Монография подготовлена по результатам исследования, выполненного за счет гранта Российского научного фонда (проект № 19-18-00162 «Центральная Азия в международных отношениях XVIII–XIX в.»), реализуемого в Институте языков и культур имени Льва Толстого

Рецензент — доктор филологических наук, заведующая сектором Центральной Азии Института восточных рукописей РАН, г. Санкт-Петербург И. В. Кульганек

Научный интерес к Монголии возник в России еще в первой половине XVIII в. и немного позднее на Западе, причем уже самые ранние исследователи уделяли значительное внимание вопросам монгольской государственности и права. Однако изучены эти аспекты крайне неравномерно, что четко отражено, в частности, в обзорных трудах по традиционному монгольскому праву, периодически появляющихся с начала XX в. и до нашего времени[1].

Наибольшим вниманием таких исследователей пользуется эпоха Монгольской империи Чингис-хана и его преемников, а также приписываемый основателю империи «свод законов», известный под названием «Великой Ясы», который исследователи уже в течение нескольких веков безуспешно пытаются «реконструировать»[2]. Следующий период развития монгольской государственности и права, привлекающий внимание исследователей, — период XVII–XVIII вв., и это напрямую связано с тем, что именно к нему относятся крупные монгольские кодификации, созданные в это время — «Восемнадцать степных законов» (конец XVI — первая треть XVII в.), ойратское «Великое уложение» («Их Цааз», 1640 г.), «Свод законов Халхи» («Халха Джирум», 1709–1770 гг.) и примыкающее к ним «Монгольское уложение» («Цааджин бичиг», 1627–1694 гг.), созданное маньчжурскими властями для своих монгольских вассалов[3]. Именно на их основе большинство специалистов, обращающихся к проблемам развития монгольской традиционной государственности и права, формируют представление о монгольской системе власти и управления, нормах и принципах регулирования различных сфер правоотношений, монгольской правовой терминологии[4].

В значительно меньшей степени оказались востребованы для исследователей другие правовые памятники Монголии постимперского периода, также уже введенные в оборот — «Уложение» Алтан-хана, правителя южно-монгольской области Тумэт, 1577 г. и «Закон о десяти добродетелях», созданный тогда же внучатым племянником этого хана — Хутуктай-Сэчен-хунтайджи, правителем Ордоса, а также приписываемый последнему религиозно-политико-правовой трактат «Белая история»[5]. Издан во Внутренней Монголии (автономный район в составе КНР) на старомонгольском языке, но до сих пор, насколько нам известно, не исследован ойратский «Свод законов чуулгана (сейма) Куку-Нора»[6]. Наконец, на сегодняшний день недостаточно подробно исследовано и «Уложение Китайской палаты внешних сношений» («Лифаньюань цзи-ли»), созданное между 1770-ми и 1810-ми годами. маньчжурскими властями специально для регулирования их отношений с монгольскими вассалами и дважды переводившееся на русский язык в первой трети XIX в. Н. Я. Бичуриным (о. Иакинфом) и С. В. Липовцевым, опубликовавшими свои переводы практически одновременно — но по редакциям соответственно 1779 и 1815 гг.[7]

Тем не менее основная тенденция изучения монгольской государственности и права на сегодняшний день состоит в том, что развитие государственных и правовых отношений в Монголии исследуется преимущественно на основе законодательных сводов. Лишь отдельные ученые предпринимают попытки изучения актов текущего законодательства и правоприменительной практики, что позволяет им выявить особенности судебной практики[8], в том числе с учетом влияния цинской правовой и процессуальной традиции[9], а также разрешения конкретных дел[10], правовой политики империи Цин в Северной и Южной Монголии[11]. В отдельных случаях вводятся в оборот также памятники народного творчества, отражающие представления монголов о справедливости, праве и процессе[12].

Подобного рода исследования, как представляется, позволяют сформировать куда более полную и объективную картину истории развития традиционной монгольской государственности и права, чем только на основе официальных правовых сводов. Той же цели может послужить привлечение записок иностранных путешественников, которые в разные временные периоды и с разными намерениями посетили Монголию и зафиксировали применение на практике тех или иных политических и правовых принципов и норм, нередко являясь непосредственными участниками административных и правовых отношений.

