломается, скребется, скоблится, глазами шныряет, хвостом виляет, зубы щерит. Ни большое, ни маленькое — плюгавенькое. Ни зверь, ни птица, ни рыба, ни скотина, ни девка, ни мужчина — хромое, горбатое, волосатое, вороватое.

Подскочило нечто к Тюремку, кувыркнулось, хвост выше головы задрало, постучало:

— Тук-тук! Кто в Тереме живет?

— Я Волк — всех за горло хвать! А ты кто?

— А я Геббельзьяна — всех передразниш, все переверниш.

— Ступай ко мне жить.

Геббельзьяна юркнула в Терем. Стали они вдвоем жить.

Вдруг, смотрят, возле Терема что-то тенью скользит, взад-вперед, взад-вперед.

Прислушались — ничего не слышно. Пригляделись — ничего не видно. Что такое?

Подождали — никто не стучит, никто не просится, а что-то вокруг шмыгает.

Рассердился Волк, морду высунул:

— Р-р-растерзаю! Р-р-расстреляю! Р-р-ра-зорву! А ну, отзовись!

И вдруг кто-то так это учтиво спрашивает:

— А тут нет кошки?

— Кошки нет, зато здесь Волк — всех за горло хвать, да Геббельзьяна — всех передразниш, все переверниш. А ты кто?

— Я страшный Крыс Гиммлер — везде проскочи́ш — на всех доноси́ш.

И он просунул свою острую, прилизанную морду в Тюремок и на скользком носу блестящее пенсне поправил. А голый хвост его неподвижно лежал на земле.

— Хорошее дело! — сказал Волк. — Хороший везде проскочи́ш — на всех доноси́ш никогда не помешает! Ступай к нам.

Стали они втроем жить.

Вдруг слышат: хрюк, храп, хруст по полю разносится. Пригляделись — что-то огромное сопит, колышется. Принюхалось, спросило:

— Хрюк-хрюк! Кто в Тереме живет?

— Я Волк — всех за горло хвать, да Геббельзьяна — всех передразниш — все переверниш, да страшный Крыс Гиммлер — везде проскочи́ш — на всех доноси́ш. А ты кто?

— А я — арийская свинья! Хрюк на вас!

— Ба! Да это ты, Геринг? — обрадовался Волк. — Иди к нам жить.

— Хайль! — сказал Геринг и ввалился в Терем.

Стали они вчетвером жить.

Живут-поживают, под себя нужду справляют, не стесняются: свои звери — сочтемся!

Такое: развели — за три версты ни проехать, ни пройти: волчьей шкурой воняет, свиньей благоухает, Геббельзьяной пахнет, Гиммлером доносится.

А они лежат, блаженствуют. Волк Герингу шепчет:

— Ты мой стройненький!

А тот ему:

— Ты мой душистенький!

Геббельзьяне:

— Ты наш красивенький!

А Гиммлеру:

— Ты наш котеночек!

Лежат, смердят, гостей дожидаются, наслаждаются. Волк хрычит, Геббельзьяна у себя в голове гессов ловит, одних ногтями давит, иных на зубах надкусывает. Гиммлер молча сидит, в пенсне глядит, соображает, кому и на кого доносить следует. А Геринг, как плюхнулся, так плашмя и лежит, отдувается, покряхтывает: «Хайль! Хайль! Хайль!»— мол, очень хорошо!

Ждут они гостей, да никто не идет.

Задумался Волк.

— Кто ж на нас работать будет?

Глянул из Терема, а вдали на своих землях люди трудятся — русые, смуглые, загорелые и румяные, каждый на своем языке говорит, а друг друга понимают, потому что братья. Кто пашет, кто скот пасет, кто в кузне кует, кто машиной управляет.

Вознегодовал Волк:

— Да как они смеют на себя трудиться, когда должны нас — высшую расу! — кормить, поить, ублажать. Ведь у каждого из нас на две ноги больше, чем у людей! Мы чистокровные! И разве может быть большее свинство, чем эта свинья Геринг, и кто обезьяннее Геббельзьяны? Так пусть двуногие придут сюда. У нас тепло, весело́ и духовито. А они носы воротят!

Люди-то и впрямь на Тюремок не глядят, кто поблизости идет, — сторонится, хоронится, нос зажимает.

Рассердился Волк:

— Не может так это больше продолжаться!

И решил Волк новый порядок на земле завести.

— Встать! — кричит.

Подскочила Геббельзьяна, хвост в карман спрятала, вытянулась. Гиммлер на задние лапки поднялся, а Геринг пытался, да ничего не вышло — брюхо все лечь тянет, — сел, сидит, не шевелится, дышит.

Волк сказал:

— Отныне я не Волк, а фюрер. Ясно?

— Ясно! — повторила Геббельзьяна.

— Хрюк! — сказал Геринг.

Волк распорядился:

— Мне нужны министры. А ну, покажите, кто что умеет делать!

Вмиг работа закипела. Не успел никто дела доделать, а уж Гиммлер тут и там пошнырял, подглядел, подслушал и к фюреру подбежал, на плечо поднялся, в ухо зашептал, нижайше на всех донес, что Геринг кругом всю землю взрыл, изгородь повалил, луга истоптал, корыто изломал…

— Чудесно! — обрадовался Волк. — Быть тебе, Свинья, министром народного хозяйства. Ну, а ты?..

А Геббельзьяна сидит, кряхтит, когтями скрипит, глазами цвыркает, трудится — книжки на куски рвет, листки по ветру пускает и даже на одном каракулями сама написала:

«ПА-ПУ и МА-МУ У-БИТЬ!»

и его фюреру подала.

— Колоссаль! — сказал Волк. — Ты рожден министром пропаганды! Будь им!

— А ты, — сказал Волк Гиммлеру, — отныне не везде проскоч́иш — на всех доноси́ш, а министр полиции, начальник Гестапо!

— Хайль Гитлер! — закричали все. — Хайль фюрер!

Волк провозгласил:

— Мы наводним весь мир рыком, храпом, хрюком, хрустом!

— Мы всех людей поставим на четвереньки!

— Мы заставим их обходиться одним всеобъемлющим и прекрасным словом «Хайль!»

— Таков будет новый порядок! Вперед!

— Хайль! — вскричали все и двинулись на восток.

