Александру Александровичу Алексееву шёл восьмой десяток, когда в Париже он продолжал с острым чувством утраты вспоминать отца и его исчезновение из их жизни, о чём он рассказал в своих «воспоминаниях петербургского кадета» «Забвение, или Сожаление». Он помнил запах отцовского мундира, колючие золотые эполеты и что-то неясно волновавшее ребёнка. Неожиданная смерть отца преследовала его всю жизнь и отразилась в творчестве.

Кто же был его отец? Вот что мы узнали. Александр Павлович Алексеев родился в 1862 году 30 августа в славном городе Оренбурге, пограничной крепости, форпосте Российской империи на юго-востоке. В 1879 году семнадцати лет от роду закончил Оренбургскую Неплюевскую военную гимназию, она же – кадетский корпус имени И.И. Неплюева, один из лучших в тогдашней России[1]. Дворянин А.П. Алексеев получит блестящее военное образование – после кадетского корпуса он закончит прапорщиком 3-е Александровское военное училище в Москве, то самое, где позднее учился А. Куприн и описал его в романе «Юнкера». В Петербурге штабс-капитан Алексеев 13 декабря 1892 года принят на курсы восточных языков при учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел, а затем – в Николаевскую академию Генерального штаба, которую успешно заканчивает в 1898 году. К этому времени он получает звание капитана. Женат на Марии, дочери оренбургского протоиерея Никандра Полидорова. Осенью 1899 года подполковник Алексеев назначен помощником старшего адъютанта штаба Казанского военного округа, коим будет состоять по 6 декабря 1901 года. Вот почему наш герой, Александр Александрович Алексеев, родится в апреле 1901 года в Казани и будет там крещён.

25 ноября 1904 года подполковник Генерального штаба А.П. Алексеев направлен в Константинополь военным агентом вместе с семьёй. 6 декабря 1905 года Высочайшим приказом он произведён в полковники. Официальный документ свидетельствует о смерти А.П. Алексеева в Германии в августе 1906 года. Светлана Александровна писала, и не раз: её деда «направили с миссией в Германию. Откуда он не вернулся, потому что был убит турком, по всей видимости за то, что слишком много знал о Ближнем Востоке». Об убийстве А.П. Алексеева при исполнении служебных обязанностей в Германии ошибочно упоминается во многих публикациях, в том числе зарубежных.

На самом деле Александр Павлович Алексеев скончался 13 августа (по старому стилю) 1906 года от тяжёлого воспаления верхних дыхательных путей в баварском городе Бад-Райхенхалле, куда был направлен на лечение. Об этом свидетельствуют документы Военно-исторического архива. Лечащий врач Д. Плесков сообщал в докладной записке: полковник Алексеев во время посещения русских военных кораблей, возвращавшихся с Русско-японской войны с Дальнего Востока и стоящих на рейде в море, в ненастную и холодную погоду сильно простудился и заболел острым воспалением дыхательных путей. «Несмотря на неоднократные предупреждения» врача, полковник, «верный долгу службы, продолжал посещать прибывающие пароходы, что не смогло не отозваться вредно на ходе лечения», – уточнял Плесков 8 сентября 1906 года из Константинополя. С ухудшением состояния после консилиума врачей он был отправлен на лечение за границу. 10 сентября 1906 года королевский штабной врач в отставке, королевский надворный советник Гольдшмидт, к которому 8 августа обращался за помощью больной, в заключении о смерти полковника Алексеева указывает диагноз: «Больной страдал тяжёлым катарромным состоянием лёгких, осложнённым большими бронхиктадиями. Очевидно, болезнь продолжалась уже долгое время и развилась до такой степени вследствие недостаточной бережности» (перевод с немецкого, подписан бароном фон Вельсином).

А вот письмо генерал-майора И.Н. Свечина в Петербург на имя действительного тайного советника Зиновьева от 25 сентября 1906 года: «В августе текущего года скончался здесь, в Bad-Reichenhall in Bayern, военный агент в Константинополе полковник Генерального штаба Александр Павлович Алексеев. (…) С приездом сюда Алексеева болезнь его стала угрожающей жизни. Постоянно навещая больного, я, руководствуясь предупреждениями врачей, был вынужден, со своей стороны, предупредить больного как служащего и семейного человека о серьёзности его положения». По желанию Алексеева, Свечин выписал из Мюнхена православного священника и телеграфировал жене полковника о его состоянии.

Генерал стал свидетелем подписания Алексеевым духовного завещания, а под его диктовку записал телеграмму на имя императора Николая Второго. Но после кончины полковника не посмел послать её адресату и направил в Генеральный штаб. Текст телеграммы сохранился в архиве: «…Умирая, чувствую себя мало сделавшим для пользы ВАШЕЙ, обожаемый МОНАРХ, а также и пользы дорогого моего отечества, но, верьте, ГОСУДАРЬ, что вся продолжительная моя служба была направлена исключительно для блага ВАШЕГО, ГОСУДАРЬ, и России. Прошу ВАШИХ щедрых милостей к моей семье, жене и трём малолетним сыновьям, будущим верным ВАШИМ слугам. Верноподданный ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА полковник Александр Алексеев, военный агент в Константинополе». Александр Павлович имел высокие награды: орден Святого Святослава 3-й степени и орден Святой Анны 3-й степени. Ему было 44 года (а не 37 лет, как пишет дочь художника Светлана). Было продиктовано ещё две телеграммы, где умирающий просил «всем чем можно помочь моей семье».

Остаётся только недоумевать, почему Алексеев при его зоркости к деталям, при его фантастической памяти, не помнил отца больным, тяжело кашляющим после сильнейшей простуды (он ещё и много курил). Почему ничего не знал о его болезни и к нему приходили мысли об убийстве? И даже точно не назвал город в Германии, где Александр Павлович умер и был похоронен и куда мать всё-таки съездила, уже на кладбище, и откуда приходили открытки в день памяти отца, как он сам пишет. Вот только где его могила?

Светлана Алексеева-Рокуэлл вспоминала, с каким удовольствием отец, «умевший оживить всё, о чём говорил», рассказывал ей про деда, а её прадеда Павла Ермолаевича Алексеева, героического человека, обладавшего «харизмой и красотой облика». Правда, она предполагала, что в этих рассказах-историях «много мифологии». Тем не менее мы попробуем одну из историй изложить – она полна романтической экзотики и нравилась самому художнику. Он вспоминал её, выступая на французском радио.

«В двадцать лет, – пишет Светлана, – дед отца стал топографом на службе императора Александра Второго. Его первым заданием было составление карты освоенных территорий на юге России». «Для успеха предприятия» он выучил татарский язык, целый год посвятил изучению нравов и обычаев местного населения. А потом «собрал свои блокноты, измерительные инструменты и одежду, сел на прекрасного чёрного жеребца и через огромные, продуваемые ветром степные пространства отправился на юг. Через месяц он наконец увидел вдалеке большие шатры… Когда он к ним приблизился, от шатров отделились двое всадников и, поднимая столб пыли, во весь опор поскакали ему навстречу.

– Кто ты такой? Что тебе надо? – закричал один из них на своём языке.

Павел объяснил, что едет наносить на карту их земли. Всадники проводили его к шатру вождя. Из шатра вышла молодая девушка. В руках она держала металлическое блюдо с рисом, которое преподнесла гостю. Тот, по их обычаю, зачерпнул пригоршню риса и вымыл им лицо. Изумлённая девушка побежала в шатёр, потом пригласила войти. В шатре на горе разноцветных подушек сидел местный вождь. Познакомившись с Павлом, он расцвёл в улыбке и велел принести тёплого козьего молока. Он разрешил гостю снимать карту своих земель, снабдив его едой, и поселил в одном из шатров. В провожатые дал ему свою дочь – ту самую красавицу, что встретила Павла перед шатром. Правда, с условием, что он не увезёт её в Россию.

– Попытаешься забрать её к себе, – тут вождь положил руку на рукоятку своего меча, – не видеть тебе больше России!

Отец обычно изображал, как вождь выхватывает меч из ножен и размахивает им над головой. Как и следовало ожидать, Павел и Тамара полюбили друг друга и под покровом ночи сбежали в Россию».

В Уфе, пишет Светлана, а на самом деле в Оренбурге, они поженились. В конце рассказа отец каждый раз замечал: Тамара любила сидеть, скрестив по-турецки ноги, на маленьком коврике, который когда-то соткала и сумела захватить с собой в Россию. «После того как я впервые услышала эту историю, всегда держала у ног маленький коврик», – заключила она повествование.

Архивный документ с «Послужным списком полковника Павла Ермолаевича Алексеева» свидетельствует: у него было три жены, третьим браком он женат на Прасковье Дмитриевне, дочери коллежского асессора Балабанова, с которой жил в Оренбурге в «благоприобретённом каменном одноэтажном доме». П.Е. Алексеев и его шестеро детей были внесены в дворянские книги Оренбургской губернии. Что ж, может быть, его первой женой и была дочь родовитого татарина (а может быть, башкира), названная в мемуарах Тамарой. Его жизнь, если вчитаться в сухой «Послужной список», полна кипучей деятельности и невероятных событий.

Павел Ермолаевич «происходил из солдатских детей». Он родился в 1818 году и «воспитывался в оренбургском батальоне военных кантонистов». На службу поступил в 16 лет в первую полуроту топографов 3-го класса. В 19 лет стал унтер-офицером. За усердную службу давали ему денежные награды. В 30 лет он – прапорщик с прикомандированием к корпусу топографов при Отдельном Оренбургском корпусе, затем отправлен для устройства чертёжной в корпус топографов на должность исправляющего войскового башкирского землемера. Он участвовал в дальних экспедициях в съёмке киргизских степей, проходил пески Кара-Кума, доходил до Сырдарьи и других среднеазиатских рек, занимался поисками водных и кормовых мест и расстановкой военных колонн на ночлегах и даже захватывал непокорные киргизские аулы и зачинщиков мятежа. А потом, выйдя в отставку, заведовал межевой частью Оренбургского по крестьянским делам присутствия и в 1891 году, как сказано в документе, состоял членом Оренбургского отделения Крестьянского поземельного банка. За отличную и усердную службу награждён орденами Святого Станислава 2-й и 3-й степени, орденом Святой Анны 3-й степени, орденом Святого Владимира 4-й степени, бронзовой медалью на Владимирской ленте в память войны 1853–1856 годов. Скончался в родном Оренбурге, год смерти нам неизвестен.

Остаётся только пожалеть, что Александр Александрович Алексеев ничего не знал о достойной жизни деда.

Алексеев родился 5 апреля 1901 года в Казани. Первое его младенческое впечатление: он видит себя «на деревенской улице, вдали – деревянные, бревенчатые дома, а точнее, один дом, полностью обрамлённый листвой» (приверженность к чёрно-белой графике без ярких красок станет одной из примет его творчества). В полтора-два года – второе воспоминание: «Я – в коляске, которая катится вперёд по лугу, а перед нами появляются горизонтальные деревянные перегородки, покрашенные белым и чёрным, а также красным, по диагонали». Это уже глаз художника. Это Казань. Видимо, военный городок.

11 декабря 1904 года с женой и тремя малолетними сыновьями А.П. Алексеев прибыл в русское посольство в Константинополе, где ему предоставили белоснежную трёх-этажную виллу над Босфором. Нашему герою было в то время 3 года и 8 месяцев (в воспоминаниях он назовёт себя двухлетним). В конце 1906 года семья навсегда покинет Босфор. Но эти два года станут отдельной главой в парижских воспоминаниях художника, и он назовёт то место и ту жизнь «раем». Как известно, Л.Н. Толстой определил расстояние от появления на свет до пяти лет как «страшно огромное», измерив всю остальную человеческую жизнь, какой бы она ни была долгой, одним шагом.

Что же дала ребёнку жизнь в пригородной Терапьи над сияющим голубизной Босфором под боком у экзотического Константинополя? Что навсегда врезалось в память, стало важным для его представления о «рае», который всегда – детство? Всего два года, а какой огромной, насыщенной впечатлениями видится эта детская жизнь в преклонные годы! Она и казалась ему намного протяжённее этих двух лет.

Сад: «…камни в саду, упавшие в саду каштаны с длинными иглами, которые могут раскалываться и в этот момент являть прекрасную белую чашу с красивым плодом внутри; ветки, большие и очень лёгкие мёртвые стрекозы…» Он всё это назовёт предметами, вещами. В том числе оловянных солдатиков английского производства, найденных в старом парке. Их можно попробовать на вкус, они имели какой-то особый опьяняющий запах. Он пока в них играет, рисовать будет чуть позднее.

Мальчик умел наблюдать за «живыми существами». Мухами, бабочками, ящерицами, за ними он никак не мог угнаться и даже видел скорпионов, маленьких и, как говорили взрослые, опасных, ядовитых. После упоминания «вещей, существ и животных» – чёрной собачки Арапки и осликов – он называет «человеческие существа». Непонятные, незнакомые люди, иногда появлявшиеся в их доме, – «все большие, властные, сильные». Тайн было много. Они жили в особом, изолированном мире за высокими стенами – поскольку «тот, бесконечный» мир «был непредсказуем, он мог быть враждебным, он мог быть опасным»: это был «турецкий мир». С каким художественным вкусом описана им пряная экзотика Востока! Это уже не первые младенческие воспоминания, а впечатления пятилетнего, подросшего. Как и об играх в индейцев с братьями Владимиром и Николаем, детских развлечениях и проказах. И даже о первой тайной «любви» к уже взрослой девочке Лене Майковой, внучке поэта Аполлона Майкова (его сын был первым переводчиком посольства).

Они играли в крокет. Его мячи «регулярно отбивались, чёрт знает куда, безжалостным каблуком Лены, которая каждый раз, когда представлялась возможность "выбить" соперника, находила во мне идеальную жертву». Тут он впервые отмечает в себе черту – она впоследствии разовьётся. Он не терпит поражений, ущемления самолюбия. Влюблённый мальчишка от волнения растянулся посреди аллеи на виду у барышни и издал вопль, «в котором не было ничего героического». А он хотел быть в её глазах только победителем. Так он испытал «первое поражение в своей жизни», заметит семидесятилетний художник.

Вот его словесный автопортрет того «райского» времени: «Я только что научился говорить. Разумеется, я говорил по-французски (у детей были французские гувернантки, "мадемуазель", вначале – Жозефина, потом – Эстер, выписанные из Франции. Европейцы в Турции общались на французском. – Л. З., Л. К.). Я был блондином, у меня были вьющиеся волосы, я носил платье (тогда – поясняет автор французским слушателям по радио, где вначале он читал воспоминания, – "маленькие мальчики моего возраста ещё носили платья"). На мне была маленькая шляпа из белой пикейной ткани с пуговкой наверху. Я был совершенно счастлив. В этом мире я чувствовал себя очень удобно. Я впитывал тень листвы и тепло пробивающихся солнечных лучей. Я внимал звукам, но особенно вкушал запахи и ароматы». «Райский» ребёнок.

С тем же литературным мастерством, с тем же художественным восприятием реального мира он опишет детские впечатления от Босфора, в которых проявятся и черты его характера. «Босфор, расстилавшийся перед домом, был похож на огромного зверя, огромную рептилию, огромную плоть от расплавленного свинца, вздрагивающую и будоражащую поверхность воды, отнюдь не ровной, а бугристой, подобно рептилии, под гладкой кожей которой постоянно шевелятся мышцы. Эта рептилия в миг "утекала" на глазах у ребёнка, выходящего на балкон; вилла была снабжена балконом, опирающимся на две белые колонны, воспоминания о которых меня и сегодня переполняют гордостью».

Главными в этом очаровывавшем ребёнка мире, а «любое детство волшебно», по собственному его выражению, были мать и отец. Мать рядом чаще отца. С нею он ездил на греческом фиакре в город и в посольство, по дороге совершая прогулку на пароходе, любуясь башнями Румели Хисары и другими константинопольскими редкостями. С нею гулял по набережной вдоль Босфора, каждый раз около трёх часов дня: она требовала, чтобы он говорил только по-русски, и со строгим лицом не отвечала ему, если он забывался, – ему легче говорить по-французски, когда рассказывал ей свои сны. Ей, здороваясь, целовал руку по утрам. Он запомнил её в белом пеньюаре с кружевами, держащей в руках «томик в жёлтой обложке». Ему почему-то казалось: мать «большую часть дня проводила в комнате на втором этаже в пеньюаре и с жёлтым томиком в руке». Видеть её хотелось чаще. Это он запомнил. Она всегда казалась ему светской дамой. Назвал её «королевой».

Мария Никандровна была дочерью провинциального священника, протоиерея Никандра Николаевича Полидорова, похвально служившего в Вознесенской церкви и столь же ревностно – в церковных учреждениях в Оренбурге, с 1894 года – в Казани. Отец отличался деспотическим нравом и к концу жизни спился, оставив дочери в наследство лишь икону в позолоченной раме. Мария и родилась в Оренбурге, в 1873 году. Отец овдовел при её рождении и, когда та подросла, отправил к суровым тёткам, а они, по всей видимости, определили сироту в Институт благородных девиц, где она и получила светское воспитание, понимание высокого христианского долга дочери, жены и матери. Видимо, ещё в Оренбурге познакомилась с кадетом А.П. Алексеевым и вышла замуж в Петербурге уже за штабс-капитана, коим он был с 1892 по 1897 год. Мария Никандровна как-то, уже в Петербурге, показав сыну «четырёхэтажный дом на серой и грустной улице», сказала: «Мы жили здесь с твоим папой, когда ты ещё не родился. Твой брат Кока родился здесь, на третьем этаже. Мы были бедны, работали днём и ночью. Твой отец готовился к экзаменам в Военную академию. Я ему помогала, и мы вместе учились стратегии и тактике».

Если мать – «королева» его детского пространства, то отец – «король». «Появлялся он в двух обличьях, одно из них – чёрное: когда он бывал в сюртуке. На голову иногда надевал цилиндр. В другие дни он выходил на улицу в феске. Порой он превращался в военного: тёмно-зелёная форма, плечи украшены жёсткими эполетами, которые больно кололи меня, когда я прижимался к их золотой бахроме. Это был мой отец. Я редко виделся с ним, он не всегда бывал дома. Иногда он отлучался на несколько недель, а то и месяцев». И ещё, такое же незабываемое: «Я сижу на левом плече отца, моя правая рука запущена в его волосы. Его эполет царапает мне попу. Но я так горд тем, что сижу рядом с его головой и возвышаюсь над всеми». К нему приходили люди в фесках, называли «эфенди», что «было почётным обращением к начальнику». Они «приносили разные сведения, в которых он нуждался». Рядом с отцом всегда было счастье. Однажды после одного из исчезновений отец привёз подарок от арабского шейха – «великолепную» львиную шкуру с головой льва со стеклянными глазами и оскаленной клыкастой пастью. Шейх подарил двух арабских скакунов, но он не смог их взять с собой. Прибыли три ослика, доставшиеся сыновьям. «Все ослики были довольно тёмными за исключением одного, самого большого, серого с белым животом». Его-то и получил самый младший, Александр, на зависть двум постарше. О братьях он вспоминал с благодарностью и любовью. В детстве они вместе, как упоминалось, играли в индейцев, по утрам занимались гимнастикой у шведской стенки под приглядом гувернантки, постигали тайны руин и подземных ходов в заросшем саду. Все трое рисовали. Старшего брата, Владимира, Александр считал «полным совершенством». К брату Николаю, Коке, «испытывал чувство глубокого уважения, искренней нежности и болезненной жалости»: брат был почти глухой после перенесённой скарлатины.

Читаем в записках «Альфеони глазами Алексеева»: «Альфеони было четыре года, когда Старый Моряк построил ему корабль на террасе, выходящей на Босфор. Корабельные бока были бревенчатые, а днище – земляное (это был собственно пол террасы). Альфеони принялся грести, и оттого, что корабль, как вкопанный, стоял на месте, ему пришлось стать исследователем. Простыми линиями он начал рисовать корабли, мерно скользившие по проливу, – один за другим. Потом – одну за другой – зубчатые башни Румели Хисары», средневековой крепости, выложенной из серого камня и ставшей достопримечательностью Стамбула. Потом (тоже простыми линиями) – воинов, осаждавших крепость, – одного за другим. «И так Альфеони развивал вкус к повтору». И добавим: вкус к простым линиям. Они не раз будут встречаться в его иллюстрациях и даже в анимационных лентах, как и ритмические повторы. Следует обратить внимание на одно алексеевское высказывание о свете, идущем с небес, названное им «божественным светом»: он «позволил мне познать Константинополь и научил меня думать». Не отсюда ли идёт понятие «рая»? Не потому ли он дал себе столь романтическое имя – Альфеони? Но увидим ли мы этот «рай», «божественный свет» в графике Алексеева или его затмят иные, драматические земные картины?..

…И вдруг в посольском доме разбилось зеркало. Отцовское зеркало. «А ведь русские верят, – пояснял Алексеев, – что разбитое зеркало предрекает скорую смерть тому, кто обычно в него смотрит». Ему было пять лет и пять месяцев, когда «наступил страшный день». «Появилась мать без лица. Оно было покрыто чёрной вуалью. Мама была вся чёрная и стояла перед настежь распахнутой дверью. Её руки раскрылись, чтобы обнять меня…» На поминальной службе «мама с чёрным лицом, держа белый платок рукою в чёрной перчатке, плакала. Я ухватился за её свободную руку, и меня называли сиротой».

Встреча со смертью – самое трагическое и непонятное в человеческой жизни. Смерть предстала перед ним, ребёнком, в чёрном цвете. Детство кончилось. Но образ «потерянного рая» с ним останется навсегда.

Как ни у какого другого художника, чёрное в сочетании с сумеречными оттенками серого и серебристого, загадочного, сыграет главную, драматическую роль в его творчестве. Это произведёт неизгладимое впечатление на французов, о чём мы в России узнаем лишь в начале ХХI века при издании его книг и признаем уникальность творчества русского художника, ставшего французским. Будет и ещё одно его гениальное, оглушившее всех открытие – превращение статичной гравюры в подвижную, в движущуюся, но об этом позднее.

Память об отце, образ отца, смерть отца в метафорическом выражении пройдут через всё его творчество. Он с детства знал: отец умер в Германии и был «похоронен там прежде, чем мать смогла туда добраться». Это единственное верное свидетельство. Алексеев написал: «лишь позже узнал об этом», уточнив: отец умер «от внезапной болезни». Что не совсем так. Было время, когда он и в этом сомневался.

Неожиданно овдовев, Мария Никандровна остаётся без средств к существованию. Пенсия ей не полагается, так как муж скончался, не дослужив положенного срока. Она обращается за помощью в Министерство иностранных дел, в Генеральный штаб, наконец, ещё находясь в Константинополе, видимо, по чьему-то совету пишет самому императору. Вот её письмо, написанное элегантным каллиграфическим почерком:

Было ли отослано это послание, неизвестно. Может быть, и нет. Как случилось это с предсмертным письмом её мужа. Но небольшую пенсию после длительных хлопот она получит.

Отъезд в Россию на пароходе «Николай Первый» Алексеев назовёт «изгнанием из рая». В Одессе, куда приходит пароход, они останавливаются у дяди Миши, младшего брата отца, полковника. Мальчика отталкивает отсутствие цивилизации: «В доме не имелось ни канализации, ни сливного механизма, а место для раздумий было из дерева с большими дырами, в которые я боялся упасть. Это был мой первый ужас перед невидимым и неизвестным». Дядя Миша видит в племяннике будущего военного и воспитание берёт в свои руки. После небольшой мальчишеской провинности (Александр укусил старшего брата за руку – тот не пускал его в дверь на веранду) у него требуют просить прощения, он упрямо твердит «не буду», и тогда ему говорит, очевидно, вспыльчивый дядя: «Если ты не попросишь прощения, то будешь выпорот денщиком». – «Я не буду просить прощения». Что же было дальше? «…Даже вспоминать об этом не хочу… и моё сопротивление было сломлено». Он, очевидно, попросил прощения, но не сразу, это стало сильным ударом по его болезненному самолюбию.

В детстве над Босфором никто так не посягал на его детскую свободу, хотя воспитание было строгим. «Однажды утром денщик своими сильными и добрыми руками осторожно меня поднял, посадил в седло и прокатил вдоль забора. Это было единственное счастливое воспоминание, которое осталось у меня от Одессы». То были «мрачные месяцы» его жизни. Мария Никандровна, не сторонница столь жёсткой армейской муштры, увещевает деверя: дети ещё малы для военной дисциплины, но это будет уже в Риге, куда скоро они переедут все вместе: Михаил Павлович, видимо, получил новое назначение[2].

Мария Никандровна ещё в Риге, куда они переехали вслед за дядей Мишей, продолжала носить глубокий траур: «чёрную вуаль открывала только во время еды, никуда не ездила и никого не принимала». Через год она сменила чёрное платье на фиолетовое. Дядя Миша стал мягче, и дети даже поговаривали, хорошо бы, чтобы они поженились. Но вдовец дядя Миша готовился к другой свадьбе. Они стали собираться к отъезду в Гатчину. Семилетний Александр в Риге впервые попал в кино и увидел: из проекционной кабины, от проектора, спрятанного за стеной, так объясняла детям немецкая гувернантка Паулина, идёт изображение на экран. И не только серая улица была на нём, но шёл сильный дождь, бегали люди, «дрыгали ногами», словом, двигались. Он углядел «стеклянную трубку, приделанную к стене, длиной с карандаш, но потолще… Я заключил, что трубка посылает изображение, как мы сами пускали солнечных зайцев. Хотя, перепутав следствие с причиной, я всё-таки предугадал эффект широкого экрана… в термометре». Так родился в нём будущий киноизобретатель.

1908-й – год, когда он окажется впервые в Петербурге у родственника матери, жившего в самой неприглядной части столицы государства Российского. Он не увидит того пленительно загадочного города, проникновенно воспетого Пушкиным («полночных стран краса и диво») и Блоком, Ахматовой и Мандельштамом, да и другими русскими поэтами и художниками. И нам, простым смертным, до сих пор кружащего голову. Он назовёт его «официальным». А увидит «Санкт-Петербург Достоевского», как объяснял впоследствии французам. Этот город «громоздился на каналах с застоявшейся водой и грязных речушках, окружавших кварталы и строения фантастические, закопчённые, редко – живописные и никогда не мытые». Взрослым он и вспомнит этот унылый, неприглядный Петербург в иллюстрациях к «Запискам из подполья» и в фильме «Нос». Пока они поселяются в Гатчине. Выбор этого небольшого городка под Петербургом неслучаен: муж сестры отца, Анны, командовал сторожевой казачьей сотней находившегося там гарнизона. Родня. Без помощи не оставит. Выбор оказался удачен. Ни много ни мало: на Всемирной выставке в Париже в 1900 году Гатчина признана самым благоустроенным из малых городов России. При Александре III, постоянно жившем в Павловском дворце, здесь проведён водопровод, канализация, построена электростанция. Появилось уличное электрическое освещение. Первое в Российской империи. Железная дорога построена ещё в середине XIX века. До границы Петербурга – всего шесть вёрст. Куприн, поселившийся в Гатчине на несколько лет в 1911 году, сказал восхищённо: «Самый прелестный уголок около Петербурга».

Тут мальчик и соприкоснулся с традиционной русской провинциальной жизнью. Гатчина для него была объята «тишиной, нарушавшейся время от времени криками розничного торговца следом за цоканьем копыт, шумом повозки, лаем собаки. Торговцы драли глотку каждый на особенный манер, зычно рекламируя свои товары: слышались летом выкрики мороженщика, молочника, продавцов сметаны, маленьких выборгских кренделей, английских хлебцев, русских бубликов… Продавцы мяса, продавцы рыбы несли свой живой товар в двух вёдрах, полных воды, подвешенных к коромыслу на плечах. Крики лудильщиков и точильщиков ножей».

Утром к ближайшему собору плелись нищие. Днём татарин-старьёвщик в засаленном халате монотонно кричал: «Тряпка, тряпка! Беру старый тряпка!» Торговцы несли на головах корзинки с разной снедью. Плотники шли с пилами, стекольщик – со стёклами в ящике, легко стоящем на его плече, зимой – лесорубы с колунами, появлялись и безмолвно улыбающиеся разносчики-китайцы, каким-то образом добравшиеся пешком от Великой стены. А как было не вспомнить русскую экзотику – бродячий цирк с цыганом и его ручным медведем да ещё и трёхмесячным добродушным медвежонком. Попугай-предсказатель, обезьянки в маленьких юбочках, народный петрушечный театр. Эти отголоски народной стихии появятся в его иллюстрациях.

Романтическая местность Гатчины подходила для игры воображения восприимчивого мальчика. В пустом императорском дворце он воображал сказочные балы. Флотилия экзотических кораблей, выставленных в павильонах, двигалась на ночные карнавалы. Рыцари Мальтийского ордена являлись засвидетельствовать почтение безумному императору Павлу I, их Великому магистру. Его призрак их всё ещё ждал в маленьком Приоратском замке, построенном на берегу озера, он уверен, ради подобных таинственных церемоний. Его вообще окружали тайны.

Одна была особенной, потрясшей и оставившей заметный след в его творчестве и в его мироощущении. Это явление чёрного кота в его комнате поздно вечером почти при полной темноте. Кота, которого у них не было. Он «запрыгнул на мою кровать и, перелетев через меня, исчез между кроватью и стеной». Александр знал: этот простенок так узок, кот никак не мог в нём исчезнуть. Он закричал от ужаса. После этого, признался художник, видение дьявола подстерегает его всякий раз, когда он остаётся один в темноте. Пусть позднее стало известно: в комнату ворвался кот их хозяйки мадам Макмиш, но это уже не имело никакого значения. Темнота продолжала его всегда пугать дьявольской мистикой. Удивительно, как в этом ещё ребёнке уже сильны переживания контрастов темноты и света, которые станут основообразующими в его графической стилистике. Её нервом. «Зимой свет был ярче, чем летом. Снег его отражал, и я рассматривал на потолке перевёрнутые движения веерообразных теней прохожих и саней». Спустя годы он так же будет разглядывать тени от деревьев на стеклянном потолке своей парижской студии…

Настоящий мир грёз ему открывали книги. К девяти годам он свободно говорил на трёх языках – французском, русском и немецком, выученных на слух. Читал. Любимыми были сказки Андерсена, его заворожившие. Он почитывал их вечерами вслух на кухне, если оставался один, неграмотной прислуге Аннеле. Ну и, конечно, всё мальчишеское чтение переводной приключенческой литературы. Мать тоже любила им читать вслух. В рождественскую ночь у ёлки, по-русски убранной золотыми и серебряными звёздами и гирляндами, они слушали, грызя орешки, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя: «За окнами – в украинской ночи – чёрт во фраке выкрадывал луну». В библиотеку с изрядной прочитанной стопкой книг ходил каждые два дня, благо она неподалёку, но он срезал дорогу по диагонали, чтобы дойти быстрее «в рай иллюзий». «Все грёзы» хранил каталог детских книг, начинавшийся со слов «Де Амичис – Альпы». Запомнил он и хозяина этого волшебного места: «…бородатый человек в сапогах и толстовке. Он стоял за пюпитром, окаймлённым крохотной деревянной балюстрадой». Она напоминала развитому не по годам фантазёру «бельведер для лилипутов». Потом, также в Гатчине, увлечётся гончаровским «Фрегатом "Палладой"», путешествие от Кронштадта до Японских островов будет стоять у него перед глазами, пока он не увидит Японию воочию…

Они жили на улице Ксениинская, дом 12, квартира 5, как указала Мария Никандровна в одном из своих прошений о пенсии в 1910 году в Главное управление Генерального штаба. Гатчинцы гордятся Алексеевым, оказавшимся столь знатным жителем. Алексеев с любовью описывает их семейный быт, образ жизни, хотя иногда жалуется на скуку, – в центре неизменно мать. Мария Никандровна вела замкнутый образ жизни – Александр Александрович не упоминает даже Куприна, который жил неподалёку, на Елизаветинской, в деревянном «зелёном домике», им покрашенном в этот цвет, а писатель был «очень популярным среди местных жителей…». В квартирке из трёх комнат – она занимала половину первого этажа старого трёхэтажного деревянного дома – была библиотека с книгами русских классиков и словарями восточных языков, ещё отцовская, вывезенная из Турции. Для детских книг был отведён небольшой шкаф. В гостиной висел портрет отца, Алексеев в мемуарах посмотрел на него взглядом художника-сюрреалиста: «Овальное лицо – гладкое, как яйцо. Причёска и усы – безукоризненны». Напротив стояло материнское пианино, уцелевшее от аукционных торгов в Константинополе. Над ним – отцовские акварельные копии двух морских пейзажей и «Боевого герольда» Мейсонье, французского художника-реалиста 2-й половины ХIХ века. Полковнику-разведчику был дан талант художника. Сын пошёл в него. Но и влияние матери, её ежедневные вечерние музыкальные часы не прошли бесследно, уже не говоря о том, что у будущего художника развился безукоризненный слух. Мария Никандровна предпочитала исполнять Бетховена или Шопена (особенное впечатление на него производил его траурный марш), а он просил ещё «Соловья» Алябьева – и «уплывал в сон под музыку».

Он помнил про мать всё, любые подробности, мелочи – вплоть до убранства туалетного стола с её «личными серебряными предметами»: «щётки, расчёски, ножницы и, самое главное, щипцы для завивки волос на спиртовке – культовые реликвии цивилизованного мира, привезённые из Терапьи». Упоминается и венецианское зеркало, «накрытое, как икона, белой кружевной накидкой». «Глядя на мамино отражение в таком обрамлении», он вспоминал её в белых константинопольских пеньюарах своего детства… Для него «эта квартирка была настоящим дивом».

Теперь мать выглядела иначе. Через три года после кончины мужа закончился её полутраур с фиолетовым цветом и отказом от светской жизни. Но непреклонное выражение лица сохранялось, как оставались незыблемыми представления о строгих моральных правилах. К ним со второго этажа приходила француженка-гувернантка с русским именем-отчеством Александра Викторовна. Мама в пенсне с ниспадающей чёрной лентой (такой мы видим её на единственном, гатчинском фото) и мадемуазель в шляпе, с ридикюлем и в неизменных перчатках усаживались друг против друга с прямыми спинами и симметрично сведёнными коленями – «уголок Запада, островок культуры и хороших манер». Оценим остроту взгляда и чувство юмора девятилетнего мальчишки. Иногда они все поднимались наверх, и мадемуазель вместе с двумя воспитанницами обучала их бальным танцам под материнский аккомпанемент. Встав в первую позицию, она учила делать па-шасси, шассе-круазе. Потом начинались падеспань, падеграс, падепатинер… Ах, Франция, нет в мире лучше края… За окном текла иная, провинциальная русская жизнь.

Именно в Гатчине в восемь-девять лет почувствовал он призвание художника. Ещё в Константинополе рисовал простым карандашом «схематично» эскадры, всадников на лошадях, скачущих галопом, оловянных английских солдатиков. Но они, как и другие игрушки, при отъезде из Турции были розданы, «чтобы не увеличивать багаж и стоимость проезда» (мебель для этого продали с торгов). А в Гатчине от крёстной он получил знаменитых нюрнбергских солдатиков. Устраиваемые им подвижные театральные мизансцены манёвров или парадов из плоских профильных воинских фигурок и предрешили его «призвание рисовальщика». Он объяснял: любовь к солдатикам ещё в константинопольское время возникла у него не от воинственного характера. «Мне нравилась их форма, серийная повторяемость одних и тех же полихромных фигурок, отмечаемая время от времени вариацией на ту же тему: барабанщик, офицер или знаменосец…».

Появление крёстной в их семье он посчитает самым счастливым событием гатчинского детства не только из-за судьбоносного подарка. Благодаря этой маленькой энергичной женщине, овдовевшей, как и его мать, поэтому всегда в простом чёрном платье, но с золотой брошью, подарком мужа, он понял: человеку дана свобода, и нельзя её подавлять. Подруга Марии Никандровны, она и крестила мальчика в Казани. Вновь они встретились в Гатчине. «Крёстная отличалась широтой взглядов, терпимостью и любопытством ко всему новому». Сыновьям она предоставила полную свободу действий, несмотря на протесты возмущённых хозяев и даже изгнание их из квартиры. Однажды старший сын устроил настоящий фейерверк в снятой ими под Гатчиной избе. А одна квартира даже горела – он забил её порохом, пироксилином и бикфордовыми шнурами. В результате всех этих опытов «дети крёстной построили моноплан на полозьях, который мог взлетать с поверхности рояля быстрее, чем биплан братьев Райт со своей площадки». По субботам семьи ездили на аэродром, находившийся под Гатчиной (местная гордость), смотреть на тренировочные полёты.

Двенадцатилетний Владимир уже учился в петербургском Первом кадетском корпусе, Николай – в гатчинском реальном училище, и Мария Никандровна могла уделять младшему сыну всё внимание. Что она неукоснительно и делала. Он находился под особым её присмотром – родился слабым, болезненным, и мать долго боялась его потерять. Она читала вслух ему и Николаю, как он помнит, французские книги «Тартарен из Тараскона», сказки графини де Сегюр и «Путешествие двух детей по Франции», вышедшее под псевдонимом Ж. Брюно, а на самом деле принадлежавшее перу жены философа Фулье. (Эту книгу, выдержавшую 260 переизданий, в Петербурге издатель С.А. Манштейн выпустил на французском языке в сокращённом варианте в 1912 и 1913 годах.) Познавательная переводная книжка перекликалась с судьбами братьев Алексеевых: её герои, два маленьких брата, после внезапной трагической смерти отца возвращаются на родину, чтобы поселиться у дяди: оформляя многочисленные документы, они с матушкой несколько раз на корабле и железной дороге пересекают всю Францию.

Мария Никандровна также готовила Александра по античной и священной истории (с её «непонятными и мрачными легендами», как он выразится) к вступительным экзаменам в кадетский корпус. Иного пути для него не было. Матушка долго хлопотала об устройстве и этого сына за казённый счёт. И во все эти унизительные походы по петербургским канцеляриям брала с собой, вероятно, для убедительности бедственного положения. «Вижу её идущую твёрдым шагом по петербургскому асфальту, одетую в строгий фиолетовый костюм. Левая рука согнута в локте, держит ридикюль, словно ружейный приклад. Свободной рукой она подчёркивает шаг». Он увидит и запомнит даже прямое перо на шляпе, похожей на кивер: «…конфликт женской хрупкости с ролью главы семейства причинял мне боль». Всё его сердечное внимание посвящено в воспоминаниях матери, жившей бедно, но с большим достоинством. Любопытно «Свидетельство» гатчинского полицмейстера от 23 сентября 1913 года: вдова полковника Алексеева «имущества, кроме необходимого носильного платья и квартирной обстановки, другого никакого не имеет; ни в чём предосудительном замечена не была; в материальном отношении не богата и нуждается». У сына было чувство – мама приносила себя детям в жертву, чтобы они могли учиться, расти и достойно жить. Заботы, тревоги матери, которые он наблюдал, сыграют важную роль в его душевной жизни. «Этот смысл, который я в семь лет (тут он ошибается, был постарше. – Л. З., Л. К.) придавал маминым хлопотам, преследовал меня всю жизнь и определил глубокие чувства к матери и вообще ко всем женщинам».

Лирически-ностальгические строки прирождённого художника, умеющего рисовать словом незабываемые картины русского детства, наполняют воспоминания – единственное, что свяжет его с родиной. Вместе с ним мы погружаемся в то далёкое, что неизменно зовётся Россией: «Лютая русская зима заканчивается внезапно с появлением кренделей в форме птиц, которых называют "жаворонками", потому что они объявляют таяние снега. Белая ватная тишина пропускает сквозь себя журчание ручейков, отмеряемое капелью… Показывается солнце; его приветствует щебетанье тысячи крохотных птиц, облепивших крыши, звон колокольчиков на санях в Вербное воскресенье, а неделю спустя пасхальных колоколов».

Два с лишним года, прожитые в Гатчине до поступления в Первый кадетский корпус, окончательно сформировали в подростке Алексееве деятельную творческую личность, душевную отзывчивость, склонность к мистике, любовь к чтению, развитую зрительную память, интерес к знаниям, открытиям и потребность в рисовании. Определились и черты характера: свободолюбие, независимость, целеустремлённость. Характеру предстояло окончательно созревать в корпусе.

Год поступления Александра в Первый кадетский корпус называют по-разному: то – 1909-й, а то и 1912-й. Самое убедительное доказательство – письмо Марии Никандровны в Генеральный штаб с просьбой выслать ей Послужной список мужа для поступления сына в Первый кадетский корпус. Документ отправлен 28 сентября 1910 года. В Корпусе начало занятий – 15 августа. Стало быть, М.Н. Алексеева готовила документы для поступления сына в 1911 году. В то время ему исполнялось десять лет и четыре месяца. И вот его первый кадетский день. Первые впечатления.

«Зал собраний Первого кадетского корпуса считался самым большим в Петербурге. Его стены нежно-зелёного цвета с белыми пилястрами освещались днём светом, падающим из ряда высоких, в два этажа окон, расположенных на противоположных стенах. В простенках между ними висели портреты императоров в полный рост в гигантских золочёных рамах. Под портретами стояли банкетки в стиле Людовика XV, обитые гранатовым велюром. С потолка спускались пять белых люстр в золоте, огромные, как маковки колоколен. В углу этой залы, почти пустой, словно пчелиный рой, жались друг к другу восемьдесят семей, казалось, охваченных одним душевным порывом: они привели сюда своих сыновей, достигших десятилетнего возраста… Вошёл блестящий офицер в белых перчатках и объявил о том, что настало время прощаться; створки больших дверей закрылись за детьми, уже собранными на лестничной площадке».

Старшие на год кадеты были обриты наголо и одеты в чёрную с красным форму: рубашки с красными погонами, чёрные брюки, сапоги и лакированные ремни с медными пряжками и гербом святого Георгия. Ему всё это предстояло. В спальне на несколько десятков человек его ждала железная кровать с деревянным щитом и тонким матрасом. С первого дня их начали учить маршировать. Через несколько месяцев шаг его стал чётче и звучал ритмично, «словно шум машины, что пожирает время». Он заметил, когда они проходили по паркету залов или по плитам коридоров, звук от шагов менял тембр. Слух у него был отменным.

Альфеони (такое он взял себе для мемуарного эссе фантастическое имя) покажется: он попал в тюрьму. Эта категоричность пройдёт через его воспоминания о кадетском корпусе. Ещё бы, если его, десятилетнего, всё ещё намыливала и купала на кухне в тазу их прислуга Аннеле, обливаясь слезами: её любимец скоро будет отправлен в казарму. Вот и Александр Иванович Куприн, прошедший и Московский кадетский корпус, и то же, что отец Алексеева, Александровское юнкерское училище, писал в автобиографическом романе «Юнкера», как «с трудом, очень медленно и невесело» осваивался с новой жизнью.

Из корпуса должны были выйти выносливые и крепкие молодые люди, служители Отечеству. Распорядок дня строг. Незатейливое питание считалось достаточно разнообразным и калорийным. Подъём в 6.00. Полчаса на туалет и «помывку». Молитва. Её читал дежурный – текст висел под образами. Чай с тремя кусками сахара и французской булкой. С 7.00 до 8.00 – утренние занятия после осмотра офицерами-воспитателями внешнего вида учеников. Особое внимание уделялось чистоте, блеску сапог и пуговиц, которые кадеты обязаны натирать толчёным кирпичом. В 8.15 – двадцатиминутная прогулка, в любую погоду в бушлате. Далее уроки до 11.00 с перерывом на десять минут. С 11.00 до 11.30 – завтрак в столовой поротно. Подавалась команда: «Горнист (или барабанщик), на молитву!»; молитва исполнялась хором. Служители в белых куртках подавали блюда раздатчикам, те разносили по столам. Как правило, это были макароны с котлетами, сосиски с пюре или бефстроганов, чай и чёрный хлеб. После завтрака вновь получасовая прогулка на плацу, с 12.00 до 15.20 – двухчасовые занятия в классе и далее – час гимнастики или строевой экзерциции (упражнений). С 16.00 – полчаса на обед: суп, жаркое, пирожное на десерт. До 18.00 – свободное время, до 20.00 – приготовление уроков по классам в присутствии воспитателей. В 20.30 – вечерний чай, в 21.00 – отбой. Включалось дежурное освещение, и всякие разговоры запрещались. Нарушителей ждало пятнадцатиминутное стояние «на штраф» у комнаты дежурного. Наказаний было предостаточно.

Столь жёсткое воспитание подвергалось критике. В «Педагогическом сборнике» за 1914 год № 1 можно заметить возмущённое: «И сколько наказаний, окриков и нравственных упрёков они (кадеты. – Л. З., Л. К.) получают ежедневно, сколько недоедают и недосыпают за всякую оторванную костяшку, за недочищенные задки сапог или за грязную пуговицу». И всё «во имя поддержания необходимого для будущего военного офицера внешнего вида».

Так же строго было регламентировано поведение кадетов вне корпуса. В отпускном билете Правила состояли из множества пунктов: «Повсюду, где бы ни находился кадет, он должен отличаться благонравием, скромностью, вежливостью, свойственной воспитанному юноше; также соблюдать форму и чистоту в одежде. Кадет не должен: вмешиваться в ссоры, участвовать в каких-либо беспорядках, ездить верхом по улицам, кататься на лодках без сопровождения взрослых родственников. Запрещается иметь руки в карманах и ходить с кем-либо под руку. Разрешается посещать оперные, драматические и балетные спектакли в театрах императорских»; перечисляются другие ограничения в посещении театров, в том числе «необходимость иметь на это письменное разрешение директора корпуса», и так далее. Могло ли всё это быть приемлемым для мальчика, получившего домашнее, материнское воспитание, да ещё ранимой личности? Вероятно, будь жив Александр Павлович, он сумел бы подготовить сына к интернатским военным правилам, кроме разве одного, о котором расскажем позднее.

Первый кадетский корпус занимал прежний Меншиковский дворец. Он отличается (на сегодняшний взгляд) простотой, строгостью архитектурных форм и местоположением – на Васильевском острове, на берегу Невы, с видом на торжественный Исаакий. Личные комнаты светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова после серьёзной реставрации музейно сохранены, в их убранстве – петровское время и следы вельможного быта начала XVIII века. Романтическая натура юного Александра только здесь находила отдохновенье от ежедневной муштры: «Я любил дальний флигель школы, окна которого выходили на Неву. В своё время это был дворец Меншикова, ровесник Петербурга, в нём в целости сохранилась церковь, а также маленькие комнаты и бальный зал, превращённые теперь в музей и населённые манекенами, одетыми в кадетскую форму былых времён, в париках, со стеклянными глазами». Наш герой оставался верен себе, своему «мистическому» воображению: «При возвращении с медицинских осмотров, проходивших по вечерам в лазарете за музеем, мне приходилось – прежде чем войти в бесконечность безлюдных коридоров – пересекать большой, погружённый в темноту актовый зал. Я старался не встречаться взглядом с портретами, в которых зияли треугольные дырочки: увидев ночью мёртвых императоров, вышедших из своих рам, часовые пронзали их штыками». Такое можно встретить только у Алексеева.

Соприкосновение с историей кадетского корпуса должно было привить желание преданно служить Отечеству, любовь к знаниям. В том числе и величественные портреты императоров дома Романовых в полный рост, шефов Первого кадетского корпуса. Честолюбивая императрица Анна Иоанновна пожелала иметь в Петербурге «Рыцарскую академию» по образцу немецких и датских военных учебных заведений. Воспитанник назывался, как и в Европе, «кадет», от французского cadet, что означает возраст – «несовершеннолетний». 17 февраля 1732 года стало днём основания корпуса, и его годовщины отмечались с торжественной пышностью в присутствии царствующих особ, которые были, как правило, покровителями корпуса.

Александр застал лишь отголоски грандиозного юбилейного празднества 1907 года – 175-летия корпуса. Отголоском «золотых» времён стала неожиданная встреча его со старой каменной стеной в кадетском парке, куда разрешалось входить только старшему классу. Брат Владимир, уже выпускник, «удостоил» его этого путешествия в знатное минувшее. Алексеев, как всегда, создаёт выразительную картину осенней прогулки и встречи с прошлым: «Мы важно шагали по мёртвым листьям. Мокрые стволы вековых деревьев вырисовывались на фоне облупившейся стены нашего старого манежа, куда кадетов уже не пускали. По всей стене, выкрашенной в красный цвет, то там, то здесь пластинками отваливалась штукатурка». Неожиданно он увидел на стене стихи Овидия, «когда-то красиво написанные на внутреннем слое, так как латынь у нас не преподавали, я не мог их понять». И далее с горечью: «…и стена мне показалась как бы вещественным доказательством: она являла нам то, чем была некогда наша школа».

Стена получила название «Говорящая». Один из историографов корпуса сообщал: она исписана крупною красною прописью по-французски, по-немецки и по-русски различными изречениями, поговорками, аллегориями, выписками из истории и биографиями великих людей науки и великих полководцев, хронологиями выдающихся мировых событий. Вперемежку с надписями красовались рисунки аллегорического содержания – например, мотылёк, обжигающий крылья у пламени горящей свечи, две руки, затягивающие узел дружбы, пирамида, стоящая на четырёх кубах с надписью: «Я держусь своею прямизною». Выпускники назвали то блестящее время, а это были всего лишь три года конца великого столетия, «блаженными ангальтовыми временами». Ибо создателем «Говорящей стены» и их главным воспитателем был генерал, граф Фридрих Ангальт (немец по происхождению), наречённый в России Фёдором Евстафьевичем, директор корпуса, названный кадетами «благодетелем, попечителем, наставником и другом». К десятым годам ХХ века от того высокого просветительства и воспитания не осталось и следа.

Началась и в корпусе новая жизнь, напомнившая ту, былую, екатерининскую. Её застал Владимир: «В своём классе он входил в маленькую группу просвещённых умов, снобов, споривших о декадентском и футуристическом искусстве и о свободном театре». Александр и такой «группы» единомышленников был лишён. Унизительное поражение России в войне с Японией, революционное брожение, позорная Первая мировая изменили обстановку и в кадетском корпусе. Это убедительно прозвучит, возможно, в единственных воспоминаниях о том времени Александра Алексеева. Не настроенный монархически, как его родители, он пишет без верноподданности, нелицеприятно. И хотя настойчиво повторял, что вместе с другими детьми был «брошен в тюрьму, как бы для того, чтобы его научили жить», становление и развитие в нём независимого художника произошло именно в Первом кадетском корпусе, в чём немалую роль сыграл учитель рисования.

Он сразу заметил талантливого мальчика. На первом уроке раздал листы бумаги и предложил каждому нарисовать то, что ему больше хочется. Александр ловко и привычно нарисовал скачущих всадников да ещё и «локомотив в три четверти». Учитель выразил удовлетворение. «Наброски в моих тетрадях интересовали его больше, чем рисунки в классе, и я всё больше рисовал в черновиках». Тогда учитель попросил офицера-воспитателя не скупиться на черновые тетради для мальчика, а он просил их всё чаще и чаще. Рисовал в них любимые сказки. Что это были за рисунки, к каким сказкам – знать нам это, к сожалению, не дано.

Когда же Александр подрос и рука его окрепла, ему разрешили, как особо одарённому, рисовать гипсы в одном из музейных помещений. Он приходил туда по вечерам раз в неделю на два часа. В нетопленном зале добрую четверть часа дышал на пальцы, онемевшие от холода, и лишь потом брался за карандаш. Ему нравилось рисовать гипсовых богинь – они пленяли подростка очарованием «отвлечённой женственности, такой чужеземной…»

На уроках ему трудно было освободиться от академического рисунка с гипсовых фигур – учитель не использовал обязательный академический натурный метод обучения (до сих пор практикующийся). Дети не срисовывали мёртвую натуру – ни гипсовые фигуры, ни чучела птиц и зверей, красовавшиеся в художественном классе. Он желал развить в детях наблюдательность, визуальную память, воображение и новаторски – для того времени – основывался на постепенно меняющемся восприятии реального мира, которое возможно лишь при развитой памяти. Её-то учитель неустанно тренировал. «Он сочетал три метода обучения, все – изобретённые им самим», – пишет Алексеев.

С превеликим удовольствием вспоминал художник эти занятия. Они становились для него игрой. На одном из уроков учитель попросил согнуть листы на две части и нарисовать или написать красками по памяти скрипку. Через двадцать минут откуда-то она появлялась, и ученикам предлагалось её разглядеть, после чего скрипка пряталась, и они заново её рисовали – вновь по памяти – на другой части листа. Перед концом урока рисунки выставлялись на обозрение. Оживлению не было границ. А однажды учитель принёс дыню. Вначале они тоже нарисовали её по памяти, и дыня получилась похожей у кого на тыкву, у кого на огурец. Потом изобразили дыню с натуры на согнутой стороне листа, чтобы не видеть предыдущий рисунок, а после весёлой выставки дыню дружно съели. Вернувшимся с каникул кадетам учитель предлагал нарисовать по памяти новогоднюю рождественскую ёлку, или пасхальное разговение, или бальные танцы. Александр особенно любил, когда учитель читал вслух и просил иллюстрировать прочитанное. Он ценил рисунки без помарок и проверял тетради с пристрастием. Наброски Алексеева выделял и даже просил их «размножать». «Этот чудесный учитель не одобрял казённые краски и бумагу и покупал нам хорошие на свои собственные средства». Художник вспоминал, что он учил их и каллиграфии, да ещё гусиными перьями. Словом, благодаря учителю рисования развивались в талантливом восприимчивом мальчике самостоятельность подхода к рисунку, зрительная память, сила воображения, энергетически мощно выразившиеся в дальнейшем его творчестве. Алексеев не назвал фамилии «доброго учителя» рисования и лишь упомянул: выглядел он скромно, обыкновенно, «шика в нём не было».

Нам, полагаем, удалось узнать имя этого незаурядного человека, сыгравшего столь значительную роль в судьбе нашего героя. В Послужных списках штатных преподавателей Первого кадетского корпуса, составленных чиновником каллиграфическим почерком, мы нашли имя коллежского советника, преподавателя рисования Ивана Дмитриевича Развольского и краткие о нём сведения[3]. Родился он в 1857 году 20 марта, был сыном титулярного советника. Всего лишь состоял слушателем учреждённых при Императорской академии художеств педагогических курсов и получил свидетельство 2-го разряда на право преподавания рисования в средних учебных заведениях с 1881 года (а не закончил Школу изящных искусств, как пишет Алексеев, да такой в Петербурге и не было). Высочайшим приказом (за № 42) 15 сентября 1885 года Развольский определён на службу в Первый кадетский корпус штатным преподавателем рисования с 1 января 189(8?)6 года. В 1887 году произведён в коллежские асессоры, в 1892-м – в надворные советники. В 1895 году произведён в коллежские советники. Награждён орденом Святого Станислава 3-й степени. На документе его подпись: «читал». Преподавал Иван Дмитриевич Развольский во 2-м классе, 2-м отделении, 4-й роте. Было и чистописание, и черчение, и лепка. Кто их вёл – неясно. Развольский упоминается как преподаватель рисования. Послужной список составлен в конце учебного 1896 года. Но учил ли он рисованию Алексеева, поступившего в 1911 году? К нашему счастью, сохранился ещё один документ: «Отчёт об успехах и поведении кадетов 2 класса 2 отделения за 2-ю четверть 1910–1911 года». В нём указано: учитель Развольский пропустил два урока рисования. Вероятно, по болезни. Стало быть, преподавал. Других убедительных примеров у нас нет. Офицер-воспитатель 1 класса 2 отделения полковник Андреев в отчёте в октябре 1910 года писал: «Из предметов учебных особенно заинтересована молодёжь практическими занятиями по естественной истории и уроками рисования». Учитель рисования, как мы уже знаем, внимательно следил за художественным обучением не по годам развитого и сообразительного кадета.

Надо сказать, он сразу был замечен другими педагогами и воспитателями. Прежде всего воспитателем их класса, прозванным мальчишками «Фазаном» за непослушный хохолок надо лбом. Красавец-лейтенант назначил его старшим в группе. Это значило: кадет Александр Алексеев в ответе за поведение каждого ученика в классе. Чтобы не вызывать в мальчишках неприязнь, не выделяться как «старший», да ещё отличник, он, по его признанию, что-нибудь да выкидывал недозволенное, это ему «удавалось без труда». «Фазан», хотя его наказывал, как и других, но «с занимаемой должности» не снимал. А признание «старшим» всё-таки десяти-одиннадцатилетнему кадету льстило.

Он шёл первым учеником, «чтобы порадовать мать». В 1914 году третьеклассник Алексеев вновь будет упомянут в Отчёте офицера-воспитателя штабс-капитана Рязанина: «…повышением успеваемости выделились кадеты: Алексеев с 10 на 10,58 баллов». Однако через два года в «Отчёте офицера-воспитателя 5 класса 2 отделения периода с 1-го сентября по 30 октября 1915 года» того же штабс-капитана Рязанина сообщается: «во внутренней жизни отделения произошло ещё одно событие. Я подразумеваю замену старшего по отделению кадета Алексеева А. кадетом Смирновым З. Первый из них тоже очень хороший мальчик, отлично учится, пользуется любовью товарищей, но в этом году был невнимателен к своему поведению, к возлагаемым на него обязанностям и влияния на товарищей не оказывал. Смирнов З. обладает большей строевой выправкой, настойчивостью и исполнительностью». Тем не менее «кадет Алексеев по-прежнему легко остаётся во главе отделения, имея средний балл 10,55».

Бывали и совсем невинные, на наш взгляд, проступки уже подросшего кадета. В несколько несвязном периодическом отчёте корнета Власова, отделённого офицера-воспитателя, «об успехах и поведении кадетов 5 класса 2 отделения за 3-й аттестационный период 1915–1916 учебного года» сказано: «Кадету Алексееву за предложение преподавателю на уроке посмотреть игрушки (что бы это значило? – Л. З., Л. К.) уменьшен балл за поведение с 9 на 8 баллов». А уже в Периодическом отчёте отделённого офицера-воспитателя подполковника Доннера об успехах и поведения кадетов 6 класса 2 отделения, рассмотренном 17 января 1917 года, написано: «Особенно выделяются своим добросовестным отношением к делу и упорным трудом кадеты: Алексеев, Зворский, Смирнов и Утешев». Это будут последние месяцы пребывания Алексеева в Первом кадетском корпусе. Жаль, не сохранились ежедневные записи воспитателей в их личных дневниках, так называемые «Характеристики», подобные тем, что велись в пушкинском Лицее на каждого лицеиста, благодаря которым мы немало узнаём о поведении в лицейские годы нашего великого поэта.

Программа обучения в корпусе насыщена гуманитарными предметами. Изучались русский, французский и немецкий языки, словесность, русская и всемирная история, закон Божий ну и, конечно, математика, физика, естествознание, природоведение, география, а также пение, рисование и танцы. Французский преподавал француз Круазье. Уроки немецкого тоже вели носители языка – Зигвард-Павел Михаэльсен, А. Герценберг, Г. Штернберг[4].

«В свободное от занятий время кадеты отделения много читают, – сообщается в отчёте отделённого офицера-воспитателя. – У них не ослабевает интерес к классной библиотеке – они старательно пополняют её и заботливо к ней относятся». Свободные часы ежедневно заполнялись чтением вслух, для практики читали все по очереди или сами офицеры-воспитатели. В основном русскую и европейскую классику – от «Слова о полку Игореве» до «Дон Кихота» Сервантеса, а самое главное – прозу Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова; эти книги спустя десятилетия будет иллюстрировать в Париже и США Александр Алексеев по заказу престижных парижских, лондонских и нью-йоркских издательств[5].

Офицер-воспитатель подполковник А.А. Крутецкий подчёркивал: особо важным увлечением считает «устройство классной библиотеки, организованной при участии преподавателя русского языка», считая, что кадеты «высказывают к этому начинанию большой интерес». Крутецкий был ревнителем корпусной старины и последним хранителем-директором кадетского музейного комплекса, обладателем диплома Академии художеств[6]. Многие книги подросток Александр прочёл ещё в Гатчине. Его трепетная душа требовала всё новых и новых книжных впечатлений, а здесь его ждали непреодолимые на первый взгляд препятствия: «Читать мы могли только на вечерней перемене, но застеклённые ротные библиотеки даже в этот час были закрыты – сам не знаю, почему». И тогда он прибёг к одной хитрости, которой пользовались и другие расторопные кадеты, что называется, испокон веков. В лазарете – отличная библиотека, чтобы туда попасть, почитать на свободе, а заодно и отдохнуть от муштры, он прикидывался больным – «придумывал разные способы симуляции». Зимой, например, набивал сапоги снегом, поднималась температура, иногда высокая, и больного немедленно отправляли в лазарет. А там уж он «находил прибежище» воображению. Исследовал Африку вместе с Жюлем Верном, Средние века – с Вальтером Скоттом, а будущее – с Гербертом Уэллсом. Благо в лазарете в это время добродушно «царили» доктор медицины Сергей Алексеевич Острогорский, работавший в кадетском корпусе с 1898 года, и старший врач, тоже доктор медицины, действительный статский советник Старков. У них он был любимцем.

Кадеты алексеевского набора ежегодно с учителями и офицерами-воспитателями отправлялись в путешествия по интереснейшим местам столицы Российской империи. Экскурсии в Зимний дворец, посещение Казанского и Троицкого соборов, домика Петра Великого, Зоологического музея – всё фиксировалось отделёнными офицерами-воспитателями в регулярных отчётах. В январе 1914 года отделение Алексеева осматривало ученическую выставку живописи в Академии художеств. «Экскурсий было три: в город Павловск – в парк, к памятнику Великому князю Николаю Николаевичу, в Императорский Эрмитаж. В музей корпуса – для изучения выставки рельефного плана Порт-Артура…» Отмечалось, что при посещении Музея императора Александра III (ныне Русский музей) «преподаватель рисования предварительно ознакомил кадетов с производством мозаичных работ, а также с содержанием главнейших картин и особенностями творчества некоторых художников. Подготовил к их верному пониманию работ; на месте кадеты также получали нужные пояснения». Не Развольский ли это был, не он приобщал детей к искусству в музеях Петербурга?

И всё же Александр чувствовал себя в полном одиночестве. В корпусе у него не было друзей, спасавших когда-то юного Пушкина в тоже закрытом Лицее. Исполнял он тягчайшую обязанность: опекал одноклассника Сергея, мальчика с безусловно сломанной психикой. На одном из первых уроков Александр, когда садился на место, воодушевлённый похвалой учителя рисования, почувствовал, как стальное перо воткнулось ему в ягодицу. Оглянулся: за ним сидел улыбающийся Сергей. Александр схватил его за руку… Скоро он узнал – Сергей ожесточённым был не случайно: как «пленник», он не покидал корпус ни в выходные, ни в каникулы, и ему нечего было ожидать ни от праздников, ни даже от летних каникул…

Однажды «Фазан», обняв Александра за плечи и уведя в коридор, попросил его посадить Сергея рядом с собой за парту и заняться с ним учёбой. Он объяснил: Сергей, хотя и не сирота, но с шести лет находится в сиротском приюте, приписанном к кадетскому корпусу. (Эти «ветераны», как пишет Алексеев, и видом, и нравом напоминали сбежавших каторжников, такая там была невыносимая обстановка). Его отец – отставной казачий офицер, алкоголик. Семья теснится в одной комнате, в подвале. Сергей получил третье, последнее предупреждение – ему грозит исключение. Для семьи, для матери – это катастрофа. «Твоё хорошее влияние, – заключил беседу Фазан, – позволило бы мне его оставить. Ты согласен?» Александр кивнул.

И тут ему пришлось, несмотря на отроческий возраст, проявить прямо-таки чудеса педагогики. Когда Сергей грубо огрызнулся на предложение помочь ему с уроками на завтра, Александр не растерялся и твёрдо ответил, попав в самую цель: «Ну, уж нет. Фазан мне сказал, что тебя собираются выгнать, и с твоей стороны было бы подло устроить такой номер своей матери». И хотя на нашего героя посыпались удары («кулаков этого бандита опасались все»), занятия начались. «Ценой бесчисленных драк, после которых у меня оставались синяки, Сергей перешёл в следующий класс, и мы продолжали сидеть за одной партой в состоянии перемирия».

Тайком он писал стихи и прозу, но некому было показать первые литературные опыты, не с кем поделиться. Он знал – брат с товарищами издавал литературный альманах и в последний год учёбы решил последовать их примеру. И уже прикидывал, как могла бы выглядеть обложка, но его поддержали разве только три одноклассника… Он презирал многих за неразвитость, равнодушие к знаниям, за подлости исподтишка: «Треть моего класса состояла из лодырей, которые оставались по два, три, четыре года в одном классе…»

Самый близкий человек – мать, он просил её принести свою фотографию, она, не поняв причину его желания, отказалась. Она навещала его по положенным дня. Сергея редко – только старшая сестра, напоминавшая Алёше бледным печальным обликом Неточку Незванову Достоевского. Мария Никандровна стала вместе с сыном вызывать и Сергея (правда, он не испытывал благодарности и никогда не защищал верного товарища от нападавших на него «переростков-атлетов»). Она приносила сладости, мальчишки в спальне тут же с жадностью всё отнимали. Он скрывал от Марии Никандровны установившиеся между кадетами унизительные отношения, понимая: мать немедленно заберёт его, а этого он не мог допустить, зная о её скромном бюджете. Он приходил в отчаяние. Спасали его поездки по воскресеньям в Гатчину да посещение театра.

В праздничные дни кадетов приглашали в императорские театры. Там он смотрел пьесы Мольера, игравшиеся на языке оригинала. Благодаря некоей мадам В., швейцарке, светской красавице, знакомой его матери, он нагляделся на этикет высшего петербургского общества. Она приглашала его на оперы и балеты с собой в ложу. Ей импонировал облик юного кадета, его осанка, манеры, выправка, которые мы видим теперь в кино разве что у Андрея Болконского и Вронского. Ему, видимо, лет пятнадцать: «Я, недолго думая, решил, что влюблён. Мне казалось, и она неравнодушна к моей элегантности». «Элегантности» – каково, он знал себе цену! В театр они отправлялись в придворном экипаже, который за ними приезжал. Эта дама была женой высокопоставленного военного, в то время отсутствовавшего. В фойе, во время антракта, вспоминал художник, военные стояли в парадной форме, а придворные лакеи в ливреях, «одетые a la française», разносили в корзинках коробочки с мармеладом, раздавая их зрителям. «Как в сказках», – комментирует рассказчик[7].

У Александра был сильный голос. Он пел в церковном хоре. Знал много песнопений наизусть. После прогулок любил поиграть в шахматы, не чурался и гимнастических упражнений, был спортивен. «По-прежнему некоторые кадеты занимались ручным трудом: выпиливали, выжигали по дереву. И вот, все изготовленные ими работы они собрали, с разрешения ротного начальства, провели небольшую домашнюю лотерею, выигрышами которой были эти работы, и на вырученные деньги купили разные подарки к Рождеству нижним чинам в действующую армию», уже шла Первая мировая война. Участвовал Александр в праздничных парадах, танцевал на балах.

Их учебное заведение традиционно признавалось лучшим в России, но и в нём кадетами правил «цук» – то, что в советское время получило название «дедовщина». У Куприна читаем в романе «Юнкера»: в московском Александровском училище это явление «состояло в грубом, деспотическом и часто даже унизительном обращении старшего курса с младшим: дурацкий обычай, собезьяненный когда-то, давным-давно, у немецких и дерптских студентов с их буршами и фуксами, и обратившийся на русской чернозёмной почве в тупое, злобное, бесцельное издевательство». Но эта страшная «игра» по желанию самих юнкеров была в училище искоренена.

В первые же дни Александр услышал, как старшие на год кадеты, сопливые подростки, называют себя «дворянами», а их, новичков, «скотами» и выражают всем своим видом полное к ним презрение: «Эти дети, казавшиеся нам старшими, разваливались на скамьях, закидывали ногу на ногу с видом пресыщенных старших и жестом подзывали какого-нибудь неудачного "скота". "Скот" должен был подойти и встать по стойке "смирно", а затем выполнять любые приказы, которые могла придумать жестокая и извращённая фантазия маленького мучителя». Надо ли говорить: добиться подобного от нашего героя вряд ли кому удавалось. Нередко, оказав сопротивление, он покрывался синяками: «Чем больше было издевательств, тем более нетерпимыми становились и "скоты". А классные лодыри считали себя "дворянами" и носителями этих страшных традиций. От их унижений более слабым новичкам не было покоя ни днём, ни ночью. У старших кадетов и младших их на год, объединённых в одну роту, были общими спальня, умывальная комната, туалет, зал для переменок – за закрытыми дверями они могли позволить себе всё что угодно. И мальчишки, находившиеся в замкнутом пространстве, переживая опасный переходный возраст, нередко вели себя агрессивно: «Маленькие мужчины начинали лягаться, кусаться, причиняли себе увечья, как кролики в норе». «Цук» в это время особенно процветал: «Устраивались "тёмные" и "дюды" (болезненные удары по голове), отнимать у младших и даже одноклассников сладости, конфеты и печенье считалось в порядке вещей. Если кто-то из кадетов жаловался на такое обращение, "тёмной" или бойкота ему было не миновать. Воспитатели мало чем тут могли помочь, так как старшеклассники относились к ним пренебрежительно и, как правило, манкировали их замечания. Подобная модель отношений даже обосновывалась теоретически: якобы "цук" сплачивает кадетов, развивает чувство локтя, укрепляет дисциплину; конечно, издержки неизбежны, но "цук" – одна из основ кадетского бытия».

Чем закончился этот «цук» в самом начале 1917 года, мы узнаём из записок Алексеева. Сергей, тот самый, с которым он все годы просидел за одной партой и помогал в учёбе, «признанный атлет с вспыльчивым и непокорным характером терского казака», был вызван в «курилку». Понимая, чем ему это грозит, Сергей дважды отказывался. И «дворяне» за неповиновение постановили его «пропустить через строй». За неимением палок собирались бить кулаками. Всё длилось несколько секунд, как вспоминал Алексеев. Он и другие кадеты не успели предотвратить событие, да и смогли бы? Схваченный разгорячёнными негодяями Сергей издал страшный вопль, вырвался и сумел выскочить в коридор. На лицах «дворян» от его ударов виднелись кровоподтёки, рубашки их были разорваны. Избитого Сергея закрыли в изоляторе медпункта. Стало известно: он помешался. Его лечили. Алексеев его навещал. «Наши педагоги пожинали то, что посеяли». Седобородый генерал-майор Ф.А. Григорьев, участник русско-турецких войн, либерально руководивший корпусом, «произнёс речь перед идеально построенными рядами роты Его Императорского Величества». Между прочим, авторы книги о «школе русской элиты» пишут: «…это был человек многих человеческих добродетелей, хорошо сознававший сложность и важность своей миссии». Кадеты звали его за глаза «дядя Пупа». В воспоминаниях Алексеева «он заявил, что удивлён, возмущён» этим «диким поведением». Четырёх «дворян» выгнали с «волчьими билетами», исключавшими возможность поступления в высшее учебное заведение. Других перевели в два дисциплинарных кадетских корпуса».

Шестнадцатилетний кадет Александр Алексеев, после февральских событий отпущенный до осени, покинул Петербург, не подозревая: никогда сюда не вернётся. Ожесточали его подобные порядки, оставляли чувство негодования, сопротивления, презрения? Несомненно. Но посещали его и иные, высокие чувства. Они приходились на дни Великого поста. Он предельно искренен в исповедальных воспоминаниях, делится самыми потаёнными чувствами: «В сутки между исповедью и причастием, когда было особенно опасно грешить», он, отрок, «испытывал чувство совершенно особого блаженства… в этом состоянии смешивались смирение и растроганность; этому чувству лишь один русский язык попытался дать определение». И Алексеев знакомит французских радиослушателей с молитвой преподобного Ефрема Сирина, которую им в Страстной четверг проникновенно читал священник при погасшем в храме свете. Кадеты слушали её, стоя вместе с батюшкой на коленях: «Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю! Даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь». Это слова той самой покаянной молитвы, что воплощена Пушкиным – за полгода до гибели – в великую поэзию. Семидесятилетний Александр Александрович читал её французским слушателям, вероятно, по-старославянски. Спустя более полувека он вспомнил об этой молитве, наполненной самыми важными для земной жизни духовными воззваниями, обращёнными ко всякой русской душе: и «падшего крепит неведомою силой». Он вспоминал. Назвал свои записки тревожно «Забвение, или Сожаление». И пояснил: «Воспоминания петербургского кадета». Всё-таки кадета…

Итак, 4 апреля 1917 года, накануне шестнадцатилетия, Александр едет из Петрограда к дяде в Уфу, он уверен – на полгода, чтобы вернуться к следующему семестру и окончить кадетский корпус. Едет он в Уфу не первый раз, но и те, более краткие впечатления от поездки, незабываемы. Это встречи с неведомой ему пока Россией. Острота впечатлений – одно из самых ранних свойств его художественно одарённой натуры. «Я удивлялся и удивлялся. Мне нравится, когда меня удивляют», – скажет он безапелляционно в старости. Так что начнём с его первой к дядюшке поездки в 1910 году.

Ему девять лет. Он дошкольник. Учёба в Первом кадетском впереди. Солнечный июнь. Они – мать, три брата – в комфортабельном купе спального вагона. Вагон медленно наговаривает: «тутукатук, тутукатук… тутукатук… с синкопой при проезде стрелки – таратата, а потом вновь, словно желая заверить, что всё в порядке, принимается за своё – тутукатук… тутукатук…тук, тук, тук… да, всё в порядке, в порядке, порядке…». Ранним утром пересаживаются в Москве с Николаевского на Ярославский вокзал. Москву он не увидел и не увидит никогда.

Ярославль. «Это имя означает "слава солнцу", – поясняет художник французам со скрытой гордостью. – Швартовые отданы, огромные лопасти колёс закрутили и вспенили воду. Ярославль остался в прошлом». Перед ним Волга. Она напоминает ему детский его Босфор: «такая же широкая и оживлённая. По ней ходят не только корабли. Идут целые составы барж и плотов». Его поражает православный ритуал: у белых монастырских стен пароход гудит, делает на час остановку – на берегу совершается служба за здравие моряков. Он чувствует себя путешественником. Подмечает уют каюты и роскошь кают-компании. Обегает пароход. Заглядывает в машинное отделение. Там пахнет машинным маслом. А на передней нижней палубе веселится незнакомая ему доселе публика под гармонь и народные частушки. Их распевают двое слепых. В час намаза татарин расстилает молитвенный коврик и встаёт на колени лицом на восток. Самые сильные впечатления впереди. В Казани.

Они останавливаются в ней на день – Мария Никандровна хочет побывать на могиле не так давно скончавшегося отца, протоиерея Полидорова. Несколько лет назад, после неожиданной смерти мужа, она навещала его в Казани. Александр впервые на старом русском кладбище. Могила за деревянной оградкой, ещё не потемневшей. Но деревянный крест зарастает крапивой. Видимо, посещать её некому. Мария Никандровна читает короткую молитву и просит сыновей перекреститься. «Мы попрощались с дедушкой». Мальчик знает: мама почитает отца. Перед иконой в позолоченном окладе – единственном наследстве, доставшемся ей от покойного, – в их гатчинской квартире всегда горит лампада. Впечатления от Казани чередовались от печальных и даже страшных до экзотических.

Кто теперь знает о пивной бутыли аж с двухэтажный дом, что предстала перед его глазами, «словно башня», когда они сошли на берег и проехали немного на извозчике по пыльной дороге мимо неказистых бараков? Всего год назад бутыль являла собой сверхоригинальный павильон пивоваренного завода Оскара Петцольда «Восточная Бавария» на нашумевшей Международной промышленной казанской выставке и перевезена поближе к пристани как ресторан с развлечениями и пивными бочками. Экстравагантный курьёз, видимо, не особенно задержал внимание наших путников.

Неожиданно возникает другое невероятное сооружение: белокаменная пирамида, подобная древнеегипетской, да ещё с портиками, украшенными древнегреческими колоннами, слегка потрескавшимися. Мария Никандровна останавливает извозчика. Внутри полутемно, горит несколько свечей и лампад перед иконами. Это храм Спаса Нерукотворного, построенный в прошлом веке в память русских воинов, погибших при взятии Казани войском Ивана Грозного в 1552 году. Мария Никандровна заказывает службу за упокой души протоиерея Никандра. Эпизод, может быть, и не стоил внимания, но продолжение… Оказывается, храм-памятник воздвигнут над братской могилой погибших воинов. К их склепу, вниз, ведут каменные ступени: «Бородатый сторож открывает маленькую дверь и предлагает нам спуститься в плохо освещённый склеп. Мы различаем тысячи черепов тех, что пали под стенами города, где я появился на свет. Мне страшно». Когда они выйдут с кладбища в город через Арские ворота, мать скажет, указывая на «ничем не примечательный дом»: «А это твой родной дом». В древнем городе, месте его рождения, он увидит крепостную зубчатую стену – и воспроизведёт её на вступительных разворотах к «Доктору Живаго» с похоронной процессией, оказавшись единственным создателем цикла иллюстраций к великому роману…

«Мы садимся на другой пароход, у него всего лишь одна палуба; вскоре нам предстоит идти вверх по течению по всё более мелким рекам. Сначала обветшалость маленького парохода меня поразила, но потом благодаря отсутствию правил этикета я быстро освоился и чувствовал себя как дома. А пока Волга становится всё шире и шире, берега раздвигаются к горизонту, а потом исчезают. Теперь мы плывём прямо по небу. Николай рисует вереницы плотов. На последнем плоту каждого состава – шалаш; перед каждым шалашом – котёл. На головном и хвостовом плотах группки людей – крохотных – управляются с большим веслом. Приближается Кама. Однажды утром мама мне сказала: "Посмотри, какой цвет у воды: эту речку называют Белая…"». Может быть, они попали в его любимую сказку Андерсена «Оле Лукойе»? Мальчик изо всех сил тянет руку, чтобы дотронуться до мокрой листвы плакучих ив, погружённых в воду. Вскоре на слиянии Белой и её притока появляется Уфа.

Но сам город ему увидеть пока не удалось. Они сразу едут на дядюшкину дачу. В памяти остаются лишь выбеленные солнцем и ветром полынь с чертополохом на высоком прибрежном мысе. Незабываемое впечатление производят на подростка дядюшка и его жена, тётя Катя. Она – волнующей женственностью: шорох платья, теплота и мягкость объятий, глубокие звуки весёлого и нежного голоса… Дядя Анатолий, по наблюдениям юного гостя очевидный любитель женского общества, по воскресеньям приезжает в кабриолете, запряжённом то красивым чёрным, то белым рысаком.