Как ни странно, но исследователи по истории традиционного монгольского государства и права до сих пор практически не привлекали этот вид источников, хотя они довольно многочисленны[13]. В самом деле, Монголию в течение веков посетили сотни путешественников — русские, англичане, французы, немцы, скандинавы, американцы, многие из которых оставили записки. А широкий круг целей, с которыми они ездили в Монголию (дипломатия, торговля, разведка, духовные миссии, туризм[14]) вызывал интерес иностранцев к самым разным сторонам жизни. Невнимание специалистов к этим источникам представляется тем более странным, что история путешествий в Монголию нашла широкое освещение в трудах специалистов. Эти путешествия составляют отдельное направление в общей истории географических открытий[15]. Имеются специальные работы, посвященные экспедициям в Монголию и пребыванию в ней русских дипломатов, торговцев, ученых и проч.[16] Также довольно многочисленны публикации, посвященные отдельным путешественникам[17].

В какой-то мере настоящая книга имеет целью заполнить этот пробел и ввести в научный оборот записки иностранных путешественников как источник сведений о традиционной государственности и праве монголов. Хронологические рамки исследования охватывают период с XVII в., когда после нескольких веков перерыва (связанного с падением Монгольской империи) в Монголии вновь стали появляться иностранные путешественники, и до начала XX в., когда завершилась зависимость Монголии от империи Цин.

Книга является логическим продолжением монографии, посвященной анализу сведений о государственности и праве Центральной Азии в записках российских и западных путешественников XVIII — начала XX в.[18] Логическим и, можно сказать, необходимым, поскольку Монголия относится к числу наиболее важных в историческом и политическом отношении стран Центрально-Азиатского региона, и анализ ее государственности и права на основе записок путешественников позволяет существенно расширить представления о политическом и правовом развитии Центральной Азии в целом.

Соответственно, во многом данное исследование строится аналогично предыдущей книге: используется та же совокупность методов исследования (преимущественно, критический анализ текстов, сравнительно-правовой метод и системный подход), предлагается анализ традиционных административных и правовых институтов, в конце содержатся приложения — хронология путешествий и биобиблиографический справочник.

Глава I посвящена общей характеристике личностей путешественников и их записок, в ней анализируется и систематизируется их состав по национальной и профессиональной принадлежности, по целям и задачам поездок в Монголию, характеру их сочинений. Такая информация в сочетании с информацией о конкретных путешественниках, приведенной в прилагаемом биобиблиографическом справочнике, позволяет понять, чьи сведения заслуживают большего внимания, а чьи следует воспринимать более критично, поскольку нельзя забывать о выраженной в путевых записках субъективности восприятия иностранцем чужой (и зачастую чуждой) ему цивилизации и культуры, неизбежности сравнения им увиденного за границей с собственной страной[19]. Причем порой эта субъективность может быть «двойной»: исходя из особенностей личного восприятия и принадлежности к определенной нации, социальной или профессиональной группе и проч.

Главным отличием этой книги является принцип изложения основного материала: если в первой книге оно строилось по территориальному принципу и анализировались государственность и право отдельных стран и регионов Центральной Азии, то теперь предлагается анализ преимущественно по хронологическому принципу — на основе выделения ряда этапов в истории Монголии XVII — начала XX в. Автор считает такой подход оправданным, поскольку каждый из этих этапов характеризуется определенной спецификой развития монгольской государственности и права.

Глава II представляет собой анализ записок путешественников как источника о государственности и праве Северной Монголии (Халхи) XVII в., когда ее правители еще сохраняли независимость и продолжали применять традиционные институты управления и правового регулирования (многие из которых существовали еще со времени империи Чингис-хана). В то же время кризис в системе властных и правовых отношений делал их владения уязвимыми для экспансии могущественных соседей — Московского царства, империи Цин, Джунгарского ханства.