Прокрались они в Чешский лес. Окружили русого человека. Потащили его в череп.

Сидит чех в мертвой кости, тоской исходит. Схватили звери поляка, загрызли до полусмерти и упрятали за мертвые зубы. Потом приволокли и сербов. Загнали их в мертвую голову и говорят:

— Вот вам новый порядок, вот вам новый терем-тюремок!

Томятся люди в тюрьме, новый порядок клянут. Сквозь лошадиные зубы, словно через решетку, на волю глядят. А звери на их земле хозяйничают.

В те поры Волк со своей бандой на русского богатыря намерился. Видит, парень здоров да могуч — вот бы и его на себя работать заставить! Да такого не уговоришь, не застращаешь.

Притаились гады да как кинутся… Сам на горло, Геринг за ноги, Геббельзьяна за рубаху.

Рванули. Парень их мотнул, тряхнул, на землю сбросил, они, шмякнулись, а еще лезут, цапаются.

Парень тут и сказал:

— Вы, сучьи дети, весь свет занавозили, загадили, засмердили. Надо вас по старому обычаю, по русскому, в бане попарить, кости вам поломать, шкуры с вас спустить!

И ну их потчевать, сапогами угощать, кулаками уваживать.

Бьется он с лихом проклятым, гул от той битвы по всему свету идет, даже за морем слышно.

Поднялись братья-славяне, и старшие и младшие, ну зубы-решетки раскачивать, расшатывать, на свободу выбираться.

Поднимается всяк, кому воля дорога. Вон сколько их набралось, разве удержать их волчьей своре!

Нет, не бывать фашистскому зверью над человеком хозяином. Не бывать!

Ни на море, ни на окияне, ни на острове Буяне, ни в ветхой избушке, а в старой пивнушке за недопитой кружкой сидел отставной ефрейтор, — ни художник, ни маляр, ни купец, ни работник, ни архитектор и не плотник, — а так пропащий человек, забулдыжный, по имени Адольф, по фамилии Шикльгрубер. Был он на руку нечист, на слово речист, на обещания падок, да гадок — сам худой, голова редькой, нос щучий, глаза горильи, а усики бантиком. Чудно даже!

Дело было в Мюнхене.

Сидит Адольф у разбитого корыта — вздыхает: пиво кончается, другого не дадут, жрать нечего, жить негде, деваться некуда, а делать что-нибудь — способностей нет. Был маляром — выгнали, был чертежником — выгнали, был шпионом — выгнали, жил в Австрии — судьба прогнала.

А кругом пиво льется, сосиски жарятся-шипят, колбасами пахнет.

«Эх, — думает Адольф, — хорошо в Германии!»

Побежал он в полицию.

— Так и так, — говорит, — не хочу быть австрийцем, а хочу быть арийцем, чистокровным германцем. Можете сделать?

— Можем, — говорит полицейский. — Рупь дашь?

— Дам.

— Давай!

Дал.

Полицейский приказал:

— От родины отрекись!

Отрекся.

— От родителей откажись!

Отказался.

— Все, что ни на есть дорогого, забудь!

Забыл.

Полицейский дунул, плюнул, пошептал, на пишущей машинке попечатал, паспорт выправил.

— Готово!

Стал Адольф Шикльгрубер — Гитлером. Дешево и сердито.

— Может, ты теперь из меня генерала или еще какого человека сделаешь?

Полицейский поглядел на него вязко и сказал:

— Вот уж человека из тебя сделать никак не могу, не выйдет. И не проси: что не могу, то не могу.

— А как же? — не растерялся Гитлер. — Как я есть чистокровный германец…

— Э-э, брось, — сказал полицейский. — Я еще рупь твой не разменял, не пропил, а ты уж гордишься. Ну, ладно, посоветую. Разве что попробуй Золотую рыбку поймать, — поймаешь — твоя удача. Не поймаешь — на себя пеняй.

Побежал Гитлер к морю. Воду взбаламутил— стал ждать.

Глядь, на поверхность вместо рыбки Геринги и прочие Геббельсы всплыли.

«Ладно, — думает Гитлер, — пригодятся».

Собрал он их в кучу:

— Сохните, ребята!

А они сидят, дрожмя дрожат, согреться не могут, никак не обсушатся.

Взял тогда Гитлер десятка два неарийских книжечек, Толстого, Диккенса, Сервантеса, Пушкина, какого-то там Гейне прихватил, — стал костер разводить. А книги не разгораются.

Огляделся, схватил Ньютона — книжка зачитанная, еврейская, старая, — не привыкать стать — здорово гореть будет!

Запылал костер. Обсушились гитлеровцы, отогрелись.

— Хорошо, — говорит Геббельс, — оказывается даже и от неарийцев польза есть.

— И еще какая! — сказал Гитлер. — Только соображать надо, что к чему. Что сжечь, что сломать, с кого кожу живьем снять, кого прирезать, а кого по-хорошему — казнить, кого в тюрьме сгноить, на ком верхом ехать. Ум — великое дело!

— Хайль! — вскричали все.

Гитлер сказал:

— Мы рождены, чтобы осчастливить Германию. А для этого нужно ее схватить, скрутить и задавить.

Взобрался Гитлер на корыто, крикнул:

— Геринг, ко мне!

Подошел Геринг.

— Я здесь.

— Геринг, ты моя правая рука! Тебе доверяю: желаю я ни много, ни мало, а Золотую рыбку! Понял? Иди лови!

Пошел было Геринг к морю да и задумался:

— Если я — правая рука — буду рыбку ловить, кто же тогда управлять Германией станет?

И он вернулся к Гитлеру и доложил об этом.

— Верно, — сказал Гитлер, — пошлем другого.

И крикнул Гиммлера.

— Что прикажете? — спросил Гиммлер.

— Слушай, Гиммлер, — сказал Адольф. — Ты моя левая рука! Тебе поручаю: поймай Золотую рыбку. Понял? Отправляйся.

Пошел было Гиммлер к морю и задумался:

— Если я — левая рука — буду рыбку ловить, кто же в Гестапо пытать будет?

И он вернулся к Гитлеру и доложил об этом.

— Верно, — сказал Гитлер, — пошлем другого.

И крикнул Геббельса.

— Чего изволите? — спросил Геббельс.