Старшие братья бродили по равнине и собирали стрелы и копья, глиняные черепки татарской посуды с чёрным орнаментом, коллекционировали минералы. Алексеев на склоне лет вспоминал, как уже тогда его, девятилетнего, в древних башкирских землях заинтересовал круговорот жизни и смерти в природе – он пытается «проникнуть в тайну рождения и смерти». Мечтатель, он копает землю, чтобы найти исток: откуда бьёт ключ, где его начало? В его представлении, как он объяснял спустя годы и годы, «папоротники становятся кустами, кусты – деревьями, те стареют, падают, гниют, превращаются в труху, в перегной, после чего вновь вырастают папоротники. Значит, смерти нет?! «Если бы эти метаморфозы происходили быстрее /…/ я смог бы увидеть, словно при настоящем фейерверке, как зелёные ракеты взлетают вверх, рассыпаются венчиком и возвращаются на землю, чтобы всё началось сначала». Всё начинается сначала…

Места, по которым в эти летние дни бродили братья Алексеевы, в народе прозвали Чёртовым городищем. От тёти юный мистик слышал занявшую его воображение легенду: некогда здесь жил хан, но из глубокого оврага стал появляться змий-дракон, который пожирал людей и отравлял дыханьем воздух, и хан в ужасе покинул эти места, его дворец разрушился, до наших дней дошли только следы стен и укреплений. Змеи не оставляли это плато у слияния рек Белой и Уфимки и столетия спустя: «Полынь да чертополох… – вот единственные обитатели высокого пустынного плато. Его грунт усыпан костями и черепами животных, выбеленными солнцем и ветрами как осколки кремня. Да ещё кривые изгороди татарских поселений, от которых более ничего не осталось. Дикость этого места, опасность колдовства, словно язычников, пугали местных жителей… Вокруг источников было очень много больших чёрных змей, которых я страшно боялся». Судя по всему, дача Анатолия Полидорова, на которой наш герой, столь восприимчивый ко всему мистическому, таинственному, провёл лето, находилась по соседству: она «укрывалась над пропастью, в тени столетних дубов».

Следующий приезд к «дяде Анатолию» – в его новое поместье под Уфой на реке Белой в 1914 году. Оно, к радостному удивлению начитанного, романтически настроенного мальчика, «могло бы послужить декорацией для какого-нибудь романа Тургенева». Располагалось поместье прямо в степи, холмистой и пересекаемой скудными ручьями. Поживший в Европе художник спустя годы с удивлением отмечает безлюдность окружавшего его там мира: «С террасы, обращённой к югу, не было видно никакого жилья». И вновь картина, им воображаемая почти кинематографически, где один кадр сменяется другим, не менее фантастическим: «Большой дом был построен на возвышении, на самом ветру. Редкие поросли орешника и карликовых дубов не разбивали монотонность пейзажа, а небо окрашивалось яркими зорями, во время которых появлялась феерическая птица Сирин и закрывала солнце своими широкими сиреневыми крылами». Детские воспоминания дополняются неожиданными репликами зрелого мастера: «Если самая тоскливая страна на свете Россия, то её самое тоскливое место – степь». И – никакого ей посвящения, описания, никаких так ему свойственных ярких наблюдений, единственный «унылый» комментарий (вспомним чеховскую «Степь»!): «Чтобы добраться до ближайших соседей, с которыми можно было общаться, приходилось запрягать лошадь». Позднее мы найдём этому объяснение. Но как живо, выпукло даётся сцена совсем иного рода. «Устав бездельничать в парке, мы шли купаться. Мужчины и женщины купались на небольшом расстоянии друг от друга. Женщины – в рубашках, которые надувались, как пузыри. Их пронзительные крики смешили мужчин, купальный костюм которых состоял лишь из левой прикрывающей ладони, у них у всех на шее висели медные кресты – это были не татары: перед тем как нырнуть, они крестились свободной рукой, опасаясь быстрого течения». И ещё одна, такая же художественно увиденная сценка. Мальчик – свидетель сборов новобранцев на Первую мировую. Мемуарист превращает её в яркую жанровую картинку: на причале – толпа, за ней стоят «молодые крестьяне в разноцветных рубахах, с котомками за спиной, но уже в солдатских фуражках. Некоторые имели ружья. Бабы и дети плакали. Мужики пели прощальные песни. Лошади ржали, толпа кричала, причаливающий пароход гудел, вода бурлила. Неимоверная скука, навеянная вековой обыденностью, развеялась как дым».

Такие великолепные – живописные, зримые, картинные – описания суть воспоминаний Алексеева. Он создаёт, лепит образы, рождённые зрительной памятью. В них есть движение, есть звуки, монтажная смена кадров. Не готовил ли он повесть о детстве, отрочестве и юности для кинематографического воплощения? Рукописные вставки в напечатанный на машинке по-французски текст, хранящийся в архиве, вклеенная в рукопись фотография чёрного кота в очках, опирающегося лапами на книгу, – очевидно, одного из будущих героев, символов или лейтмотивов, ещё больше наводят на эту мысль. Так оно и было. Готовил анимационный фильм, последний в жизни проект, на который просил грант в Министерстве культуры Франции и – увы! – не получил.

Алексеевы засобирались в Петербург. Мария Никандровна торопилась, но из экономии сыновей отправила из Уфы на пароходе, весьма некомфортабельном. И, представьте, «чудесной» стала для него эта поездка-путешествие. Ещё бы: ели, например, что придётся. А «приходились» огурцы, помидоры, варёные яйца да хлеб, купленные по случаю у бабок на остановках. Наконец-то полная свобода и независимость! Никакого контроля! Отчего «даже сегодня, – пишет Алексеев через шестьдесят с лишним лет, – салат из помидоров и огурцов напоминает мне, что жизнь хороша».

И вот 1917-й. Учёба в Первом кадетском корпусе подходила к неожиданному завершению. Приближались апрельские пасхальные каникулы, ему разрешено вернуться к осеннему семестру. В Петербурге после Февральской революции, смены режима неспокойно и голодно. Мария Никандровна отправляет сына к брату в достаточно хлебную Уфу. Она приедет позднее. Её задерживает служба. Они уже не живут в Гатчине, перебрались в Лесное, где Алексеева директорствует в новом сиротском приюте, окончив педагогические курсы. Мария Никандровна в сшитый ею мешочек кладёт небольшие денежные сбережения, вешает его сыну на шею, пряча под рубашку. В руках у него бумажный пакет с пожитками и корзинка с провизией. От недавней беззаботной жизни не осталось и следа. Мальчик – свидетель начала бесчинств, которым долго не будет конца. Вагоны толпа берёт приступом. Двери в поездах охраняют часовые со штыками на ружьях. Но вооружённые солдаты разбивают прикладом стёкла и пролезают в окна. А на одной станции, где нет уже никаких бабок с яйцами, хлебом и молоком, солдаты-дезертиры пытаются расстрелять начальника вокзала. Сильнейшее впечатление от русской железной дороги спустя годы отзовётся в его иллюстрациях к «Анне Карениной», «Доктору Живаго». По дороге в Уфу «откос железной дороги был размыт растаявшим снегом, всё вокруг было залито водой, виднелись лишь деревни и деревья, казалось, будто мы пересекаем Арктический океан. Передо мной проносилась степь. Вдоль железнодорожного пути, вслед поезду, бежала худая собака». На Волге начинался ледоход. Ему казалось: это звуки далёкой канонады.

9 апреля кадет Александр, с трудом нашедший себе сидячее место в «безумном» поезде, прибывает на расположенный в низине, в окружении застроенных холмов вокзал предуральского губернского города, за которым мерещилась недостижимая загадочная Азия. В Уфе он застал ледоход. Мощное и опасное для жизни людей и живности пробуждение водной стихии, сметающей на низких берегах Белой всё на своём пути – «дома, мосты, причалы и скот», – его потрясло. Уфимскую главу он спустя годы назовёт «Ледоход», придав ему метафорический смысл: Февральская революция, отречение императора, смена власти монархической на демократическое Временное правительство. В общем, «лёд тронулся, господа присяжные заседатели». В состоятельном доме дяди с прислугой, няней и кучером он неожиданно прочтёт прикреплённый кнопками на стене газетный лозунг, отпечатанный крупно красным: «Великая русская революция без кровопролития», а вскоре на бакалейной лавке сменят вывеску, и на красном фоне жёлтыми буквами будет написано: «Совет рабочих и крестьянских депутатов». Пока его возбуждают слова революционной песни, услышанной им на гражданских похоронах: «Вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут». Он запел «Марсельезу». «Таяние снега, прилёт птиц, солнечное небо отметили весну 1917 года в Уфе совершенно особенной восторженностью; все мы – и люди и птицы – были счастливы. Весь город будоражило. По городу проходили демонстрации и несли красные транспаранты с лозунгами, которые выражали гордость и надежду на чудесное будущее». Как же жаждут люди чудес и счастья, как доверчивы и рады обманываться… и – страдать… и веровать.

Вскоре приехала Мария Никандровна. Встревоженная грозными событиями, она советует сыну не возвращаться в Петроград, а заканчивать кадетский корпус в Оренбурге. Договорились: она напишет туда прошение о его переводе, а он проведёт зиму у дяди. Ничто не предвещало, как им казалось, их прощания навсегда. Одноэтажный длинный дом дядюшки с двумя парадными входами, ведущими в апартаменты и в рабочие кабинеты, находился в самом центре, на Соборной улице (на пересечении с улицей Пушкинской), неподалёку от кафедрального Воскресенского собора. Но в нём – со столовой, обставленной модной мебелью, с картинами современных художников на стенах (тётя Катя на одной из выставок приобрела пять картин Бурлюка), – к удивлению столичного кадета, не было ни водопровода, ни канализации, как, впрочем, и во многих других домах города. «Богатые отправляли к реке дворника на лошади с запряжённой бочкой, бедные – своих жён с коромыслом на плече». Недалеко от дома Полидорова, на Торговой площади, стояла водоразборная колонка. В городе не видно ни одного автомобиля, отмечает шестнадцатилетний наблюдатель. В Петербурге вовсю раскатывают шикарные английские лимузины. А в Уфе по-прежнему принято прогуливаться в экипаже, запряжённом собственным рысаком. Жену дяди во время таких выездов сопровождал поклонник – пан Садоевский в австрийской форме из голубого драпа. Дядю Анатолия он видел редко. Дела поглощали всё время деятельного адвоката Полидорова, активного члена Городской думы от партии кадетов, созданной ещё в 1905 году. Зато обществом тридцатилетней неизъяснимо обаятельной тёти Кати, «её ароматным присутствием», он мог наслаждаться каждый вечер, после того как сына Серёжу укладывали спать.

В один из вечеров, лузгая в столовой а-ля рюс вместе с тётей Катей жареные семечки, он узнавал о дядюшкиной молодости, полной лихих поступков и неожиданных обстоятельств. Как и его отец и мать, дядя Анатолий родился в Оренбурге, блестяще учился на юридическом факультете ярославского Демидовского лицея. Отец Анатолия и дедушка Александра Никандр Николаевич Полидоров родился, по-видимому, в Ярославле – заканчивал здесь духовную семинарию; жили в этом городе и близкие родственники Ракобольские, фамилия которых глухо упомянута в алексеевских мемуарах. Отчего же Анатолий оказался в далёкой Уфе?

В Ярославле бравый красавец двадцати трёх лет влюбился в дочку состоятельного купца, тайно с ней обвенчался, и согрешившие молодые решили бежать от гнева отца, не желавшего отдавать дочь за неимущего студента. Утром договорились встретиться на волжском причале. Он пришёл пораньше. Долго ждал молодую жену, она всё не приходила. Их пароход должен плыть вверх по течению. К нему пришвартовался другой, спускавшийся вниз. Анатолий «поднялся на свой пароход, пересёк его и прошёл на борт второго, который тут же отчалил и направился в сторону, противоположную направлению, выбранному молодожёнами». Может быть, он услышал яростные проклятия отца молодой жены?! Анатолий высадился на последней пароходной стоянке. В Уфе. Он снял три комнаты в доме Гирбасовых на рыночной площади. В том самом, где голубоглазая блондинка Катя рассказывала эту историю Александру и где была контора её гражданского мужа с отдельным входом. Адвокатская деятельность молодого помощника присяжного поверенного процветала и доставляла ему удовольствие. По утрам он вальяжно катался на лошади, а дочь уфимского богатого купца Гирбасова восторженно смотрела на него из окна своей комнаты. Но общественный темперамент в Анатолии не дремал. Он, в то время активный член социал-демократической партии, вошёл в уфимский революционный кружок и за участие в нём, за горячую защиту на суде революционно настроенных рабочих был арестован, посажен в городскую тюрьму и приговорён к сибирской ссылке на четыре года. Кончался год 1905-й.

Но в санях, в сопровождении двух конвоиров, он оказался отнюдь не в одиночестве. К нему по дороге с криком: «Я еду с тобой!» – пересела будущая тётя Катя, нагнав любимого на нанятом ею ваньке. Сладить с ней жандармам не удалось. Им только и оставалось после полученной взятки усесться в другие сани. В далёком Берёзове, столь хорошо всем знакомом хотя бы по картине Сурикова о ссыльном Меншикове, они и прожили в любви и согласии часть срока, родив, пишет Алексеев, его «славного кузена» Серёжу. Анатолий умудрился там построить дом, а певунья Катя учительствовала (а как хотелось ей стать оперной певицей!). Потом был Бугуруслан и возвращение в Уфу, где теперь присяжного поверенного Полидорова, как сказал кучер на вокзале Александру, «знают все». Ставший одним из лидеров кадетской партии (конституционных демократов), сторонник строгого соблюдения законов, он славился красноречием, честной самоотверженной правозащитной деятельностью, чем и вызывал в дальнейшем недовольство большевиков. Кстати, в дни приезда Александра Полидоров доказывал новой власти – Временному правительству – нецелесообразность арестов «бывших слуг режима».

Катя же, не принятая уфимским обществом как незаконная супруга, чувствовала себя уязвлённой, по наблюдению нашего мемуариста, преисполненного к ней всё возрастающим любовным чувством. Сердце его билось всё чаще, и ему приходилось бегать во двор и под приглядом дворника Козьмы решительно колоть дрова до седьмого пота: «созревание меня изводило всё больше и больше»; и ещё одно признание: «Мне приходилось тайком прокрадываться к её гардеробу, чтобы почувствовать аромат её надушенных платьев». Пышнотелая, полногрудая Екатерина Сергеевна состояла, в духе безумного времени, в партии левых эсеров, увлекалась Манифестом коммунистической партии, в доме царила возбуждённая обстановка, подогретая «страстями, более личными и настоящими». Ревнуя Анатолия к жене, юный Ромео смотрел на родного дядю критическим взглядом: «Его смех раздавался как ржанье, а под его усами открывались лошадиные зубы, пожелтевшие от табака». Дело в том, что у Анатолия к тому времени появилась ещё одна семья. Катя об этом знала, даже взяла на воспитание трёхлетнюю Евдокию, благодаря чему у той в жизни всё сложится удачно. Бывшая секретарша Полидорова Елена Павловна Маркелова, красивая и скрытно-страстная женщина (судя по фотографии), оставила у себя вторую дочку, Людмилу, родившуюся в 1917 году. Впоследствии та выйдет по горячей любви замуж и в память матери дочь назовёт Еленой. Елена Исаевна Федотова невероятное родство с великим европейским художником и аниматором Александром Алексеевым раскроет для себя лишь в конце прошлого века, после чего соберёт и составит о нём великолепный сборник «Безвестный русский – знаменитый француз».

«В адюльтерной драме взрослых людей я чувствовал себя лишним», – напишет Алексеев. В идеализируемой им поначалу русской провинции он пытался найти «обольстительные картинки», заимствованные им из того же Тургенева. Его увлекали прогулки по патриархальной, «деревянной купеческой Уфе», как назовут её старожилы. Он знал: в Уфе родился писатель Сергей Тимофеевич Аксаков – «Детскими годами Багрова-внука», а они проходили в Уфе, он упивался; детские и юные годы здесь провёл художник Михаил Васильевич Нестеров, чьи картины «Видение отроку Варфоломею», «Пустынник» видел в Петербурге на выставках, слышал: в Сергиевской церкви знаменитым уфимцем расписаны стены и потолки. Денег у него нет ни копейки, чувство собственного достоинства не позволяет его просить у родственников. Дядя Анатолий поглощён борьбой, оскорблённая местным обществом тётя Катя предпочитает проводить время дома. Александру оставалось лишь блуждать по уфимским улицам. Уличные сценки он зарисовывал в тетрадях. Карандаш и бумага всегда при нём. Он спускался с крутого холма к реке – «город, построенный на высоком мысу, ограничивался речной излукой и возвышался над равниной», – и шёл вдоль маленьких домиков с палисадниками, пышно расцветшими сиренью и яблоневым цветом.

Городские улицы освещались слабо. Тем великолепнее выступали из тьмы в следующую после его приезда майскую пасхальную ночь силуэты церквей в фонариках иллюминации, озарявшие церковные здания до самого купола. Их звон во все колокола волновал особенной напевностью и выразительностью. Впечатляли зажжённые плошки, расставленные в праздник на Соборной площади, неподалёку от их дома. Пламя давало трепещущие полосы света и делало таинственной толпу, стоявшую перед входом в кафедральный собор, не вмещавший всех прихожан. Уфимцы из русских чтили православные праздники так же, как башкиры и татары – свои.

Гулял Александр и по окрестностям Уфы, по глухим лесным тропам, по заросшим сочными травами лугам, по живописным берегам Белой, Уфимки, Дёмы и Сутолоки, поросшим кустами чёрной смородины и ежевики. Ранним летом юноша с Козьмой и Серёжей ездили на телеге, запряжённой жеребцом Башкиром (как часто впоследствии на его иллюстрациях будут возникать лошади и телеги!), за Белую, в заброшенное предместье, называвшееся по-русски, как особо подчёркнуто в воспоминаниях, «Волей», рубить кусты «дикой сирени». Он расставлял «огромные букеты во всех комнатах, особенно в спальне тёти, в которую влюблялся всё больше и больше». Неподалёку от дома, в Ушаковском парке, юный кадет облюбовал другое гигантское дерево сирени и лазил по её самым высоким ветвям, «подражая Робин Гуду и Соловью-разбойнику». Но у обуреваемого первой плотской страстью к зрелой взрослой женщине цель была иная: «Я вдыхал запах цветов, который волновал меня до такой степени, что я расстёгивал рубашку и прижимал их к своему телу, я их впитывал, я их ел. Они были горьки на вкус». Соцветия сирени были похожи на белые лилии.

Ранним солнечным утром вышел в сад и пленился распускающимися лилиями: «Лучи восходящего солнца освещали цветы, играли на каплях росы, выступавших на лепестках». Александр кинулся в дом, от возбуждения его трясло: вот оно, состояние благодати, вдохновение, о котором столько говорят поэты! Ему дано создать шедевр, он – гений! Схватил лист бумаги, открыл акварельные краски. Чем больше рисовал, тем сильнее дрожал, но акварель, казалось, не слушалась его. Он не мог передать то, что увидел, что пережил в саду. Он упорствовал, отказывался признать своё поражение. Юноша был потрясён, обескуражен. Что же – между вдохновением, между творчеством и его ви́дением существует различие? Он знал, как хотел сделать, но не понимал, как это осуществить, что «нужно для этого художнику». «Это была величайшая катастрофа его жизни, после потери рая…» – читаем в его записках «Альфеони глазами Алексеева». Возможно ли вообще передать технически своё видение? Он решил: всё дело в технике, не всё подвластно акварели. Нужно искать свою: «Из впечатления можно отразить лишь какую-то часть, ту, которая соответствует свойствам используемого материала». Лилию он решил изобразить на обложке художественного журнала, о выпуске которого давно мечтал. Готовил для него стихи и прозу. Научился печатать на дядиной пишущей машинке и перепечатал русский перевод баллад боготворимого им Эдгара По, легко запомнив их загадочные слова наизусть: «Как-то в полночь, в час угрюмый…». Судьба распорядилась иначе.

В первую его осень, после ужина Анатолий удержал шестнадцатилетнего племянника за столом. Вот какой диалог приводит Алексеев в «Воспоминаниях петербургского кадета»:

«– Чем ты собираешься заняться в жизни? – спросил дядя.

– Думаю, – ответил я, – думаю, что хотел бы стать инженером.

– Инженером? – удивился Анатолий. – Почему инженером? Я считал, что ты интересуешься живописью.

– Ну да, причём интересуюсь всерьёз. Но мне кажется, что в настоящее время России не нужны художники. Думаю, прежде всего, ей нужны инженеры.

Мой ответ показался мне достойным похвалы.

– Ничего ты не понимаешь! – отрезал Анатолий. – С тобой даже невозможно разговаривать всерьёз. Тебе надо сначала научиться думать.

– Как это "научиться думать"?

– Нужно читать, образовываться… – ответил он нетерпеливо.

– А ты можешь указать, что мне надо читать?

Я только этого и ждал: возможности образовываться».

Полки обширной дядиной библиотеки заставлены дорогими книгами и художественными журналами, о которых он и слыхом не слыхивал. Поначалу получил «Введение в психологию», «Введение в философию» и толстенную «Историю цивилизации Англии» Бокля, на которую дядя посоветовал обратить особое внимание. Юный книгочей ещё взял «Историю искусств» и начал штудировать три ордера древнегреческой архитектуры. Шло время. Наступила зима. Мысленно он стал называть себя безработным. Безденежье задевало его самолюбие. На Бирже труда, куда стал заглядывать, висело одно и то же объявление: «Требуются опытные шляпники». И потом какая работа – власть Временного правительства сменялась властью большевиков, затем установилась власть КОМУЧа – комитета членов учредительного собрания. В конце января 18-го года дядю Анатолия большевики посадили в тюрьму за протест против разгона Городской думы, где он был гласным. Через несколько недель его освободили. Власть сменилась. Гражданская война для Уфы началась в конце мая 1918 года.

Александр продолжал бродить по улицам в каком-то неясном состоянии – сна ли, яви? Чтобы чем-то занять себя, начал упражняться в рисовании лошадей (у дяди имелась подходящая натура – жеребец Башкир и красивый рысак Ландыш), изучать их пропорции: «История искусств», которую он неустанно штудировал, придавала этому большое значение. И он занялся этим основательно, проверяя теоретические заключения натурными наблюдениями даже на улицах: «…я обнаружил, что расстояние от ноздри до холки равнялось расстоянию от холки до зада лишь в основном. Пропорции были разными не только у разных особей. Мне постепенно открывалось то, что в природе нет правил, но есть тенденции. Именно тогда я решил нигде, ни при каких условиях не становиться на позиции предвзятого взгляда на вещи. Это открытие вернуло меня к тому самому революционному нигилизму, который попробовал на зуб все ценностные установки: впрочем, я был подготовлен к свободе самим духом семьи моей крёстной».

К лошадям он оставался неравнодушен в течение всей жизни, они постоянно встречаются в его иллюстрациях и анимационных фильмах. Любое его описание лошади в автобиографических записках напоминает подвижный кинокадр: «Верхом на восхитительной киргизской кобылке, чуткой и нервной, он (встреченный им в пути всадник – Л. З., Л. К.) обрабатывал мелкой рысцою мою колею. Большие кобыльи глаза, полуприкрытые длинными ресницами, смотрели на меня. Она шевелила ноздрями. Чёрная её гривка была заплетена в дюжину мелких косичек, и эту причёску украшали полевые маргаритки. Одну маргаритку всадник держал в зубах».

Однажды Александр увидел объявление, заставившее его остановиться: «Скоро в Уфе открытие Школы изящных искусств под попечительством знаменитого художника Давида Давидовича Бурлюка. Начало занятий в ближайшее время в новых помещениях школы. Плата за весенние занятия 300 рублей». За справками надо было обращаться к такому-то «петроградскому академику по такому адресу».

К каким бы профессиональным знатокам биографии Бурлюка уфимского периода, к дотошным краеведам мы ни обращались, это объявление приводило их в полное недоумение. Никто ни о какой «школе изящных искусств», да ещё под руководством Бурлюка, в Уфе 1918 года не слышал. Само название и у нас вызывает сомнение: Бурлюк и «изящные искусства» не сочетаемы, но тут Алексеев мог ошибиться. А вот объявление он наверняка читал и с «академиком» из Петрограда, «молодым человеком с белой бородкой», познакомился. Щеголеватый «академик», проявив к нему неожиданную почтительность, что невероятно польстило почти семнадцатилетнему юнцу, отвёл его в «ателье художника», которого сроду в Уфе не было, как подтверждают историки. Бурлюк обычно, приезжая в эти годы в Уфу, посещал «Уфимский художественный кружок», членом которого состоял и дружил с местными художниками, останавливался у знакомого врача, не имея ни квартиры, ни мастерской. Так пишут биографы. Тем не менее «академик» предоставил Александру, как будущему ученику, возможность рисовать гипсовые слепки и пользоваться бурлюковской, судя по всему, библиотекой, объясняя, что здание «школы» ещё не достроено, открытие её произойдёт не раньше чем через шесть недель, но «приёмная открыта после обеда». «На столе в пустой и тихой зале были разложены сборники стихов Маяковского, Блока, Белого и Пастернака, которые я учил наизусть». Александр приходил сюда каждый вечер, всегда боясь – «обман раскроется»: у него не было денег на учёбу.

Сошлёмся на исследователя творчества Бурлюка Владимира Полякова. «Про сборники стихов, разложенные в "приёмной" школы: Бурлюк во время лекций раскладывал на столе свои поэтические сборники и книжечки футуристов, которые у него были. Самое интересное – кто этот уфимский "академик" с белой бородкой? Упоминаемые гипсы и библиотека при школе – здесь явно речь идёт о студии изобразительного искусства, действовавшей при кружке, там же была и библиотека по искусству. Студия, как и сам кружок, размещались в здании Гауптвахты. Правда, Алексеев говорит о "новых помещениях школы". Может, была идея превратить студию при кружке в школу? – Бурлюк с лёгкостью выдвигал такие идеи. "Академик", в смысле выпускник Академии художеств, – кто-то из членов кружка».

В один из дней дядя Анатолий просит Катю, принёсшую в тюрьму по его просьбе Библию, чтобы Александр его навестил. Он сообщает племяннику: прочитал в газете (видимо, в кадетской «Уфимской жизни», возглавляемой лидером кадетов графом Петром Толстым, соратником Полидорова, и выходившей до апреля) – в Уфе собираются открыть Школу изящных искусств. Узнав, что тот осведомлён, спрашивает обеспокоенно, собирается ли он там учиться[8]. «Нет, – отвечает племянник, – мне нечем оплатить занятия». Дядя сказал об этом Кате, и она не отказала в помощи.

Возможно, тётя Катя, оживившись, вспомнила, как однажды в разгар лета 1917 года состоялся триумфально-скандальный въезд в город Давида Бурлюка на крестьянской повозке, гружённой огромным сундуком, этого легендарного живописца, опекуна и друга Маяковского, футуриста, известного в обеих столицах, с выставки которого она купила работы: «На сундуке, спиной к вознице, восседал мужчина и невозмутимо читал газету… Он приехал в Уфу, чтобы организовать здесь выставку современного искусства. Она вскоре открылась в небольшом музее Аксакова, напротив нашего дома. Господин Бурлюк был гением рекламы: после постановки своего прибытия в город, откомментированном в прессе, он председательствовал на вернисаже с лицом, раскрашенным в зелёный цвет. Его левый глаз был закрыт нарисованным фингалом, а в бутоньерке торчала кофейная ложечка. "Гвоздём" выставки был трупик настоящей мыши, приколотый в центре маленького натюрморта, написанного маслом. Все полотна были распроданы за один день…»[9]. Из воспоминаний Алексеева очевидно: он много о художнике слышал, картины его видел в полидоровском доме. Видимо, имя Бурлюка в истории со «школой» использовалось как модный бренд, в качестве «простенького предлога», по выражению мемуариста, для привлечения учеников, может быть, и с согласия знаменитого «полутораглазого стрельца», «отца русского футуризма», «неуёмного будетлянина», склонного к импровизации и эпатажным поступкам[10]. Во многих наших и зарубежных работах, касающихся биографии французско-русского художника, говорится: главное обучение Алексеев прошёл у Бурлюка в Уфе, это его «школа живописи». Но художник не раз иронически называл уфимскую короткую учёбу, своё «образование» посредственным. Набор коммерческой школы в 1918 году состоял из «трогательной молодой особы» и «поручика, который отважно мазал повсюду фиолетовые тени». Никто ничему там не учил. «Вскоре "школа" навсегда закрыла свои двери» – в городе сменилась власть[11].

И.П. Павлов свидетельствует об аресте им в июне Полидорова (втором аресте знаменитого уфимского адвоката, горячего противника большевистской власти). «Как-то меня послали арестовывать присяжного поверенного Полидорова, который раньше, почти одновременно со мной, отбывал ссылку в Берёзове… – пишет Павлов. – Приходим в его уфимский дом, он вместе с женой сидит в столовой, завтракает. Мы осмотрели его библиотеку (надо сказать, отличную), переписку, но ничего предосудительного не нашли. Её письма я не читал. Но, когда в корзине для бумаг обнаружил черновик какого-то списка (как потом чекисты мне сказали, очень важного), хозяин побледнел. В общем, Полидорова я арестовал и под конвоем отправил в тюрьму. Сам он со мной ни о чём не говорил… Судьба заложников на барже закончилась трагически». Гибель Полидорова в Николо-Берёзовке на Белой Павлов описывает с чужих слов и с большим оправдательным смыслом в свой адрес (дескать, заложники должны были быть обменены, а не расстреляны)[12].

Александр не знал о расстреле дяди. Его уже не было в Уфе. В семнадцать лет он искал полной свободы, чувствуя себя внутренне независимым – дядя и мать перестали быть для юного нигилиста абсолютными авторитетами: «Я судил политические события так, как судят дела совести: ведь идея Революции была придумана интеллигенцией и ею же во имя идеи была оправдана». В ситуации, когда власть в городе постоянно менялась («мы узнавали об образе сегодняшнего правления по тому, чьи подписи и печати красовались внизу листовок, расклеенных на палисадах: комиссарские или генеральские?»), он пытался самостоятельно, не оглядываясь на матушку-консерватора, или дядю, лидера партии кадетов, или Катю, находившуюся на «короткой ноге» с большевиками, осмыслить окружающее, неизменно учитывая важнейший для него этический аспект происходящего.

Развитый не по летам юноша в общем не интересовался политикой: он смотрел на окружающий мир глазами художника. Но по совету милой его сердцу тёти Кати, страстной «левой социал-революционерки», он внимательно прочёл «манифест» и программу коммунистической партии «без дворянского предубеждения, с великодушием молодости». В этих документах, написанных, как ему сначала показалось, «с благородными намерениями», его всерьёз смутили две позиции: обязанность «вступающего принимать без рассуждения все решения партии» и – «кто не с нами, тот против нас». При его юношеском максимализме, склонности к размышлениям здесь было заметное противоречие: обещая дать свободу мнений, революция сразу её же отбирала. После октябрьского переворота на его глазах «большевики украли у народа право выбирать законных представителей».

В Уфе в июле стал собираться полк добровольцев, в него был принят кадет Алексеев. Так начался его путь из России, о чём он тогда не подозревал и об исходе с родины не думал. Что же это был за «полк», о котором в воспоминаниях не сказано больше ни слова? Полк принадлежал так называемой «Народной армии», сформированной исключительно на добровольческой основе Комитетом членов учредительного собрания, КОМУЧем, Всероссийского временного правительства, установившего свою власть в этих краях Предуралья в первую очередь для борьбы с большевиками. Уфимский добровольческий полк состоял из молодёжи – студентов, гимназистов, кадетов, оказавшихся в это время в городе. 200 человек продвигались то пешком, то на возах и за три дня проделали путь в две сотни километров в неизвестном им направлении и с непонятной для них целью. Наконец они оказались в Самаре, где и находилось новое Всероссийское временное правительство в 1918 году, откуда комендант города, дав юноше трёхдневный отпуск, разрешил съездить в Уфу, где он хотел попрощаться с тётей Катей: дальше – дорога в Оренбург и – учёба там в кадетском корпусе. О смерти дяди Александр узнал от Кати, когда ещё раз выпало им встретиться.

Никакие передряги, гибель дяди, разлука с матерью и братьями не затмили его последней встречи с обожаемой женщиной, давно пробуждавшей в нём недетские эротические чувства. Лицо её мы, вероятно, видим на одном из портретов Анны Карениной в цикле иллюстраций Алексеева к роману, созданном спустя немало лет в Париже. «Я наклонился над ней, чтобы в последний раз поцеловать, и в вырезе ночной рубашки увидел мельком, или скорее угадал, розовый сосок, красовавшийся на груди, необъятной, как Россия, и в ней не было совсем, ну совсем ничего от академического гипса».

Свой поступок – зачисление в состав уфимского полка «Народной армии» – он не объяснил, но слово «полк» иронично взял в кавычки. Александр полон «революционного нигилизма». Его неприятие большевиков очевидно, их действия для него неприемлемы. Он ещё не представляет себе, что ждёт его впереди. Кажется, об этом не задумывается. Он помнит только – в Первом кадетском корпусе они воспитывались в уважении к их назначению: «Меня учили, что погоны – символ воинской чести и расстаться с ними я могу только вместе с жизнью».

Ему семнадцать лет, и ему хочется жить. «Как-то утром я был назначен боковым дозорным, и место моё было справа от колонны, продвигавшейся пешим шагом. Сияло весеннее утро (это был июль. – Л. З., Л. К.). Я шагал на расстоянии ружейного выстрела от дороги, не видимой для меня, с инструкцией стрелять в воздух в случае необходимости. Я был один и живо надеялся, что такой необходимости не будет. Райский уголок сверкал передо мною, и я весь переполнялся радостью жизни, что окружала меня».

Полк остановился на несколько дней в какой-то большой деревне (а может быть, в селе или станице). Утром, разгуливая по улицам, увидел общедоступную библиотеку и, войдя, робко «одолжил» две книги, но каких! – разыскал «Философию искусства» Тэна, скорее всего, издание 1904 года в переводе А.Н. Чудинова, и сборник сказок «Гранатовый домик» Оскара Уайльда на двух языках 1881 года. Тэн и Уайльд – вкус у кадета отменный. Страсть к познанию интеллектуала и эстета.

Наконец, добирается до Самары, куда его направили для переподготовки. Какой, для чего – его это мало интересует. Захватывают всевозможные обстоятельства, но и к ним он относится как к дорожным приключениям. В Самаре ему приказывают вместе с несколькими членами полка сопровождать дюжину пленных «красных» обратно в Уфу, и он вновь совершает в эту страшную смуту решительный поступок. Когда один разгорячённый «белый» из нагнавшего их конного патруля ударил пленного татарина плёткой по бритой голове, Александр, заряжая ружьё, гневно крикнул: «Пошёл вон!». «Несколько всадников оттащили мерзавца, собиравшегося ударить ещё раз. Патруль ускакал». Бесстрашия и порядочности Александру, видно, было не занимать. В один из первых дней в Самаре он столкнулся на улице с вооружёнными хулиганами в солдатской форме. Два бандита приставали к девушке, кричавшей из последней мочи. «Я не очень хотел связываться с "горчичниками" (так прозвали в городе эту солдатскую банду), поскольку в кадетском корпусе меня учили не боксу, а бою на рапире, но чувство собственного достоинства не позволяло мне пройти мимо». Он пытается «взывать к лучшим чувствам» солдатни: "Народная армия" не может позволить». В результате – разбитый в кровь нос, удар в висок, пинок в зад. А что же он? Остаётся самим собой. «Они могли обойтись со мной более сурово, но, похоже, я их очень удивил». «Удивил»!

Его и серая казарменная жизнь не очень-то коробила. И все лишения, которые в изобилии скоро появятся на его пути, он перенесёт с внутренним спокойствием. Ко всему и ко всем лишь продолжает «с интересом приглядываться». Пришла осень. В конце августа в самарской газете Александр читает объявление, заставившее сильнее забиться его сердце. Оренбургский кадетский корпус сообщал о возобновлении занятий. Он решает рискнуть: пишет директору, напоминая о хлопотах матери – документе о его переводе из Петербургского первого кадетского корпуса в Оренбургский. Это письмо спасёт ему жизнь. «И даже больше: оно направило меня навстречу судьбе, о которой я даже не мог мечтать».

И вот он в Оренбурге. Городе историческом, со славным прошлым, к которому Александр не мог не отнестись с пристрастием – тут родились его отец и мать. Построенный в ХVIII веке на стыке казахских и башкирских земель на реке Яик (Урал), Оренбург был когда-то мощной крепостью, охранявшей юго-восточные границы Российской империи. Стал центром крупнейшей губернии, простиравшейся от Волги до самой Сибири, от Камы до Каспия[13].

Когда Оренбург стал центром общения и торговли с народами Востока, кроме казарм, артиллерийского двора, пороховых погребов, военных учреждений, появились гостиный и меновой дворы, таможня, могучий Казанский собор и мусульманский Караван-сарай, купеческие дома. Александру было что узнать и на что посмотреть. Тут родились и выросли не только его отец и мать, но и дядя Анатолий и дядя Миша, он заканчивал тот же кадетский корпус, что и отец. Теперь Александр ступал по тем же ступеням кадетского корпуса имени И.И. Неплюева. Это среднее учебное заведение для дворянских детей, будущих военных и чиновников, – трёхэтажное каменное здание – находилось на большой Караван-Сарайской площади.

Учитель французского языка Арман Петрович Гра рассказывает кадету Алексееву, что Пьер Урбанович (Пётр Иванович) Гра, его отец, в конце прошлого века преподавал французский тоже Александру Алексееву. А преподаватель немецкого ещё жив. На следующий же день юноша – у старого учителя. Он встретил в его доме душевную поддержку, «доброту, покой и порядочность», которых ему так не хватало и которыми так дорожила его мать. Не один вечер провёл он в этом доме, где добродетельная хозяйка предлагала ему полезное алоэ, а учитель делился воспоминаниями[14].

Не успел Александр расположиться в школьной казарме, где новые оренбургские товарищи его приветливо встретили, как ему передают приглашение отужинать – и у кого? – у тётушки Анюты, с которой он расстался в Гатчине четыре года назад! Там её муж, генерал-лейтенант Л.П. Тимашев, командовал Оренбургским казачьим войском, здесь – начальник казачьей дивизии. У тётушки – семеро детей, средняя дочь – на выданье. «Я курил сигареты блестящего жениха (тот был адъютантом атамана края. – Л. З., Л. К.), а когда он уходил на службу, распевал дуэты с Маргаритой». Дуэты с прехорошенькой семнадцатилетней кузиной его, вероятно, занимали больше, чем бравый жених и сам атаман. Тем не менее он дал атаману беспощадную характеристику: «реакционер с железной хваткой, чья власть была абсолютной… Подобно тому как султан повелевал Босфором, этот атаман командовал туркестанской железной дорогой и чеканил свои собственные деньги». Оценка нынешних историков более лояльна: это был полковник (скоро генерал-лейтенант) А.И. Дутов, «белый» атаман Оренбургского казачьего войска, глава войскового правительства. Он прибыл в Оренбург в начале июля и установил жестокую военную диктатуру. (Алексеев не мог знать: Дутов в 1921 году в Китае, куда он добрался с остатками войска, убит агентами ЧК.) Известно: трагедия Гражданской войны в том и заключалась – соотечественники с яростью уничтожали друг друга, полагая, что каждая сторона борется за правое дело.

Не от тёти ли Анюты узнал Александр Александрович об оренбургском родном деде, его так артистично будет он изображать в Париже дочери Светлане? Анна Павловна Тимашева, урождённая Алексеева, единственная дочь Павла Ермолаевича Алексеева (сыновей у него было пятеро). Личность и судьба П.Е. Алексеева, деда нашего героя, оказались, как мы знаем, весьма незаурядны.

Тем временем зона боевых действий постепенно приближалась к Оренбургу. Атаман Дутов, как хозяин Оренбуржья, даёт разрешение на рождественские балы – «для поднятия настроения населения». В Неплюевском кадетском декоративное убранство бального зала поручается бывшим петербуржцам-кадетам. Александр, как всегда, и от Оренбурга хочет «получить то, что сам же и выдумывал». Что называется, засучив рукава, отыскивает в библиотеке французский альбом ХVIII века – в воображении видит зал, украшенный романтическими картушами и изображениями военных трофеев. Готовится к выступлению в самодеятельном концерте. На балу с чувством прочтёт тургеневское «Как хороши, как свежи были розы…». Остальные дни он лежал в лазарете с ангиной. Разгорячённый успехом кадет простудился, возвращаясь с бала. Больным, да ещё с зубной болью, семнадцатилетний юноша через несколько дней покинет Оренбург, родину родителей, чтобы никогда больше его не увидеть.

Под утро 1919 нового года (по старому стилю) в лазарет вошёл воспитатель и объявил: «Всем больным старше четырнадцати лет, которые в состоянии ходить, одеться». Дан приказ покинуть Оренбург. Через несколько дней в него войдут красные. Кадетский корпус ликвидирован, чтобы быть восстановленным спустя сто лет, уже в наши дни. Бывший кадет Евгений Яконовский в мемуарах свидетельствует об их уходе в январе 1916 года. Подобное было и в январе 1919-го: «Оренбург замер. Фонарь ещё освещает странно пустые улицы с закрытыми наглухо ставнями домов. Хрустит мёрзлый снег под солдатскими сапогами, и глухо стучат подмётки по деревянному Сакмарскому мосту. Маленькая колонна поворачивает влево, вдоль Урала, по старой Пугачёвской дороге. Спереди в лицо била степная российская пурга».

Как поступает наш герой перед походом? Он идёт в ставшую ему дорогой семью учителя отца – попрощаться и «доверить им самое ценное, что у меня было». Он имеет в виду свои рисунки. Что рисовал юный Алексеев в то время? И неужели он надеялся на возвращение? Ещё успел обнять тётю Анюту, побросать в вещевой мешок вещи и – вышел строиться. На марше их триста мальчишек-кадетов и обоз из шести саней с вещмешками. Они идут в Троицк, прифронтовой город на Транссибирской железной ветке, чтобы оттуда по железной дороге попасть в Иркутск доучиваться в местном кадетском корпусе. Поход в 500 вёрст. «Шагалось поначалу весело». Он пел – вместе со всеми, знал множество народных песен самых разных губерний. Не разучивал ли их в Первом кадетском, где был отличный хор?

Он поёт на морозе, забыв про горло. Когда они остановились в казачьей станице и он лежал без сна на продуваемом сквозь щели полу рядом с ягнятами и телятами, болезнь разыгралась. В тридцатиградусный мороз он продолжал этот страшный поход в одной шинели. «Мы шли по пустыне, где не было ни куста, слегка волнистой и белой, белой до самого горизонта». А они всё шли и шли до самой глубокой ночи. Почему-то пропали сани с его вещмешком – а там петербургская кадетская форма: «последнее вещественное свидетельство прошлой жизни». Но и тут он не испытывает огорчения: «Появилось ощущение лёгкости. Это было приятно». И ещё беспечно юное: «Будто вышел на прогулку с двумя книгами в кармане». Это он вспоминает Тэна и Уайльда. Боль в горле не утихала, лишь усиливалась. Скоро он не мог глотать твёрдую пищу, дёсны покрылись нарывами, к тому же он сосал снег, чтобы унять жажду. Врача с ними не было. И тем не менее он не считал: этот «исход» – несчастье. Более того, по его мнению, «это исследовательское путешествие и, значит, подарок судьбы». Как всегда, с любопытством наблюдает неизвестный ему мир, от которого, он уверен, прежде ограждало «изнеженное воспитание».

Он замечает – они углубляются в края «Капитанской дочки». Невольно приходило в голову пушкинское, знакомое со школьных лет: «Я выглянул из кибитки: всё было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевлённым». Они шли целый месяц, «окружённые белой немотой, и слух ловил лишь звуки наших голосов». Приближение станиц для ночлега чувствовали издалека по запаху сжигаемого для отопления изб навоза, превращённого в кирпичи. Даже при этих невероятных обстоятельствах художник в юноше не дремлет. Больше всего он жалеет, что не может писать красками! И придумывает упражнение: начинает в уме перечислять всевозможное смешение цветов – от светлого до тёмного, создавая воображаемые картины казачьих селений. «Я наблюдал, как сталкиваются, отражаются и проникают друг в друга световые лучи, посылаемые двумя необъятными поверхностями – небом и снегом и локальными – деревянными стенами домов цвета грифельной доски и золотистыми кучами навоза. Бледные животы домашней скотины светлели, отражая покрытую снегом почву. Свет, размышлял я, как звук, что отражался когда-то эхом в рижских домах-колодцах». Цель пути – Троицк – уже близко. К вечеру обоз остановился на небольшой привал. «Внезапно невероятной силы усталость навалилась на меня. Я лёг на снег, оборотя глаза к лесу». Товарищи стали его поднимать, он пообещал: догонит их. Обоз тронулся, он остался один, распростёртый «в блаженном отдыхе». Мороз становился всё сильнее. Приближалась ночь. Встать он не мог. От неминуемой смерти его спасли проезжавшие мимо казаки и привезли в Троицк[15].

К началу ХХ века Троицк – красивый, зажиточный, торговый город. В те годы он испытывает то же, что и большинство городов России: то и дело переходит к сторонникам то – белого, то – красного движения. В дни пребывания нашего героя он находился под властью Верховного правителя России Колчака. Но вряд ли это могло заинтересовать кадета Алексеева. Он лежал на спине на полу, посреди школьного зала, вместе с другими заболевшими. «Я проводил целые дни в полном безразличии ко всему, приходя в сознание только для того, чтобы выпить молоко». Врача не было. Солдат-ветеринар поставил диагноз: «Всё понятно: во рту полная география». Кадеты ждали поездного состава. Когда через месяц в Троицке сформировали состав, он состоял из двенадцати товарных вагонов, предназначенных для скота. Чтобы развести огонь в печках, рубили дрова. Топили снег. Спали на двухэтажных дощатых нарах. Дверь была открыта – для света и воздуха. Там же совершали «туалет».

А он читал Тэна. «Как люди понимали счастье, бедствие, любовь, веру, рай, ад – все великие интересы человеческой жизни, эти свидетельства мы найдём в творениях поэтов, художниках, скульпторов, сказаниях, мемуарах. С этой целью я прочту вам отрывки, которые покажут вам грубость, чувственность, энергичность окружающих нравов и в то же время живое поэтическое чутьё, изящный вкус, великий литературный такт, декоративный инстинкт, потребность в наружном блеске – и среди народа, в невежественной толпе, и среди вельмож и учёных». Перед слушателями парижской Школы изящных искусств в середине ХIХ века в лекциях Тэна проходили все века, все страны, различные рода искусств – архитектуры, живописи, скульптуры, поэзии и музыки одновременно. Теперь в заснеженной, раздираемой на части России девятнадцатилетнего русского кадета, будущего художника, французский философ-эстетик увлекал в миры всечеловеческой культуры.

«Свою судьбу я продолжал влачить в каком-то тумане, сквозь который проступала столица Сибири». Челябинск, Омск – везде неожиданные встречи, «приключения». В Иркутск они прибыли в конце марта голодные, немытые, обовшивевшиеся. А тут – баня! «Моя кожа, загрубевшая после многомесячного холода, наконец-то задышала и соприкоснулась с чистым нижним бельём». Их разместили поначалу в казарме, обставленной партами, скамейками и железными кроватями без матрасов. В сохранившемся документе читаем: «22 декабря прибыла часть 2-го Оренбургского кадетского корпуса – 70 кадет; 1 апреля (по новому стилю) 1919 года прибыл казачий женский институт и кадеты Неплюевского второго Оренбургского кадетского корпуса. Стало 500 человек. Прибывшие были размещены в помещении кадетского корпуса 1-й школы прапорщиков и духовной семинарии»[16].

Кадеты учились в двухэтажном деревянном доме на правом берегу Ангары; на фото – более чем скромное строение. Одежда кадет тоже выглядит бедновато. В том же документе, приведённом выше, читаем: «Несмотря на многие трудности с учебной базой и снабжением, нехватку преподавательского состава, учебные занятия проводились по полному плану. Своим молодцеватым видом и отличными знаниями кадеты произвели великолепное впечатление на смотре, проведённом корпусами 28 июня».

Между тем, когда приблизились экзамены, директор кадетского корпуса решил их не проводить, а выдать кадетам-оренбуржцам дипломы по оценкам двух первых триместров и сразу начать распределять выпуск по офицерским училищам. Род войск будущей службы ученики выбирали сами, начинали с отличников. Александр, как всегда, был среди первых. Он выбрал морское училище, находившееся во Владивостоке. Впереди замаячили морские просторы. Он станет «гражданином мира»! Он обретёт «свой, легендарный мир, утерянный в Константинополе». Едва не сорвалось. Одноклассник, с которым они преодолевали мучительное путешествие из Оренбурга в Иркутск, отозвал его в сторонку и сказал: «Я всегда мечтал стать моряком. Ты собирался посвятить себя живописи. Прошу тебя, уступи мне своё место». И он уступил. «Я искушал судьбу». Судьба вела его тяжёлым, извилистым, но единственным, неизбежным путём – с родины. Он задумал ехать во Владивосток самостоятельно, и тут из морской школы пришла телеграмма о трёх дополнительных вакансиях.

… Надо проехать опасное место, Читу. Говорили: Семёнов с бандой грабит, расстреливает пассажиров. Александр ехал в вагоне третьего класса. Читу они миновали ночью. Через несколько дней, утром за окном заметил серебряную полоску океана. Свободная стихия! Океан! «Его свободе не было предела, его воды доходили до Японии, Австралии и Африки – до земель всего мира, до самого Запада. И я его видел собственными глазами».

Поезд подошёл к владивостокскому вокзалу, поразившему архитектурой.

«Я влюбился в мореходное училище». Его пленила белоснежная форма – с ног до головы. Форма дежурного – не менее: чёрные штаны, широченные, как юбка, фламандская рубаха из тёмно-синей фланели, полосатая тельняшка и чёрная бескозырка с развевающимися золотистыми лентами. Одно огорчало: «Цвет лица из розового сделался жёлтый. От красивого голоса не осталось и следа». Но – «из какого варварства» он вырвался! Ещё недавно ел деревянной ложкой, умываться было нечем, не на чём спать. А здесь в столовой с белыми скатертями – салфетки, тарелки, серебряные столовые приборы. Даже курительная комната поражала размером в сто метров, чистотой и опрятностью.

Старшие с удовольствием обучали новобранцев морскому делу, не презирали, не унижали курсантов, не позволяли себе насмешек. Им предстояло овладеть всеми специальностями – от портновского и водопроводного дела до высшей математики. «Я был рад, что научусь что-то делать своими руками». Их отправили в сухой док чистить корпус канонерской лодки «Маньчжур», простоявшей на якоре много лет. Её дно на метр поднималось над полом. Вместе с другими курсантами он счищал с него присохшие мидии и устрицы, сбивал ножницами раковины, сдирал ржавчину и покрывал корпус краской, от которой склеивались волосы и ресницы. «Во время перерыва я лежал на палубе и смотрел в небо». Он представлял, как бегу лёгких белых облаков вторит движение их корабля, плывущему по Индийскому океану. Потом получили задание привести в порядок два развалившихся миноносца, стоявших в бухте. Тут проходили летом занятия, теоретические и практические – по санитарному делу. Александру мнилось: он находится на таинственном острове капитана Немо. «Мы научились любить морскую жизнь и оценивать опасности, к осени мы перестали быть мальчишками». Осенью начались занятия в училище.

Начальником морского училища был назначен капитан 1-го ранга М.А. Китицын. Ему удалось собрать прекрасных преподавателей из офицеров флота. Кадетов, прибывших весной 1919 года из сухопутных корпусов, после медицинского осмотра приняли в 3-ю гардемаринскую роту, получившуюся, по свидетельству современника, «блестящей». Александр продолжал увлекаться рисованием и пренебрегал классными занятиями. Всё больше «лодырничал», «освободившись от материнского внимания». А тогдашнее отрицание ценностей, внушаемых ему с детства, мальчишеский принцип «не иметь никаких принципов» вовлекали его «в саморазрушение». Думается, он не совсем прав. Принципы, как видим по его поступкам и рассуждениям, у него были и весьма похвальные. «Сколько же лет должно пройти ещё, чтобы человек перестал убивать себе подобных? Мне не пришлось стрелять в людей. И всё ж, если бы мне приказали, отказаться я бы не смог». Однако он спас человека, не выстрелил в него, своего врага. Будет такой случай во Владивостоке.

На Дальнем Востоке ему пришлось наглядеться российских бед сполна. Вновь оказаться в пути и столкнуться с разрухой, царившей в стране. Ему поручили доставить письмо в какой-то «северный городок», как он пишет, и вот что увидел: «на платформах вокзалов толпился странствующий люд. Русские, корейцы, китайцы неделями, а то и месяцами сидели на корточках, обняв свои свёртки, в ожидании, когда решится их судьба». Весь вечер он пил с какой-то армейской труппой и проснулся на сене в вагоне для скота, который вёз его обратно во Владивосток: «В конце 1919 года во Владивостоке назревал очередной переворот; белого фронта уже не существовало, а во всём Приморье господствовали партизанские отряды, грабившие и терроризировавшие население. Выпуску пришлось принять участие во многих десантных операциях. Владивосток был окружён партизанами. Верховный правитель адмирал Колчак фактически был отделён от Сибирской армии, отступавшей на восток. Во Владивостоке же не было никаких воинских частей, кроме офицерской школы Нокса на Русском острове. Наше положение казалось безвыходным. Защищать Владивосток от наседавших партизан, даже при содействии офицерской школы Нокса, мы бы не смогли…» – вспоминал соученик Алексеева, бывший гардемарин М.А. Юнаков.

Ещё совсем недавно главная улица Владивостока Светланская была его гордостью. Застроенная на фоне сопок броскими по архитектуре домами модных в то время архитекторов, она блистала богатыми иностранными торговыми фирмами, магазинами, ресторанами, витрины которых украшали светлые маркизы. Теперь на ней, как и во всём городе, творилось полное безобразие. По брусчатой мостовой протянувшейся на километры улицы вдоль бухты Золотой Рог (как окрестил её Н.Н. Муравьёв-Амурский, первый генерал-губернатор, в память о поразившем его ином Золотом Роге, где, заметим, провёл незабываемые дни маленький Алексеев) маршировали то американские, то японские, то другие военные части Антанты, «спасатели»-интервенты несчастной России; зеваки заполняли тротуары. В городе орудовали и бандитские отряды Григория Семёнова, который лишь в 1946 году будет предан суду и казнён – повешен.

На Светланской перед Новым годом Александра заинтересовало одно неожиданное объявление – о футуристическо-декадентском вечере под председательством художника и поэта Давида Бурлюка. Невольно вспомнил Уфу. Свою невстречу со знаменитым футуристом. А здесь плата за вход два килограмма сахара, кускового или колотого. Ни того ни другого взять неоткуда. Бурлюк был проездом, путь его лежал в Японию, потом – в Америку.

Александр в погожее январское утро 1920 года увидел на рейде судно с развевающимся российским флагом. Крейсер «Орёл», их учебный корабль. «Я ликовал: наконец мы выйдем в море, наконец-то я увижу огромный мир, обрету свободу, мне станут доступны любые земли, ведь мы покидаем Россию!»

В ночь с 30 на 31 января контр-адмирал М.А. Беренс прибыл на «Орёл» и отдал приказ об эвакуации. Современник свидетельствует: «К вечеру 30 января все склады морского училища были перевезены на "Орёл", уголь был погружён, и весь отряд в составе вспомогательного крейсера "Орёл" и посыльного судна "Якут" был готов к выходу в море. На корабли были погружены гардемарины морского училища, военно-морская учебная команда и эвакуировавшиеся офицеры с семьями, всего около 500 человек».

«Рано утром, часов в 5, 31 января 1920 года отряд снялся и вышел в море. На всякий случай были приготовлены орудия и пулемёты, так как ожидали, что нас начнёт обстреливать красная батарея на Русском острове, но ничего не случилось, и отряд спокойно покинул гостеприимный Владивосток… Хотя мы и шли в полную неизвестность, но никто из нас не тревожился».

Дальше мы воспользуемся документальными сведениями историка Н.Н. Крицкого о судьбе «Орла» и находившейся на нём команды, где одним из матросов был курсант морского училища Александр Алексеев. И впечатлениями очевидцев. В годы Гражданской войны вспомогательный крейсер «Орёл», принадлежавший российскому морскому флоту, остался под Андреевским флагом на стороне Белого движения, что определило его судьбу, как и судьбу нашего героя. В мирное время крейсер в основном осуществлял дальние перевозки между Владивостоком и иностранными портами. С 1915 года на нём стали проходить практику курсанты Владивостокского морского училища – плавание на судах им давало опыт и знания. «Орёл» стал учебным транспортным судном. После революционных событий 17-го года капитан 1-го ранга М.М. Китицын решил из Сайгона не возвращаться в Россию. С благодарностью вспоминая Китицына, современник Алексеева пишет: если бы не его мудрое руководство юными гардемаринами, многим из них «пришлось бы сложить буйные головы в подвалах ЧК».

«Орёл», имевший четыре больших трюма, занялся коммерческими торговыми перевозками в водах Тихого и Индийского океанов. Когда дошли сведения о приходе к власти в Сибири и на Дальнем Востоке правительства адмирала Колчака, судно вернулось во Владивосток. Это было 30 декабря 1919 года. Судьба опять связала крейсер с морским училищем. «Морское училище, – пишет историк, – осталось последней боеспособной частью, верной режиму адмирала А.В. Колчака, который доживал последние дни. Правительственные войска Временного правительства переходили на сторону большевиков, с сопок спускались партизаны. Над учащимися морского училища и его преподавателями возникла реальная угроза. Надеяться на пощаду не приходилось».

М.А. Китицын, начальник морского училища, перед погрузкой издал приказ, в котором были такие строки: «Я не мыслю своего существования вне России, под властью каких бы партий она ни находилась… наш долг повелевает нам всё-таки и с ними (с этими партиями) продолжать нашу работу по воссозданию русского флота. Поэтому я рассматриваю наш уход как временное удаление без обеспечения права на существование нашим частям или хотя бы личностям, входящим в их состав».

Александр Александрович в воспоминаниях дал Китицыну любопытную характеристику: «Говорилось о его безграничной порядочности, хладнокровии и знании своего дела, и последняя компания это доказала. Красивый мужчина, он обычно появлялся на палубе справа по борту; его одиночество производило впечатление; согласно морским законам, оно являлось правом капитана и едва ли не его долгом».

Итак, «Орёл» вышел в свободные воды: с большим трудом капитан добился, чтобы ледокол очистил им выход из бухты Золотой Рог во льдах. Писатель Жозеф Кессель, тоже находившийся в эти дни во Владивостоке, не раз наблюдал подобные сцены, описанные им в повести «Сибирские ночи»: «ледокол, словно голодное чудище морское, неуклюже крушит ледяной панцирь, оставляя за собой шлейф чёрной, как смола, воды».

Ещё один современник Алексеева, бывший кадет В. Тархов, в мемуарах вспоминает: «Гардемарины были размещены в кормовом кубрике, а одна смена – в каютах бывшего 2-го класса. Всем были выданы койки, состоявшие из пробкового матраса и постельного белья. Каждый гардемарин получил по рундуку, где он хранил большой и малый чемоданы, а также свои личные вещи. Эти рундуки были так построены, что на них спала часть гардемарин, а остальные – в подвесных койках». Ранняя побудка, чай, гимнастика, подъём флага, караул и строевые вахты, дисциплина. Один из гардемаринов впоследствии писал: в плавании было трудно, приходилось стоять вахты, стол был однообразный, но не голодали. Денег у них было мало, сетует моряк, почти всё заработанное уходило на продовольствие… Шли в Японию. «Приветствую тебя, свободный океан!»

Японские торговые порты Цуруга и Модзи, далее Гонконг, Сингапур, Калькутта, Адаманские острова, Порт-Саид. Египет. Посмотрим на этот путь глазами нашего художника – его впечатления уникальны, не говоря о художественности описаний. Он и здесь больше доверяет снам и воображению, «не всегда близким к реальности, скорее к театру». «Я спрашивал себя: что лучше служит образчиком для других – мнимое или естественное?» «Мы выходили в свободные воды словно в затянувшемся сновидении… всё вздымалось, вздымалось, вздымалось, наклонялось, переворачивалось, затем обрушивалось вниз, чтобы потом, содрогнувшись, вновь взмыть вверх. Продолжительность вахты была удвоена. Вёдра переходили из рук в руки, мы вычерпывали воду из трюмов, куда она попадала через плохо залатанную щель». «Сбитый с толку сменой чередой вахт, нарядов и тревог», он потерял счёт времени; день, начавшийся на рейде у Цуруги, показался ему концом длинной ночи. Они простояли месяц.

Торговой порт Цуруга располагается на берегу залива Японского моря, на самом длинном по протяжённости южном японском острове Хонсю. Здесь морские воды не как обычно голубые, а беловато-серые или зеленоватые, что придаёт морю таинственности, столь близкой душе художника. Да ещё небольшие, многочисленные скалы. В. Тархов вспоминал – их в Японии большего всего удивляли деревья: «Нам не раз приходилось видеть в России японскую живопись, и мы думали, что японцы стилизуют природу, особенно деревья. Деревья у входа в бухту были именно такими, какими мы их видели на картинах».

«Япония, которую я, наконец, увидел, тотчас превратилась для меня в подобие воспоминания, в голос предков…» – это уже Алексеев. Более того, перед ним предстал «возвышенный образ Урала», вызванный близостью звучания названий: Цуруга – Урал. Бродя через месяц по улицам другого портового города – Модзи, на побережье острова Кюсю, он представлял себя в Англии Диккенса. Так пленили его домики с разбитыми на квадраты окошками, в которых уютно сиял жёлтый свет. «Отказ воспринимать всё как есть не мешал мне запоминать всё увиденное».

В Гонконге в утреннем тумане корабль, вёзший груз угля, встал на рейде. Прежде чем спуститься на берег, моряки переоделись во всё белое. Но у франтов в кармане не было ни копейки. Жалованье им не платили. Алексеев вспоминал с лёгким юмором, как он целыми днями шарил по гонконгским мостовым в надежде найти монетку. Уж очень были соблазнительны запахи, несущиеся из ресторанов, «о фирменных блюдах которых слухи доходили до Сан-Франциско, Мельбурна и Марселя».

В Сингапуре, где они стояли пять недель, его заинтересовали стаи обезьян – «как у Жюля Верна». Судя по всему, он участвовал в экскурсии длиною в несколько дней, которую осуществили гардемарины на двух десятивёсельных катерах под парусами по островам архипелага около острова Суматра. За самовольное путешествие они получили выговор и вскоре были заняты тяжёлыми работами в сухом доке – ремонтом и окраской корабля своими средствами. Получив в Сингапуре новый груз, пошли дальше, в Индию с заходом на Адаманские острова, где произвели шлюпочный десант на берег, напугав местных жителей. У пигмеев Алексеев обменивал стрелы на сигареты. Отведал манго и мангустов. «Знакомые» русские стога сена ему встретились на берегах Ганга. Спустя годы в Париже, иллюстрируя «индийскую историю» из «Лунных картинок» Андерсена, он будет вспоминать индийские впечатления.

В Калькутте, где «Орёл» вновь застрял – долго не мог получить фрахт, он провёл месяц в Индийском музее, старейшем в стране. Что заинтересовало его в уникальном собрании – ботанической, минералогической, зоологической, археологической, нумизматической, антропологической – коллекций, древней скульптуры? Скорее всего, последняя. Тут он мог войти в глубь философии жизни и смерти, что давно, ещё на бессознательном уровне, его занимало. Скульптура индуистская, свезённая из разных регионов Индии, разных эпох, стилей, школ. Скульптура буддийская, скульптурные портреты Будды, инкарнации божества, его пепел. Со знанием английского языка он легко познавал ранее ему не ведомое. Но главное – впечатления зрительные! Они откликнутся в его творчестве.

Ах, как хотелось ему похитить из стеклянной витрины маленького раджу с одалиской! В одну бессонную ночь он даже разработал способ, как это сделать – с помощью удочки. Бдительность служащих помешала. Ему давно надоело быть отличником. Тем более морское негласное правило возбуждало: хороший моряк не должен быть размазнёй. Особый шик – отлынивать от службы. Он стал побивать все рекорды. Дисциплинарные взыскания так на него и сыпались. Даже пришлось за неповиновение «изведать муки в отсеке для якорных цепей». Он выдерживал стиль.

Наконец через Суэцкий канал они приходят в Порт-Саид. Вот оно – Средиземное море! «Я вернулся в своё детство. Два конца большого круга соединились. Мои сны-воспоминания о Константинополе, которые мне казались более реальными, чем обманчивая память здравого смысла, всё же оказались подлинными. Дышать стало свободнее». Он воображает, как в соломенной шляпе бродит по Апеннинам. Он намерен остаться – но не в Египте. В Италии. Недаром когда-то лучших выпускников Императорской академии художеств отправляли в Италию. Но консул Порт-Саида отказывает ему в итальянской визе. Судьба знает, что делает.

Вскоре гардемарины уже отплясывали старинный сербский танец коло, так напоминающий обычный русский хоровод, и радостно ныряли вокруг новых приятельниц во время невинных морских купаний; перед поздним ужином прогуливались с ними под ручку перед единственным в городе «Кафе дю Пале» и подолгу пили густое красное вино в таверне, похожей на пристанище опытных контрабандистов.

После смерти одного из гардемаринов самые ослабленные были отправлены в местный небольшой санаторий – среди этих четверых и наш герой. Скромный санаторий притаился в соседней бухте Омбла рядом с высокой пристанью, с неё любили нырять русские и французские моряки. Так Александр неожиданно стал постояльцем уютной белой виллы «Термотерапия», украшенной балконом и двумя колоннами, приютившейся у самой воды. В обеденном зале его соседки – жена венгерского издателя с дочкой Илоной (при расставанье оставившей ему на память о себе большой опал из турецкого пояса). Элегантную матушку с хорошенькой дочкой Александр катал днём на маленьком четырёхвёсельном боте, увлечённо беседуя с ними по-французски. Во время остановок он делал наброски. Вскоре очарованные дамы убедились – перед ними одарённый художник, и почему бы ему не сделать иллюстрации к новеллам Мопассана для будапештского издательства, благо его возглавляет их близкий родственник, не попытать счастья в венгерской столице?

Но девятнадцатилетнего гардемарина волнуют и не столь возвышенные желания, как морские прогулки со знатными дамами. Не в силах он отказать себе в посещении «таинственного» дома, сулящего недорогие утехи, – «дома с закрытыми жалюзи и гостиной второго этажа, обитой красным шёлком». Сразу образовавшиеся парочки участвовали в общей беседе, кто-нибудь из курсантов садился за пианино, другой с чувством исполнял петербургские романсы, а девицы напевали гостям сербские, далматинские и венгерские мелодии. Торопясь в «красную гостиную» в последний раз, безденежный гардемарин Алексеев продал все свои морские пожитки, включая подушку и одеяло, чтобы внести лепту в прощальный праздник. А той, что называла себя Эсмеральдой и в колени которой он плакал «что ещё не стал мужчиной», мог благодарно отдать лишь свой талисман – тот опал, что подарила ему Илона.

В это время Китицын связывается с Севастополем, но все орловцы отказываются идти в Крым «ввиду бессмысленности дальнейшей борьбы». Военно-морскому агенту в Югославии приходит из Крыма телеграмма генерала Врангеля: «Капитана 1 ранга Китицына сменить, арестовав. "Орёл" и "Якут" направить в Севастополь». Приказано вернуть «Орёл» Добровольному флоту, когда-то созданному на пожертвования. М.А. Китицын принимает решение идти в Севастополь, командуя «Якутом». Вот его рассуждения: «В Крыму и от России человек не отрывается, и если он несёт тяготы, то не в унизительной роли беженца у богатых родственников или нищего эмигранта, а в роли бойца за свою родину, свой народ и их свободу. Это в конце концов всё-таки единственное светлое, что каждому из нас дано». В январе 1921 года «Орёл» будет переведён в Александрию и продан английской компании, чтобы бороздить воды под британским флагом.

Три месяца в Дубровнике пролетели быстро. И вот уже «ветер перекатывает мёртвые листья по опустевшей эспланаде», а иностранные корабли продолжают заходить крайне редко. В голову приходят разные мысли вплоть до бегства в Америку на трансатлантическом лайнере, ожидавшемся в начале ноября. Но лайнер, придя на рассвете, даже не заглянул в порт.

Выход из жизненного тупика оставался один-единственный: пробраться тайно на «Орёл», отправляющийся в Александрию с грузом леса. И Александра вновь спасает случай – его решает спрятать в своей каюте тот самый оренбургский приятель, нанятый на крейсер старшим матросом, которому он когда-то в Иркутске бескорыстно уступал своё место в морском училище. И вот уже заплаканные красотки из «красной гостиной», откинув вуалетки, машут цветными зонтиками уплывающему навсегда юному ласковому кавалеру. «Волнуйся подо мной, могучий океан!»

В Александрии из зайца он превратился, по предложению капитана, в юнгу с питанием из рациона товарищей, брошенного на самые непрестижные работы: у него не было выбора, иначе существовала вполне вероятная возможность попасть в арабскую тюрьму или за лагерную колючую проволоку в Сиди-Бизр, куда интернировали остатки русских полков из Галлиполи.

Начертанная звёздами судьба продержала Александра в Александрии восемь месяцев. «Орёл» после ремонта спущен на воду и встал на якорь у предместья Мекс. Вновь он наслаждается жизнью на суше – размышляет о пейзажах, отражающихся в воде, и даже пробует себя в жанре портрета местного жителя с экзотической внешностью. Став матросом 2 класса, он может тратить жалованье на книги. Этот необычный матрос на ночной вахте устраивается в рубке на палубе, словно жрец, – с книгой, фунтом турецкого кофе и пол-литровой бутылкой водки, поглощая всё за четыре часа.

Новеллы Мопассана он читает с упоеньем, а сверхъестественные истории Эдгара По, иллюстрациями к которым ему ещё предстоит потрясти современников, зачаровывают до такой степени, что он помнит их почти как мантры – наизусть. А когда он увидел на главном проспекте странного старика, он вмиг вспомнил Человека толпы Эдгара По: «Когда в короткий мир времени я попытался анализировать моё впечатление, в уме моём поднялся смутный и хаотический рой представлений о громадной умственной силе, об осторожности, скаредности, скупости, хладнокровии, злости, кровожадности, торжестве, веселье, крайнем ужасе и глубоком, безнадёжном отчаянии». Американский писатель не сумел догнать это мистическое существо, как ни старался, он оставил его толпе.

Александр почти повторяет Эдгара По в своём восприятии Человека толпы, грязного и старого, «как мироздание»: «Его хищное лицо украшала длинная седая борода. Кожа у него была мертвенная – смесь красного, фиолетового и зелёного. Проклятье, лишившее его права на одиночество и сон и обрёкшее вечно, днём и ночью, следовать за толпой, проступало в его чертах. Маска выражала все страдания, тревоги, пороки и отчаяние этого человека». Художник его догоняет, останавливает, и тот соглашается ему позировать для портрета. Увы! Псевдогерой новеллы По, говорящий по-французски и по-русски, остаётся Человеком толпы – исчезает сразу после сеанса оплаченного ему позирования вместе с рисунком-шедевром.

И всё же главный жанр в этот момент для Алексеева – не портрет, натюрморт или пейзаж, а этюды со свободной композицией. Александр Александрович вспоминал: в то время он находился под влиянием Рериха. Живописную серию этюдов, наполненных изображением воображаемых пропастей, бездн, кучевых облаков, неприступных замков и драконов, решается показать профессионалу, известному художнику. В мемуарах он даёт лишь первую букву фамилии – Б., поясняя: этот художник – изобретатель «русского стиля». Легко догадаться: речь идёт об Иване Яковлевиче Билибине.

Именно Билибин, после эмиграции из Крыма на пароходе «Саратов», жил несколько лет в Египте, оформляя в Каире православные церкви и занимаясь живописью с ученицей – Людмилой Чириковой, дочерью известного беллетриста Е.Н. Чирикова, знакомого художнику по Петрограду. Хрупкая и тихая двадцатипятилетняя Людмила показалась Алексееву во время единственной встречи в мастерской Билибина беспомощной в быту девочкой-подростком, с трудом разогревшей на плите макароны для их небогатого завтрака. Иван Яковлевич, обосновавшись в Египте в марте 1920 года, снял в центре Каира, на улице Антикхана, небольшой дом под номером 13 с розарием и пальмами, с просторной мастерской, названной Алексеевым «элегантным артистическим павильоном», и двумя жилыми комнатами.

Билибин в это время работал над заказом греческого магната Бенаки. Художник в одном из писем на родину объяснял: «Я делаю большую декоративную картину, 5½ метров на 2½, которая украсит комнату в византийском стиле одного богатого грека. Размеры для меня необычные, но очень интересно. Работаем над нею уже 8 месяцев, вероятно, придётся проработать ещё месяца два. На картине есть император с императрицей, и процессия мужчин и женщин, и иконный город, и много орнаментики. Стиль – приблизительно VI века, юстиниановской эпохи». Гость решил: «необозримое настенное творение», занимавшее всё ателье, предназначается для коптского собора.

Оценка эскизов юноши знаменитым художником была доброжелательна и подтверждалась двумя рекомендательными письмами и напутствием: «Будьте настойчивы. Живописи можно учиться только в двух городах: в Мюнхене и в Париже». Но вместо Парижа пришлось пойти добровольцем в трюм работать за троих на всё тот же «Орёл», направлявшийся в Англию, в порт Саутгемптон; плаванье заняло четырнадцать дней.

Они прибыли на закате лета 1921 года, чтобы провести здесь целых три месяца. Новый английский закон запрещал нанимать на работу иностранных матросов. Они должны были вернуться в порт прежней приписки крейсера, в Александрию. Начинаются долгие месяцы ожидания судна, готового взять иностранных моряков на свой борт. Законопослушная Англия выплачивает суточные, а значит, следует положиться на судьбу и ждать решения у провидения. Первые ночи спали на земле. Потом – в ночлежке для матросов. Днём праздно сидели в кафе, ожидая своей участи. «Череда дней, каждый из которых мог закончиться нашей немедленной высылкой, походила на чей-то дьявольский замысел, подобный которому не смог бы придумать даже Эдгар По». Но… Её зовут Эвелин Френсис, и она тоже увлекается живописью и даже по четвергам посещает вечерние занятия в школе изящных искусств, где, как насмешливо замечает Александр, «преподавали не лучше, чем в Уфе». Девушка рано осиротела, дочь парикмахера, скромная маникюрша, она мечтает о любви, семье, другой жизни, а её русский приятель смотрит на будущую судьбу возлюбленной сквозь призму мировой культуры – нравоучительные циклы картин Хогарта, роман Сомерсета Моэма «Бремя страстей человеческих». Конечно, и молодой художник не лишён романтических порывов: годами он будет утешаться, доставая из потайного кармана ещё пахнущий фиалками зелёный платочек, подаренный ему в минуту расставанья плачущей Эвелин.

Сердце Алексеева там, в Саутгемптоне, не выдерживает и по другой причине: столько месяцев оторванный от России, он узнаёт, что в Лондоне со 2 ноября в театре «Альгамбра» – проездом в Америку – гастролирует труппа «Русского балета» Дягилева. На последние деньги покупает билет до Лондона (два часа на поезде) и прифранчённый – «лаковые ботинки, шёлковые носки, брюки, широченные, как Чёрное море, голубая блуза и каскетка, напоминающая мех крота», что-то ещё о смокинге и – он в театре. «Спящую красавицу» с божественной Авророй – Ольгой Спесивцевой, в декорациях и костюмах Бакста, он не застаёт, но работу прославленного декоратора всё же увидит. Он вспоминает о «Волшебной лавке» с музыкой Россини и декорациями Дерена, «Треуголке» испанского композитора Мануэля де Фалья в оформлении Пикассо и «Шехерезаде», проникнутой звуками симфонической поэмы Римского-Корсакова и украшенной Львом Бакстом, которого он немного себе представлял по журналам уфимского дяди Анатолия. Пикассо и Дерен были в новинку.

Игровой занавес, задник в «Волшебной лавке» изображён вполне реалистично. Зато декорации Пикассо в «Треуголке», выдержанные в белых, сероватых, бледно-розовых и голубых тонах, передают очарование испанского городского пейзажа. Пикассо сам расписывал занавес с фигурами испанцев, наблюдающих из ложи за боем быков. Балет был поставлен как весёлая бытовая комедия. Одеяние Мельничихи из розового шёлка и чёрного кружева – скорее символ, чем этнографическое воспроизведение национального костюма. В «Шехерезаде» доминировали восточные мотивы. Цветовая гамма большинства костюмов, исполненных знаменитым художником Бакстом, – та же, что и декораций, лишь одеяния влюблённых негров переливались серебром и золотом. В одежде шаха господствовали тёмно-синий и фиолетовый цвета в духе персидских миниатюр. Декорации, костюмы, хореография, музыка составляли изысканный ансамбль. Вскоре «весь Париж» оденется по-восточному, по-бакстовски. Марсель Пруст писал: «Передайте Баксту, что я испытываю волшебное удивление, не зная ничего более прекрасного, чем "Шехерезада"».

Алексеева ждёт ещё одна встревожившая его встреча – с русским театром, русской речью, с Россией. В августе театр-кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева с оригинальными художественными миниатюрами гастролировал в Лондоне. Пухленький, с лунообразным лицом Балиев, изобретательный и артистичный, появлялся в смокинге перед каждым номером на авансцене и объявлял очередное выступление[17]. Подчёркивал русский акцент и умело скоморошничал, острил, потрясая зал. Молодой бедняк, беспаспортный моряк-художник, торчащий на галёрке, вдруг слышит со сцены: «Кстати, есть ли в зале русские?» И он кричит возбуждённо под хохот зала: «Вот я, здесь!» Спустя годы, посмеиваясь над своей задорной самоуверенностью, Алексеев прокомментировал этот простодушный отчаянный вопль: «Вот он я! Вылез из трюма! Вышел из тайги!». Скоро, очень скоро он на равных станет участником театральных постановок в Париже… Может быть, осыпанный тогда градом насмешек, он понял: главное – не падать духом. Вновь и вновь делает наброски узких старинных улочек Саутгемптона, вдохновлённый «Русскими балетами», покупает «Историю костюма» и рисует эскизы театральных декораций, даже пробует, по совету приятеля-врача, стимулировать себя кокаином. Но вскоре благоразумно от этого отказывается. Он покинет Англию на корабле «Кляйст Мару», почти потеряв надежду последовать серьёзному совету Билибина – отправиться в Мюнхен или Париж. И вновь вмешивается судьба. Внезапно разыгрывается буря, и судно, направлявшееся в Йокогаму, а затем в Порт-Саид, укрывается в порту Марселя.