Глава III посвящена сведениям путешественников о государственности и праве Джунгарского ханства — ойратского государства в Западной Монголии, существовавшего в середине XVII — середине XVIII в. Спецификой Джунгарии было то, что в первой половине XVIII в. оно занимало исключительное положение на международной центральноазиатской арене. В то время, когда соседние монгольские ханства переживали серьезный политический кризис и все больше попадали под власть империи Цин, Джунгария не только сохранила независимость, но и сама предпринимала попытки распространения сюзеренитета на соседние владения — причем не только на ханства Халхи, населенные такими же монголами-буддистами, но и на тюркско-мусульманские регионы: Ташкентское владение, Восточный Туркестан, казахские Старший и Средний жузы. Исследователи неслучайно говорят о Джунгарском ханстве как о последней «степной империи», которая сумела объединить под своей властью народы и регионы с разной этнической принадлежностью, языком, религией, хозяйственным укладом и распространить на них единые принципы управления. При этом, во многом опираясь на опыт прежних «степных империй» (в том числе и Монгольской империи), правители Джунгарии в 1710–1740-е годы предпринимали серьезные шаги по модернизации государства и общества, выстраивая дипломатические контакты с соседними государствами, вырабатывая новые принципы власти, управления и правового регулирования, развивая сельское хозяйство, ремесло и даже промышленность. Записки путешественников о политико-правовых реалиях Джунгарии первой половины XVIII в. позволяют представить весьма впечатляющие перспективы дальнейшего развития этого государства, прерванные довольно неожиданным династическим кризисом начала 1750-х годов, которым воспользовалась империя Цин, в конце того же десятилетия разгромившая и упразднившая Джунгарское ханство.

В главе IV дается характеристика записок путешественников о государственности и праве Северной Монголии в XVIII — начале XX в., т. е. в период ее пребывания в зависимости от империи Цин, причем статус монгольских правителей в течение этого периода постоянно менялся — от вассалитета с весьма широкой степенью автономии в XVIII — первой половине XIX в. до фактического подданства в конце XIX — начале XX в. Длительность этого периода, охватывающего более двух столетий, а также тот факт, что именно в это время Монголию посетило наибольшее число российских и западных путешественников, обусловил проведение анализа их записок по отдельным сферам государственных и правовых отношений: органы власти и управления, статус правителей и духовенства, налоговая система, правовое регулирование хозяйственной деятельности, семейные и наследственные правоотношения, преступления и наказания, суд и процесс. Каждая из них рассмотрена подробно и с учетом изменений соответствующих государственных и правовых институтов на различных этапах пребывания Северной Монголии под властью маньчжурских императоров.

Глава V посвящена отраженным в записках путешественников особенностям развития государственности и права Южной Монголии (современная Внутренняя Монголия — автономный район в составе КНР), которая гораздо раньше (в 1630-е годы) признала власть империи Цин и, соответственно, подверглась большей интеграции в имперское политико-правовое и социально-экономическое пространство. Особенности правового статуса этого региона, а также сравнительно малая степень изученности его государственности и права в Цинский период побудили автора в данном случае отойти от хронологического принципа и посвятить ему отдельную главу.

В заключении подводятся общие итоги исследования и оценивается значение проанализированных исторических памятников как источников сведений о традиционной государственности и праве Монголии XVII — начала XX в.

Полагаем, такое сочетание хронологического и географического принципов построения материала книги позволит понять, что Монголия на каждом этапе рассматривалась как некое единое в политическом и правовом отношении пространство. Особенности политико-правового развития различных регионов Монголии проявлялись еще в XVI в., и в дальнейшем стали настолько значительны, что являлись очевидными и для иностранных путешественников даже при том, что большинство из них не были специалистами по изучению государства и права. Так, Южная Монголия (Чахар, Тумэт, Ордос) испытала более значительное влияние тибетского буддизма и раньше попала под власть империи Цин, соответственно, в ней в гораздо большей степени были распространены маньчжурские принципы управления, источники права и принципы регулирования отношений не только в публично-правовой (налоги, система преступлений и наказаний), но и в частноправовой сфере (торговые и иные обязательственные отношения). Северная Монголия (Халха), подчинившаяся Цинской империи позднее, в течение длительного времени сохраняла автономию, а соответственно, и традиционные институты управления, источники права и проч. Джунгарское же ханство в Западной Монголии демонстрировало тенденцию к централизации власти и постепенному расширению своего сюзеренитета на соседние государства, народы и регионы. Таким образом, в результате проведенного исследования начинает формироваться своеобразная «правовая карта» Монголии изучаемого периода, которая может оказаться небесполезной как для дальнейшего изучения традиционной монгольской государственности и права, так и, возможно, при выстраивании отношений в самых разных сферах с монгольскими контрагентами из разных исторических областей Монголии.

Написание имен собственных, географических названий и специальных политических и правовых терминов в книге приводится в соответствии с современной монголоведной традицией, исключения составляет лишь их написание в приводимых цитатах.