— Слушай, Геббельс, — сказал Гитлер. — Ты моя… левая нога! Тебе приказываю: излови для меня эту, как ее… Золотую рыбку! Пшел!

Дохромал Геббельс до моря. Одну ножку в воду сунул, а вода холодная, мокрая! Испугался Геббельс. Решил:

— Еще утонешь с этой Золотой рыбкой. И подумать только, что такая светлая голова, как моя, может пропасть из-за какой-то рыбешки!

И он вернулся к Гитлеру и доложил:

— Я смело кинулся в воду. Но при одной мысли о том, что ваша левая нога может погибнуть, — всплыл на поверхность!

— Верно, — сказал Гитлер, — но кого же послать? Разве что собрать чистокровных молодцов?

— Блестяще! — всколыхнулся Геринг. — Я их всех сделаю солдатами!

— А я, — сказал Гиммлер, — посажу одну половину их в Гестапо, а за другой установлю слежку!

— А я, — сказал Геббельс, — день и ночь буду пичкать их жирными газетными утками, тем более, что ничего другого им жрать не придется!

— Позвольте, — удивился Гитлер, — да ведь у нас уже готово правительство!

И он кликнул клич.

Собрались молодцы — ни много, ни мало, а порядочно. Один одного краше: вор вора ворее, разбойник разбойника лютее, палачи, казнокрады, растлители, душегубы, насильники, грабители, алкоголики, шпики и ренегаты, провокаторы, налетчики и дегенераты, вурдалаки и упыри, — много их там было — всех не перечтешь, одним словом, лучшего не сыщешь сброда, а самое главное — Гитлера достойны, своему фюреру по душе!

Гитлер и сказал им:

— Поймайте мне Золотую рыбку, и тогда, всему миру на удивление, отдам я вам Германию на разграбление, на изголение и посрамление.

Понеслась орава к морю — буйная, озверелая. Бегут, как быки ревут, руками машут, пляшут, поют, матюкаются — наслаждаются.

Ворвались в море, — долго ли умеючи шарить— изловили Золотую рыбку, вытащили, тискали, мяли, чуть не сожрали, к Гитлеру доставили, спросили:

— Неужто, как в сказке, ее в море отпустишь?..

Рассердился Гитлер, закричал:

— Время сказок прошло! Теперь новый порядок на земле будет! Нечего с рыбками церемониться! Заковать ее в цепи и посадить в каталажку, чтобы не рыпалась!

Сказано — сделано. Засадил рыбку Гиммлер в новейшую, по последнему слову немецкой техники построенную тюрьму.

А Гитлер приказал:

— Пойди, Геринг, к рыбке — скажи: не хочу я теперь быть простым немцем, а хочу быть рейхсканцлером, президентом, господином Германии. Если исполнит мою просьбу — отпущу ее на волю.

Пошел Геринг к рыбке. Неспокойно сине море стало. Сидит рыбка в морской тюрьме на цепи, плыть не может, только хвостиком шевелит.

Геринг рыбке приказ передал:

— Не хочет фюрер быть простым немцем, а хочет быть рейхсканцлером. Иначе сидеть тебе век на цепи.

— Ладно, — говорит Золотая рыбка. — Будь по-вашему!

Воротился Геринг обратно. Вдруг — пшик! — стал Гитлер повелителем Германии.

Во дворце на крыльце стоит, «Майн кампф» на весь мир читает, всех разбить, сгноить, умертвить, задавить, задушить грозится, свободных в рабов превратить обещает: англичан и русских, и американцев, и французов, и поляков, и чехов, и греков, и сербов, и бельгийцев, и голландцев, и всех остальных, даже румын — никого не забыл, всех перечислил: вот какой внимательный!

А фашисты «СС»-овцы перед ним на карачках стоят, из нового корыта жрут, рыгают, чавкают, «хайль» под нос рычат, довольны, счастливы — настоящего пойла нет, так они эрзац-пойла лопают, а Геббельс старается, подливает в корыто.

Нажрались «СС»-овцы, вечереть стало. Самый раз свет зажигать. А уж Геббельс тут как тут — книжки тащит, услужает, подмигивает, — мол, знаем, как огонек добыть.

— Ну, и дурак! — говорит Гитлер. — Разве от этого свет будет? Не к лицу нам скряжничать. А ну, Геринг, зажигай рейхстаг (если спросят, на коммунистов свалим)! Жгите, громите все, что под руку попадет!

Сказано — сделано. Запылал рейхстаг, загорелись костры, зазвенели стекла в домах.

Загремели, затрещали двери, женщины и дети заплакали.

А Гитлер стоит, радуется: вот и новый порядок — таку вашу мать!

Вдруг Гиммлер приходит и докладывает:

— Хайль Гитлер! Золотая рыбка на волю просится. Говорит, мне обещано было, что отпустят меня, как все исполнится.

А Гитлер как! заорем, как завопит:

— Молчать! Я ее посадил, я ее и отпущу! Мало ли что было простым немцем обещано. А теперь я господин над Германией. Не гоже мне, фюреру, исполнять, что простой немец обещал. Прикажи, Гиммлер, рыбке: не хочу я быть господином Германии, а хочу стать повелителем Европы. Тогда отпущу ее в море.

Пошел Гиммлер к Золотой рыбке. А та на цепи сидит, совсем отощала. Ребра видны, позолота сходит. И море синее все почернело, нахмурилось: быть грозе!

А Гиммлер внимания не обращает.

— Так и так, — говорит. — Не хочет фюрер быть господином Германии, а хочет стать повелителем Европы. Тогда тебя освободить обещал.

— Что ж, — отвечает Золотая рыбка, — делать нечего. Будь по-вашему! Иди к своему фюреру, доложи — согласна я приказание выполнить.

Прошло времени ни много, ни мало. Стал Гитлер в Европе хозяйничать.

Корыто в танк превратилось. Взобрался на него Гитлер, позади себя Геринга, Гиммлера и Геббельса посадил, к корыту телегу прицепил, жирными «СС»-овцами ее всю наполнил, в путь собрался. А корыто ни с места.

Тогда Гитлер в корыто тройку запряг: Муссолини за коренника, Маннергейма и Антонеску в пристяжки. Хотел Тиссо пристегнуть, да такому цена — семь копеек пучок в базарный день. Так и раздумал. А козлу Пэтену велел воз медным лбом подпирать.