И вспоминаются слова Сергея Довлатова: «Меня задело лёгкое крыло потустороннего. Вся моя биография есть цепь хорошо организованных случайностей. На каждом шагу я различаю УКАЗУЮЩИЙ ПЕРСТ СУДЬБЫ. Набоков говорил: "Случайность – логика фортуны". И действительно, что может быть логичнее безумной, красивой, абсолютно неправдоподобной случайности».

От Марселя до Парижа – полночи на поезде. Никаких проверок документов. За окном проплывал утренний пейзаж Коро. Пришёл на память проштудированный Ипполит Тэн – его теория об особенностях восприятия искусства и природы. Он мог сказать о себе словами Мопассана: «Странно, до какой степени я становлюсь внутренне совершенно другим, чем был когда-то. Я осознаю это, наблюдая за тем, как я обдумываю, открываю, развиваю всякие вымыслы, всматриваюсь в образы, возникающие в моих видениях, и стремлюсь проникнуть в них».

Поезд ускорил ход. Заскрипели тормоза. Александр поднялся со скамьи навстречу фортуне. Ему 20 лет. Он в Париже.

Он ступает на платформу Лионского вокзала. На ней – низкорослые пальмы, слегка запылённые. На вокзале минует знаменитый ресторан «Голубой экспресс», украшенный экзотическими картинами. Он помнил всё до мелочей. «Куда пойдём?» – спросил своего спутника, морячка со странным именем Лолка. «В Латинский квартал», – ответил тот, не задумываясь. Они садятся на восьмидесятый трамвай. Доезжают до остановки «Улица Гласьер». Выходят и идут, куда глаза глядят. В карманах на двоих – два ливра, то есть семьдесят франков. Проходят под мостом, перекусывают в какой-то забегаловке. Снимают клетушку с одной кроватью. Спать на кровати будут по очереди: один на кровати, другой на матрасе, на комоде. Плата за неделю одиннадцать франков. Захотелось попить чаю. Мечта русского студента: булочка, жареная колбаса, молоко, сахар. «Семь франков», – сказала бакалейщица. Значит, потрачено уже восемнадцать.

Проснулись в четыре дня. Побрели к ближайшему бульвару Порт-Руаяль. Уселись на скамейке, она – бесплатная. Вдруг перед глазами мелькает текст на русском. Возможно, эмигрант-безработный читает русскую газету. «Позвольте посмотреть?» Одно из объявлений сообщало о вечере русских поэтов. Читать свои произведения они будут во Дворце поэтов, в кафе «Хамелеон», бульвар Монпарнас, дом номер такой-то. Но сколько стоит эта встреча с русскими поэтами в ярко освещённом зале?!

В «Хамелеоне», потолок которого был расписан в стиле «модернистской эротики» Ладо Гудиашвили, собиралась обычно литературная группа «Палата поэтов». В ноябре она собиралась трижды, но вечер поэзии – торжественный устный выпуск книги Георгия Евангулова с участием Валентина Парнаха, Марка Талова, М. Струве, художника и поэта Сергея Шаршуна – состоялся 16 ноября. Значит, Алексеев приехал в Париж 15 ноября! Двухэтажный дом стоял на углу улицы Кампань Премьер. «Над входом висела вывеска, на ней красками изображён разноцветный хамелеон. Его опоясывала ярко-синяя лента с девизом: "Изменяйся чаще"». Александру не оставалось ничего другого, как последовать этому сомнительному совету. Процитированными здесь словами кончаются воспоминания Александра Александровича Алексеева, которые он прочёл по французскому радио в 1970-е, названные им драматически – «Забвение, или Сожаление».

Париж тех лет пронизан авангардным искусством: спектакли, театральные постановки, художественные выставки, книжные новинки, дома мод. Но Александр не торопится окунаться в этот соблазнительный мир. Да и не может. При нём – рекомендательное письмо И.Я. Билибина к Сергею Судейкину, прославленному сценографу. В России Билибин и Судейкин много общались до эмиграции в Крыму. К Судейкину он пойдёт, однако не сразу. Он жил в крайней нужде несколько месяцев. Какое-то время обитал в гараже, спасаясь от холода, собирал старые газеты и спал на них, свалив их в кучу.

Дочь художника спустя годы вспоминала рассказы отца: «Первая работа, которую он нашёл в столице, была не только физически изнурительной, но и просто опасной: три месяца отец отмывал изнутри железнодорожные цистерны, перевозившие вино. Однажды, надышавшись ядовитыми парами, он потерял сознание. Отцу повезло: на следующее утро его нашли на дне одной из цистерн. Придя в себя, он тут же отправился искать другую работу». Мы цитируем её текст в том виде, как он переведён и напечатан: «…три месяца». Не многовато ли? Если это так, то в дальнейшем болезнь лёгких, едва не лишившая его жизни, спровоцирована и этим страшным случаем.

Алексеев живёт в Париже на улице Грегуар де Тур в доме 6 (шестой округ). И наконец разыскивает Сергея Судейкина. Как всегда, его преследуют если не «странные», по Пушкину, то невероятные сближения. Судейкин – декоратор в той самой «Летучей мыши», на представлении которой в Лондоне он совсем недавно кричал: «Вот я, здесь!». Они встретятся, Алексеев передаст ему записку Билибина, наверняка покажет свои дорожные зарисовки и проработает рядом с Сергеем Юрьевичем до сентября 1922-го, когда тот вместе с труппой Балиева уедет на гастроли в США, чтобы там остаться. За этот короткий срок он пройдёт у Судейкина не только театральное обучение, недаром назовёт его «учителем», правда, не без некоторой доли иронии.

Сергей Юрьевич Судейкин – личность значительная. Одарённости необычайной. Недаром ему посвящали стихи и Анна Ахматова, и Николай Гумилёв, назвавший его «мэтром Рабле». В разное время его именовали «живописцем из «дерзкого» поколения», «одной из центральных фигур петербургской художественной жизни», «ироническим символистом», «мастером аллегорий», «обновителем искусства сцены». В Петрограде он – главный оформитель двух артистических ночных кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов». В Париже, как пишет Д. Коган, работы Судейкина в «Летучей мыши» – «афиши, эскизы оформления разнообразных номеров – во многом воздействовали на направление деятельности этого театра»[18].

Сергею Судейкину подвластна любая стилистика – итальянской комедии, балета, кукольного театра. Пародия, гротеск, сочная театрализация русских праздничных гуляний – всё доступно увлечённому универсалу. Словом, перед Алексеевым предстал король сцены. С этим самым сознанием. Но, зная нашего героя, сие его явно не обескуражило. Он чувствовал в себе театрала не без опыта, кое в чём уже осведомлённого в театральном деле. Недаром при себе имел книгу об истории костюма и свои оттуда наброски. А проштудированный Ипполит Тэн, раскрывший ему мировую историю театра с античных времён? А посещение кадетом лучших оперных и балетных постановок в Петербурге?! Уже не говоря о стремительных поездках в Лондон на русские представления. Не расставался он и с собственными работами на тему рериховских «Половецких плясок». Словом, профаном себя недавний морячок не ощущал.

О встречах с Судейкиным в первый год жизни в Париже написано им сдержанно, но благодарно. В его глазах Судейкин – модный театральный художник, «вдохновитель» «Летучей мыши». «Умный, утончённый, странный, сноб, склонный к предрассудкам; самоуверенный». Таким он его «лелеет» в памяти и называет смиренно «учителем». Познакомившись с талантливым молодым человеком незаурядной судьбы, Судейкин берёт его в подмастерья. Привлекает к работе над балетом «Щелкунчик» (в архиве Музея кино хранится рисунок Алексеева – эскиз костюма персонажа, стилистически близкий манере Судейкина а-ля рюс).

С 1921 по 1925 год он – участник театральных постановок Театра на Елисейских Полях, мы знаем спектакли Луи Жуве «Удар» 1923 года, Жоржа Питоева «Святая Жанна» 1925-го, где он мог участвовать. Вдохновлённый театральными успехами, двадцатичетырёхлетний художник фотографируется у афиши спектакля «Святая Жанна» театра Жоржа Питоева.

После отъезда Судейкина в Америку наш герой ещё довольно долго – целых три года – будет следовать его указаниям: по два часа каждый вечер делать этюды, отводя на каждый по пять минут; «приказывал», уточняет примерный ученик, признаваясь, что сам не ведал, зачем этому следовал. А делать надо было вот что. На больших листах бумаги рисовать во всё пространство листа обнажённую фигуру – одну за другой: чтобы «все руки и ноги были при ней. Чтобы каждый палец, каждый мизинец был при ней. Не прибегать к резинке или исправлению. Сделав ошибку, начинать всё заново». Таково напутствие мэтра. Вот тогда-то благодаря этому методу он и научится композиции рисунка в точно заданных размерах (думается, и не только), что так пригодится ему в книжных иллюстрациях, работа над которыми не за горами. Этот метод принят и в академии Гранд-Шомьер, популярной, особенно у русских и польских художников-эмигрантов, художественной школе Парижа, куда стал приходить и наш художник. Его также привлекало свободное посещение по записи – на месяц, на неделю, а то и на несколько часов по вечерам – и невысокая плата, самостоятельный выбор занятий. Сохранились имена тех, кто учился здесь из русских: Веры Мухиной, Александры Экстер, Зинаиды Серебряковой, Сержа Полякова, Андрея Ланского, который скоро станет крёстным его новорождённой дочери. Алексеев приходил на дневные этюды – от 20 минут до часа занятий – либо вечером на кроки. Метод, близкий тому, что ему преподавал Судейкин, к тому же помогая ему материально. Обнажённую модель они рисовали быстрым карандашом: она каждые пять минут должна была менять позу. Преподаватели – всё больше известные живописцы и графики вплоть до Леже.

Пока, по ощущению, он предоставлен самому себе. Хотя после отъезда в сентябре Судейкина оформленные им при участии Алексеева спектакли продолжали идти в Париже. Так, газета «Последние новости» от 25 октября 1922 года сообщает: с 20 октября по 9 ноября в помещении Театра Елисейских Полей будут проходить спектакли театра «Балаганчик». У рояля – Мирон Якобсон. Декорации и костюмы С. Судейкина, В. Шухаева, Л. Зака, А. Алексеева.

Попадает он и в другие театры режиссёров-авангардистов, участвуя в художественном оформлении спектаклей. Его привлекают и к оформлению Шведских балетов Рольфа де Маре, Русского балета Рене Блюма, спектаклей Фёдора Комиссаржевского, Луи Жуве. Фёдор Фёдорович Комиссаржевский, сторонник системы Станиславского, основатель театра своей великой сестры актрисы В.Ф. Комиссаржевской, в Англии ставший одним из ведущих режиссёров, принадлежал к реформаторам сцены. В Париже он поставил в Театре Елисейских Полей в 1923 и 1924 годах три спектакля: «Дорога в Лувр» А. Милна на английском языке, «Клуб мандариновых уток» А. Дювернуа и П. Фортуни, «Дуэнью» Р. Шеридана. Каково было участие Алексеева, что он извлёк для себя из общения с Комиссаржевским, нам не ведомо. Как, впрочем, и из общения с Луи Жуве, известным французским режиссёром, актёром театра и кино, другом Ж. Кокто и Жироду, чьи две книги, кстати, наш художник будет скоро иллюстрировать как начинающий новую жизнь книжный график. В 1923 году Л. Жуве, тоже принадлежавший вместе с Ж. Питоевым, Ш. Дюлленом и Кокто к реформаторам французского театра, поставил пьесу Жюля Ромена «Кнок, или Торжество медицины», и только в этом знаменитом спектакле мог что-то делать Алексеев.

Вот что сам он говорил о роли авангардного театра в его дальнейшей творческой жизни художника книги. «Мой опыт художника начался с театра под руководством одного из его (Мейерхольда. – Л. З., Л. К.) сотрудников. И, сотрудничая затем с режиссёрами "Картели" двадцатых годов (они тоже были под большим влиянием великого реформатора современного театра), я выучился задумывать всю будущую иллюстрированную книгу как спектакль. Таким образом, именно Мейерхольду, который был решительным, но полным уважения оппонентом своего учителя Станиславского, я обязан моим увлечением зрительной новизной».

Он слышит от Питоева: «Кто же более реален? И кто на самом деле реален? Человек или его творение? Бог создал Шекспира, а Шекспир сотворил Гамлета, реальность Гамлета – вечна». А он ещё недавно продолжал задавать себе детский вопрос: «действительно ли мечты – часть бытия – оказывают влияние на повседневную жизнь и порождают новую реальность, или же, напротив, мои мечтания не влияют на неё, и что у меня нет права принимать их всерьёз за настоящую жизнь?». Его сомнения развеяны: другая реальность существует, она может зависеть от него. Но как её выражать? Он чувствует себя в театре постоянно на вторых ролях, где для подлинного творчества остаётся не так уж много места. Он решает углубить свои знания о восточных культурах и записывается учеником первого года на курсы языков хинди и японского в Национальную школу живых восточных языков, видимо, неизгладимы впечатления от Индии и Японии, где он побывал во время службы на крейсере «Орёл». По каким причинам прервал обучение, увы, неизвестно.

В 1922 году поселяется и будет жить до 1923 года на улице Д`Альзас в доме 39 бис в Леваллуа-Перре. 28 апреля 1923 года в Париже – событие. Открывается новый театр под названием «Шут». Известны имена его создателей: дирекцию представляет Ашим-Хана, музыкальной частью заведует Мирон Якобсон, режиссёр – А. Смолдовский. И мы вновь встречаем имя Алексеева, да ещё как главного художника театра! В частной коллекции швейцарского фонда «Art Ex East» хранится его эскиз логотипа этого нового театра, где забавно переплетаются слово «шут» по-русски и по-французски.

Что это был за театр? Малый зал на сто пятьдесят мест, миниатюрная сцена, где танцору негде повернуться, непритязательные костюмы, большинство декораций – сукна, домашняя игра и немудрящая обстановка обезоруживали зрителей. Но критики сразу заметили: театру не хватало оригинальности как в репертуаре, так и в режиссуре. «Не было выдумки и строгой слаженности, чем гордится русская режиссура, но милая старательность и техническая наивность», – писал в газете «Последние новости» от 4 мая 1923 года бывший сотрудник журнала «Аполлон», драматург, знакомый Мейерхольда Евгений А. Зноско-Боровский. Всё это, очевидно, не устраивало и требовательного к себе и искусству Алексеева. Позднее он сделает эскизы декораций и костюмов для какого-то варьете и даже для шведского балета. Но, как потом понимает, работы его были несамостоятельны, это подражание учителю. Он вспоминает: Судейкин даже сгоряча обозвал его «ничтожеством», видимо, на неуступчивые слова об их несходстве или что-то в этом роде.

К 1925 году он распрощается с несостоявшейся карьерой художника театра (пишет: «меня просто выгнали»). И не захочет больше участвовать в коллективном творчестве. К этому времени он женат, у него дочь Светлана. 28 июня 1923 года состоялось его бракосочетание с Александрой Гриневской, актрисой театра Ж. Питоева в мэрии 17-го округа. Жорж Питоев и Поль Рэш свидетели этого союза. Кто же была эта привлекательная, одарённая молодая женщина, немало лет преданная помощница столь незаурядного мужа? Вокруг её кратко излагаемой биографии много легенд, которые мы попытались распутать, обратившись к документам и другим проверенным источникам.

Александра Гриневская сыграла в жизни Алексеева столь важную роль, что необходимо сделать отступление и рассказать о ней поподробнее.

Она родилась 20 августа 1899 года в Петербурге в особняке на Мойке, 88. Спустя годы увидит здесь свою мать первый и последний раз в жизни. Вот как это происходило в день чьей-то свадьбы: «все люстры зажжены, а перед входом, на снегу, в ожидании гостей разостланы ковры. Перед домом, на набережной выстроилась очередь подъезжающих экипажей. В главном бальном зале играл оркестр, и в дом бесконечным потоком прибывали нарядные гости. Был приглашён весь петербургский свет. Сашу отправили подальше от посторонних глаз спать. Гувернантка уложила её в кровать и оставила одну. Посреди ночи на третий этаж, в комнату, где спала её дочь, поднялась Вера. На ней было чёрное бархатное вечернее платье. Войдя в неосвещённую спальню, она бросилась к Сашиной кровати, обняла её и со слезами стала умолять простить её. Так прошло несколько минут. Вера привела с собой чёрного пуделя. Наконец, она поднялась: "Мне пора, вот Кики. Он теперь будет с тобой, и ты сможешь разговаривать с ним, когда будешь по мне скучать!" Помню, когда мама рассказывала мне об этой встрече, у меня мурашки побежали по спине, когда я увидела, как посуровело её лицо и глаза наполнились слезами, не могу представить себе, как она смогла пережить эту боль». Эта печальная история передана Светланой Александровной в несколько мелодраматических тонах со слов матери. Каково же происхождение Александры Гриневской, вновь оказавшейся в Петербурге, в доме своего рождения? И что это был за дом? Оставим на время воспоминания. Обратимся к документам.

Дом принадлежал Евгению Ивановичу Ламанскому, крупному финансисту, одному из основателей первого Государственного банка в России. От первого брака у него – приёмная дочь Александра, обнаруженная в 1872 году новорождённой на паперти одной из петербургских церквей, своих детей у него не было. Она вырастает образованным, талантливым (успешная акварелистка) и достойным человеком[19]. После смерти супругов Ламанских, в 1903 году Александра Евгеньевна наследует элегантный особняк, отстроенный Монферраном неподалёку от Исаакиевского собора, его детища, напротив Поцелуева моста. В 1914 году она вторично выходит замуж за барона, камер-юнкера императорского двора Евгения Христиановича фон Таля. Не означает ли это, что немолодая пара, заново обустроив особняк, приглашает после венчания на свадьбу многочисленных гостей? Если это так, то на неё и привозит из Парижа очевидно пятнадцатилетнюю Александру тётушка, «тётя Катя», как её именует Светлана. Мать приглашена тоже, причём из Польши. Когда Светлана найдёт фото женщины с процарапанным лицом и спросит: «Кто это?», у матери выпадет из рук чашка и разобьётся.

Будущая мать Александры – юная Вера Тимофеева, скорее всего, няня, если судить по скромному облику на фото, маленького сына Александры Евгеньевны от первого брака, нежели гувернантка будущего отца нашей Александры, да ещё обучающая его английскому языку, как убеждена Светлана: Гриневскому в то время уже 35 лет. С ним-то и был совершён грех. Александр Гриневский – сын Александры Карловны баронессы де Левендаль-Ламанской от первого брака с неким Александром Константиновичем Гриневским. Такая запутанная история.

Александр Александрович Гриневский, отец Александры, родился 22 октября 1864 года, когда его матери шёл 22 год[20]. Одно время он – председатель собрания художников, фотографов-любителей и спортсменов, а также литераторов, о чём извещает «Весь Петербург» за 1910 год. На старой фотографии – щеголеватый холёный господин, восседающий за изысканно убранным столом, украшенным цветами. В воспоминаниях Светланы её дед Гриневский запечатлён в день сорокалетия, значит, в 1904 году. «Он сидит с моноклем в глазу и гвоздикой в петлице, напряжённый и чопорный, со свеженафабренными завитыми кверху усами над узкой верхней губой. Если присмотреться на стоящие вокруг бутылки, можно разобрать название выписанного из Франции вина»[21]. Сохранилось фото: маленькая девочка лет пяти-шести в белом капоре рядом с фатоватого вида господином. Фото вроде бы сделано в Париже. После приезда в Америку в 1940-м Александра поведёт дочь в полный шика отель «Плаза», чтобы попить чаю и увидеть место, где по дороге на выставку останавливался когда-то её отец с гостями. Им хватило денег лишь на чашку чая, так была высока его цена.

Итак, в респектабельном доме на Мойке рождается незаконная дочь. Оскорблённая баронесса де Левендаль-Ламанская[22] не может потерпеть такого позора. Вначале Вера с ребёнком живёт на даче Ламанских в Стрельне, через два года малышку препоручают сестре провинившегося Александра Екатерине, которая увозит её с собой в Париж. Веру лишают собственного ребёнка и отправляют с глаз долой туда, откуда она прибыла. Во всяком случае, на фотографии 30-х годов она с мужем снята в Польше. Вот почти и всё.

А кто такой Александр Константинович Гриневский, дед Саши, первый муж баронессы? На фото – грузный немолодой мужчина в цилиндре и крылатке. На коленях хорошенький нарядный мальчик и рядом тоже нарядная, постарше, девочка. Это Александр и Екатерина, его дети. По архивным документам нам удалось установить, кроме имени и отчества Гриневского, лишь несколько его петербургских адресов. О бабушке Левендаль-Ламанской Саша тоже, похоже, ничего не знала. А многие таланты она унаследовала от этой незаурядной женщины[23].

В 1876 году Александра Карловна вступила во второй брак с банкиром Евгением Ивановичем Ламанским, имея от первого брака с А.К. Гриневским не только двенадцатилетнего сына Александра, но и дочь Екатерину, ту самую «тётю Катю», что увезла девочку в Париж. Александру Карловну, независимую, энергичную, переполненную творческими планами, мало беспокоили светские сплетни о её втором браке. Нам остаётся только коротко посвятить читателя в детали повседневного бытия «тёти Кати». На фото – солидная немолодая дама в открытой коляске с кучером в Булонском лесу вместе с Сашей-подростком. К этому времени она графиня Скавениус, её обширная квартира в 17-м округе, на авеню Ниель, 85. Светлана пишет: «Тётя Катя держала музыкальный салон. Сюда, на авеню Ниель, каждую неделю приезжали дипломаты, художники, аристократы и другие европейские знаменитости, чтобы послушать игру Сати и Дебюсси». Дебюсси умер в 1918 году, Сати – в 1925-м, сама она скончалась тоже в 1925 году, – её салон переживал популярность, привлекавшую знаменитостей, в первую четверть ХХ века[24].

Первое встретившееся во французской прессе упоминание о «тёте Кате» и её салоне 1909 года: «Русские певцы с триумфом выступили у графини Пьер Скавениус». Это и есть «тётя Катя». В сообщении за 1911 год мы читаем об ужине-приёме у графини Левендаль-Скавениус, где гости могли «насладиться пением графини Баратовой, исполнившей несколько арий из своего репертуара». Музыкальный салон продолжает частенько доставлять наслаждение его посетителям, в том числе российскому послу Извольскому, в честь которого графиней Scаvenius-Loewendal на Avenue Niel 13 мая 1913 года устроен вечер. Месяцем раньше, «на очаровательном музыкально-литературном вечере сама хозяйка удостоилась аплодисментов за совершенное исполнение пьес Листа, Шопена и Шумана». Исполнялись иногда и произведения её собственного сочинения. Слышали ли их юная племянница, присутствовала ли на столь блистательных музыкальных вечерах и утренниках?

«Катя считала, что, взяв маленькую Сашу на попеченье, она спасла репутацию семьи. Этого было достаточно. От гостей девочку прятали и во время приёмов отправляли на кухню, где от тётушкиной прислуги она получала единственное тепло, которое знала за все годы детства. Когда Саша выросла, тётя Катя стала представлять её гостям – девушка развлекала их, читая стихи по-французски, по-немецки и по-русски – на всех этих языках она говорила очень хорошо». Так пишет Светлана, очевидно, со слов матери. А в апреле 1911 года Саша могла побывать вместе с тётушкой в русском православном храме на улице Дарю: Екатерина Александровна заказала службу за упокой души г-жи Ламанской, своей матери, похороненной рядом с мужем на Николаевском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге в 1903 году. «Молитвы будут прочитаны в четверг, в три с четвертью пополудни», – уточнялось в газете «Фигаро».

На фотографии 1920 года Александра Гриневская: на фоне традиционного задника (снимок сделан в фотоателье) в элегантной чёрной шляпе с перьями и длинном, стильном пальто, в белых перчатках и с модной меховой муфтой: живое олицетворение ар-нуво. 28 февраля 1921 года парижская газета сообщила: на музыкальном утреннике графини Скавениус-Левендаль «большой успех выпал на долю итальянской пианистки мадмуазель Л. Боргатти, талантливой певицы Анриетт Силве, мадмуазель Саши Гриневской, исполнившей несколько танцев». Саша Гриневская, живя у тёти-графини, не только танцевала, читала стихи на трёх языках, но и рисовала, писала маслом, как когда-то её талантливая бабушка Александра Карловна. У неё, судя по всему, были неплохие учителя. Уже в апреле 1921 года в одной из парижских галерей на улице Сен-Флорентен состоялась первая персональная выставка её работ. В следующем году у графини в салоне появляются новые знаменитости – Жорж Питоев и очаровательная Людмила Питоева[25].

Труппа Питоева состояла из талантов разных национальностей. В главных ролях постоянно он и его красавица жена Людмила, выдающаяся актриса. Они считали психологический театр главным делом жизни. Зрители называли его «театром потрясений», а Жан Кокто воскликнул: «Это был святой театр». Такова самоотрешённость от житейского и меркантильного супругов Питоевых. К ним и попала не имевшая профессионального актёрского образования Александра Гриневская. «Одной из частых посетительниц тётиного салона стала известная парижская актриса – Людмила Питоева. Услышав, как мама читает стихи, она отвела её в сторону и стала уговаривать уйти из тётиного дома и поступить в авангардный театр, которым руководит её муж Жорж. Не сказав никому ни слова, мама перебралась в маленькую квартирку на Левом берегу Сены и начала самостоятельную жизнь. Питоевы взяли её в свою труппу на характерные роли». Что произошло между Александрой и её тёткой[26], о которой позже она отзывалась неприязненно, вряд ли нам доведётся узнать. 1922 годом помечена любительская фотография, на которой видим Александру Гриневскую сразу после ухода из дома, очевидно, столкнувшуюся с бытовыми проблемами, от которых больше двадцати лет её заслоняла состоятельная тётушка. В недорогой меблированной комнате с непритязательными цветочными обоями, на просторной деревянной кровати полулежит скромно одетая задумчивая молодая женщина с печальными глазами.

Сохранилось фото сцены из спектакля по пьесе Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», поставленного Питоевым в 1923 году. Где-то на фото Александра, сыгравшая роль мадам Паче, – «лицо, впоследствии исключённое» из разыгрываемого персонажами, и – молодой муж, будущий художник и аниматор, в массовке спектакля в роли одного из Актёров! Захватывающий для молодёжи сюжет: игра, воображение не уступают реальности. В сезон 1924 года Александре дадут ещё три небольшие роли – неких Селин Кантели в пьесе современного французского драматурга Жоржа Дюамеля, Виктуар в пьесе Клода Ане «Мадемуазель Бурре» и фрёкен Говилд, появляющейся с несколькими репликами в первом действии известной пьесы Кнута Гамсуна «У врат царства» как «двадцатилетняя девушка, брюнетка», невеста молодого учёного. Вскоре Александра Гриневская выйдет замуж за молодого сценографа. Супругов будут звать Алёша и Саша.

Первые два года молодые супруги живут на длиннющей и узкой улице Сен-Жак 5-го округа, в самом её конце – в доме 330, потом на более скромной де Паради 3, 10-го округа с дешёвыми квартирами. 18 декабря 1923-го у них родилась дочь, названная поэтично славянским именем Светлана. Александра продолжала работать в театре. Когда она уезжала, с дочерью, как рассказывала Светлана, «оставался отец, а когда возвращалась, наступала его очередь отправляться в театр расписывать декорации». Через несколько месяцев её отвозят в деревню на попечение кормилицы. Александра приезжала на поезде навестить дочь в дни, когда была не занята в театре. Скоро малышку перевезла к русской подруге, жившей под Парижем: как-то, приехав неожиданно, она застала кормилицу наливающей опий в рожки шестерых подопечных, чтобы они не кричали.

Размышляя спустя годы о раннем супружестве молодых и материально не обеспеченных родителей, она писала: «Уже маленькой девочкой я понимала, до какой степени одинокими чувствовали себя мои родители в молодости, и уже тогда догадывалась, что именно это одиночество и чувство неприкаянности и потери связей с родиной подтолкнуло их друг к другу».

В 1924 году Алексеев перестаёт работать в театре, позже, как мы знаем, полушутил: «выгнали». Его желание – экспериментировать, придумывать в уединении всё новое и новое, ни от кого не зависеть. В то же время: «У меня не было денег на жизнь, я был женат, у меня был ребёнок, его надо было кормить, мне тоже надо было что-то есть, так что мне надо было срочно найти заработок». Его привлекает книжная графика. Чтение с детства было едва ли не самым любимым занятием. Книга для него – погружение в мир мечты, в «мир грёз»: «Я… любил связь между СЛОВОМ и ИЗОБРАЖЕНИЕМ: к их связи я питал особую страсть»[27].

Средств на обучение у него нет, он покупает учебник издателя Рорэ «Гравёр» для начинающих и самостоятельно осваивает графические техники, прежде всего, ксилографию, классическую для полиграфии работу по дереву, а также офорт, акватинту и литографию. И даже «разрабатывает собственные приёмы», как он потом напишет[28]. Ещё работая в театре, молодой сценограф познакомился с Алексеем Бродовичем, таким же эмигрантом и неутомимым искателем себя в искусстве, «раскрашивавшим», по его выражению, декорации для балетов «Русских сезонов» С. Дягилева, что делал одно время и Алексеев. И они оба усвоили его любимое требование: «Удивите меня!». Да, в этом дело. В искусстве главное – удивлять! Спустя много лет на вопрос дочери Светланы, какова цель художника, отец так и ответит: «Удивлять…».

Бродович тоже бросает театр и тоже энергично берётся за иллюстрации в технике ксилографии. Друзья принимают решение никогда не повторять самих себя. Азартный Бродович предлагает девиз: «Вчера – искушение, сегодня – деятельность, завтра – вызов», дабы не ослепляться «мощными огнями моды». Бродович успевает поработать штихелем всего для шести книг. Он становится главным художником модного парижского универмага «Труа Картье», где производят фурор среди парижан выставленные им в витрине манекены – чернокожие красавицы в летней одежде, танцующие с зонтиками в руках. Бродович завоюет мировое признание в Америке, куда уехал по приглашению в 1930-м: его новаторский дизайн журнала мод Harper’s Bazaar, где он назначен арт-директором, очень быстро станет эталоном гламурного стиля, прогремит на весь мир; кое-кто из известных на Западе авангардных фотографов-художников до сих называет Бродовича своим учителем. Алексеев заметит с улыбкой: «Алексей предпочёл стать главным художником, а я – художником-иллюстратором».

Подсчитано: Александр Александрович создаст за первые пятнадцать лет иллюстрации к двадцати семи книгам (среди них есть только портреты авторов на фронтисписе и несколько обложек), став самым востребованным книжным графиком из всех русских художников-эмигрантов, хотя работали такие мастера, как Бенуа, Гончарова, Шухаев, Анненков, И. Лебедев![29]

Летом 1928 года вместе с Бродовичем представит свои гравюры – ксилографии, офорты, литографии – на выставке, проходившей в парижской галерее Я. Поволоцкого на Сен-Жермен-де-Пре с 21 июня по 4 июля, о чём сообщала эмигрантская парижская газета «Последние новости».

Алексеев бесстрашно погрузился в искусство книги, где к этому времени прославила себя, прежде всего в библиофильских кругах, «книга художника» – «livres d`artiste», которую начал издавать ещё в начале ХХ века маршан и издатель Амбруаз Воллар: её творили тогда, как известно, живописцы П. Боннар, П. Сезанн, О. Ренуар, и даже именитые скульпторы. После Первой мировой войны, когда сменились авторитеты в художественной среде, элитарными, библиофильскими изданиями стали увлекаться новые издатели.

Вот наблюдения Ренэ Герра: «С 1924 года Париж de facto стал столицей Русского Зарубежья и литературно-художественной эмиграции. Здесь обосновалось подавляющее большинство русских художников самых разных школ и направлений: мирискусники, неоклассицисты, символисты, импрессионисты, кубисты, дадаисты, абстракционисты… Потеряв родину, они истово завоёвывали себе новое место под солнцем, используя на этом пути все достижения европейской культуры. Не теряя самобытности, сохраняя во многом уникальный русский образ мышления, язык, высокую духовность, они добились признания в стране, признанной всем миром как образец верности культурным традициям, и стали звёздами на артистическом небосклоне Парижа… Художественный Париж невозможно представить без русских художников, которые именно здесь добились блистательных побед и достижений и, в частности, в области книжного оформления и иллюстрации». К числу сенсаций довоенного периода исследователь относит иллюстрации Александра Алексеева к «Запискам сумасшедшего» и «Братьям Карамазовым».

Для начала двадцатитрёхлетний экспериментатор выбирает «Нос», едва ли не самую мистическую петербургскую повесть Гоголя, вполне абсурдистскую для ХХ века и сознания молодого художника, глотнувшего воздух французского авангарда. В самом деле: ну никто ни на секунду не сомневается – это солидный статский советник, а вовсе не малая часть лица, которая никак не может жить сама по себе! Пушкин от этой шутки, как он выразился, пришёл в полное восхищение и нашёл в ней «много неожиданного, фантастического, весёлого, оригинального». Сюжет с носом стоит того, чтобы с ним попробовать поиграть и – удивить. Сновидческая природа бытия, воплощённая Гоголем, ему близка. Кстати, в журнальной редакции (повесть была напечатана впервые в третьем томе «Современника» Пушкина за 1836 год) Гоголь заканчивал повесть сообщением, что пропажа носа майору Ковалёву приснилась: «Впрочем, всё это, что ни описано здесь, виделось майору во сне» (переделывая первоначальную редакцию, Гоголь изменил финал).

В длинной Описи архива А. Алексеева фонда Art Ех Еаst указано двенадцать оттисков гравюр на дереве, а также проект неизданной книги «Нос». Три гравюры с подписями, первая – завизирована, вторая – с примечанием Алексеева на английском языке: «Одна из моих первых неопубликованных гравюр на дереве с изображением доктора для повести Н. Гоголя "Нос", 1924 (никогда не издавались)». Три авторских оттиска с подписями, оттиск гравюры, наклеенный на большую картонную подложку, с изображением персонажа в маске.

Получив сканы[30], мы обнаружили четыре готовых иллюстрации, остальные восемь их пробные оттиски. В иллюстрациях поистине абсурдистская игра не без мистики и гротеска. На одной белеют два женских силуэта в шляпах с перьями, с театрально изогнутыми руками, где ещё симметрично размещены на квадратах паркета в такт замершим фигурам два деревца-кулисы. Но это – отнюдь не только паркет. Это и подол пальто. Надо суметь разглядеть контур массивной фигуры в пальто с пелериной и широкими плечами, занимающей почти всё пространство листа. На ней, на этой фигуре, – и дамы (уж не штаб-офицерша ли с дочерью, предполагаемой невестой майора Ковалёва?), и деревца с двух сторон декорацией, вторящие им цветом и изгибами. Сверху насмешливо взирает окарикатуренный «нос» Ковалёва в чёрной треуголке, забавно выглядывающий из-под чёрного воротника: две точки – глаза, три штриха – нос. За плечами – ещё и дом с вытянутыми окнами. Всё поле листа усеяно мелкими пятнами и точками, что невольно напоминает о пуантилизме Сёра, уже тогда покорившем начинающего графика отчаянной смелостью: оптической иллюзией мира, переданного точечным методом. Оптическая иллюзия тут отсутствует, это пока неожиданный пластический приём. Точки, пятнышки в определённой последовательности – от мелких серебристых до квадратов в шашечку – образуют ритмически выверенную композицию. А всё вместе удивляет загадочностью и неожиданностью остроумного вымысла.

Две белые фигуры и два белых деревца сменяют в таком же плоскостном пространстве некая мужская фигура без лица, в маске и два пустых стула, на которые опираются белые цепкие пальцы этой странной личности. Белые круглые прорези-глазницы; с ними ритмически перекликаются и украшение на чёрном обтягивающем костюме, и белая манишка под самое горло – в общем, не потустороннее ли это явление? Хотя в оригинале рукой Алексеева на этом листе и сделана пометка о докторе для повести «Нос». Доктор, пришедший к майору Ковалёву, сыт и благодушен. Что у Гоголя повернуло фантазию иллюстратора в мистическую сторону? Не чёрт ли это, разыгравший всю катавасию с носом? Недаром Дмитрий Мережковский так и назвал свой труд о писателе с полной определённостью: «Гоголь и чёрт».

Ещё две архивные гравюры к «Носу», ранее не воспроизводившиеся, не столь тщательно отделаны. На одной – портрет майора Ковалёва ещё с носом, на другой – два загадочных силуэта один в другом, кстати, тут и указана дата – 1924 год. Видимо, это поиск. Загадками Алексеев будет удивлять ещё не раз, в том числе в снятом через сорок лет с помощью игольчатого экрана анимационном фильме по повести «Нос», в котором прозвучит тема болезненного Петербурга и разгуливающего по нему на тонких ножках сановного носа в очках. Фото семи кадров из фильма опубликует в 1977 году в Париже Михаил Шемякин в своём альманахе на русском языке «Аполлонъ-77», покорённый талантливой смелостью художника. (А в одной карандашной заготовке к «Анне Карениной» Алексеев пометит словом «нос» фигуру, которую потом поставит у гибельного вагона.)

Вероятно, с оттисками этих гравюр[31] и рисунков он в том же, 1924 году пойдёт в парижское издательство и получит не только текст для иллюстрации, но и на долгие годы влиятельного, преданного друга. В один прекрасный день «молодой художник, русский по происхождению, появился <…> на пороге кабинета литературного директора издательства "Sagitaire" с папкой для рисунков в руках. Супо нашёл "приятными" рисунки <…> и "симпатичным" автора. Он сразу предложил ему взяться за иллюстрации к рассказу "Аптекарша" Жана Жироду, её как раз собирались издавать. Карьере гравёра Алексеева был дан старт»[32]. Так излагает Беатрис Мюсли в книге о Супо первую встречу поэта с Алексеевым.

Андре Моруа писал о Жироду: его отличали «открытый взгляд, черепаховые очки, очаровательные манеры и воздушная лёгкость слога». Жироду служил в то время в Министерстве иностранных дел, руководил отделом французских изданий за границей. Выросший в провинции, писатель её любил, понимал и замечал её своеобразие, оборачивающееся порой «обыденностью захолустья».

Новелла «Аптекарша» (La Pharmacienne), доставшаяся художнику, оказалась иронико-романтической, гротесковой историйкой на тему французской провинциальной жизни. Смотритель дорог из городка Бом, любитель плотских удовольствий – его растолстевшую любовницу зовут Еленой, – мечтает, сидя за бумагами, «о любви блистательной, или поэтичной, или жестокой», мечтает о «самой красивой женщине мира». И вот она явилась – гостьей госпожи Ребек: «Так знайте же, она прошла по дорожке мимо террасы с охапкой вереска, прошла, чтобы сбросить увядшие цветы. И её божественная грудь вздымалась скорее от биения сердца, чем от дыхания». Это была новая, восхитившая всех аптекарша. Безымянный смотритель дорог «зачарованным взором провожал неземное видение… Пенсне на его носу дрожало… "Исчезла, совсем исчезла", – он шептал так громко, что все дамы встрепенулись». Пересудам был дан ход. Но влюбившийся смотритель уже неостановим. Он решается зайти в аптеку – познакомиться с прекрасным видением. Аптекарь приглашает его для беседы в спальню. Надо ли говорить, какие сцены мерещатся в воспалённом сознании безнадёжного холостяка.

Один из последних эпизодов вновь на даче у госпожи Ребек. Смотритель, взволнованный и ослеплённый чувством, «сняв из кокетства пенсне», приметил в незнакомой бледной даме, как ему показалось, аптекаршу и долго с нею прогуливался по саду. Спохватившись, он пытается догнать ушедший на станцию объект страсти и – проваливается в привокзальную канаву, теряя сознание. Приходит в себя опозоренный мечтатель во всё той же гостиной мадам Ребек с её двумя дочерями, засидевшимися в ожидании женихов.

Построенная на тонкой иронии и забавной путанице – комедии положений – новелла требовала оригинального иллюстративного хода или ключа. И Алексеев по мотивам любовных грёз, одолевающих дорожного смотрителя, ставит графический спектакль не без пуантилизма, который его увлекал ещё в «Носе». Округлыми чёрными линиями даются две аптекарские колбы на светлой обложке, заманивая в книгу. Пузатенькие колбы, соединённые тонкими красными кругами и лёгким контуром сердца, испускают язычки пламени. Выглядело бы сентиментально, если бы не причудливость фантазии и ироничность…

На фронтисписе – уже огромная колба. В ней, в чёрно-белой точечной игре, уместился даваемый по пояс, с рукой на груди, несчастный холостяк в белой манишке, с маскоподобными тёмными пятнами на лице. «Смотритель не пробыл и десяти минут в аптеке, а местные дамы уже дожидались, когда он выйдет, и не спускали глаз с дверей аптеки. За ним подсматривали из окон вторых этажей… за ним подглядывали из окон первых, притаившись за занавесками, спущенными на мутные стёкла, напоминавшие полуприкрытые веками лицемерные глаза святош». Любопытствующие жители Бома загнаны художником в самое горло колбы, её эффектно увеличивает обводка сначала плавной белой линией, потом – чёрной, затем – белой широкой полосой с рваным краем, разрывающим пространство чёрного листа. Волнистые белые линии на чёрном поле создают ощущение символического жизненного моря-океана. Венчает это пиршество ритмов и фантазии хрустальная пробка – украшение сосуда. В иллюстрациях встретится ещё немало символов, сочинённых изобретательным иллюстратором, погрузившим героя в несбывающиеся сновидения и мечты-грёзы. И вспоминаются слова друга Алексеева Андре Мальро: «Искусство – это действительность, упорядоченная художником, несущая на себе печать его темперамента, которая проявляется в стиле».

Вроде обыкновенен групповой портрет гостей мадам Ребек, стилизованный под не лишённое ироничности фото. Чему здесь удивляться? Но с этого чёрно-белого портрета и начинается оригинально решённая художником сквозная тема романтического увлечения героя, построенная на ритмическом чередовании чёрного и белого. Смотритель – в центре первого ряда – угадывается сразу: вместо черт лица тут крошечный, но детальный чёрный силуэт дамы в полной рост и даже в независимой позе. Прямо-таки гоголевский ход.

И вот смотритель уже в аптеке, теперь – с белой повязкой на глазах. Художник позволяет себе воспользоваться почти впрямую игривой цитатой из текста, как бы продолжив её, но с иной интонацией: «Он радовался до того дня, пока Амур, играя в жмурки, не поймал его, не признал, и, сняв со своих глаз повязку, не украсил ею голову смотрителя». Ослеплённый влюблённый и беленький малыш с крылышками, держась за руки, предстают в графически тщательно разработанной композиции. Она, его мечта, здесь – нежным видением за его спиной, на заднем плане, меж всё тех же колб с язычками пламени на фоне окна и аптечных прозаизмов. Оттенками чёрного, серого, как всегда, с контрастно-белым – витрина с бутылками и тарелками, высокие сиденья у стойки, пол в шахматных квадратах, какие-то две симметричные вертикали.

Французский литературовед Жорж Нива, горячий почитатель Алексеева, спустя многие десятилетия, отметит французский дух, точно переданный русским художником, сославшись на эту гравюру: «Здесь, в этих чёрных неподвижных гравюрах и познавательных картинках в витрине аптеки, застыла вся немного нелепая мудрость провинциальной Франции, местная Олимпия из департамента Эндр». Недаром Моруа назвал Жироду «самым французским из всех совершенных французов». И ещё неизвестно, чья фантазия больше разыгрывается – писателя или художника, сумевшего выстроить лукавый гротесковый сюжет из сновидческих любовных побед смотрителя и его оглушительного поражения.

Мечтатель не сдаётся. Наконец он с Нею наедине в сетчатом гамаке. У художника – в гамаке, таинственным образом висящем в чёрном ночном небе под сиянием одной звезды. Счастливо прижимает к себе свою мечту – раскинувшуюся на белом белоснежную возлюбленную, обозначенную контуром-намёком. Но мало этого. На земле, в нижней части серо-чёрного пространства, – кокетливые фигуры принарядившихся старых дев-близнецов в шляпках и с кружевными зонтиками, отороченными белым, рифмующимся с отделкой туалетов дам и даже с их условно обозначенными лицами. Вот где она, провинциальная Франция! Непременно стоит заметить между небом и землёй летящую – на чёрном белым – птицу (в тексте: «Соловей в неровном полёте вышивал зигзаги в сосняке»). Можно заметить и ещё одну птичку белым пятнышком. Виртуозное воображение и артистическая продуманность ритмов вступающего в искусство иллюстрации художника.

Сюрреализм подсознательного продолжает развиваться в сценах, вновь наполненных притягивающими глаз зрителя бело-чёрными рифмами. Теперь являются смотрителю в воображении двенадцать женских фигурок, грациозных, как тени той, что видится ему. Они в некоем парке, он комической фигурой – как всегда на переднем плане – в распахнутом пальто, растерянно поправляющий шляпу. Вообще-то он ехал в гости и волновался: «Он стоял у окна, снедаемый сомнениями, и думал, за сколько вагонов от него едет аптекарша и едет ли она вообще; а что, если она одна из тех бесчисленных девушек, которые в этот воскресный день высыпали на природу? Где только их не было!».

Белые силуэты рассеяны в точечном пространстве, где можно разглядеть ещё и заштрихованные женские фигурки, усиливающие ирреальность происходящего. Параллельные чёрные провода электропередачи на заднем плане здесь, как враги сновидениям и мечтам, жёстко замкнули прелестную картину-видение. Алексеев продолжает расширять сюжет. Он материализует страстное желание героя: любящая пара на добродетельной прогулке. Аптекарша у него, дама самого прозаического провинциального вида, по-семейному держит кавалера под руку. Убедительная обманка. Просматривается парафраз знаменитого двойного портрета таможенника Руссо с его увлечённостью примитивом: неузнаваемый Аполлинер с грузной музой, не имеющей сходства с подлинной, хрупкой и нежной, Мари Лорансен, словно предстоят перед зрителями. Тоже своего рода обманка, тем более что в чёрной ночной воде отражения влюблённых белеют, как и тонкий серп луны. А мост отражается зеркально, образуя некую чёткую геометрическую фигуру с двумя круглыми пролётами, рифмующимися с круглыми очками смотрителя, или наоборот. «Под мостом наших рук…»[33] – как из стихотворения «Мост Мирабо», посвящённого Лорансен и принадлежащего к лучшим поэтическим творениям ХХ века.

Но замкнутому в пустоте провинциального существования наивному смотрителю, как ни мечись, не найти выхода. Романтическое ночное небо – лишь в колбе с загнанным влюблённым. Там над ним сверкали звёзды, пылало солнце. На финальной гравюре – торжество провинциальной пошлости. Но и торжество авторской метафизики. Смотритель дорог обмякшей тряпичной куклой рухнул в шезлонг мадам Ребек. Над обессиленным телом – брошенная и забытая подруга Елена, окружённая небесным сиянием, ей мнится её звёздный час. Две хозяйкиных незамужних дочки, тоже в ожидании каждая своего часа, – по обеим сторонам неудачника симметричными белыми силуэтами, знакомый по «Носу» не только ритмический ход. Две сидящие замершие фигуры словно вобрали в себя те белые, миниатюрные, что мерещились ему в парке. Белые волнистые линии на чёрном снова отсылают нас к теме житейского моря, провинциальной повседневности, из которой невозможно выпрыгнуть в придуманный миф. Это явь.

Казалось, однообразие композиционной симметрии могло бы смутить, но артистичная продуманность ритмов чёрного и белого создали мелодию, объединившую гравюры в гармоничное целое. Это вполне соответствует и стилю писателя, который, по словам Моруа, «обращается с темами на манер музыканта. Какая-нибудь идея, будучи изложена, затем разрабатывается во всех тональностях, для правой и левой руки, для флейты, гобоя и контрабаса». По Моруа, Жироду был звездой первой величины в плеяде их поколения.

«Аптекарша» с семью ксилографиями Александра Алексеева, размещёнными на вклейках, будет отпечатана в Тулузе 3 ноября 1926 года элитарным тиражом в 340 экземпляров. Бумага разных сортов самого отличного качества. Два экземпляра на бумаге Japon Imperial. Двадцать три экземпляра на той же бумаге пронумерованы. 300 экземпляров на бумаге Verge d`Arche, тоже пронумерованных. Десять экземпляров не предусматривали продажу. Книга художника. Первая в его жизни.

Элементы сюрреалистического мышления, выраженные Алексеевым в столь элегантной форме, не могли не покорить экстравагантного Филиппа Супо, считавшего «Аптекаршу» самой красивой новеллой Жироду. Он напишет прозорливо, с точностью формулировок: «…В узком и замкнутом мире гравюры появился новый человек, одарённый аккуратностью и в то же время смелостью творческого подхода. В досках к "Аптекарше" Алексеев проявил не только свою смелость, но и свою силу. Художник полностью владел материалом, он выступал не просто как иллюстратор, он стремился освободить гравюры от текста. Ему хотелось прежде всего, чтобы иллюстрация проливала новый свет на книгу, а не была лишь украшением или способом акцентирования каких-то произвольно выбранных фраз. Иллюстрации к "Аптекарше" являются неким зачатком, по которому можно предугадать не только личность художника, но и эволюцию всего его творчества. <…> мы получаем возможность восхищаться гравюрами не только как экспозицией текста, но и как источником света, который раскрывает иллюстрируемый текст изнутри. Алексеев раскрылся в иллюстрациях к "Аптекарше" как человек, не боящийся бросить вызов обыденности и готовый добиться своего».

С четырнадцатью иллюстрациями в новой для него технике – цветной литографии – через год выйдет роман того же Жироду «Зигфрид и Лимузен». Андре Моруа считал: пересказать его романы невозможно – «всякое изложение просто убивает их». В великолепном эссе о писателе он коротко охарактеризовал роман, в названии которого уже обозначена проблема: имя Зигфрид – немецкое, регион Лимузен – французская провинция, где, кстати, родился и рос писатель. Его герой – прославившийся после войны немецкий литератор, но на самом деле – пропавший без вести писатель Форестье, потерявший память после ранения и приведённый в чувство в немецком госпитале. Рассказчик, узнав в Зигфриде друга детства, старается пробудить в нём воспоминания, везёт в Лимузен, «что дало прекрасный повод писателю-лимузенцу воспеть воздух родины».

Меняя цветовые неяркие оттенки, Алексеев изменяет в иллюстрациях характер образа, оставляя в самом рисунке его неизменным. В них можно встретить и экспрессионистические решения немецкой школы, и современные художнику графические ухищрения Монмартра, и драматические картины казни, в которых просвечивает будущий Алексеев с его проникновенным владением пластическими таинствами света и тени, загадочными ритмами чёрного и белого.

Портрет самого Жироду он исполнит через год – к роману «Поход на Клермон». Супо позаботился о друге. Прислал письмо с заказом издателя, тот, сожалея, что не смог сам об этом сообщить, поручил Супо спросить художника, есть ли у него портрет писателя: «желательно  – одной чертой, одним контуром!? Он платит 300 франков . Надо, чтобы вы ответили срочно. Это не терпит отлагательства. Как вы поживаете? Работаете? Меньше тоскуете? Думаю о вас. Привет Саше. Филипп»[34]. Деликатный вопрос поэта о душевном состоянии художника («Меньше тоскуете?») позволяет предположить: депрессией, преследующей его по многу лет, Алексеев страдал ещё в молодости.

Карандашный портрет Жироду получился живым, некомплиментарным, тем более внимательный к деталям Алексеев не преминул отметить деловитость писателя, разговаривающего оживлённо по телефону: змейкой многозначительно вьётся длинный провод.

Судьбоносное знакомство: известный поэт-сюрреалист, переводчик, сотрудник парижского издательства Филипп Супо становится горячим ценителем алексеевского таланта. Вместе с Андре Бретоном Филипп Супо – один из основателей дадаизма, а затем – сюрреализма. Как понимали это направление те, кто стоял у истоков? Приведём фрагмент из предисловия к первому номеру журнала «Сюрреалистическая революция»: «Сюрреализм открывает двери грёзы всем тем, для кого ночь слишком скупа. Сюрреализм – это перекрёсток чарующих сновидений… Но он ещё и разрушитель целей… Революция… Революция… Реализм – это подрезать деревья, сюрреализм – это подрезать жизнь». В манифесте А. Бретона сюрреализм объявлен как «чисто психический автоматизм, имеющий целью выразить – или устно, или письменно, или любым другим способом – реальное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений». Им стало «автоматическое письмо», изобретённое и провозглашённое Бретоном и Супо.

Они оба пройдут Первую мировую, Бретон послужит в военном госпитале санитаром в отделении для психически больных и через Аполлинера, их общего кумира, который, кстати, изобрёл слово «сюрреализм», познакомится с Супо, отвергавшим всё «буржуазное», в том числе и свою семью. Они сочинят в 1920 году книгу «Магнитные поля», на страницах которой, как пишет Михаил Яснов, исследователь и переводчик французской поэзии, «авторы попытались материализовать стержневую идею сюрреализма – автоматическое письмо», то есть «сцепление свободных ассоциаций и главенство подсознательного, прежде всего сновидений, и порождающая всё это фрейдистская концепция психики»[35]. Сами авторы заявляли: их автоматическое письмо – не поток сознания, оно сверхосмысленное, гиперосмысленное, а «Магнитные поля» – «как свидетельство того, что бесконтрольное «свободное» творчество порождает образы, а не логические положения, как доказательство превосходства тёмных подсознательных чувствований над разумом…» – заявлял Бретон. Вот небольшой отрывок: «Мы ничего не знаем, кроме мёртвых звёзд. Наши губы суше затерянных песков, а глаза глядят без цели, без надежды! Все мы смеёмся, поём, но никто больше не чувствует биение сердца. Сегодня вечером мы вдвоём у этой реки, переполненные вашим отчаянием. Мы даже не способны больше мыслить. А когда мы смеёмся, прохожие испуганно оборачиваются и спешат домой. Мы не вызываем даже презрения».

Сюрреализм на Западе надолго стал одной из главных составляющих авангарда ХХ века, его апологетами – не только поэты, но и живописцы и кинорежиссёры. В изобразительном искусстве это Рене Магритт, Ив Танги, Сальвадор Дали, Джорджо де Кирико, к работам которого Алексеев с особым интересом приглядывался. После детства над Босфором, уже в России, он «погрузился в мечты, путешествуя в мир грёз каждую ночь, поэтому, будучи шести или семи лет от роду, я очень серьёзно спрашивал себя и усиленно размышлял вплоть до совершеннолетия, а может быть, и по его достижении: действительно ли мечты – часть бытия, оказывающая влияние на повседневную жизнь и порождающая новую реальность, возможность чего признают взрослые, или же, напротив, мои мечтания не влияют на неё и у меня нет права принимать их всерьёз за настоящую жизнь. Мне кажется, что весь окружающий нас мир несёт в себе идею потерянного рая. Лично для меня это были берега Босфора, чудесной страны». Особый интерес к грёзам и сновидениям, свойственный сюрреализму, будет жить в нём всегда.

Филипп Супо был одним из «трёх мушкетёров» – так прозвали их, двое других были Бретон и Арагон. Супо – сюрреалист и в поэзии, и в прозе, и в образе жизни. Приведём два небольших его стихотворения, написанных именно в те годы:

Его поведение было непредсказуемым, в молодости нередко скандальным, он мог находиться в любви-ненависти к соратникам, его свободолюбие принимало подчас дерзкие формы. Успешный и талантливый, он выпустил семь сборников стихов, а в 1937 году издал Полное собрание стихотворений, писал прозу, воспоминания, статьи об изобразительном искусстве, о кино, работал редактором в издательствах. Разошёлся с Бретоном довольно быстро, сохраняя отношения. Его не устраивала появившаяся в том авторитарность и политизированность. Он предпочитал личную независимость и свободу поведения.

Светлана в «Зарисовках» вспоминала курьёзный случай (это уже 30-е годы). Отец, «надев нарядный пиджак и повязав на шею блестящий шарф абрикосового цвета», предложил ей прогуляться. Был тёплый весенний день. В кафе «Куполь» он договорился встретиться с Филиппом. Заказал себе коньяк «Александр» и стакан гранатового сиропа с содовой для одиннадцатилетней дочери. «Вдруг я заметила, что все, сидящие в кафе напротив, резко повернули головы налево. Некоторые даже стали привставать со своих мест. Через минуту откуда-то прибежала группа людей, перегородивших движение машин. Папа поднялся, пытаясь рассмотреть что-то поверх голов.

– Что там? – спрашивала я.

– Глазам своим не верю! – почесал затылок отец. – Четыре человека несут Филиппа в ванне!

– Немедленно доставить мерзавца в участок! – кричал полицейский. – Я сказал, в участок!

Четыре гиганта пробивались к тому месту, где сидели мы. Теперь я уже хорошо видела ванну и плескавшегося в ней голого Филиппа. Выражение папиного лица резко изменилось.

– Прости, что опоздал! – кричал ему Филипп, но отец, казалось, не слышал своего друга». Он расплатился, быстро встал и, схватив Светлану за руку, начал пробираться сквозь толпу. «Издалека до меня ещё раз донёсся голос Филиппа.

– Вы не имеете права забирать в полицию голого поэта! – кричал он». Объяснения с полицейскими Алексееву, иностранному гражданину, могло грозить неприятностями.

Бескорыстная привязанность Супо к Алексееву, восхищение его творчеством, поддержка в трудные минуты в течение долгих лет оставались неизменными. Стараясь сблизиться с семьёй Алексеева, он в письмах всегда целует маленькую Светлану, Этьена Раика[37] называет «опорой старости», вновь и вновь благодарит Александру, которой передаёт «дружеские приветы» за нарисованную ею открытку: «Я каждый день благодарю Сашу за её прекрасный подарок, который доставил и доставляет мне огромное удовольствие. Думали ли вы о переплёте? Позвоните мне. Ваш друг Филипп».

Вопрос о переплёте касался книги Супо об Аполлинере, посвящённой памяти покойного друга, трагически ушедшего из жизни тридцативосьмилетним, и готовящейся к публикации в 1926 году в издательстве Les Cahiers du Sud. «Вы должны были получить образец обложки. Наш ответственный за изготовление обращает моё внимание и велит мне напомнить вам, что нужно рисунка: один для контура, т. е. для клише строк, другой – для цвета. Напишите мне, как дела». Алексеев сделает к монографии Супо «Отблески пожара и тринадцать новых стихотворений Аполлинера» оригинальный двойной портрет. Над головой Аполлинера тонкой линией он обозначит профиль Супо, обовьёт его рукой голову покойного поэта и вложит гусиное перо. В 1928 году мастерским пером нарисует профильный портрет Гийома Аполлинера к его сказке «Иглы» (со вступлением того же Супо). Неугомонный поэт старался налаживать контакт Алексеева с французскими издательствами, разрешал конфликтные ситуации, связанные с гонорарами. Вёл переговоры даже с гравёрами: «г-н Сюбервиль, резчик, вам скоро напишет, так как он запаздывает», и добавляет: «Сюбервиль вас любит и очень почитает». Супо, по просьбе Алексеева, старается помочь и Бродовичу. В письме в Кламар от 11 мая 1928 года он предлагает: «Что касается Бродовича, то я готов встретиться с ним как можно быстрее в связи с его новой книгой. Может быть, мы сможем подумать об издательстве Кра или о другом издательстве».

В 1925 году семья устраивается в небольшом городке Кламар, расположенном к югу от столицы, на улице Лазар Карно в доме 40-бис. Скорее всего, причины этого переезда – материальные: в пригороде Парижа дешевле жильё и продукты. Они проживут здесь несколько лет, когда Алексеев, материально окрепнув, навсегда переберётся в Париж в мастерскую со стеклянным потолком на авеню Шатильон, 36, в 14-м округе.

Вот детские впечатления Светланы, которую родители наконец забрали к себе: всё было серым. В доме – шершавые цементные стены, холодные полы и почти полное отсутствие мебели. Двор – неухоженный, покрытый серым гравием и загаженный птицами. Тем не менее двадцатичетырёхлетний успешный художник на сохранившейся фотографии не выглядит житейски озабоченным. В 1925 году Питоев ставит «Святую Иоанну» Бернарда Шоу, как всегда, с женой Людмилой в главной роли. Саша Гриневская исполняет в ней второстепенную роль придворной дамы в замке герцога. Алексеев работает как декоратор. На сохранившейся фотографии он у афиши в модном в артистической среде нетривиальном костюме: расстёгнутый спортивный пиджак с двумя нагрудными карманами, галифе и обязательный галстук – позирует с довольным видом на солнышке.

В Кламар приезжают русские друзья. Их немного. Мы знаем Бродовича и ещё одного невероятно одарённого художника Андрея Ланского, русского графа по происхождению. Много в судьбах всех троих общего: в Петербурге неоконченная военная школа. У Алексеева кадетский корпус, у Бродовича Тенишевское реальное училище, потом офицерская школа и участие в Белой армии. Эмиграция в двадцать с небольшим лет, в начале 1920-х годов каждого приводит в Париж случай. У всех троих врождённый дар художника и раннее стремление им стать. Полная осуществлённость и мировое признание. Ланской выставлялся с художниками из Парижской школы, потом отошёл от этого круга и занялся поисками своего языка. Его назовут творцом «цвета-света». Алексеев с интересом прислушивался к его рассуждениям о передаче в живописи сущего по ту сторону видимого мира, о необходимости найти свой ритм: «решающее слово в картине принадлежит свету, а не цвету, цвет лишь подспорье», «нужно задавать вопросы самому себе» и так далее. Алексеев напишет портрет его матери. Вспоминая друзей отца, в разное время покинувших Российскую империю, Светлана рассуждает: «Большинство родительских друзей были людьми, добровольно или по принуждению покинувшими родину. Их всех объединяла не только потеря родины, но и любовь к искусству, к делу, которым они занимались. Лишившись в большинстве своём семей, они образовали тесный круг, в котором друзья стали заменой потерянной семьи. Я чувствовала, что, несмотря на принадлежность художников к привилегированной группе людей, которые живут в волшебном мире, создаваемом своими руками, все они тяжело переживают потерю семьи и родины, и для меня самой ощущение неприкаянности было чем-то, что я пронесла через всё своё детство».

17 августа 1925 года Супо обращается к Алексееву с нежным и заботливым письмом, проникнутым искренним тёплым отношением к его жене и всему ближнему кругу: «Дорогой Алёша, вернувшись в Париж, я нашёл ваше письмо. Я рад получить от вас вести и узнать, что у вас всё хорошо. Отдыхайте. Отправьте обложку Альманаха в Париж, где я нахожусь в настоящее время. Я буду рад увидеть негра[38]. Я много путешествовал и немного устал и дезориентирован. Но Париж прекрасен. Пишите мне, я вас очень люблю. Передайте привет Саше и скажите ей, что я её поздравляю с тем, что она работает. До свидания, Алёша. Летний Париж являет вас в моей памяти и в моём сердце. Помните о начале нашей дружбы? Обнимаю вас. Ваш Филипп. P.S. Привет Этьену». Через неделю, 24 августа, поэт вспоминает время и обстоятельства знакомства с художником: «Я вернулся к моей парижской жизни, но, что меня удивило, с усилием. Пришлось призвать на помощь всю мою энергию, чтобы сработал выключатель. Я одинок, как и в то время, когда мы познакомились, дорогой Алёша. Но теперь у меня нет друзей, как было два года тому назад. Надеюсь увидеть вас в начале сентября, то есть дней через десять. Храните негра до этого срока. Поблагодарите Сашу за её открытку, которая доставила мне большое удовольствие. Ваш друг Филипп».

В эти годы новые друзья часто встречаются, если неугомонный поэт не в отъезде. Так, в 1927 году в письме, отправленном во вторник, Супо пишет художнику – «до четверга», в понедельник – «до пятницы» или «до скорой встречи». Письма неизменно подписываются: «Ваш друг Филипп», «Ваш неизменный друг», «Не забывайте, что я ваш друг», «знайте, что я ваш друг», «Ваш друг, который сожалеет о том, что так давно вас не видел». «Я был очень счастлив провести с вами несколько минут. Ваш преданный друг». «Ваш сердечно», «Весь ваш». Или: «С большой симпатией», «мои искренние, преданные дружеские чувства», «крепко жму вашу руку, «дружески жму руку», «С чувством жму ваши руки». Филипп Супо часто писал Алексееву на бланке издательства Simon Cra[39], расположенном в престижном 16-м округе Парижа, на площади Шопена, где в это время работал. Здесь, в Кламаре, в тишине и изоляции от бурной столичной жизни и рождались новые алексеевские книжные работы с невероятной, заметим, быстротой, всякий раз поражающие творческим прочтением и художественными находками.

В 1927 году, кроме Жироду, с циклами алексеевских иллюстраций выходят «Аббат из аббатства» Жана Женбаха, художник нарисует обложку к его же книге «Сатана в Париже»; далее – «Записки сумасшедшего» Н. Гоголя, «Мария Шапделен» Л. Эмона, «Путешествие в страну эстетов» Андре Моруа. А также писательские портреты на фронтисписах: офортный – А. Моруа к его очерку «Англичане», подчёркивающий интеллектуальность и респектабельность популярного писателя, и перовой – Пьера Жирара к книге «Сердце женщины» (заметим, в издательстве Simon Cra, где сотрудничал Супо). Алексеев гравирует портрет Уильяма Блейка, мистического поэта-романтика и художника конца ХVIII – начала ХIХ века, склонного к видениям и увлёкшего собой модернистов ХХ. Оттого он так естественен в современном облике (шарф, шляпа, сдвинутая со лба) на гравюре к книге лирики «Песни невинности и песни опыта» в переводе с английского Ф. Супо.

Среди знакомых Алексеева Жан Женбах – единственный поэт, аббат-расстрига. Фигура эпатажная, в духе сюрреалистического времени[40]. Учился в семинарии, завсегдатай парижских артистических кругов, носил сутану. После неудачного романа с актрисой пытался покончить с собой, сблизился с сюрреалистами. В книге «Повседневная жизнь Монпарнаса в великую эпоху. 1905–1930»[41] Жан-Поль Креспель дал Женбаху нелицеприятную характеристику, назвав к тому же «не поэтом». Не потерявший, несмотря на богемный образ жизни, веры в Бога после ухода из монастыря, Женбах поссорился с Бретоном, увлёкшимся коммунистическими идеями, обозвал его «воплощением дьявола», за что и был отлучён от сюрреализма. В «Париже в безумные годы»[42] Женбах закончит жизнь в психиатрической лечебнице. В своей книге «Сатана в Париже» он, по словам Бретона, «пытался примирить любовь церковника с любовью мирянина», она «полна юмора и шизофренического бреда». Не без иронии Алексеев поместил на её обложке две беззастенчиво сидящие фигуры – чёрную в сутане и женскую с вытянутыми ножками на коленях этого псевдоаббата.

Они познакомились в 1925 году. А в феврале 1927-го выходит книга «L’abbe de l’abbaye. Poèmes surnaturalistes» Жана Женбаха. Её выпустило в свет издательство La Tour d’ivoire (в русском переводе название книги – «Аббат из аббатства. Сверхъестественные стихотворения»).

В заметках, где художник называет себя Альфеони, он вспоминал: Альфеони «примкнул к группе сюрреалистов и делал гравюры на дереве, которые аббат Дефроке (расстрига) иллюстрировал своими стихами»[43]. Нет сомнений: под Дефроке он подразумевал Женбаха.

Сверхъестественный абсурд начинается уже на обложке: фигура Женбаха в чёрных коротких брюках, из-под которых торчат тощие голые ноги в шлёпанцах, пустые рукава запахивают на груди чёрную куртку, справа на которой белеет то ли маленькое сердце, то ли одинокий цветок. Очки на лице проступают сквозь широкополую шляпу или на шляпе – очки? А дальше – двойной мужской портрет на резком контрасте: чёрным в негативе и белым, в позитиве.

Перед нами книга-эксперимент, книга-игра. Художник – творец собственных образов. Он чувствовал себя свободным, наполняя возникающие импровизационные образы сновидениями с их бессвязностью, рождёнными подсознанием загадками, мистическими ребусами, не забывая, кому они предназначены. Он предлагал поэту пространство, полное зашифрованных символов. Двадцатипятилетний художник фантазировал в освоенной им ксилографии чёткими ритмами глубокого холодного чёрного и резко-белого на тему сознания творческого человека. 16 гравюр – полуабстрактные и абстрактные композиции. Глядя на них, становишься соучастником ассоциативной игры. Образы Алексеева музыкальны, ритмически организованы разнообразными линиями и пятнами. Его «сверхъестественные» картинки, ничего не утверждая, задавали тему, давая свободу выбора Женбаху для его поэтических импровизаций. На них он и отозвался «сверхъестественными» опусами.

Сюрреалистические фигуры не всегда вырисовываются сразу, «спрятанные» в чёрном. Вот негр с банджо, где заметны ослепительно белые пятна – инструмента, глаз, манишки. Пальцы, окружившие музыканта, как «соцветия», на чёрном трепещут белыми световыми брызгами. (С игрой – драматической, трагической, лирической, таинственной – женских и мужских рук художник не расстанется на протяжении всего творчества.) Готическим шрифтом он приводит на латыни слова древнего гимна: «Да уйдут прочь сны и видения ночи»[44]. Женбах назовёт стихотворение «Джазово-флейтовый псалом», услышав в композиции музыкальную тему: «Вечером в Средние века женщина в бабушах-синичках[45] поёт в Чёрном Лесу; светлячки монастыря, взятого на аркан псалмов, дают вечеринку с танцами под елями, лампадки-скоморохи с сотней колоколенок, звенящих аминь!»[46]

Всё неверно и условно в другом рисунке-ребусе: в ночном мире-сне кто-то увидит ночное небо или чернеющую воду, слившиеся воедино. На чёрном два белых силуэта: в центре грустно опустившая голову женщина, а вдали от неё коленопреклонённый монах, чьё лицо спрятано капюшоном: может, он молится за всех нас, держа в руке молитвослов? Абрис пустой лодки повторяет неф готического собора. К традиционному христианскому образу храма, спасительного корабля в житейском море, вероятно, обращается художник. Все они – женщина, монах, лодка-неф – находятся в непреодолимом одиночестве: едва заметные белые линии дробят чёрное пространство.

Ритмически расположенные круглые белые пятна то как луна, то как фонари. Алексеев настолько увлечён этой игрой, что для сохранения звучащего ритма в число белых пятен включает женскую головку, а одно из них «прячет» в округлой монашеской фигуре, чтобы получилось их восемь. Белые полоски-ступеньки фантастической лестницы напоминают китайский иероглиф, обозначающий слово «луна» (Алексеев пытался изучать восточные языки). Кто-то увидит в лестнице образ-символ условной дороги-жизни, а женскую фигуру то ли поднимающуюся, то ли спускающуюся. Художник не даёт прямого ответа ни на один из вопросов.

Женбах выбирает тему «Женщина» и предлагает сюрреалистический набор полуслучайных образов, прихотливо нанизывая их друг на друга: «Монах нежно поёт молитвы Ave Maria горлиц, исчезнувших в военных колониальных тюрьмах, чтобы забыть улыбку американки воздушных линий "Латекоэр" женщина-вампир!»

Можно только предполагать: воспоминания о многомесячных морских плаваньях возвращаются к молодому художнику, недавнему матросу. В одной из композиций даваемый тонким двойным контуром юнга беспечно спускается по верёвочной лестнице на фоне волнистой морской ряби: чёрное пространство испещрено тончайшими разнообразными штрихами. Рядом условный круг, в нём – отражение луны и таинственный абрис рыбы.

Эти волнистые ряби, подвижная фигура морячка, его танцующие движения, отставленная женская ножка в предыдущем изображении, пульсирующие декоративные линии и многое другое – начало поиска художником «движущейся гравюры», что найдёт через несколько лет воплощение в его гениальном открытии новой киноанимации. Здесь мы видим зачатки поиска, навеянные авангардными фильмами, созревание алексеевской эстетики. Догадывался ли он сам, что в создаваемых им структурах уже рождалось движение его анимационного кино с помощью игольчатого экрана?

Женбах фантазировал на тему «Юнги из Гоморры» в свободной ассоциативной манере, озорно досочиняя алексеевскую композицию: «Юнга на фор-стеньге // бывший жиголо мюзик-холла // кличет в ореоле луны: // где мой ялик? // это юнга-насильник // щёголь – обезьянка-капуцин с глазами девственницы // и телом пажа // со своими ногами лани спускающийся по канатам // Полночь, // на грот-мачте монах собирается петь псалмы к Заутрене // корабль со всей пышностью идёт вперёд, // движимый винтом». Художник не забывает: его соавтор – бывший аббат, пишущий стихи. В композициях находим то иконописный образ, то монаха, то абрис монастырей. Вот тонкой белой линией обведён даваемый чёрным на чёрном силуэт босоного монаха с белым листом в руке. Какого он вероисповедания? Белые прямоугольные и овальные плоскости скрывают наполовину эту полупрозрачную фигуру. В центре одного из таких загадочных прямоугольников – таинственный чёрный круг. Он даёт импульс к рождению у непредсказуемого фантазёра Женбаха стихотворения «Нора капуцина», где переплетены неожиданные ассоциации – рекламы турагентства, организующего паломничества по святым местам, гостиницы с тем же названием, всяческих врачебных чудес: «…лечение чудотворной водой // организация паломничества // Туристическим клубом Франции // вот анонимная аннотация // человека, страдающего икотой, // вступившего в клуб инкогнито».

Алексеев продолжает сочинять: мелкие белые пульсирующие пятна на чёрном – это и морская рябь (у Женбаха будет северный ветер), и вибрирующее пространство вселенной. В непроглядной ночной тьме чуть заметен силуэт монастыря, а два странных белых круга-шара в центре композиции напоминают фары и кажутся тревожными. У Женбаха возникает «экспресс смерти». Среди чёрного пространства (может быть, ночного моря?) он разглядел условные очертания самого крупного в Мраморном море острова Мармара, давшего название популярным в то время во Франции сигарам. В стихотворении «Призрак аббатства» он упоминает, по контрасту с названием, не одобряемую святыми отцами страсть к курению: «смоковницы у моря колышутся под северным ветром в тот момент, когда я приканчиваю сигары Мармара».

Морская тема продолжается ещё в одной композиции: почти весь лист занимает условный абрис гигантской раковины, нанесённой изящной линией. Внутри раковины белеет силуэт аббатства с острым готическим шпилем и выступом серой скалы, даваемым зернистыми точками. Кто был в Нормандии, узнаёт величественный силуэт аббатства Сен-Мишель. Женбах откликается стихотворением «Загадка раковины»: «Ты слышишь нежно переливающуюся мелодию водостока? // бард срывает гроздья звуков арфы // на старой гранитной скале // горы Святого Михаила в Периль-де-ла-Мер // в погребальном звоне слышны "аллилуйя" – // звучит отходная // это грустная народная песня раковины, // подумай над загадкой раковины // подумай над загадкой раковины, // где слышен отчаянный призыв // с горы Святого Михаила».

Изысканным белым кружевом смотрится другая ксилография, пока не разглядишь в стремительных белых штрихах среди подвижного мельтешения очертания подводных чудовищ, морских звёзд и осьминогов, травинок, раковинок, островерхих колючих водорослей и осколков кораллов. Женбах очередную фантазию на тему алексеевской полуабстракции называет «Тина»: «Его нет // он не имеет мышц и костей // и ни разу не смогли обнаружить его отпечатки пальцев, // но не раз леденящими вечерами // его ирреальный призрак блуждает в крытой галерее, где прогуливаются монахи // он поднимается, как тень, // по кружевной лестнице // горы Святого Михаила // мозаика инея, // головокружения в тумане, где теряются, исчезают // его ноги мерцают, // похожие на пламя // кинкета[47]».

Мистические ощущения Алексеева ярко отразились в другой абстрактной композиции, создавая которую художник пользовался музыкально повторяющимися, «движущимися» штрихами. О чём думал Александр, создавая эту работу? Вспоминал ли он таинственные горы, увиденные им во время плавания юнгой? Или своё увлечение Рерихом? Что за странный абрис, таинственно напоминающий гигантский профиль, тает в пространстве меж небесных огненных зигзагов? Белёсые, нервно вспыхивающие зигзаги вибрируют на чёрном.

Женбах сочиняет «Осанну Иегова», опредмечивая изображение: «Ты вызываешь дрожь вечером // у старушек, ворошащих золу в очаге, // бормоча "Отче наш", // и собирающихся быть с мёртвыми // в день Всех Святых в ноябре, // когда на дворе изморозь // Я помчусь во весь опор верхом на серне // петь Осанну на вершинах Гималаев // и в преклонении буду кадить // Моисей в экстазе на горе Синай // Осанна Иегова!!!».

В другой, наиболее ясной, но лишь на первый взгляд, композиции узнаём строгий лик Девы Марии в белом покрове и чёрном плаще-мафории, пластически окутывающем фигуру, переходя цветом в её сложенные в молитве ладони, не забирающие с собой эти бело-огненные контуры. Черты лица, рождаемые белыми округлыми пятнами, как и глаза, словно святящиеся, широкий белый нимб. Остальное оглушительно чёрное. Образ может напомнить почитаемую в Польше Ченстоховскую икону Божией Матери, за тёмный лик прозванную «Чёрной Мадонной».

Между сложенными в молитве ладонями необычной Девы Марии трепещет белое пламя, рифмуясь с окружающими образ напряжёнными колючими линиями-зигзагами, наполненными энергией, будто охваченными пламенем, соединяясь с решением предыдущей, столь же мистически религиозной композицией. Здесь они уходят ввысь, за пространство листа. Что это – символическое изображение силы и энергии таинственного образа? И снова Алексеев напоминает о неустанных подсознательных поисках движения в статичной по своей природе графике.