При проведении исследования автор неоднократно прибегал к консультациям специалистов-монголоведов, а также имел возможность представить промежуточные исследовательские результаты на специализированных научных мероприятиях в России и за рубежом. Таким образом, книга не появилась бы без их поддержки, и автор считает своим приятным долгом выразить благодарность И. В. Богданову, И. В. Кульганек, Д. А. Носову, Т. А. Пан, А. В. Попову, П. О. Рыкину, Т. Д. Скрынниковой (Санкт-Петербург), П. Н. Дудину (Улан-Удэ), В. В. Кукановой (Элиста), К. З. Ускенбаю (Алматы, Казахстан), Х. Эрдэнчулуу (Киото, Япония), а также Издательскому дому Высшей школы экономики в лице Е. А. Ивановой, Е. А. Бережновой и В. Е. Красавцевой — за постоянное сотрудничество и, как всегда, моей семье: жене Ирине, сыновьям Михаилу и Даниилу за их терпение и моральную поддержку.

Прежде чем непосредственно приступить к анализу сведений иностранных путешественников о государственности и праве традиционной Монголии, необходимо понять, кем же были эти самые путешественники. Сразу же обратим внимание на то, что национальный состав и социальный статус путешественников весьма существенно менялся в разные периоды истории Монголии и во многом зависел от ее политического положения, равно как и от тех задач, которые преследовали сами иностранцы, прибывавшие в эту страну.

XVII в. стал временем установления и развития отношений Московского царства и монгольских ханств[20]. В течение 1610–1680-х годов значительное число русских дипломатов посетили государства Восточной Монголии (улусы Тушету-хана, Сэчен-хана), а также ойратские владения в Западной Монголии, в том числе Джунгарское ханство[21]. Результаты этих поездок нашли отражение в десятках статейных списков посольств, расспросных речах участников дипломатических миссий и ряде других документов, составленных на основе полученных дипломатами данных[22]. Кроме того, сведения о Монголии рассматриваемого периода оставили также московские дипломаты, отправленные в Китай с целью установить отношения сначала с династией Мин (И. Петлин), затем — с маньчжурской династией Цин (Ф. И. Байков), путь которых тоже пролегал через монгольские ханства.

Сразу следует обратить внимание на то, что русские дипломаты, побывавшие в Монголии на начальном этапе взаимодействия Московского царства с местными правителями, обладали не слишком высоким статусом и достаточной подготовкой. Соответственно, сведения о государственности и праве монгольских ханств, которые они посещали (или через которые проезжали в Китай), носят достаточно лапидарный характер. Большинство московских дипломатов, посетивших Монголию в этот период, принадлежали к сословию провинциальных служилых людей — детей боярских, дворян, казачьих атаманов и т. д., родом из Красноярска, Тары, Тобольска, Томска и проч. Зачастую они выполняли разовые дипломатические поручения, выступая больше в качестве гонцов или курьеров, передававших послания центральных или региональных русских властей монгольским правителям, а не обсуждали серьезные международные политические и правовые вопросы. Лишь некоторые из них представляли собой исключение, будучи более образованными людьми, имевшими значительный опыт государственной службы, — например, Д. Д. Аршинский, Я. О. Тухачевский или Ф. И. Байков. Естественно, таким служащим поручались более ответственные дипломатические задания, что находило отражение и в их записках.

Впрочем, справедливости ради нельзя не сказать, что перед «региональными» русскими дипломатами, совершавшими путешествия в Монголию, и не ставились серьезные стратегические задачи и, следовательно, направлявшие их власти сами не нуждались в знаниях о монгольских государственных и правовых реалиях. Исследователи уже обращали внимание на то, что сибирские администраторы (от которых чаще всего и ездили посланцы к монгольским правителям в XVII в.) не следовали какой-то единой государственной политике, а старались оперативно решать возникающие перед ними текущие проблемы[23]. Поэтому вести серьезную исследовательскую деятельность в отношении соседних народов и государств у них не было ни возможности, ни необходимости. Большинство информации политического или правового характера в записках московских дипломатов XVII в. связано с их личными наблюдениям, действиями, отношением к ним со стороны самих монгольских правителей, чиновников, населения. Наиболее характерным примером являются сведения о налогах и повинностях: о них русские путешественники XVII в. упоминают, как правило, в связи с качеством дорог, по которым они сами передвигались; наличием или отсутствием разбойников на этих дорогах (и отношении к их преступным действиям в адрес русских дипломатов со стороны властей); предоставлением или непредоставлением им провианта, лошадей и проч.[24]

Тем не менее мы не вправе игнорировать сведения российских путешественников XVII в. — даже такие краткие и, в общем-то, субъективные. Их систематизация позволяет сформировать определенное представление о политико-правовом развитии монгольских ханств, их внутреннем и международно-правовом состоянии. Тот факт, что сведения путешественников неоднократно дублируются в сообщениях разных авторов, подтверждает их объективность и свидетельствует о непосредственном знакомстве сибирских служилых людей с монгольскими властными и правовыми реалиями рассматриваемого периода.