Всех распределил, стал погонять.

— А ну, макаронщики! Чистильщики сапог! Мамалыжники! Альфонсы, мародеры, вшивое племя, тухлый гуляш!

Тронулись в путь. По костям человеческим едут, по черепам стучат, пожарищами городов и сел путь себе освещают, ворованное мясо жрут, краденое молоко пьют, в награбленные одежды одеваются, на срезанные часики поглядывают, чужих жен и детей малых насилуют, кровавые следы оставляют.

Пройдет время, по этим следам гнев народный в Берлин дорогу найдет, сполна за все и всем заплатит.

Едет Гитлер на корыте — впереди своей тройки лихой, как стадо баранов, немецкий народ гонит.

Геринг с Гиммлером обжираются, обпиваются, в роскоши утопают, «СС»-овцы «хайль» кричат, а Геббельс на радостях не удержался, с воза соскочил и мелким бесом сбоку засеменил, на тройку забрехал, болонкой залаял.

Посмотрел Гитлер на север — там Англия, посмотрел на Запад — там Америка, посмотрел на юг — там Африка золотая, посмотрел на восток, а Там Советская земля: «Вот где можно развернуться, пограбить!» Завопил Гитлер на весь свет:

— Не хочу быть повелителем Европы, хочу всем миром владеть! А ну, к рыбке, бегом!

Дал взашей он Герингу и Гиммлеру, на Геббельса цыкнул. Скатились они с воза, к Золотой рыбке понеслись.

Прибегают, друг дружке мешают, наперебой кричат:

— Велел фюрер сказать, надоело ему Европой править, хочет и сушей и морем — всем миром владеть!

Посмотрели — батюшки мои! — рыбка еле дышит, от гитлеровских харчей отощала — кости да кожа остались, золотая чешуя выщербилась, не Золотая рыбка, а так — плотва какая-то.

— Ну, — кричат, — фюрер приказал! Слышишь?

А рыбка молчит.

— Доннер веттэр! Чорт возьми! — вскричали гитлеровцы. — Будешь ты отвечать, неарийская тварь?!

А рыбка молчит, глаза выпучила, чуть жива.

Синее море мрачнее тучи стало, ходит по морю черная буря, так и вздулись сердитые волны, так и ходят, так воем и воют.

Испугались Геринг, Геббельс и Гиммлер. Бежать бросились. Только вернулись, а ледяные волны уж тут как тут. Пиками сверкают, штыками льются, пушками громыхают, самолетами рокочут.

Оглянуться не успели — ни тебе нового порядка, ни фюрера.

В разбитом корыте носится по волнам Гитлер: жрать нечего, пить нечего, деваться некуда. Геббельс еще в воде барахтается, за жизнь цепляется. У Геринга один свиной пятак над водой торчит, а Гиммлер — пузыри пускает, под воду топором ушел, своему фюреру и всей компании дорогу показывать.

Поселился на земле Волк.

В те поры, везде, куда ни глянь, — в лесах, в лугах, и на севере, и на юге, и на западе, и на востоке, в своих хижинах, при своих матушках жили козлята, славные ребята.

Захотелось Волку козлятины отведать.

«Дай, — думает, — схожу в Моравию, Богемию, в Чешский лес, за Рудные горы».

Побежал Волк — захрустел костями, застучал когтями, засверкал глазами. На Рудные горы взобрался, оттуда морду вниз свесил и зарычал своим грубым голосом:

И у самого слюнки текут, зубами от нетерпенья лязгает.

А козлятки отвечают:

— Слышим, слышим — не матушкин голосок. У нашей матушки голосок тоненький, нежный!

И не отворили двери.

Пошел Волк к кузнецу.

Стоит Геббельс, сам от горшка два вершка, и те книзу, хромой, косой, горбатый, вороватый — зато ариец! — немецкое счастье кует.

Обрадовался Волк!

— Геббельс, Геббельс! Сделай ты мне тоненький язычок!

— А ну, высунь!

Высунул Волк язык — длинный, шершавый. Взял Геббельс клещи и вытянул Волку язык, аж вон отсюда и дотуда. Потом елеем смазал, сахаром присылал, молотом постучал— хорош язычок! — и самого Волка одеколоном спрыснул, а то за три версты шкурой воняло.

Прибежал Волк и тоненько и нежненько запел:

Услыхали козлятки — голос точь-в-точь матери, а запах кругом цветочный, дивный… Открыли двери. Ворвался Волк в Чешский лес и ну душить, грызть, пожирать…

Нажрался Волк, а все не досыта, все мало.

«Давай, — думает, — в другую сторону схожу, погляжу, других козляточек погрызу, косточки их мяконькие поглодаю!»

Облизнулся Волк и пошел.

Сидят козлята в дому — песни играют, ни о чем не тужат, старика слушают. Сидит с ними старый козел-козлище — бородище-брехунище — Пэтенище: соловьем заливается, рогами трясет, копытами стукотит, Волка сокрушить грозится, похваляется.

— Все козлята в домах сидели, а у нас, мало того, еще стена каменная, железная есть. Стоит Мажино — неприступная, не пройти ее, не прорвать ее, путь к нам преградила.

Подошел Волк к стене — нюхнул раз, нюхнул два… Видит, стену не прошибить, не перескочить, под нее не подкопаться.

«Дай, — думает, — кругом обойду».

Обежал Волк стену да с черного хода в дом постучался и запел:

Заметались козлята по дому, запрыгали:

— Зачем матушка с черного хода идет?! Вдруг это Волк притворился, прикинулся?…

А старый козлище-бородище — Пэтенище брехать перестал, глаза выпучил, со страха весь пол как есть орешками усыпал.

Догадался козлище, что Волк пришел козлят кушать и решил:

— Коли услужу Волку — будет помнить меня, помилует, на службу возьмет, почестью наградит… А козлятам так и так помирать.

И к двери пошел.

— Не открывай! — кричат козлята. — То не матушка пришла.

— Что вы, детушки-ребятушми! — говорит козлище-бородище — Пэтенище. — Маменьку свою не узнаете?

А Волк поет:

Отворил козлище дверь.