Женбах, вынося в название стихотворения первую строчку молитвы «Радуйся, Царица Небесная», вновь погружается в видения: «Муэдзин на минарете молчит… // … стебельки ландышей вздрогнули // это – процессия чашечек колокольчиков, // машущих белыми юбками невест // звенящий шелест стихаря, // призывающий к богородичной молитве в честь Благовещенья…».

В своём предисловии[48] Женбах исповедуется: «После нескольких лет распутства и безумств, в течение которых я мыкал горе на бульварах Парижа, я смог, в конце концов, найти прибежище под покровом Божией Матери, явившейся в гравюре на дереве моего друга гравёра и открывшей мне вещи, о которых не ведает даже Папский нунций. Я должен заявить, что однако никогда не согласился бы откровенно рассказать своим близоруким современникам обо всей этой подспудной драме, которую я ревностно прятал за фасадом непринуждённой жизни, если бы не встретил человека, пришедшего из русских степей, светящийся взгляд которого отражает сверхчувственный мир. Этот человек, привыкший к сверхъестественным мечтаниям, тотчас угадал моё мучение и захотел её на него откликнуться.

Именно в этом состоянии сверхъестественной мечтательности были созданы эти стихи и гравюры. Находящиеся в одной комнате, убежавшие от реального мира, мы работали, мой друг Алексеев и я, не зная, к чему мы, в конце концов, придём. Он, со своей деревянной доской, и я, со своим листком бумаги, производили впечатление не придающих стихотворению форму или его иллюстрирующих, но живущих чудесной авантюрой, обязывающей наши руки оживлять дерево и бумагу совершенно простыми средствами и с величайшим послушанием под ветром безумия и дуновением творческого духа». Жан Женбах пометил своё предисловие двумя числами и двумя городами, где и когда совершалось это таинство творчества: «Кламар, 25 июля 1926 года. Пломбьер, 4 октября 1926 года».

Подписывая художнику вышедшую книгу, поэт воодушевлённо возвращался к их игровому дуэту: «Алексееву, чьё имя пробудило во мне множество образов, которые я не могу выразить, и успокаивающих воспоминаний. Со всей сердечностью, Жан Женбах, Париж, сего 7 марта. 1927»[49].

Алексеев вскоре отойдёт от сюрреализма, но элементы сюрреалистической поэтики станут органической составляющей индивидуального стиля художника, помогая ему создавать оригинальный графический комментарий к великим произведениям Достоевского, Льва Толстого, Пастернака. «Альфеони полагал, что сюрреализм – вещь удобная, так как плохую гравюру могли посчитать за "оригинальную": "Не понимаете – тем хуже для вас". Но заслуга сюрреализма в том, что он научил его непосредственности». Несмотря на такое ироничное заявление, вдохновенные выдумки Алексеева не обошлись, как мы видели, без «автоматического письма» друзей-сюрреалистов и работы подсознания. В рисунках находишь отражение его внутренней жизни.

Главной работой 1927 года, принёсшей ему окончательное признание, станут «Записки сумасшедшего» Н. Гоголя. До той поры была новейшая французская литература, где он пробовал себя в разных техниках и жанрах и становился французом, подчас с русским, мягким лирическим оттенком.

«Записки сумасшедшего» заказал Жак Шифрин для элитарной «книги художника». Такой же недавний эмигрант из России, получив в Женеве юридическое образование, он приехал в Париж и основал в 1923 году своё издательство Les editions de la pleadе. «Плеяда» напоминала о звёздном сообществе. В гомеровской «Одиссее» путешествующий герой, радостно поднявший парус, очи свои «не сводил он с Плеяд», этих ярких путеводных звёзд. Шифрин начал с издания французской классики, так называемых «карманных» книг в мягких обложках, ставших едва ли не самыми любимыми у читающей французской публики, недаром серия существует и поныне. Но, познакомившись с блистательными изданиями «livre d’artiste», он вместе с соратником, русским эмигрантом Борисом Шлёцером, литератором и музыкальным критиком, принимается за переводы русской классики, чтобы публиковать её с иллюстрациями русских мастеров книжной графики. И ему вполне удаётся издание библиофильских раритетов с учётом всех требований. А это – оригинальная печатная графика, выполненная самими художниками в технике офорта, акватинты или ксилографии; определённый тип и формат издания; элитный тираж – несколько сотен, а то и несколько десятков экземпляров; бумага специальных сортов, разная для разных частей тиража; несброшюрованные, как правило, листы, помещённые в футляр или папку[50].

В 1923 году Шифрин издаёт «Пиковую даму» А. Пушкина с иллюстрациями Василия Шухаева, с его же работами в 1925-м – пушкинского «Бориса Годунова». Требовательный знаток книжного искусства П. Эттингер, высоко оценивая мастерство художника, заметит как недостаток: «…расхолаживающе действует то, что эти художественные реминисценции полностью не облечены в личный убедительный стиль». Что никак нельзя было сказать о работах молодого Алексеева, поразившего Шифрина оригинальностью и свободой интерпретации. Он и предлагает ему «Записки сумасшедшего», которые недавно перевёл на французский в соавторстве с Б. Шлёцером.

Работая в театре, пусть и недолго, Алексеев увлечённо наблюдал за сценической интерпретацией авангардными режиссёрами той или иной пьесы. Он понял для себя: его путь – освещать текст собственным взглядом. «И чем неожиданнее этот взгляд, чем ярче он выражает личность художника, тем важнее его значение», – как утверждал ещё в самом конце ХIХ века великий новатор Сергей Дягилев. «Этой тенденции предстояло определять направление развития русской книжной графики в ХХ веке вообще», – пишет историк искусства книги Ю. Герчук в статье, посвящённой отечественным иллюстраторам и интерпретаторам Гоголя. Александр Алексеев был знаком не только с выдающимися авангардными книжными работами русских художников-эмигрантов – Н. Гончаровой, М. Шагала. В 1925 году на Международной выставке декоративного искусства в Париже представлены такие значительные советские мастера книжной графики, как В. Фаворский, А. Кравченко, В. Лебедев, Д. Митрохин, Н. Купреянов, А. Родченко, Н. Альтман, С. Чехонин. Работы этих русских художников, отмеченных медалями и дипломами, подтверждали значимость искусства книжной иллюстрации в современной европейской культуре. Известно: Алексеева заинтересовали гравюры В. Фаворского, рисунки В. Лебедева и Тырсы.

Ныне, когда пересматриваются взгляды на связи искусства Запада и советской России, Евгений Штейнер обращает наше внимание: «я считаю российский художественный авангард – в целом наиболее значительным и интересным в художественном отношении явлением культурной жизни 1920-х – начала 1930-х годов. Оценки новизны, творческой силы, глубины формальной выразительности, сделанные лучшими западными и советскими исследователями и критиками, по-своему, безусловно, справедливы. В истории искусства ХХ века работы авангардных советских художников первых лет существования нового режима занимают по праву одно из виднейших мест». Дмитрий Фомин в монументальном труде «Искусство книги в контексте культуры 1920–х годов» отмечал: «Культурное пространство тех лет, в известном смысле, действительно было единым в государствах с совершенно разным жизненным укладом и политическим строем: в сфере искусства (в том числе такой специфической области, как оформление книги) наблюдались процессы удивительно сходные, творческая мысль не признавала никаких границ, стратегия авангарда вырабатывалась совместными усилиями советских и западноевропейских художников и теоретиков».

Алексеева влекло мистическое, бессознательное, острота пластического выражения. Для этого требовалась соответствующая литература, «Записки сумасшедшего» стали именно таким текстом. Теперь это снова Гоголь, близкий и загадочный. Сюрреалистическая чертовщина, «петербургская сумасшедшинка», как назвал эту оригинальную черту графики Алексеева Михаил Шемякин, пришлась как нельзя кстати иллюстративному циклу к «Запискам сумасшедшего», ставшему более масштабным по осмыслению и богатым находками, чем тот же мистический Женбах. Для осуществления продуманного замысла он выбирает офорт с акватинтой[51], который станет его любимой техникой. «Подайте мне читателя с творческим воображением – эта повесть для него», – писал В. Набоков о «Шинели», то же можно сказать и о «Записках сумасшедшего».

Начало. Поприщин поздним утром на постели в ночном белье, спросонья широко зевая и лениво почёсывая затылок, с газетой в руке[52]. У Гоголя: «Признаться, я совсем не пошёл бы в департамент, зная заранее, какую кислую мину сделает наш начальник отделения. Он уже давно мне говорит: "Что это у тебя, братец, всегда в голове ералаш такой"?» Поприщин Алексеева – линялая фигура, дрожащий абрис, неровные белёсые пятна на белье: во всём неустойчивость и нервозность. Ералаш в мыслях – хаос в тесной комнате, погружённой в полутьму. Беспорядочно сгрудились у самой постели раскрытый зонт, чернильница с торчащим из неё гусиным пером. Небрежно откинутое, смятое одеяло, спустившееся до полу. Блестящие в темноте пуговицы на чиновничьем мундире, висящем над кроватью. Вещи, говорящие о дисгармонии в сознании героя.

Первое проявление душевной болезни: ему слышится разговор двух собачек, Фидели и Меджи: «Признаюсь, с недавнего времени я иногда начинаю слышать и видеть такие вещи, которых никто ещё не видывал и не слыхивал». Беленькие собачки на переднем плане на чёрно-белых прямоугольниках, обнюхивающие друг друга. Пластичные миниатюрные силуэты перед высокими колёсами элегантной коляски, Поприщин – чуть заметной тёмной тенью, притаившейся под большим зонтом на запятках коляски в ожидании потаённой любви. Пространство ритмически кадрируется: фрагмент дома, фрагмент коляски, фрагмент деревьев с беспокойно спутанными оголёнными ветвями. Овальные колёса рифмуются с овальной формой коляски и овалом зонта, овальными ветвями деревьев. Музыкально чередуются светлые и тёмные квадраты окон дома и окна коляски с декоративными прямоугольниками в нижней части композиции. Проникаясь странноватой игрой теней, ощущаешь печальную лирическую мелодию. Кажется, слышны звуки любви, неразделённой любви. Сцена решена в стиле ар-деко. Иллюстрация пронизана недосказанностью, завораживающей тайной, она помещена на обложку солидного каталога «Книжная графика Александра Алексеева из собрания Бориса Фридмана».

Ещё В. Белинский находил в повести «бездну поэзии», «бездну философии», «психическую историю болезни, изложенную в поэтической форме, удивительную по своей истине и глубокости». Гоголь, по мнению Игоря Золотусского, передал звук «струны в тумане» – голос музыки, прорывающейся сквозь стены сумасшедшего дома». Повесть вначале названа Гоголем «Записки сумасшедшего музыканта». Долгие годы занимавшийся творчеством писателя критик так прокомментировал её лейтмотив: «Музыка – это душа, а душа есть у всех. Музыка – это свобода, иерархия – рабство. Музыка – это нежность, иерархия – вражда. Музыка – спасение, иерархия – гибель». Недаром очаровательным адажио предстаёт переписка собачек. В драматическом гоголевском сюжете такой сцены нет, но она замечательно услышана Алексеевым в гоголевско-поприщинской выдумке: «Милая Фидель», «Ma che1re Фидель», «Прощай, ma che1re» Как передать словами всю прелесть неожиданной сцены, да и возможно ли это? Надо видеть, надо уметь разглядеть. Обе корреспондентки на вытянутых лапках стоят напротив друг друга в почти одинаковых креслах – каждая в своём тёплом, бело-чёрном пространстве с по-разному плывущими мягкими светлыми пятнами, оно как отзыв на облик самих героинь. Одна создана пушистым штрихом, – поднятые ушки, поднятый пышный хвост, рифмующийся с столь же пушистым гусиным пером. Меджи пишет им Фидель на длинном свитке. Удлинённый силуэт гладкошёрстной Фидель рождён изящным контуром, ушки опущены, им ритмически вторит тонкий хвостик, лежащий аккуратным полукругом, как и опущенный лорнет в одной из лапок. Только мордочки у обеих остроносенькие, «лисьи». Разве можно пропустить и такую деталь – ритмическое соответствие контуров кресел абрису породистых корреспонденток. И не заметить, что таким же белым, преувеличенно большим пером делает свои записки Поприщин.

В том же изысканном ар-деко, что и эпизод с коляской, выдерживаются художником две сцены с Софи. Это взгляд на неё сумасшедшего влюблённого. В спальне, куда в мечтах заглянул Поприщин, она полуодета, с обнажённой грудью, в пикантный момент утреннего туалета, не без эротического флёра. Наделена романтической воздушностью и при их встрече в отцовском кабинете. Изящно-печальной предстаёт на выдуманном влюблённым портрете в окружении мнящихся многочисленных собачек, обозначенных лёгким контуром. А он – одинокая фигура под большим зонтом, чёрное пятно, отбрасывающее длинную тень по контрасту с празднично освещёнными окнами. Музыка прихотливо рифмующихся пятен: яркие конусообразные фонари, окна с занавесками чуть размытым преображённым отражением в лужах. В опрокинутом пространстве застыла его фигура в напрасном ожидании счастья. Ритмически чередующиеся белые и чёрные пятна, тончайшая серебристость их оттенков, достигнутая акватинтой, складываются в своеобразную мелодию дождливого петербургского вечера, пронизанного несбывшимися надеждами. «Сизый туман стелется под ногами, струна звенит в тумане», – записывает герой «Записок сумасшедшего» на последней странице дневника. Эта «струна в тумане» слышна в пластических ритмах акватинт Алексеева.

При реальной встрече с Софи в кабинете её отца терпящий полное любовное поражение Поприщин распластывается на скользком паркете. Ритмы белого и чёрного нервны, напряжены. Опущенная вниз белеющая ладонь руки, ищущей упавший платок барышни, продолжается болезненно вытянутым, таким же резко белеющим затылком несчастного героя с жёстко торчащим вокруг шеи белым воротником, и на той же диагональной линии вскинутой резко вверх правой ладонью, завершаясь хороводом свечей на люстре под самым потолком. Перо за ухом, неестественно растопыренные руки и ноги, превращающие его в уродливого, тощего насекомого. Между девицей и растерявшимся Поприщиным непреодолимым препятствием нелепо застрял опрокинутый тёмный стул. Картина обрамлена раскрытым театральным занавесом. Другим выразительным резко-чёрным силуэтом с развевающимися фалдами чиновничьего фрака он взлетает[53] аж до пятого этажа петербургского дома, протягивая руки к той, что не ждёт его за окнами, прячущимися за дымно-серебристыми пятнами сновидческого ирреального пространства – художник продолжает свои эксперименты с акватинтой, в которой скоро признает «свою» технику. Знакомая нам Фидель тут же, тоже взлетающая к подруге, не отставая от Поприщина. А по обломкам лестницы спускается с небес тень поклонника возлюбленной героя, удачливого камер-юнкера, напоминающего сановного безумца с трепещущей за спиной косичкой парика – императора Павла Первого; абсурдная фантасмагория («чёрт знает что такое», по выражению Поприщина). Разыгрывается не только воображение гоголевского героя, но и фантазия увлечённого мистическим сюжетом иллюстратора; наверное, даже Гоголь такого не напридумал бы, хотя Набоков и считал, что «абсурд был любимой музой Гоголя». Такова природа творческого дара нашего художника. Подобным даром обладал, как известно, Марк Шагал. Позднее в письме, датированном 1960 годом, Алексеев выразит «глубокое уважение» Шагалу, который «оказал на меня заметное влияние в начале моей творческой карьеры иллюстратора»[54]. Его увлекали и парящие шагаловские фигуры, и воздушная, нереальная, меланхоличная атмосфера в гравюрах. С чем мы только что познакомились и с чем ещё встретимся в заключительной работе цикла.

О нарастающей душевной болезни Поприщина свидетельствует каждая последующая иллюстрация. Он не хочет быть титулярным советником или даже статским, только генералом или королём. Тогда-то и появляются в дневнике фантастические даты: «год 2000 апреля 43 числа». И далее: «В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я». Алексеев материализует этот бред: лицо с искажёнными от болезни чертами, над голой белеющей головой расположились венком а-ля наполеоновская треуголка, эполеты и даже маленькая корона, на груди – орден.

«Числа не помню. Месяца тоже не было». Он – крупно, значительно и гротесково-карнавально в скроенном им из фрака и рубашки, в чём-то несуразно-футуристическом. В позе, во взмахе правой руки с портновскими ножницами, в движении левой ощутима царственная интонация, с которой он объявляет о себе-короле перепуганной Мавре с обращённой в его сторону метлой. В сцене, пожалуй, здесь единственной, блещет алексеевская печальная ирония.

Кульминация – гоголевский безумец на фронтисписе книги как главная тема повествования: голый удлинённый череп, блуждающая улыбка, мёртвый взгляд, всё слабым контуром. Перед ним, возомнившим себя Фердинандом VIII, – единственная реальность: чернильница с воткнутым в неё белым гусиным пером и торчащие рядом перья, их он починяет директору департамента. За спиной условный петербургский пейзаж с адмиралтейским шпилем. Странноватый белый свет льётся из окна за спиной Поприщина, тем не менее он ирреально выбеливает его лицо, скрещённые по-наполеоновски руки и фигуру, превращая её в фантом. Оригинальное решение своеобразно перекликается с творческой манерой Гоголя, которую подметил литературовед В.В. Гиппиус, что говорит о великой способности Алексеева улавливать скрытое: «нет прямо фантастической фабулы, но лирико-импрессионистическая манера освещает все самые обыденные фигуры фантастическим светом и неизбежно приводит к выводу: всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется».

«Мартобря 86 числа», – помечает в дневнике Поприщин: «Я для шутки пошёл в департамент <…> Я глядел на всю канцелярскую сволочь и думал: "Что, если бы вы знали, кто между вами сидит <…>" Передо мной положили какие-то бумаги <…> но я и пальцем не притронулся <…> А я на самом главном месте, где подписывается директор департамента, черкнул: "Фердинанд VIII". Нужно было видеть, какое благоговейное молчание воцарилось; но я кивнул только рукою, сказав: "Не нужно никаких знаков подданичества!" – и вышел». На иллюстрации – тот самый фантом, развёрнутый в три четверти. Та же гротесково вытянутая фигура с анормальным лицом, уродливо выпяченным подбородком – и властитель ритмически размножившихся смиренных фантомов, повторяющимся жестом указующих на пустые белые листы; королевская подпись латиницей – перед ними. Кончились романтические любовные иллюзии, начались болезненные ритмы атональной музыки. В погасшем сознании больше нет любви. Лица идиотов за решётками окон сумасшедшего дома, нарисованные неумелой дрожащей рукой на бумаге с разорванными краями, лежащей на листе с таким же рваным обрезом. Разорванность краёв почти каждой иллюстрации воспринимается как признак душевного смятения. Когда-то, будучи кадетом, Александр Александрович пережил потрясение, увидев в состоянии безумия своего товарища, жестоко избитого старшими кадетами за неповиновение. Это было страшно.

«Боже! Что они делают со мной! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня! Что сделал я им? За что они меня? Что хотят они от меня, бедного? Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и всё кружится передо мною. Спасите меня! Возьмите меня!». Кто писал всё это, кто так страдал? Этот душераздирающий крик воплощается Алексеевым в один из кругов земного ада – кипит, пузырится виртуальное безумие, втягивает в образовавшуюся воронку почерневшие, уродливо вытянутые руки и ноги; экспрессионистски судорожные человеческие тела мелькают в пугающем бурлящем месиве. Поистине: «Не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и сума!»

Финальные картины – не катарсис, его нет у молодого Гоголя, да и не могло тогда быть. «Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней!.. взвейтеся, кони, и несите меня с этого света!» Чья душа кричит? Кто произносит эти поэтически одухотворённые и страшные слова?! На акватинте – стремительно несущаяся апокалипсическая тройка, пасти коней раскрыты в предостерегающем ржанье. Вязкий белёсый туман, берёзовая роща, да узкий лунный серпик, да крохотная звезда, светящаяся белым на мрачном ночном небе. В 1950-х годах Анатолий Зверев, тоже переживавший мистические прозрения, в рисунках к «Запискам сумасшедшего» (изданных в 2018 году Музеем АЗ), наделил героя чертами великого Гоголя, фантазируя в своих «безумных» линейных ритмах. И приписал от себя категорическое: «Все художники – сумасшедшие, но не надо из этого делать культ!».

Гигантская чёрная птица-ворон – символ смерти – закрывает собой полнеба, с открытым клювом неумолимо приближаясь к безнадёжно покачнувшейся белёсой голове Поприщина (повёрнутого к нам спиной, что усиливает впечатление) – в изнеможении, на коленях прощающегося с мерещившимся ему миром. В недостижимой дали «виднеют русские избы» с горящими окошками, под той самой луной, «необыкновенную нежность и необыкновенную непрочность» которой так остро ощущал безумный коллежский асессор. «Матушка… посмотри, как мучат они его! Прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своём больном дитятке!». Последнее, что вспыхнуло в угасающем сознании Поприщина, – алжирский бей, у которого «под носом шишка». Бей, чей взгляд словно провожает уходящего навсегда. Владимир Набоков, чутко ощущавший «мистический гоголевский хаос», заметил: «По прочтении Гоголя глаза могут гоголизироваться, и человеку порой удаётся видеть обрывки его мира в самых неожиданных местах». Это же и произошло с Алексеевым. Русский художник-эмигрант создал свой Реквием. Двадцатисемилетним, он, экспериментируя с техниками гравировки, достиг вершины творчества и потом всю жизнь стремился к поиску нового, избегая повторов.

«Записки сумасшедшего» вышли 10 июля библиофильским изданием. Тираж всего 266 экземпляров, мягкая обложка из белой бумаги. Графическая техника двадцати одной иллюстрации – офорт, акватинта; бумага с водяными знаками, необрезанная.

За два месяца до первого выхода книги в Париже, в мае 1927 года работы Алексеева к «Запискам сумасшедшего» были представлены на выставке – на бульваре Распай, в доме 135, организованной Шифриным, собравшим в одном зале художников своего издательства «Плеяда». Рядом можно было увидеть работы А. Бенуа – к «Страданиям молодого Вертера» Моруа, Шухаева – к «Пиковой даме» и «Борису Годунову». Об этом написал Константин Сомов в своём дневнике, побывав на открытии выставки 27 мая.

Анализируя новинки книжного рынка, на эту работу Алексеева сразу обратил внимание Александр Бенуа, живо откликнувшийся: «Сказать, сколько здесь вкусных книжек. Среди них один русский, Алексеев, изумительно иллюстрировавший "Записки сумасшедшего"». Восхищённую оценку этому циклу художника дал Павел Эттингер: «Перед нами своеобразный художественный темперамент, индивидуально и по-новому сумевший подойти к бредовому элементу гениального гоголевского рассказа». В том же году «Записки сумасшедшего» с девятью иллюстрациями Алексеева выйдут в Лондоне, в переводе на английский Дм. Мирского тиражом 280 экземпляров. Через два года повесть вновь появится в «Плеяде» вместе с гоголевским «Портретом» в серии Les Auteurs Cllassiques Russes («Русская классика») с тремя рисунками и тремя концовками в тексте, исполненными уже в другой технике, предположительно литографии. Тираж издания офсетной печатью – 1600 экземпляров.

…Если на предваряющем повествование развороте Алексеев изобразит на сгибе некую амбивалентную чёрно-белую фигуру, некий условный знак раздвоения личности, то герою «Портрета» вынесет жёсткий приговор за предательство таланта во имя житейских благ. Что там насекомообразный Поприщин! Пострашнее существо голое, искривлённое, в невозможном ракурсе, диагонально заполняющее страницу; в края упираются омерзительные руки-лапы, такие же ноги, взвивающийся хвост и – не человеческая голова, а дьявольская, с рогами, длиннющим змеиным языком! Решение пуантилистское и изощрённое.

А в то время художника уже ждала другая работа, принёсшая ему часы отдохновения и грустных воспоминаний. Ею стали литографии к роману «Мария Шапделен» Луи Эмона[55], заказанные парижским издательством Polygone[56]. Книга вышла 1 октября. Повествование о жизни первых французских поселенцев в Квебеке, франкоязычной части Канады. Их повседневная жизнь трудна, но в ней немало своих радостей, красоты и глубокого смысла. Судьба девушки Марии полна драматических эпизодов. И художник из мистика-сюрреалиста преображается в романтика.

Каждая глава начинается с рисованной буквицы в рамке с миниатюрой, продолжающей сюжет иллюстрации-заставки: это могут быть крохотные фигурки людей, или натюрморт – кувшин и хлеб, или фрагмент лесного пейзажа. На обложке и фронтисписе – героиня в молении. На обложке – она на коленях, смиренно склонённая, на фронтисписе – её поясной портрет, взывающей ко Всевышнему о спасении любимого. У неё облик и выражение лица матери художника (если судить по единственной сохранившейся фотографии), тоже богобоязненной, тоже Марии, дочери священника.

Проникновенные рисунки (каждый из них бережно переложен калькой) наполнены непосредственным и напряжённым чувством: не знакомый с жизнью франкоязычных канадцев «страны Квебек», Алексеев почувствовал в их патриархальном бытии перекличку с соборностью русских крестьян[57]. Тут почти нет одиноких фигур: и в горе, и в радости они вместе. Художник соблюдает ту достоверность, что почерпнута в реалистическом повествовании Луи Эмона, увлечённого изученной им жизнью переселенцев.

В образах неулыбчивых коренастых мужчин-работяг из семьи Шапделенов, в их пластике – крестьянская основательность. Огрубевшими умелыми руками взмахивая топором, разделываются двое сыновей с огромным пнём. Поношенная рабочая одежда, небрежно сползающие штаны, сабо – на голых ногах. Многотрудная сезонная работа в поле, летний сбор черники, истовая семейная молитва о погибшем в лесу женихе Марии воплощаются художником с тонко разработанной градацией чёрного, мягко переходящего в оттенки серого и белого, создающих тихую мелодию.

В сборе черники, любимом и традиционном для сельчан занятии, своя поэзия. Небольшая поляна словно приподнята над землёй белым светящимся пятном. На нём и женщины – две темнеющие фигурки, и мужчины в светлых рубашках, все в широкополых шляпах, как на празднике. Фигуры почти тают в летнем пейзаже с нежно изогнутыми берёзовыми стволами. Сложная вибрация цветовых оттенков, да и сама изысканность композиции придают всей сцене сонатное звучание, чуть минорное. Канадская заснеженная деревня, весеннее таяние на горной реке – пейзажи ностальгически звучат незабытым воспоминанием о России. Тоновый рисунок может быть построен на соединении простора снежного поля, маленькой деревянной церковки, кромки густого леса вдали и – на переднем плане чёрным – небольших силуэтов жителей «страны Квебек» как части обшей жизни их и природы. Лишь однажды возникнет в иллюстрациях условное изображение современного американского города, куда предлагает Марии переехать один из претендентов на её руку. Здесь иная пластика. Серые глыбы небоскрёбов закрывают небо, крохотные людские фигурки и несущиеся, словно игрушечные, чёрные автомобильчики. Всё-то там, в цивилизованном мире, увиденном глазами напуганной Марии, невсамделишное, равнодушное, искусственное. Лишь через двадцать с лишним лет Алексеев окажется за океаном, но интуиция его не обманула.

Устойчивое, живое тепло исходит от домашних животных и птиц: забавные мычащие коровы, неуклюжие весёлые поросята, важные улыбающиеся гуси, нежные забавные ягнята и косолапые медведи неожиданно появились у художника в цикле этих иллюстраций, словно реминисценция из любимой детской книги. В изображении простых людей, умеющих работать физически, есть близость к стилистике мастеров российской графики того времени – советского художника Владимира Лебедева в первую очередь, на чьи работы Алексеев обратил внимание на Международной выставке 1925 года в Париже. Это лирический цикл иллюстраций. С русским взглядом. Правда, в его стилистике достаточно много личного, напряжённого чувства.

Завершающая год работа художника – небольшая повесть Андре Моруа «Путешествие в страну эстетов»[58] (Voyage au pays des Articoles). Мягкая иллюстрированная обложка. Девять заставок – цветные ксилографии. Четырнадцать иллюстраций Алексеев исполняет в цветной акватинте. Гравюры отпечатаны в мастерской Эдмона Ригаля. Имя печатника указано неслучайно. Ригаль – заметная личность на художественном небосклоне печатной графики, гравёр-мастер. Ровесник Алексеева, получивший специальное образование, он воодушевлённо сотрудничал с начинающим художником и передал ему немало своих знаний, восхищаясь результатами творческого эксперимента «русского гения». «Этот совместный поиск, – напишет Супо, – свидетельствует о том значении, которое Алексеев придавал глубокому пониманию и совершенствованию техники своего искусства». Их дружба длилась всю дальнейшую жизнь[59]. Алексееву близок творческий взгляд Моруа, с которым, судя по всему, он был уже хорошо знаком: «Искусство – это действительность, упорядоченная художником, несущая на себе печать его темперамента, которая проявляется в стиле». Привлекает и сама небольшая, изящно написанная повесть, действие которой разворачивается на экзотическом острове. Это вновь своего рода душевный отдых после тех мучительных мистических откровений, которые ему пришлось воплощать[60]. Моруа, работая в жанре антиутопии, конкретно указывает время действия повести – 1922 год. Франция наводнена русскими эмигрантами. Можно представить, с каким противоречивым чувством читал художник насмешливое замечание французского писателя, вкладывавшего в уста повествователя следующие слова: «Многие бывшие офицеры русского флота, которые работали в Париже шофёрами и капельдинерами, хотели стать матросами на моём судне».

Уставший от цивилизации парижанин Пьер Шамберлан ищет для путешествия какого-нибудь спутника, им становится молодая девушка Анна де Сов, и они пускаются на яхте в плавание через Тихий океан. После шторма попадают на остров Эстетов в изолированное общество; любой художник, здесь поселившийся, получает статус «эстета». Трудолюбивые и оттого богатые туземные «беоты» охотно их содержат. Искусство превращено в религию, художники – в её проповедников. Эстетам запрещена любая работа, кроме творчества, эмоции они изучают в специальном «Психариуме», то есть в «Саду человеческих душ», куда отправляют Пьера и Анну и где их посещают местные писатели-эстеты. Пьер начинает писать стихи. Молодой поэт Снэйк, познакомившись с очаровательной Анной, влюбляется в неё и переживает стресс, впервые получив отказ в ответ на любовные притязания: «он бредит, начиная с прошлой ночи, говоря, что каждый художник – лжец (мистификатор), что один час настоящей любви ценнее, чем все книги мира… короче, он действительно сошёл с ума». Осознавая опасность этого бреда для островитян, эстеты отпускают желающих покинуть праздную жизнь на острове Анну и Пьера, полюбивших друг друга.

Книга начинается бело-голубым открыточным изображением этих молодых людей (в сентиментальном окружении рамки из бело-розовых цветов), стоящих полуобнажёнными на раковине, как боттичеллевская Венера, родившаяся из морской пены. Интонация задана.

«Злобные волны с пенистыми верхушками торопливо неравномерно ударялись о форштевень "Аллена". Затем поднялся ветер, быстро свежевший, и очень низко на горизонте образовалась большая полоса чёрных, как чернила, туч… Тучи нависли так низко и были такими густыми, что, хотя уже рассвело, нельзя было ничего различить на расстоянии тридцати метров. Волны были ужасающей высоты. Наш бушприт был сломан». Картина морской бури, нарисованная рукой писателя, ведущего повествование от лица любителя морских странствий. Алексеев погружается в воспоминания. Всего шесть лет назад снят костюм гардемарина. Его морской пейзаж пропитан дыханием волн. Маленькое парусное судёнышко – чёрным силуэтом – мечущееся между двумя безднами, данными беспокойными светящимися брызгами и высокими лохматыми пенистыми волнами. Таинственна игра оттенков акватинты.

Почти двухлетнее мыканье по экзотическим приморским странам на торговом судне, собственные вылазки во время недолгих стоянок на острова, не тронутые цивилизацией, неожиданным образом отозвались в этой работе. В иллюстрациях появляются сценки, отсутствующие у писателя: Анна со Снэйком среди экзотических деревьев в окружении обезьян в духе наивных полотен Анри Руссо. Снэйк, сидящий за обеденным столом, равнодушно тыкающий вилкой в омара, выделенного цветом, как и вино в бокале, и смотрящий в никуда. Сохранилась неопубликованная акватинта: изображение двух эстетов за столом, полном яств. Один из них пытается наколоть на вилку порхающую бабочку – символ души. Художник, как и писатель, глубоко ощущал извечное противостояние плотского, обывательского, бытового – и духовного, творческого, очерченного хрупкой, тревожной линией. Силуэт худощавого поэта с угловатыми плечами даётся по контрасту с утяжелёнными плотным синим цветом фигур, толпящихся вокруг тупоголовых беотов. И музыкальный образ острова с восхитительной игрой мерцающего света и неожиданных архитектурных форм.

И вновь морской пейзаж как финальное прощание: «Взошла луна и разбудила серебристые облака. Под кормой "Аллена" с нежным шумом плескались мелкие волны». Тот же небольшой корабль крупным чёрным силуэтом, под парусом, упирающимся в небо. И мелкие волны. И фигурки Анны и Пьера, сидящих, обнявшись, на корме. Тревожное небо и очертания навсегда покинутого острова там, вдали. А здесь – поэзия любви. И вот «странное», но вряд ли случайное сближение. Мотив чёрного паруса в открытом море спустя десятилетия возникнет у упомянутого нами Анатолия Зверева, по-своему вспомнившего о маленьком морском этюде Лермонтова, назвав свою живописную композицию «Чернеет парус одинокий».

Роман Моруа вышел из печати 17 ноября. Тираж 365 экземпляров. Это была по счёту пятая книга Алексеева, изданная в первый год его насыщенной профессиональной деятельности. Сменяя ксилографию на офорт, акватинту и литографию, он совершал чудеса. Наступал 1928 год.

1928 год – это новые значительные работы Алексеева: «Сибирские ночи» Жозефа Кесселя (в 1929 году обложка к его же «Дамам Калифорнии»), «Живой Будда» Поля Морана, «Пиковая дама» и «Повести Белкина» Пушкина. Писательские портреты на фронтиспис художнику закажут четыре издательства, в том числе портрет Филиппа Супо к изданию его сказки «Король жизни». Одну иллюстрацию, романтически туманную, к сказке «Спящая красавица» Алексеев исполнит в технике литографии для сборника «Сказки» Шарля Перро; в нём приняли участие ещё 32 иллюстратора, видимо, по числу сказок. Среди них – Юрий Анненков и Франс Мазерель. Для повести «Бегство» Эммануэля Бове – только иллюстрация для фронтисписа, полутоновая, тоже чёрная литография, но одна эта работа заслужит высокую оценку автора: «Александру Алексееву в знак признательности за то, что он так хорошо почувствовал атмосферу этой повести»[61]. Год будет отмечен для него немалым событием – работой над «Братьями Карамазовыми». Она будет закончена в марте 1929-го.

Это особая для художника повесть. В ней речь о Владивостоке, о том самом времени, когда он в этом приморском городе был курсантом морского училища. Трагические зимние месяцы 1919 года. Город наполнен войсками Антанты, по главной улице Светланской, ещё недавно принаряженной, вполне европейского облика, с маркизами на окнах богатых магазинов, разгуливают военные, марширует экспедиционный корпус самых разных стран. Американцы, англичане, французы, чехи, японцы, последние – «истинные хозяева города». Орудуют вооружённые банды семёновцев, скрываются большевики. Можно понять парижанина, французского лётчика, от имени которого ведётся повествование, увидевшего город и даже океан в самых неприглядных красках. «Тихий океан сливается с грозовым небом в одно сплошное серое полотно. Смотришь на него, и трудно представить, что он, такой безжизненный здесь, на другом конце света ласкает берега Гонолулу своими кораллово-золотистыми волнами <…> Город серый, грязный, вытянутый вдоль главной улицы, Светланской. Улица эта узкая, длинная, вся в рытвинах да ухабах <…>. Все здания в городе построены в конце прошлого века. Безликие коробки, похожие на огромные казармы <…> Город практически погибает от нищеты». Это впечатления самого Жозефа Кесселя, служившего во французской эскадрилье и оказавшегося во Владивостоке. Алексеев никогда не смог забыть совсем другое: как он, восемнадцатилетний юноша, отказался стрелять в безоружного старика, хотя и из враждебного лагеря. Бросил винтовку и убежал в слезах.

Рассказчик, пилот Этьен, настроенный романтически, неожиданно для себя влюбился. Он увлёкся русской эмигранткой дворянского происхождения и воспитания Натали, ставшей певичкой в кабаре. Возникающее чувство не сулит ничего хорошего никому из них, чем, собственно, и кончается повествование и что передано Алексеевым в финальной работе. Иллюстраций всего пять – одна драматичнее и напряжённее другой. Акватинта этому способствует. На фоне чернеющей сопки, труб, белеющих заснеженных крыш и мерцающего фонаря, как всегда у Алексеева, музыкальных и ритмически организованных чёрно-белых пятен, – бледные лица героев, полные безнадёжного отчаяния. Ритмы резки, чёрное и белое нарочито контрастно в сцене в ночном ресторане-кабаре, где собираются одни мужчины и где разлита похоть. Удовлетворять её обязаны русские танцовщицы «из бывших». Три из них, кажущиеся обнажёнными, белыми танцующими силуэтами – на сцене. Их движения – какой-то дикарский танец, где жесты сродни примитивным наскальным изображениям, что производит особенно сильное впечатление, когда знаешь суть происходящего, выраженного Кесселем с пониманием роковой неизбежности грядущей трагедии.

Пострашнее другая сцена – мрачно-чёрные мужские фигуры в папахах, заполняющие собой всё пространство листа и выделывающие, как кажется поначалу, ритуальные движения. Но вот замечаешь среди этого зловещего хаоса и воинственно поднятых в зверском азарте рук вскинутую женскую белую руку – это нагайками варварски избивают девушку за её связь с красными. И тогда драматичнее, после всего просмотренного, отзывается в тебе картина, данная во французском издании на фронтисписе. Алексеев представляет город, охваченный, как фантастическим чудовищем, чёрным дымом. Прибегая к акватинте, он достигает здесь, пожалуй, впервые, такой размытости белых пятен, словно покрытых серой вуалью и оттого потерявших яркость. Мощные аккорды чёрного занимают почти всё пространство композиции.

Книга издательства Ernest Flammarion отпечатана в Париже 20 марта тиражом 890 экземпляров. Оттиски гравюр безукоризненно выполнены в мастерской Э. Ригаля.

Судя по эпизодическим замечаниям, Алексеев в то время считал себя сторонником авангарда, или Парижской школы. Так, однажды он выразил недовольство издателю: в печати его рисунок получился «чуждым духу Парижской школы так, как я его понимаю». Тем не менее он не желает, чтобы его ассоциировали с каким-либо течением в искусстве: «Ни в коем случае я не подражаю моим коллегам (хотя противоположное случается). Я никогда не следую за модой, но всегда создаю её». На вопрос о том, считает ли он себя авангардистом, особенно сюрреалистом, художник отвечал весьма решительно: «Как только я слышу слово "школа", всё внутри меня восстаёт. Я всегда думал, что свобода есть моя судьба и что я буду вести свою борьбу как сторонний наблюдатель, а не как последователь или человек, которого кто-то направляет со стороны».

Таков и его следующий цикл – к роману «Живой Будда»[63] Поля Морана[64] для издательства Aus Aldes. Тринадцать иллюстраций, акватинта, в данном случае цветная. Гравюры печатает Э. Ригаль. Тираж – 102 экземпляра.

В философском романе, построенном на противопоставлении восточных и западных ценностей, Моран, судя по всему, убеждённый: «Восток – это подсознание мира», представил злоключения молодого человека Жали, наследного принца из вымышленной Карастры, сбежавшего, против воли отца-короля, в Европу. Безнравственность западной жизни убеждает его в справедливости буддийских догматов. «Жали думает лишь о том, как ему спасти душу этой слишком прекрасной особы – Европы, блистательной и ненавистной, которая припозднилась на балу, не ведая, что больна смертельной болезнью». Вдохновлённый растущим убеждением в правильности буддийского учения, принц повторяет поступок Совершеннейшего – Будды, также ушедшего из дворца отца-короля, и путешествует по миру без денег и пешком с проповедью буддийского учения, вдохновляемый мыслью: «Идеи, как города, шагают с Востока на Запад». Эпилог романа: вернувшийся на родину и коронованный под «священным девятиярусным зонтом» принц, получивший новое, королевское имя, молится со свитой в буддийском храме. «Король Индре III очень похож на Будду <…> Их обнажённые торсы кажутся отлитыми из одного металла». Так Жали становится бодхисаттвой – принявшим решение стать Буддой «ради блага всех существ». Но получится ли? – всё-таки сомневается Моран, начавший писать роман в 1925-м в Бангкоке и закончивший его в 1927 году во французском Ле-Мениле.

Выбор для работы акватинты для Алексеева неслучаен. Испытывая разные техники гравирования, он приходит к выводу: «существует связь между техникой и образом мышления художника. И любой, кто хочет достойно выразить себя и мыслить независимо, должен для этого разрабатывать свою собственную технику»[65]. Центральная тема романа – противостояние Востока и Запада, судя по иллюстрациям, оставила его равнодушным. Он попытался взглянуть на окружающий мир глазами главного героя, с каждым новым эпизодом всё глубже осознающего справедливость буддийских истин. Поэтому дважды – на обложке и на заставке – повторяется ключевая иллюстрация: тёмный чёткий силуэт принца, медитирующего в позе лотоса на фоне урбанистического пейзажа – мрачноватых небоскрёбов и дымящих фабричных труб.

В иллюстрации ясно читается: цивилизация уничтожает природу – на картинке нет ни одного дерева. Даже небо приобрело ядовито-оранжевый цвет. Спокойным округлым формам плеч, головы, колен застывшей в экзотической для европейца позе, развёрнутой к нам спиной фигуры противостоят – на заднем плане – многоэтажные коробки с равнодушно светящимися прямоугольниками пустых окон да испускающие угольно-чёрный дым заводские трубы; с похожим отношением Алексеева к городской цивилизации и стилистическим решением мы встречались в «Марии Шапделен» и «Сибирских огнях». Здесь оно усилено яркими цветовыми пятнами. Задымлённым урбанистическим картинам противопоставлены столь же безлюдные пейзажи ночного леса с озером в центре, где в спокойной синевато-зелёной воде дробятся и отражаются три белобоких лунных диска. Алексеев воссоздаёт царство не тронутой человеческой рукой природы плывущими тёмными пятнами акватинты со сложной градацией от дымчато-чёрного до серебристо-серого. Прихотливый рисунок ветвей могучих деревьев, окружающих озеро, зубчатые вершинки экзотических папоротников и пирамидки колышимых ветром камышей звучат в гравюре как гимн неисчерпаемому многообразию природного мира.

Тема противостояния городской цивилизации и мира природы развивается ещё в одном пейзаже, построенном по принципу киносъёмки с высокого холма: крохотна Эйфелева башня, узковата Сена, расходящаяся на два голубоватых рукава с островом Сите в центре. Париж схематично намечен линиями на дымчатом чёрно-сером фоне. В пейзаже царит гигантское дерево, его чёрный неровный ствол раздваивается: одна ветвь нависает над условным городом и рекой, вторая устремляется в небеса, за пределы листа.

Город обезличивает человека, лишает его индивидуальности – такова центральная мысль художника в другой гравюре, где на грязно-сером фоне в прямоугольниках окон многоэтажных зданий, как всегда замыкающих композицию, застыли, а на серо-чёрном асфальте суетятся, куда-то торопятся нелепые, похожие друг на друга уродливые, выморочно-синеватые людские фигуры, не имеющие лиц, словно плакатные манекены. Цвет впервые играет в алексеевском графическом цикле столь важную смысловую роль. Позднее он сочтёт цвет лишним. В частном письме 1946 года художник сомневается в необходимости в книжной иллюстрации цвета, с его точки зрения, несущего эмоциональную нагрузку, создающего чувственную атмосферу, не обращаясь к интеллекту читателя. Именно цвету с положительной характеристикой его роли уделила внимание искусствовед И.Н. Важинская: «В иллюстрациях к произведению Поля Морана "Живой Будда" цвет придаёт яркую эмоциональную окраску изображаемому событию. На одном листе – дьявол в красном мундире с эполетами, на фоне расколотого циферблата, в окружении пламенеющих кистей рук, словно языков адского пламени. На другом – женщина, распахнувшая лоно в чувственном экстазе, энергия которого передана волнами алого цвета и закинутых за голову рук; в раскалённых желанием сосках и смежённых негой веках под двумя чёрточками вскинутых бровей – сила выразительности минимализма. Изобразительная метафора искушения и расплаты».

Алексеева в то время интересовало другое. Он писал о своих ранних поисках от лица Альфеони: «Из-за необходимости справляться самому с процессами гравирования на дереве он развил вкус к техническим изобретениям. Он направил эту склонность на поиски некоторых интересовавших его эффектов в офортах. Весьма вероятно, что из духа противоречия он с самых первых своих пластин решил противостоять "уплощениям" кубистов, введших моду на постепенные переходы и размытость. Кубистическую живопись он называл "сдержанной", сам претендуя на стремление быть "цыганской скрипкой". (Он не искал размытости ради неточности: он хотел как размытости, так и точности.) Размытость, естественным образом получающаяся на фаянсе, претит химической природе офорта, но Альфеони отчаянно старался получить размытость в офорте».

Особенно характерна иллюстрация со спортивным автомобилем принца Жали, подтверждающая алексеевские поиски размытости контуров предметов при сохранении точности изображения. Серебристо-голубоватое тело автомобиля почти слито с пространством, составляя с ним одно целое. Кинематографический взгляд сверху дал возможность показать головы сидящих в открытом спортивном автомобиле двумя объёмными чёрными пятнами. Это принц и его друг водитель, с которым он сбегает из Карастры. Их круглые черноволосые затылки, как и сам механический объект, изобретательно увидены глазами аборигенов, воспринимающих автомашину как гигантскую ящерицу.

В этот год происходит и другое важное для Алексеева событие: с 14 по 29 мая в парижской галерее d`Art Contemporain на выставке «Семи иллюстраторов» его работы представлены рядом с книжной графикой А. Бенуа, В. Шухаева и Г. Гликмана (к новеллам «Флорентийские ночи» Г. Гейне и «Сальватор Роза» Э.Т.А. Гофмана, также изданными у Ж. Шифрина в «Плеяде»). На графику молодого художника обращают внимание и французские, и русские художественные критики. 22 мая 1928 года на очередном литературно-музыкальном вечере «Очаг друзей русской культуры» выступил Сергей Маковский с сообщением о выставке русского искусства в Брюсселе. Он отметил книжную графику А. Алексеева и Д. Стеллецкого (недавно проиллюстрировавшего «Слово о полку Игореве»), увидев в них продолжателей традиций «Мира искусства» и «Русского Монпарнаса», как писала тогдашняя эмигрантская пресса. Филипп Супо тоже не забывает о русском друге. «Я был расстроен, так как мне бы очень хотелось видеть вас подольше. Надеюсь, что, когда вы будете в Париже, вы подадите мне знак, и мы сможем провести вместе не меньше часа», – жалуется он в письме от 11 мая.

Надёжным товарищем и ценителем творчества Алексеева в течение долгих лет станет не только Супо, но и писатель, знаток изобразительного искусства, интеллектуал Андре Мальро. «Дружба с Супо облагородила чувства, дружба с Андре Мальро развила ум и любознательность», – не преминет благодарно отметить художник. Они оба предостерегали его от близкого сотрудничества с эмиграцией. «Он очень рано воспринял рекомендацию французских друзей, посоветовавших ему не принимать участие в судьбе бывших знакомых соотечественников и смириться с тем фактом, что он никогда не вернётся в Россию. Его Россия была похоронена во времени, подобно колыбели или первой молодой женщине, улыбнувшейся ему, и он не мог вынести сравнения, он стал космополитом…» – уверен его друг и почитатель Джанальберто Бендацци[66], составивший сборник статей про Алексеева. Но душе не прикажешь. В мастерской Алексеева дух России неистребим, и это чувствовали все посещавшие его французы и русские из творческой среды.

Кажется, только летом 1928 года он мог впервые позволить себе отдых. Его влекут места юности. С женой и дочерью едет к Адриатическому морю, где почти десять лет назад влюбчивым гардемарином наслаждался свободой в благословенной Далмации. Теперь с собой он упаковывал бумагу, карандаши, кисти и краски для рисования. Из воспоминаний Светланы о путешествии на поезде. Её навсегда поразили запахи в вагоне третьего класса. «Отвратительный запах тухлых яиц в нём особенно ощущался. Здесь он смешивался с запахом лука, чеснока, человеческого пота, копчёной колбасы и рвоты. В обязанности мамы входило распаковывать корзину с провизией, очищать от скорлупы яйца и нарезать французские багеты, а отец тем временем откупоривал бутылку вина». Светлана помнила: когда собирали вещи, чтобы отправиться в заграничное путешествие, «оба царских паспорта доставались из ящика стола и с невероятной осторожностью вкладывались в большой коричневый конверт, который в свою очередь укладывался в небольшой чемоданчик».

На границе в вагон зашёл таможенник и попросил паспорта. Взглянув на документы, потом на Алексеева, спросил злобно, плюнув на пол: «Что, удрали от революции?» Когда поезд тронулся, отец оторвал взгляд от двери и с отсутствующим взглядом уставился в окно. Через несколько минут он закурил сигарету и глубоко вздохнул». Светлана собрала с пола кусочки сургуча, оторвавшиеся от печати, когда родители предъявляли паспорта: «Я сунула эти крошки в карман, и мне казалось, что тем самым я помогаю родителям сохранить то немногое, что осталось у них от места, где они родились».

Они останавливались в Хваре, Дубровнике, Сараеве. Самое яркое летнее впечатление Светланы – родители, танцующие на крыше гостиницы, выходившей к морю. Молодые супруги двигались под музыку цыганского оркестра, наслаждаясь шумом волн и запахом экзотических цветов. «Отец в белоснежном костюме крепко прижимает к себе маму. Вижу, как он наклоняется и целует её сзади в шею. У меня по спине бегут мурашки». Прелестно любительское фото: он и она на берегу моря – загорелые, в купальниках, непроизвольно тянущиеся друг к другу.

Пушкинская «Пиковая дама» с иллюстрациями Алексеева будет издана почти одновременно на французском и английском. В Париже – в переводе П. Мериме в издательстве J.E. Pouterman тиражом в 219 экземпляров. В Лондоне – в переводе Путермана и Брертона в издательстве The Blackamore Press. «Пиковая дама» А.С. Пушкина (Pouchkine A. La Dame de pique. Paris, 1928), тираж издания – 239 экземпляров. В аннотации читаем: «Это издание "Пиковой дамы" – первое, где представлен полный перевод оригинального текста. Оно выпущено в количестве двадцати пяти экземпляров на японской веленевой бумаге производства французской фабрики "Velin BFK Rives®", которые имеют номера с 26-го по 275-й. Дополнительно было напечатано тридцать пять копий, пронумерованных римскими цифрами с I по XXXV, которые не предназначены для продажи»[67]. У нью-йоркских библиофилов авторам этих строк удалось приобрести экземпляр № 41 лондонского издания «The Queen of Spades».

В предисловии Дм. Святополк-Мирский уведомлял читателя: «Пушкин, безусловно, величайшая фигура в русской литературе так же как Шекспир – в Англии, а Данте – в Италии. В "Пиковой даме" существует единство действия и замысла. Первоначальный образ превращён в форму чёткую и твёрдую – как кристалл или двигатель. Стиль строг и лишён украшений. Повествование становится, таким образом, символом»[68].

Символизм в лаконичных иллюстрациях, исполненных в технике цветной ксилографии, созвучен сжатой и ёмкой пушкинской прозе (сегодня её иногда сравнивают с режиссёрским сценарием, раскадровкой для съёмки). В «Пиковой даме» Алексеева тоже живёт тайна, намекающая на внутреннее состояние персонажей и напряжённую атмосферу скрытых страстей, становящихся пружиной сюжета в повести. На фронтисписе фигура Пушкина в полный рост во фраке и цилиндре – всё чёрное, кроме белков глаз. Что это – загадочное африканское начало? Скрытый намёк на приближающуюся гибель? Поэт словно не вмещается в пространство с обобщённым образом Петербурга, окрашенного в пастельные тона. С его портрета начинается мотив неумолимого рока – завязка алексеевского цикла.

На титульном листе этого разворота контрастным выглядит условно обозначенный дом старой графини *** розоватого цвета; за его удлинёнными овальными окнами проступает крупный зловещий знак – чёрная карточная пика. Тут тончайшая – интеллектуальная – игра цветом: дом вобрал краску города, чёрная пика перекликнулась с чёрным силуэтом создателя мистической драмы. Абрис карточной масти пик неожиданно повторится в укладке волос воспитанницы графини Лизаветы Ивановны, воплощением сумасшедшей мечты героя повести – его глазами увиден женский силуэт в высоких окнах особняка. Над бело-розовым фасадом дома и зеленоватой крышей – мелкий снег, а по бокам – охранники: сторожевые полосатые будки, памятные нам по известной работе М. Добужинского. «Очутился он в одной из главных улиц Петербурга, перед домом старинной архитектуры». Вот ведь: «очутился», как во сне. Классический и таинственный, заснеженный Петербург, город сновидений, несбывшихся желаний, неясных предчувствий живёт в этих холодных алексеевских пространствах, ассоциирующихся с метафизическими пространствами де Кирико, тогдашнем увлечении художника. Театральными декорациями предстают каменные дома в открытом сценическом пространстве, уплощённом «задником» подчёркнуто бледного оттенка. Цвет «задника», на фоне которого изображается город, постоянно меняется: от нежно-фиолетового до зеленовато-синеватого. Вот белая пустыня замёрзшей Невы и чуть заметный абрис Петропавловской крепости на другом берегу Невы: зимний пейзаж тут обрамлён чёрным театральным занавесом – словно намёк на выбранный художником приём иронического остранения. Город вымышленный и интонационно узнаваемый. «Петербург – Атлантида: над ним сомкнулись воды, его больше нет и никогда не будет», – заметит кинорежиссёр О. Ковалов, оценивая работы Алексеева. Сам его подход к повести Пушкина найдёт отклик в гравюрах 1966 года к «Пиковой даме» ленинградского художника Г. Епифанова: с работами выдающегося художника были у нас тогда вероятно уже знакомы в среде мастеров книжной графики. До Алексеева два крупных мастера книги, А. Бенуа и В. Шухаев, впечатляюще иллюстрировали повесть в одном и том же стилистическом, визионерском, ключе и традиционной технике – чёрно-белый рисунок с акварельной подцветкой. Прежде всего, Бенуа – с правдоподобием места и времени, достоверностью костюмов, интерьеров, погружаясь в ушедшую эпоху, но самой создаваемой атмосферой давая место видениям. А было ли всё это на самом деле? Искусствовед Ю. Молок назвал по-своему превосходную работу Шухаева «иллюстрацией иллюстраций Бенуа».

У Алексеева иное мышление, если иметь в виду современное ему авангардное искусство, в которое он своеобразно вписывается. Тут и кинематографизм с его крупными и общими планами, и театрализация, и экспрессивность, и прежде всего знаковость, эмблематика предметов, создающая вместе с метафизическим пространством ощущение нереальности, сна, галлюцинаций героя. Вся эта полифония визуальными аккордами сопровождает текст Пушкина в небольших по размеру заставках к главам (лишь две иллюстрации размещены в самом тексте). В недавней работе для Женбаха мы уже видели будущие излюбленные лейтмотивы художника: прежде всего, руки. В первой же иллюстрации к «Пиковой даме» (у Нарумова) рука с жадным жестом, выпавшая из полосы света, кажется чёрной, что придаёт мизансцене зловещий оттенок. В неясном освещении над зеленоватым игральным столом с рассыпанными по нему монетами, небрежно брошенными чёрными и белыми картами в напряжённом движении рука наливает вино из чёрно-зелёной бутыли, держит длинную курительную трубку, протягивает бокалы, подаёт острый нож, нервно сжимает или передвигает карты. В дальнейшем руки появятся в иллюстрациях Алексеева к прозе Достоевского и Толстого.

Алексеев впервые использует ещё один приём, повторённый в дальнейшем в других книгах: одни и те же интерьеры, но по-разному эмоционально окрашенные. Крупным планом, словно наезжающей сверху камерой, даётся по контрасту карточный стол во время игры без участия Германна и после его проигрыша. Здесь другого оттенка, при мрачноватом освещении, пустые бокалы, те же рассыпанные вокруг монеты, брошенные на скатерть карты, траурными чёрными овалами громоздятся винные бутылки, чёрным – три карты в руках невидимого Германна, опрокинутый пустой бокал рядом, даваемый тонким белым абрисом. Намёк на его драму. Создаётся ощущение духовного опустошения, трагического финала. «Когда сон им овладел, ему пригрезились карты, зелёный стол, кипы ассигнаций и груды червонцев. Он ставил карту за картой, гнул углы решительно, выигрывал беспрестанно, и загребал к себе золото, и клал ассигнации в карман. Проснувшись, он вздохнул о потере своего фантастического богатства».

Самого Германна мы видим трижды, и всегда со спины, тонким обобщённым тёмным силуэтом: в пространстве городской улицы, затем – крошечной фигурой с по-наполеоновски скрещёнными руками, застывшей в задумчивости в заснеженном пустом парке перед старинным особняком (домом графини), и – в последний раз, после смерти графини – в глухом отчаянии бегущим сломя голову по набережной, всё проиграв. Художник тщательно продуманными деталями постоянно подчёркивает в герое тайное наполеоновское начало – через позу, высокий офицерский головной убор, военную выправку, ощутимую в самой осанке. Германна не будет в сцене со старухой графиней. («Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла».) Не будет и самой графини (напоминающей в иных иллюстрациях актрис, исполняющих её знаменитую оперную арию). Блестящая находка. Кульминация цикла. Мистическая игра больного воображения Германна. В «кадре» крупно его рука, наводящая пистолет на пустое вольтеровское кресло, стоящее к нам, зрителям, боком. Центр композиции – чёрный пистолет в сценическом пространстве, резко ограниченном окнами задней светлой «кулисы».

Ф.М. Достоевский, рассуждая в письме об искусстве фантастического, сослался на «Пиковую даму»: «И Вы верите, что Германн действительно имел видение, именно сообразно с его мировоззрением, а между тем в конце повести, то есть прочтя её, Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с другим миром враждебных человечеству духов (NB. Спиритизм и учение его)»[69].

Ёмкие символы драмы – концовки почти к каждой части. Второстепенные аксессуары: цилиндр, дамская и мужская перчатки, старинный револьвер, песочные часы, треуголка, алая карточная масть «черви», напоминающая человеческое сердце, игральная фишка – самодостаточны. Алексеев впервые раскрывается как книжный иллюстратор, используя не только иллюстрации – заставки к главам, но и «старомодные» миниатюрные концовки. В них вновь лаконичные изобразительные знаки, перекликающиеся с эмблематикой в иллюстрациях: Любовь, Смерть, неумолимое Время. Мотив рока и извечной тайной связи Любви и Смерти выражен и через карточную масть «черви», алым цветом превращающаяся в другой важный символ любовных драм, повторяющихся во все века, – одинокого сердца. А в финале на фоне Казанского собора возникнет возвышающийся над городом призрачный силуэт молодой графини. Хрупкость её таинственного облика по контрасту с ночным бархатно-чёрным небом, с белёсыми облаками, остроконечным небольшим лунным серпом и тяжёлыми каменными зданиями. Монументальные колонны справа и слева – своеобразные кулисы. Выложенная булыжником площадь перед собором в лунном свете кажется беспорядочно усыпанной множеством блестящих монет, сродни разбросанным на карточном столе. Фигура красавицы словно вырастает из них. Круг замкнулся. Печальная тень графини смотрит на родной город из потустороннего мира. Век людской короток – книга завершается изображением старинных песочных часов, но память о мифах живёт в веках: тень молодой красавицы графини возвращается в родной Петербург как символ искушения в погоне за мифическим богатством.

Сделанный почти сто лет назад цикл Алексеева к повести Пушкина кажется сегодня на редкость современным. Нашему восприятию особенно близки откровенно кинематографические приёмы Алексеева с жёстким кадрированием изображаемого, условность и символичность его работы.

1929 год. Вершина творчества Алексеева – «Братья Карамазовы».

К этому времени художник зарабатывал достаточно, чтобы покинуть Кламар и подыскать удобное жилище в Париже. В январе 1929-го семья обустраивается в парижском 14-м округе по адресу: Сквер Порт Рояль, 11, улица Сантэ, 15. Александра уходит из театра и возвращается к занятиям рисованием: ещё до знакомства с Алексеевым состоялась её персональная выставка. Теперь она осваивает печатную графику.

Дочь вспоминает: «Вскоре мы переехали из Кламара на Левый берег Сены, в квартиру, полную солнца и света. Мне отвели отдельную комнату с ярко-жёлтыми стенами. Помню занавески в горошек, пушистое одеяло, бумагу и карандаши на тумбочке у моей кровати. Для помощи по дому мама наняла Леони, деревенскую женщину, которая, оставив дома мужа и ребёнка, приехала в Париж в поисках работы. Каждое утро я сидела в полумраке кухни перед чашкой горячего шоколада с круассаном… я часами училась чистить картошку, разбивать яйца так, чтобы желток оставался в скорлупе, и разводить на сковородке сахар, не давая ему подгореть».

Одну из комнат супруги превратили в ателье. С чашкой крепкого кофе они проводили в нём не только весь день, но и большую часть ночи, молча работая. Иногда к ним присоединялась шестилетняя дочь, в это священное место она входила на цыпочках. Ей выдавали бумагу, карандаш, клей, ножницы и строго наставляли: «Рисуй!». На испуганный вопрос: «Что рисовать?» – неизменно звучал совет: «Что-нибудь. Рисуй свои сны». На маленьком листе бумаги Светлана как-то нарисовала маму в светлом костюме феи. А отец продолжал работу над «Братьями Карамазовыми», начатую ещё в 1928 году.

«Братья Карамазовы» с его иллюстрациями не были первым знакомством французских читателей со знаменитой книгой Достоевского. Уже в 1880 году во Франции вышло первое издание «Братьев Карамазовых», а в 1886 – второе. В 1929 году в издательстве «Плеяда» Шифрина тиражом 1600 экземпляров – перевод рассказов Достоевского «Кроткая» и «Сон смешного человека» под общим заглавием «Фантастические истории» с заставками Александра Бродовича. Именно в особом интересе к отношениям человека с Богом видели французские писатели отличие Достоевского от прозы европейских романистов. Как-то Алексеев обронил: каждое произведение требует собственной, отдельной техники. Во многих каталогах-резоне указано, что он сделал к «Братьям Карамазовым» сто литографий. Но Михаил Шемякин вспоминал совсем другое: «Алексеев подарил мне всю серию своих литографий к роману "Братья Карамазовы". К тому же ещё рассказал связанную с ними историю, назвав её трагикомической. Создавая серию иллюстраций, он решил сделать её как имитацию под литографские камни. Работал в мастерской с серной кислотой, которая используется для травления цинка. Фактически это была технология усложнённой акватинты, а впечатление получалось как от работы на литографских камнях».

Если техника была экспериментальной, то в остальном он действовал по установленным для себя правилам: «До того, как начать иллюстрировать, я обычно анализировал композицию текста, знакомился с биографией автора и подробностями периода его жизни, условий, когда у него зародилась идея произведения, подобно тому, как это делал бы литературный критик». Светлана шутливо сравнивала книгу, которую отец собирался иллюстрировать, с тщательно «разделанным» цыплёнком на тарелке. «Он делал множество заметок, когда её читал». И, набрасывая десятки, а иногда и сотни эскизов к будущим иллюстрациям, уже давал им названия. Он выявлял суть каждого выбранного им персонажа и эпизода, искал новые художественные подходы к выражению творческой манеры Достоевского. Он строил композиции на эмоциональном контрасте двух противоположных стихий, чёрного и белого, укрупняя эти пятна: чёрные силуэты на белом, белые контуры чёрных силуэтов – на чёрном. К тому же художник-экспериментатор первым почувствовал особый кинематографизм прозы Достоевского и откликнулся на него пластическими кинематографическими приёмами – неожиданными ракурсами, резким кадрированием изображения. Он мечтал создать «движущуюся визуальную интерпретацию идей Достоевского и драматического развития сюжета», а в образах достичь «визуального мышления». (Оживление гравюр им будет воплощено в фильме «Ночь на Лысой горе» через несколько лет.)

Иллюстрации Алексеева к роману могут вызвать эстетический шок. Мы погружаемся в пространство, полное взрывов страсти, экстатического напряжения, острых и неожиданных ракурсов. Тут трагедия повседневности, волновавшая художника-мистика, философия жизни и смерти, знаки неумолимой судьбы и Божественного провидения.

«Забвение всякой мерки во всём», одновременно и разрушительной, и созидательной, двойственность, отрицание веры и необходимость в ней как в спасительном якоре, смесь эгоизма и самопожертвования, блуждание в плену ложных ценностей – такими представил художник героев романа. «Это трепещущее и окровавленное человечество; это сверхострая патетика; это ясновидение, прозревающее всё – сквозь мглу и ночь», – писал о романе «Братья Карамазовы» Эмиль Верхарн. Истоки сложных и непохожих характеров Алексеев открывал в их прошлом: «Прошлое Фёдора Павловича Карамазова», «Прошлое Дмитрия Карамазова», «Прошлое Ивана Карамазова»; «Прошлое Алёши Карамазова»[72]. Он сопрягал социально-бытовое и символическое. Эпизод из беспечной прошлой жизни красавца-офицера Дмитрия Карамазова весьма показателен: он изображён на фоне тенистого парка в парадной форме, в некой растерянности. Жизнь Дмитрия наполнена бесконечной гульбой да общением с принаряженными барышнями (целая стайка их фланирует в матримониальных надеждах по аллеям парка). Каждый из его портретов передаёт изменчивое душевное состояние персонажа: он то романтически парит, подобно шагаловским героям, над землёй, схватившись за сердце и вытирая слёзы («Исповедь горячего сердца»), то переживает искушение самоубийством после неправедного суда («Дмитрий хотел покончить с собой»). «Прошлое Ивана Карамазова» трактуется как интеллектуальная битва за первенство в журналистском мире, на письменном столе: настольная лампа, чернильница, газета «Ведомости». Напряжённо размышляющий Иван – в позе полководца накануне решающего сражения. А вокруг клубятся тени потенциальных читателей, один из них – с той же газетой в руках в дальнем углу тесного кабинета. Полутьма и тревожные тени, окружающие героя, сгущают атмосферу, делая её опасной.

Алексеев воссоздаёт экзистенциальный раскол мира Достоевского ломаными, кривыми линиями, агрессивными чёрными пятнами, силуэты болезненно искажены. Борьба белого и чёрного продолжается в каждой гравюре. Чёрное (в многочисленных градациях) и белое, эти две противоборствующие стихии, воплощают здесь и мягкую уязвимость Добра, и наступательную изощрённость многоликого Зла.

Человек перестал быть цельной личностью в страшном мире, утратив душу, он рассыпался на неодухотворённые части – ноги, руки, плотные безголовые тела. Так возникают в алексеевском цикле мрачные мотивы всемирного Содома: вульгарно расставленные женские ноги, деформированные фигуры, вновь и вновь повторяются выставленные напоказ колени – из-под коротких юбок пухленьких девиц («Прошлое Фёдора Павловича Карамазова»), из-под рубахи с большим вырезом несчастной юродивой рядом с Карамазовым-старшим («Лизавета Смердящая и её соблазнитель»), у развалившейся в кресле полураздетой блудницы («Содомский идеал»), задрана юбка у стоящей спиной девочки-подростка («Бесёнок (Лиза)»). Женщины всех возрастов вызывающе демонстрируют себя.

Он словно нагнетает этот физиологический, становящийся метафизическим кошмар, развивая тему всемирного Содома пластическим гротеском (иллюстрация «Истязание детей»): толстый человек без головы с бабочкой в парадном пиджаке, сидящий в кресле, замахнулся розгами на голую попу ребёнка, жалобно хватающего истязателя за полные колени, между которыми зажата его кудрявая голова. (В малыше проступают черты, знакомые по детским фотографиям и зарисовкам художником дочери, сохранившиеся в архивах Алексеева, в двадцать два года ставшего отцом.)

Женские ноги провоцируют сладострастие, мужские – готовы нанести внезапный удар, пнуть или раздавить. В сцене избиения Фёдора Карамазова сыном в застывших фигурах – всё возрастающий накал агрессии. Пространство пульсирует ненавистью и брезгливостью. Вокруг опрокинутого навзничь отвратительного коротышки, кроме двух пинающих отца ног Дмитрия, агрессивно-нервное поле создают четыре пары сапог и ботинок, двигающиеся по страшному кругу. В статичной гравюре художник искал способы передачи движения, использовал находки футуристов, раскладывавших его «на фазы».

Руки у Алексеева живут, отделившись от человека, в условиях космического хаоса, распада мира вещей и человеческой личности. Они напряжённо действуют – скрывают, обвиняют, указывают, хватают или собираются схватить. Даваемые крупно руки в перчатках (длинных чёрных – у Грушеньки, закрывающих её лицо, белых – у адвоката на суде, чёрных – у прокурора во время обличающего выступления) вызывают чувство, может быть, более сильное, чем если бы изображались сами лица. В иллюстрации «Дмитрия обыскивают» пальцы ощупывают растерянную физиономию Карамазова, хватают его за руки и ноги, они похожи на жуткие щупальцы многолапого безголового чудовища.

Вслед за писателем художник осознаёт: «земляная карамазовская сила, как отец Паисий намедни выразился – земляная и неистовая, необделанная», социально-нравственная деградация, апофеоз вседозволенности, жестокости и эгоизма, о которых говорил во время суда над Дмитрием, обвиняемым в убийстве отца, прокурор: «Может быть, я слишком преувеличиваю, но… в картине этой семейки как бы мелькают некоторые общие основные элементы нашего современного интеллигентного общества». Жорж Нива, знакомый с рукописями писателя, видевший его рисунки, заметил неожиданную перекличку алексеевских образов с вышедшими из-под пера автора: «Словно сам Достоевский вывел на бумаге эти угловатые, сведённые судорогой, сами себя истязающие души»[73].

В гравюре «За коньяком» Алёша в отчаянии закрыл лицо руками, Иван резко откинулся в кресле, пытаясь удержаться от вспышки ярости. Фёдор Карамазов ёрнически хихикает, запрокинув уродливую криворотую голову. Алексеев нередко выбирает для иллюстраций сцены скандала, реже – предшествующие или последующие ему: именно в них наиболее ярко раскрываются характеры героев. Да и сам роман, как отмечают исследователи, строится как цепь скандалов: «Цель скандалов Фёдора Павловича двойная: во-первых, унизить своих собеседников любым способом, поставить их на тот же низкий, подлый уровень, на котором он находится сам, а во-вторых, защитить свою "территорию" со всем, что на ней находится, от посягательств, действительных или мнимых, со стороны других»[74]. Частое последствие скандала – убийство или смерть, также постоянно становящиеся сюжетами алексеевских гравюр. «Сомнения Ивана» выражаются через чёрный, нервный силуэт героя, кажущийся особенно хрупким и уязвимым на фоне монументального здания.

Апофеоз цикла – последнее изображение Ивана («Внезапная катастрофа. Иван теряет рассудок»), признанное шедевром. Разорванный страстями и муками совести, он внезапно утрачивает ощущение реальности. Это выражено не только его пошатнувшейся неясной фигурой (чёрной на чёрном) и ручищами, схватившимися за опрокинутую голову. Молния белой, жёстко вибрирующей спиралью пронзает и рассекает его, уходя за пределы листа.

Портреты лакея-убийцы Смердякова – мрачный гротеск, в них подчёркнуто вырожденческое, дегенеративное начало. Уродливой формы череп, глаза прикрыты, нельзя понять, что у него на уме. Пронизан потусторонним, адским светом Смердяков, висящий в петле со свёрнутой набок головой, напоминая дохлого крысёнка («Последний вид Смердякова»).

Двойные портреты – визуализация напряжённого внутреннего конфликта в душах героев романа. В иллюстрации «Сговор. Алёша и Лиза» – поясные портреты юной Лизы и Алёши: крупно их лица и соединённые руки, потерянное выражение на лице Карамазова и сосредоточенно-мрачное, недетское – у Лизы. Герои отражаются друг в друге: «Не ты, не ты!» (двойной портрет Ивана и Алёши), «Алёша и Грушенька», «Грушенька и Катерина Ивановна». Портрет соперниц повторён дважды: в полный рост и крупно – лица героинь, от противостояния и взаимной ненависти перешедших к вынужденному сотрудничеству.

Тайну русской души, давно волнующую европейских интеллектуалов, художник увидел в двойничестве русского человека: в нём неизменно борются светлые и тёмные силы[75]. Так, Хохлакова для поездки к старцу тщательно одета, любуется собой, упивается своим несчастьем – дочерью-инвалидом (иллюстрация «Маловерная баба»). Готов мгновенно одну личину сменить на другую деревенский хитрован с умным наглым взглядом – «Крестьянин Горсткин (Лягавый)».

Озаглавив иллюстрацию цитатой из романа «Иван слышал, как похаживал Фёдор Павлович», Алексеев на весь лист даёт изображение гильотины, так и не ставшей частью российской системы исполнения наказания. Это мрачная визуализация мыслей Ивана Карамазова по поводу страшной личности отца. Алексееву могло быть известно стихотворение «Портрет» французского поэта Блеза Сандрара, дружившего с Аполлинером, Шагалом, Леже, Модильяни, любителя киномонтажа, автора либретто к нашумевшим балетам композиторов Дариюса Мийо и Эрика Сати, поставленных в Париже в 1923–1924 годах, начинавшееся словами: «Гильотина – шедевр искусства // Её удар // Запускает перпетуум-мобиле». Современник Алексеева художник Юрий Анненков в «Повести о пустяках», вышедшей с иллюстрациями автора в 1934 году, дважды сравнил мольберт с гильотиной: «Мольберт художника похож на гильотину. Палитра висит на гвозде, отяжелённая красками. Художники, философы и поэты строят новые формы, новые принципы искусства: искусство есть изобретательство. Изобретательство – тяжкий дар, который под силу немногим. Художники часто изобретают группами: так вырастают школы»[76].

«Визуальное мышление» Алексеева привело к появлению в цикле метафизических «натюрмортов»: это и уже упомянутая гильотина, и крутобокий самодовольно блестящий гигантский самовар с восемью пустыми стаканами («Как заканчивают следствие»), и небрежно брошенные на стуле костюм, рубашка, цилиндр с рядом стоящими сапогами («Вещественные доказательства»), и крупное изображение пары рук с фотореалистической тщательностью прорисованными пальцами, скованными в запястье железными наручниками («Гимн и секрет»). Впервые самовар появился в иллюстрации «В лакейской». Следы убийства ведут в лакейскую – к подросшему Смердякову. Но присяжные, прокурор и судья, бездушный механизм государственной машины, не способны вглядываться в детали: символ их равнодушия – восемь пустых, прозрачных, одинаковых, как близнецы, стаканов. Самовары Алексеева – тяжёлые, идолоподобные, мрачновато-грозные – антиподы самоваров его парижского учителя С. Судейкина с его «ироническим символизмом» (картина «Чаепитие» и др.).

Стремление художника использовать «нехудожественные предметы» в безлюдных графических композициях созвучно практике дадаистских «редимейдов» Марселя Дюшана. Этим путём в 1918–1926 годы шёл Юрий Анненков, создавая «Коллаж с цепью», «Коллаж с решёткой», «Коллаж с дверью и стульями», а также хорошо известные Алексееву художники В. Лебедев, Н. Альтман, И. Пуни, М. Андреенко. Не менее метафизичны у Алексеева наполненные тревожными тенями безлюдные интерьеры: столовая купца, содержанкой которого была Грушенька («Зала эта, в которой ждал Митя, была огромная, угрюмая, убивавшая тоской душу комната, в два света, с хорами, со стенами "под мрамор" и тремя огромными хрустальными люстрами в чехлах»); претенциозная гостиная провинциальной светской львицы с пародийно-мещанским интерьером («У госпожи Хохлаковой»).

Алексеев, свободно опираясь на разные жанры – портрет (часто двойной или групповой), натюрморт, бытовую картинку, анималистические зарисовки, пейзажи и даже батальные сцены – создаёт собственную вариацию «энциклопедии русской жизни».

Батальные сцены – это «Истязание солдата-христианина» и иллюстрация «Речь прокурора». Русский читатель увидит здесь Сенатскую площадь с гранитной колонной в центре и объятым пламенем дворцом на заднем плане. А Жорж Нива определит её как картину французского «грядущего террора»: «моментальный снимок гражданской войны, поджог коммунарами дворца Тюильри, обелиск, словно меч, разрубающий пламя и пустоту готового рухнуть дворца»[77].

В те годы в Париже заговорили о возникновении нового направления в искусстве – «синтетизма». С ним связывали имена П. Пикассо, Ю. Анненкова, Б. Григорьева, С. Судейкина. Стилевая тенденция, сплавляющая символистскую (модерн, символизм) и авангардную традиции (экспрессионизм, кубофутуризм), созвучна и творческим поискам Алексеева. Он обращался к фотореализму и экспрессионизму, сюрреализму и футуризму.

Можно ли реалистически изобразить чёрта? Художник в иллюстрации «Иван и чёрт» представляет читателям странноватого господина в клетчатых брюках с моноклем в руке и блестящих ботинках, почти булгаковского Воланда, перекочевавшего через десятилетие в ещё не законченный в те годы роман «Мастер и Маргарита», а вот Карамазова рядом нет и в помине. Да, в «Братьях Карамазовых» «человеческая мысль дошла до предела и заглянула в мир запредельный» (Валентин Распутин). Фантастического в романе немало – сцены снов, разговор-галлюцинация Ивана с чёртом, видения Алёши и старца Зосимы. Видения Апокалипсиса (иллюстрации к рассказам старца Зосимы, гравюра «Книга Иова») – вспышка невидимого прожектора вспарывает чёрное пространство листа: обнажённая женщина погружается в серу, агрессивно топорщатся болезненно искривлённые от порывов ветра ветви, раскрыты в злобном рёве пасти огромных чёрных верблюдов. Эти экспрессивно-сюрреалистические сцены говорят о «метафорической пространственности» в иллюстрациях Алексеева.