Первые попытки путешественников описать политико-правовые реалии Монголии без прямой привязки к собственным интересам были предприняты, как ни странно, московскими дипломатами, направлявшимися с поручениями в империю Цин в последней четверти XVII в., когда Южная Монголия уже вошла в состав этого государства, а Северная — сначала de facto, а в 1690-х годах и de jure — стала вассалом маньчжурских императоров. Именно в процессе переговоров с представителями империи Цин они получали информацию о текущем статусе монголов как вассалов императора, их обязанностях перед сюзереном, пределах полномочий внутри собственных владений и в отношениях с иностранными государствами. Правовые аспекты отношений среди самих монголов этих дипломатов, что вполне понятно, также не интересовали.

Обратим внимание, что среди руководителей и сотрудников таких посольств были не только русские (Ф. Байков, Ф. А. Головин), но и иностранцы на русской службе — молдаванин Н. Г. Спафарий, голландец Э. Идес и немец А. Бранд, выходец из Средней Азии С. Аблин и др., в связи с чем возникает вопрос, в какой степени эти последние могут быть охарактеризованы как русские путешественники. Полагаем, что факт их пребывания на русской службе в период посещения Монголии позволяет считать их таковыми[25].

В XVIII в. ситуация в русско-монгольских отношениях существенно меняется — как в отношении состава путешественников, так и целей и задач, которые перед ними ставились. Это непосредственно отразилось и на содержании их сообщений о монгольской государственности и праве.

Продолжались контакты Московского царства (с 1721 г. Российской империи) с Цинской империей, которая в это время старалась закрепить свой контроль над южными и северными монголами и одновременно урегулировать статус границ с Россией[26]. Соответственно, непосредственные дипломатические связи России с монгольскими правителями прервались: дипломаты взаимодействовали с ними лишь как с представителями цинской администрации, когда проезжали через территорию Монголии. В то же время, в связи с расширением восточных владений Российской империи (укрепление позиций в Сибири и на Алтае, принятие в подданство казахских жузов), российские власти стали активно налаживать контакты с Джунгарским ханством, которое противостояло экспансии империи Цин в Монголии[27]. При этом нельзя не отметить, что несмотря на то, что ойратские правители претендовали на некоторые территории, юридически находившиеся под властью России, в течение первой половины XVIII в. они старались поддерживать с ней дружеские отношения[28].

И Цин, и Джунгария были заинтересованы в поддержке России в своем конфликте (или по меньшей мере невмешательстве), что стимулировало активизацию их дипломатических отношений с российскими властями разных уровней. Русские дипломаты в таких условиях уже занимались не только передачей посланий от направивших их монархов или региональных администраторов, но и собирали сведения о ситуации в тех землях, куда направлялись, и через которые проезжали. Выбор в качестве дипломатов хорошо образованных людей[29] объясняет, почему даже в отчетах не только полномочных послов, но и простых курьеров (В. Ф. Братищев, сержанты Д. Ильин, Подзоров, Е. Филимонов и др.), присутствуют весьма ценные наблюдения о политической ситуации в Джунгарском ханстве, Северной и Южной Монголии, отдельных аспектах правовой политики ойратских правителей в Джунгарии и Восточном Туркестане, а маньчжурских — в Северной и Южной Монголии. Наряду с дипломатами, занимавшимися сбором сведений о посещенных государствах неформально, в монгольские земли направлялись и разведчики «под прикрытием»: занимавшиеся торговлей — И. К. Резвых, А. Верхотуров, С. Колмогоров, А. Плотников, пограничные чиновники А. Незнаев, Е. Я. Пестерев и др.