Ворвался в дом жадный Волк, стал козлят пожирать, добро хватать, суд и расправу чинить, а козлище-брехунище — Пэтенище пощадил, пожалел, даже поцеловать себя с другого конца милостиво позволил, в ливрею обрядил, у двери поставил, мол, и старый, и бородатый, — как есть, по форме, швейцар!

Нажрался Волк, заленился.

«Зачем, — думает, — еще мне к козлятам ходить? Пусть сами идут».

Вытянул Волк морду вперед и закричал громким голосом:

Только кликнуть успел, а уж слышит издалека блеют:

— Ма-а-атушка! Ма-а-аменька!..

Видит: вскачь, что было сил, несутся к нему с разных сторон козлы — венгерские, финские и румынские.

Видят они Волка клыкастого, когтистого, шерстистого, да притворяются (такого он на них страха нагнал!):

— Мх-а-атушка! Ма-а-аменька! — кричат.

Волк их жрет, а они от страха трясутся и, как Волк приказал, улыбаются, стесняются, что больно тощие, костлявые. На зубах у Волка хрустят, а приговаривают:

— Ма-а-атушка! Ма-а-менька! Кормилица! Поилица!..

Нажрался Волк, совсем обнаглел.

«Кой чорт, — думает, — тонким голосом, нежным петь! Пусть-ка попробуют дверей не открыть!»

Пошел Волк на восток.

Подошел к земле русской, советской, да как гаркнет, не тонким, а своим — хриплым, жадным, мерзким голосом:

— Эй вы, мать пришла!

— Мать? — спросили из дома.

— Мать, мать! — прохрипел Волк и бросился в двери.

Но тут они сами раскрылись, и на крыльцо вышли не козлятки, а здоровенный детина с дубиной в руках.

— Мать, так мать! — сказал он, размахнулся, да ка-ак треснет Волка по черепу:

— Получай благословение!

У Волка аж искры из глаз посыпались. Треск такой раздался, что по всему миру слышно стало: кто из козлят еще живой был, в волчьем плену томился, — проснулись, подскочили, обрадовались:

— Никак Волк на Человека напоролся!

Кинулся Волк детине на шею, да тот в сторону подался, и промахнулся Волк.

А детина замахнулся дубиной, еще раз Волка по черепу саданул:

— Это тебе за мать, а это за ребятушек, за козлятушек.

А из дверей, глядь, другие ребята идут, на бой выходят, — один к одному, молодые, здоровые, смекалистые. Дубины у них железные, кулаки увесистые.

И сейчас с лютым Волком бьются, — вы головы подымите, уши откройте, послушайте — аж на всю землю хруст разносится.

А вы читать читайте, да на ус мотайте, время не теряйте — один за троих, трое за девятерых, каждый за всех поспевайте, работайте: штыком и пушкой, молотом и плугом, каждым словом и делом своим — в труде и в бою — бейте фашистскую гадину!

Жили себе старик со старухой. Вдруг ворвались в их родное село фашисты — и ну грабить, разорять, людей убивать. Из пушки стреляют, из ружей бьют, ножами пыряют, голосами не нашими, а звериными кричат, рычат.

— Будь они прокляты! — говорит дед. — Что нам с тобой теперь, старуха, делать?

— Худо пришло, старик! — отвечает старуха. — Некому заступиться, некому нас уберечь. Все сыны — на службу ушли.

И ну по пальцам считать:

— Большой — летчик, другой — танкист, средний — артиллерист, четвертый пехотинец, а пятый…

Досказать не успела, пяти пальцев не сосчитала — влетели фашисты в избу:

— Подавайте красноармейцев!

И на старика лезут, за бороду хватают.

А старик осерчал — все одно помирать! — так нате же вам: в рыло офицерское пятерню сует, пальцы по-одному выпрямляет, кричит:

— Большой летчик, другой танкист, средний артиллерист, четвертый пехотинец, а энтот — мизинчик!

— Мьезинчик?! — взревел офицер, взмахнул саблей и отрубил старику палец.

Заплакала старуха, подняла с полу пальчик, в тряпочку завернула, за печь унесла, положила.

А офицер не унимается, по избе бегает — плащом шуршит, сапогами скрипит, багровеет, ярится:

— Где, где, — кричит, — красноармейцы?

Молчит старик. Молчит старуха.

Погрознел офицер, насупился:

— Даю вам сроку тридцать три минуты и тридцать три секунды! А потом я вас замучаю, убью — потихонечку, помаленечку, осторожненько!

На часы глянул, «Морген фри — нос утри», — сказал, каблуками щелкнул и ушел, а за ним и солдаты.

Опечалился старик, заплакала старуха:

— Некому нас защитить, оберечь, от лиха проклятого, фашистского спасти…

Вдруг кто-то из-за печки человеческим голосом и говорит:

— Матушка! Сними меня отсюда.

Испугалась старуха, задрожала.

— Ты кто таков?

— Я — твой сынок, народился из батюшкиного мизинчика.

Старуха со стариком его с печи сняли, смотрят — мальчик крохотной-крохотной, еле от земли видно! И назвали его — Мальчик-с-пальчик.

— Ну, вот и хорошо, — сказал он. — Теперь надо вас из фашистского плена вызволять.

Старуха снова заплакала:

— Батюшки, батюшки! Да куда же ты такой махонький. Было горе одно, а еще прибавилось: бедовало нас двое, а теперь втроем бедовать придется!

— Не плачь, матушка, — сказал Мальчик-с-пальчик. — Не время плакать теперь, я хоть маленький, да удаленький. Ты вот слушай: как войдут немцы в избу, молчите, — мол, ничего не знаете.

Сказал и в подполье юркнул.

Так и было. Влетели немцы в избу.

— Ну, — кричат, — выдавайте большевиков!

А старик молчит. И старуха молчит.

— Где летчик?

А Мальчик-с-пальчик из подполья:

— Я здесь!

— Ага! — радуется офицер. — Одного нашли!

— Где танкист?

А Мальчик-с-пальчик из подполья басом:

— Я здесь!

— И второй нашелся! — офицер ладошками хлопнул.

— Где артиллерист?

— Я здесь!

— Где пехотинец?

— Вот я!

— А где мьезинчик?

— Туточки! — кричит Мальчик-с-пальчик, а сам по подполью носится — из разных углов откликается.