«Важная фигура в медвежьей шубе, с длинными тёмными бакенбардами и с глянцево выбритым подбородком» – гигантским языческим божком предстаёт доктор, присланный Катериной Ивановной лечить Илюшечку («Капитан Снегирёв и доктор»). Он излучает равнодушное самоупоение: его накинутая на плечи роскошная шуба занимает две трети пространства, а половина сытого ухоженного лица («Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он всё боялся обо что-то запачкаться») резко срезана краем листа. Перед ним, спиной к зрителю, в просительном, жалком полупоклоне склонилась крошечная расхристанная фигурка нищего капитана Снегирёва, умоляющего спасти смертельно больного сына.

Но есть ли какой-то выход из этого страшного царства самодовольного зла, боли, агрессии и сладострастия? Есть! – отвечает художник, помещая на фронтисписе ко второму тому (парижское издание вышло в трёх огромных томах) панораму затерянного в лесу монастыря с летающей над ним белой горлицей – символом Святого Духа. Пейзаж, даваемый с птичьего полёта (кинематографический приём), воспринимается как образ Русской Земли, благословляемой Святым Духом. Много лет изучающий творчество Ф.М. Достоевского московский литературовед П.Е. Фокин так отозвался об этом образе: «Монастырь как предельная концентрация православного мирочувствования поставлен Достоевским в центр романного мироздания… Страсти Скотопригоньевска кипят около стен монастыря и усмиряются их стоянием».

Алексеев понимал: для писателя единственное спасение – в вере. На иллюстрациях редко, но всё же появляются иконы, распятие, церкви. Фронтиспис ко второй части первого тома – коллаж из элементов православных икон, где в центре – «Богородица умиление», а вокруг – ангельские крылья, силуэты клобука, бородатого лика какого-то святого… «Богородицу с Младенцем» встретим в интерьере «В лакейской» и в провинциальной гостиной богатой дамы («У госпожи Хохлаковой»); икону Спасителя – в руках лежащего в гробу старца Зосимы («Смерть старца»). На целый лист – распятие, где измученное тело Спасителя вызывает ассоциацию с «Мёртвым Христом» Ганса Гольбейна 1521 года, упоминаемым в романе «Идиот» – картиной, ставшей «своего рода иконой века гуманизма»[78]. Есть в иллюстрациях тонкий деревянный крест (намёк на хрупкость и юный возраст похороненного под ним мальчика) – на кладбище («Смерть Илюшечки»); и скромный деревенский деревянный храм, тонущий в тумане и облаках, с призывно горящим окошком («Старая церковь»). Очевидно, каждой из работ предшествовали многочисленные варианты – свидетельство тому эскизы старой церкви, хранящиеся в алексеевском архиве Московского музея кино. «Чистый, идеальный христианин – дело не отвлечённое, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее и что христианство есть единственное убежище Русской Земли ото всех её зол…» – писал Ф.М. Достоевский Н. Любимову, редактору журнала «Русский вестник».

Ещё один выход из духовного тупика подсказан самой природой – это живое, природное начало: образы животных, позволяющие художнику создать собственный бестиарий. Писатель своё отношение к животным вложил в уста старца Зосимы: «Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же её, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны. А ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней».

В иллюстрации дважды повторяется изображение горячо любимой Илюшечкой дворняжки, которую Коля называет Перезвон, а Илюша – Жучкой. Если в гравюре «Коля на базаре» между ног гигантских безголовых взрослых грустно торчит лишь собачья ушастая голова и две лапы, а остальное обрезано краем листа, то в иллюстрации «Перезвон» – с анималистической тщательностью во весь лист изображена «собака, встав на задние лапы, вытянулась прямо перед постелькой Илюши. Глаз кривой и левое ухо надрезано». На другой иллюстрации вокруг молящегося на коленях старца Зосимы, как в райском саду, ходят вольные бараны, ослики, кони, олени с ветвистыми рогами. Большая чёрная птица-ворон кружит над Скотопригоньевском на фронтисписе к одной из глав, рифмуясь с трагической птицей из финальной иллюстрации к «Запискам сумасшедшего». Белый голубь, порхающий над монастырём, белые и чёрные птицы, кружащиеся над головами паломников, направляющихся в монастырь с весьма разными намерениями.

Достоевский не раз упоминал гоголевскую тройку в «Братьях Карамазовых»: «роковая тройка наша несётся стремглав, и, может, к погибели». Снегирёв-старший подмечал особое тяготение русских подростков к лошадям (весьма близкое и кадету Алексееву): «русский мальчик так и родится вместе с лошадкой». По-своему обосновывал эту мысль старец Зосима: «Посмотри… на коня, животное великое, близ человека стоящее… какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике». Художник обращается к любимому мотиву: «Сон Дмитрия» – герой видит себя в телеге, запряжённой небольшой лошадкой, отбрасывающей гигантскую тень. Повозка с Дмитрием, кучером и лошадью дана белым цветом на вязком сером фоне со странноватым полосатым серым небом и округлой белой луной, кидающей сверху на путешественников длинную мерцающую полосу лучей. Не один раз встречаем в сюите тройку гнедых: скачущих галопом в иллюстрации «Отъезд Дмитрия в Мокрое» и застывших перед трактиром в послушном ожидании – «Приезд в Мокрое». Интересно использовано здесь художником частое в искусстве первой трети ХХ века пространственное решение с геометрически точными резкими формами.

Но есть в мире природы и метафизическое зло: агрессивные головы чёрных верблюдов в иллюстрации, посвящённой истязаниям воина-христианина, те же оскалившиеся верблюды – в апокалипсическом видении старца Зосимы из «Книги Иова»: «И верблюды-то так тогда моё воображение заняли». Чёрный ворон – символ близкой и неизбежной смерти («Истязание солдата-христианина»). Символ ничтожества слабого духом, невоцерковлённого человека перед силами зла – таракан. Художник буквализирует метафору – её злобно обыгрывает Фёдор Карамазов, вспоминая старшего сына: «А Митьку я раздавлю, как таракана. Я чёрных тараканов ночью туфлёй давлю: так и щёлкнет, как наступишь. Щёлкнет и Митька твой… Я его и без того, как таракана, придавлю».

Достоевский мечтал о всеобщем братстве людей, возлюбивших друг друга братской любовью в свете евангельских истин (слово «братья» – ключевое в названии романа). Лишь в кругу детей можно воплотить братский идеал. Изначально чисты душой дети, к которым так трогательно относился писатель, незадолго до работы над романом похоронивший двухлетнего сынишку и вложивший в уста старца Зосимы гимн детству: «Деток любите… особенно, ибо они тоже безгрешны. Яко… ангелы, а живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам».

Но, увы, детский мир зачастую – зеркальное отражение взрослых пороков. Художник подчеркнул карикатурное и злобно-агрессивное в силуэтах мальчишек – нелепую пародию на жестокий взрослый мир. Мрачновато-квадратный, набычившийся подросток Коля и взлохмаченный низенький Илюшечка в растоптанных башмаках без шнурков, угрожает собеседнику маленьким острым ножом. В девочке-подростке Лизе открывается раннее физическое созревание, нереализованное женское начало, не облагороженное духовной жизнью. Вот Коля и его любимый чёрный пёс Перезвон растерялись на базаре среди чужих людей (крупно даются чьи-то ноги в сапогах и валенках, фрагмент спин двух взрослых). Взрослые равнодушны к тайным драмам юных героев.

Трагичны повёрнутые спиной фигуры Снегирёва с сыном, раздавленных оскорбительной выходкой Дмитрия Карамазова. Они окружены вульгарно ржущими рожами – изобразительной цитатой из «Капричос» Гойи. Крупным планом – голова Илюшечки, который кусает за палец Алёшу, закрыв от отчаяния и испуга глаза. Во весь лист – бледное лицо смертельно больного мальчика с не по-детски печальным взглядом: он кажется уже лежащим в гробу («У Илюшиной постельки»).

Алексеевский цикл, насыщенный изображением зла и пороков, завершается драматическим и лаконичным прощанием маленьких гимназистов с уезжающим Карамазовым-младшим («Ура Алёше!»). Илюшечка умер, Алёша уезжает, дети остаются одни. Похожие друг на друга, в нелепых чёрных одеждах, они столпились бестолковой кучкой с растерянностью на лицах, машут чёрными шапками над бритыми белеющими головами. Одни в холодном зимнем пространстве. За ними – серый забор, одинокий заснеженный дом с тёмными окнами и чёрной трубой, не идёт дым, и не топится печь. Чуть белеет вдали, в перспективе провинциальной улочки церковь как единственный выход.

В этой лаконично выстроенной композиции ясно видны контрасты чёрного и белого, экспрессия и особая выразительность пятна. Лист строится на противопоставлении, что создаёт особую напряжённость. Невольно приходит тревожная мысль о будущем этих подростков.

Размышляя над великим романом – завещанием писателя, ставшим во Франции одним из символов русского духа, Алексеев обращался к собственным воспоминаниям: «Сегодня, оглядываясь назад, вижу: я всегда стремился воплотить воображаемый мир литературного произведения в соответствии с моим реальным жизненным опытом. Поступая таким образом, я не мог не выражать при этом мои собственные чувства, порождаемые текстом произведения, например иронию или жалость». Художник сделал столовую в Браге похожей на гостиную дяди в уфимском доме; Карамазова-старшего – похожим на преподавателя рисования, циничного и склонного к удовольствиям. Переменчивая в настроениях красавица Катерина Ивановна, возможно, смутно напомнила ему свою тёзку – молодую жену дяди Анатолия тётю Катю: в её уфимском доме он провёл несколько месяцев в 1918 году. Три брата Карамазовых рифмовались с семьёй Алексеевых, где росли три мальчика-погодка. Дмитрий Карамазов похож на старшего брата художника, закончившего жизнь самоубийством двадцати лет от роду.

По Алексееву, личность творца неизбежно отпечатывается в его произведении. Театральное прошлое подсказало ему возможность свободного обращения с текстом – его любимый режиссёр Мейерхольд славился вольной трактовкой классики: «Я обладаю уникальной способностью читать в книге не написанный текст, но видеть между строк то, что я хотел бы там найти… Мои иллюстрации – это комментарий, ответ на провокацию. Этот подход похож на отношение Мейерхольда к "Ревизору". Он хочет создать спектакль, то есть что-то, отличающееся от письменной пьесы. Следовательно, у меня есть право изменить место действия, поменять местами четвёртое и пятое, и, даже, заставить говорить героев то, что автор не вкладывал в их уста». Недолгая работа художника в театре, наблюдение за работой талантливых режиссёров-экспериментаторов наградили художника особой тягой к условно-декоративной фигуративности, уверенно-артистичной игре с сюжетом.

В мрачноватых метафизических пейзажах, интерьерах и натюрмортах, лишённых человеческого присутствия, в яйцеголовых безликих персонажах-манекенах – влияние модного в парижских кругах итальянского художника Джорджо де Кирико. Холодноватая атмосфера алексеевских пейзажей – вымершего ночного города, где застыло тревожное ожидание будущей трагедии, на одном из фронтисписов («Ночь преступления»), пустынный пейзаж Мокрого («Увезли Митю»), гравюра «Смерть Илюшечки» с изображением кладбища перекликаются с картиной де Кирико «Меланхолия и тайна улицы» 1914 года. Безликие монстры с яйцеобразными головами в картинах де Кирико стали героями Алексеева («Допрос»): безликие существа, сидящие и стоящие, в очках и без них, окружают нервно жестикулирующего с приоткрытым ртом Дмитрия. В иллюстрации «Роковой день (суд)» чёрные затылки и овалы голов, словно роботы-близнецы, повторяют друг друга, угрожающе нависающий занавес с условным изображением двуглавого орла завершает жутковатое зрелище.

Дочь художника вспоминала: «Работа была целью его жизни. Он посвящал своё время изысканиям, о которых любил говорить. Если он иллюстрировал литературное произведение, то за чашкой эспрессо после завтрака читал вслух главу, которую собирался иллюстрировать. Он любил делиться своими мыслями и, если Клер не было, обращался так же легко и к нашему водопроводчику, и к угольщику. Он усаживал их, наливал рюмку и читал им Пастернака или Достоевского. Жить в изгнании, однако, было нелегко: ему не хватало России. Он её создавал заново на своих медных пластинах. Будучи ребёнком, я научилась чувствовать Россию через его иллюстрации. Надо признать, что Франция дала ему возможность жить в мире и найти способ делиться воспоминаниями, которые жили в его сердце. Это свежее и оригинальное творчество исключительной силы».

Алексеев ищет базовые символы русского мира, и они совпадают с ощущениями символиста В.Я. Брюсова, выраженными в стихотворении 1917 года «Снежная Россия»: «За полем снежным – поле снежное, // Безмерно-белые луга; // Везде – молчанье неизбежное, // Снега, снега, снега, снега!.. // Змеится путь, в снегах затерянный: // По белизне – две борозды… // Лошадка, рысью неуверенной, // Новит чуть зримые следы… // И лишь вороны, стаей бдительной, /// Порой над пустотой кружат, // Да вечером, в тиши томительной, // Горит оранжевый закат. // …Но быстро тени длинные // Закутывают всё кругом».

Упомянутые Брюсовым образы – снег, дорога, лошадь, ночные тени – центральные в этой серии. Размышляя об особенностях своих анимационных фильмов, роднящих их с работами чеха Бартоша, Алексеев замечал: «…между интересом к атмосферности, к высвеченной туманности, свойственным Бартошу и моим, есть определённо родственная связь; в меньшей мере родство славянских темпераментов, чем родство пейзажа, зимнего и расплывчатого, снежного пейзажа, туманного, характерного для Севера. Мы оба любили свет одинаковым образом».

Русский заснеженный пейзаж, увиденный через решётку (заключение и изгнание пережили миллионы русских людей в ХХ веке) – одна из последних иллюстраций под названием «В Сибири». В снегу чуть не замёрз восемнадцатилетний кадет Алексеев. Вспоминая послереволюционный Петроград в Париже, Юрий Анненков обращался к образу снега: «Снег продолжает крутить, то затихая, то разъяряясь метелью. Какая белая, какая долгая зима! Белое небо, белые крыши, белые улицы, белая пустая Нева. Снежные комья бьются о сани, вороные храпят, ёкает селезёнка. Белый город – в снегах, в снежинках!» («Повесть о пустяках»). Дочь художника мечтала: «Я… попыталась представить себе Россию, страну, которая так много значила для него и которую я никогда не видела: снег, медведи, тройки».

Сто отпечатанных в Париже литографий к роману Ф. Достоевского были представлены на первой персональной выставке Алексеева в марте 1929 года. 14 марта о ней написала газета «Возрождение». Чуть позднее Филипп Супо предсказывал: «Если мы пролистаем книги, иллюстрированные Алексеевым, мы не сможем не признать значение и творческую мощь его работ. …ваш покорный слуга может лишь заверить всех, кто интересуется графикой, что у автора офортов к "Запискам сумасшедшего", ксилографий к "Аптекарше" и литографий к "Братьям Карамазовым" – большое будущее».

Парижское издание вышло в мае в виде монументального трёхтомника, каждый из томов его трудно удержать в руках. Иллюстрации Алексеева, как отмечает Жорж Нива, «русского в страстных порывах своей души», исполнены «неистовой силы».

Тираж знаменитого издания составил 118 экземпляров, из которых 100 – нумерованных, а 18 – именных, не предназначенных для продажи. «Литографии Алексеева – это общепризнанная, самая мощная графическая работа к всемирно известному роману классика русской литературы», – резюмировал М.В. Сеславинский.

Алексееву удалось воплотить в иллюстрациях то, что поэт Михаил Кузмин определил, как «колебание жизненных токов». Для художника важны специфика материала и ритм работы: «нужно уметь передать сильный духовный импульс, внезапный взрыв возбуждения, верный и мгновенный рефлекс – то, что называется вдохновением – для того, чтобы создать офорт. Гравёр держит в уме некое предчувствие идеала, которым станет оттиск с его доски… именно так скор и неясен замысел офорта – словно сама мысль». В гравюрах, с опорой на уже найденное, произошло обновление художественного языка, сложившегося в оригинальный, узнаваемый алексеевский стиль.

Он ставил перед собой сложнейшую задачу: «Не существует технических приёмов, чтобы показать нам человеческую душу. Только искусство может помочь нам достигнуть этого». И Достоевский, как никто другой из русских писателей, был близок и созвучен нашему художнику.

В том же 1929 году, что и «Братья Карамазовы», с работами Алексеева выходят притча «Беседа Моноса и Уны», новелла «Падение дома Ашеров» Эдгара Аллана По, романы «По реке Амур» Жозефа Дельтейля и «Адриенна Мезюра» Жюльена Грина.

Здесь, в ателье на улице Порт Рояль, Алексеев воплощал в изображениях и «сверхъественные истории» Эдгара По. Ими он упивался с юности, назвав их «моей колдовской книгой». Скорее всего, сам выразил издателям желание их иллюстрировать. К этому времени ему была предоставлена полная свобода выбора. «Издатели приходили и говорили мне, – рассказывал наш художник: – Господин Алексеев, я бы хотел издать книгу с вашими иллюстрациями. – Какую книгу? – Это не имеет значения, что вы выберете, то и будет хорошо».

«Беседа Моноса и Уны» в переводе Шарля Бодлера, с предисловием Филиппа Супо вышла в парижском издательстве N. Matzneff, Orion. В технике акватинты Алексеев исполнил фронтиспис и восемь гравюр, помещённых на вклейках. К изданию прилагалось две сюиты иллюстраций. Все гравюры выполнены в мастерской Э. Ригаля. Тираж сверхэлитарный – 55 экземпляров. Книга отпечатана в июне того же 1929 года.

Чем был близок Алексееву американский писатель Эдгар По? Почему уже в юности для него, тогда кадета, он стал любимым автором? Наверное, чувством мистического в реальном мире, особой, повышенной восприимчивостью, безграничным воображением, трагическим мироощущением. Недаром По считается одной из «самых трагических фигур в истории американской литературы»[79].

В России в эпоху Серебряного века По открывали заново. Бальмонт переводил его прозаические и поэтические тексты и посвящал ему стихи, отдавая должное умению поэта проникать в тайники человеческой психики. Александр Блок отмечал серьёзное влияние По на русскую символическую литературу. А ещё раньше мэтр французской поэзии Бодлер представил Эдгара По западноевропейскому читателю с благоговейным восторгом как провозвестника новых путей.

Эдгар По, человек верующий и много думавший о том, что происходит с человеческой душой после смерти, создал новый экспериментальный жанр; Ю.В. Ковалёв, автор обширной монографии, определял его как «метафизические фантазии». Сам По называл его «потусторонними диалогами». «Беседа Моноса и Уны», написанная в 1841 году, и есть такой «потусторонний метафизический» диалог, где Монос рассуждает об ощущениях, испытываемых человеком перед смертью, в момент смерти и после смерти. Монос и Уна – умершие люди, сверхъестественным образом обречённые на вечное существование во вселенной, где «неведомое стало ведомым», а «Грядущее слилось с царственным и определённым Настоящим».

Филипп Супо в предисловии к книге «Беседа Моноса и Уны» с иллюстрациями Алексеева изложил свою точку зрения на По и его «потусторонние диалоги», в какой-то мере раскрывающую замысел художника, его трактовку и исполнение гравюр, ибо всё это творческим друзьям было близко и, безусловно, ими обсуждалось: «Эдгар По, разносторонний гений, с талантом, глубина которого соизмерима с расстоянием от небес до преисподней. Именно таким образом охарактеризовал его Бодлер, посчитав не учителем, а братом по духу и душевному складу. Я повторяю, вслед за Бодлером и Малларме, те три слова, которые приходят на ум при упоминании имени По: небо, преисподняя, смерть. В эту венценосную триаду, что как бы само собой разумеется, следует добавить ещё одно понятие – любовь. По признал, что у него больше не было права избегать вопросов, порождаемых понятиями "смерть» – «вечность". Таким образом, он написал "Беседу Моноса и Уны". Этот разговор посвящён как свету Вечности, так и неизбежному запаху смерти… его привлекает тайна смерти. Эдгара По всегда страстно привлекало всё загадочное. Временами тайна становилась мечтой, тревожащей его. По заставляет нас читать между строк. Монос, от имени По, разговаривает, стоя на склоне, с человеком, давая объяснение непостижимому. Он, в сущности, больше не боится обращаться к душе. Она становится всемогущей. Душа взлетает на крыльях всемогущей Любви, поднимаясь над миром, над всеми его проявлениями, над смертью. Душа и тело разделились окончательно, но душа больше не скитается. Именно таким избавлением оканчивается "Беседа Моноса и Уны". Свежим дуновением, разгоняющим все призраки и страхи, сопровождавшие их»[80].

Алексееву было дано в зримых образах воплотить философские представления писателя о мытарствах любящих душ в потустороннем мире.

Как обычно, он начинает с портрета автора на фронтисписе. По здесь не одинок (как был не одинок Женбах на двойном портрете к «Аббату из аббатства»). Только первым мы видим не лицо автора, а его переводчика Шарля Бодлера, по мнению Супо, считавшего По братом по духу и душевному складу, вводившего американского писателя «в духовную сокровищницу нашей цивилизации» своими переводами. Лицо По темнеет за Бодлером. Эти два узнаваемых великих поэта и мыслителя-мистика ХIХ века: горящим взором (по яркой белой точке в глазах Бодлера и ещё одна – на лице По, виднеющемся за ним) прозревают нечто, нам недоступное. Нидерландская исследовательница творчества Алексеева Б. Хофстеде, говоря о его энергетике, сослалась на фронтиспис к «Моносу и Уне»: «Образность, создаваемая иллюстратором, оказывает настолько мощное влияние, что она нередко доминирует в тандеме автор – иллюстратор, когда переводчик, Бодлер, затмевает собою автора, отодвигая его на второй план»[81].

У По Монос рассуждает: что произошло за сто лет в сознании человечества и в реальности после того, как он и Уна покинули землю после Смерти. Они встречаются в вечности – «прекрасная и возлюбленная Уна», «нежная Уна»: «Глубочайшая взаимная любовь пылала когда-то в их сердцах». Смерть открыла Моносу тайну вечной жизни: «теперь моя навеки». «Я знаю, человеческий род может избежать конечного уничтожения, только "вновь родившись"»… Ещё в земной жизни они рассуждали: «земля, получив очищение, < …> станет, наконец, достойным жилищем для человека – человека, очищенного смертью <…> для обновлённого, возрождённого, блаженного и отныне бессмертного, хотя по-прежнему телесного человека».

Как иллюстрировать столь умозрительные рассуждения? И можно ли вообще? Традиционалист избрал бы путь нарратива, воспользовавшись воспоминаниями Моноса об их земной любви, уходу Уны за любимым во время болезни, его похоронах. Что же материализует из их беседы, берётся воспроизвести Алексеев? Лишь вот это: «возникли бесчисленные, громадные, дымные города. Зелёная листва отступила перед дыханием фабричных горнов. Прекрасный лик Природы обезобразился, точно изуродованный какой-нибудь отвратительной болезнью». Страшная картина. Мы видим бездушную геометрию чёрных заводских дымящихся труб, пустые глазницы бесконечных окон, знакомых по прежним работам, – драму цивилизации, беспокоящую ХХ век значительно больше, чем во времена По. Эти драматические образы уже появлялись у Алексеева в «Сибирских ночах» Кесселя, в «Живом Будде» Морана. Здесь он дважды повторяет кубистически решаемый промышленный пейзаж и помещает его в предисловии Супо до того, как начнутся мистические откровения Моноса, до того, как появятся эти необычные герои. Алексеев вступает в запредельное, недоступное человеку. Он берётся представить Моноса и Уну, пребывающих после смерти в Вечности. Текст По влияет на воображение художника, на его мучительное стремление проникнуть в тайну жизни и смерти – с чем мы уже не раз встречались в его прежних графических работах. Лицом к зрителю обнажёнными представали в старой живописи в вечном раю Адам и Ева. И зритель мог любоваться их прекрасной плотью и райскими кущами. Здесь ни того ни другого. Здесь изощрённая техника художника и болезненно-мистические откровения. По меткому наблюдению Жоржа Нива, «надо обладать необыкновенной смелостью, чтобы перевести это откровение после смерти на язык кислоты и меди».

В каждом листе, а их пять, – загадочное существование Моноса и Уны в небытии. Плоские обнажённые фигуры, развёрнутые на зрителя, статичны, безжизненны. Эти двое в прострации, их глаза незрячи, их головы похожи на черепа, удлинённые руки вытянуты вдоль обозначенной намёком плоти, но ладони прижаты друг к другу. При первом явлении они ещё «земные люди». Их тела даны как на рентгеновском снимке: рёбра, суставы рук и ног, чуть заметна у Уны невысокая грудь. Но в следующей «фазе»-явлении они уже скелетоподобны. Живот у того и другой намечен плотным белым пятном, вызывающим ощущение пустоты; влюблённые не способны к деторождению, они лишены духа земной цивилизацией, в отличие от Адама и Евы, их библейских прародителей. Условный пейзаж за их спинами меняется от листа к листу: от квадратов мрачных зданий, напоминающих сразу и фабрику, и крематорий с многочисленными трубами, утопающими в ядовитом дыму, до сгустившихся белёсых, чуть мерцающих облаков с еле уловимыми контурами экзотических растений и таинственного сумрачного пространства с едва заметными, намеченными слабым контуром кустами и деревьями, никак не напоминающими райские кущи. Где находятся эти двое? Трудно назвать их состояние полётом, твёрдой почвы под их вытянутыми стопами нет. Это совсем иное пространство, чем безоблачное счастливое небо, в которое взлетают влюблённые герои Марка Шагала. Художник воссоздаёт порождённое им состояние тончайшими нитями света. Сама поверхность «графических листов изменчивая, вибрирующая, проступающая своей зернистой фактурой, пульсирующая пятнами света и теней, словно передаёт ритм повествования», – справедливо считает И.Н. Важинская. Это не столько ритм повествования, сколько ритм существования героев в вечности. Монос и Уна устремлены «к верховной вечной красоте», говоря словами Гоголя. На заключительной гравюре их тела становятся почти невидимыми, они неотличимы от стволов деревьев, листвы, в которых и таится жизнь.

По Алексееву, иллюстратор вправе свободно добавлять своё в изображение, пока оно уместно, раскрывает драматизм сюжета и не противоречит невысказанным автором мыслям. Жанр иллюстрации предоставляет такую «свободу» для полёта фантазии, что художник может выдумать даже свой сюжет. Надо быть очень внимательным, чтобы заметить в тёмной листве неожиданных зверьков, скачущих по веткам. Художника манит жизнь. Только этим можно объяснить спрятанное в густой листве лицо в профиль, похожее на Чарли Чаплина. И если где и пребывают бессмертные души героев, то в том прекрасном звёздном небе, обители душ человеческих, на которое намекал Супо («Душа взлетает на крыльях Любви»), чему Алексеев посвятит финальную миниатюру, усеянного звёздами неба, и поместит в её центр святящийся земной шар.

Конец лета семья Алексеевых с дочерью и Этьеном вновь проводит в Хорватии. Этьен приглашает погостить у дядюшки, известного в Вуковарах врача. Дом его, окружённый виноградниками, стоит на берегу Дуная. Но Алексеева тянет, как всегда, к морю. Во всяком случае, Супо пишет ему четыре письма в курортный город Сплит – 3, 6, 12 и 15 августа и высылает напряжённо ожидаемые гонорары: «На 6000 франков это всё же получится на 120 динаров больше. Впрочем, предупреждаю вас, что не пошлю вам в точности 6000 франков, так как я должен буду оплатить доставку писем и кнопки. Поскольку я не очень богат, я вычту эти мои затраты. Пишу второпях, чтобы сказать вам, что первый транш вашего пирога отправлен. В конверте 6520 динаров (3000 франков). Наконец я только что получил после десятимесячного ожидания сертификат».

Душевному состоянию художника Супо в письмах уделяет большое внимание, воспринимая его как серьёзную проблему Алексеева: «Дорогой Алёша, не беспокойтесь и постарайтесь успокоить ваши нервы. Я уверен, что вы достаточно сильны, чтобы посмотреть в лицо слабостям, которым трудно противостоять, и побороть их. Надо вам теперь постараться хорошо отдохнуть». Или: «Дорогой Алёша, я был очень счастлив получить ваше письмо. Я запретил себе вам писать, чтобы не заражать вас нервозностью Парижа и его жителей. Я часто думал о вас и о нашей дружбе. Думаю, что этот период молчания был полезен. Порой надо задуматься о пройденном пути». «…Теперь, дорогой Алёша, думаю, что все ваши приступы горячки не очень серьёзны. Думаю, вы правильно делаете, наблюдая за собой и не давая себе воли. Но эти порывы в тысяче направлений доказывают вашу жизненную энергию, и это хорошо. Вы кажетесь мне помолодевшим. Именно в этом и заключается цель вашего путешествия. То, что вы говорите о своей работе, меня очень радует, и мне не терпится пойти посмотреть ваши полотна. Думаю, что если бы я был достаточно богат, то нанял бы самолёт и тут же прилетел бы к вам пожать вам от всей души руку, и мы бы проговорили два долгих часа в Сплите».

Осенью в Нью-Йорке в переводе на английский выйдет вторым изданием роман французского писателя Жозефа Дельтейля «On the river Amour» – «По реке Амур» из недавних времён Гражданской войны в России. Художником-иллюстратором приглашён Александр Алексеев. Он исполнит 10 гравюр в тексте и фронтиспис. Тираж составит 1250 экземпляров.

Молодого прозаика, видимо, увлекло звучание по-французски названия далёкой русской сибирской реки – «любовь». Что он мог знать и понимать о тех местах и о том времени, когда разворачивается действие? (Уточняется: для автора основой послужил некий авантюрный роман Мак-Орлана, уже тогда известного писателя). Из аннотации к нью-йоркскому изданию 1925 года выясняется: для Дельтейля (роман написан в 1922 году) это было и не так важно. Оправдание – «сюрреалистический» подход к действительности, при нём возможен полный разрыв реальных связей и немыслимые фантазии. Весь смысл – в смаковании любовных перипетий вплоть до непристойных. В девушку Людмилу с берегов Амура, «командира полка Белой армии», влюбляются «два красных командира» Борис и Николай, ради неё они дезертируют из красной кавалерии и попадают «в стремительный поток любви». Тут и берег Тихого океана, и китайские лодки-сампаны, и сами китайцы, и монголы, и «большевистский край», и всяческие экзотические географические места и события. Впрочем, главное – «история Людмилы», если судить по названию глав.

Роман имел успех и через четыре года вновь издан с гравюрами Алексеева. Он исполнил их в технике литографии. На «портрете» главная героиня Людмила предстаёт лихой офицершей-кавалеристкой. Пуантилистические бравые Николай и Борис в более плотном чёрном цвете – усачи-близнецы на забавных лошадках. В папахах и мундирах с газырями. А на фронтисписе – вся тройка. И все – на конях. Два молодца, взметнувшиеся ввысь по диагонали чёрными фигурами, и обольстительница с натянутыми поводьями сказочной Сивки-Бурки. Алексеев, как мог, выходил из щекотливого положения с его способностью «проливать новый свет на книгу».

А в декабре в Париже издан роман Жюльена Грина[84] «Адриенна Мезюра», и Алексеев исполнил к нему 51 рисунок и 3 шмуцтитула, уже в акватинте и сепией. Тираж «книги художника» – 99 экземпляров. И никакого, что естественно для художника, стилистического сходства с предыдущей работой. Роман молодого Ж. Грина старомоден по сюжету, напоминает прозу Бальзака и Флобера тщательными, внимательными описаниями в традициях классического реализма. Но, в отличие от классики, «чувство любви здесь не остров духовной свободы, не к душевной гармонии ведёт, а к дисгармонии, безумию героини», как объясняет аннотация. В этом его современность.

Восемнадцатилетняя Адриенна Мезюра, дочь деспотичного отца-самодура, бывшего учителя, страдающая от монотонности провинциального существования, лишённая живых впечатлений, видит на прогулке проезжающего в коляске незнакомого ей врача и «в доли секунды» в него влюбляется. Тайно страдает, воображение рождает смутные любовные сцены, она пишет ему письмо с объяснением, оно попадает к кумушкам. Её начинают травить. Адриенна сходит с ума. В дневнике Грин отмечал: задумывая роман, он имел перед собой репродукции картин Утрилло с пейзажами захолустных уголков с претенциозными особняками. В одном из них и происходит действие романа. «У меня есть только белое и чёрное, – писал он в дневнике, – только эффекты света и тени». Кто-то из критиков отметил: «И если солнечные дни в романе Грина режут глаз светом, то ночи – тьмой». Достаточная завязка для художника, особенно Алексеева. Чувствуется, как легко в любимой акватинте он достигает игры света и тени, слабого мерцания проезжающей коляски с тонконогой слабенькой лошадкой, романтической сцены венчания, существующей в подсознании Адриенны и построенной на резком контрасте белого (невеста) и чёрного (жених). Её психологический портрет полон болезненного отчаяния. В разнообразных оттенках чёрного представлены живые сцены из провинциальной жизни. Кульминационны шмуцтитулы к главам. Здесь контрастны сами иллюстрации. Ко второй главе – за чёрной высокой чугунной решёткой чёрный силуэт коляски, её еле тащит тощая лошадёнка, белый круг луны растворяется в луже. Предвестие начала конца. К третьей – за уже белыми от светящегося ночного света прутьями той же решётки – расплывшийся в этом свете неясный женский силуэт, силуэт обезумевшей Адриенн. Finita la comedia.

Завершался короткий – пять лет, но сверхнасыщенный творчеством период жизни молодого книжного графика, экспериментатора, мыслителя, романтика-мечтателя и мистика. Именно в 1929 году он напишет статью о своём понимании смысла поиска техники в книжной графике: «Существует связь между техническим приёмом и творческой манерой индивида. И тот, кто хочет выразить себя и думать по-своему, должен найти для себя свою собственную технику». Доминик Виллуби прокомментирует это высказывание: «Это его суждение связано с медленным, переменчивым, требующим длительного времени процессом изготовления гравюры, в частности офорта. Этот процесс соответствовал характеру Алексеева, его способу интуитивного и постепенного поиска своих художественных формул, следующему за этапом формирования образов, – он был своего рода техническим расчётом или азартной игрой, каждый раз новой, результаты которой в конечном итоге оказываются неожиданными. Очевидно, что технический процесс – творческая арена художника – становится живой средой, немым собеседником, который то сопротивляется, то застаёт врасплох, прежде чем наконец показать изображение. Известно, что Алексеев предпочитал пуантилистские или зернистые техники, чтобы получать очень тонкие и богатые текстуры своих гравюр. Этот метод позволял ему не только работать над изображением поэтапно, но рисовать размытые силуэты и образы, поэтические воспоминания о воображаемом и преображённом мире».

И тут творческие эксперименты художника внезапно прервались. Его самого и его семью постигло серьёзное испытание. Он тяжело заболел. Лёгкие не выдержали. Он много курил. Сказалась многолетняя работа над офортами и акватинтами, а значит, с ядовитыми кислотами. Шутка ли – всего за пять неполных лет он в этих техниках дома исполнил более сотни иллюстраций, надышавшись ядовитыми парами. Врачи советовали ему пройти курс лечения в горах. На полгода он уехал в санаторий в Камбо-ле-Бен, бальнеологический курорт на реке Нив в Пиренеях, французской части Страны Басков. Благодаря исключительному лечебному воздуху и мягкому океаническому климату в Камбо удавалось вылечивать тяжёлые заболевания органов дыхания. В начале ХХ столетия здесь часто бывали знаменитости из театральной и литературной среды. Алексеев пройдёт серьёзный курс лечения, будет пить кумыс (об этом он расскажет Михаилу Шемякину) и не оставит поиска дальнейших путей в искусстве, хотя, как он потом признавался, был на краю смерти. (Подтверждения словам дочери, что ему удалили одно лёгкое, мы нигде не нашли. Он никогда об этом не упоминал и не писал. К тому же в санатории не делают операции.) Супо не уставал поддерживать друга: «Дорогой Алёша, я хочу, чтобы вы поскорее вернулись, потому что, во-первых, тогда я вас увижу, а во-вторых, это будет означать, что вы совершенно поправились».

Он вернётся лишь в мае следующего года.

В апреле Александра с дочерью покидают Париж и обустраиваются в сорока километрах, в местечке Во-ле-Пениль (теперь туристический городок), около старинного Мелёна, – в небольшом доме на холме с видом на Сену. Гриневскую заботило здоровье мужа, и ей хотелось, чтобы после возвращения из санатория он ещё подышал свежим воздухом. Часто гостил деликатный Этьен, что смущало Светлану. Из письма Филиппа Супо к Алексееву в Камбо-ле-Бен от 26 апреля узнаём: Александра перед отъездом продавала книги, и поэт пытался ей помочь в хозяйственных заботах. В мае Супо сообщал: Саша «хорошо и много работает», и у неё «мощная сила духа». А Гриневская, взяв в руки инструменты мужа, принялась вместо него за заказы и проиллюстрировала несколько редких книг. Ещё в 1928-м с её иллюстрациями вышли «Болота» Андре Жида, в 1929-м «Два артиста-лирика» Валери Ларбо, а в 1930-м – «Архидьявол Бельфегор» Никколо Макиавелли. В 1931-м самая заметная работа – «Тарас Бульба» Н. Гоголя. М.И. Башмаков, обладатель полной коллекции книг с работами Алексеева и Гриневской, считает: «Ряд принятых Алексеевым заказов на оформление книг был закончен женой и вышел под её именем». В воспоминаниях дочери есть реплика про заказы Алексееву. На всех книгах стоит одно имя – художник Александра Гриневская. Из этого мы и будем исходить.

Первая её книжная работа – иллюстрации к Андре Жиду для издательства А.А. Столса Edition de la Nouvelle Revue Française Maastricht, выпустившего библиофильскую книгу тиражом в 355 экземпляров на роскошной бумаге ручного литья. Гравюры – офорт с акватинтой – выполнены в мастерской Э. Ригаля, что свидетельствовало, как всегда, об их высоком качестве, что мы и видели в экземпляре № 88.

Роман «Paludes» («Болота») – модернистская бессюжетная история. Некая словесная игра, в духе парадоксов Оскара Уайльда, с которым молодой Андре Жид в то время познакомился и был им и его произведениями очарован – повесть была им написана давно, в 1885 году, в 26 лет. Сам сюжет заключает в себе парадокс, о чём говорит первая же фраза: «Прежде, чем объяснять другим свою книгу, я ожидаю, что другие объяснят её мне». Герой повествования пишет роман и всем светским друзьям и знакомым пересказывает, по их просьбе, ещё не написанное. «Кое-кто полагает – это сатира на литературные круги, но я (вслед за Натали Саррот и Роланом Бартом) предпочитаю думать, что это первое художественное произведение ХХ века», то есть начало европейского модернистского романа. Такой парадокс оставляет нынче автор статьи в Интернете, где роман А. Жида опубликован под названием «Топи». «Это подлинное чудо», – добавляет он.

Вот это чудо – в него писатель, по словам самого А. Жида, «вложил, помимо воли», ту «долю бессознательного», которую он назвал «долей Божественного провидения», – и привлекло художницу. Александра выбрала офорт и акватинту – весьма непростую, но богатую нюансами технику, увлекавшую мужа. Она постоянно оставалась рядом с ним и в качестве главного судьи его работ, осваивая по учебнику издателя Рорэ мастерство гравёра в разных техниках. Зыбкость мира, поступков, отражений. Морская звезда на обложке, порхающие, словно в танце, ласточки среди тонких обнажённых веток, белеющий парус под проплывающей в ночном небе луной – много подобного находим у Гриневской в загадочных чёрно-белых акватинтах, иногда подкрашенных неярким цветом. Это отражение подсознания героя, не способного даже выбраться с очаровательной приятельницей Анжель из Парижа на один день. Гриневская верна себе. Своему чувству и художественным воззрениям Алексеева. Цикл в двадцать гравюр, построенный на ассоциациях, наполнен романтической атмосферой неуловимо недосказанного. Она сразу ощутима в миниатюрной заставке – несколько размытой формы цветной вопросительный знак, опущенный на чистый лист, он повторится в финальной заставке уже тёмным, поставленным на слово «encore». Книга имела успех и была переиздана в январе 1930-го, единственный раз иллюстрированная. Гриневская вступила в библиофильскую сферу «книги художника».

Роман Ларбо предложил ей Гастон Галлимар, точнее Librairi Gallimard. Она вновь выбрала акватинту. К лету цикл был закончен. Мягкая обложка, чёрно-белый фронтиспис, дальше – десять небольших и четыре полосных иллюстрации. «Валери Ларбо был чувственным эрудитом, гурманом, который упивался женщинами, городами и поэтами, но в нём было и нечто большее – он был одним из лучших прозаиков первой половины нашего века, писавшим с той естественностью, с той продуманной небрежностью, которая нередко заставляет вспомнить Монтеня, другого великого человека, знавшего цену удачно выбранной и к месту поданной цитате», – писал об авторе «Двух артистов-лириков» в эссе «Чувственный эрудит» Андре Моруа.

Нынче российские любители французской литературы прозу эстета Ларбо именуют «меланхолическим изяществом»; это «исчезающее-тонкое, будто бы необязательное чтение, удивительную глубину которого можно ощутить, только пройдя сквозь иллюзорную пустяковость, приняв незначительность за абсолютную ценность». Увы, книга «Два артиста-лирика», как, впрочем, и другие произведения Ларбо, у нас не переведены, кроме сборника рассказов «Детские». Литературный критик Николай Александров в них почувствовал необыкновенный дар живописания, «столь редкий сегодня, что кажется навсегда утерянным где-то в прошлом»[85].

Стоит предположить: и «Deux artistes lyriques», доставшиеся Гриневской, такого именно рода. Из краткой аннотации можно лишь понять: герой повествования случайно встретился в Неаполе с артистами кафешантана, и их судьба его заинтересовала. Гравюры Гриневской подсказкой служить не могут. Да это и не нужно. Сюжетные истории её, естественно, и тут не занимают. А интересует то великое «как», для выражения которого каждый художник искусства модерна искал новые формы. Новые формы уже несколько лет рождались у Александры на глазах, возможно, не без её участия и именно в книге, прежде всего в акватинте и офорте. Она вновь работает в том же стилевом ключе. Ритмичность и музыкальность, неожиданность трактовки и загадочная ассоциативность композиций без сюжетности и повествовательности, создание мира мечты и грёз. На заставках и страничных иллюстрациях взрывы света сквозь тьму, фейерверки акватинты, брызги мельчайших светящихся пятен на чёрном – вот из чего в основном состоит её работа. Словом, «живописание». И некая личная женственная интонация. Взять хотя бы две танцующие фигурки – мужскую, неуклюжую, и женскую, в балетной пачке и милой неуверенной позе. Они открывают повествование. «Я впервые их увидел в Неаполе, в кафе, месте отдыха и плебейского шума, часто посещаемом семьями ремесленников и мелкими торговцами из центрального района. Дымная, оживлённая комната, группы клиентов, пьющих и курящих». Светлану особенно трогала маленькая балерина, одиноко стоящая посреди слабо освещённой сцены. «Для меня образ этой невинной маленькой танцовщицы на большой сцене навсегда остался воплощением моей матери». Маленькая балерина будет раскланиваться и на фоне светящихся белым окон городских домов, любимом мотиве её и Алексеева. Хорош другой мотив – железная дорога, святящиеся фары паровоза, словом, попытки передать движение ритмами серо-бело-чёрных пятен.

Книга была отпечатана в Париже к 6 июня тиражом в 465 экземпляров. Мы держали в руках экземпляр под № 443. Он в зелёной муаровой папке, на белой мягкой обложке с названием романа под иллюстрацией указано имя художника.

А 10 января 1930-го появилось другое издание с работами Гриневской, озаглавленное страшновато-опасно, – «Arichidiable Belpheqor». Мифологический сюжет, рассказанный знаменитым в эпоху Ренессанса итальянским мыслителем и политиком Никколо Макиавелли, недолго находившимся в изгнании в своём имении и в эти годы увлёкшимся писательством. Сочинил в 1518 году небольшую новеллу на сюжет, обнаруженный им в древних флорентийских летописях, спрятав в ней нелицеприятную сатиру на общество. Плутон, властелин подземного царства, отправляет одного из демонов на землю. Тот должен выяснить, правда ли там никудышны жёны, ибо на них жалуются попадающие в ад грешники. В образе богатого красавца Родриго Бельфегор появляется во Флоренции, чтобы жениться и проверить всё на собственном опыте. Жена, молодая красотка, оказывается строптивой мотовкой и быстро разоряет мужа. Бельфегор-Родриго не выдерживает отпущенного срока в десять лет, сбегает от алчной жены, но ещё какое-то время занимается дьявольскими кознями и лишь потом возвращается в преисподнюю. Издатель Edition Orion по не ведомым нам причинам, но вполне соответствуя времени, решил издать новеллу Макиавелли, вероятно, c иллюстрациями Алексеева. Но Алексеев уже болен.

Остроумная история, перенесённая в лукавое Возрождение, досталась Гриневской. Она сделала 32 рисунка в технике, как указано в аннотации, «глубокой гравюры на металле», а это и офорт, и сухая игла, и резцовая гравюра. Гриневская избрала офорт и сухую иглу для большей выразительности штриховки, не будем углубляться в технику. Александра стала мастером. Книга сейчас перед нами. Это строгое издание на бумаге ручного литья, с элегантно-небрежными необрезанными краями и крупным красивым шрифтом. Каждая иллюстрация, как и полагается, защищена полупрозрачной калькой, а книга, тетрадного формата, спрятана в мягкую обложку (не в переплёт) – особый библиофильский шик. Иллюстраций больше двадцати, считая фронтиспис и концовки.

Никакого красавца Родриго, явившегося во Флоренцию, здесь нет. Гриневская открывает нам дьявольскую сущность. Родриго у неё остаётся Бельфегором. Ведь он, по сюжету, в конце концов вселяется в людей и превращает их в бесноватых. Энергичной, эмоциональной, артистично-разнообразной штриховкой художница наносит фон, на нём возникает образ чёрта, оригинальный и не похожий на себе подобных в иных изображениях. Вполне самостоятельный плод фантазии художницы, как, впрочем, и все его необычные явления, в них трудно иногда разобраться.

Из стремительных штрихов возникает на фронтисписе торжествующе-радостное, хохочущее белозубое существо с белыми же рогами, козлиной чёрной бородёнкой, хитрющими глазами, спрятанными в резко-белом, как звёзды, венком его окружившие и ссыпающиеся уже резко чёрными. Светлана вспоминала, как пугал её, шестилетнюю девочку, материнский Бельфегор: «Одна из её иллюстраций одновременно восхитила и испугала меня. Мне нравилось рассматривать её вновь и вновь. На ней был изображён дьявол из новеллы Макиавелли Бельфегор с козлиными волосатыми ногами и очень длинным языком. Я могла рассмотреть на иллюстрации его чёрный язык, болтающийся между длинными зубами, и, когда оставалась одна ночью в комнате, я обычно вставала перед зеркалом, воображая себя этим дьяволом, вытягивала язык как можно дальше, выставляла пальцы над головой вместо рогов и гримасничала». Фантазия ребёнка превратила козлиную бородёнку в безобразный язык. Отвратительно существо с чёрными рогами и чёрными крылами, взмывающее над архитектурно-классическим фасадом готического собора, раскинув гипертрофированные паучьи лапы. Мощными штриховыми аккордами вспыхивают острия лучей, победно гремящих.

Дмитрий Фомин, внимательный исследователь книжного искусства, так определил почерк Алексеева: «Неисчерпаемое богатство тональных градаций, всевозможных оттенков серого, тончайшая игра бликов и отражений, таинственная пульсация света, то едва мерцающего, то растворяющего в себе фигуры и предметы, для Алексеева, пожалуй, важнее, чем композиционный каркас гравюры». Эту характеристику вполне можно отнести и к работам Гриневской к Ларбо, Жиду, Макиавелли (возможно, за исключением «неисчерпаемого богатства»).

Почти весь 1931-й год Александра работала над последней книгой тех трудных лет. Это «Тарас Бульба» Н. Гоголя в переводе на французский. Его заказал уже лично ей друг семьи Жак Шифрин для «Плеяды». Это была «последняя работа издательства в области библиофильских книг». «Экземпляр № 1, напечатанный на бумаге цвета жемчуга (supernacre), содержал все оригинальные рисунки и эскизы». Как всегда, такую книгу livre de artiste могли видеть лишь библиофилы. Она была отпечатана тиражом в 100 экземпляров к 20 сентября 1931 года.

На зелёном переплёте – рисунок-миниатюра Натана Альтмана с тремя запорожскими атрибутами: бандура, сабля и трубка (Шифрин предпочитал работать с художниками-эмигрантами из России). Гриневская начинает с победными стягами на титуле, вполне торжественно-эпически. Что и ожидаешь от тяжеловесного фолианта солидного формата, на плотной бумаге v`elin a la forme des papeteries de Rives, без брошюровки, тетрадями.

В самом цикле иллюстраций, в заставках и концовках – интонация лирико-романтическая, более того, напевная. Кажется, в цветной акватинте есть звук, звук задушевной украинской песни. Им наполнены пейзажи. На них обращает внимание М.В. Сеславинский: «Здесь ей удались и тонкие камерные пейзажные зарисовки украинской природы, и деревни, и жанровые сценки, и очаровательные заставки и концовки». Исследователь отметил: «Рисунки Гриневской к классической повести Гоголя "Тарас Бульба" – вершина работы художницы в области книжной графики».

Трудно представить, что она ничего этого не видела своими глазами. Ни украинских закатов, ни стай птиц над весенними молодыми деревьями, ни белых мазанок под соломенной потемневшей крышей и резвящихся жеребят у лесного озера… Всё наполнено личным чувством художника. Цвет выглядит акварельным. Жанровые сценки из запорожской жизни далеки от сочных гоголевских описаний. Но в них есть особое обаяние искренности. Молодые запорожцы резвятся словно под звуки лютни, что составила часть романтической композиции на титульном листе вместе с казацкой трубкой и саблей. Тарас Бульба, данный портретно, на всю страницу, величествен и прост в своём величии. В нём внутренняя сила. На его могучей фигуре белеет нечто в виде пушистой меховой дохи. На голове – такая же пушистая белая меховая шапка и белые опущенные книзу усы (как у казака в репинском полотне «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»)… Глаз коня – за его спиной. Сказочный герой… Сказочна во французском издании и его гибель на костре, описание её у Гоголя забыть нельзя со школьных лет, как и грандиозный монументальный образ Тараса, созданный Евгением Кибриком. «…А уж огонь подымался над костром, захватывая его ноги, и разостлался пламенем под деревом… Да разве найдутся на свете такие муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!» Здесь эту роль выполняют композиционное решение и цвет. Пламенеющее старое, корявое дерево, к нему прикован Бульба, его тяжёлая фигура у подножия в красном, с распахнутыми руками, небо, охваченное сполохами огня, жалкие силуэты врагов.

«Моя мать работала в книжной иллюстрации самостоятельно, чтобы иметь возможность оплачивать счета. Мать была так же талантлива, как отец. Они влияли друг на друга, и иногда работы моей матери принимали за работы Алексеева… у неё было значительно лучшее чувство цвета, чем у отца, который ощущал себя в цвете довольно неуверенно. Ей не хватало его дисциплинированности».

Александра занималась в отсутствие Алексеева не только книгой. Неугомонный Этьен как-то привёз небольшую труппу «чернокожих американских» актёров, и они по субботам и воскресеньям репетировали экзотический музыкальный спектакль, показанный потом в каком-то небольшом парижском театре. Негритянское искусство в Европе уже вошло в моду. Мало того, Александра вместе с Этьеном поставила необычный спектакль с индонезийскими марионетками, привезёнными с острова Ява нидерландским писателем Шарлем дю Перроном, ставшим другом семьи Алексеевых. Как пишет Светлана, высокие деревянные куклы были окрашены в чёрный цвет и одеты в восхитительные костюмы. В парижской студии Этьена построена сцена с задником, повешен чёрный занавес. Заиграла незнакомая музыка, видимо, исполнявшаяся «чернокожими американцами». Александра и Этьен исчезли за занавесом. Светлана стояла за кулисами и передавала в руки матери марионеток. «Представление имело колоссальный успех у известных и неизвестных художников и интеллектуалов».

Лечение Александра Александровича в санатории подходило к концу. Сохранилось его письмо к Супо, написанное апрельским вечером 1930 года: «Самое ценное для меня в данный момент – умение отдыхать. Вы, наверное, не представляете себе, дорогой мой Филипп, насколько здоровье и возможность располагать собой важны для человека. Мне хорошо работается; мой прогресс, в определённом смысле, внутренний. Сейчас я менее тревожен… Время нестабильно. Возможно, я вернусь дней через двадцать – тридцать… И, может быть, сумею принести вам немного спокойствия – того спокойствия, которого я так вам желаю… Я занимаюсь живописью. После лета мне кажется, я не особенно продвинулся, но я много работаю… Думаю, стану художником месяцев через двадцать, пока я не умею писать красками. Но, быть может, я сделаю приятные открытия ещё в Камбо».

Супо: «Живопись? Я знаю, это дело трудоёмкое и сложное, но знаю, что должны ею заниматься. Я очень не люблю давать такого рода советы. Но я хорошо поразмыслил. Я знаю, например, вы один из немногих живущих, кто может изобразить море или корабли. Это один пример. Если хотите, мы об этом поговорим, когда вы вернётесь… Я получил ваше письмо и был очень рад, что вы немного занимаетесь живописью. Я уверен, эти месяцы отдыха принесут вам новые источники и подарят новый взгляд на мир». Художник так оценивал этот период: «В 30 лет Альфеони приблизился к решающему моменту своей жизни. А потому попытаемся подвести итог первой половины его творческой эволюции. Из театрального опыта он вынес особое отношение к иллюстрируемой книге – полагая её представлением. Когда только возможно, он стремится к связности изображений в книге (к сожалению, так не получается, например, в случае сборника стихотворений). И, наконец, в тридцать у Альфеони появилось ощущение: он сказал всё, что должен был сказать. Он повторял себя, не в силах вырваться из рутины. Превратился ли он в ремесленника – из художника? Не говорил ли ему Судейкин – после двадцати нельзя перемениться. Тогда Альфеони заболел так серьёзно, что доктора предсказывали ему если не смерть, то, по крайней мере, инвалидность на всю жизнь. Несмотря на это, пролежав в постели шесть месяцев кряду – тогда он смог прочесть Пруста, – он вновь получил право на жизнь, сперва на медленное передвижение, потом – более быстрое. Так Альфеони начал вторую жизнь».

Супо удалось финансово поддержать художника, возвращающегося из Камбо, и поэт радостно сообщал 26 мая: «Я поручил некоторое время тому назад одному другу продать "Моноса и Уну". С большим трудом (из-за кризиса в делах) он смог продать 1 экземпляр за 300 франков частному лицу. Я согласился по причине срочности и нехватки денег. Прилагаю чек».

«Наконец, наступил день, когда отец смог вернуться из санатория домой. Мы с мамой долго стояли перед воротами нашего сада, поджидая, когда из тумана появится такси. Отец вышел из машины. На нём было большое серое твидовое пальто и шляпа того же цвета. Вокруг шеи был повязан ярко-оранжевый шарф. Пока он вылезал из такси, из его рук выскользнула трость и упала на землю…» – вспоминала Светлана. Глядя, как отец медленно шёл к воротам, она заметила: он «очень болезненно выглядел».

В вечерние получасовые прогулки он учил её смотреть на мир глазами художника: «отец указал мне на мальчика моих лет, снова и снова бросавшего мяч в стенку дома. "Посмотри, какая красота в его движениях!" – сказал отец. Всё вокруг казалось новым и удивительным: форма проплывавших над нами облаков, животные, даже насекомые, снующие под ногами. Объясняя, он рисовал концом трости на песке у обочины дороги. Если мы выходили на прогулку после ужина, отец рассказывал о звёздах, солнце и луне, которые так часто изображал на гравюрах. Я научилась медленно ходить, а также внимательно наблюдать за всем вокруг. Он на всё знал ответы. Чтобы пояснить что-то, он обычно рисовал тростью на песке, которыми были посыпаны дорожки… я наблюдала, как он снова начал смеяться. Однажды он забыл трость дома. Когда мама не рисовала, она ходила в магазин, чистила овощи, готовила, убирала или работала в саду. Её жизнь была наполнена деятельностью. Часто во время наших разговоров с отцом в комнату с подносом, сервированном в русском стиле, входила мама. Она ставила на стол чашки с чаем, а потом добавляла в них молоко, а я следила, как в чае расползалось белое молочное облако».

Теперь Этьен приезжал в гости из парижской мастерской. Он появлялся неожиданно, и все ему радовались. Попивая кофе, они с Алексеевым часами рассуждали на разные темы. Художнику нравился талантливый и ненавязчивый Этьен, он скоро спасёт ему жизнь. Во время этих бесед Александр Александрович порой заглядывал в словари. Их было немало, и на разных языках, даже на японском и китайском. Он всегда держал их неподалёку от себя. «Ему нравилось взять наугад какое-нибудь слово и начать выяснять его происхождение. "У слова, как у дерева, есть корень!" – говорил он при этом». Словарями пользовался и его отец, полиглот. В их доме в Гатчине они стояли на видном месте в память об отце.

Некоторое время спустя Алексеев поселится в меблированной комнате медицинского отеля на улице Фобур, продолжая лечение в Париже. А на следующий год они переедут в левобережную часть Парижа, на авеню Шатильон, в мастерскую, которая станет его постоянным домом в этом городе до конца дней. И где будет создан игольчатый экран и сделаны многие открытия великого мастера.

Окончательно они перебрались на авеню Шатильон, в дом № 36, 14-го округа в апреле 1931-го, «в двух остановках метро от старого Монпарнаса, чьи уличные кафе были местом сбора художников со всего света». В этом квартале, возникшем на юге Парижа в ХIХ веке, затаился тупиковый, тишайший переулок с высокой аркой, через неё много лет назад внутрь двора въезжали кареты. Светлана вспоминала: «От большинства других дворов Парижа наш отличался тем, что представлял собой длинный мощённый каменными булыжниками проулок, утопавший в тени раскидистых деревьев, на который выходили 22 мастерские художников, причём перед каждой был собственный, не похожий на другие садик. Свет, который лился в огромные окна нашего ателье, постоянно менялся. Крыши и передние стены наших домов были стеклянные, и вечером из своей кровати я могла видеть луну. Днём через открытые окна в студию залетали птицы. Откуда-то доносились удары молота по камню, кто-то из художников насвистывал за работой, где-то отчаянно орали коты, и всё это смешивалось со щебетаньем птиц в кроне деревьев. В садиках рядом с ржавевшими под кустами столами виднелись брошенные, замшелые скульптуры». Совсем рядом «проживал рабочий люд, со свой булочной, обувной мастерской, парочкой бакалейных лавок, кондитерской, винным магазином и лавкой канцелярских товаров – по утрам здесь собирались ранние пташки района купить свежую газету и обсудить последние новости. Запах горячих круассанов, стекольщик с оконными рамами, в которых отражалось небо; местный пьяница, вечно спящий на скамейке на углу; цветочница, разносчики угля с чёрными мешками за плечами и лицами, покрытыми слоем сажи; мальчик из булочной с корзиной багетов – всё это придавало нашей улице ощущение жизни и энергии, без которого она могла бы показаться унылой и бесцветной».

Вскоре Алексеевы отправились в мэрию 14-го округа получать новое удостоверение личности. Городские чиновники из коммунистов, как пишет Светлана, демонстративно обращались «с русскими белоэмигрантами как с отбросами общества», что надолго оставило горькое чувство у членов маленькой семьи. Для Алексеева важнее всего было его внутреннее пространство, от агрессии внешнего мира он защищался творчеством. Художник тщательно обустроил своё ателье – оклеил стены обоями особого зелёного оттенка, считавшегося полезным для глаз. Студию украшали два его любимых кожаных светлых кресла кубической формы.

Где бы они ни жили, в доме всегда ощущалось что-то русское. Торжественно отмечалось Рождество. Ёлку украшали самодельными игрушками и мандаринами. «Для отца всегда было важно, чтобы на рождественской ёлке висели мандарины». Мандариновый и хвойный запах наполнял комнату. Каждый год к ёлочной коллекции добавлялся новый персонаж. Игрушки родители делали из кусочков проволоки и раскрашенного картона, иногда – с добавлением обрезков ткани или кожи.

Рождественский праздник, особенно запомнившийся Светлане, пришёлся на 1931 год, ставший историческим для всей семьи: изобретён игольчатый экран. Ёлку украшали барабанщик, золотая труба, белый кролик, снежная баба, маленькая балерина, на верхушке блестела серебряная звезда. «Одну за другой я доставала их из деревянного ящика и подавала папе, который вешал игрушки на ёлку». Рабочий стол покрыт белой льняной скатертью. Горят свечи. К праздничному застолью «мама завернула целого лосося в кусок теста, запекла его и подала на стол в тонкой дымящейся корочке». Светлану ждал подарок. В хрустящей красной бумаге, перевязанной золотой лентой, – книга с золотыми буквами на красной кожаной обложке. Это были сказки с рисунками Гранвиля. Знаменитого иллюстратора любили в детстве и отец, и мать.

Творческая энергия Алексеева выражалась в постоянном поиске новых форм художественного самовыражения, зачастую представлявших собой настоящие открытия в области графического искусства. В эссе «Альфеони глазами Алексеева» он описывает, не без юмористических ноток, как Альфеони, достигнув тридцати лет и став весьма авторитетным книжным иллюстратором, имел, однако, «странное желание, а именно: делать лучше, чем он может сейчас». В дальнейшем, под влиянием первых звуковых картин, он пришёл к мысли: «лучше бы иллюстрировать музыку, а не книги». Он не раз вспоминал, как его мать поздно вечером играла на пианино, а он, мальчиком, представлял себе, лёжа в постели, движущиеся картины.

Художник стал свидетелем того, как развивалось кинематографическое искусство, эволюционируя от первых немых картин к звуковому кино. Особое впечатление на него производили «Голубой ангел», «Кабинет доктора Калигари», фильмы Чарли Чаплина и Ман Рея. Ги Фимене, профессор университета Париж VIII, подтверждает: Алексеев «отвергал путь рисованной анимации, стремясь создать то, что, в поисках лучшего определения, можно было бы назвать анимированными гравюрами. Это определение появилось уже в анонсе фильма Бертольда Бартоша «Идея».

О существовании этого фильма с субтитром «анимационная гравюра» Алексеев узнал из еженедельника «Неделя в Париже». Чех Бартош, переехавший в 1930 году из Берлина в Париж, снял 30-минутную ленту, приведя в движение цикл выразительных чёрно-белых ксилографий Франса Мазереля «Идея, её рождение и смерть». Идея воплощена в образе обнажённой девушки, преследуемой за наготу и даже отдаваемой обывателями под суд. Но Идея в умах людей бессмертна. В финале она светится на фоне ночного неба и превращается в звезду под вселяющую надежду музыку. Бартош в одиночку анимировал за два года 45 тысяч кадров.

Алексеев оказался по-мальчишески задет: «Когда я увидел "анимированные гравюры": что? Они уже существуют? Кто-то их уже изобрёл и это был не я? Никто в мире не делает гравюры так, как я!»

Ещё раньше один фильм всерьёз взволновал художника, это был «Механический балет» Фернана Леже 1924 года. «Механический балет» отстаивал полную автономию кино, «чистый фильм», свободный от драматических и документальных элементов. Обычные предметы в нём утрачивали привычные формы: девушка качалась на качелях то головой вниз, то вверх, чеширская улыбка постоянно возникала в кадре, женщина с мешком на плече, поднимавшаяся вверх по ступеням, отбивала такт ногами под звуки пианино, раскачивавшийся зеркальный шар отражал оператора с камерой. Концепцию фильма разъяснил Фернан Леже: «Настоящий фильм – это изображение предметов, абсолютно новых для наших глаз. Предметы эти производят большое впечатление, если мы сумеем показать их соответствующим образом. Необходимо найти такое положение камеры, чтобы часть какого-то предмета, не имеющего на первый взгляд никаких изобразительных достоинств, получила внезапно поразительную пластическую ценность, и к тому же совершенно новую. Это новое качество предметы могут получить только тогда, когда они будут изолированы от окружающей их среды и всяких логических связей. Предметы эти следует перенести на экран в движении и придать им заранее продуманную ритмическую организацию. Только тогда художник выполнит свою задачу – наполнится тем, что его окружает, и будет как губка впитывать жизненную силу мира». Алексеева заинтересовало, безусловно, и само движение неподвижных предметов, раскачивавшихся, как маятники. Его метод тотализации, построенный на работе маятников, созреет позднее[87].

С тем, как делает свои фильмы Бартош, Алексеев познакомился в его крошечной студии на чердаке театра «Вьё Коломбье», полностью занятой специальной многоплановой камерой собственной конструкции. Стеклянные пластины, намазанные толстым слоем мыла и подсвеченные снизу, должны были создавать эффект рассеивания, переливчатости и сияния. Позднее Алексеев отметил: Бартош «использовал множество наложений в процессе работы, подобно художнику, который накладывает слои краски один за другим». В дальнейшем эту открытую Бартошем технику приспособит для своих целей Уолт Дисней.

Алексеев давно раздумывал о том, как придать динамику гравюрам на экране, и в запальчивости подшучивал над собой: «…если во всём мире и существует кто-то, кто может и должен изобрести, как анимировать гравюры, то это – я, и никто другой». И он изобретёт нечто неожиданное, чтобы оживлять на экране неясные образы с неопределёнными контурами, и даст ему название «игольчатый экран». Почему именно из иголок? Художник вспоминал: его заинтересовал боливар Гойи из серии офортов «Капричос», нарисованный «очень короткими кривыми штрихами, направленными в одну сторону» и напоминающими острые иглы. Само слово «иголки» ему попалось раньше, когда он в 1928 году иллюстрировал сказку Аполлинера «Иглы». В ней предсказательница-гадалка во время ворожбы волшебным образом «читает иголки». Но если иголки вызывают судьбоносные видения у гадалок, не могут ли они послужить и его целям – создавать игру света и тени и вывести прячущиеся там, в полутьме, изображения?

«Как вам пришла в голову идея игольчатого экрана?» – спросила Сесиль Старр[88] прославленного изобретателя спустя полвека. «Это было результатом долгого и очень трудного исследования чисто теоретического характер, – был ответ. – И это была моя собственная идея, но не такая идея, которую находят, как гриб или землянику в лесу. В такой находке нет заслуги. Это важно практически, но мне неинтересно. Что меня действительно интересует, так это определение, что такое гравюра, это способность выковать определение и из него вывести заключение. Игольчатый экран, который является разновидностью рельефа, был результатом теоретического исследования, а не просто везения». Такое невероятное изобретение ему потребовалось для приведения гравюр в движение и создания нового вида анимации.

В работе над игольчатым экраном приняли участие и жена, и дочь, отправленные Алексеевым за покупкой иголок. «Мне, пожалуйста, тысячу иголок, – обратилась мама к продавщице в универмаге Бон Марше. Решив, что имеет дело с какой-то ненормальной, продавщица вызвала заведующего. "Мадам, это невозможно, – вежливо сказал тот. – Вам лучше сходить на такой-то бульвар". На следующее утро мы отправились на этот бульвар». Только «сумасшедшим русским» пришло в голову купить три фунта иголок. Светлана писала: до последних дней жизни, закрыв глаза, она видела поверхность маленького холста, блестящую от сотен воткнутых в него иголок.

Когда они вернулись с иголками, отец положил на стол небольшой холст[89], натянутый на раму и предварительно промазанный парафином. На поверхность холста карандашом была нанесена сетка. «Втыкайте иголки в каждую из точек пересечения сетки», – велел он нам…» Этим Светлана занималась целыми днями, пока пальцы не начинали неметь, болеть и кровоточить. Потом приходила мама и «спасала» дочку от трудной работы.

«Когда экран был готов, мама сделала на нём объёмный отпечаток картонного человечка по имени Бебэ Николя. Малыш Николя был маленьким картонным снеговиком, которого я получила в подарок на Рождество. Он был покрыт блестящим белым бисером, а в его открывавшемся животике когда-то лежали разноцветные конфетки. «И – о чудо! – его трёхмерный портрет оказался увековеченным с помощью нового изобретения!» Был позван Алексеев, работавший в соседней комнате. Войдя, он захлопал в ладоши и воскликнул: «Браво! Получилось». Тут же распили шампанское. Светлане разрешили пригубить глоточек.

Судьба этого прототипа игольчатого экрана уникальна. Он сохранился до наших дней: художник подарил его директору Музея кино Анри Ланглуа, позднее выставившему его на видном месте в своём музее как одно из достижений искусства XX века, знаменовавшее рождение техники гравировки с помощью иголок. Светлана вспоминает встречу с экраном своего детства: «Пятьдесят лет спустя на выставке в музее парижского Монетного двора я с удивлением обнаружила перед собой игольчатый экран с портретом своего старого друга Бебэ Николя. На латунной табличке под ним я прочитала: "Первый образец игольчатого экрана, сделанный Александром Алексеевым. Собственность Французской синематеки. Руками не трогать"».

А в их доме в те годы картонный снеговик, неожиданно сыгравший столь историческую роль, постоянно стоял на обеденном столе как член семьи. «У мамы вошло в привычку озвучивать его чуть гнусавым голосом и говорить папе то, что никто никогда не отважился бы сказать ему в лицо – малыш Николя был самым главным». Не один раз возвращались Светлана и мать к своему любимцу. Была сочинена сказка, Александра рисовала его дочери во всевозможных фантастических положениях. Снеговик всегда был печален, что, как потом думала об этом Светлана, «выражало хорошо известное ей детское одиночество. Но делала она это с превосходным чувством юмора».

Здесь следует остановиться на роли Клер Паркер, ученицы Алексеева, ставшей его женой, в изобретении и судьбе игольчатого экрана. Можно с уверенностью утверждать: если бы не её роль в его создании (и в жизни художника вообще), то, возможно, экран не был бы доведён до готовности.

Художник посвятил ученицу в эксперименты с технологией, которая могла бы позволить ему визуально воссоздавать музыку, причём не статичными, а анимированными гравюрами. Спустя годы Алексеев вспоминал: однажды ночью (было без пяти десять) он наконец-то ясно увидел искомое. Через несколько дней они начали конструировать первый игольчатый экран.

Этот проект поразил воображения юной Клер, и она предложила финансовую поддержку для его доработки и материальной поддержки семьи. В течение года они усовершенствовали прототип игольчатого экрана, Александра Гриневская и иногда Светлана тоже помогали в работе. По мнению Сесиль Старр, написавшей глубокий по эмоциональному содержанию и богатый фактологическими подробностями очерк о жизни Клер, это не было «любовным треугольником», а, скорее, «мастерской с тремя работниками» или, возможно, с «четырьмя» (подразумевался Э. Раик).

Первый работающий аппарат – экран размером 125×92 см с проделанными в нём 500 000 отверстий, сквозь них могли двигаться столько же иголок. Алексеев отмечал: «гравировка с помощью иголок отличалась от всех существовавших техник живописи, рисования и т. д., – в ней не использовались краски». Сошлёмся на анализ работы на игольчатом экране Ги Фимене. «Образы на нём создавались модуляцией света и тени, без рисованных линий или видимых контуров, они только назывались гравюрами – становились ими после фотосъёмки. Рождённые иголками, прежде чем стать фотографиями, образы представляли собой подлинные «изображения, сотканные из света и тени».

При определённом освещении остриё каждой иголки отбрасывает тень разной длины в зависимости от того, насколько она выдвинута над поверхностью, тогда она даёт на изображении чёрный цвет, а когда утоплена, получается белый, в промежуточных положениях возможны все оттенки. Таким образом, иголка – реальный элемент изображения, количество пикселей его (как теперь бы сказали) равно количеству иголок, например, пятистам тысячам – столько их и было в игольчатом экране при создании фильма «Ночь на Лысой горе». Алексеев предвосхитил эру цифровых изображений.

«Мой отец и Клер сконструировали первый большой игольчатый экран в нашей студии. Они терпеливо, в течение месяцев, втыкали иглы в вязкую поверхность. По прошествии более чем года они, наконец, смогли позвать друзей помочь поставить игольчатый экран, вставленный в рамку цвета шоколада, перевернув его из горизонтальной в вертикальную плоскость. «Раз, два, три. Раз, два, три!» «Я не могу поверить своим глазам, смотри, он стоит!» – сказал, задыхаясь от чувств, отец. «Подойди и нажми своей ручкой на экран», – обратился ко мне отец. – «Не бойся!» Я знала, что тупые концы игл не будут колоться. Какое-то время все молчали, просто смотрели и улыбались, наблюдая, как я надавливаю своей маленькой ручкой на игольчатый экран».

Когда сделали первые фотографии экрана, Алексеев убедился: получилось именно то, чего он так долго искал, вглядываясь в рисованные углём пуантилистические образы Жоржа Сёра с «их утончённой точностью, с исчезающим абрисом, чего он не мог добиться в процессе гравировки и что в конце концов должно было позволить устранить традиционные технические понятия "силуэта" и "фона"». Вот оно, столь желанное графическое единство!

Художник в этом эссе от имени Альфеони вспоминал свои чувства в день, когда игольчатый экран был завершён: «Во второй половине дня он и Кьяра (как он называет здесь Клер. – Л. З., Л. К.) смотрели на небо и солнце, и Альфеони думал, что они одни на этой планете владеют секретом изображения всего». Своё изобретение Алексеев считал настолько ценным, что не хотел оставлять мастерскую, боясь кражи. Было необходимо защитить экран и от копирования, подделок и неавторизованного использования. Клер подала в Министерство экономики Королевства Бельгии заявку на получение патента, его выдали в 1934 году. Патенты на изобретение на имя Клер Паркер также получены в 1935 году во Франции, в мае 1936 – в Германии, в 1937 году – в Великобритании.

Художник чувствовал особую ауру времени. Ссылаясь на культовые в то время фильмы, он резко менял область творческих интересов: «Всё это повлияло на моё решение попытать удачу с более широкой аудиторией, чем примерно 150 покупателей роскошных книг». В 1933 году он создаст с помощью игольчатого экрана первый уникальный чёрно-белый анимационный фильм «Ночь на Лысой горе» на музыку М. Мусоргского.

Алексеев писал Андре Мальро: «Игольчатый экран в этой двуцветной вселенной придавал контуры образам из снов, которые зритель видел теперь наяву, испытывая эмоциональные и зрительные ощущения». Чёрно-белое кино сильнее воздействует на память, активнее пробуждая воспоминания о чёрно-белых снах, о ночных образах, по мнению художника, основанных на впечатлениях. Их можно не только пересказывать, но дополнять и расширять. Сколько возможностей для кинематографиста! Он постарался свои идеи воплотить в этой мистической ленте. Они работали с Клер больше двух лет, фильм длился восемь минут.

Презентация для прессы «Ночи на Лысой горе» состоялась в июле 1934 года в парижском Педагогическом музее. 6 декабря прошёл его первый публичный показ в кинотеатре «Пантеон», в 5-м округе Парижа. Переживая оценку критиками фильма, Алексеев собирал газетные вырезки, освещавшие выход картины. Незадолго до своего ухода он передал это досье кинокритику Д. Бендацци, опубликовавшему из него выдержки. Фильм потряс искушённых знатоков.

Эмиль-Жан-Жозеф Вюйермоз, музыковед и теоретик музыки, писал в «Лё Темп»: «Здесь мы встречаемся с целым набором абсолютно новых эффектов, имеющих важное значение. Его анимированные гравюры противоречат всему реалистическому. Всё здесь находится в композиции и транспозиции. Очень редко можно встретить режиссёра, который так добросовестно придерживается нотного текста. Когда изумляющие нас создания держат руки вверх или же опускают их в такт музыке, достигающей кульминации и нежно затем утихающей, происходит исключительное по своему напряжению усиление эмоций, вызываемых музыкой».

Другая вырезка, тоже без даты, содержала статью Стефана Приасела в «Регардз»: «Короткий фильм, но мы чувствуем, что он является вехой в истории кино. Важность этого фильма – не только в сюжете, новой технике, изобретённой двумя его авторами, которая была использована здесь в первый раз. Она оказала такое воздействие, что можно с уверенностью сказать: фильм значит для кино столько же, сколько прекрасная картина для фотографа».

Поль Жильсон в заключение статьи, опубликованной 18 октября 1933 года в газете «Лэтрасижан», писал: «Александр Алексеев и Клер Паркер иногда тратили целый день, чтобы отснять одну секунду фильма. Время ведьм из "Ночи на Лысой горе" – дьявольски прекрасное зрелище».

Новаторство первого кинематографического опыта Алексеева Доминик Виллуби уже в наши дни видел в образности фильма, достигнутой за счёт игры светотени на более прочной, подвижной и дающей возможность моделировать изображение поверхности. Зрителю кажется: конструкция экрана способствует достижению визуальных эффектов, но это и заслуга Алексеева, реализовавшего потребность в изображении движения в пространстве трёх измерений.

Уже во второй половине 1980-х годов Джон Грирсон, режиссёр документальных фильмов, страстно призывал: «Все кинокомпании должны посмотреть этот фильм. Он изумителен и потрясающ, будучи кратким и отмеченным печатью гениальности». Писатель Грэм Грин, в то время кинокритик издания The Spectator, описывал фильм как «сумрачную фантазию, доставившую наивысшее эстетическое наслаждение, которое только можно получить от кино как вида искусства как минимум одному зрителю». И вот вывод Джона Халаса, режиссёра анимационных фильмов: «Алексеев открыл новые горизонты в искусстве анимации. Наконец изобразительное искусство было успешно скрещено с анимацией». Но никто и не подозревал, что великий аниматор в это же время создавал другой шедевр – цикл иллюстраций к «Дон Кихоту». Но мы начнём с предыстории.

Вскоре произойдёт событие, изменившее навсегда жизнь всех членов семьи. К ним в сад войдёт молодая американка. За неё незадолго до этого Алексеева просил его книжный агент. Он спрашивал в письме, не согласится ли тот взять на попечение ученицу из Америки: она в восторге от его гравюр. «…И поскольку финансовое положение семьи сильно пошатнулось, пока отец был в больнице, родители согласились и решили сдать ей маленький домик в саду. Мама должна была её кормить, а папа обучать гравюре». Её звали Клер Паркер. Ей было 25 лет. Она ожидала встретить «величавого старца с белой бородой», вместо этого познакомилась с «симпатичным, высоким, тридцатилетним аристократом». Так, спустя годы, Клер описала Алексеева Сесиль Старр, ставшей другом и прокатчиком их анимафильмов. В очерке «Вспоминая Клер Паркер» Старр добавила к её рассказу: «С того дня линии жизненного пути Клер Паркер и Александра Алексеева неразрывно переплелись, это положило начало новой главе в истории анимации, не похожей на то, что мир видел ранее или после того».