В то же время XVIII в. стал временем начала научного изучения восточных владений Российской империи и соседних государств. Соответственно, одной группой путешественников в Монголию становятся профессиональные исследователи — ученые, большей частью приглашенные Петербургской Академией наук из Европы[30]. Учитывая, что они состояли в течение долгих лет на российской службе (многие даже умерли в России) и совершали свои поездки в монгольские земли по поручению и при финансировании Академии наук, полагаем, есть все основания их также отнести к русским путешественникам[31]. Весьма любопытно, что некоторые из тех академиков, кто побывал непосредственно на территории Монголии и впоследствии признанные в качестве монголоведов (как, например, Д. Г. Мессершмидт[32] или И. Иериг[33]) в своих записках практически ничего не упомянули о политико-правовых реалиях монголов, между тем в материалах тех из них, кто добрался только до русско-монгольской границы, в частности, посетив пограничный город Кяхту[34] (П. С. Паллас, И. Г. Георги), содержатся сведения, касающиеся и этой сферы отношений.

В первой половине XIX в. в рамках дальнейшего развития российско-цинских отношений в Китай стали направляться многочисленные дипломатические миссии, в состав которых входили не только дипломаты, но также деятели науки и искусства. Имея в своем распоряжении наработки предшественников — вышеупомянутых академиков, — участники таких экспедиций могли себе позволить обращать внимание уже на некоторые малоисследованные аспекты отношений монголов, включая правовое положение различных слоев общества (в том числе многочисленного и авторитетного буддийского духовенства), торговые и семейные отношения, сферу преступлений и наказаний и проч. Правда, большинство известных художников (а во второй половине века — и фотографов), даже оставивших записки о своем путешествии по Монголии, не уделили внимания политико-правовым аспектам, в лучшем случае описав некоторые детали бытовой жизни монголов[35]. Едва ли не единственное исключение среди них составляет врач и художник П. Я. Пясецкий, который по итогам экспедиции описал даже особенности частноправовых отношений между монголами и китайцами.

С первой половины XIX в. (вероятно, в связи с появлением в Сибири ссыльных декабристов) среди исследователей Монголии начинает формироваться своеобразное «либерально-демократическое направление», представители которого в большей степени сосредоточивались на изучении социально-экономического положения населения этой страны и, естественно, довольно сурово критиковали существующие отношения[36]. Позднее их преемники (в частности, авторы «Кяхтинского листка» Г. Н. Потанин, Н. М. Ядринцев и др.) в своих записках о Монголии осуждали также и действия российских представителей дипломатических и торговых кругов в отношении простых монголов.

Уже с начала XIX в. значительный вклад в монголоведение стали вносить представители, казалось бы, крайне далекой от подобного рода исследований сферы — участники духовных миссий, с середины XVIII в. регулярно работавших в Пекине и на территории империи Цин в целом. А примерно столетием позже российское духовное ведомство стало рассматривать и возможность постоянного миссионерского присутствия также непосредственно на территории Монголии[37]. Наряду с выдающимися трудами Н. Я. Бичурина (о. Иакинфа) и П. И. Кафарова (о. Палладия) интересные наблюдения касательно государственности и права Монголии оставили, в частности, священники И. Никольский и Я. П. Дуброва. Помимо вопросов политического устройства, системы налогов и сборов их по понятным причинам интересовали такие вопросы, как статус буддийского духовенства, семейные отношения и т. п. Также стоит отметить, что авторы интереснейших записок о путешествиях по Монголии (также включающих сведения политико-правового характера) А. В. Игумнов, Е. Ф. Тимковский, М. В. Ладыженский, Е. П. Ковалевский, В. П. Васильев получили возможность побывать в Монголии именно в качестве сопровождающих православных духовных миссий в Пекин[38].

Вторая половина XIX — начало XX в. стали эпохой массового посещения Монголии русскими военными исследователями и предпринимателями. Их экспедиции явились результатом существенного изменения политической ситуации в монгольских владениях, которые, с одной стороны, в результате кризиса власти и управления в империи Цин приобрели большую самостоятельность во внешнеполитической сфере (в том числе и в экономической); с другой стороны, российские власти также стали рассматривать возможности установления контроля над Монголией — вплоть до ее военного завоевания[39]. Наряду с ними продолжали бывать в Монголии (специально и по пути в Китай) дипломаты и ученые[40].