Офицер вскочил:

— Доннер веттэр! Сейчас мы их всех задавим. За мной!

Выхватил саблю да как сиганет в подполье, за ним остальные фашисты.

Только убрались, а Мальчик-с-пальчик уже кричит:

— Чего, старик, рот разинул? Запирай подполье!

Вскинулись старик со старухой, подполье захлопнули, на крышку его сундук приволокли, поставили, сами наверх забрались, сели, сидят, дрожат, шепчут:

— Батюшки! Страсти-то какие! Пропадет наш Мальчик-с-пальчик. Убьют его фашисты окаянные!

А те в подпольи беснуются, вопят, кричат, друг дружку в темноте опознать не могут, друг дружку штыками пыряют, прикладами насаживают. Ну, словом, убийство одно.

А Мальчик-с-пальчик в щель забрался да знай покрикивает:

— Бей, коли, руби!

А немцы пуще прежнего потеют, стараются, как змеи сплелись, в горло один другому вцепились, кровью исходят, насмерть бьются. Только было осмотреться задумали, а Мальчик-с-пальчик уж кричит:

— Вот он летчик! Вот танкист!

Поднялись фашисты, натужились, как дали, так с одного разу из своего же офицера дух вышибли и сами полегли костьми. Все, сколько было, так под полом и остались.

Тут Мальчик-с-пальчик сквозь щель в половице в избу поднялся и говорит:

— Ну, родные мои, батюшка и матушка, это лишь начало, а что будет — все впереди. Благословите меня.

— Куда ты, сынок?

— На войну, фашистов бить. Этих перебили, а они новые лезут, всю округу заполонили, по деревням рыщут, опять к вам придут насильничать, бесстыдничать. Тут одному не управиться. Пойду людей скликать, братьев на подмогу сзывать, вас, отца и матушку, из плена спасать.

— Кто ж ты будешь тогда, неужто летчик?

— А кто же?

— Буду я — партизан.

— Батюшка, милый ты мой! — заплакала старуха. — Да разве ты можешь? Ты ж маленький!

Ухмыльнулся Мальчик-с-пальчик. На подполье показал.

— Велика Федора, да дура. А другой золотник мал, да дорог. Благословите меня.

Делать нечего. Благословили старик со старухой меньшого сына, и отправился Мальчик-с-пальчик партизанить.

— Если что случится, вы только кликните, а уж я тут.

Сказал и ушел.

Вот идет он день, идет два… вдруг видит — станция. Стоят поезда, паровозы пыхтят, дым пускают, а немцы еще пуще пыхтят— вагоны ворованным добром грузят.

Усмехнулся Мальчик-с-пальчик:

— Эх, поди, умаялись работнички, чума вас возьми! Дай-ка я вам помогу, подсоблю, облегчу…

Подобрался Мальчик-с-пальчик к вагону— шмыг, — и наверху уж. Понюхал: керосин, не керосин — бензин, не бензин, — мечта одна— что для летчиков, что для танкистов. Легкий, душистый. Кажется, в корыто налей — и то полетит. Вот какой!

Оглянулся Мальчик-с-пальчик, а кругом ящики с патронами, со снарядами, с бомбами. Страсть одна, а не багаж!

Нагрузились немцы — боле пихать некуда.

Сел у бочонка фашист — тощой, голодный, мечтает:

— Повезу я бензин прямо господину офицеру. Господин офицер самолеты бензином заправит, пулеметы зарядит, бомбы подвесит — полетит русских бомбить, убивать. Тут и войне конец. Буду я русскую водку пить, колбасой московской закусывать, украинским салом заедать! Буль-буль-буль! Русски водка очень корош!

Аж слюнки текут.

А Мальчик-с-пальчик навострил уши, слова не пропустит — слушает, да и рукам спать не дает, трудится, в бочонке дыру сверлит.

— Не бывать тому, — говорит, — что ты, выродок, выдумал!

А фашист прислушался, огляделся, видит— никого. Пуще прежнего мечтать стал. Зубы скалит, улыбается:

— Вознесусь я высоко, фюрер мне на грудь железный крест повесит, ручку пожмет. Как выйду я со своей Амальхен на улицу, все горожане на нас смотреть будут, шляпами махать будут, кланяться. И все в гости нас позовут, угостят и вином, и пивом, и сосисками. А я, знай, только — буль-буль-буль — пить-попивать буду да приговаривать: корош пиво, корош вино, а русски водка еще лучше!

А у самого в пустом животе урчит-бур-чит: ур-р! ур-р! — Небось, не жравши, от самого Берлина живет.

Размечтался фашист, разомлел, пасть разинул, полозубую, меж зубами тройка лиха проедет-проскачет. Захрапел, заснул.

Мерещатся ему реки пивные, винные, берега колбасные, горы сосисочные. Течет в реке водка, булькает — буль-буль-буль.

…Буль-буль-буль. Льется бензин из бочки, из дырочек проливается на платформу, на фашиста, на землю… Мальчик-с-пальчик веревочку взял, шнурком вытянул, одним концом в бензин положил, другой свесил, запалил да бегом прочь пустился.

— Буль-буль-буль! — вздыхает фашист. — Русски водка очень коро…

Вдруг — трах-тарарах! — кругом огонь пылает, бочки взрываются, снаряды рвутся, бомбы грохочут, паровоз на небо летит, рельсы дыбом встали. Ни тебе фашиста, ни станции, — все вверх дном вместе с немцами пошло.

А Мальчик-с-пальчик идет, улыбается, приговаривает:

— Вот и вознесся. На море, на окияне, на острове Буяне стоит бык печеный, в заду чеснок толченый; с одного боку-то режь, а с другого макай да ешь. Только не воруй!

И ушел.

Вдруг смотрит Мальчик-с-пальчик, идут по дороге четыре фашиста.

— Здорово, молодцы!

— Здорово!

— Куда идете?

— Языка доставать, нашему офицеру доставлять. Он военные тайны выпытывать будет.

— Возьмите и меня с собой!

— Куда ты годишься? Нам надо такого молодца, чтобы раз дал — и дух вон!

— Пригожусь и я! — говорит Мальчик-с-пальчик. — В подворотню пролезу, все увижу, вам расскажу.

— И то дело. Пошли.