На Светлану Клер произвела оглушительное впечатление. «Короткая стрижка с мужскими бачками подчёркивала тонкие черты её лица. Она стояла слегка косолапо, направив внутрь носки своих белых теннисных туфель – в то время мало кто из французских женщин носил такую обувь. Не дожидаясь, пока ей вынесут стул, она бросила рюкзак на траву и по-турецки уселась под нашим раскидистым платаном». Вскоре девушка непосредственностью, совместными играми, весёлым беззаботным смехом «полностью завоевала сердце» семилетней девочки. Светлана вспоминала: когда она, возбуждённая после очередной игры, подбежала к матери на кухне, где та занималась стряпнёй, и с порога заявила про новую ученицу отца: «Клер – прелесть!», мать в ответ только бросила на неё «странный взгляд».

Клер родилась в 1906 году, 31 августа, в Бруклине, недалеко от Бостона, штат Массачусетс, в состоятельной семье. Училась в привилегированной школе для девочек, считалась прекрасной ученицей, особенно успевала по естественным наукам, математике, литературе. «Если что-нибудь такое, в чём Клер не преуспела бы?» – написали выпускники 1924 года в классном альбоме. «Член школьного правительства, главный судья», капитан школьной команды по бейсболу, играя в хоккей, «фантастически забивала голы». Плавала лучше всех. По описаниям школьной подруги, была «девочкой с горячим сердцем, отважной и непосредственной». Но главным увлечением Клер оставалось искусство. Для дальнейшего образования она выбрала женский колледж «Брин Мор» в Филадельфии, в Пенсильвании, где обучали музыке, танцу, театральному и изобразительному искусствам, а через два года продолжила обучение в престижном Массачусетском технологическом институте. Окончив его, уехала навсегда, оставив родителей, в Европу. Училась в Вене, в Кунстгевербешуле, потом в Париже – у лучших тогда педагогов-художников. Побывала в Швейцарии и Ирландии. Осенью 1930-го отправилась в кругосветное путешествие и в июне следующего, 1931 года обосновалась в Париже. Вот тогда и увидела гравюры Алексеева к «Братьям Карамазовым».

«Клер располагала более значительными средствами, чем мы, и её студия была заново отделана и обставлена удобной старинной мебелью. Каждая из высоких стен была покрашена в свой цвет – одна была жёлтой, другая – кофейной, третья – фисташковой, а четвёртая стена была сплошь стеклянная. Мне это напоминало лоток, в котором разносили мороженое. Тёмная мастерская Этьена, находившаяся в саду, была завалена всяким восхитительным хламом: масками с Явы, коллекцией старинных тростей, образцами венгерской ручной вышивки, фотографиями актёров. Посреди всего этого стоял старый диван с горой подушек из югославских тканей с изображением птиц и цветов».

Их четвёрка получила не без основания прозвище «цирк». Члены «цирка» в то первое лето в Шатильон «постоянно играли в какие-то необычные игры, привлекавшие внимание соседей. Жаркими летними днями было видно, как в соседних окнах отодвигались занавески, когда под восторженные крики местной детворы члены "цирка" поднимались на нашу крышу в купальниках, а иногда и без них. Детские крики становились ещё громче, когда на глазах у зрителей все четверо, обливая друг друга водой из шланга, опускались на четвереньки, изображая лошадей, или придумывали ещё какие-то необыкновенные фокусы». Своего рода вызов всему обыденному и традиционному, свойственный интеллектуальной среде того времени.

В конце года Алексееву поступает предложение от издателя Максимилиана Вокса проиллюстрировать малознакомые публике сказки Андерсена под названием «Images de la lune» («Лунные картинки»). Максимилиан Вокс отличался разнообразной деятельностью: известный теоретик типографики, он создал классификацию типографских шрифтов, названную его именем. Алексей Бродович одно время работал в его дизайн-студии, где разрабатывал новые рекламные стили, возможно, это он и познакомил Алексеева с Воксом.

Изобразительный цикл к «Лунным картинкам» создавался Алексеевым через сто лет после того, как в датских книжных лавках эти сказки Андерсена появились к Рождеству 1839 года под названием «Книга картин без картинок»[93]. В «Сказке моей жизни» Андерсен описал каморку на копенгагенском чердаке, где жил перед поступлением в университет и где «навещал» его месяц. Он передоверил опыт ночных бесед «бедному художнику». Именно ему месяц говорил при первом посещении: «Набрасывай эти картинки в тетрадь, и выйдет целая книжка с картинками!» Алексеев стал тем самым лирическим героем чудесных миниатюр андерсеновского цикла, которому луна доверила земные впечатления. Каждую ночь месяц рассказывает, что он видел, что его поразило. Его лучи проникают во все уголки мира, и рождаются образные картины жизни, насыщенные духовными переживаниями о непрочности всего земного: ни слава, ни красота, ни власть не живут вечно – всё тленно, всё преходяще. Романтизированный портрет Андерсена становится прелюдией ко всей лунной сюите. Это загадочная, ирреальная личность: лицо, волосы, руки слабо выступают из лунного тумана, материальны лишь детали чёрного фрака. Своеобразен, как всегда, выбор художником фрагментов для иллюстрации. Иногда это всего лишь небрежно брошенная героем или автором реплика, часть фразы – и рождается поэтичная картина природы. Как у Андерсена: «вся природа дышит поэзией». Подобно Андерсену, Алексеев по-особенному чуток к природной игре света и тени в лунном свете. В потолочном окне парижской студии на авеню де Шатильон он полюбит наблюдать за непостижимыми фигурами, медленно проникающими друг в друга «в виде тени от листвы, залитой лунным светом».

Свобода формы и фантазия писателя восхищают художника. Столь же свободен и причудливо изобретателен в фантазиях он сам. Им обоим свойственно «ночное зрение» (выражение Д. Мережковского), способное раскрывать потаённые стороны жизни, незаметные при ярком свете. Спустя годы Алексеев вспоминал: «Иллюстрируя эту книгу, я находился перед писателем, который с помощью слов внушал образы художнику, каким был я. Он просил меня занять его место». С поэтикой Андерсена соединились изящество алексеевского стиля, виртуозность исполнения. Художник писал: «Не барабанная дробь, а виртуозное глиссандо – лейтмотив этой серии», то есть лёгкое и быстрое скольжение, как в музыке пальцами по инструменту – от одного звука к другому. Он выбрал для передачи этого «глиссандо» любимую акватинту.

Лунный свет – главный в изображении. Богатство его преображений неисчерпаемо, бесконечно. Рождаются образы-символы, настраивающие на мистические размышления. Похоже, художник испытывает психоделическое состояние, находясь под его завораживающим воздействием, которое приводит к неизбежному переживанию краткости земной жизни. Переходы белого в чёрный, их мерцающая плавность или, напротив, резкость – восхитительно волнующи, артистичны, полны глубокого философского смысла о бренности всего сущего. В первый вечер, в который луна навещает художника, она описывает поразившую её поэтичную ночную сценку на берегу Ганга: девушка со светильником в руках гадает о судьбе возлюбленного. Героиня сравнивается с библейской Евой, не знавшей, что такое одежда: «Вдруг из чащи вышла молодая девушка, лёгкая, как газель, прекрасная, как сама Ева, истая дочь Индии, поражающая какою-то воздушной прелестью и в то же время пышной роскошью форм». Нежно светится её обнажённая, целомудренно обрисованная фигура. Мастерски передаётся мерцание светильника, прикрываемого трепетными девичьими пальцами, создавая поэтическое, андерсеновское настроение: «Сквозь тонкую кожу просвечивали самые мысли девушки». Художник воспевает жизнеутверждающее торжество красоты человеческого тела, как в других иллюстрациях с обнажённым юношей и голенькой малышкой.

Его увлекли главные темы «лунного» цикла: театр – водная стихия – дорога – образ ребёнка – пейзажи-настроения. И, добавим, смерти, о которой он напряжённо размышлял. Неприятие художником всякого насилия заметно в иллюстрации к 5-му вечеру, где мы видим искажённое предсмертной судорогой тело уличного мальчугана-подростка, прорвавшегося с революционной толпой в тронную залу французских королей.

Но вернёмся к театру. Первое увиденное Андерсеном в родном Оденсе театральное представление перевернуло его душу. Покорение Копенгагена он начал с театра, в котором ему доведётся выступать и где будут поставлены его пьесы. Он продолжал их писать почти всю жизнь. Из 33 вечерних рассказов месяца пять посвящены театру. Алексееву тоже близка была тема театра и небезразлична судьба артистов. Он откликается в своих иллюстрациях на эту тему весьма необычно. В иллюстрации к 4-й миниатюре актёры представлены контурно-прозрачными, динамичными силуэтами: пьеса идёт на сцене превращённой в театр конюшни маленького немецкого городка. Кто они, эти актёры, для этой сытой и равнодушной публики? Призрачные фигуры? Зря надрывающиеся лицедеи перед самодовольными зрителями?

В истории 12-й действие происходит в Помпее, древнем городе мёртвых: «Сцена была всё та же: каменные кулисы и две арки, через которые виднелась та же декорация – сама природа: горная цепь, идущая от Сорренто к Амальфи». Алексеев рисует не минутный триумф великой певицы, поющей для друзей, а ту романтическую поэзию древних развалин, на фоне которых человеческая жизнь – мгновение: «Общество удалилось, но развалины стоят по-прежнему и простоят ещё столетия». Рифмующаяся игра теней, чёрных колонн и арок, зияющих оконных отверстий и шероховатых ступеней, овальных высветленных горных вершин на заднем плане на фоне мерцающего «лунного» пространства и – ностальгическая графическая мелодия.

Актёр – герой иллюстрации к 16-му вечеру: месяц рассказывает о безответно любящем Коломбину уродце Пульчинелле (по-французски – Полишинеле). И не боль ли это самого Андерсена? Не его ли, «уродца с любящим сердцем», каким он себя считал, «природа наградила чувствительной восприимчивой душой»? У писателя: «Он сидел неподвижно, подперев щёку рукой и глядя мне в лицо, – оригинальный и комичный надгробный памятник». У художника – фигура полна драматического движения. Нервные длинные пальцы актёра, тщательно высвеченные крупнозернистыми точками, растопырены в мольбе, обращённой к небу. Крупное пятно белеет (костюм, колпак, башмак с пушистым помпоном) в чёрно-сером пространстве ночной кладбищенской тьмы. Цветы в руке потемнели от горя. Тоновые нюансировки создают нужное ощущение: плотная фигура актёра залита лунным светом. Актёру придано портретное сходство с Мейерхольдом, прозванным в петербургской артистической среде «доктором Дапертутто» и не раз изображавшимся в виде Полишинеля Сергеем Судейкиным. Алексеев, как мы знаем, почитал режиссёра великим реформатором театра и считал, что именно Мейерхольду обязан «увлечением зрительной новизной».

Горькая доля бродячих актёров – сюжет 30-го вечера: «В одном из стойл спит вповалку семья странствующих музыкантов; матери и отцу снится жгучая прозрачная, как слеза, жидкость в бутылке». Алексеев достаточно точно воспроизводит эту сцену. Пока родители спят, черноголовый подросток смотрит с грустью куда-то вдаль. Белая глазастая собачонка – единственное светлое пятно в этой мрачной картине жизни. Алексеевские фигуры перекликаются с героями известной картины Пикассо «голубого периода» «Слепой нищий и мальчик». Здесь та же интонация безнадёжности.

Сюжетна и сценка детской игры в цирковое представление с дрессированным медведем – 31-й вечерний рассказ месяца. Медведя почти не видно в темноте – сверкают лишь белки его глаз. Едва различимо данное ему детьми в лапы деревянное ружьё. В тяжёлой нависающей над ними фигуре есть что-то мистическое.

И наконец полностью воображённый художником балетный танец при ничего не говорящей реплике в тексте 19-го вечера: «Шло представление в каком-то театрике». Прелестны порхающие сильфиды отнюдь не андерсеновского времени. Это скорее поэтическое сновидение.

Второй ключевой мотив в лунной сюите – водная стихия. Андерсен вырос в приморском Оденсе на острове Фюн. Водные пространства, судя по сказкам, где действие нередко происходит на берегу моря, озера, реки или даже в морской пучине («Русалочка»), – неотъемлемая часть художественного мира писателя. «Усерднее всего я всё-таки читал великую книгу природы, из которой всегда черпал самые лучшие впечатления».

Раннее детство Алексеева полно впечатлений о мерцающих бликах на воде, её прихотливых переливах и вечерних отражениях в заливе Золотой Рог. Семь акватинт Алексеева, связанных с водой, особенно поэтичны и проникновенны. Они построены на игре с туманным пространством, зыбкими силуэтами гор, плывущими чёрными силуэтами ковчега, лодок или кораблей. Безлюдные пейзажи наполнены тайной и романтической недосказанностью.

Одна из поистине очаровывающих иллюстраций к этим фантастическим новеллам Андерсена – картинка к 28-му вечеру, где воспевается красота лебедя, который сравнивается с лотосом. Для писателя, долгое время чувствовавшего себя гадким утёнком, лебедь, по сути, стал символом творческой победы. Алексеев откликается на это «стихотворение в прозе» всей художественностью своей натуры. Ритмическое пространство – чёрные и белые рыбки, плывущие вверх, дополняют плавное движение лебедя. Акватинта сама звучит стихотворением в прозе.

Мотив дороги важен и для историй Андерсена, и для цикла картинок Алексеева. Андерсен своим путешествиям по странам Европы и Востока посвятил немало увлекательных страниц, а в сказках и историях они превратились в философские притчи. Художнику, дважды обречённому на вынужденную эмиграцию, пришлось пережить в нежелательных скитаниях немало невзгод. Дорога для датского романтика неизбежно завершается триумфом или неизбежным крахом. Об этом же говорят акватинты Алексеева. В иллюстрации к 24-му вечеру он изобразил сцену триумфального возвращения великого датского скульптора Бертеля Торвальдсена на родину. В этом праздничном изображении, редком в цикле, объединяются мотивы воды и дороги. Алексеев мастерски обыгрывает силуэты людей, восторженно машущих руками; иллюминация отражается в воде, остроносые лодки отбрасывают тени. Вдали призывно мерцают парадно освещённые окна. Все пятна и силуэты образуют подобие пышного венка прихотливой формы.

Три других сюжета, посвящённых теме дороги, отмечены драматизмом. Месяц рассказывает трагическую историю о доверчивых переселенцах в Америку в поисках лучшей жизни. Коренастые, сутулые фигуры крестьян с детьми и стариков с посохами, их нищая пустая повозка (иллюстрация к 15-му вечеру) – всё отбрасывает зловещие чёрные тени на ярко освещённую неверным лунным светом тревожно белеющую дорогу. В иллюстрации живёт ощущение приближающейся катастрофы. «О, помолитесь же за тех, кто отправляется искать себе могилу за океаном!» – восклицает сердобольный месяц.

Перевернувшиеся дроги, вылетевший на дорогу гроб со старой девой – едва ли не самое безнадёжно-трагичное завершение земного бытия – иллюстрация к 10-му вечеру. Чёрные плоские силуэты на земле даны в сложном ракурсе: и утративший традиционную статичность гроб, и подскочившая на ухабе повозка, и взбрыкнувшие испуганные кони. Здесь нет лунного света, и потому особенно мрачным и безнадёжным кажется всё происходящее.

Среди иллюстраций встречается несколько композиций совсем иного характера. В них заметно особое тёплое, лирическое отношение к образу ребёнка – маленькой девочке. Возможно, это связано с глубоким чувством художника к единственной дочери Светлане, с которой у него на протяжении жизни были непростые отношения. Даже в образе куклы заметны теплота, особая округлость форм. Образ девочки возникает в пяти иллюстрациях: девочка и курица (картинка ко 2-му вечеру), кукла на фоне листвы дерева, больше напоминающая живую девочку (иллюстрация к 22-му вечеру), и девочка в кресле в новом платье и с радостно растопыренными пальчиками – лицо белым пятном, между двумя чёрными овалами (картинка к 17-му вечеру). Сохранился офорт художника с голенькой малышкой – дочерью на фоне кресла с той же округлой спинкой. Портретно нарисована фигура курчавой римлянки – девочки-подростка с кувшином на голове, легко поддерживающей его рукой на фоне древних развалин (иллюстрация к 20-му вечеру). Финальную сказку Андерсен посвящает малышке, читающей на ночь «Отче наш». «Как же я люблю детей! – начал месяц. – Особенно маленьких – они такие забавные!». Расчувствовавшееся светило рассказывает о молящейся на ночь четырёхлетней девочке. Алексеев создаёт чувствительную картину: голенькая кроха со сложенными в молитве ручками на разобранной постели, а рядом расставлены на полу игрушки. Не подглядел он сам такую сценку? Во всяком случае, во всех изображениях ребёнка угадываются черты его дочери, её кудрявая головка.

Чрезвычайно интересно наблюдать, как кинематографически (его анимационные открытия впереди) выстраивает художник последовательность движения иллюстраций. Как живут, преображаются композиционные пятна, «перетекая» из одного изображения в другое, меняя цветовую наполненность, ритмы, объёмы. И это движение тоже придаёт всей сюите необычность. Девичья фигура, словно поглощаемая лунным светом, предстаёт на следующей картине белыми плоскими силуэтами. Потом она фокусируется в лунный диск, окружённый чёрным мерцанием. Диск скользнёт вниз и отразится в немом водном пространстве с густо-чёрным острым силуэтом, напоминающим то ли плот, то ли кораблик. Через какое-то время диск станет круглым детским лицом, и белое пятно подхватят горящие свечи у окна и округлые тёмные спинки кресел. Уменьшающиеся белые пятна на платье ребёнка окончательно превратят всё в неизъяснимо загадочное, ирреальное, смещённое пространство, как и бывает на земле в лунном свете. Потом это белое пятно увеличится, приобретёт черты лица с чёрными опущенными ресницами и улыбающимся ротиком. Лишь на голове останется тот же чепчик. Дитя радостно взирает на голову взъерошенной чёрной курицы.

Работы художника сложились в музыкально мерцающую сюиту о хрупкости земного мира и недолговечности жизни в нём человека. Техника акватинты позволила ему создать то, что Филипп Супо назвал «магическим царством Александра Алексеева». Но «Images de la lune» Максимилианом Воксом в то время изданы не были.

Книга вышла в мае 1942 года в оккупированном немецкими войсками Париже, когда Алексеев находился в США. Вокс в этот год основал Союз библиофилов Франции, красивое издание было напечатано в его типографии. Заметим: Вокс во время войны сотрудничал с Сопротивлением, входил в группу «Комба», был одним из организаторов журнала «Национальный фронт».

В издании – 30 офортов с акватинтой: 29 иллюстраций и фронтиспис с портретом Андерсена. 160 страниц не сброшюрованы, они сложены разворотами – in-quarto. На первой странице закольцованная в круг надпись гласит: издание «отпечатано на бумаге, изготовленной из тряпичного сырья. Бумажные фабрики Лана». Членам Союза библиофилов Франции предназначалось 995 пронумерованных экземпляров. Правда, «Лунные картинки» не полностью отвечали библиофильским требованиям «книги художника» – тираж в 1000 экземпляров был велик для такого издания. Сегодня в книжном собрании авторов статьи хранится один из них.

Книга, переведённая на французский Марселем Бельвианом, открывается элегантным эссе «Когда нам улыбается луна», написанным известным поэтом и прозаиком Пьером Мак Орланом. «Странствующие по городу под улыбающейся луной Андерсен, Алексеев и Максимилиан Вокс – один призрак и две живые родственные души – соединили свои имена, чтобы создать эту прекрасную книгу грёз, иллюстрировать её и придать ей законченную форму. Нет смысла представлять Андерсена. Но эта книга, с листами, ещё разбросанными на моём письменном столе, странно оживлённая снежным пейзажем, вызывает образы, полные тайн. Она смешивается с мощной и загадочной жизнью пламени в очагах, она отвечает эхом на крики зверей. Эта книга пришла из сказочных легенд и вошла в собственное творческое видение Алексеевым узорных теней и декораций в сиянии лунных, северных ночей, белым и обледенелым апельсином сказок, где юг и экватор ограничивают словарный запас поэтического рая.

Ради собственного упоения, я сравнил бы иллюстрации Алексеева с чистотой снега, о котором ни разу не говорится в книге, но который я представляю себе, листая пленительные рисунки. Я разложил их в ином порядке, чем в книге, и поверил, что на свет могла бы появиться другая история благодаря новому произвольному расположению. Но я не посягаю на творческий замысел Андерсена, который был со мной под одной крышей в ту февральскую лунную ночь 1942 года, исполненную небывалой меланхолии.

Возможность запросто общаться с виденьями и большого писателя, и большого художника придаёт уверенность, что ты можешь впустить в свой дом рождённые их воображением и мыслями шутовские и изящные фантомы. Эти лунные картинки, вдохновлённые лёгким опьянением северных снегов, воскрешают в памяти романтические образы, которые никогда не перестанут возбуждать нашу фантазию. Среди этой романтики самый пластичный в своей выразительности – человек, призванный быть честным. Эта одержимость честностью властвует над бедным освистанным актёром, над маленькой девочкой в длинной рубашке, как у святой, над крохотной лодочкой, уснувшей на фоне чёрных домов, покрытых снегом и наполненных душевным теплом семейного очага. Алексеев сочинил своё произведение вне роскошной феерии, вызванной к жизни великим сказочником из обыденного мира.

Открывая эту прекрасную книгу, удачно, вдохновенно составленную Максимилианом Воксом, мы входим в то царство искусства, какое должно было бы существовать во всех домах: душистая пшеничная опара, лампа и нарисованные изображения, продлевающие само существование семьи, её легенд и традиций…

Поистине, таинство ночи щедро раздаёт неосязаемые дары; из этих романтических историй и волшебных туманов рождаются образы Алексеева, насыщенные в равной степени надеждами и тайными разочарованьями.

Человек, листая под абажуром это свидетельство приключений, может вкусить сладкую муку, чарующую грусть, которая ассоциируется с самой возвышенной мечтой, которую можно почувствовать от уюта, рождённого созерцанием пылающих дров в старом камине»[94].

В эти три года вышли только две книги с его иллюстрациями. Всего лишь фронтиспис и одну полосную гравюру ему заказало издательство Editions de Cluny к роману Ален-Фурнье «Большой Мольн», имевшему в своё время оглушительный успех у читателей. Тираж составил 2 тысячи нумерованных экземпляров. «Галлимар» ещё держался. Для него Алексеев иллюстрировал «Стихотворения» в прозе Леона-Поля Фарга – фронтиспис и 37 иллюстраций в тексте. 38 листов сюиты отпечатаны в мастерской Ригаля. Тираж библиофильский – 156 экземпляров.

Поэт и эссеист Фарг оказался во многом близок художнику по мироощущению и стилистике. В его поэзии «вещи теряют свою конкретность, обыденное становится символом. Пытаясь передать тончайшие ощущения, Фарг особенное значение придаёт музыкальности стиха, стараясь воздействовать необычной структурой слов и фраз. Сюрреалисты считали его своим предтечей». «Унесите меня! Унесите меня, чтоб земное я бросил жильё»[95]. Или: «Луна плачет в листве – как взгляд сквозь дрожащие пальцы»[96]. Или: «С вершины дерева скользит, шурша средь веток, рука, покрытая узором золотистым»[97]. Как в поэзии Фарга, в алексеевских акватинтах призрачные персонажи часто дематериализуются, теряют ясные очертания. Это одушевлённые, но бесплотные, полупрозрачные тени самых причудливых конфигураций, словно возникающие на некоем магическом экране.

Алексеев узнаваем во всём: в тончайших плывущих бликах и пятнах, в наплывающих друг на друга туманных, будто трепещущих, формах. Узнаёшь здесь нервные женские руки и безупречно нарисованную «задумчивую» лошадь из «Братьев Карамазовых», и фривольную позу нагой женщины, распахнувшей пламенеющее страстью лоно, из «Живого Будды», корявое дерево и летящую вместе с зонтом фигуру из «Падения дома Ашеров», царапающие небо дымящие трубы угрюмого фабричного здания, знакомые по «Беседам Моноса и Уны», и безмятежный пароход из «Лунных картинок». Они в иных ракурсах, ином освещении, и художник здесь многим придаёт движение. Вот плывущий в воздухе голенький кудрявый малыш, в котором Светлана узнаёт себя, как это будет совсем скоро и в фильме «Ночь на Лысой горе». Мотив белых, словно затуманенных окон становится сквозным; знаками цивилизации ХХ века видятся крошечный паровоз с вагончиком на высокой горе и напоминающий карету автомобиль с шофёром в фуражке, а в салоне – тёмное пятно кавалера с обнажённой девицей на переднем плане. По-прежнему театральный опыт художника напоминает о себе: пейзажные композиции – и не только – кажутся декорациями к виртуальному спектаклю.

21 мая 1932 года в Париже открылся салон Международной выставки художников книги. Были выставлены и работы русских эмигрантов: Ивана (Жана) Лебедева, Александра Алексеева, Юрия Анненкова.

«Ночь на Лысой горе» Мусоргского Алексеев услышал первый раз в Париже, на улице Гассенди, в доме 42, в фортепьянном исполнении русской дамы того же возраста, что и его мать. Первые мысли и были о матери, иллюстрации к музыке в анимационном фильме ещё не приходили ему в голову. Однако в его воображении возник медведь, крадущийся вокруг дома, и этот медведь мелькнёт вместе с луной на вершине горы в ночь шабаша.

«Когда Кьяра (Клер. – Л. З., Л. К.) и Альфеони впервые очутились перед волшебным панно, где могло быть представлено всё, само движение, Альфеони сказал себе: "Впервые я создам ожившее изображение, которое останется целостным внутри себя". Потом он спросил себя: "Что я знаю о человеческих движениях?" И сам себе ответил: "Ничего!". Вечером, в кровати, он понял, что ему нужен фантастический сюжет». В 1931 году Алексеев в письме к Мальро писал: размышляя, какую музыку взять за основу визуальных образов, он вспомнил о картине-фантазии Мусоргского «Ночь на Лысой горе»[99].

В 1860 году Мусоргскому заказали музыку к драме Г.Ф. Менгдена «Ведьма», где на Лысой горе происходит шабаш ведьм и колдунов. Вскоре, отказавшись от драмы, композитор задумал написать о ночи на Ивана Купала: прочитал книжку «Чародейство и таинственные явления в новейшее время» М.С. Хотинского с описанием шабаша ведьм. Работа завершилась в 1867 году музыкальной картиной «Иванова ночь на Лысой горе», рассказывающей о «шабаше ведьм, их толках и сплетнях», о том, как ведьмы с «радостью и ликованием, варварски и паскудно величают» сатану.

Мусоргский создал пьесу для соло фортепиано с оркестром. Позже он написал вариацию для оркестра, окончательную редакцию «Ночи…» уже после смерти композитора сделал Римский-Корсаков. Этой партитурой и воспользовался Алексеев. В тёмной комнате он слушал запись в исполнении Лондонского симфонического оркестра под управлением Альберта Коутса, читая партитуру и представляя себе различные сцены. Затем наговаривал воображённые сцены, а Клер рассчитывала их по минутам. Представленные сцены длились почти 30 минут, а музыка звучала 8 минут, в которых им надо было раскрыть борьбу тьмы с божественным светом дня, или битвы добра со злом.

Алексеев вспомнил о Гоголе, свои детские впечатления о «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Стали возникать ведьма со скользящим за ней чёртом, укравшим месяц; маленький мальчик, убегающий от монстров, огородное пугало, с которого ветром срывало белую рубаху; мельница, пляшущая вприсядку и машущая крыльями, – это уже из сна пушкинской Татьяны, летающая на метле стилизованная козлиная голова и вывернутая наружу овечья шкура из русских сказок. Пришли на память «Вальпургиева ночь» из оперы Арриго Бойто «Мефистофель», которую он смотрел в Петербурге кадетом, сценки из «Комедии о царе Максимилиане и непокорном сыне его Адольфе», что видел на кухне казармы в Оренбургском кадетском корпусе.

Внимательно изучал звучание различных музыкальных тем: «в основе пьесы у Мусоргского лежит повторяющаяся короткая музыкальная фраза, которая иногда усложняется, а иногда к ней добавляется то, что можно назвать "суффиксом" или "приставкой". Тогда я представил себе систему рисования – давайте её назовём "хореографической", которую я набросал на узком листке миллиметровки. Глядя на множество таких листков, пришпиленных к стене, и слушая музыку, я смог с помощью Клер выделить точное время звучания определённых музыкальных "фраз"».

Дочь писала: «Отец не знал музыкальной грамоты, но он придумал свой собственный способ синхронизации изображения и звука. Рулоны бумажной ленты он закрепил вдоль наших гигантских стен. На этих горизонтальных полотнах он рисовал таинственные значки собственного изобретения, отмечавшие определённые места музыки Мусоргского. Когда я вечером отправлялась спать, отец всё ещё продолжал работать над своим фильмом, а проснувшись утром, я снова заставала его за работой. Когда я приходила завтракать, он умолял меня покрутить ручку граммофона, и я вращала её, пока у меня не отваливалась рука и не приходило время бежать в школу. Однажды папа попросил меня попозировать, и мне пришлось какое-то время лежать, скрючившись на холодном цементном полу нашей студии, – этот набросок потом лёг в основу одного из эпизодов фильма».

Сам Алексеев обозначал: «белые и чёрные лошади – белая лошадь воскресает, затем снова умирает; головы двух ведьм, ангельского вида и злобного; а особенно камень, катящийся справа налево, раздавливая фигуру на коньках в цилиндре. И, наконец, крест». «Толкование сновидений» Фрейда подсказало ему – в фильме можно усмотреть намёк на смерть отца, которого он потерял пятилетним, на метаморфозу, произошедшую с его матерью, надевшей траур. Образ воскресшей лошади – это память о тех днях, когда он в детстве верил, что отец жив. Белая же лошадь символизировала для него коня киевского князя Олега. Все персонажи являлись на экране в обстановке полного шабаша, производя невероятные по пластике движения, и словно растворялись в пространстве.

Говоря о себе в третьем лице, Алексеев спустя годы раскрыл разнообразные способы рождения на экране этих движущихся фигур: «Вращательное движение объекта, по-видимому, обязывало к сохранению равновесия. Он сделал обнажённую ведьму, вращающуюся в воздухе. Ему внезапно пришлось учитывать ракурс рук, сопряжённый со стадиями удаления в перспективе; анатомию, воображаемый, но постоянный угол освещения; локальные тени и тени, ложащиеся на торс от рук; руки, которые изгибались, когда на экране должны были появиться груди; и ещё приходилось учитывать многое другое. Альфеони заметил, что, как только он переходил к третьей фазе нового кадра, рисунок становился лучше, он опять рисовал лучше, чем мог. Несомненно, огромное количество параметров, которые надо было принимать во внимание, заставляли его совершенствоваться, а не мешали ему. Никогда Альфеони не рисовал столь хорошо: порой он останавливался, чтобы полюбоваться смелостью фазы. Но всё-таки он должен был стереть её, как бы расчищая место для другой, менее захватывающей. Он думал тогда: "Увижу её ещё раз в проекции". Но уже никогда больше он не видел этих фаз. Ещё одна трудность заключалась в том, что невозможно было снова увидеть фазы, снятые день или два назад, – они были на бобине, но пересмотреть их было нельзя. Поэтому он должен был запоминать их – но ведь Альфеони привык видеть ясно с закрытыми глазами; это даже дарило ему непредсказуемые взлёты отваги».

А. Кошелева, увлечённая творчеством художника, писала: «Это яркий пример иллюстрации музыки. Александр Алексеев создал мрачный, пугающий, подвижный мир нечисти, где довлеет неукротимая фантасмагория, вторя волнению и кипению мелодии. Он показал точный "ритм сатанинских жён" (образ из стихотворения Поля Верлена "Классическая Вальпургиева ночь"). Чёрно-серый неистовый шабаш словно летит за нотами, пытается догнать их, ведьмины лица раскалываются на два хлопающих крыла, как на две восьмые. Музыкальные рефрены обрели свои визуальные образы – умирающий и возрождающийся лошадиный скелет, чёрный и белые безобразные силуэты, мельница с руками-лопастями, гримасы и танцы чертовского разгулья, рты с оскаленными зубами. Пьеса заканчивается просветлением мелодии, звоном колоколов, фильм – чистым пейзажем, ясными очертаниями русской церкви. Звук обрёл свою форму в виде персонажей».

Светлана, побывав на первом публичном просмотре картины, делилась спустя годы сильными впечатлениями. «В том эпизоде, где ребёнок смотрит на ведьму, я ощутила под собой холодный цементный пол и почувствовала на себе страшный взгляд колдуньи… когда в финале появляется женщина, похожая на мою маму, и медленно двигается к центру экрана, я наконец смогла вздохнуть спокойно. Женщина молится, стоя перед русской православной церковью, а невдалеке, скрестив ноги, сидит пастух. Он играет на флейте, и её звуки оповещают об окончании ужасов, которые я в то время воспринимала как один из ночных кошмаров моего отца».

Несмотря на успех фильма у кинокритиков и шестинедельный прокат в парижском Пантеоне, в Лондонской Академии кинематографии его демонстрировали только две недели. По свидетельству Сесиль Старр, Алексеев надеялся: вложенные Клер деньги, затраченное время будут компенсированы после выхода на экран их фильма, однако его настигло сокрушительное разочарование. Владельцы кинотеатров не проявили заинтересованности в серьёзном коротком анимационном фильме, не веря в его успех у массовой публики. И он дал себе слово никогда не снимать кино, если продюсер не выплатит гонорар авансом. Пришлось сосредоточиться на рекламных роликах. В интервью «О книжной иллюстрации и анимационном фильме» 1967 года Алексеев упомянул: материальные соображения подтолкнули создавать анимационным способом рекламные фильмы, поскольку их распространение заранее обеспечено, а коммерческий показ программных фильмов – деле почти безнадёжное. «Тогда к Альфеони явился Дьявол». Клер упрекала его, что искусство с большой буквы он подменил искусством с маленькой. Вместе с Александрой Гриневской, Клер Паркер, друзьями Этьеном Раиком, Жоржем Виоле и Пьером Городицем[100] он создал «Студию Алексеева». В ней было снято двадцать пять рекламных лент, тем не менее ставших пространством для кинематографических экспериментов. Так, фильм про вина «Николя» «Красавица в спящем лесу» – первый цветной рекламный фильм во Франции, произведённый по новой технологии «Гаспарколор»[101]. Вышли на киноэкраны и мини-ролики «Две подруги», «Рождение Венеры» – рекламы крема «Симона», «Парад шляп» – шляпы «Сулз», «Трон Франции» – мебели «Левитан», а также «Одежда от Сигро», «Эвианская вода», «Литьё фирмы Мартен», «Апельсины из Яффы», «Газ». В те годы Алексеев снял в Берлине три рекламных ролика: «Заводы Лингнера», о радио «Лав», «Франк Арома», а также трюковый эпизод в 28 метров для фильма «Большой рефрен».

Алексеев к «Маленьким стихотворениям в прозе» Бодлера исполнил тридцать гравюр. Поэт сочинял их в последнее десятилетие короткой жизни. Теофиль Готье в 1868 году, вскоре после смерти поэта, сделал блистательный разбор «Цветов зла» и «Стихотворений в прозе»: в этих пятидесяти небольших шедеврах, по словам Готье, Бодлер «обнаружил целую новую сторону своего таланта – драгоценную, тонкую и причудливую. Он схватил и уловил нечто, не поддающееся выражению, передал беглые оттенки, занимающие среднее место между звуком и цветом, мысли, похожие на мотивы арабесок или на темы музыкальных фраз. Не только физическая природа, но и самые тайные движения души, капризная меланхолия, галлюцинирующий сплин, полный неврозов, – прекрасно переданы этой формой». О самом Бодлере эстет Готье высказался так: «Он имел вид денди, хранящего среди богемы своё достоинство, свои манеры и тот культ самого себя, который отличает человека, пропитанного принципами Браммелла»[102].

Бодлер стал продолжением работы Алексеева к стихам Фарга: «мы никогда не узнаем, что такое эта объективная истина». Он ссылается на Гераклита, говоря о понимании мира как такового, «вечно недоступного в своей объективной истине для человеческого разумения». Разделял ли он точку зрения Бодлера на относительность в мире для человека понятий добра и зла? Двойной портрет на обложке «Моноса и Уны», где лицо Эдгара По лишь виднеется за лицом его переводчика Бодлера, говорит сам за себя. Думается, Алексееву служили поддержкой и бодлеровские рассуждения об офорте и роли художника-офортиста: «Это действительно слишком личностный жанр и, как следствие, слишком аристократичный, чтобы прельщать кого-либо, кто не является одарённым художником, влюблённым в офорт всем своим естеством. Офорт предназначен не только для того, чтобы прославить индивидуальность художника. Это искусство теряет смысл, если художник не вкладывает в доски частицу своей души».

О лирических порывах своей души Бодлер высказался в посвящении, предваряющем его стихотворения в прозе. Он говорил об извивах мечты, о чуде поэтической прозы, музыкальной без размера и рифмы, о содрогании совести, охватывавшем его при встрече с удручающим проявлением зла. Он считал «величайшей честью для поэта именно точное осуществление того, что им было задумано». И выразил себя «в поэтической прозе, музыкальной без размера и рифмы, достаточно гибкой и послушной, чтобы примениться к лирической правде души».

Как на всё это откликнулся наш художник – лирик, мистик, великий мастер акватинты и утончённого эстетизма? Сразу скажем: совершенство его гравюр таково, что восторженному глазу непрофессионала невозможно порой понять – как он достигает этого чуда мастерства. Прекрасное обнажённое женское тело, божественное в своей совершенной красоте, воссоздаётся художником с энгровской точностью. В даваемых крупно деталях, с целомудренной девственностью овалов груди, трепетной линии талии, стройных ног, тайна женской красоты открывается в гравюрах к стихотворениям «Двойственная комната», «Шут и Венера», «Полмира в волосах», «Мадмуазель Бистури», где Бодлер воспевает любовь к женщине.

Поэт сознательно вторгался в область изобразительного искусства: «когда поэт надевает жилет живописца, он неизбежно погружается в мысли о добрых псах, о псах-философах, днях бабьего лета и о красоте зрелых женщин»[103] («Добрые псы»). Ему отвечает художник: изысканные линии женского тела рифмуются с абрисом лодок, с арочными полукружиями и пятнами окружающего интерьера или пейзажа. Порой голова красавицы резко срезана краем листа, но одухотворённость форм ощутима в особой свежей чистоте, нежной певучести линий. Мастерски лепит художник экзотический образ негритянки с её точёной талией, скульптурными формами под лёгкой, полупрозрачной тканью, белым ожерельем и горящими белками глаз на антрацитовой коже («Прекрасная Доротея»). Часто гравюры наполнены пленительной дымкой, которая придаёт листам особое обаяние и ощущение соприкосновения с чудом и тайной, не объяснимыми словами. На одном из офортов эфемерный образ летящей обнажённой женщины с развевающимися волосами волшебно уходит в стену, казалось, растаивая на наших глазах.

В пейзажах Алексеев особенно внимателен к драгоценному кружеву листвы, к грозно чернеющим облакам, к лунной дорожке на мерцающих волнах, к застывшему на них чёрному с серым перламутром паруснику, к переливчатому блеску беспокойной воды – в речке, море, озере, на канале (стихотворения в прозе «Полмира в волосах», «Приглашение к путешествию», «Уже!», «Желание изобразить», «Гавань»), словно пронизанных мистическими фантомами. Так он откликается на слова поэта: «Подобно жрецу, у которого отнимают его божество, я не мог без мучительной горечи оторваться от этого моря, столь чудовищно обольстительного, от этого моря, столь бесконечно разнообразного в его ужасающей простоте» («Уже!»).

Художник, чередуя изысканные арки и высокие готические окна, находит собственные ритмы и рифмы, создавая изысканные и музыкальные композиции, вдохновляясь словами поэта: «Гавань – пленительное убежище для души, уставшей от жизненных битв. Обширность неба, подвижная лепка облаков, изменчивые цвета моря, мерцание маяков – вот призма, чудесно созданная для того, чтобы тешить взоры, никогда их не утомляя. Стройные очертания судов с их сложной оснасткой и мерно колеблемые зыбью, поддерживают в душе любовь к ритму и к красоте».

Живая прелесть лунного света, его струящегося серебра, столько лет волновавшая Алексеева, напряжённо всматривавшегося в трепет ночных теней от веток гигантской липы на потолке своей студии, ярко проявилась и в этой сюите в гравюрах к стихотворениям в прозе «Вечерний сумрак», «Желание изобразить», «Благодеяния Луны». Рисуя этот свет словами, Бодлер словно бросает вызов художникам: «в избытке восторга Луна заполняла всю комнату, подобно фосфорическому сиянию или светящейся отраве; и весь этот свет, живой и трепещущий, думал и говорил: "Ты будешь прекрасна моей красотой… Ты будешь любить то, что я люблю и меня любит; воду, облака, молчание и ночь; море, необъятное и зелёное; воду, лишённую образа и многообразную"» («Благодеяния Луны»). Алексеев на этот вызов ответил изысканной красотой гравюр.

Образы животных – среди тех, кем любуется художник (как и Бодлер, вложивший в уста одному из героев слова: «Что я особенно люблю в животных, так это их кротость»), изображая их в движении, в прыжке – это сотканный из воздушных пятен печальный ослик (именно ослика подарил маленькому сыну отец ещё в Константинополе) в иллюстрации к стихотворению в прозе «Confitear художника», нервный силуэт усатой белоглазой крысы в драматической композиции к «Игрушке бедняка», усталая, понурая лошадь из «Тира и кладбища». Четыре забавно играющих лохматых дворняги образуют пушистый клубок, из которого торчат лапы, носы и уши (миниатюра «Добрые псы»). Бодлер воспевал «грязного пса, бедного пса, бездомного пса, пса-бродягу, пса-акробата, пса, инстинкт которого, подобно инстинкту нищего, цыгана и скомороха, изощрён нужной, этой доброй матерью, этой истинной покровительницей всякой смышлёности!».

Художник наполняет работы собственными чувствами – грустью, памятливой любовью, иронией, нередко обращаясь к гротеску. В даваемом на первом плане одиноком статном силуэте вдовы с приникшим к ней малышом, пронизанного светлой печалью листа живёт память о матушке художника Марии Никандровне, оставшейся молодой вдовой с тремя детьми (иллюстрация к стихотворению «Вдовы»). Праздничная толпа мужчин в цилиндрах дана безликим, равнодушным фоном – они стоят спинами, им дела нет до этой дамы в чёрном. «Это была высокая, величественная женщина, и столько благородства было во всей её осанке. Дыхание надменной добродетели веяло от всей её личности. Её лицо, печальное и худое, вполне гармонировало с глубоким трауром её одежды. Высокая вдова держала за руку ребёнка, одетого, как и она, во всё чёрное».

Трагическая «человеческая комедия» разворачивается на страницах бодлеровской книги. Герои стихов изображаются в острых и жёстких ракурсах и ситуациях, их лица и тела искажены напряжёнными чувствами и страстными желаниями. Чернокожий шут-лилипут пригорюнился у подножия античной статуи, ощущая своё уродство рядом с её олимпийской красотой («Шут и Венера»). Брошенный сверху горшок с цветами расцветил причудливыми молниями трещин стекло за его спиной («Негодный стекольщик»). Карикатурен образ стекольщика в старых деревянных сабо, помятом сюртуке, в чёрной поношенной шляпе, застывший на булыжной мостовой. В агрессивное месиво, многорукого двухголового монстра превратились дерущиеся за кусок хлеба уличные мальчишки («Пирожок»). Самодовольным жлобством веет от богато одетого господина (половина его головы жёстко срезана краем листа), сунувшего нищему поддельную купюру («Фальшивая монета»). Три молодых музыканта в деревенских шляпах погружены в исполняемую ими мелодию («Призвания»). В мастерски закомпанованной гравюре блеск лакированных штиблет, белоснежной перчатки, остро заточенного кинжала и атласного цилиндра убийцы, у которого нет лица («Портреты любовниц»).

Алексеев предлагает своё виденье Дьявола в «тяжёлой и нечистой атмосфере Парижа» – это сидящий за накрытым столом самоуверенный господин с лицемерно-лукавым выражением нижней части лица (лоб срезан краем листа), знакомый нам по «Братьям Карамазовым» (иллюстрация «Великодушный игрок»). А может быть, этот циничный Богач-искуситель, заказчик рекламных роликов, стремящийся поставить «бессмысленную» (с его точки зрения) красоту художественной анимации на службу господину Бизнесу? Уж не его ли вспомнит в своём эссе художник, написавший: «Тогда к Альфеони явился Дьявол».

«Маленькие стихотворения в прозе» с офортами и акватинтами Алексеева, отпечатанные в мастерской Э. Ригаля, вышли в издательстве Imprime pur la Societe du Livre d’Art. Тираж составил 148 нумерованных экземпляров, из них 120 – для членов и членов-корреспондентов общества.

Интересны теоретические рассуждения Алексеева о работе с гравюрой в статье «О важности приёма»: техника исполнения графического произведения существенно важна для автора. «Произведение искусства представляется мне некоей кристаллизацией отдельной части этого хаоса неким упавшим с неба аэролитом. Необходимо большое усилие воли, чтобы вызвать такую кристаллизацию. А технический приём – одна из внешних причин, которая мощно влияет на эту кристаллизацию».

Отдельно Алексеев останавливается на чрезвычайно важном для него рождении образа, которому способствует сам ритм работы. «Образ, предчувствуемый творцом, неясен у него в мозгу – как галлюцинация. Только в процессе воплощения он приобретает точные пластические формы. Ритм воплощения – один из самых мощных факторов творчества. Если чёрная гравюра резцом потребует шесть дней работы, подобная офортная гравюра может занять всего шесть часов. Таким образом, для того, чтобы вам не наскучила гравировка резцом, нужно оставаться спокойным, холодным, глубоко уверенным в себе: нужно сохранять в себе ровный интерес к создаваемому изображению все эти шесть дней. И нужно уметь передать сильный духовный импульс, внезапный порыв возбуждения, верный и мгновенный рефлекс – то, что называется вдохновением – для того, чтобы создать офорт. Создание офорта почти целиком происходит в воображении». А вот что касается фактуры изображаемого: «Собранные вместе, на одном листе, разные фактуры похожи на тембры составляющих оркестр инструментов». И важная формулировка: «Есть связь между техническим приёмом и творческой манерой индивида. И тот, кто хочет выразить себя и думать по-своему, должен найти свою собственную технику». Эти слова звучат здесь как подведение итогов всей его довоенной деятельности в книге.

Так ли неожиданно было для Алексеева, что он стал героем автобиографического романа «Родина» нидерландского писателя Шарля Эдгара дю Перрона, того самого, что подарил Гриневской экзотических кукол-марионеток? Под вымышленным именем Герёффа автор вывел Александра Алексеева. Себя назвал Артур Дюкло. Андре Мальро – Эверле. Книга и начинается с эпиграфа Мальро, в котором Перрон увидел философский смысл своего произведения: «Мы должны искать в себе что-то, кроме себя, чтобы иметь право смотреть на себя в течение долгого времени».

Дюкло – журналист, живёт в Индонезии и часто бывает в Париже. В 1933 году в кафе на Монпарнасе он встречает своего знакомого – Герёффа. «Невероятно элегантный мужчина» входит через вращающуюся дверь и приближается к столику, где сидит Дюкло. На нём светло-серый костюм, красный шейный платок-фуляр, мягкая шляпа. Глубокие морщины на лбу и густые рыжевато-русые волосы. Давно не видевшиеся друзья начинают доверительную беседу. Прежде всего, о положении иностранцев в Париже. Герёфф признаётся: он чувствует себя русским и никогда не будет полностью понимать французов. Однако он всё-таки предпочитает быть «человеком без родины в Париже, чем жить в сегодняшней России по её новым фанатическим правилам». Он вспоминает пейзажи России, те места, где бы он мог жить в старости и иллюстрировать детские книги. Дюкло удивляет образ жизни друга: в одной мастерской он живёт с бывшей женой и с нынешней подругой-иностранкой Гарнетт, с дочерью и «парнем» бывшей жены. «Это что-то русское», – заключает Дюкло. Герёфф объясняет: нельзя любить одну и ту же женщину более десяти лет. Беседы продолжаются на протяжении многих встреч. Герёфф существует вне политики, не испытывает к ней интереса. Мир кажется ему нереальным, дю Перрон постоянно подчёркивает его живую фантазию. Герёфф много говорит о русской душе, о русском чувстве мистического и о большой разнице между русским и французом. Ему важны детские воспоминания. Он рассказывает о своей жизни на вилле под Константинополем, про отца и мать с подробностями, и нам хорошо известными, вплоть до таких деталей, как имя садовника или кличка чёрного пуделя Арапки.

Один раз в год он сбривает длинные светлые волосы: «устаёт от своей привлекательности». Образ денди в белом костюме – это экзотический образ русского эмигранта и стороннего наблюдателя. Автора поражает его удивительный характер. Герёфф чувствует себя неспокойно, находясь под сильным влиянием Эверле. Он считает себя нонконформистом. Он высокомерен: «Я скорее покончу с собой прямо сейчас, чем буду думать и чувствовать, как остальное стадо». Реальность в романе сочетается с вымыслом, но вымышленная попытка самоубийства героя обернётся через сорок с лишним лет трагической правдой.

Алексеев делал макет обложки будущей книги. В архиве фонда «Art Ex East» есть предварительные эскизы оригинал-макета. Книга выпущена в 1935 году в Амстердаме на голландском языке издательством Querido, имя иллюстратора не упомянуто.

Они познакомились в конце 20-х. Светлана вспоминала, как шестилетней девочкой вместе с родителями в первый раз побывала у Мальро в гостях. «Андре, появившийся из сумрака коридора, пригладив прядь волос, упавшую на лоб, протянул обе руки моей маме. Мальро был высоким, стройным и красивым. …его мысли были постоянно заняты чем-то, что требовало его неотложного внимания».

На полу в светлой столовой с оштукатуренными белыми стенами поверх большого белого ковра лежала шкура огромного тигра. Вместо глаз у него зияли два пустых отверстия. Тигр лежал с открытой пастью, вытянув передние и задние лапы. У стены напротив Светлана увидела экзотическую женскую голову – хозяева с интересом ожидали, что о ней скажут супруги-художники. Андре, сев в кресло, стал внимательно рассматривать гравюры, которые принёс Алексеев, его последние работы. А когда родители вместе с Кларой вышли на кухню, Мальро предложил Светлане поиграть в охотника и тигра. «Давай притворимся, что нас здесь нет, – сказал он, натягивая шкуру на меня». И сам забрался под шкуру, а Светлане велел вылезти, взять трость, направить её на тигра и стрелять! И пополз в её направлении. «Тигр ожил!»

Вот таким мог быть этот деятельный и неоднозначный человек в кругу близких и дорогих ему людей. С Алексеевым, с которым они были одногодки, их связывала близость взглядов на искусство и творчество. От «Ночи на Лысой горе» Мальро будет в полном восторге. В 1934 году он поехал в Страну Советов на Первый съезд советских писателей и, по просьбе друга, разыскал его мать, Марию Никандровну. Она была бедна, слепа и одинока. Но забрать её и поселить у себя Алексеев не мог.

Он будет переписываться с Мальро, когда окажется в Америке. А после войны тот закажет ему иллюстрации к своим четырём романам. Став при де Голле министром культуры, не оставит художника без внимания.

Мы мало знаем, когда и при каких обстоятельствах Алексеев и Гриневская отправились в Монте-Карло. Там с января 1936 года по февраль 1938-го под руководством Рене Блюма[104] выступал коллектив, получивший в 1939 году название «Русский балет Монте-Карло». Один из спектаклей здесь поставил приглашённый балетмейстер Борис Романов[105], в прошлом первый танцовщик и балетмейстер Мариинского театра, работавший в разные годы в Париже с Дягилевым, Мейерхольдом, Стравинским, Судейкиным, Бенуа. Романов славился тем, что восстанавливал в эмиграции классические балеты. И это он в 1936 году, судя по всему, привлёк Алексеева к своей постановке балета «Щелкунчик» Чайковского: декорации и костюмы были решены нашим художником. А 14 марта Рене Блюм организовал чествование русского артиста и балетмейстера Михаила Фокина, уезжавшего в Америку. Был приглашён едва ли не весь цвет русского художественного Парижа тех лет: А. Бенуа, К. Коровин, М. Добужинский, артисты балета во главе с М. Кшесинской, Б. Романов, французский художник А. Дерен украшали застолье. Среди приглашённых был и Алексеев.

25 ноября 1937-го на Парижской Международной художественно-технической выставке он получает за рекламные фильмы почётный диплом. Они демонстрируются в одном из павильонов. В следующие два года по-прежнему занят рекламным кино, сняв около десяти фильмов для самых разнообразных фирм.

Художник по-прежнему дружит с Филиппом Супо, собиравшимся даже написать о нём книгу. Алексеев экспериментировал с техникой печати, Супо – с литературными формами. В спонтанных, на глазах рождающихся стихах (в 1937 году было издано его Полное собрание сочинений) он прихотливо сталкивал, по словам поэта и переводчика Михаила Яснова, «напыщенную серьёзность с весёлой иронией»; в лирических миниатюрах разыгрывал комедию положений, создавая «коктейль из ритуальных образов», аллюзий, каламбуров, реальных деталей окружающего, замешанный на остром вкусе ко всему современному.

В апреле 1938 года в галерее Contemporain, на улице де Сен, в доме № 36, на Левом берегу Сены, открылась выставка «Сон в искусстве и литературе», организованная журналом Visage du Monde. На выставке экспонировались рисунки художников-сюрреалистов, по словам обозревателя выставки, «выходящих за пределы реальности не в одном сне». Из русских художников на ней представлено только двое – Алексей Ремизов с тремя иллюстрациями к «Снам» И.С. Тургенева и Александр Алексеев. В статье «Выставка сновидений», опубликованной в газете «Последние новости», автор, скрывшийся под инициалами Р.С., писал: «В этих «сюрреалистических» залах, где нас хотят ввести в область не только сна, но и вообще фантазии, наибольшее впечатление производят офорты А. Алексеева. В них есть подлинный нереальный мир, близкий, однако, нашему и гораздо более фантастический, чем какая-нибудь красная дама с перьями, растущими из ног, и висящей зелёной головой, которую целует жёлтая лягушка».

В мае в Малом дворце в Париже прошла 30-я выставка из серии Dece Temps, где среди двадцати участников – живописцев, скульпторов, гравёров и декораторов – был и русский художник. В газете «Последние новости» от 21 мая появляются «Художественные заметки»: «Характерная особенность нынешней выставки – преобладание пластического и графического начала над живописным. Главный интерес выставки заключается в скульптуре Жана Озуфа и гравюрах А. Алексеева. На этой выставке он представлен как некоторыми иллюстрациями к роману Достоевского, так и рядом других графических работ. Для Алексеева остаётся характерным его мистическое настроение. Момент жути присутствует во всех его вещах, но выражен он в приёмах чисто современной и очень мастерской техники. В даровании Алексеева много захватывающей остроты».

На заднее сиденье укладывались корзины и ящики с едой, свечами, батарейками, спичками, аспирином и два вместительных кожаных чемодана – ими снабдил художника Луи Виттон, поклонник таланта и продюсер Алексеева, владелец модных магазинов по продаже дорожных чемоданов и сумок (чья фамилия как бренд сохраняется в названиях магазинов до сих пор).

В машине их разместилось семеро: весь «цирк», включая Этьена, которому в силу его происхождения было опасно оставаться в Париже, любимец Светланы длиннохвостый попугай Коко, осторожно спрятанный ею под кофту, и пудель Джерико, расположившийся под ногами у Алексеева. Не менее тревожно оставаться на захваченной фашистами территории и Клер – дедушка её носил еврейскую фамилию Шлезингер.

Роль водителя, как всегда, досталась Клер, опытной путешественнице. Она справлялась с нею не без труда: грузовики и легковушки еле-еле ползли среди толпы пеших беженцев с севера Франции и Бельгии, цыган и нищих с повозками, нагруженными каким-то пёстрым скарбом. Метались в поисках еды потерявшие хозяев лошади, свиньи, куры. Лоцманом в людском море выступал Алексеев – он водрузился на пассажирское сиденье рядом с Клер и, держа на коленях карту, направлял на неё крошечный фонарик.

Покинув Париж и проведя три дня в небольшом городке, они на месяц обосновались в деревушке неподалёку от Пуатье. Даже сюда доносился грохот выстрелов и разрывов бомб: итальянские самолёты бомбили беженцев, скопившихся на французских дорогах. Алексеев неожиданно для себя погрузился в далёкую от него крестьянскую жизнь: вместе с Этьеном помогал фермеру в поле, пока жена и Клер собирали овощи, кормили кур, участвовали в приготовлении пищи.

Добросердечный крестьянин по фамилии Массе поселил постояльцев в одном из сараев, превращённом в конюшню. Сюда вместе с сыном они принесли охапки свежего сена, бросив их неподалёку от лошадей. На колючей соломе теперь нередко сидели, устроившись по-турецки в уютный кружок, и слушали новости по маленькому радиоприёмнику. Сам хозяин жил с семьёй в длинном, приземистом каменном доме, окружённом большим двором, заставленным стогами сена. На кухне, за массивным деревянным столом гостям предлагалось нехитрое угощенье: мужчинам – коньяк, детям – тёплое молоко с конфетами. Внимательный к физиогномике Алексеев обратил внимание на внешность гостеприимного фермера и членов его семьи – продолговатые лица, чувственные рты и оливкового оттенка кожа: «мавры, вторгшиеся во Францию с территории Испании, дошли до самой Луары!».

Через месяц немецкие подразделения СС приблизились к соседней деревне, им противостояла расположившаяся в соседнем лесу сенегальская дивизия – высокие чернокожие африканцы. Зная о полной житейской беспомощности Этьена, Алексеев посчитал своим долгом помочь ему бежать. Тёплой июльской ночью, рискуя жизнью, он переправил на лодке его велосипед и рюкзак. Этьен в темноте плыл беззвучно рядом на другую сторону Луары: здесь французская территория ещё свободна от немцев. Через Пиренеи ему предстояло перебраться в Испанию, потом через Португалию – в Северную Африку, где он вступил в свободную французскую армию.

Вскоре и семья Алексеевых покинула ферму, своё убежище, отправившись в американское консульство в Бордо за визами. Визы в США Алексеев с женой и дочкой успели получить за несколько дней до того, как немецкие войска вошли в город. В старый царский российский паспорт Гриневской, куда вписана Светлана, теперь поставлена американская печать. У Алексеева – нансеновский паспорт, введённый для защиты политэмигрантов в Европе. Американские визы вся семья ждала с нетерпением, а получив, отметила бутылкой шампанского. Кроме того, в Биаррице, где они проведут неделю до отъезда в США, сластёны Александр Александрович с дочкой полакомились горячим шоколадом со взбитыми сливками, пропавшим в Париже ещё год назад.

Получение американских виз оказалось делом несложным: помог Блэр Баттерфорт – муж Вирджинии, родной сестры Клер, считавшийся правой рукой генерала Дж. Маршалла, тогдашнего начальника штаба армии США, о чём осведомлён был консул. Клер продала свой разбитый «форд», чемоданы перепаковали. В США решили ехать через Португалию: немцы заняли уже весь юг Франции до испанской границы. Алексеевы с Клер отправились из Биаррица в Лиссабон на поезде. В этом приморском городе дружный семейный «цирк» окончательно распался: его глава – художник – и преданная ему Клер, вместе с любимым пуделем, пересели на пассажирское судно «СС Эксохорд», ожидавшее пассажиров в порту. Во время девятидневного плавания они познакомились с Марией Джолас, женой известного поэта Юджина Джоласа, друга Джеймса Джойса, их маленькими дочерями Бетси и Тиной; в Америке Джоласы станут для них многолетней поддержкой, родными людьми. А Гриневская с дочерью задержались в Лиссабоне ещё на месяц в ожидании следующего парохода, «Экскамбион».

27 сентября в Нью-Йорке на пирсе Клер встречала её мать, прибывшая в порт на собственном автомобиле с шофёром. Энергичная миссис Паркер, дама пуританских взглядов, заявила растерявшемуся художнику: ему придётся сделать выбор между женой и её дочерью, иначе она не сможет принимать его в своём доме. Номер в гостинице «Леннокс» для него зарезервирован. Алексеев, не торопившийся принимать окончательное решение, вынужденно согласился.

2 октября, размахивая красным носовым платком, художник встречал в порту жену и дочь. На такси отправились с западной стороны Манхэттена на северо-восток Нью-Йорка в небольшой кирпичный дом за блестящей чёрной оградой к своему другу Алексею Бродовичу, арт-директору журнала Harper’s Bazaar, уехавшему из Франции с женой Ниной и сыном Никитой тринадцать лет назад. В их тёплом доме Гриневской предстояло жить вдвоём с дочерью. Алексеев, торопившийся поскорее вернуться к любимой Клер, даже не зашёл в прихожую. Пройдёт несколько дней, и они улетят на Западное побережье, в Неваду.

Через две недели, в пасмурный осенний день, Гриневская и Светлана переедут в небольшую трёхкомнатную квартиру на последнем этаже пятиэтажного дома на Ист-стрит, на углу 66-й улицы и 1-й авеню, в двух кварталах от дома Бродовичей. В этой пустующей квартире, обставив её старой потрёпанной мебелью, купленной на подаренные Алексеевым сто долларов, и бесплатно получив нужные им вещи в Армии спасения, они проживут пять лет.

До 1941 года Алексеев с Клер обосновываются в городке Франктаун. 20 января в городке Рино штата Невада, где существуют бракоразводные послабления, художник официально разводится с Гриневской. А уже на другой день в Карсон-Сити состоится бракосочетание. Молодожёны проживут вместе сорок лет, по его словам, «жизнь неправдоподобно счастливую». Вскоре он пришлёт дочери цветную открытку с изображением пустыни и полным оптимизма текстом: «Дорогая Светланушка, передай маме, что в Рино всё прошло благополучно. Мы с Клер поженились и вернёмся через неделю. Надеюсь, у вас всё в порядке. С любовью, твой отец». Через несколько месяцев молодые супруги вернулись в Нью-Йорк и поселились на Вашингтон-Сквер, 18.

Волнуясь за судьбу близкого друга Жака Шифрина, Алексеев разыскал его брата Симона и узнал: Жак с женой и маленьким сыном бежал от нацистов и скоро будет в Нью-Йорке. Александр Александрович никогда не забывал – именно Шифрин в парижском издательстве «Плеяда» выпустил «Записки сумасшедшего» и «Братьев Карамазовых» с его иллюстрациями, принёсшими молодому художнику славу. И это долговязый Шифрин, в повседневной жизни напоминавший Рыцаря печального образа, со шваброй в руках позировал ему для, увы, несостоявшегося тогда в Испании издания «Дон Кихота». Пройдёт совсем немного времени, и друзья воссоединятся в США.

Вскоре молодая пара предпочла шумному Нью-Йорку пригород – уютный городок Маунт-Вернон, поселившись на Эллвуд Авеню, 32. Они перебрались сюда, чтобы быть ближе к новым друзьям Джоласам. Узнав, что прибывшего с женой Ренатой в Нью-Йорк из Северной Африки Филиппа Супо, по приказу правительства Петэна, держали там в тюрьме, Александр Александрович приглашает поэта в Маунт-Вернон. К сожалению, Филипп постоянно ссорился с женой, пытавшейся после одного из скандалов даже покончить самоубийством, приняв смертельную дозу снотворного, но Светлана, подолгу гостившая у отца, вовремя вызвала «скорую помощь». Самоубийство как выход из конфликтной семейной ситуации преследовало Алексеева: и спустя годы он переживал потерю старшего брата Владимира, покончившего с собой десятилетия назад в той России. Недаром в его иллюстрациях будет нет-нет да звучать тема самовольного ухода человека из жизни.

Гостили у художника и супруги Шифрины с сыном. В их честь хозяева как-то устроили настоящий «русский ужин» с икрой и водкой, а Клер напекла блинов. Пригласили ещё одну супружескую пару – Курта и Хелен Вольф, до войны возглавлявших в Германии издательство «Пантеон Пресс». Тогда-то в доме у Алексеевых и произошло немаловажное событие: решение открыть в Нью-Йорке новое издательство во главе с Шифриным и Вольфом, использовав фрагмент уже апробированного названия-бренда «Пантеон Пресс». Удачная застольная идея в том же, 1942 году, завершилась реальностью. Алексеев уже от «Пантеона Букс» получил заказ на иллюстрации к двум русским книгам, которые тут же отдали переводчикам.

Вскоре для нового издательства арендовали небольшое здание в центре Нью-Йорка, на Вашингтон-сквер. Неожиданно для себя здесь начинает работать и Светлана, ставшая на какое-то время оператором внутренней телефонной сети. А потом она даже иллюстрировала повесть французской ровесницы Мартин Рушар «Дневник маленькой девочки, 1940–1944», хотя издатели предпочитали привлекать к работе самых известных художников: кроме Алексеева, нередко получал заказы и Марк Шагал, и не только он.

А чем занята в это время бывшая жена Алексеева – художница Александра Гриневская? Они с дочерью живут всё в той же трёхкомнатной квартире на Манхэттене. Гриневская встречается с новым другом-поляком, фотографом, по-прежнему много и грустно думает, по свидетельству Светланы, об отношениях с Алексеевым. Она, ещё в 1922 году открывавшая в Париже персональную выставку и иллюстрировавшая книги, имевшие большой успех у знатоков, теперь вынуждена делать заглавные титры фильмов по заказу компании Tennessee Valley Authority (Федеральное агентство по управлению ресурсами реки Теннесси).

Светлана пробует себя в роли актрисы. Приехавшая в США овдовевшая Людмила Питоева знакомит её в своём доме с будущей звездой киноэкрана Юлом Бриннером, а пока – актёром небольшого театра, и тот протежирует девушке. Светлана во время учёбы во Французском лицее Нью-Йорка сыграла роль крестьянки в пьесе Поля Клоделя «Благая весть Марии» в театре Барбизон, обосновавшемся на 57-й улице, в западной части Манхэттена.

В восемнадцать лет она закончит в Нью-Йорке другой лицей, находившийся на 93-й улице в восточной части Манхэттена, её мечта – стать художником, несмотря на протесты отца, убеждённого на опыте: живопись не может стать надёжным источником средств для безбедного существования. Светлана много общается с ним, встречается с его друзьями, в том числе с Супо, переселившимся в Пенсильванию. Она приезжала к поэту на Рождество, и Филипп, со свойственным ему воодушевлением, рассказывал ей о своём увлечении историей искусства и сделанном им «открытии»: именно любимый им итальянский художник Паоло Уччелло – создатель теории перспективы в живописи. Она запомнила это на всю жизнь, став впоследствии неплохим художником-живописцем.

Сам Алексеев, по предложению Бродовича, рисовал иногда иллюстрации для журнала Harper’s Bazaar. Алексей Бродович – фигура феноменальная. О его фантастической, неуёмной изобретательности Алексеев знал ещё по Парижу. Не имея специального образования (недолго учился в петербургском Тенишевском училище), он был блистательным фотографом и, как мы помним, даже книжным иллюстратором, в Париже они вместе выставлялись как графики. Таланты Бродовича реализовались и расцвели в Америке. Благодаря им родился новый гламурный стиль глянцевых журналов, покоривший цивилизованный мир и дошедший значительно позднее до нас. Нынешние знаменитые западные фотографы и модные дизайнеры считают себя учениками Бродовича. Дизайн его журнальных разворотов и обложек изучается как авангардный учебник. Он до сих пор кружит голову. А дамы многие десятилетия одевались и украшали себя с оглядкой на соблазнительные визуальные рекомендации Harper’s Bazaar. Бродович в 1967 году вернулся, похоронив жену, в Париж больным, вдвоём с сыном, и умер в 1971 году в бедности, в какой-то провинциальной коммуне.

Главное же занятие супружеской пары – неустанная работа над новым игольчатым экраном. Своё американское детище они потом назовут «Старым экраном» (VEC). Увлечённые экспериментаторы в 1942 году даже создадут прототип учебного экрана с помощью зубочисток. Главное изобретение – игольчатый экран – запатентовано в Канаде на имя Клер Паркер.

Вскоре они получили первый американский контракт: короткую заставку с логотипом Военного министерства США к информационным фильмам для демонстрации в войсках за рубежом. Заставка – карта США – использовалась затем в тысячах американских пропагандистских фильмов времён Второй мировой войны в качестве титров. Контракт, вероятно, заключили благодаря новому американскому знакомому – продюсеру и документалисту Ирвингу Джейкоби, имевшему тесные связи с Канадским национальным управлением кинематографии. Судьба свела их и с Норманом Маклареном, одним из крупнейших новаторов анимационного языка, основателем канадской анимации. Макларен оказался поклонником «Ночи на Лысой горе» и дважды приезжал в Нью-Йорк – встретиться с Алексеевым и подписать контракт. Он предложил супругам создать коротенький фильм на либретто одной из национальных франко-канадских песен из серии «Народные песни», участником которой был сам. Выбранная Алексеевым песенка стала основой лёгкой и весёлой анимационной пятиминутной «Мимоходом» – они с Клер сняли её в 1944 году, используя игольчатый «Старый экран».

С Маклареном супруги будут дружить всю оставшуюся жизнь и постоянно сотрудничать с департаментом анимационных фильмов Национального управления кинематографии Канады. В съёмках фильма участвовала и Светлана, её отец в это время пытался учить искусству анимации на игольчатом экране: она находилась по другую его сторону, вдавливая иголки согласно строгим отцовским указаниям. Клер работала, как правило, тоже за игольчатым экраном – держала камеру, осветительные приборы и иные технические приспособления.

Это был уже их третий игольчатый экран, позволяющий добиваться большей рельефности освещённым объектам, придавать большую чёткость и детальность изображению благодаря более ровной структуре по сравнению с первым. Клер отвечала за съёмку всех фильмов, снятых в соавторстве с 1940 по 1980 год – сделанных на игольчатом экране или по системе тотализации, хронометраж движений, анализ и синхронизацию звуковой плёнки, за составление изображений с обратной стороны экрана, рождаемых художественным чутьём Алексеева.

Их имена значились в заглавных титрах снятых ими анимационных фильмов. Когда появлялось свободное время, Александр изучал труды по оптике и физике. Клер, имевшей диплом знаменитого Массачусетского технологического института, он доверял как талантливому инженеру.

В это же время началось сотрудничество супругов с влиятельными американскими кинематографистами, в том числе с пионером кинопроизводства Хелен Грейсон. Та занималась документальным кино и окончила в своё время тот же, что и Клер, колледж для девушек «Брин-Мор» в Пенсильвании, дававший хорошее театральное, музыкальное и художественное образование. Но директор департамента кино в Музее современного искусства в Нью-Йорке Айрис Берри не заинтересовалась их работой и не нашла времени к ним приехать – осмотреть игольчатый экран новой конструкции.

В 1942 году Алексеев изобретает новую технику, позволяющую передавать эффекты объёма и цветовой гаммы, работу со смещением, которую даёт гравировка методом электролиза, и новую технологию цветной печати. С помощью Эдмона Ригаля, офортиста и опытного химика, с которым Алексеев так успешно до войны сотрудничал и который жил теперь в Нью-Йорке, развивает и оттачивает технику электролитической гравюры и печати валиком. Этот метод в дальнейшем будет им использован в иллюстрациях к «Слову о полку Игореве», заинтересуется им и художник, теоретик искусства англичанин Стэнли Уильям Хейтер, основатель парижской школы современной графики «Ателье 17».

Супруги много путешествовали, в Канаде проехали по всей стране, в США – на юг вплоть до Калифорнии, проплыли речным круизом «по маршруту Марка Твена» вниз по Миссисипи, съездили в Балтимор – отдать дань уважения любимому с юности Эдгару По, посетили его могилу. Два лета они с друзьями Джоласами арендовали дом в американской глубинке, в штате Коннектикут, на живописном берегу озера Уарамог. Рядом располагался переоборудованный из бывшей фермы просторный дом Александра Колдера, продолжавшего заниматься мобилями, проволочными кинетическими скульптурками, приходившими в движение даже от лёгкого ветерка. Он в юности, как и Клер, учился на инженера в технологическом институте, только не в Бостоне, а в Хобокене штата Нью-Джерси. А в Париже в юности посещал, как и Алексеев, художественную академию Гранд-Шомьер и даже открыл собственную студию в районе Монпарнаса.

Колдер входил в тот же круг сюрреалистов, что составили славу мирового авангарда. Теперь, спустя годы, неутомимый изобретатель любил собирать в своём доме на озере старинных парижских друзей, бежавших в Америку от войны в Европе. Половину дома занимала мастерская с гигантскими окнами. Здесь супруги Алексеевы могли встречаться с Андре Бретоном и Максом Эрнстом, Фернаном Леже, Андре Массоном, «пуристом» Амеде Озанфаном, с Антуаном де Сент-Экзюпери, блестящим собеседником. Русский среди всех был один – Александр Алексеев. Светлана вспоминала: «Эмиграция была трудным временем для всех художников и интеллектуалов, вынужденных бежать из Европы в Америку. Им пришлось столкнуться с проблемами элементарного выживания: искать кров и приспосабливаться к жизни в незнакомой стране, где порядки сильно отличались от тех, к каким они привыкли дома». Спасение – в творчестве. И, несмотря на тревоги, волнения за друзей и близких, драмы войны, многие переживали творческий подъём, рождавший дух радостного возбуждения.

Колдер, высоченный мужчина, по воспоминаниям Светланы, с огромными руками и красным лицом, всем одеяниям предпочитавший ярко-малиновую рубашку, восстановил в мастерской «миниатюрный цирк», изобретённый им ещё в Париже[106]. Глядя на Колдера, как-то летом Джоласы и Алексеев с Клер тоже увлеклись творческими играми. Это называлось на скучном взрослом языке «установить месячное дежурство по чужим детям». Юное сообщество собралось на редкость талантливое: начинающий музыкант Бетси и её сестра, юная поэтесса Тина, маленькие художницы Клер и Сильвия (дочери голландского художника-витражиста) и неутомимый шестилетний фантазёр Клод, внук Анри Матисса, сочинительница романтических писем Анюта (дочка Людмилы Питоевой) и шестнадцатилетняя Светлана Алексеева, рисующая всегда и везде. С этой пёстрой и шустрой командой Алексеев сначала поставил спектакль, затем – снял немой фильм. И сам с удовольствием сыграл роль жестокого пирата, вонзающего нож в грудь своей жертвы Тины Джолас. Детей неизменно угощали сладостями и напитками, взрослых – кое-чем покрепче. Ещё более захватывающим делом оказалось для детей издание журнала. Назвали его торжественно – «Марсий», по имени древнегреческого сатира, игравшего на флейте и превзошедшего на музыкальной дуэли Аполлона. В авторы приглашались взрослые, а иллюстрации рисовали сами. Подготовленных за два лета десять номеров «Марсия» удалось напечатать и организовать продажу в нью-йоркском книжном магазине «Брентано».

Неожиданное обстоятельство тесно сближает Алексеева с Россией, охваченной страшной войной. Он погружается в сердцевину старой русской народной жизни, от которой всегда был достаточно далёк. Шифрин поручил ему иллюстрировать «Рассказы и легенды» Л. Толстого, а потом – русские народные сказки из собрания А. Афанасьева. «Рассказы и легенды» выйдут в Нью-Йорке в 1943 году в переводе Луизы и Алимера Мауд. «Русские волшебные сказки» – первым изданием в 1945-м.

И всё же супруги не чувствовали себя в США как дома, хотя Клер сохранила американское гражданство на всю жизнь. Алексеев его принимать откажется. Живя в США, он не принял американский прагматизм, излишнюю, по его представлениям, деловитость. В самом начале 1947 года супруги вернулись во Францию, в опустевшее пространство мастерской на авеню, получившей имя Жана Мулена, героя Сопротивления. А вот транспортировка их уникального изобретения оказалась настоящей проблемой: гигантский игольчатый экран пришлось разбирать на части и упаковать в специальный ящик, придёт он не сразу. Кроме любимого пуделя, они захватили с собой картины Светланы и узкую кровать офицера британской армии, на которой любил отдыхать Алексеев, вернувшись в Париж. Именно на ней предстояло ему по своей воле погрузиться в августе 1982 года в вечный сон.

В нью-йоркское издание «Рассказов и легенд» Л. Толстого 1943 года (после отъезда Алексеева во Францию, в 1948-м, оно будет повторено) вошли восемь народных рассказов, очевидно, более понятных читателю-американцу, в том числе «Много ли человеку земли нужно», «Где любовь, там и Бог», «Хозяин и работник» и легенда «Чем люди живы». Семь цветных (на вклейках, в три цвета) и девять чёрно-белых иллюстраций в технике литографии – скромное, недорогое, но продуманное издание[107]. Легендами названы притчи, видимо, для удобства американского читателя.

Предисловие написала Дороти Кэнфилд Фишер, популярная американская писательница, реформатор образования и общественная деятельница, отстаивавшая права женщин, расовое равенство, руководившая первой в США образовательной программой, формировавшая литературные вкусы. Рассказы-притчи Толстого, также занимавшегося проблемами народного образования и публично выступавшего по важным для него проблемам жизни общества, растрогали автора, напомнили конкретные эпизоды из пережитого: «Любой читатель каждый раз открывает для себя в рассказах Толстого что-то новое, по мере взросления сердца и разума, которые, про прошествии времени, становятся способны воспринимать всё больше и больше вечных Истин. Сорокалетний читатель, с двумя десятками лет взрослой жизни за плечами, прочитав ещё раз потрясающий рассказ "Бог правду видит, да не скоро скажет", находит там более глубокую, непреходящую правду жизни, по сравнению с тем, что он испытал, будучи шестнадцатилетним подростком, когда прочитанный в первый раз рассказ оказал мощное, возможно болезненное, влияние на его бунтарское мальчишеское сердце. Семидесятилетняя женщина, прочитав ещё раз рассказ "Где любовь, там и Бог", находит между строк его текста написанные невидимыми чернилами воспоминаний случаи из собственной жизни, подтверждающие правоту автора»[108]. Кэнфилд видит в Толстом непреходящую правду жизни.