В ряде случаев весьма затруднительно провести четкую границу между экспедициями научного, военного и торгового значения. Во-первых, практически все они включали представителей военного ведомства, которые придавались и ученым, и торговцам как для охраны, так и для получения данных, интересующих военное ведомство Российской империи. Так, например, в состав научной экспедиции Г. Н. Потанина 1879–1880 гг. входила группа военных топографов во главе с капитаном П. Д. Орловым, а торговую экспедицию в Монголию 1910 г. возглавлял полковник В. Л. Попов. Во-вторых, ряд экспедиций, получивших важные научные результаты в области географии, геологии, биологии и проч., направлялся не только Императорским Русским географическим общест-вом[41], но и Главным штабом — среди руководителей таких экспедиций были выдающиеся военные исследователи-монголоведы Н. П. Пржевальский, М. В. Певцов, П. К. Козлов и др.[42] При этом не только они, но и «военные востоковеды», гораздо менее известные широкой публике, в рамках своих командировок уделяли значительное внимание помимо исключительно военных аспектов (топографии, коммуникации и проч.), и более широкому кругу вопросов, связанных с политической ситуацией в Монголии, отношениями среди ее населения и т. д. В ряде случаев формальное поручение, данное военному специалисту, не всегда подразумевало исключительно его исполнение, что также находило отражение в записках. Например, П. Ф. Унтербергер, направленный в 1872 г. в Ургу для постройки госпиталя при российском консульстве, фактически провел исследование о возможностях возведения укреплений, инфраструктуры для размещения войск и затратах на их строительство. Соответственно, в их записках также содержатся весьма ценные личные наблюдения и сведения, полученные от информаторов, о состоянии власти и управления и правовом регулировании различных сфер правоотношений в стране в условиях существенного ослабления цинского сюзеренитета[43].

Среди представителей предпринимательских кругов, активно посещавших Монголию на рубеже XIX–XX вв., также было немало тех, кто не ограничивался исследованием исключительно перспектив сбыта русских товаров монголам и приобретения местной продукции для торговли в России. Вполне объяснимо, что торговцев и промышленников интересовали, в частности, такие вопросы правового характера, как система налогов, сборов и повинностей, регулирование торговой деятельности, привлечение к ответственности за неисполнение договоров. Тем не менее, как и военные исследователи, многие из русских торговцев в Монголии не ограничивались сбором узко профессиональной информации и уделяли внимание также более широкому кругу вопросов политико-правового характера. Более того, среди предпринимателей было немало лиц, сотрудничавших с российскими научными обществами — можно назвать, например, М. Д. Бутина и А. И. Воробьева, активно взаимодействовавших с Восточно-Сибирским отделом Императорского Русского географического общества[44]. А еще один выходец из торговых кругов, А. В. Бурдуков, поначалу лишь взаимодействовавший с научным сообществом, со временем сам стал признанным ученым-монголоведом.

Возможно, в качестве особой категории путешественников следует выделить представителей самих же монгольских народов, побывавших в Монголии в рассматриваемый период[45]. Наиболее известны среди них ученые-монголоведы А. Доржиев, П. А. Бадмаев, Г. Ц. Цыбиков, Ц. Ж. Жамцарано, Б. Барадийн[46], а также первый фотограф, побывавший в Тибете, О. Норзунов, чьи записки содержат весьма глубокие наблюдения о разных сторонах жизни монголов[47], которые они могли описать как бы «изнутри», с точки зрения самих монголов — кочевников и буддистов. Гораздо меньше известна роль в организации и осуществлении путешествий других представителей бурятского народа — офицеров, переводчиков и казаков-охранников[48]: они никаких записок не оставили и на предмет информации по возвращении, как правило, не опрашивались. Тем не менее во многом именно благодаря им авторы записок из числа дипломатов, ученых, торговцев, разведчиков имели возможность передвигаться по Монголии, избегать опасностей, а главное — вступать в контакты с местным населением и получать от него информацию, в том числе политического и правового характера.

Вполне можно согласиться с мнением, что путешественники по Центральной Азии в XVIII и особенно в XIX в. являлись своего рода «прокладчиками путей» для последующих завоевателей посещенных ими территорий[49]. Причем если поначалу такое завоевание воспринималось в буквальном, т. е. в военном смысле, то на рубеже XIX–XX вв. милитаристские планы сменяются экономическими. Соответственно, в этот период в Монголии появляется все больше и больше предпринимателей — торговцев и промышленников. При этом в некоторых случаях пребывающие в стране иностранцы даже меняли свое социальное положение — например, приезжая изначально как миссионеры, они превращались в бизнесменов (наиболее яркий пример такой трансформации — швед Ф. А. Ларсон). Таким образом, интерес к монгольской государственности и праву уже объясняется не столько дипломатическими, сколько чисто прагматическими целями: путешественников интересовало, насколько местные власти и законы могли поспособствовать (или воспрепятствовать) развитию их предприятий в Монголии.