Вот идут они вместе. Пришли впятером на заставу. Мальчик-с-пальчик на стену взобрался, знак им подал, они и перемахнули во двор.

Рады-радешеньки фашисты.

— Ты, — говорят, — оказывается, не парень, а клад.

— Ладно, — говорит Мальчик-с-пальчик, — потом хвалить будете, а сейчас подождите. Я в дом залезу, «языка» вам выберу да к вам выведу.

Забрался он в дом да как заорет оттуда во всю глотку:

— Как большевика тащить — мертвым или живым?

— Не шуми, — шипят фашисты, — тащи, какой под руку попадется.

А Мальчик-с-пальчик еще больше разоряется, горланит:

— Может, двух большевиков схватить, а?

Ну, тут не долго дело было. Не успели фашисты и оглянуться, а уж кругом бойцы. Окружили со всех сторон — дали немцам духу.

И тут слышит Мальчик-с-пальчик голос будто родной:

— Кто из бойцов сегодня герой, фашистов заманил?

А Мальчик-с-пальчик сидит на окошке, смеется.

— Получай подарок, пехота, от партизана: сегодня четырех, а завтра еще приведу.

Командир голову поднял и говорит:

— Это кто говорит?

— Я! — отвечает Мальчик-с-пальчик да вдруг как вскочит, закричит — Брат, никак это ты?

Красноармейцы даже забеспокоились.

— Я-то я! — сказал командир. — Да ты где?

— Я тут, твой брат мизинный. Большой у нас летчик, другой танкист, третий артиллерист, ты пехотинец…

— А ты?

— А я Мальчик-с-пальчик — партизан!

— Ого! — обрадовался командир. — Это дело. Выкладывай-ка обстановку! Да дай я тебя, братик, обниму.

Удивились бойцы.

— Видом ты невидный, силой ты не сильный, как же ты так, а?

Ухмыльнулся Мальчик-с-пальчик.

— Куст зеленый видишь? — а я в нем. Канаву пустую видишь? — а я там. Степь ровную приметил, а я в ней. Сугроб гладкий — я под ним. Я везде, и меня нет нигде. Где можно голосом, а где нельзя голосом — буравом. А где не буравом, там хитростью, а где не хитростью…

Тут совсем рассвело.

Стоят бойцы у окна, а на подоконнике, видят, Мальчик-с-пальчик сидит, ножки свесил и говорит:

— Я вам гостей привел да самих в гости звать пришел. Ворвались к вам в деревню немцы проклятые. Старика и старуху пытали. Одних я убил, а от других вы спасти должны. Вы им от меня поклонитеся, лишней пулей за меня немцев поприветствуйте. А я дальше пойду, народ скликать-поднимать.

Попрощался и ушел.

* * *

Шел, шел, и пристигла его темная ночь. Полил сильный дождь. Стал Мальчик-с-пальчик под старый гриб и стоит, словно под крышей.

Вдруг слышит, кто-то говорит:

— Беда, товарищи! Оружия нет, где взять, не знаем, деться некуда, а фашисты кругом шарят, того гляди — придут, схватят — голыми руками нас возьмут. Эх, сейчас бы винтовочку взять, зарядить да вдарить…

А Мальчик-с-пальчик слушает, соображает.

Долго не раздумывал, из-под гриба выскочил, спросил:

— Вы кто такие будете?

А они к нему:

— Мальчик-с-пальчик, помоги нам. Ты фашистов взорвал, других живыми на заставу доставил, третьих в подполье перебил, неужто нас так бросишь?..

А Мальчик-с-пальчик смотрит, свои это колхозники из окрестных деревень: старики да старухи, парни да молодухи и ребята.

— Вы что тут делаете?

А они:

— К нам немцы ворвались, людей поубивали, живьем сжигали, кости ломали, руки, ноги вывертывали, глаза выкалывали. Дома спалили, скот отняли, на улицу выгнали. Мы в лес и убежали. Достань оружие!

Мальчик-с-пальчик сказал:

— Ладно. А что же со стариками делать?

Тут один из них вышел, палец выставил.

— Видишь?

— Вижу.

Старик палец крючком изогнул.

— Сгинается?

— Ну, сгинается.

— Значит, я и стрелять могу.

— Верно, — сказал Мальчик-с-пальчик. — Ну, а старуха?

— А я всем вам кашу варить буду.

— И то дело! — сказал Мальчик-с-пальчик. — Ждите меня.

И исчез.

Вышел Мальчик-с-пальчик к дороге, у обочины затаился, прислушался. Вдруг слышит: копыта стучат, ноздри фырчат, колеса грохочут.

«Обоз идет»!

Только подъехали, а Мальчик-с-пальчик застонал: «Ох! ох!» Они и остановились. Кругом пошарили — ничего нет.

— Доннер веттэр! — сказал фашист. — Наверное, почудилось, темнота ведь!

И поехали дальше.

А Мальчик-с-пальчик уж в воз забрался, меж ящиков спрятался.

Вот он выждал время, как с горы ехать, да ка-ак свистнет!

— Майн гот! — сказал фашист. — Никак большевики гонятся?

А другой бормочет:

— Д-д-д-д-авай, п-п-погоняй! — и у самого зуб на зуб не попадает.

Мальчик-с-пальчик пальцы в рот заложил, свистнул.

— Уищ-щ-щ!

Испугались кони, понесли с горы вниз по колдобинам, по выбоинам. Ящики с возов по сторонам летят, грохочут.

— Хальт! Хальт! — кричит офицер.

— Караул! Спасайтесь! — вопят солдаты.

И ну с возов да в кусты. А Мальчик-с-пальчик знай свищет, к офицеру подобрался, как ему в ухо дунул, тот аж под самое колесо…

А Мальчику-с-пальчику это и нужно. Он тогда по-русски коням сказал:

— Тпру! — и тут же их родным словом благословил.

Они и стали.

Мальчик-с-пальчик одну подводу к другой привязал, сам на переднюю сел, коня заворотил и ну погонять. Ночь не кончилась — к своим прискакал:

— Это нам Гитлер прислал!

И смеется.

— Ну теперь дело иное! — сказали колхозники. — Теперь мы к немцам в гости пойдем: долг платежом красен. Пойдем так целовать, миловать, обнимать, что они все околеют, окаянные! Из нашей земли начисто выведем, всех до единого!..