Портрет Толстого на фронтисписе у Алексеева своеобразен. Нарочито сосредоточено лицо. Три глубокие на лбу морщины – бороздами, длинная борода как корни дерева. Мысль художника метафорически выражена в связи писателя с родной землёй, с почвой, с крестьянством. Осмысление народных рассказов неразрывно художником и с осмыслением им пережитого. Когда-то он увидел старика крестьянина, похожего на Льва Толстого. Это было во Владивостоке в 1919-м, в разгар кровавой междоусобицы. Восемнадцатилетний Александр шагал по главной улице, вооружённый винтовкой, выданной ему, как и другим учащимся Морского училища, с приказом стрелять «не в своих», а навстречу демонстранты – и тот старик. Он шёл, широко раскрыв руки, прямо на юношу в морской форме. Алексеев опустил винтовку и – убежал. «Это было самым важным моментом в моей жизни…» – сказал он дочери спустя десятилетия. Размышления о смысле жизни, о её назначении, о человеческих поступках не оставляли его никогда.

Толстой изучал народную речь, перечитывал народные русские сказки, записанные и обработанные А.Н. Афанасьевым, обдумывал притчи и писал близким и понятным народу языком. В первой притче «Чем люди живы» подвыпивший сапожник, увидев рядом с часовней обнажённую фигуру, удивляется: «На скотину не похоже. С головы похоже на человека, да бело что-то. <…> точно, человек, живой ли, мёртвый, голышом сидит, прислонён к часовне и не шевелится». Таков ангел на ступеньках крохотной часовни, дверь в неё крепко заперта на навесной чёрный замок: слабое тело юноши обнажено, он стыдливо скрестил перед грудью руки, голова его безнадёжно опущена. Дума его тяжела.

В семье сапожника, пишет Толстой, согреваемый любовью хозяина и его жены, ангел оттаивает, у него открывается пророчески дар – от него уже свет идёт: знак того, что Бог его простил и близится минута возвращения на небо. Именно в такой момент изображён художником ангел на цветной литографии: бестелесный, с мерцающим нимбом над головой, он распахнул серебристые крылья со страдальческим всезнанием за спиной грозного барина-заказчика в шубе и блестящем цилиндре, не подозревающего – часы его жизни сочтены. «Удивительная сердечная теплота» касается в иллюстрации лишь этого полупрозрачного ангела, чей абрис намечен белыми округлыми «кружевными» штрихами. Нервное, напряжённое, драматическое состояние. Даже мех на дорогой барской шубе – агрессивно-колючий, жестковато-ледяной. Остры и напряжены линии избяного пола. Качество, которое, по мнению Н. Страхова, отличает толстовский рассказ.

В рисунке к притче «Два старика» мрачноватого, лысоватого, бородатого старика в лаптях и старом зипуне, с палкой и болтающимися на ней запасными лаптями, облепили малые несчастные дети – девочка и полуголый тощий мальчик, ползущий за дедушкой, не желая отпустить его из дома. В финале притчи: «Стоит Елисей без сетки, без рукавиц, в кафтане сером под берёзкой, руки развёл и глядит кверху, и лысина блестит во всю голову, как он в Иерусалиме у гроба Господня стоял, а над ним, как в Иерусалиме, сквозь берёзку, как жар горит, играет солнце, а вокруг головы золотые пчёлки в венец свились, вьются, а не жалят его». Своеобразная икона святого в его земном воплощении. У Алексеева это единственный на весь цикл праведник. С отвлечённым от земных дел взглядом, кажущийся бестелесным в бесцветной одежде на фоне такого же «неземного», хотя и берёзового, леса. В особом духовном пространстве пребывает он с думами всё о том же. Будто это Толстой с того портрета поднял глаза и разгладил лицо.

Финальная иллюстрация к повести «Хозяин и работник» полна скрытого смысла. У Толстого лишь упомянуто: купец Брехунов хочет купить дешёвый лес, чтобы приобрести дом на заработанные при выгодной сделке деньги. По дороге он спасает замерзающего работника Никиту, прикрыв его от мороза огромным своим телом в тёплой шубе, и замерзает сам. Этот неожиданный для жадного купца-самодура самоотверженный поступок, по мысли Толстого, спасает его душу. Алексеев визуально развивает мысль писателя: купец, раздавленный длинным, многооконным домом, вместе с ним поднят над землёй в небесную высь: жёсткие прямые линии-«рельсы», идущие снизу; на белом, в снегу – чёрным пятном полуживой работник Никита и обледеневшее тело чёрного коня. В тёмном небесном пространстве освещена пронзёнными золотыми острыми лучами грубая мужицкая фигура Брехунова – широко раскинутые ноги и жадная рука.

Образ алчного мужика в иллюстрации к рассказу-притче «Много ли человеку земли нужно» снижен до гротеска, падающая на землю тень от его уродливо изогнувшейся фигуры принимает форму хищного зверя: погоня за наживой выжгла в нём всё человеческое. Значимая, как всегда у Алексеева, тень и в чёрно-белом рисунке к притче «Бог правду видит, да нескоро скажет». Мчащаяся так, что пыль столбом стоит, тройка и купец в модной шляпе в обнимку с гитарой отбрасывают беспокойные, мрачные тени. Лихо расположился на первом плане, впереди тройки-судьбы изображённый в потешной лубочной традиции молодой купец Аксёнов с гитарой, не ведающий, какая страшная судьба его ожидает. А лихой возница – в неожиданной гимнастёрке, как и парни, сидящие за его спиной в коляске, и у всех – белые пятна вместо лиц.

Пожалуй, лишь в чёрно-белом рисунке к рассказу «Где любовь, там и Бог», написанному на всё ту же главную для Толстого тему – любви к людям, Алексеев более прост в решении сюжета и по-настоящему добр к его героям. Ключевая тема притчи: душеспасительная беседа у самовара двух стариков – сапожника Авдеича и приглашённого им по доброте душевной в гости к себе Степаныча, «старого солдата николаевского в обшитых старых валенках», довольных друг другом, горячим чаем и неторопливым разговором в холодный зимний день. Трогательны детали одежды и обуви толстовских персонажей, но добродушно-ласковая, полюбовная атмосфера того, далёкого по времени чаепития омрачена печальной задумчивостью старого солдата, напряжённо опустившего руку на колено.

Работая над иллюстрациями к Толстому, художник с видимым удовольствием и мастерски, в разных ракурсах, рисовал лошадей, увлечённый ими с раннего детства. На цветной иллюстрации к притче «Много ли человеку земли нужно» – башкирский всадник на низкорослой неторопливой лошадёнке с густой длинной гривой и его пеший спутник в национальных одеждах. Рисуя декоративно и стильно башкирский пейзаж с пушистыми облаками, колючей изумрудной травой и жёлтым корявым кустарником, экзотические детали национальных костюмов, Алексеев, возможно, вспоминал собственные впечатления от башкирских земель, встречи с башкирами, когда приезжал к дяде Анатолию в Уфу. Но и в пейзажных иллюстрациях всё то же тревожное состояние, даже если в них места, знакомые художнику по его отрочеству.

Иллюстрация к рассказу «Где любовь, там и Бог» только на первый взгляд напоминает безлюдные пейзажные зарисовки М. Добужинского литовского периода – акварельные изображения Клайпеды и Вильнюса, которые Алексеев не мог не видеть. Но алексеевское решение полно скрытого трагизма. Безлюдный городской пейзаж строится на противостоянии белого (снега) и ритмически повторяющихся чёрных пятен: зияющей черноты мёртвых окон, одинокого чёрного сапога, висящего над тёмным провалом плотно закрытой двери сапожной мастерской. Столь же безлюдными и заснеженными были в то время улицы блокадного Ленинграда, города, где прошло отрочество художника. Тревожное, низкое равнодушно-серое небе, пронзённое обледеневшим острым шпилем колокольни. Плоские сугробы на крышах домов рифмующиеся с заснеженным булыжником мостовой. Выразительным аккордом становится высокий полосатый фонарный столб с прислонённой к нему лестницей и брошенным рядом ручным фонарём, оставшимся без хозяина, перечёркивающими пространство листа. Интуитивно возникает образ той, страшной войны. Фотографии из захваченных фашистами городов с повешенными на фонарях партизанами появлялись и в американской прессе. Шёл 1942 год.

Впервые нам удалось познакомиться со вторым изданием этой книги 1948 года в Петербурге, в коллекции М.И. Башмакова. Томик, рассчитанный на массового читателя, объёмом в 224 страницы, переплетён в обычный картон, оклеенный недорогой бежевой бумагой со стилизованным, многократно повторяющимся, как декоративный узор в тканных русскими крестьянками полотенцах, рисунком с пёстрыми петухами, напоминающими народную глиняную игрушку, такими же пёстрыми лошадками, запряжёнными в телегу или сани. А между ними проложена «мережка». В 2017 году один из авторов этой книги побывал в Нью-Йорке и у коллекционера-библиофила приобрёл экземпляр 1943 года издания.

Следом за толстовскими «народными рассказами» Алексеев приступает к русским народным сказкам. В другом ключе, неожиданно жёстком и строгом, хотя, казалось бы, использованы лубочные приёмы и образы. Солидный том в 670 страниц, со ста работами художника выдерживает в США три издания – в 1945, 1946 и в 1973 году, два из них – первое и третье – в издательстве «Пантеон Букс» (формат «in octavo»). В том включено двести из шестисот собранных А.Н. Афанасьевым сказок. Название «Русские сказки» приведено на форзаце на двух языках – английском и французском: «Russian Tales», «Contes Russes». Перевод на английский выполнил Норберт Гутерман. В послесловии – двадцатистраничная статья Романа Якобсона об истории изучения русских народных сказок европейскими учёными с высокой их оценкой: «Читатель собрания сказок Афанасьева встретится с чрезвычайно разнообразным и потрясающим воображение миром русских сказок».

Переплёт обтянут оранжевой тканью с золотым тиснением – изображением сказочной Жар-птицы на лицевой крышке. Зелёная целлофанированная суперобложка украшена, кроме названия, рисунками. Книга спрятана в футляр в точно таком же оформлении. Это чуть изменённый повтор цветной иллюстрации к первой сказке «Волшебный перстень» в чёрно-белом варианте. На клапане суперобложки издатели представили книгу американскому читателю: «Первое исчерпывающее по своей полноте издание на английском языке русских волшебных народных сказок, выбранных из известного сборника А.Н. Афанасьева, включает наиболее характерные и выдающиеся сказки русского народа. Эти сказки – кладезь психологического и исторического опыта и бесценные ключи для понимания характера великой нации. Восхитительное чтение для молодых и для людей старшего возраста. Это новый перевод, а многие сказки переведены на английский язык впервые. Александр Алексеев, русский по крови и воспитанию, сочетает великолепную художественную технику и подлинные знания России, её традиций и обычаев»[109]. Что касается Алексеева, всё это гораздо сложнее.

Как шла работа над этими иллюстрациями, можно проследить, изучив сохранённые художником три странички с автографами, с пояснениями карандашом и чернильной ручкой (номера страниц, названия иллюстраций). Хранилось им и указание Жака Шифрина, подписанное инициалами Ж.Ш., на каких страницах размещать иллюстрации. В архиве швейцарского фонда – и шестистраничная машинописная рукопись, озаглавленная: «Русские волшебные сказки», со списком иллюстраций в каждой главе и множественными собственноручными аннотациями, написанными карандашом и чернилами.

В чёрно-белых перовых заставках, концовках – изображения хитрой лисицы, свёрнутой в кольцо рыбы-щуки с колючими острыми плавниками, двуглавого орла, Жар-птицы в крошечной короне. Пляшущие вприсядку удалые молодцы то по двое, то вереницей, движущиеся в танце девицы, танцующие на задних ногах цирковые лошадки, дерущиеся друг с другом рогатые черти с вилами в костлявых руках только поначалу кажутся взятыми из лубков. Но чем больше в них вглядываешься, тем явственнее слышишь не балалаечные зажигательные переливы, а некую дробь, жёсткость современных ритмов, фигуры выглядят отлитыми из металла или вырезанными из дерева. Даже на суперобложке небольшое трио из музыкантов наяривает на народных инструментах не по-скоморошьи, а с каким-то ожесточением. В концовках встречаются ряды крохотных старинных пушек и «металлических» воинов. В их подчёркнутой повторяемости прочитывается некая агрессивность. Вот где в полную силу зазвучала повторяемость, её ритмы, так увлекавшие его в детстве при игре в солдатики!

Лубок, видимо, привлёк Алексеева простотой техники, лаконизмом изобразительных средств, грубоватым штрихом, цветовыми решениями, фантазией. Наивен, лукав мир лубочной картинки, этой своеобразной энциклопедии народной жизни, рассказывающей о ней подчас языком, не признающим полутонов, легко объединяющим высокое и низкое, духовное и телесное, фантастическое и обыденное, смешное и серьёзное. Это «потешные картинки». У Алексеева, если в его цветных литографиях и есть «потешность», она совсем иного рода. Озорного лубочного юмора, а тем более душевного простодушия, в них нет, нет их в самой пластике, в штрихах и в линиях, даже в использовании цвета, хотя художник ограничивается пятью звучными, выразительными цветами, принятыми в лубке: малиновым, зелёным, жёлтым, красным и чёрным, да и художественное пространство, заметно театрализованное, напоминает лубочное. Композиция нередко делится на две самодостаточные части – нижнюю и верхнюю, в них протекают разные по времени действия. Смелость в лубке выбора приёмов, вплоть до гротеска и намеренной деформации фигур, укрупнение одной из них близки художнику. Хитро жмурящийся кот в нижней части иллюстрации к сказке «Кот, петух и лиса» гораздо объёмнее и крупнее, чем лиса и петух в верхней части этой плоскостной композиции. Но и в ней та особая, мрачновато-жёсткая игровая реальность, которой не бывает в лубке[110].

Нередко Алексеев выбирал сюжеты, связанные с жестоким противостоянием. Портрет Кощея Бессмертного (из одноимённой сказки) – чудовищно оскалившийся скелет с конём, словно выкованным из жести, – олицетворение войны, собирающей кровавую жатву. Соловей-разбойник – воинственная злая птица, держащая под крылом лук, примостившись в ветвях столетнего дуба. Грузный богатырь Илья Муромец, пускающий стрелу из лука во врага, изображён на переднем плане со спины в кольчуге, со щитом и мечом, но в нём есть что-то беззащитное. Он сидит на расписном игрушечном коньке, да и сам похож на глиняную расписную игрушку. А над ним змеи клубятся. Грубоватые штрихи гравюры, тёмно-синие мрачные оттенки создают тревожную атмосферу непокоя и опасности. Страшны безликие воители, конные и пешие, кто – с пиками, кто – со стрелами наступающие друг на друга, красные и чёрные, в четыре ряда по вертикали, безрадостно освещённые кто – солнцем, кто – луной, в облаках, в тучах пыли – в плоскостном, силуэтном решении. Московский художник, рассматривая иллюстрацию и не зная, что Алексеев работал в годы войны, неожиданно заметил: «Тут звуки Ленинградской симфонии Шостаковича слышны».

Сказочные сюжеты давали Алексееву возможность фантазировать – в иллюстрации про волшебного Финиста-Ясного Сокола над стилизованными теремами пластично парит полуптица-полуюноша в нарядном убранстве, а Марья Моревна напоминает Шамаханскую царицу восточным одеянием, в шароварах и с перьями в волосах. Неожиданны в облаках бодучие и какие-то глуповатые коровы, с изумлением глядящие на происходящее на земле. Тут на доске раскачивается глиняный человечек и расписная кукольная фигурка («Не нравится, не слушай»). Над притаившимися втроём на печке мрачновато-испуганными, похожими, как близнецы, братьями тяжело возвышается в пушистых облаках ярко-красный златогривый конёк, смахивающий на игрушечного («Свинка золотая щетинка, утка золотые пёрышки и златогривый конь»). Фантазия художника, сюрреалистические мотивы, сам штрих, напряжённо решённое пространство лишены шутейства русских «потешных картинок» далёкого-далёкого прошлого. Тут всё, как уже говорилось, о другом и по-другому.

На титульном листе миниатюра: древний Московский Кремль, виден Успенский собор и кремлёвская башня да однообразные домишки вокруг. Символичен образ покровительницы России: в небе парит Дева-птица в русском убранстве, с нимбом и ангельскими крыльями. Её руки распростёрты над Кремлём. Так Богородица, по преданию, своим покровом не раз спасала Москву. О чём думал, что вспоминал русский по происхождению и воспитанию художник, по трагическим обстоятельствам навсегда оказавшийся на чужбине и названный французским? Но и в Советской России ему как художнику не нашлось бы места.

Два персонажа сказки «Волшебное кольцо», два друга – собака и кот, верные спасители влюблённых, помогающие их соединению, вместе с маленьким оркестром и женихом – крестьянским сыном, ударившимся на свадьбе в пляс, открывают американский том «Волшебных русских сказок». В их образах – доброта и даже ласковость. Хочется наивно думать: этот пёс не любимец ли Клер, пудель Джерико, а кот – не алексеевский ли это кот, традиционно повторяющийся во многих его иллюстрациях как наваждение? В лубке, как известно, жила душа русского народа, в литографиях Алексеева – его исстрадавшаяся душа.

В конце июня 1946 года Алексеев с Клер возвращаются из США в Париж, к себе в мастерскую. До них туда заглянули Светлана и Александра Гриневская, приехавшие чуть раньше. Открыв большие двери мастерской, они увидели лишь голые стены. «Посреди пустого помещения, – пишет Светлана, – одиноко стоял наш чёрный мраморный столик в стиле ампир, остальная мебель бесследно исчезла. Всю мебель поштучно продавал наш друг, скульптор Жорж Виоле, чтобы оплачивать аренду мастерских за прошедшие пять лет. Ощущение было очень мрачное». Они взяли чемоданы и отправились в ближайшую гостиницу. Светлана помогла матери снять небольшую комнату на седьмом этаже на Нотр-Дам-де-Шам, а сама вернулась в мастерские на авеню Жан Мулен, бывшую Шатильон, чтобы заниматься живописью. Скоро приехали отец и Клер с псом Джерико и одним из игольчатых экранов. Настроение у Алексеева было ужасающее. Окна в потолке и зелёные обои наверху высоких стен его заброшенной студии замазаны чёрной краской – светомаскировка от воздушных налётов. Только через несколько месяцев он смог начать работать, лишь работа спасала его от начавшейся депрессии.

Послевоенный Париж изменился. Звёзды на культурном небосклоне иные. За столиком в Кафе де Флор на бульваре Сен-Жермен по традиции ежедневно, с раннего утра работает в табачном дыму Жан-Поль Сартр, новая культовая фигура парижских интеллектуалов, провозглашавший экзистенциализм. К нему днём присоединяется Симона де Бовуар, завораживающая француженок феминизмом, вокруг толпятся друзья и почитатели. В 1952-м – выставка работ Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, обратившая на себя внимание французской прессы. Видел ли её наш Алексеев?

А его друзья всё те же – Супо, Мальро, в США остался Ж. Шифрин, А. Бродович вернётся позднее. В год приезда из США Алексеев нарисовал пером портрет Филиппа к его книге «Дневник призрака» для парижского издательства «Пуэн дю жур», а через год для издательства «А.А.М. Столз» в технике акватинта – портрет Супо с оригинальным изображением его в образе вдохновенного поэта на фронтисписе к «Посланию с пустынного острова».

В это время в издательстве «Курьер график» выходит альбом «22 художника книги», подготовленный почётным хранителем Национальной библиотеки Франции Пьером Морнаном. Алексееву посвящена первая статья, его работа вынесена на обложку, акватинты и офорты помещены рядом с иллюстрациями Боннара, Дерена, Дюфи. Морнан писал: «Десять сюрреалистических акватинт, выполненных Алексеевым для этой книги ("Падение дома Ашеров"), в совершенстве наполняют мрачную историю Эдгара По». Спустя почти полвека петербуржец Марк Башмаков[111] увидит на парижском развале толстую книгу со своеобразным символическим рисунком на обложке, и она станет началом его увлечения творчеством художника: «рисунок напоминал экслибрис, а в углу – надпись чёрными буквами "Alexeïeff". Первая же статья посвящена неизвестному мне русскому художнику Алексееву, я понял, что он же, Алексеев, – автор обложки, а подпись его гравирована. Я купил эту книгу. Так начался долгий путь, который привёл к новым публикациям, выставкам, разысканиям». Сегодня он единственный из коллекционеров обладатель всех книг с работами Алексеева.

В США в «Пантеон Букс» вновь изданы «Истории и легенды» Льва Толстого. И тут Алексееву выпала работа, которую он давно ждал. Это был роман Андре Мальро «Удел человеческий». Разговор о том, что он намерен иллюстрировать прозу Мальро, начался ещё во время пребывания в США. Сохранились письма[112], где они обсуждают будущий проект.

«Дорогой друг, я узнал от г-на Супо о разговоре, который у Вас состоялся по поводу моего проекта. Я благодарю Вас за помощь, за протянутую руку, которую Вы хотите мне протянуть. Я бы с огромным удовольствием сделал иллюстрации для "Удела человеческого". Можно ли сделать их в технике гравировки по меди, эстампа? Литографии меня привлекают меньше, нежели эти божественные гравировки. Моя последняя работа, которую я здесь делаю, также к этому располагает: я надеюсь, что я приеду в Париж в конце июня. У Вас хватает кофе и сигарет? Напишите мне, если Вам что-либо понадобится. Клер заботится о наших многочисленных друзьях во Франции и ничего не посылала Вам, так как Вы написали, что у Вас есть всё необходимое. Ну должна же Америка пригодиться для чего-нибудь! Все наши знакомые здесь передают Вам дружеские приветы. Жму Вам руку. А. Алексеев».

«6 марта 1946 года. Г-ну Алексееву. 32 Телвуд авеню Маунт-Вернон, Нью-Йорк. Дорогой друг, я подтверждаю Вам всё, что я говорил Супо. Что же касается "Удела человеческого", Гастон Галлимар не разрешит Вам иллюстрировать его, пока Вы не вернётесь во Францию. Не надо ничего бояться, и Вы прекрасно можете сделать иллюстрации в технике гравировки по меди, эстампа, если Вы хотите. Я даже думаю, что это было бы более желательно. Без сомнения, это лучше бы смотрелось, если только не брать офорты в цвете, по крайней мере, это относится к любому элементу романа, достаточно короткому, чтобы быть проиллюстрированным. Само по себе это не представляет никакого интереса, однако наши библиофилы по-прежнему горячо одобряют цвет, что не позволяет издателям сильно поднимать цены на книги с только чёрно-белыми иллюстрациями. И цветные иллюстрации – это преимущество для художников-гравёров, которым завидуют, потому что им хорошо платят, вместо того, чтобы оплачивать их труд по низким расценкам. Если Вы приедете в конце июня, не будет никаких сложностей. Да, у меня есть кофе и сигареты, но я Вас благодарю. Единственная вещь, которую я хотел бы получить из Америки, но это намного сложнее, чем привезти сигареты, это – идол Хопи[113] шестидесяти сантиметров в высоту. Будучи в Америке[114], я нашёл эти статуэтки очень легко у двух антикваров в Голливуде. Речь не идёт о том, что это антиквариат, просто индейцы изготавливают этих идолов в таких количествах, что они встречаются так же часто, как и ананасы. Я знаю, что Голливуд далеко от Маунт-Вернон, однако, насколько я Вас знаю, у Вас есть наверняка какой-нибудь знакомый друг в этих бесславных городах[115]. Я дружески приветствую Вас, так же как и Ваше гражданское и военное жилище. А. Мальро

P.S. Наименьшая сумма, которую Вы смогли бы получить, – 250 тысяч франков, а, вероятно, и больше».

Что их сближало? Тяга к эксперименту – в творчестве, в жизни? Мальро рассматривал эксперименты как «естественное продолжение тех эстетических поисков, которые из века в век становились импульсом движения искусства». А может быть, общая работа? В 1929 году Мальро был художественным директором издательства «Галлимар», с которым сотрудничал художник, а год спустя занял пост генерального секретаря престижной галереи «N.R.F». Любимые писатели? Алексеев любил Достоевского, иллюстрировал три его романа, Мальро называл книги писателя «пятым Евангелием» и мог страницами наизусть цитировать почти все ключевые эпизоды из «Братьев Карамазовых» и «Идиота». Алексеев в эссеистике часто вспоминал Гойю, высоко оценивал работы Шагала. Мальро, посвятивший испанскому художнику две книги[116], ещё в 1924 году в Париже познакомился с Шагалом на его персональной выставке, подружился с ним и спустя годы предложил расписать плафон оперного театра Гарнье[117]. Мальро не только много писал об искусстве и организовывал выставки, но и сам пытался рисовать. Сохранились его рисунки «Цыплёнок на вертеле», «Сражённый лис», «Удивление», «Чёртов критик искусства». Шутливый автограф-подпись он нередко делал в виде ушастого силуэта кошки, любимого животного, кстати, одного из излюбленных символов Алексеева.

Мальро, к тому времени участник гражданской войны в Испании и движения Сопротивления, всю жизнь любил путешествовать. Ещё в молодости в таинственной Камбодже он побывал в святилищах кхмеров. Посетил едва ли не все азиатские страны от Узбекистана до Сенегала и Японии. Его книги, близкие по жанру роману-хронике, связаны с историческими событиями в Камбодже, Китае, Испании, но не в родной Франции. Место действия в «Королевской дороге» – камбоджийские лесные чащи, в «Уделе человеческом» – революционный Китай. Мальро так прокомментировал свой роман в речи на вручении Гонкуровской премии в декабре 1933 года: «Я попытался выразить то единственное, что меня по-настоящему волнует, показать несколько образов человеческого величия. Я писал ради мёртвых, ради тех, кого мне довелось узнать среди китайских коммунистов, сокрушённых, загубленных, заживо брошенных в топку, уничтоженных. Пусть те, для кого политическая страсть стоит выше вкуса к величию, в чём бы оно ни проявлялось, сразу отложат эту книгу в сторону: она не для них». Проживший в Китае два года Мальро пережил и выстрадал его драматический сюжет, и действовали в нём реальные люди, с которыми автор сдружился во время своей китайской авантюрной эпопеи.

Созданные художником в послевоенные годы циклы к трём произведениям Мальро – «Удел человеческий», «Королевская дорога», «Искушение Запада» – опубликованы четверть века спустя, да и то не полностью, в первой и второй книгах четырёхтомного собрания сочинений писателя, выпущенного в 1970 году издательством «Галлимар» и отпечатанного обычным офсетным способом. А работы к «Уделу человеческому» изданы полностью только в 2013 году. Двадцать офортов к роману «Орешники Альтенбурга», сделанные в том же 1947 году, так и остались неопубликованными.

В течение многих лет Гриневская жила на Нотр-Дам-де-Шам в конце длинного, выложенного красной плиткой коридора в маленькой комнате на седьмом этаже под крышей – она снимала её у подруги дочери, занимаясь в основном рисованием. После ремонта стены перекрасили в идеально белый цвет, поставили удобную кровать, на прежнем месте – старый столик с синей эмалевой столешницей. Из окна видны чёрные, крытые сланцевой черепицей крыши, тёмные облака, золотой купол и стаи голубей, слетавшихся на подоконник в ожидании крошек. «Раз в неделю она виделась с Этьеном, они вместе обедали, не более того, – как она сама говорила. Этьен помогал ей материально, добавляя несколько франков к скромному содержанию, которое определил ей мой отец». Долгие годы она оставалась самим близким Алексееву художественным критиком. Когда он заканчивал новую работу, то обычно просил её посмотреть и оценить.

Местом их постоянных встреч стало кафе «Куполь». «Когда мама видит произведение искусства, она всегда может точно сказать, чего в нём не хватает или что надо изменить», – объяснял он дочери. Гриневская же, рассказывая Светлане про отца, обычно лишь сетовала, какой у него усталый вид, и объясняла, что за лекарство они покупали ему в аптеке. «С этих встреч, – вспоминала выросшая дочь, – мама возвращалась переполненная любовью к мужчине, которого потеряла, "проскользнул между пальцами". Говоря о нём, она всегда оживлялась, в её глазах появлялся девичий блеск. В такие минуты я испытывала и жалость, и злость, потому что знала: это оживление ненадолго. Очень ненадолго, и на следующий день после этих свиданий мне придётся её успокаивать. Несмотря на сложность отношений, отцу как истинному художнику мамино внимание продолжало доставлять удовольствие. Для них обоих было важно сохранить что-то из прежних отношений».

Андре Мальро помогает Саше-Александре получить престижный заказ – участвовать в украшении интерьеров знаменитого ресторана Лассер. В течение многих месяцев она вырезала из японской бумаги цветы и листья, натягивала на проволоку, прикрепляла к стеблям и создавала «волшебные букеты» для ресторанных мраморных ваз. Спускала их по одному из своей комнаты на седьмом этаже на улицу, где её ожидало такси – отвезти цветы в их новый дом. После завершения работы Андре пригласил Сашу на обед в этот ресторан, и на следующий день вечерние парижские газеты оповестили сверхлюбознательных читателей, кто что ел и какое вино выбрал знаменитый писатель Мальро.

Светлана часто бывала у отца – ей была отведена маленькая мастерская, где она продолжала заниматься живописью. Добрый друг Клара Мальро, заметная фигура парижского интеллектуального сообщества, горячо настаивала, чтобы талантливая девушка занялась живописью – Алексеев убеждал дочь: искусство не сможет её прокормить. По его настоянию Светлану в течение года обучал каллиграфии лучший дизайнер известной издательской компании Деберни и Пеньо. Клара показала двадцать работ дочери художника (часть из них привезли из США) в престижной галерее Генри Канвейлера, где Светлана неожиданно встретилась с Жоржем Браком: его кубистические полотна потрясли молодую художницу. У Светланы к тому времени была своя работа явно в духе Брака – изображение гравёрного станка отца. Канвейлер отметил её как лучшую и сделал заказ на 12 подобных натюрмортов.

Познакомившись с Полом Рокуэллом, приехавшим из Новой Англии изучать театр, Светлана свяжет с ним жизнь. Родится дочь, молодые люди уедут Америку, поселятся в Кембридже, в штате Массачусетс, потом – в Бостоне. Короткое время Светлана поработает художником-оформителем в Музее археологии и этнологии при Гарвардском университете, вспомнив свою школьную практику в Лувре. В 1960–1980-е преподавала в Школе искусств и дизайна Новой Англии в Бостоне, вела семинары по художественному маркетингу. Занимала престижную должность художественного консультанта мэрии Бостона, консультировала художественные галереи (Nielsen Gallery, Harkus Gallery) и коммерческие компании, собиравшие современное искусство. Открыла собственную галерею в Кембридже, штат Массачусетс. Занятия живописью оставались для неё, несмотря на четверых детей, главным делом жизни: молодая художница успевала участвовать в выставках не только у себя в Бостоне, но и на своей первой родине – во Франции. Рисовала пастелью абстрактные пейзажи. Став профессиональной художницей, Светлана старалась как можно чаще навещать пожилых родителей. Алексеев тоже побывал в гостях у дочери в Америке не один раз. Александра сочиняла историю маленького снеговика Бебэ Николя, сыгравшего такую важную роль в судьбе её семьи, и рисунки теперь отправляла дочери в Бостон: «они несли через океан мамино чувство юмора и поэзии и были единственным способом её общения с внуками».

В 1952 году Алексеев, отказавшийся в своё время от гражданства в США, на которое он имел право как муж американки, обратился в правительство Франции с просьбой о получении гражданства. Он получит его 10 января 1961 года, присвоенное специальным государственным указом (дело № 13.968Х51).

Вернувшись из США, он продолжает развивать и оттачивать с помощью Эдмона Ригаля технику электролитической гравюры и печати валиком. В 1951 году уже увлечён разработкой нового вида мультипликации – «тотализацией»: «вместо того, чтобы фиксировать кадр за кадром неподвижный предмет, мы часто фиксировали кадр за кадром двигающиеся предметы, которые были соединены при помощи маятников. В Париже, – пояснял далее Алексеев, – мы построили машину, приводимую в движение сложным маятником. С её помощью достигалась длинная экспозиция в одном кадре». Этот технологический приём, названный им «тотализацией иллюзорных объектов», позволил создавать виртуальные тела в трёх измерениях, в движении и в цвете. «Тотализация указала мне на относительность понятия скорости и формы предметов». И понадобилась при создании рекламных роликов. По его словам, непросто воплотить в жизнь идею анимированной тотализации: рабочие фотоснимки использовавшихся маятников давали общее впечатление о сложности этой технологии. Но скрупулёзность и методичность аниматора, подкреплённая работой опытной помощницы Клер, позволили им найти способы запечатлевать движения освещавшихся объектов, создавая виртуальные формы. Один из известных примеров использования технологии анимированной тотализации – кинематографическое изображение логотипа киностудии «Косинор». По мнению Доминика Виллуби, изобретение этой технологии, как и тип изображения, получаемый с её помощью, сделало Алексеева одной из центральных фигур, использовавших новые технологии, близкие к цифровым, в кинематографе, что привело к созданию первых видов цифрового кино.

Киновед Николай Изволов объясняет: «Тотализация – подлинное сжатие времени, поскольку минута проектирования на экран воспроизводит 12 часов реального времени съёмки. Это – попытка поймать невозможное, скрытое состояние, промежуток, незамеченное, что можно обнаружить в последующих анимационных гравюрах Алексеева». Недаром Алексеев чувствовал в себе изобретателя-инженера. Даже в рекламе он не мог допустить ремесленного однообразного повтора. Тотализация приводила в движение и мужские цилиндры, и дамские корсеты, и всё, что требовала реклама, подчиняясь фантазии художника. Крошечные, иногда трёх-, четырёхминутные, но изобретательные, рекламные ролики очаровывали поэтичностью и остроумием. Ритм подчёркивали музыкальные темы.

В 1955 году произойдёт литературное событие, сродни тому, 1935 года, когда появился роман Шарля дю Перрона «Родина», где под вымышленными именами фигурировали Алексеев и Мальро, да и сам автор. Теперь это был рассказ «Бал у Альфеони» в сборнике того же названия, придуманный неким литератором-сюрреалистом Ноэлем Дево (1905–1995), поставившим посвящение «Мсье и мадам Алексеевым» (хотя Клер всегда оставалась Паркер). Вот свидетельство самого Алексеева: «Однажды летним вечером Ноэль Дельво пришёл поужинать в саду у своего друга Альфеони. В студии горел свет: на белой статуе Венеры была красная маска (рекламный аксессуар). На следующую ночь Ноэлю приснился алхимик. Он написал по своему сну книгу "Танец (Бал) у Альфеони" и напечатал её в парижском издательстве "Галлимар"». Алексеев придумал себе полное таинственности имя, подписывая им ранние рассказы, которые никогда не были изданы, и даже, как мы знаем, своё жизнеописание. Автору «Бала» дал фамилию, совпадающую с фамилией крупного бельгийского художника-сюрреалиста – Поль Дельво, что привело в дальнейшем к большой путанице.

Простая русская фамилия Алексеев, очевидно, казалась и Дево недостаточно романтичной и изысканной: «Пресса также впервые открыла его настоящее имя, вполне заурядное, подходившее аптекарю, но недостойное великого поэта», – пишет он о своём герое. Неистовый выдумщик Дево превратил Альфеони в поэта. А образ аптекаря-фармацевта возник даже в повествовании. Рассказ начинался с описания книжки, случайно найденной у библиофилов, из которой автор как бы впервые узнал про Альфеони: «Я только что с большим воодушевлением прочёл сборник стихов Альфеони, который я нашёл у одного букиниста, сохранившего в своё время этот рекламный экземпляр… авантитул получил украшение в виде рисунка чернилами, изображённого с большой аккуратностью в порыве очевидного стремления разжечь интерес известного критика»[118]. Без сомнения, в руки Дево попала «Аптекарша» Жироду с гравюрами Алексеева, им переиначенного в поэта. Всё дальнейшее пусть будет объяснено больным воображением, недаром творчество Дево было приравнено к безумию, как, впрочем, когда-то неистового Женбаха.

Находились, правда, почитатели его сумасбродных экзерсисов, к которым принадлежал и «Бал у Альфеони». Ведь само имя-псевдоним Ноэль Дево принадлежало в реальности прославленному бразильскому фаготисту французского происхождения. Писателя же звали Рене Форже, и он начинал как бретонский инженер. Тринадцать сборников его рассказов, две повести и два романа (он работал до 1994 года) были изданы после его смерти. Имел несколько литературных премий, «Бал у Альфеони», напечатанный «Галлимаром», потом был опубликован в одном лондонском журнале. Но имя Дево находилось в безвестности почти всю его жизнь. Пресса писала: «Его рассказы – аллегории без объяснений, притчи без ключей». «Сами рассказы были незначительными, или, скорее, как рассказы не существовали, но читатель был заворожён ожиданием события, которое кажется неизбежным, хотя это ожидание никогда не удовлетворялось». Оценка впрямую касается и «Бала у Альфеони» с его тягучим началом, перегруженным подробностями, которые не выстреливают, если вспомнить Чехова.

Рассказ, видимо, посвящён трудному пути к пониманию художника: автор долго и мучительно ищет дорогу к «полузаброшенной вилле». Наконец – тупик, из глубины которого «доносилась музыка, лёгкая и чувственная, что несомненно свидетельствовало о прекрасном инструменте в руках музыканта… играли малоизвестную неаполитанскую мелодию, похожую на произведения Перголези[119], и в этот момент вдруг раздался крик, прервавший восхитительное звучание этой музыки. Я был как актёр, который во время варварского ритуала затесался среди танцоров и певцов, потрясая концом шеста с нанесёнными на него символами смерти. Моё любопытство возвращало меня каждый раз к Альфеони, и я говорил, насколько изумил меня этот прекрасный праздник, организованный по прихоти одного человека. Какой же это должен был быть утончённый и могущественный правитель, поскольку этот бал нисколько не напоминал наши смехотворные мероприятия с их нарочитой куртуазностью и нанятыми на одно мероприятие прислугой. Все эти вопросы и замечания порождали лишь ощущение беспокойства. Меня вновь сильно увлекла музыка, я опять был очарован ею. Я перестал задавать вопросы, расспрашивать об Альфеони и этом бале, о природе людей, свободных по натуре и вечно молодых внутри, а также об их мистической связи с поэтом».

Есть в этом невнятном повествовании и скрытое, чрезвычайно субъективное описание знаменитого уже в те годы изобретения Алексеева – игольчатого экрана: «Чередование освещённых и затемнённых зон создавали переливающийся разными цветами вид, что раздражало и действовало на нервы, поскольку это было похоже на гигантскую световую проекцию решётки, висевшей в воздухе, проходя чередующиеся освещённые и тёмные зоны, я наблюдал за игрой света и сменявшей его гигантской тени, отбрасываемой решётками. Громадные тени решёток, нависавшие над переливами ярких красок, превращали всё пространство в подобие волшебной тюрьмы, в которой заключённые были охвачены коллективной эйфорией. Более того, поскольку призрачные решётки довлели, следуя за движениями танцоров, то снижаясь, то смело взмывая вверх, это было похоже на гигантскую ловчую сеть».

Не без недоумения повествователь наблюдает странноватые танцы людей, одетых в трико, а затем натыкается на холмик с красной землёй, кажущейся ему пропитанной кровью: «В луче света я смог увидеть участок земли, покрытый красной жирной грязью. Я заметил, что форма её была спокойной и неподвижной». Путь к постижению подлинного художника запутан и труден, в каждое творение он вкладывает часть своей плоти и души. Дево подчёркивал необузданную фантазию и оторванность от реальности прообраза Алексеева, «свободного по натуре и вечно молодого внутри», мистически связанного с окружающими его людьми. Глядя на оригинальные иллюстрации русского художника, познакомившись с его анимационными шедеврами, Дево присвоил мастеру самый высокий, с его точки зрения, титул – поэт. И напророчил: при таком истовом служении сразу двум музам можно всего себя вложить в полные скрытой страсти произведения и, лишившись жизненной энергии, уйти из жизни по собственной воле. Это печальное предсказание тридцать лет спустя сбудется.

Средств на жизнь не хватало. Решив вновь заняться рекламой, Алексеев признавался: ещё в 30-е годы слабодушно подрядился делать рекламные ролики. Теперь вновь собрал творческую группу – тут были Клер, и Гриневская, и Раик. От заказов скоро не стало отбоя. Авторитет Алексеева-аниматора рос, рекламный фильм в технике тотализации «Хмель», выполненный по заказу голландской фирмы «Ван Дер Элст», получил почётный диплом Биеннале в Венеции. Художник обычно осуществлял режиссуру, Клер обеспечивала техническую сторону съёмок фильмов, выходивших под его именем.

В 1954–1955 годах он снимает шесть рекламных фильмов, используя тотализацию для роликов «Сок земли» и «Пылкий напиток» для фирмы «Эссо», а также «Маски» для фирмы «Ван Дер Элст». «Ноктюрн» они снимают для брюссельской фирмы «Ультра терма», «Чистая красота» – для мыла MonSavon фирмы «Л`Ореаль», «Рифмы» – для «Бисквитов брён» и мармелада «Пат ля Люн». За эти два года Алексеевым было разработано и шесть проектов рекламных фильмов. Тут были рекламы и корсетов, и пива, и каких-то вуалей…

В 1956 году из США, наконец, приходит их «Старый экран» (VEC). Они сняли на нём четыре короткометражных рекламных фильма: «Ванна Икс» – для фирмы «Бендикс», «Осрам» (с четырьмя тематическими вариациями) – для фирмы «Осрам», «Четыре сезона» с частичным использованием игольчатого экрана – для фирмы «Близзан».

В том же году супруги – в числе почётных гостей первого фестиваля «Международные дни анимационного кино» (JICA) в Каннах (потом фестиваль укоренится в Анси). Организаторы JICA закажут Алексееву текст в журнал «Кино 57», посвятив специальный номер анимационному кино. Его статья стала манифестом авторского анимационного фильма, направленного против гегемонии американских мультфильмов и диснеевской стандартизации. Александр Алексеев, ценя пластические искусства, считал своей задачей утверждать самостоятельность анимации среди других искусств ХХ века. Передача движения для художника – всегда важнейшая сверхзадача: она происходит во временных интервалах, соответствующих смене образов, как если бы они жили на экране или на перелистываемых страницах.

Поступали и заказы от издательств. В 1955 году у «Издателя Андре Соре» вышел томик прозы А. Чехова под названием «Простая история» с рассказами «Степь», «Гусев», «Володя». Книгу открывал литографированный портрет Чехова, представленного в пространстве русской зимы, её снегопада – Алексеев подметил в русском писателе некую закрытость и затаённость (Чехов со смущённой улыбкой, в очках, в зимнем пальто, застёгнутом на все пуговицы, и меховой шапочке).

В 1957 году в ателье Ригаля возник новый проект – выпуск серии книг с фронтисписом уже известного художника и сюитой иллюстраций более молодого мастера. Им удалось заинтересовать Общество библиофилов. Была издана серия из 29 книг. Третьим номером стала совместная работа Алексеева с сыном Ригаля – фронтиспис художника к «Ранним письмам к Л.К.[120]» Гюстава Флобера, исполненный в технике офорта и цветной акватинты. Гибкий переход от одной техники к другой убедительно соответствовал его замыслам. А скоро ему предстоит на целое десятилетие погрузиться и мыслью, и чувствами в исторически далёкое и не очень далёкое от него прошлое его настоящей родины.

Немногие супружеские пары могут заниматься творчеством в течение десятилетий в таком небольшом пространстве, как студия, где работали Александр, или, как его ласково называли французские друзья, Алёша, и Клер. Но художник не мог себе и представить другого места. После возвращения во Францию его жизнь на долгие годы обрела размеренность и порядок, которых ему не хватало в Америке. Над мощённой булыжником аллеей и высокими деревьями внутри двора, казалось, не властно время, и те же фантастические тени на стеклянном потолке студии, и та же тишина. Клер помнила блюда, которые он любил, подавала по утрам свежесваренный кофе с рахат-лукумом.

«Клер Паркер была терпелива с отцом, чего никогда не было у моей матери. Она постоянно хвалила отца, принимала всё, что он делал, без малейшей критики. Моя же мать была совершенно иной, говорила "всё, что думает", тыкала пальцем в недостатки и умела одинаково хорошо, как причинить боль, так и подбодрить. Когда она хвалила, это действовало воодушевляюще. Мой отец знал все эти полутона. Он был большим спецом по нюансам. Он мог быть жесток "со своей женщиной" и имел довольно неистовый характер, часто впадая в ярость и редко прощая. Мы, все три женщины, жили в смешанном мире, многократно удалённом от реальности, принуждённые участвовать вместе с Алексеевым в его путешествиях в воображаемый мир», – писала Светлана.

Он постоянно боролся за существование, а супруга – не только соратник аниматора, но и хозяйка гостеприимного дома, секретарь, бухгалтер, садовница, шофёр. Со всем она успешно справлялась. И даже выучила русский язык, чтобы читать мужу по вечерам его любимых русских классиков – Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого. Журналист и киновед Сесиль Старр, часто бывавшая в их доме, тонко подметила: «Слово "гармония" лучше всего подходит к их отношениям». Они понимали друг друга с одного взгляда. «Алёша окликнул жену с просьбой, чтобы она что-то ему принесла: "Клер, Клер, ты не могла бы побаловать меня?" Тон его был умоляющим, но настойчивым. "Сей час, сей час", – ответила Клер с обычным энтузиазмом». Когда они поженились, Клер согласилась: у них не будет детей. Для неё такое решение было серьёзным самопожертвованием, и всё же она на него пошла. Их творческий союз приносил другие достойные плоды – фильмы и книги.

«Во время моего с ними автомобильного путешествия из Парижа в Анси на первый показ фильма "Нос" в 1963 году, – вспоминала Сесиль Старр, – я спросила, хотели бы они, чтобы я захватила с собой на обратном пути в США их знаменитый фильм "Ночь на Лысой горе", отснятый на 16-миллиметровой плёнке, поскольку там не существовало ни одной его копии, а мне было интересно узнать, как в Америке к нему отнесутся. Не желая оказывать на них давление, я добавила: надеясь на то, что они обсудят это тогда, когда им будет удобно и сообщат мне в течение следующих одного или двух месяцев, до того как мы с мужем покинем Францию. Алёша, сидя на месте пассажира, повернулся к Клер, которая вела машину, и она молча посмотрела на него в течение секунды или двух. Алёша повернулся назад и, посмотрев на меня, сказал: "Мы уже это обсудили, и наш ответ – да". Это был просто один взгляд». Они часто устраивали себе мини-каникулы: путешествовали по Южной Франции, или Испании, или любимой Италии. Останавливались в маленьких городках, местных гостиницах, гуляли по окрестностям, беседовали с крестьянами, их детьми.

Кстати, этот сюжет – «Ночь на Лысой горе» – волновал американских мультипликаторов. Бендацци, знаток мировой анимации, напоминает: «"Ночь на Лысой горе" также была превращена в анимационный фильм Уолтом Диснеем как часть фильма "Фантазии" в 1940 году. Алёша настаивал, что эти два фильма – слишком разные для сравнения, и высоко оценил диснеевскую ленту как хороший голливудский продукт. Дисней копировал или черпал у него вдохновение? Он был непреклонен: "Люди в Disney's даже не знали о существовании моего фильма". Алёша был щедр на похвалу собратьям-аниматорам. Особенно он любил Нормана Макларена и его непрекращающиеся исследования стилистических и технических инноваций».

По-прежнему много общались с Филиппом Супо. Когда в Национальной библиотеке в 1960 году была устроена ретроспективная выставка алексеевских иллюстраций, Супо написал для неё статейку, правда, предпочтя пересказать свои старые работы, не заметив, как меняется графический стиль художника.

Алексеева расстраивало отсутствие глубоких, аналитических работ о его творчестве во французской арт-критике. Храня в домашнем архиве вырезки газетных и журнальных рецензий на свои книжные иллюстрации и фильмы, он сетовал: «Я никогда не видел ни одной французской газеты или журнала с серьёзной критикой иллюстрированных и "роскошно" изданных книг. Никаких высказываний, кроме "издание с достойным содержанием" и других благожелательных замечаний о книгах "не для продажи". Возможно, должен отметить пару дружелюбных и подробных статей Супо, но он всё же был другом».

Размышляя в письме от 24 сентября об уже сделанном, выражал «глубокое уважение» Шагалу, оказавшему на него «заметное влияние в начале творческой карьеры иллюстратора». Восхвалял американского художника-карикатуриста Чарльза Адамса, создателя персонажей семейки Адамсов, «за его гениальность, помогающей творческой мысли, и его поэтическое чувство», а также упоминал Владимира Фаворского как «великого гравёра. Именно элегантность его работ, более в профессиональной и изобразительной области, чем в драматическом плане, я ценю очень высоко»[131].

В 1960 году он работал над иллюстрациями к «Сказкам» Эрнеста Теодора Амадея Гофмана для парижского издательства Clab du Livre. Три «Ночные сказки» – «Скрипка Кремоны», «Церковь иезуитов» и «Песочный человек» перевела Клара Мальро. Вряд ли они были отобраны ею случайно – речь в них об искусстве подлинном и мнимом. Герои двух из них наделены творческим даром, они неистово и слепо служат искусству, что оказывается чревато опасными последствиями. А в «Песочном человеке» болезненное отношение к реальному и предпочтение дьявольских выдумок приводит героя к сумасшествию и самоубийству. Без самоубийства не обходится сюжет и других сказок. Клара Мальро, давно разошедшаяся с супругом, но сохранившая дружбу со всеми членами алексеевской семьи, хорошо чувствовала самого художника и прекрасно знала, сколь мучительны и для него проблемы искусства и скольким он жертвовал ради него. Отбор был ориентирован на «Алёшу», как называли Алексеева многие его французские друзья.

Надо сказать, графическая русская гофманиана, к которой у нас причислен Алексеев, имеет длинную и увлекательную историю. Как говорится в солидном исследовании «Русский круг Гофмана», «иллюстрации к его произведениям столь многочисленны, что по ним можно изучать историю всего европейского искусства книги ХIХ – ХХ веков», начиная с рисунков князя Г.Г. Гагарина 1833 года и кончая иллюстрациями Г.А.В. Траугот 2005-го. Но, кроме «Песочного человека», не припомнить, кто иллюстрировал остальные сказки, если их иллюстрировали. Нельзя не добавить сценографию Михаила Шемякина к новому прочтению им балета «Щелкунчик», почувствовавшего в себе гофманские начала отношения к миру.

Дмитрий Фомин в содержательной статье «Русская графическая гофманиана» останавливает внимание на парижских работах Алексеева, признавая, что «по остроте и парадоксальности пластических решений, тонкости исполнения, силе воздействия гофмановский цикл нисколько не уступает алексеевским иллюстрационным сюитам 1920-х годов, получившим широкое европейское признание и вызвавшим множество споров». В чём именно увидел критик столь свойственные мастерству художника высокие качества гравюр? Приведём выдержки из его убедительных рассуждений: «Призрачное пространство, в которое погружены герои, соткано из совершенно разных фактур – иногда резко контрастных, иногда плавно перетекающих друг в друга, озарено рассеивающим, пульсирующим светом. Фигуры персонажей то истончаются до бесплотных силуэтов, то обретают зловещую материальность. Фантастическое богатство оттенков и неожиданность тональных переходов позволяют говорить о живописности и музыкальности этих композиций. Безусловно, Алексеев в полной мере использует и свой кинематографический опыт: в "Кремонской скрипке" крупные планы "заглавной героини" ритмично чередуются с городскими пейзажами и интерьерами, сходные композиции даются в разных ракурсах… В некоторых листах Алексеев прибегает к жёстким сюрреалистическим методам формообразования: на наших глазах скрипка превращается в девушку, глазные яблоки становятся пуговицами кошмарного Песочного человека, а искалеченная кукла символизирует смерть героя. Технику офорта мастер использует по-своему, открывает в ней новые, неожиданные возможности, созвучные собственному темпераменту и характеру оформляемого произведения. К сожалению, алексеевское прочтение Гофмана, бесспорно, одно из самых ярких и своеобразных в графике ХХ века, осталось совершенно неизвестным российским читателям».

В сказке «Скрипка Кремоны» (в Кремоне появились на свет волшебно-вечные музыкальные инструменты Амати, Страдивари, Гварнери) одержимый скрипичной музыкой советник Креспель, преклоняясь перед скрипками Амати, неистово их ломает, чтобы открыть секрет звучания и самому создать подобное. Парадоксальность превращения скрипки в девушку – одна из величайших художественных находок Алексеева, спровоцированная фантастическим текстом Гофмана. «Но едва взял он несколько первых нот, как вдруг Антония радостно воскликнула: "Боже! Да это я! Я пою снова!". И в самом деле, в серебристо-светлых звуках инструмента слышалось что-то совершенно особенное, точь-в-точь как будто они рождались в человеческой груди. Поражённый Креспель играл как никогда, постепенно одушевляясь, он разразился наконец чудными, полными силы и смелости перекатами».

Как догадался наш художественный гений вслед гению Гофмана в совершенство во всех деталях изображённой скрипки, находящейся в звенящем звуками открытом пространстве, «спрятать» само прекрасное женское тело, недосягаемо мерцающее, оставив снаружи лишь красивую голову? Загадка даже для профессионала. И таких загадок здесь не так мало, притом что художник виртуозно внимал на равных, скажем так, построениям фантастических сказок Гофмана, главному в них: существованию тайны, метафизическим тонкостям в реальном пространстве.

И у Алексеева появляется отнюдь до сих пор не свойственная ему реалистическая чёткость деталей архитектуры, интерьеров, композиционных решений, иногда самих фигур с психологической характеристикой, – то есть в сам рисунок он внёс подзабытую, а то и отвергаемую современным искусством классичность старых гравюр. Он классичен в первой же иллюстрации к «Скрипке Кремоны», с которой и начинается сборник. Самой архитектуре города Г. (то есть реального Глогау, где происходит действие) отдаётся должное. Уж не приезжал ли он туда, не делал ли с натуры наброски улицы? Но лунная освещённость, тёмные силуэты, бросающие тени, сказочная романтика. А потом будет та восхитительно-загадочная скрипка!

Церковь иезуитов – на фронтисписе: в ночном освещении – прекрасное архитектурное сооружение в стиле раннего итальянского барокко. В сцене убийственного погрома в итальянском дворце смешаются классицизм с сюрреализмом, тень убийцы на стене напомнит Персея с отрезанной головой медузы Горгоны. Даже в насквозь мистическом с сумасшедшинкой «Песочном человеке» есть сюжетные сцены. Натаниэль (кстати, везде напоминающий Гофмана), со скукой ожидающий за столом завтрака, и Клара, его несущая на подносике. Но как по-алексеевски прозрачна фигура Клары на освещающем её фоне призрачного пейзажа. И окрашивается романтикой многозначительная сцена женской верности и любви. Тот же взъерошенный худосочный Натаниэль в драных ботинках, сидя прозаически на стуле, наводит карманную подзорную трубу на окно, за которым проживает прекрасная Олимпия, искусственное создание рук человеческих, или дьявольских, о чём он не подозревает. Перед ним и перед нами приближённо увеличенный её обнажённый скульптурный торс в круге – отражении подзорной трубы. Безжизненная, холодно-классическая Олимпия. Акватинта у Алексеева творит чудеса, не всем мастерам доступные. И повторимся вновь: не найти ни одной работы, где бы ни ставил перед собой художник новых задач и ни прибегал бы к новым решениям и открытиям, хотя и обвинял себя в ремесленничестве. Невольно хочется спросить: сколько же вас, дорогой Александр Александрович?!

Вся книга прекрасна, как прекрасны были фолианты после рождения книгопечатания. Она торжественна и монументальна. На зелёной кожаной обложке алексеевское таинственное для непосвящённых, виртуозное золотом плетение линий, одно из «иллюзорных тел» тотализации, созданных им в поисках четвёртого измерения. Это десятый том «восхитительнейшего коллекционного издания» из серии «Современная гравюра», курируемой членом Гонкуровской академии Андре Билли, автором предисловия, давшим высочайшую оценку работам Алексеева: «Гофман открыл для нашего воображения новый мир, странный и пугающий. Гофман в значительной степени является наследником традиций романтизма и постромантизма. Первое же место в ряду этих наследников занимает великолепный Эдгар По. В мире Гофмана всё соединилось пугающим образом с его причудливой фантазией. Творчество Александра Алексеева самым безупречным образом согласовывалось с этим миром, при этом ему не пришлось отказываться ни от внутреннего ритма своего творчества, ни от его личного видения. Интерпретация сказок Гофмана, которую он нам предлагает, очаровывает своей изяществом и элегантностью. И кто останется равнодушным к фантастическому свету, наполняющему иллюстрации к трём сказкам Гофмана, которые входят в настоящее издание? Отныне для меня, для всех нас Гофман всегда будет писателем, которого иллюстрировал Алексеев»[132].

Тираж издания составил 475 нумерованных экземпляров с отдельной сюитой на бумаге Rivers, для 75 экземпляров – на бумаге «vieux Japon». В 2019-м Б.М. Фридман представил гравюры Алексеева в Екатеринбурге на выставке «Художники русского зарубежья в изданиях livre d’artiste».

Почти сорок лет назад его путь в книгу начался с нескольких торцовых гравюр к «Носу» Гоголя, полных остроумных выдумок. Так и неизданные, они были бережно сохранены в домашнем архиве, ставшем собственностью «Art Ex East». Теперь он берётся за оживление иллюстраций – создание чёрно-белого фильма на игольчатом экране. Это третий его экспериментальный анимафильм, не похожий ни на довоенную «Ночь на Лысой горе» с её бессюжетностью, туманными, расплывчатыми образами, ни на канадский жизнерадостный трёхминутный «Мимоходом». Здесь абсолютно новое решение, новые открытия формы. Алексеев, как обычно, предлагает собственное прочтение загадочной повести: главные события у него происходят во сне героя. Собственно, реплика про сон есть в заметках у самого Гоголя. А в фильме режиссёра А. Хржановского «Нос» 2019 года с политической остротой разыгран в трёх частях остроумно подмеченный перевёртыш нос – сон (Д. Шостакович и его музыка к опере «Нос» – в числе главных героев фильма).

Фильм Алексеева открывается экспозицией – местом действия, серо-мрачноватым петербургским зимним пейзажем, пронизанным сырым воздухом, перспективой городских домов с припорошёнными снегом крышами вдоль водной глади, ограниченной на переднем плане деревянным (не каменным) мостом. И ещё – лёгкая рябь, волнистые дрожащие линии покрывают изображение как предвестники чего-то неожиданного. Здесь чёткость, рельефность объёмных фигур, выстроенность перспектив, участие городских пейзажей и пустых холодных пространств, ритм движений, тоже создающий атмосферу абсурдного сна.

Пройдут два-три кадра, и на стол цирюльника из тёплого, только что испечённого дородной женой в печи каравая выпадет толстый крепкий мужской нос. Цирюльник, став жалким и испуганным, выскочит из своей «Barbier», как обозначено на вывеске, чтобы выбросить нос с уже виденного нами деревянного моста. Если всё это явь – не явь, сон – не сон, метафизика, то далее уж точно сон, сон коллежского асессора Ковалёва (у Алексеева герой безымянен и одет в неопределённо-цивильное платье), спящего в пустом пространстве комнаты на убогом диване под тёмным одеялом, и лишь шляпа ритмично поднимается вверх от его, видимо, дыхания. И во сне он проснётся и изумлённо и испуганно увидит себя в зеркале безносым. Состояние сна передаёт волнистая изменчивость пространства кадра. С каким тонким гротеском, окрашенным юмором (почти незаметным поначалу), будут разыграны явления героя в зеркале, разнообразная мимика лица, то беззащитно-детского, полного простодушного изумления, то глуповато-счастливого, когда он будет трижды водружать свой мясистый нос на место, а тот, кувыркаясь, всё падать и падать.

Его встреча со своим носом в облике статского советника в Казанском соборе гротесково-острая. Да это и не статский советник, это нос-человек: очки в чёрной оправе на великане-носе преувеличенно большие, лысина огромная, ножонки жалкие, – здесь совсем иные, не социальные, а скорее экзистенциальные смыслы. Этот сановный нос ещё и молится, и на колени опускается, и холодно отстраняется от робкого человечка, без носа – обезьяна (как же мал человек в этом бесовском мире!). Фильм, как всегда, немой, какими предстают все фильмы Алексеева, считавшего, что звук погубил искусство кинематографа. Только один раз зазвучит человеческий голос, когда в финале брадобрей начнёт аккуратно притрагиваться бритвой к лицу майора: «Осторожней! Осторожней!».

Но вот нас снова возвращают в пустую комнату Ковалёва, где заметно лишь большое окно, через которое видны белеющие крыши Петербурга и в которое он во сне запросто выходил в город, стыдливо закрывая отсутствующий нос и низко надвинув цилиндр. Солнечные лучи, легко заскользившие по комнате, меняют настроение, оживляют пространство. Ковалёв просыпается, стремительно бросается к зеркалу и – находит свой непослушный нос на его законном месте. Лицо расцветает в глуповато-радостной торжествующей улыбке. Снова стал человеком! Как хорошо, что это всё-таки был сон, экзистенциальный сон.

Солнечные лучи, появление белого цвета в фильме переносили нас в мир грёз спящего героя – то он катался с белоснежной мечтой-невестой на лодке, то, безносый, в смущении отскакивал от неё в соборе. Солнечный луч скользил по блестящим крышам скучных домов, полосатой полицейской будке, неясному силуэту Медного всадника и тяжёлому, приземистому абрису Казанского собора с массивными колоннами, по покрытым булыжником пустынным площадям с зеркальными лужами. Благодаря появлению грезящихся солнечных лучей город утрачивал в эти мгновения тяжёлую, давящую мрачность – заблестели белые сугробы, лёд на Неве, безнадёжно серые крыши. И всё это сотворено не рисунком, а на игольчатом экране! (У Алексеева в его раненой душе жили первые детские мрачные впечатления, так пригодившиеся к Гоголю и к Достоевскому.)

Чёткость и резкость предметов, усиливая их рельефность, выразительно отображала смену дня и ночи. Персонажи в фильме двигались как бы «скользя», как это бывает во сне. Все эти новые приёмы оживляли текст Гоголя, подчёркивали алогичность и нереальность происходящего.

Он искал к готовому парадоксальному материалу и музыку необычных ритмов. Договорился с вьетнамским композитором Тран Ван Хе, проживавшим в Париже и преподававшим в Сорбонне, придумать что-нибудь необычное в восточном стиле. Тран Ван Хе сочинил этническую мелодию, записав её с собственного голоса, аранжировал и исполнил на фольклорных восточных инструментах с упором на ударные. Вначале звучало рокочущее барабанное вступление – большая цимбала. Барабанное сопровождение усиливалось и вместе с цимбалой становилось похожим на военный марш, отстукиваемый твёрдыми палочками по коже барабана и его краю. Такой приём давал эффект коротких сухих звуков. И Нос, и Ковалёв, и цирюльник двигались в такт переливам струн и неожиданным барабанным ударам. В кошмарных сновидениях, где Ковалёва окружали люди-носы, барабаны отбивали нечёткий ритм, струны издавали истерично-нервозные звуки, движения самого героя становились странно хаотичными. Будущая невеста-мечта появлялась в кадре одновременно с нежным лирическим звуком.

Во время встречи Ковалёва с Носом в Казанском соборе музыки почти нет, а удары инструментов сродни сердцебиению. В конце возникал звук дан транх (плоской цитры), вновь напоминавший биение человеческого сердца.

Фильм, сделанный при спонсорской поддержке французской продюсерской компании «Синема Нуво», получил грант французского правительства за непревзойдённое мастерство художественного исполнения. Его с восторгом принимали на фестивалях и ретроспективных показах в Европе и в США. В 1963 году именно за этот фильм Алексеев награждается призом графа де Ланнуа на Международном фестивале экспериментального кино в Бельгии и дипломом Международного фестиваля короткометражных фильмов в Оберхаузене.

В то самое время, когда Алексеев работал над «Носом», один из крупнейших мастеров мирового кинематографа Орсон Уэллс готовил фильм по роману Франца Кафки «Процесс». Ему пришла в голову оригинальная мысль начать и закончить свой фильм кадрами, исполненными Алексеевым на игольчатом экране. Иллюстрации к «Доктору Живаго», похожие на гравюры, показались режиссёру близкими его кинозамыслу. Уэллс предложил художнику исполнить нечто подобное к прологу и эпилогу его фильма, чтобы погрузить зрителя в создаваемое им фантасмагорическое пространство.

В фильме развернётся затянувшийся кошмар рядового клерка Йозефа К.: его обвиняют в несовершённом преступлении, суть которого ему не объясняют, да и сами обвинители понятия не имеют, в чём он виноват. Конец его страшен. Он брошен в котлован для казни, через секунды – это чёрный столб дыма, закрывающий небо. Картина, по представлению Уэллса, должна начинаться и заканчиваться чтением им самим притчи Кафки «Перед законом» – перед которым человеку невозможно предстать – на фоне кадров Алексеева. Прозвучит трагическая и высокая музыка из «Адажио» Альбинони. Художник охотно соглашается, и они с Клер прерывают работу над «Носом».

Кадры к «Процессу» во многом корреспондировали графическим приёмам, найденным в «Носе»: чёткость и резкость изображения, перспектива, усиление контрастов света и тени. Разница в том, что сами изображения были статичны, как в иллюстрациях, и лишь свет лился потоком из «врат закона» – из эффектного портала в глубине кадра, охраняемого тёмной неподвижной фигурой стражника с секирой. Вторая фигура – «поселянина», проводящего перед «вратами закона» годы жизни, – не менее тёмная. Кадры со статичными изображения листались, сменяя время, – таково ритмическое решение мини-пролога; и всякий раз портал, манящий красотой и светом, оставался неизменным, а фигура странника скукоживалась. Абсурдистская сюрреалистическая ситуация заканчивалась тем, что свет мерк, ворота закрывались навсегда. В финале, после вновь прошедших титров, на мгновение возникали знакомый портал, сияющий светом, с навсегда закрытыми «воротами закона». Трагическое «Адажио» Альбинони дополняло впечатление.

Уэллс назвал «Процесс» лучшей своей работой в кино. Имена Алексеева и Паркер как создателей пролога и эпилога обозначены в отдельном кадре. Премьера «Процесса» состоялась 22 декабря 1962 года. В 1964 году фильм получил награду от Французского общества кинокритиков.

На французском радиовещании прославленный художник становился заметной фигурой. Шесть из девятнадцати записанных передач, посвящённых его судьбе и творчеству, выходили в начале 1961-го в эфир под общим названием «Опрокинутые песочные часы – воспоминания Алексеева (1903–1920)», но запись остальных так никогда и не прозвучит. Уже не только радио, но и национальное телевидение заинтересовалось его творчеством: 2 ноября 1964 года в цикле «Испытательный стенд» транслировалась передача «Александр Алексеев». Следующая программа «Моя вселенная, иллюстрированная Алексеевым» появится в том же цикле, правда, через семь лет – 4 марта 1971 года. С тех пор эти программы стали почти ежегодными.

За время жизни в Америке Алексеев прекрасно овладел устной английской речью – сленгом и просторечием, свободно пользовался разговорными словечками в беседе с деловыми партнёрами в США, Канаде, Англии, что не только доставляло ему удовольствие, но и укрепляло контакты. Его известность заметно росла.

В Национальной библиотеке Шотландии в 1967-м организована выставка его книжных работ, издан каталог с коротким предисловием самого художника «Размышления по поводу иллюстрации книг». А вскоре после выставки журнал The Burlington Magazine опубликовал статью, где отмечалось: «Алексеев крайне редко иллюстрирует основные события книги и делает это крайне сдержанно; но основное, на чём концентрируется его теория иллюстрации, – это постановка сцены, её режиссирование так, как будто бы это часть романа, визуализация даже её настроения». Были и другие подобные отклики. В кабинете эстампов Национальной библиотеки в Париже на выставке «Первые гравюры на экране, 1925–1967» с 25 февраля по 15 марта 1968 года были представлены и его работы.

Иллюстрации к «Запискам из подполья» и «Игроку», заказанные Алексееву нью-йоркским издательством The Heritedge Press, вернули его к экзистенциальной прозе Достоевского. И он решает вновь прибегнуть к игольчатому экрану. Художник остро чувствовал: он находится одновременно в двух мирах, герметично закрытых друг для друга, – в мире статичных и мире движущихся образов. «Между этими двумя мирами я констатировал разрыв, почти враждебность: некую непримиримость. Это было только начало проблем, которые всё время продолжают живо интересовать меня, поскольку на самом деле я их ни в какой степени не решил». Клер Паркер описала методы их работы на игольчатом экране, раскрывая причины увлечения этим изобретением.

«Так как на нашем нынешнем игольчатом экране – миллион иголок, мы всегда составляем рисунок не по последней иголке, а по группам, как бы нанося краску кистью. Вместо кистей мы используем ролики разного размера: например, колёсики от ножек кровати, шариковые подшипники и т. д. – чтобы продвигать иголки до какого-либо уровня, получая таким образом тени или линии серого, чёрного или белого цвета, необходимые нам для составления изображения. Так опыта у нас стало больше, мы добавили новые типы "кистей", у многих из которых особая фактура поверхности, необходимая для получения нужных нам фактур изображения. Вся композиция остаётся в качестве оригинала изображения на игольчатом экране – это его негатив, который мы фотографируем перед тем, как "нарисовать" новое изображение». И в фильмах, и в иллюстрациях на игольчатом экране они стремились «выйти за рамки комического или сатирического и приблизиться к поэтичности и драматизму». Найденный метод штриховки и моделирования давал возможность работать в технике светотени, которая и создавала нужное настроение.

«Записки из подполья» и «Игрок» («Из записок молодого человека») объединяет исповедальность, глубокое проникновение в подсознание человека, в его сущность, неспособность героев противостоять обстоятельствам, изначальная тяга к греховности[133]. Вводы в тексты романов Алексеев превращает в изобразительные интродукции. В некие кадры с устойчивым местом действия и сменой во времени.

«Записки из подполья». Их интродукция – эти уныло-однообразные виды одного и того же места, геометрически выстроенные на игольчатом экране с нюансами чёрного и многочисленными оттенками серого: тревожно-пустынный переулок с тюремного вида строениями, сырым промозглым воздухом, покосившимся, сломанным навсегда фонарём. В неизменном пейзаже-«интродукции» царит гнетущее, гнилостно-тяжёлое, душевное состояние подпольного человека. Открываются одна за другой крышки деревянных «люков» – это мрачные дыры в грязный, подпольный мир. Люки то распахнутые, то захлопнутые; и вновь откроется люк с появившейся на крышке распластанной тенью человека, выбирающегося наружу. Финал второй части повести «По поводу мокрого снега» заканчивается всё этим же городским проулком, покрывающимся идущим белым снегом. Все наши подпольные страсти и грехи исчезают в вечности. Частый собеседник писателя Победоносцев как-то высказался про Россию – это «ледяная пустыня, по которой бродит лихой человек». Недаром именно в этой повести Достоевский даст знаменитое определение Петербурга, назвав его самым отвлечённым и умышленным городом на всём земном шаре.

«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек…» – так начинается эта страшная исповедь, так начинается повесть «Записки из подполья». «В личном, интимнейшем опыте Подпольный человек вскрывает фатальную двойственность в сфере своего духовного бытия, предпринимает отчаянные попытки её преодоления и терпит в этой борьбе катастрофическое поражение, приходя к осознанию неодолимости и непостижимости таинственных законов человеческой природы», – заключает Борис Тихомиров в статье «Герои Достоевского в подполье и за рулеткой».

Гений Алексеева находит поразительно точный изобразительный аналог монологам «подпольного парадоксалиста», слову Достоевского о человеке, – зеркало. Напротив зеркала – пустой стул. Нет самого парадоксалиста. Только его отражение – да и конкретного ли героя отражение? Конкретная ли личность интересует художника-мыслителя ХХ века? Не повод ли это, чтобы порассуждать о греховной природе человека вообще, его подпольном двойнике? В зеркале – вывернутая душа. В нём отражаются тайные мысли, желания и искушения.

«Самое простое, самое обыденное представление о двойнике связано, как правило, с зеркальным отражением, – писал московский литературовед Абрам Вулис в капитальном исследовании "Литературные зеркала". – Образ зеркала – одна из ключевых метафор в истории мировой культуры. Подобно тому как актёр – олицетворённая метафора изобретённого героя, как театр – умышленная метафора человеческой жизни, точно так же зеркало – метафора "окрестного мира", метафора искусства, метафора всякого, кто в него глядится. Метафора эта располагает глубокими, поистине бездонными подтекстами, ошеломляет странными повадками, нередко ударяясь в диковинные крайности, противоречащие обывательским нормам». Достоевский написал: «Причина подполья – уничтожение веры во всякие правила».

Портреты, созданные Алексеевым, ошеломительны как метафоры циничного безверия во всё и вся. Самые мировоззренческие, самые философские, самые блистательные по исполнению в его творчестве. Что можно поставить рядом с ними? Разве только мощно-гротесковые портреты в «Братьях Карамазовых».

Ещё не началось повествование, а перед нами в зеркале недовольное лицо едва проснувшегося человека. Сжатые губы, нижняя пренебрежительно оттянута, взгляд в никуда – неудовольствие и сомнение. Сомнения усиливаются. Раздражение растёт. Лоб нахмурен, губы вытянулись, глаза сузились, скосились – на кого? Тут без цитат из Достоевского не обойтись. «Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым». А, наконец-то вспомнил: это что ещё за навязанные законы всякие дважды два четыре? «Господи боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-то эти законы и дважды два четыре не нравятся?» Обрадовался, нашёл себе оправдание – засияли глаза, поднялись брови, растянулся рот в улыбке, открылись скверные зубы. Но и пожалеть себя хочется, вот бы быть лентяем. Как у Достоевского: «Я бы тотчас же отыскал себе и соответствующую деятельность, а именно пить за здоровье всего прекрасного и высокого. Я бы придирался ко всякому случаю, чтобы пролить в свой бокал слезу». Вот она, слеза на щеке, и бокал, и лицо, лицемерно-скорбное, не без ханжества, – всё отразило зеркало. Но можно и поглумиться над человечеством, и язык ему показать. «А что, господа, не столкнуть ли нам всё это благоразумие с одного разу, ногой, прахом единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправить к чёрту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!» Неужели это прозрение ХIХ века а в зеркале отражено в веке ХХ? Ишь как язык торжествующе показал выскочивший из подполья герой! Герой скоморошничает, ёрничает, болезненно демонстрирует изуродованную комплексами и невысказанными дурными намерениями душу. Это отражения его к себе отношения, его внутреннего «я». Это удваивание образа, гротесковое продолжение в зеркальных глубинах, смехотворный аспект – всё как пародия. Она и даёт его жизни продолжение в зеркальных глубинах, открывает смехотворный аспект в потустороннем, «зазеркальном» бытии.

Нам знакома ещё по «Анне Карениной» отзывчивость художника на реплики героев и детали повествования, превращающиеся в его гравюрах в символические образы. Ревность и зависть подпольного человека к высоким военным чинам, которым надо уступать дорогу, провоцируется в его искорёженной душе невинным словом «мундиры». Это понятие материализуется у Алексеева в неистово марширующих «оловянных солдатиков», символе порядка и дисциплины, далёких от взбудораженного сознания и болезненной души подпольного человека. Его лицо исчезает с зеркальной поверхности, дисциплинированные «солдатики» из незабытого детства Саши Алексеева маршируют за зеркалом, отражающим лишь часть лампы. Сам «подпольный парадоксалист» перед зеркалом появится лишь однажды, во второй части, когда вспомнит себя давним, молодым, полным романтических мечтаний, а не плешивым ипохондриком, каким предстаёт здесь со спины перед зеркалом. Лицо, полное чистых надежд, ожиданий, без какой-либо пародийности.

Подпольный человек предал себя ещё в молодости, отказавшись от любви, посмеявшись над поверившей в его страстные слова Лизой. Омерзительный образ таракана, растопырившего щупальцы на постели у смятой подушки, даёт Алексеев вместо героя, а затем на столе, напротив него, когда тот топчет чувства Лизы. Попрание любви превращает в предателя, по Достоевскому, в «тараканочеловека», что он разовьёт в романе «Бесы». В скандально-оскорбительной измене любви православный мыслитель видел отказ от Божественного начала, низвержение в «глубины сатанинские», остро переживавшееся Алексеевым как потеря рая, как утеря грёз, что постоянно ощущалось в его работах.

И ещё один повторяющийся в алеексеевском цикле образ томит сознание подпольного человека. Так называемый «хрустальный дворец» как некая абстрактная фантазия о счастливом будущем человечества на земле: «Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже украдкой языка ему выставить… если уж жить, то жить в хоромах». Нелепо громоздкий «хрустальный дворец» не раз явлен игольчатым экраном. Убогие крошечные фигурки суетятся у подножия стеклянного монстра с пустыми окнами. Ещё молодому парадоксалисту, уже алчущему богатства и успеха, этот хрустальный дворец мерещился в стеклянных проёмах магазинов Гостиного двора, ритмически повторяемых в иллюстрациях.

Лейтмотив «Игрока» звучит уже в интродукции: европейский отель такой же недосягаемый хрустальный дворец для молодого героя Алексея Ивановича, получившего жалкий дешёвый номер на последнем, четвёртом этаже. Игорный стол с крутящейся рулеткой, с её страстями и драмами, судьбоносное пространство, где всё решают цифры: масштаб выигрыша или проигрыша – главный герой в этом алексеевском цикле. Меняются детали расчерченного круга со стопками золотых монет, где нет игроков, нет даже намёков на них, где царят цифры. Снова и снова, не повторяясь, воссоздаёт художник на игольчатом экране стремительный бег рулетки, призывно сияющие столбцы монет, мелькающие цифры, выразительно разнообразные алчущие руки, напряжение ожесточённых лиц, зачарованно следящих за судьбоносным движением рулетки, загипнотизированных сиюминутным завоеванием богатства, теряющих способность рассуждать и любить.

М.М. Бахтин назвал игру в рулетку атмосферой «резких и быстрых смен судьбы, мгновенных подъёмов и падений. Ставка подобна кризису: человек ощущает себя как бы на пороге». В последней сцене деньги посрамлены: брошенные рассерженной оскорблённой Полиной, они, как мусор, летят через стол, застывая в воздухе перед лицом ошарашенного, униженного героя. Самая последняя работа Алексеева – фильм «Три темы» – окончится россыпью золотых монет, определяющих судьбы людей.