Тронулись в путь — батюшки мои! — полк не полк, а целый отряд. Идут, винтовки на плечах несут, у пояса гранаты…

Лучше не попадайтесь, немцы, партизанам!

Шли, шли… Вдруг, смотрят, город стоит. Посреди города площадь, а на ней немцев видимо-невидимо, и все галдят, хайль кричат, распоряжаются, ворованное белье в стирку отдают…

А кругом пленные жители плачут, убиваются, связанные по рукам и ногам — томятся, казни ждут. Казни ждут, а немцам в рыла плюют, не сдаются, не кланяются.

Закипела кровь у партизан.

— Вот мы фашистам сейчас покажем кузькину мать! Умрем, а повеселимся.

А Мальчик-с-пальчик их остановил.

— Умереть не мудрено, а вот победить мудренее. Они друг дружку не считают, не жалеют, а у нас каждый человек — человек. Их вон сколько, а нас — все мы и только.

— Что ж делать? — говорят партизаны. — Неужто уходить?

А Мальчик-с-пальчик уж отвечает:

— И уйти не страшно, коли знаешь, что назад вернешься. Только сейчас уходить не след. Вы вот, послушайте: кругом города залягте и ждите. А я туда пойду, когда все готово будет, знак подам. Вы и придете.

Сказал и ушел.

Пробрался Мальчик-с-пальчик в город. В конюшню фашистскую залез. Жеребца самого что ни на есть приметного, белого, выбрал, за ухом у него в гриве спрятался и стал ждать.

Вот вошел конюх в конюшню, а Мальчик-с-пальчик спокойно вслух и скажи:

— Долой Гитлера!

Испугался конюх, задрожал, на белого жеребца уставился.

А Мальчик-с-пальчик опять свое:

— Долой Гитлера!

А остальные кони овес жрут, и так это тихонько ржут:

— И-го-го-го! (мол, правильно!)

Стоит конюх ни жив, ни мертв.

— Мало того, что белый жеребец против фюрера восстает, так и остальные кони с ним заодно!

А Мальчик-с-пальчик в это время так гаркнул, что сам белый жеребец встрепенулся и копытом стукнул.

— Майн гот! — вскричал конюх. — Бунт!

Побежал конюх к обер-лейтенанту. Обер-лейтенант к полковнику, полковник к генералу, генерал к наместнику.

— Так и так, ваше высокопревосходительство. Белый жеребец остальных коней против фюрера подбивает, кощунственные слова вслух произносит. Да мало того, еще ржет и копытом стучит.

— Хальт! — кричит наместник. — Замольчать!

Бросились они все на конюшню. Двери распахнули, ворвались, а белый жеребец на них глянул, удилами хрустнул и сказал:

— Долой Гитлера! — и, помолчав, добавил — У-у! Фашистская сволочь!

Тут все и оцепенели: Мальчика-с-пальчика-то не видят, а жеребец на них злым глазом косит.

Первым в себя наместник пришел. Подскочил, руками замахал, завизжал:

— Арестовать! Расстрелять! Четвертовать! Сжечь! Повесить! О-о!..

И упал, обессилев, адъютантам на руки.

А белый жеребец повернулся к фашистам задом и так это хвостом пренебрежительно махнул.

Тут обер-лейтенант выскочил, саблю выхватил.

— Взять! — кричит. — Овес отнять, допросить!

А наместник ногами затопал, кровью налился, заорал:

— Нечего с ним разговаривать! Казнить немедленно!

Повели жеребца на казнь. Два штурмовика его под уздцы ведут, дюжина по бокам штыками стращает, позади пушку везут, ядра закладывают. За ней брюхатый наместник бежит, задыхается, а за ним целая свора «СС»-овцев несется. По сторонам солдат выстроили.

Стоят фашисты — рожи красные, штыки блестящие, сапоги эрзацовые. Стоят, дрожмя дрожат, начальство глазами едят, — больше жрать-то нечего! А барабаны бьют, трубы гремят, медь разливают.

Идет белый жеребец — по земле плывет. Хвост, как дым, стелется. Глаза сверкают, ноздри трепещут. Копытца крохотные, будто чашечки фарфоровые, стучат. Почуял конь степной воздух, заржал.

— Ага! — закричал наместник. — Заговорил, подлец!

Затихли все. Барабаны замолчали, и трубы замолчали. И даже всегда молчащие солдаты — и те изо всех сил замолчали.

Вот какая тишина настала.

И вдруг в эту-то пору Мальчик-с-пальчик и крикни:

— Долой Гитлера!

Аж на всю площадь.

Тут все одурели. Офицеры засуетились. Солдаты затряслись. Кони заржали.

А Мальчик-с-пальчик не унимается, орет на всю округу:

— Долой!..

И жеребец ржет — зубы скалит.

Спохватился наместник. На солдат закричал:

— Слушать не сметь! Не смотреть! Эй вы, свинячье войско! Приказываю глаза закрыть, уши заткнуть! Живо!

Вмиг все солдаты ружья побросали, глаза зажмурили, уши заткнули. Офицеры даже спинами к жеребцу повернулись. И сам жирный наместник со всех сторон заткнулся, зажмурился, чтобы, не дай бог, никто не подумал, что и он такие страшные слова слышал.

Тут Мальчик-с-пальчик и свистнул…

Ворвались партизаны в город, пока немцы глаза открыли, уши откупорили, за ружья схватились, их всех перебили, переколотили, перекрошили.

А Мальчик-с-пальчик на крамольном жеребце ездил, везде поспевал, всех подбадривал, немцам спуску не давал. И сам белый жеребец их зубами кусал, копытами бил, хвостом хлестал, с ног валил.

Ни единого фашиста в живых не оставили, а самого наместника, вместо белого жеребца, казнили на площади.

И все кругом, не таясь, громко, кричали:

— Долой Гитлера! Долой проклятого!..

А Мальчик-с-пальчик с партизанами батюшку с матушкой освободил, свою округу от фашистов избавил и в другую всем отрядом пошел-поехал с фашистами биться, покуда весь их поганый свино-собачий род совсем не истребит, не искоренит, с лица земли не сотрет.

Вот как!

Москва

4 июля — 8 октября 1941 г.