Летом 1960 года Алексеев и Клер открыли для себя небольшой городок Анси в Альпах, в живописных горах над большим чистейшим озером. Анси – курорт и одновременно – столица департамента Верхняя Савойя. Канал Тью протекает через весь город и соединяет озеро с рекой Фьер. В центре города, на холме, стоял тогда средневековый замок. В нём расположился музей с постоянными и временными экспозициями.

В Анси и была основана Международная ассоциация анимационного кино АСИФА и стал проходить с 1960 года раз в два года, а с 1998 года ежегодно, Международный фестиваль киноанимации. Алексеев сразу принял предложение стать членом его оргкомитета. Художник, награждённый дипломами за анимационные фильмы на Биеннале в Венеции в 1952 и 1954 годах, где ему доводилось бывать почётным председателем; призом Каннского кинофестиваля в 1955 году, был уже членом Французской кинематографической академии, признанным мастером, сумевшим ввести анимацию в контекст мирового искусства. Он мечтал создать взыскательную и тёплую атмосферу в рождающемся на глазах союзе аниматоров нового поколения.

Мэр города Шарль Боссон, президент этого фестиваля, вспоминал: «На первые Международные дни анимационного кино в Анси в 1960 году приехала пара, игравшая ключевую роль начиная с первого контакта и передавшая своё горение этой и последующим встречам: Александр Алексеев с тёплым и проницательным взглядом из-под густых бровей и волос, Клер Паркер с постоянно сияющей улыбкой. Они приезжали на каждый фестиваль с тем же энтузиазмом, завязывая всё новые и новые отношения между городом и его гостями».

Супруги будут готовить афиши и короткие рекламные фильмы для трёх следующих анимационных фестивалей. Наконец у них появилась публичная площадка, где можно представлять особенности любимого детища, игольчатого экрана, привнёсшего в анимацию совершенно новые возможности. Однажды они придумали замечательный трюк. С киноаппарата на белоснежные паруса яхт у озёрной пристани, когда стемнело, проецировалось изображение фигуры ныряльщика. Он, соскальзывая, нырял с них в воду, что должно было, по замыслу, символизировать погружение в глубины анимации и подчёркивать поэтический характер форума, его близость к пластическим искусствам. Эффектный ход сопровождался игрой света.

Клер, члена очередного фестивального жюри в Анси, в 1967 году избрали благодаря деликатным хлопотам Алексеева его президентом. Он никогда не забывал, как велик её вклад в их совместное творчество, хотя, как писала Старр, «Клер всегда ясно давала понять – она научилась режиссуре и производству фильмов только для того, чтобы помогать Алексееву оживлять его гравюры. Это было её целью и её наградой».

В дни первого фестиваля с супругами познакомилась киновед Николь Соломон, ставшая с годами их преданным другом, доверенным лицом, страстной поклонницей «высокого искусства движения», как она понимала их творчество. Именно стараниями Алексеева Анси вышло на мировую арену, как считала Николь. Она зачастила в их парижскую мастерскую, подготовила книгу «Беседы с Александром Алексеевым и Клер Паркер: разговоры, собранные Николь Соломон и Жаки Жюст», ставшую творческим завещанием супругов и увидевшую свет в декабре 1979 года.

Первый показ фильма «Нос» состоялся именно в Анси в последний вечер работы фестиваля. Экран уже погас, когда в ложу, где сидели Алексеев и Клер, осветили прожектором, и зал взорвался аплодисментами. И всё же французские друзья отметили, что после завершения презентации[134] никто из зрителей не подошёл к ним с поздравлениями и беседами. Среди праздничной толпы, оживлённых гостей, разгуливающих с бокалами вина и бурно общающихся, они особенно остро почувствовали свою инородность. Сесиль Старр, проводив друзей и отправившись в Париж, только в купе поезда услышала высокую оценку фильма: «Алексеевы показали нам разницу между анимацией и искусством», – как сказала жена кинорежиссёра Роже Леенхардта. Девять лет спустя Леенхардт продюсировал фильмы Алексеевых «Картинки с выставки» и «Три темы».

Когда в 1971 году начала работать «Студия анимации Анси», по предложению Николь Соломон, основательницы и директора, Алексеев и Клер стали её патронировать. Соломон знала о привязанности супругов к маленькому альпийскому городку. Он казался нарисованным, мультипликационным, с почти игрушечными домиками, замысловато изгибающимися улицами, чёткими контурами соседних гор, ярко-бирюзовой водой озера и неожиданными трогательными мостиками, переброшенными через канал, множеством уличных кафе и улыбчивых неторопливых людей. Их радовала царившая здесь провинциальная тишина, живописные окрестности располагали к раздумьям и мечтам, позволяли забыть об утомительной парижской суете.

Алексеев решил подвести в Анси итог творческого пути длиной в пятьдесят лет и устроить в старинном замке-музее, где всегда проходили фестивали, большую ретроспективную выставку с показом своих художественных анимафильмов. Подготовка к ней заняла почти всю весну. Уставший от бесконечных хлопот художник находился в состоянии эмоционального перенапряжения. Светлана, почувствовав это по телефонным разговорам с отцом, вылетела во Францию.

В проулке рядом с мастерскими зеленели липы. В небольшом палисаднике перед студией цвели и благоухали гиацинты. Алексеев волновался: скоро подготовленные коробки должны отправиться в Анси. Он хотел представить на суд зрителей не только анимационные фильмы и иллюстрации к книгам, но и рисунки, макеты, инсталляции и устройства, использованные при создании фильмов. Сидя в любимом кресле, он воскликнул, указывая на многочисленные коробки: «В эти ящики упакована вся моя жизнь!» Через три дня из Анси пришли грузовики. Все ящики и папки с работами осторожно погрузили. На следующий день Алексеев, Клер и Светлана уехали на двух машинах. Путь лежал через Бургундию в сторону Альп.

Фестиваль 1975 года в Анси стал важнейшим событием в жизни Алексеева и Клер. Едва ли не со всего мира съехались сюда аниматоры, чтобы отдать долг многолетнему труду рыцаря визуальных экспериментов.

Зал полон. Множество знакомых и незнакомых лиц – стояли даже в проходах. Светлана сидела в первом ряду между отцом и Клер. Мэр города произнёс торжественную вступительную речь. Погас свет, на экране появилось название первого фильма юбиляра – «Ночь на Лысой горе». А вот и сцена со скелетом лошади. Этот эпизод с лошадью, «которая никак не может подняться на ноги», в детстве сильно волновал Светлану. Сидя рядом с отцом, она вдруг почувствовала: он сильно сжал её бедро и прошептал: «Идём со мной!». И почти втолкнул её в мужской туалет. Она увидела на его глазах слёзы. Но вдруг лицо отца преобразилось: недавно полное тоски и страдания, оно приобрело выражение «невинности и беспомощности», а в зеркале отразились глаза ребёнка. «Развернувшись ко мне лицом, он положил обе руки мне на талию и, заглядывая в глаза, громко сказал по-русски: "Матушка моя"».

Они вернулись в зал в тот момент, когда фильм закончился и зажёгся свет. Начиналась пресс-конференция. «Что в вашем фильме символизирует умирающая лошадь?» – спросил длинноволосый молодой человек из публики, когда мы заняли своё место перед залом. «Смерть отца», – отвечал Алексеев.

Для нашей книги Доминик Виллуби[135] написал специальный очерк, вспоминая о своём знакомстве с Алексеевым именно в эти памятные дни – июне 1975 года, на Международных днях анимационного кино в Анси, когда художник был на пике славы, считался «великой личностью фестиваля» и был окружён поклонниками. Двадцатилетний Доминик, студент Высшей школы изящных искусств в Париже, приехал на фестиваль с друзьями – представить свой второй анимационный фильм, прошедший конкурс. Он рассказывает: «В конце демонстрации его фильмов Алексеев встал, чтобы приветствовать публику, подняв под аплодисменты сжатые руки над головой, как чемпион на арене. Контраст между экстравертным жестом и элегантным стилем этого человека, в сшитом на заказ костюме-тройке, белой рубашке и изысканном галстуке, был разительным на фоне повседневного богемного дресс-кода того времени». Доминик Виллуби – потомок русских эмигрантов в третьем поколении, он узнавал в знаменитом художнике знакомые ему черты близких: «Моя бабушка по отцовской линии была, как и Алексеев, русской эмигранткой, бежавшей от Гражданской войны и приехавшей в 1921 году в Лондон со своими родителями, – в том же году, что и Алексеев в Париж. Они были одного поколения и одного социального происхождения, бабушка тоже курила папиросы, и Алексеев говорил с тем же лёгким русским акцентом и очень чисто по-французски, который был для них первым языком, выученным в России».

Юбилейная выставка «Фильмы Александра Алексеева и Клер Паркер (1933–1975) и офорты Александра Алексеева (1925–1975)» проходила с 7 июня по 5 октября там же, в Музее-шато. Он тщательно продумал всё, до мельчайших деталей. Вычертил план экспозиции на больших листах миллиметровой бумаги, составил тексты и экспозиционные блоки, сделал комментарии от третьего лица к своим работам. Даже разыскал и выписал афоризмы. Эту выставку Алексеев считал своеобразным манифестом. Он изложил его в каталоге, им составленном. Каталог открывался предисловием Шарля Боссона и обзорной статьёй Джанни Рондолино.

Выставка имела необычайный успех. Ей был посвящён кинорепортаж «Экспромт Анси», посвящённый художественной философии Алексеева. Творчество художника не укладывалось в рамки определённого направления – он отказывался вступать в художественные объединения, опасаясь ярлыков. Алексеев был художником-индивидуалистом, обладающим разнообразными талантами и посвятившим творчество миру фантазии. Его всегда рассматривали как одиночку, творившего на периферии художественных движений. Это не помешало ему завоевать авторитет у творческой парижской элиты.

Во время фестиваля он неожиданно узнал, что руководство решило ввести в конкурсную программу полнометражную анимацию. А он считал: мировое реноме Анси – это представление разнообразных короткометражных лент. Изложив свою позицию Боссону, он попытался убедить: нельзя заставлять членов жюри «сравнивать бабочек с мастодонтами». Но позиция художника не была поддержана. Двери полному метражу открылись, и Анси перестал быть для Алексеева местом, защищающим короткометражное художественное анимационное кино.

После его смерти Николь Соломон в рамках 14 анимационного фестиваля, в июне 1983 года, организовала выставку с небольшим каталогом «Алексеев, или Анимационная гравюра», проходившую в Музее-шато. Состоялась презентация сборника лучших теоретических статей мастера «Страницы Алексеева». Их издал итальянский историк анимации Джанальберто Бендацци, отбиравший материалы ещё в сотрудничестве с самим художником. Следующие Дни памяти А. Алексеева и К. Паркер в Анси состоялись в 1996 году, вновь организованные Соломон. Она собрала почитателей их творчества из девяти стран.

Популяризатором творчества Алексеева стал и итальянский киновед Джанальберто Бендацци[136], познакомившийся с художником весной 1971 года на анимационном фестивале в Абано-Терме (Италия) и считавший его своим «шефом, наставником, братом»: «Когда в 1978 году я публиковал свой первый очерк истории мировой анимации, Алексеев написал красивое введение. Дважды я организовывал ретроспективу его фильмов в Милане. В 1973 году состоялся первый итальянский показ "Картинок с выставки" и выставка его офортов. В 1980 году у нас был, возможно, единственный показ всех фильмов с присутствием Алёши и Клер. За эти одиннадцать лет я несколько раз ездил в Париж и они приезжали в Милан», – вспоминает Бендацци.

К столетию со дня рождения Алексеева в 2001 году в Анси прошла ретроспектива его с Клер фильмов. К этой дате Джанальберто Бендацци приурочил издание новой книги – сборника статей «Аlexeieff», дополненного лучшими рецензиями на фильмы мастера. Алексеев шутливо называл тщательно хранимую подборку отзывов «пресс-досье» или «книга о фильме» и незадолго до своего трагического ухода передал эти материалы Бендацци. Итальянский историк анимации включил в книгу статьи русских знатоков творчества Алексеева – режиссёра Юрия Норштейна, киноведов Олега Ковалова и Николая Изволова. Фестиваль в Анси в это время уже поддерживался Национальным центром кинематографии (CNC), городом Анси, программой «Медиа» комиссии Европейского Сообщества, Региональным советом района Роны Альпийской, Министерством иностранных дел Франции и Объединением продюсеров кино и телевидения.

В 2015 году на программу «Алексеев и Паркер» в рамках очередного фестиваля в Анси впервые прилетели из США и внуки Алексеева. Младший внук Алекс Рокуэлл стал актёром и режиссёром игрового кино, работал в Голливуде, преподавал в Нью-Йоркской киношколе.

Впервые из России приехала двоюродная племянница Алексеева, петербургский журналист Елена Федотова, с которой и началось возвращение великого мастера на родину. Она рассказала нам о своих впечатлениях: «Экспозиция оживила сумрачные залы древнего каменного замка. На вмонтированных в стены экранах двигались герои анимационных фильмов Алексеева, на других – выступал сам мастер с рассказом о своём творчестве: демонстрировались документальные кинорепортажи творческих лабораторий, столь полезные для молодых аниматоров. Любой посетитель мог опробовать принцип действия гениального изобретения художника на искусно выполненной модели игольчатого экрана. В стеклянных витринах – уникальные фотографии, документы, оригинальный инструментарий для получения изображений на игольчатом экране. В музее-замке Николь Соломон повторила изобретательную интерактивную выставку, организованную ею ещё при жизни Алексеева и Клер сорок лет назад.

А вечером в просторном дворе замка прошёл ретроспективный показ их фильмов. Надули огромный экран, стулья стремительно оккупировали зрители, многим не хватило места. Фильмы поразили публику, особенно молодых зрителей, с трудом веривших: уникальные превращения, невероятные картинки и стремительные движения сделаны без применения компьютерной графики. Алексеев по праву считается её прародителем в мире кино».

Программу «Алексеев и Паркер» подготовил тогдашний директор студии анимации в Анси Морис Корбе, сказавший гостям: «Пока жив фестиваль анимации, будет жить в Анси и творчество этой прекрасной четы». Корбе представил книгу «Алексеев / Паркер. Укротители теней». Совместное издание издательства «Де Л`ёй» и городского округа Анси при участии Национальной киноассоциации Канады. Елена Федотова привезла её в Россию: «Она может стать для молодых аниматоров исчерпывающим учебником служения и преданности выбранному делу жизни». Фильм Хржановского «Нос» в 2020 году получит приз жюри фестиваля в Анси.

В 60–70-е годы рекламные фильмы оставались для Алексеева и Клер основным источником семейного бюджета. Но, вынужденно окунаясь в рекламный бизнес, художник и здесь ставил перед собой творческие задачи. Каждый рекламный ролик он решал экспериментально. Не позволял себе удачного самоповтора уже отработанного приёма.

В рекламе он предпочитал иметь дело с престижными государственными структурами. По заказу «Рено» делает фильм «Автоматизация», для табачной фабрики «СЕИТА» (SEITA) – фильм «Дивертисмент», для фирмы «Эвиан» – фильм «Вода». Международный авторитет Алексеева и Клер позволял постоянно получать заказы не только от французских фирм, но и из-за границы: проект рекламного фильма «Новость» они осуществляли в 1962 году для немецкой фирмы «Телефункен».

Художник хорошо знал, за кем последнее слово при утверждении уже выполненной работы. Он предпочитал держаться надменно, отказывался вести переговоры с кем-либо, кроме первого лица. «Высокомерные манеры выходца из Российской империи, медленное, неестественно чёткое произношение, делающее ударение на каждую фразу, добавлявшее авторитет его облику, и по контрасту "озорной блеск в глазах"» – таким запомнился Алексеев режиссёру, историку рекламы Анн Сен-Дре, в сознании которой этот русский художник – фигура масштаба Мусоргского, Дягилева, Шагала.

С восторгом она вспоминала встречу с мастером, когда, сидя в его мастерской на маленькой табуретке, с трепетом внимала хозяину, «восседавшему на кресле, как на троне»: «Видите ли, моя дорогая, важная часть жизни – творчество. Это единственное, что меня интересует. Если Л’Ореаль хочет продавать кусок мыла, я думаю не о предмете рекламы, но об изобретении, которое я могу сделать. Представьте себе античную статую, греческую, например. В конечном итоге греки – это наши учителя, не так ли? Лицо её соответствует канонам бессмертной красоты. Я собираюсь использовать её в качестве модели, и я буду ласкать её или, скорее, я создам иллюзию ласки, такой, какую захочет испытать каждая женщина». Голос мягко журчит, как у няни в детстве. Этот звук, как из детства, обязательно очеловечит камень. Светлая тень проскальзывает между двумя образами на экране. Эта тень, спроецировавшись на спиральные завитушки, превращается в несколько закруглённых букв. Они должны становиться видимыми постепенно, одна за одной, а не все сразу. Эти буквы будут ласкать тело женщины так же, как и приятное прикосновение мыла с утра, давая человеку заряд бодрости на целый день. В конце фильма буквы соберутся воедино и превратятся в подпись «Монсавон». «Я был действительно заинтересован в том, чтобы создать невероятный спецэффект: заснять изображение светящихся букв на предмете, который сам был подсвечен, и сделать так, чтобы их размер точно совпал с соответствующими спиральками».

Задолго до того, как в кино начали применять формы компьютерной обработки изображения, изменяемые по величине буквы, различная освещённость объектов, гармоничный подбор шрифта и ритма для появляющихся на экране слов «вода», «мыло», «ванная комната», «Древняя Греция», Алексеев придумывал собственные технологии. В воображении его рождались оригинальные образы, но художник требовал от себя гораздо больше того, на что не отважился бы обычный автор рекламных роликов. Он собирался назвать этот ролик «Истинная красота» (1954). Шесть месяцев работы потратил на рекламный ролик длиной шестьдесят секунд, но его до сих пор изучают поклонники кино.

Когда ролик вышел на экран, заказчик – Шуллер – встревожился: «Эта реклама слишком хороша для обычной домохозяйки, которая делает покупки в супермаркете "Присуник"». Он написал режиссёру: такая реклама может ввести в заблуждение владельца магазина, она и не увеличит рост объёма продаж.

Но Алексеев не ответил на письмо. Он уже обдумывал следующий фильм: собирался изобрести светящийся маятник – материализовать аромат от чашки кофе. Руководители кофейной компании «Нестле», разрываясь между желанием получить удовольствие, «чтобы сделать это красивым», и чувством долга – «это должно способствовать росту продаж», – всё же решили заказать художнику рекламу. В результате его творение оказалось верхом совершенства. Алексеев создавал рекламные фильмы, ставшие классикой анимационной рекламы. Наиболее известные из них – «Дым» (1951), «Сок земли» (всего около 20 рекламных роликов, снятых с 1951 по 1964 год методом «тотализации» в основном по заказу фирмы Cocinor). Норман Макларен грустил: в мастерской Алексеева нередко в это время большой игольчатый экран простаивал без дела. Художник увлёкся маятниками, дававшими возможность передавать разные типы движения в рекламных роликах.

В последние для супругов десятилетия Макларен постоянно привлекал их к работе с Национальной киноассоциацией Канады. Сначала попросили усовершенствовать игольчатый экран, а уже накануне нового, 1960 года Норман обрадовал друзей: по их рекомендациям он уговорил канадских специалистов построить новый игольчатый экран. Но инженерная конструкторская деятельность их гораздо меньше привлекала, чем работа творческая. В ответе Макларену 9 января 1960 года они предложили снять фильм при поддержке киноассоциации. Кроме того, супруги мечтали: канадская студия поможет молодым кинематографистам освоить игольчатый экран. 12 февраля Макларен отправляет в Париж письмо с новым предложением: инженеры из Национальной киноассоциации Канады при поддержке изобретателей могли бы сконструировать два экрана: один – для Ассоциации, другой – для французских изобретателей. 29 февраля 1960 года Алексеев и Клер посылают в ответ пространное техническое описание-инструктаж, два тюбика винилита, несколько иголок и проект фильма «Любовь тени».

Конструирование в Монреале двух больших игольчатых экранов – размером 90 сантиметров на 1,21 метра и содержащих каждый по 1 089 000 иголок началось. Но производство оказалось слишком дорогим и потому было остановлено. Пришлось Макларену ограничиться тестированием старого экрана VEC, сконструированного в Маунт-Верноне в 1941–1942 годах: для этого он приехал в июле в Париж. Игольчатый экран показался ему слишком большим. Он провёл испытания на небольшой части экрана – площадью 25х30 сантиметров и сделал вывод: «очень маленький игольчатый экран – неплохая идея».

В служебной записке Макларен сравнил технику игольчатого экрана с пастельной анимацией, использованной им для фильма «Серая курочка» 1947 года. Он уговаривал руководство Канадской киноассоциации заказать изобретателям хотя бы небольшой игольчатый экран: «речь идёт об инструменте чёрно-белой анимации, использование которого может быть гибким, и я считаю, что разные художники получат при работе с ним разные результаты».

И вот в 1962 году Алексеев и Клер начали работу сразу над двумя маленькими экранами, содержащими около 10 000 иголок. Усовершенствованный игольчатый экран «Малыш» в начале 1964 года изобретатели выслали в Монреаль. Именно на нём уже в 1968 году музыкант Морис Блэкберн (написавший музыку к своему короткометражному анимационному фильму «Мерцающая пустота»), создаст фильм «Кинопреступление» длиною в 9 минут. Звук стал главным героем ленты, гораздо в большей степени, чем изображение. Так появился первый фильм, снятый на игольчатом экране не его изобретателями.

Макларен считал работу на маленьком экране интересной и перспективной, а Алексеев видел в экране-«малыше» лишь очередной опыт для создания экрана больших размеров на тех же технических принципах. «Малыш», с точки зрения мастера, не предоставлял для художественной анимации новых возможностей и не оправдывал вложенных в него усилий.

Тем временем интерес к игольчатому экрану в профессиональных кругах возрастал: Алексеева пригласили в Высший институт кинематографии Франции. 8 и 15 февраля 1966 года он прочитал парижским студентам лекции, показал свои фильмы. Руководство института выпустило эти ценнейшие выступления знаменитого мастера отдельной брошюрой ограниченным тиражом для учебных целей. Алексеев делился с молодым поколением любимой идеей, что «не существует технических приёмов, чтобы показать нам человеческую душу». Мастер познакомил студентов не только со своими работами, но и с анимационным фильмом «Каталог» 1961 года американского режиссёра Джона Уитни, основанном на тех же принципах, что и его ленты: художник сравнил это произведение с «симпатичной морской звездой». Американский аниматор Джон Уитни в 1960 году основал Motion Graphics Incorporated и создал одни из первых в истории компьютерные фильмы. Он использовал аналоговую машину собственного изобретения. Основой для этого устройства стала военная машина M-5, использовавшаяся во время Второй мировой. Уитни её усовершенствовал и начал создавать на ней рекламы и заставки для ТВ. А в 1961 году снял первый полноценный анимационный короткометражный фильм «Каталог» (8 минут), ставший сенсацией. Его оценила компания IBM, сделав Уитни первым участником их новой программы artist-in-residence. Рассказывая об Уитни, Алексеев советовал молодым кинематографистам интересоваться техническим прогрессом: предложил использовать новое, придуманное им понятие – «инструментальная живопись» (вскоре он так озаглавит одну из статей).

Уже тогда Алексеев предсказывал в ближайшем будущем появление цифровых принципов создания рисованных изображений: «кибернетика даст возможность человечеству создавать и анимировать невероятные морские ракушки, о которых и сама Природа не могла и мечтать». Французский киновед Доминик Виллуби восхищался постоянным стремлением Алексеева соединять технические эксперименты с художественными поисками: «Эволюционируя от гравюры к анимированной гравюре, от книги к фильму, этот человек, разбиравшийся в том, как создавать изображения, используя в начале творческого пути традиционные технологии, постоянно опережал время, находясь на острие технического прогресса в профессиональной деятельности».

В 1967 году супруги сделали ещё один игольчатый экран, дав этому детищу имя «Юниор». А спустя время они попытались найти замену привычным иголкам. И в 1972 году, по просьбе Николь Соломон, они сделали и передали в Студию анимации Анси учебный экран из нового для них материала – зубочисток.

19 апреля 1973 года Алексеева и Клер ожидало приятное сообщение из Монреаля: Национальная киноассоциация Канады готова заплатить запрошенные супругами 10 тысяч долларов за игольчатый экран и оплатить его доставку и командировку изобретателей в Канаду для сборки экрана и проведения мастер-класса. Уже 1 июня в Монреале состоялся их мастер-класс. Его сняли на плёнку, чтобы, показывая в школах фильм «Мимоходом», объяснять принципы работы игольчатого экрана. Весь июнь прошёл в переездах и хлопотах. Клер в письме от 20 июня предупреждала: «Не позволяйте ни под каким предлогом таможенникам вскрывать коробку в наше отсутствие. Мы должны присутствовать, чтобы не допустить ущерба». Она предлагала застраховать драгоценный экран на 20 тысяч долларов – тогда, в случае его повреждения, можно будет собрать новый инструмент.

26 июня экран «Юниор» (NEC) отправлен в Монреаль, где его приводили в рабочее состояние две недели. А 7 августа Алексеев и Клер дали в Монреале очередной мастер-класс, заботливо отснятый Маклареном и превратившийся в 30-минутный документальный фильм «Игольчатый экран» с комментариями на французском и английском.

Алексеев отблагодарит канадских коллег за интерес и поддержку его игольчатого детища. 3 апреля 1975 года и 27 августа 1979 года он передаст в дар Национальной киноассоциации Канады часть своего уникального киноархива, а 3 марта 1983 года Светлана, уже после смерти отца, систематизирует киноархив в Буа-д`Арси и подарит киноассоциации Канады, согласно воле отца, ценнейшие для истории мировой анимации предметы и даже некинематографические архивы.

В 1965 году Жак Друэн, студент режиссёрского факультета Калифорнийского института, увидел в Музее современного искусства в Нью-Йорке фильм «Нос». С этого начнётся его увлечение Алексеевым. Он так и ответит спустя семь лет во время традиционного интервью для стажёров на вопрос, какими мастерами анимации он восхищается: «Александром Алексеевым!» И будет принят в Национальную киноассоциацию Канады. Его обрадовали: у Ассоциации есть собственный игольчатый экран, который привёз сам Алексеев. Чтобы получить разрешение на его использование, Друэн обратился к Норману Макларену. Уже во время практики летом того же года он обследовал и приручил этот экран NEС. И первым делом снял картину-посвящение «Три упражнения с игольчатым экраном Александра Алексеева» – трёхминутный фильм, ставший доказательством того, что молодой режиссёр может работать на игольчатом экране, который так его увлёк.

По нашей просьбе Жак Друэн[137] рассказал о своём знакомстве с Алексеевым и даже прислал копию его письма: «Париж, 3 сентября 1974 года. У вас, кажется, темперамент художника (а не рисовальщика), и я надеюсь, что в ваших руках игольчатый экран будет вести себя как "машина мечты", как вы её называете. Я также надеюсь, что Национальный совет по кинематографии Канады предоставит вам такую возможность. Считаете ли вы, что современная анимация созрела для того, чтобы появились поэтические фильмы, лишённые сюжета? Интересно, стремитесь ли вы снимать такие фильмы? Мне очень нравится история "Носа" как литературное произведение, но меня определённо беспокоили детали, и я с некоторой неохотой согласился снять её на плёнку». Первая встреча Алексеева и Клер с Друэном состоялась в Оттаве, в ресторане: «Атмосфера была дружелюбной. Я, конечно, нервничал. Им было любопытно посмотреть, что я сделал. Мне было нужно их одобрение. Я представил им 35-миллиметровую копию фильма после проекции. Успех его превзошёл все мои ожидания. Лучший комплимент, который я получил от них, можно было бы выразить такими словами: "Вы поняли!". Они дали мне своё благословение». Свою дальнейшую жизнь Друэн посвятил созданию на игольчатом экране превосходных фильмов. Экран NEC был невелик, и он мог работать на нём двумя руками. В 1975 году состоялась новая встреча начинающего режиссёра с Алексеевым и Клер в Париже: «Войти в их дом, в их студию было всё равно что ступить на территорию легенды. Войти в то самое пространство, где они создавали свои шедевры. Я чувствовал свою исключительность, ибо немногие имели доступ на эту закрытую территорию. Я жил мечтой, чувствовал себя частью мира, которым восхищался». В 1976 году появился первый шедевр Друэна «Пейзажист». Сюжет его фантастичен: художник заходит в нарисованное им зазеркалье, переступив порог мольберта. Начинается путешествие в бессознательное, сюрреалистическое. Горы напоминают выпуклости мозга, светило – напряжённо смотрящие глаза. Как и в творчестве Алексеева, детство – важнейшее воспоминание молодого режиссёра, центр других его работ – фильмов «Бывший ребёнок» (1994) и «Отпечатки» (2004). Алексеев и Клер считали его своим духовным наследником. И Друэн ощущал ответственность за судьбу их изобретения: «В 2007 году я был приглашён в Париж, в Национальный центр кинематографии Франции, для реставрации некоторых старых игольчатых экранов, хранившихся в их архиве. Моя миссия состояла в том, чтобы восстановить три игольчатых экрана. Два из них были установлены для публичного показа в музеях (один сейчас находится в постоянной экспозиции в Cinémathèque française в Париже), а третий был снова пригоден для производства анимационных фильмов во Франции. Они построили более десяти различных экранов, некоторые были просто прототипами, а другие использовались для производства фильмов».

Ещё один молодой канадский кинорежиссёр, Мишель Лемье, тоже увлеклась игольчатым экраном. В титрах своего фильма она поместила трогательную благодарность супругам-изобретателям: «Оживлённая на вечном инструменте метафора атомов и вселенной: игольчатый экран Алексеева – Паркер». Она назвала фильм «Маленькое здесь и Великое где-то». Четыре его части – четыре притчи о создании вселенной, о возникновении сознания. Уже в первой новелле «Целое и его части» герой встречался с сутью себя самого и сочинённого им призрачного мира. Вызывая у зрителя состояние медитации, вводя его в философское поэтическое пространство, наполненное хаотическим движением чёрных и тонких частиц в рамках замкнутой вселенной, Лемье выступала верной последовательницей Алексеева, обращаясь к снам-мечтаниям-воспоминаниям, раскачивая виртуальную лодочку воображения на волнах памяти.

Игольчатым экраном в Монреале гордились, считая его ещё одним свидетельством уникальности Национальной киноассоциации. Благодаря канадским коллегам сбылась мечта Алексеева и Клер: изобретённая ими техника стала известна и популярна в мире анимации.

Первичность музыки в фильме – традиция, идущая от изобретателей игольчатого экрана. Музыка постоянно присутствовала в их жизни. Может быть, именно поэтому романтики Алексеев и Клер решили дать своему последнему игольчатому экрану – он будет завершён в 1977 году – имя «Спинет» по названию старинного музыкального инструмента.

В постсоветской России традиции Алексеева будет развивать, работая в технике рисования на песке, ярославский мультипликатор Александр Петров. В анимации «Сон смешного человека» 1992 года он передал атмосферу фантастического рассказа Ф. Достоевского в землисто-жёлтых и рыжевато-коричневых тонах. Петров при помощи песка создал столь важное для Алексеева ощущение сновидения. Герой во сне совершает фантастическое путешествие в ветхозаветный рай. В трагическом сновидении возникает нахальное красное лицо-маска хохочущего соседа, символ порока. Во сне герой теряет надежду на подлинную жизнь в реальности, оборачивающуюся стуком колёс ночного экспресса. В 2000 году с мультфильмом «Старик и море», выполненном на цветном стекле, Александр Петров станет лауреатом кинофестиваля в Анси.

Четырёхтомное издание сочинений Андре Мальро наконец выходит в 1970 году. В первый том включены «Искушение Запада»[138] с иллюстрациями Алексеева и три романа с иллюстрациями Андре Массона – «Бумажные луны» (1921), «Завоеватели» (1928), «Дурацкое королевство» (1928), а во второй – с иллюстрациями Алексеева – «Королевская дорога»[139] и «Удел человеческий»[140], который сопровождают шестнадцать гравюр из тридцати шести, им сделанных ещё четверть века назад; весь цикл при жизни художника так и не был издан. Офортные доски долго оставались лежать на полке в печатной мастерской Ateliers Regal. К восьмидесятилетию вручения Мальро Гонкуровской премии Николь Ригаль, почистив их, отпечатала все офорты и организовала издание. 2 сентября 2013 года оно появилось на свет в виде livre d`artiste тиражом в 50 экземпляров, под грифом «Arenella», детища ателье Ригаль, – в большой белой коробке с предисловиями литературоведов Жоржа Нива и Жана-Ив Тадие.

Алексеевские оригинальные офорты с акватинтой в сопровождении отрывков из романа представлены в сдвоенных листах, переложенных тонкой калькой, с короткими названиями каждой гравюры, данными, видимо, комментаторами. На каждом экземпляре – факсимиле Александра Алексеева. «Жан-Ив Тадье и Франсуа де Сен-Шерон, под общим контролем Флоранс Мальро, отобрали отрывки из романа, чтобы вместе с Николь Ригаль создать этот библиофильский шедевр»[141], – сообщается на отдельной странице.

Издание дополнено графической сюитой в уменьшенном формате. Презентация прошла в одном из книжных магазинов Парижа. Марк Иванович Башмаков немедля приобрёл экземпляр под № 2, в августе 2020 года любезно предоставив его авторам для работы над этой книгой. В выходных данных сообщается: «Тексты набраны вручную шрифтом Granjon, 18 кегль, использующийся исключительно Национальной типографией, отпечатаны на типографических машинах в её отделении "Книги по искусству и эстампы". Оригинальные гравюры отпечатаны Матье Перраманом на специальном прессе для эстампов в типографии Ригаль на улице Фонтене-о-Роз». Издание выпущено из печати 2 сентября 2013 года.

В романе «Удел человеческий» группа китайских коммунистов и поддерживающих их европейцев авантюрного склада готовит в Шанхае восстание против правительства. Финал книги – трагическая развязка шанхайского восстания, потопленного в крови войсками Чан Кайши. Эйзенштейн, собиравшийся в 30-е годы снимать фильм по роману, особенно важной называл одну из финальных сцен, где подчёркивается ритм и движение теней: «Фонарь отбрасывал тень Катова, теперь ставшую очень чёрной, на большие ночные окна; по мере того, как его раскачивающийся шаг приближал его к фонарю, очертания его головы терялись на потолке».

Все гравюры в книжном издании отпечатаны на бледном цветном фоне, а проступающая на бумаге гравюрная сетка словно воссоздаёт фактуру старой китайской циновки.

Гравюры могут показаться вызывающе разностильными, но политический роман Мальро с авантюрной интригой и трагическим финалом тоже был для своего времени экспериментальным и требовал новаторских графических комментариев. Художник свободно монтировал различные стили и приёмы. «Это – экспрессионистский роман, в ходе повествования которого используются приёмы киномонтажа: вырезывание эпизодов, чересчур сильное освещение, ускоренный монтаж. Однако самый кинематографичный из всех романов не послужил сценарием для фильма. Были мечты о том, что Эйзенштейн возьмётся за его экранизацию. Об этом мечтал, но Алексеев взялся его проиллюстрировать, чтобы показать нам свои образы и продемонстрировать вкус»[142], – писал в предисловии Тадье об «Уделе человеческом».

В сюите художник изображал современную китайскую реальность, но высокая графическая культура гравюр, память о полуторатысячелетних традициях китайского изобразительного искусства помогали воссоздать атмосферу чужого для европейца пространства. Плоские, безликие человеческие фигурки в многофигурных композициях сродни написанным толстой кистью иероглифам (гравюры «Раненые коммунисты», «Баннеры», «Рабочие фабрик», «Повстанцы», «Рявкнул солдат»). Мы не знаем, знаком ли был художник с традиционным жанром китайской живописи «жень у» – «люди», но в многофигурных композициях можно усмотреть его знаки.

В вертикальной иллюстрации «Полмиллиона мужчин» поток одинаковых, в чёрных робах, китайцев с белёсыми, словно бритыми, как у зэков, затылками, заполонили узкую улицу, обтекая с двух сторон статую плотного диктатора на постаменте. Фигурки рифмуются с крупными иероглифами городских вывесок и лозунгов, висящих вдоль невысоких домов. Традиционной медитативности старинных китайских гравюр противостоят динамичность, резкие, горячие жесты, тревожно-нервное мельтешение повстанцев, раздражающий, усиливаемый охрой фон. Острые пики забора напоминают колья, высокие овальные окна на глухих толстых стенах в тюремной камере перечёркнуты толстыми решётками – их агрессивность столь велика, что они становятся композиционным центром листа. Художник наполняет пространство драматическими чувствами: одна из заключительных гравюр цикла полна предсмертного отчаяния обезличенных жестокой эпохой узников.

Даваемые крупно портреты выразительны и разнообразно экспрессивны: запрокинутая голова главного героя – повстанца Кио Жизора – в неожиданном ракурсе (будто камера наезжает сверху); укрупнённо – руки любящей Мэй, бережно расчёсывающей короткие волосы мёртвого возлюбленного – всё того же Кио; голова юноши без лица, его рука развёрнута на зрителя выразительным, будто защищающимся, жестом. Огромным выглядит лицо Кио с напряжённым фанатичным взглядом, казалось, источающее ненависть, застывшее, как мрачная маска. Скульптурно охрой дан поясной портрет Катова, военного помощника китайских повстанцев, отдавшего припасённый для себя яд соратникам-китайцам и сожжённого заживо в топке паровоза.

Алексеев постоянно искал возможность преодолеть статичность пространства, искал возможность воспроизвести живое движение персонажей. Алексеев в интервью Кларе Мальро скажет о воображении, необходимом для художника-гравёра и для оживших гравюр в анимации, становящихся «результатом усилий импровизации и композиции. Я представляю себе движение, которое я не увижу на экране, пока не будет слишком поздно что-нибудь изменить; то же справедливо и для гравюры». Вот футуристический ход: женщина, в отчаянии застывшая у кровати близкого человека: то хватается за голову, то распахивает потерянно руки. Её силуэты накладываются друг на друга. А между плоскими, стилизованными фигурами беседующих женщин за столом с бокалами в руках возникает двуликий господин – успевающий прямо на листе повернуться чёрной пиратской повязкой на одном глазу то к одной, то к другой собеседнице. Тонкие пальцы его рук тоже возникают дважды. Невольно вспоминается Пикассо.

Алексеев отказывается поэтизировать смерть, его гравюры опровергают предсмертные размышления Кио Жизора: «Смерть, насыщенная дрожащим братским шёпотом, бдение побеждённых, многие завтра поклонятся как своим великомученикам, кровавая легенда, из каких творятся золотые легенды!»[143] Рисуемый чёрной жестковатой линией остро драматичен портрет самоубийцы Чена: он опрокинут навзничь в пустом, мёртвом пространстве, словно лишённом воздуха и цвета. «Дважды умерла» названа гравюра с изображением молодой женщины с нежным и милым лицом, скукожившейся на ледяном смертном ложе, словно почерневшем от горя. На одной из завершающих цикл гравюр Катова бросают в горящую паровозную топку. Финальная гравюра «Любить живых» переносит в подземный мир: безглазы скелеты в парадных одеждах и траурных чёрных шапочках на голых черепах, а над ними безмятежно растёт трава.

Художник, столкнувшийся во время Гражданской войны в России с зверствами большевиков, отказывается воспевать подвиги их китайских единоверцев, творить из них золотую легенду. Его гравюры, проникнутые печалью и состраданием (комментаторы назвали одну из них «Грустно и зябко»), они не только о зле и насилии, переполняющих несовершенный человеческий мир.

По контрасту с ожесточённым противостоянием людей – ошеломляющая красота природы. Любуясь поэтичностью алексеевских пейзажей, видишь: работая в совершенно другой технике, он передаёт дух и обаяние старинных китайских гравюр, выполненных в жанре «шань-шуй» – столетиями беседующих со зрителем на языке «гор и вод». Несётся по бурной реке, ловко управляясь единственным веслом, привставший в узкой лодочке китаец в национальной конической панаме «доули». Захватывает дыхание от нежной прелести речного пейзажа с его волнующим оттенком розового тумана в сочетании с серо-голубой полоской воды. На другой гравюре – издатели в 2013 году назвали её «Японская весна» – миниатюрные кораблики теряются в огромном бело-голубом водном пространстве, увиденном сверху, а вдали раскинулась горная гряда с белоснежными вершинами: Алексеев, как всегда, абсолютно самостоятелен, знакомство со знаменитыми видами горы Фудзи Хокусая ощутимо разве что на уровне композиции. Пожилой китаец, медитируя на воде с длинной трубкой в руке, окружён плотными широкими листьями кувшинок, белеющими в вечерней полутьме ядрышками свернувшихся цветков, и за его спиной – полукружия невысоких гор, напоминающие опрокинутые чаши-пиалы. Вся работа выдержана в деликатном зеленовато-сером колорите.

В 2016 году в Москве, в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина на выставке «Голоса воображаемого музея Андре Мальро» алексеевские цветные офорты с акватинтой (далеко не все) к роману «Удел человеческий» заняли целую стену обширного музейного зала. Их представил московский коллекционер Борис Фридман. На противоположной стене – работы Марка Шагала к роману Мальро «И на земле…», посвящённому гражданской войне в Испании. Борис Фридман прокомментировал этот цикл: «Серия офортов была выполнена в чёрно-белой гамме, что весьма нехарактерно для Шагала, мастера именно цветного изображения, но всецело соответствовало поставленной задаче».

Любимой азиатской страной для Мальро оставался не только Китай, где писатель прожил несколько лет, но и Камбоджа, куда он приехал впервые в 1923 году, где какое-то время даже выпускал ежедневную газету «Индокитай», посвящённую проблемам коренного населения. Его книга о Камбодже «Королевская дорога» проиллюстрирована девятью цветными гравюрами Алексеева.

Когда писательница Клодин Жермен в 1980 году побывала в ателье художника, он показал ей в двух коричневых с золотым тиснением томах свои работы к прозе Мальро, которого уже четыре года не было на этом свете. Гостья не могла сдержать восхищение. «Из только что открытой книги на меня хлынула Азия, одновременно мифическая и правдоподобная. Кто лучше, чем Алексеев, мог изобразить влажный взгляд паука с помощью капельки воды на его глазу, придать… свету тропического дня зеленоватое сияние воды?»

Люди здесь – такая же часть природы, как животные и насекомые: мощные быки – на них камбоджийцы пашут землю, гигантские глазастые пауки торопливо пересекают сухую каменистую почву. Тела камбоджийцев обнажены и погружены в повседневную бытовую жизнь с её повторяющимися сезонными циклами. Солнечные лучи проникают сквозь щели в деревянных стенах сарая, освещая округлый бок разбитого кувшина и земляной пол. Цвет деликатен и локален.

Театральное прошлое Алексеева проступает в портрете обнажённой камбоджийской танцовщицы с блестящей атласной кожей и гибким телом. Напряжение и вызов разлиты в атмосфере гравюры: главная героиня словно демонстрирует себя на сцене. Темнокожая девушка вызывающе курит, пряча глаза за таинственной узкой белой маской, полуоткрыв толстогубый рот, позвякивая кольцами массивных серёг, защищаясь от невидимых зрителей скрещёнными на голой груди руками. Гравюра по-своему музыкальна, построена на игре рифмующихся овалов. Кругла спинка деревянного стула (заимствованного, кстати, художником из собственного парижского ателье, мы уже видели его в «Лунных картинках» и на фото с дочерью). Тщательно проработанные фактуры – блестящий край металлического тазика, матовый округлый бок кувшина для умывания, курчавый полукруг тёмных жёстких волос, кладка стены, изображаемые реалистически конкретно, неожиданно дополняются излюбленной метафорой художника – большим зеркалом, в котором отражается пустая птичья клетка из прутьев, что воспринимается как судьбоносный символ и бросает мрачную тень на будущее танцовщицы.

Написанное в форме писем «Искушение Запада» Мальро, открывающее первый том, построено как «диалогизированный монолог». Автор прячется за двумя масками – француза А.Д., оказавшегося в Китае, и китайца Линя, приехавшего в Париж. Переписка молодых людей проникнута самокритикой Запада, писатель знакомит нас с взглядом интеллектуального европейца как бы со стороны. А в уста китайца Линя Мальро вложил слова: «Западный ум хочет вычертить план Вселенной, создать её постижимый разумом образ. Он хочет подчинить себе мир и тем больше гордится своими действиями, чем больше, как ему кажется, он этим миром овладевает. Его Вселенная – это стройный миф. Восточный ум, наоборот, не придаёт никакой ценности отдельному человеку; наш ум исхитряется отыскивать в ритмах мира мысли, которые ему позволят порвать с человеческими привязанностями. Западная мысль хочет принести человеку весь мир, восточная мысль отдаёт человека в дар миру»[144].

Мальро искренне восхищался Востоком, его идеализировал. Алексеев размышлял о противостоянии Востока и Запада, ещё иллюстрируя повесть «Живой Будда». Для художника Запад – это в первую очередь авангардное искусство ХХ века, которое высоко ценил увлечённый искусствоведением писатель, автор эссе «Воображаемый музей мировой скульптуры», впервые изданного в 1947 году. Роль воображения в жизни творческого человека высоко ценил и художник: «Иллюзии, эмоции и воображение – вот что важно для художника в иллюстрациях. Интерпретирующая или "полноценная" иллюстрация – высшая форма искусства книжной графики, для которой необходимы творческие усилия и глубокое понимания текста». На одной из гравюр Алексеева, – зал на высокой стене мы видим чуть шаржированные, но узнаваемые картины авангардистов, современников художника – Леже, Кирико, Модильяни, Шагала, Пикассо, Сёра. В одном выставочном зале – разнообразие направлений: кубизм, футуризм, конструктивизм, парижская школа. Спиной к нам застыл перед ними одинокий зритель.

Восток даётся через эротическую тему. Неожидан монтаж двух разноплановых картинок: изобразительная цитата из старинной китайской гравюры жанра «цветы и птицы» (хуа-няо): соловей на цветущей персиковой ветке вверху листа. А внизу – словно иллюстрация из трактата «Камасутра», страстный любовный дуэт, решённый сюрреалистически: обнажённый мужчина европейского склада нависает над лежащей нагой узкоглазой женщиной, соединяясь с ней в одно целое – инь стремится к ян.

Полностью цветные офорты Алексеева к «Искушению Запада» выпустило в альбоме ателье Ригаль в 1983 году, уже после смерти художника.

Трагична судьба последнего романа Мальро «Орешники Альтенбурга» – его рукопись была уничтожена гестаповцами и так до конца и не восстановлена писателем: после этого он занимался искусствоведением и эссеистикой, отойдя от художественной прозы. Первая сохранившаяся версия романа под заглавием «Борьба с ангелом» вышла в Швейцарии в 1943 году, видимо, она и вошла в четырёхтомник 1970 года, но с иллюстрациями Марка Шагала. А гравюры Алексеева к роману не изданы до сих пор: в 1947 году художник выполнил к нему двадцать иллюстраций.

Неразгаданная тайна бытия – один из лейтмотивов этого романа. Вот небольшой фрагмент: «Величайшая из тайн Вселенной заключена не в том, что мы брошены на волю случая между безмерностью материи и безмерностью звёзд, а в том, что, пребывая в этой тюрьме, мы черпаем в себе самих образы». Судя по единственной гравюре, которую опубликовали в одном из каталогов, художник в этом цикле также говорил с читателем волнующими загадками – тайну хранят человеческие лица, прикрытые тёмной листвой орехового дерева в Альтенбурге. В настоящее время, как нам рассказал М.И. Башмаков, в ателье Ригаль готовится полное издание офортов Алексеева к этому роману.

В 1991 году в Париже под патронатом мадам Б. Ширак была организована выставка, посвящённая великим друзьям: «А. Мальро и А. Алексеев».

Несмотря на растущую известность, Алексеев остро чувствовал своё интеллектуальное одиночество: лишь узкий круг близких людей понимал масштабность его замыслов и оригинальность подхода. В него входила не только Клер, но и Александра, Саша, хотя встречи с ней становились всё реже. У неё болело сердце, и врачи не знали, как её лечить: то, что хорошо для сердца, было губительно для лёгких.

В последний год жизни Александры рядом оказался девятнадцатилетний внук Алекс, приехавший в Париж из США на стажировку вместе с любимой девушкой. Часами она рассказывала им о Париже и своей театральной молодости, курила сигареты «Лаки Страйк», за которыми отправляла в табачный магазин, постоянно обращаясь к молодым людям с хозяйственными просьбами. Неожиданно Светлана получила сообщение от лечащего врача матери: она – в больнице. Диагноз – эмфизема лёгких, и дышать она может только с кислородной маской. Светлана срочно вылетела в Париж. В вестибюле больницы она увидела встревоженного сына – состояние больной сильно ухудшилось.

В белой палате царило безмолвие. Александра лежала на кровати с закрытыми глазами, исхудавшая и измученная. На слова дочери: она приехала, чтобы быть постоянно рядом, даже на печальную новость о смерти Чарли Чаплина, её любимого актёра, о чём сообщили утренние газеты, – отвечала молчанием. Материнские руки потрясли: «на холодной и жёсткой коже проступали вздутые синие вены, похожие на отполированные временем корни и дороги». Два дня подряд она приносила бутылочки с соком и поила мать через соломинку, бережно расчёсывала тонкие седые волосы. Утром 20 декабря 1976 года Гриневская скончалась.

Светлана поспешила в мастерскую к отцу рассказать о последних днях матери. «Только не проси меня идти к ней на похороны, – перебил он меня. Находившаяся рядом Клер посмотрела на него, потом на меня и, видя, как меня расстроили его слова, сказала: "Пойди!". В ответ отец покачал головой и твёрдо повторил: "Нет". Я закрыла глаза». Отец не мог простить: «…первым мужчиной, с которым спала твоя мать, был Экк, а не я!». Алексеев не принимал сексуальной свободы, столь популярной в богемных кругах.

По прошествии почти пятидесяти лет, посвящённых изобразительному искусству, Александр Алексеев, кинорежиссёр, изобретатель, создатель вместе с Клер устройств для создания фильмов, включая игольчатый экран и «тотализацию», человек, который всё это придумал и применил, всё чаще впадал в депрессию, посчитав, что «потратил своё время впустую». Кто знал о нём, о его деятельности? Что значит слава? Его фильмы не выходили в широкий прокат, дорогие ему графические циклы не были изданы, малые тиражи «книг художника» не доходили до массового читателя. Но в этот драматический момент в узкий круг преданных соратников и близких друзей старого художника вступает совсем юный человек, которому предстоит именно благодаря Алексееву ощутить себя кинорежиссёром. Это Алекс Рокуэлл. Клер, увидев из окна кухни идущего к ним по мощёной дорожке двадцатилетнего внука мужа, обычно громко и радостно кричала: «Алёша, ребёнок пришёл!». На поздний завтрак она обычно готовила макароны: мальчик особенно их любит с маслом и сыром. Спустя годы Алекс прикопает на могиле с захоронением деда пачку лапши Barilla в память о трогательных трапезах и «мужских уроках».

Разве можно забыть ласковый жест дедушки Алёши – заботливую мимолётную проверку выбритости розовощёкого юного джентльмена? От тех давних бесед Алекс навсегда запомнил причудливый дым дедовой сигареты и то, как тот, прищурившись, рассматривал трепещущие тени, отбрасываемые липой на стеклянную крышу его студии. Кивком головы он привлекал внимание внука к форме этих теней – они дрожали и колебались за подёрнутым изморозью толстым стеклом: «Представь, как бы ты повторил этот ритм на игольчатом экране!» Мог неожиданно сменить тему разговора и быстро спросить: «Сколько волос у тебя на голове?». Он смеялся над попытками внука разгадать эти головоломки, развивающие пространственное и количественное восприятие мира. Алексеев исподволь тренировал интеллект и вкус внука решением теорем, мелодичностью популярной французской колыбельной.

Ещё во время кратких встреч в Америке, где вырос Алекс, художник помог ему преодолевать дислексию, просто и доступно иллюстрируя написанное слово: «Каждое слово выглядит по-своему, Алекс». Вырастая, внук не забывал эти давние уроки, по-новому осмысляя их. По его мнению, автора десяти киносценариев, старый художник «видел суть вещей», а «это качество – признак гениальности интеллекта».

Встретившись, дед и внук, учившиеся в разные годы в Академии де ла Гранд-Шомьер, говорили об искусстве, обсуждали новые работы юноши: «дедушка вырывал листки с набросками из моего альбома и выбрасывал их с приговором "Подражание Матиссу" или "А, ну вот здесь у тебя что-то вышло!". Он обычно говорил: "Что может быть совершеннее чистого листа белой бумаги?" "Ничего", – отвечал я. "Ну что же, тогда первая задача художника – внести беспорядок, разрушить совершенство". Как-то он напомнил: подлинное служение искусству не приносит больших денег. "Ты собираешься стать художником?" "Да", – обычно отвечал я. "Ну, тогда в следующий раз, когда ты придёшь на завтрак, проходя мимо продовольственного магазина на углу, обрати внимание – его владелец оставляет свой 'Мерседес' напротив входа в магазин. А у нас с Клер всего лишь подержанный "Пежо"».

«В конце тех двух лет пребывания в Париже, вспоминал Алекс, я научился делать абстрактные фильмы, раскидывая мелкие монетки на игольчатом экране и снимая на камеру получившееся негативное изображение. Я был очарован образами православных церквей. Эти образы несли в себе загадку для меня. Каждую свободную минуту я был занят этим фильмом, это было похоже на любовь. Я организовал показ фильма и не пригласил дедушку: я боялся, что он мог подумать о сумбуре, который у меня получился. Но он узнал о показе, сел на метро и появился в зале. Я не мог смотреть фильм, мой взгляд был прикован к его затылку во время сеанса… Он ушёл, не сказав ни слова. На следующее воскресенье я пошёл в студию, боясь услышать, что он скажет о моей страсти. Я вошёл в дверь, и Уксусный Джо вместо того, чтобы погладить меня по щеке обратной стороной ладони, сказал: "Ты, Алекс, лучше делаешь фильмы, чем я". И в тот момент во мне родился режиссёр».

Светлана дала сыну имя отца. На Западе его зовут Алекс. О знаменитом дедушке он, прежде всего, рассказывает как о строгом наставнике, называя то «дедушкой Алёшей», то «Уксусным Джо», американским прозвищем человека, дающего суровые жизненные уроки: «Он знал, что меня воспитали одни женщины. Он чувствовал – мне требуется сильное мужское влияние. Именно эту роль он воспринял очень серьёзно, и, так как он добросовестно исполнял эту обязанность, меня, тогда ещё молодого человека, влекло к нему, как мотылька к открытому пламени».

Но, наверное, самое важное, что унаследовал Алекс от своего великого деда, – это позиция в искусстве. Светлана Рокуэлл считала это семейным качеством: «В фильмах моего сына вижу историю его жизни. В борьбе героя за честность в искусстве я видела самую главную особенность жизни моего отца, моей собственной и моего сына. Это лейтмотив жизни нашей семьи – честность в искусстве! – пронзительно открылся мне тогда на большом экране. Фильм сына получил приз как "Лучший независимый художественный фильм 1992 года" на фестивале "Сандэнс" в США». Александр Рокуэлл за режиссуру первого художественного фильма «Ленц» получил приз на Берлинском кинофестивале в 1983 году. В настоящее время он международно признанный мастер независимого кино.

В 1972 году, с 6 мая по 25 июня, в швейцарской галерее «Порт Роль» состоялась выставка трёх гравёров – Алексеева, Флокона и Ерсэна. Почти через год – с 26 по 28 марта 1973 года – художник приглашён в Милан на открытие своей персональной выставки «Маэстро кино и гравюры». Клер писала Сесиль Старр: «Мы уезжаем на неделю в Италию 25 марта, где в Милане будет проходить показ наших фильмов и иллюстраций Алёши».

А 10 августа 1973 года Алексеев получил высокую государственную награду Франции – кавалера ордена Искусств и литературы. На следующий год ему предложили разработать концепцию оформления избирательного бюллетеня на выборах президента Французской республики Жискара д`Эстена.

В этом же году к Алексееву в ателье приходит Михаил Шемякин, впервые познакомившийся с его работами благодаря режиссёру Николаю Акимову. Шемякин вспоминает: «Передо мной предстал седой импозантный мужчина аристократической внешности, говоривший на рафинированном, старом, ещё петербургском языке. От него просто веяло старой Россией! Он очень щепетильно относился к русской речи. С какой въедливостью педанта он меня поправлял, если какое-либо слово или какую-то фразу, по его понятиям, я произносил не так, как говорили "у нас в Петербурге". В нём чувствовалась порода. Трудно было не заметить свойственной его творчеству российской меланхолии. Говорил медленно, чётко, по сути, обдумывая каждую фразу. Большое достоинство – в посадке головы, в движениях рук, даже в том, как он особым образом держал и курил сигарету. Он ставил меня в известность, что посетил мою выставку, когда на ней меня не было: "Я побывал на вашем вернисаже, это очень интересно". Ему действительно был интересен и я сам, и мои работы; всё-таки я был из другого, советского мира. И меня это очень трогало. Это был умнейший, тонкий, интеллигентный и доброжелательный человек! Он не только дал мне разрешение на размещение фото и его графики в моём альманахе "Аполлонъ-77", он был доволен всем альманахом и материалом о себе. Он понял, для чего я издал альманах, отметив, что "Аполлонъ-77" – памятник нонконформистскому движению. Меня поражали его нечеловеческое терпение, трудолюбие и талант. В стенах его необычной мастерской рождался новый мир – мир предкомпьютера и компьютерной графики, изобретённых им перетеканий одной формы в другую, до него невозможных».

В эти годы Алексеев и Клер вновь, спустя десятилетия, работали над двумя анимафильмами на музыку Мусоргского – фортепьянными пьесами «Картинки с выставки» и «Три темы», предложенными компанией Le Film d’Art Роже Линехардта.

Когда-то Мусоргский сочинил фортепьянный цикл «Картинки с выставки» под впечатлением от посмертной выставки работ своего друга, художника и архитектора В.А. Гартмана, считавшегося одним из основоположников «русского стиля» в архитектуре. Композиция из десяти сюит была построена как прогулка по воображаемой выставочной галерее. Алексеев из десяти пьес выбрал первые три: «Гном», «Старый замок», «Тюильрийский сад. Ссора детей после игры» – и наполнил их совсем иным содержанием. За десять лет, прошедших после его нового анимационного открытия – фильма «Нос», он чётко сформулировал, что есть анимация. «АНИМАЦИОННЫЙ ФИЛЬМ – жертва ошибки в классификации, или, скорее, двух ошибок. Одна заключается в том, что его путают с Рисованным Мультфильмом (как спутали бы самолёт с воздушным змеем), а другая – в том, что его рассматривают как своего рода "кино", тогда как можно было бы с тем же успехом отнести его к ЖИВОПИСИ, РИСУНКУ, ГРАВЮРЕ или даже к движущейся СКУЛЬПТУРЕ»[145]. Он посвящает анимации немало статей, складывающихся в целое научное исследование под девизом «Анимация – чистое произведение духа!». В одной из статей пишет: «Да: в самой природе человека – бросать вызов! Каждый его новый подвиг влечёт за собой новую сверхзадачу».

Новой сверхзадачей стали его два последних музыкальных фильма. В «Картинках с выставки» проносились картины из его детства, о чём он предуведомлял зрителя. Заэкранный голос в первых кадрах сообщал: в фильме – его мать, играющая на пианино, поездка на поезде в кадетский корпус, кадеты, первый бал и так далее. Это всё для осведомлённого зрителя. Случайный человек вряд ли разберётся в сложнейшем кинематографическом и смысловом строе, мелькании тех же кадров в Первом кадетском корпусе под музыку «Старого замка», напоминавшего о Меншиковском дворце, где в кадетском корпусе учился пять лет художник. Вот мелькнули механически марширующие кадеты в парадной форме – то со странными звериными головами, то безлицые – пребывание в корпусе оставило тяжёлое впечатление. А это официальный зал с портретами императоров, спальня с многочисленными казарменными кроватями, призрачная бальная зала, где в пустоте танцуют, одиноко кружась, белеющие женские фигуры, что рождает ощущение утраты и прощания.

Здесь всё сложнее смонтировано, чем в предыдущих фильмах, сама структура образов усложнилась. По замыслу Алексеева, это диалог образов, «новая грамматика мультипликации». И новой сверхзадачей стала съёмка с двух игольчатых экранов – небольшого «Малыша» и полюбившегося NEC с тысячами иголок. Их «диалог» давал два преимущества: «возможность создать "перекличку" между двумя изображениями, с одной стороны, а с другой – показывать кадры наклонно, что, как мне кажется, никогда не делалось в мультипликации. Повторение изображения может быть сравнено с повторением слов в стихах или прозе. Это создаёт ритм».

«Гном», с которого начинался фильм, становился русской деревянной игрушкой, легко распадавшейся на составные части и так же мгновенно собиравшейся; кружащийся вокруг своей оси светильник превращался в женщину, возникала райская птица, напоминавшая, по старинным народным преданиям, то Алконоста, то Сирина с их русскими женскими лицами. «Картинки» шли под сюиту-рондо, как её определил Мусорский. Часто повторяющиеся события выглядели как часть мистического ритуала. Маленький экран вращался перед большим, вальсирующие в бальном зале – в трёхмерном пространстве игольчатых экранов – в плавном движении таинственно меняли формы. Танцующие невесомые фигуры накладывались друг на друга, смешивались и становились скульптурно осязаемыми, а потом вновь истаивали в пространстве, как и люстра, совершая кружение вокруг своей оси – как картинки в народных балаганах у рукодельных мастеров-изобретателей – их он, может быть, видел в Гатчине и они оставили неизгладимое впечатление?

Трижды повторялось пианино, когда-то сопровождавшее семью почти во всех переездах, и на нём в овальной раме – женский портрет, подразумевающий матушку художника, так любившую по вечерам музицировать. А невесть откуда взявшийся Гном, похожий на русского Петрушку, повторял прыжки по клавишам пианино. Русская народная тема, как и у Мусоргского, проходила в подвижно меняющихся образах. Экраны кружились, поворачивались вокруг своей оси, образуя всё новые изображения. Женщина, превращённая в птицу, становилась деревянным конём с чёрным гномом в седле, русская печь оборачивалась белокаменной церковью, подсвечник – барышней, символом смены дня и ночи, держащей в одной руке луну, в другой – солнце. Фигурки передвигались, следуя фазам небесным светил, перетекая друг в друга, как картинки из детской книжки перед глазами засыпающего ребёнка. Призрачные герои алексеевской сюиты сновидений заново воссоздавали потерянные образы прошлого. Весь фильм и сейчас смотрится как неизбывная трагическая ностальгия. Как скорбь о невозвратимости детства и несовершенстве мира.

Д. Виллуби пояснял технику исполнения: «Игра света и тени возникала из-за изменения местоположения иголок на свету – обратная сторона изображения превращалась в негатив. Движения игольчатых экранов и объёмных образов открывали глубину изображений. Временами вращающиеся поверхности игольчатых экранов совмещались, как при использовании технологии анимированной тотализации, создавая «воображаемые тела» (что стало возможным в компьютерной графике спустя годы, прибавим от себя).

Чтобы дать пищу для размышлений новому поколению аниматоров, Клер послала Сесиль Старр через год после создания «Картинок с выставки» описание технических элементов, использованных при создании фильма, для публикации в журнале кинематографиста-экспериментатора Йонаса Мекаса, тщательно проанализировав каждую из плёнок. По просьбе Николь Саломон подробно описала, как она снимала на камеру многочисленные движущиеся планы во время сцены в бальном зале. А в конце добавила: «P.S. Я очень горда этим». Это был один из тех немногих случаев, когда она хвалила себя за хорошо выполненную работу.

Фильм «Три темы», хотя и снятый спустя восемь лет и шедший всего семь минут, стал продолжением «Картинок с выставки»: в нём – всё те же ностальгические мотивы. То же вращение стоящих друг напротив друга игольчатых экранов, ещё чаще повторяемое. Тот же сон-полуявь. Самые первые кадры – медленное колебание листьев, которое так завораживало его по ночам поэтичностью на стеклянном потолке мастерской. И неожиданно крупно – бык, лениво передвигающий копыта на фоне деревни с церковью вдали. Русский бык. А далее – новая монтажная сверхзадача. Несколько мини-кадров в одном кадре, в которых происходят явления знакомых, по «Картинкам с выставки» и не только, навязчивых по каким-то причинам призрачных персонажей. Напомним точку зрения Алексеева: «Внутренний мир не представляет собою мира, завершённого раз и навсегда, это – хаос, оживлённый бесконечным движением, бесконечно сложным и меняющимся».

И снова это предвестники будущих технооткрытий компьютерного кино и не одного человека, как в настоящем случае. И вот финал. На аптекарские весы летит музыка в виде нот, но другая чаша весов их перевешивает – там презренный металл, за который «люди гибнут» испокон века. Золотые монеты рассыпаются по столу и блестят, соблазняя. Fin. Конец. Получилось что-то вроде зашифрованного послания.

Говоря об истоках и духовных корнях творчества Алексеева, Николай Изволов так оценил место художника в мировой анимации: «Глубоко национальный художник, воплотивший в себе некие возможности для эволюции, которые удалось сохранить эмигрантскому миру» и которые «не были свойственны советской культуре». Именно поэтому, вспоминает киновед, первая выставка работ Алексеева в России в 1995 году возымела ошеломляющий эффект. Стало понятно: «Алексеев не только выдающийся художник и выдающийся изобретатель и выдающийся организатор. Алексеев – ещё и удивительный мыслитель. Те эксперименты с движущимися световыми объектами, которые он производил, до сих пор не получили должного истолкования в нашей философской литературе, да и в мировой тоже».

Алексееву в 1980 году исполнилось 79 лет, Клер – 74 года. Он снял бы ещё один, заключительный, фильм по сюите Мусоргского «Картинки с выставки», включив все музыкальные композиции, но у Клер не было сил продолжать работу. «О, нет, – пояснил кому-то из друзей Алексеев, – бремя Клер тяжелее, чем она может вынести». Друзья, знавшие, как внимательна неизменно доброжелательно-бодрая и энергичная Клер к своему здоровью, считали его слова неудачной шуткой. Спортивная, правильно питается, каждый день занимается йогой. А она уже была тяжело и неизлечимо больна.

Свидетелем последних дней Клер стал Джанальберто Бендацци: «В июне 1981 года Алексеев и Клер поселились в Анси в окрестных горах, в домике, который им одолжил друг. Он признался мне – у Клер обнаружен рак. Он не хотел никого видеть: ни меня, ни парижских друзей. В конце концов он договорился, чтобы Клер положили в Париже в американскую клинику, где о ней хорошо заботились. Когда стало ясно, что она обречена, в их гостиной установили больничную кровать, ей позволили умереть дома. К концу сентября я сел в поезд и отправился к ним, несмотря на их запрет. Алёша заботился обо всём – и о Клер, и о домашнем хозяйстве, но порядка вокруг не было. Я поднял Клер, чтобы он мог поменять простыни. Она была практически невесомой. 3 октября она умерла»[146].

3 октября 1981 года стало, наверное, самым трагическим днём для художника: диагноз у Клер был страшный – рак мозга. Алексеев цеплялся, несмотря ни на что, за идею нового фильма до того дня, когда была потеряна надежда на получение необходимого финансирования. Он давно задумал автобиографический фильм с реальными и анимационными съёмками «Ху из ху» («Кто есть кто»), или «Визави», где его жизнь разворачивалась бы сквозь стёкла поезда. Он пытался работать над его проектом. Но – увы! – этот фильм никогда снят не будет.

Всё чаще наступали часы, когда он не мог ничего делать. Тогда он облачался в огромный домашний халат из пиренейской шерсти и застывал в огромном кубическом кресле.

Он мучительно ощущал одиночество, даже когда оно прерывалось неожиданными молодыми визитёрами.

Тогда его навестил Доминик Виллуби: «Он принял меня очень любезно и учтиво, усадил в одно из старых глубоких кресел в гостиной и завёл со мной беседу в своём неподражаемым стиле, – с любопытством к другим, с острыми наблюдениями, воспоминаниями и с любовью к словам и их переводам на разные языки. Он курил египетские сигареты овальной формы, и я уже не помню того многотемного разговора, который постепенно превратился в его монолог, когда на Париж опустилась зимняя ночь. Он всегда находил нужное слово, точное, часто редкое, и живописную формулу, как истинный художник языка с обширным словарным запасом. Он был влюблён в слова и язык, и беседа была его любимым развлечением, в котором он преуспел. Это отразилось в документальных фильмах и радиопрограммах, в которых он участвовал. Он хотел сделать последний фильм, основанный на воспоминаниях, в форме разговора в поезде и искал финансирование продюсеров и Национального киноцентра. Печально, что он не смог получить эту поддержку, несмотря на международную репутацию выдающегося анимационного режиссёра. Алексеев жил искусством всецело, ежеминутно, и этот отказ, я думаю, был для него роковым. Он не мог жить, если не творил»[147].

В это время у него побывала и молодая художница Лада Алексейчук[148], учившаяся в те годы на кинофакультете Нью-Йоркского университета, эмигрировав вместе с родителями-кинорежиссёрами: «Перед домом Алексеева на лужайке росло высокое дерево, в тени которого стоял элегантный старый белый стол со стульями… Это был высокий худощавый старик, одетый очень аккуратно и модно: в мягкие полотняные брюки и красивую белую рубаху. Говорил медленно, певуче, употребляя старомодные слова. Обращался ко мне на "ты", никогда не называл по имени, а говорил: "голубушка". Речь его была полна метафор. Но часто он терял нить рассуждений, надолго задумывался». Алексеев предложил ей денежную помощь: «Ты не стесняйся, – настаивал он, – мой учитель, сценограф Судейкин, меня очень материально поддерживал в молодости». Как-то он заговорил о Клер. «Показывая на фотографию молодой женщины в профиль, сказал: "Я очень любил её руки. Она была очень красивой. А когда она состарилась, как будто бы что-то потеряла".

Прямо возле двери, параллельно окну, "спиной" к двери стоял знаменитый игольчатый экран, а перед ним – деревянный станок для кинокамеры. Экран сам по себе выглядел как произведение искусства – серебристый, огромный, он был сделан явно с большой любовью.

– Знаешь, какой он тяжёлый? Нужно семь здоровенных мужчин, чтобы сдвинуть его с места.

– Мы всегда работали вместе, да я и не смог бы всё делать сам. У неё была замечательная память, и по технической части всем ведала она. Я рисовал, а она снимала. Я часто сбивался и мог сфотографировать разные рисунки на один и тот же кадрик.

На экране был "нарисован" натюрморт из геометрических фигур – конус, овал. Это была их незаконченная работа, и, хотя он не притрагивался к ней со дня смерти Клер, собирался её когда-нибудь закончить. Он одиноко жил среди привычных предметов, каждый из которых подчёркивал, что её нет и его тоже не станет. Он ел шоколадные конфеты, вслух перебирал воспоминания о прошедшей жизни и ждал в гости смерть».

Гораздо более близкими и в то же время напряжёнными стали отношениями Алексеева с дочерью.

«В течение всей моей жизни продолжался наш диалог с отцом… Мы всегда оставались душа с душою вместе, даже когда нас разделяли большие расстояния. Однажды вечером, уже к концу его жизни, мы остались вдвоём в его студии.

– Я хочу извиниться перед тобой, доченька! Иди ко мне на руки! – я села на его костлявые колени. Что за зрелище! Ему – 80, мне – почти 60.

– Я был плохим отцом тебе, дочка! – его глаза наполнились слезами. Я взяла его руку в свою и сказала:

– Я так никогда не думала. Ты сделал мне самый драгоценный подарок: ты научил меня работать, – желая увидеть его улыбку, я добавила: – Я имею в виду, что ты научил меня затачивать карандаш острой бритвой!»

Зима 1982 года выдалась длинной. Теперь Алексеев не писал дочери писем, но часто звонил. В свою последнюю весну он посетит заседание Фонда Юго в Коллеж де Франс – поприсутствует на презентации первой голографической картины Ги Фимене «Полёты птиц», представлявшей анимированные оригинальные фотографии Этьена-Жюля Маре.

Понимая, как отцу тяжело без близких – уже не было ни Саши-Александры, ни Этьена Раика, ни Клер, – Светлана закрывает свою галерею в Бостоне и в августе приезжает в Париж. Она хочет взять на себя юридические хлопоты, связанные с наследством Клер. Застала отца в «очень напряжённом и раздражённом состоянии». Прожила с ним неделю – готовила, помогала разбирать накопившиеся счета, приводила в порядок сад. Читали, гуляли и подолгу разговаривали. Каждый день после обеда отец рассказывал ей о наиболее важных событиях своей жизни. Они должны были прозвучать в будущем фильме на игольчатом экране. «В основе картины лежала история его собственной жизни. Каждый эпизод должен был сниматься как бы через рамку оконного стекла движущегося поезда». Говорили и о том, сколько денег для этого понадобится. Он давно подал заявку на грант в Министерство культуры, но деньги всё не приходили. Участвовать в работе над фильмом Светлане пришлось отказаться: она не могла оставить так надолго свою галерею. «По отцовскому тону я поняла, что мой отказ его очень расстроил».

У Жака Друэна сохранилось письмо к нему Алексеева, наполненное тоской по ушедшей Клер: «Париж, 2 января 1982 года. Дорогой друг, мадам Боде (редактор "Вестника") была так добра, что прислала мне Бюллетень с вашей исполненной благородства статьёй. Я очень хочу поблагодарить Вас за те чувства, с которыми я только что перечитал её. Я буду перечитывать её снова и снова в те моменты, которые высокомерные люди называют "депрессией", а простые люди "тоской". Ваши слова смягчают её. Спасибо. Помогите мне воздать должное Клер. Вы единственный в Канаде и в мире, кто знает, что мы изобрели и что Клер построила при моём участии. Это был первый совершенный игольчатый экран, которому она дала название NEC (новый экран). Свою работу она выполнила блестяще. Передайте жене мои наилучшие пожелания на Новый год, сделайте всё возможное, чтобы она была счастлива и гордилась вами.

С дружескими чувствами Ваш Алексеев»[149].

Трагическое письмо он отправил в Италию, навсегда прощаясь с ещё одним младшим другом Джанальберто Бендацци: «Я сделаю то, что тебя огорчит. Он любил Клер и создал с ней собственную родину, – написал нам в письме Бендацци. – Реальная советская страна ему, "белогвардейцу", была недоступна. Будь она достижима, контраст между повседневной жизнью и его милыми воспоминаниями был бы разрушительным. Когда я впервые встретился с ним в Париже, он отвёл меня в русский ресторан. В свои последние, стариковские дни он пытался говорить со мной по-русски. "Алёша, мы всегда общались по-французски или на английском. Я не могу ни слова сказать по-русски". "Как ты можешь быть моим другом и не говорить на моём языке"!»[150]

Светлана с Клодин Жермен, подругой семьи, схватила такси и помчалась в студию. Когда машина остановилась перед их домом, навстречу выбежала хозяйка ресторанчика, где отец обычно обедал. Она взволнованно сообщила: он не пришёл на обед, они пошли к нему и постучали в металлическую зелёную дверь, открывавшую проход в аллею. Он не ответил. Светлана и Клодин побежали в мастерскую и через распахнутую дверь бросились наверх в его маленькую комнатку, что когда-то была её детской.

«Он лежал, вытянувшись на узкой кровати офицера британской армии, которую когда-то привёз из Нью-Йорка. Рядом с кроватью стоял его гравёрный стол. На отце была белоснежная пижама, а его руки сжимали натянутую на грудь простыню». На тумбочке рядом с кроватью лежали его часы. В тишине раздавалось их тиканье. Светлана заметила на полу пузырёк из-под лекарства, подняла, но надпись прочитать не смогла – перед глазами всё плыло. Это случилось 9 августа 1982 года.

Вот что о кончине Алексеева пишет вице-директор музея в Анси Морис Корбэ: «С уходом Клер в 1981 году он буквально потерял половину самого себя. Последнее его письмо к Николь Саломон выявило стечение сложных жизненных обстоятельств, подталкивающих человека закрыть книгу всей жизни, что прозвучало как эхо трагических судеб героев русской литературы, так богато представленных в его творчестве»[151].

Об этом же свидетельствует и Жак Друэн: «Они были единым целым и дополняли друг друга. Их экспериментальное творчество – результат объединения художественных навыков и технического гения каждого. Я мечтаю, чтобы они и в дальнейшем имели всемирное признание. Я не очень удивился, услышав печальную весть о его смерти. Мой последний визит к Алексееву состоялся примерно через полгода после кончины Клер, и я нашёл человека, который был раздавлен, ужасно печален, подавлен и озлоблен. Без Клер его жизнь закончилась эмоционально и физически»[152]. Бендацци формулирует ещё определённее: «Алёша добровольно ушёл из этого мира. Его жизнь закончилась в тот день, когда он покинул Владивосток. Остальное было выживанием»[153].

Каждый из младших друзей Алексеева ощущал свою личную ответственность за наследие ушедшего мастера – один за другим сборники статей художника-экспериментатора – его теоретических размышлений и книг о нем – готовит Джанальберто Бендацци, реставрирует игольчатый экран Жак Друэн.

Благодаря Доминику Виллуби анимашедевры Алексеева обретают новую жизнь: «Я узнал о его смерти в августе 1982 года, когда был в отпуске на юге Франции, читая колонку некрологов в газете "Монд", которую случайно купил в тот день. Связь с ним приобрела новое измерение после встречи со Светланой на фестивале в Анси в 1983 году – она проводила презентацию фильма о своём отце. Мы решили работать вместе, чтобы популяризировать работы её отца и Клер Паркер. Мы регулярно организовывали презентации его фильмов, выставку гравюр на фестивале в Анси к столетию рождения, полное собрание его фильмов на DVD в 2005 году. В 2016 году я опубликовал первое собрание его статей и интервью по искусству и анимации с моим университетским издателем "Presses universitaires de Vincennes". Постепенно я в полной мере смог оценить богатство и глубину его творчества и оригинальность его мысли, обобщив в предисловии к публикации прежде всего его яростную независимость от условностей коммерческого кино, которых поэт, которым он был, не желал принимать в обмен на свои мечты, идеи и фантазии, и который достигал оригинальности неожиданным путём. Мне кажется: такая позиция художника – образец для размышления и даже для подражания».