Однако вряд ли следует абсолютизировать эту тенденцию применительно к Российской империи начала XX в.: в ее правительственных кругах были весьма сильны экспансионистские тенденции в отношении Монголии (равно как и Маньчжурии). Имея установку на установление российского влияния в регионе и исходя из «несправедливости» существующих российско-китайских границ, путешественники (большей частью военные разведчики) обращались к вопросам государственности и права опять же с вполне определенной целью — насколько местные власти и местные правоотношения позволяли распространить российский контроль над регионом, изменить границы и проч.[50]

Безусловно, непосредственное изучение основ государственности и особенно права монголов не входило в задачу путешественников[51]. Однако представители всех вышеописанных категорий и групп путешественников, кто — в силу профессиональных интересов, кто — из личной любознательности, в той или иной степени обращали внимание на особенности государственного и правового развития Монголии: и независимых ханств, и вассальных государств в составе империи Цин. Соответственно, их сведения являются весьма ценным дополнением к известным нам источникам монгольского традиционного права и актам правоприменительной практики, о которых мы упомянули в начале главы.

Отдельно охарактеризуем западных путешественников, посетивших Монголию в рассматриваемый период и зафиксировавших информацию о ее государственном и правовом развитии на разных этапах истории Монголии в рамках рассматриваемого периода.

Сразу стоит отметить, что выходцы из европейских государств (и тем более из США) стали активно интересоваться Монголией намного позднее, чем российские путешественники[52]. Англичанин Ч. У. Кемпбелл, посетивший страну в 1902 г., привел весьма четкую, как представляется, причину отсутствия интереса к этому региону среди его соотечественников: «Монголия не привлекает значительного внимания англичан. И я этому не удивляюсь. Она мало или совсем непривлекательна для туристов. Нет живописных пейзажей или возможностей для спорта. Монгольская жизнь проста и не так уж хороша, и единственные предметы интереса — археологические находки, непривлекательные по форме и трудно достижимые»[53]. И если такое отношение к ней у европейцев было в начале XX в., не приходится удивляться, что в более ранние периоды Монголия привлекала еще меньше внимания с их стороны.

Вероятно, жителям Европы пришлось пережить «культурный шок» в результате распада в середине XIV в. Монгольской империи, благодаря которой были налажены постоянные связи между Европой и Азией, включая собственно Монголию и Китай. Изначально, во время нашествия на Европу в 1230–1240-е годы, монголов восприняли как «выходцев из ада», но со временем европейцы не только регулярно приезжали в страны Восточной Азии, но и жили при дворе монгольских властителей, достигая высоких государственных постов. Распад, а затем и крушение империи Юань в 1350–1360-е годы прервал эту практику на целых несколько столетий. На смену реальным знаниям о могущественной восточной империи, полученным от посетивших ее путешественников, приходят основанные на слухах и мифах представления о некоей «Великой Тартарии», которые мало чем отличаются от вышеупомянутых представлений о «выходцах из ада». Изменяется эта ситуация лишь к концу XVII в.[54], когда Монголия становится вассалом империи Цин, и туда начинают время от времени приезжать европейцы, посещавшие к этому времени Китай[55].

Первыми европейскими путешественниками, оказавшимися в Монголии, стали представители ордена иезуитов — Т. Перейра и Ф. Жербийон, выступившие переводчиками и «консультантами» в русско-китайских переговорах, завершившихся подписанием Нерчинского договора 1689 г. Именно они первыми из европейцев охарактеризовали вассалитет монголов в отношении императора Цин[56].

В XVIII в. мы практически не находим европейцев, записки которых представляли бы интерес как источник сведений о государственности и праве Монголии. Как нами уже отмечалось, большинство иностранцев в этот период побывали в Монголии в составе российских посольств или научных экспедиций и, соответственно, находились на российской службе. Вместе с тем следует, конечно, принимать во внимание особенности восприятия ими монгольских реалий, в ряде случаев существенно отличавшихся от оценок тех же реалий их коллегами русского происхождения. В следующих главах будут выявлены подобные отличия.

В силу различных причин ряд иностранцев (как и русских) оказывались в монгольских землях и даже проводили там немало времени, однако так и не оставили собственных записок — о них и их наблюдениях известно в лучшем случае по отчетам представителей имперских структур, с которыми они взаимодействовали по возвращении. Естественно, ни о какой полноте сведений (тем более касающихся государственности и права монголов) говорить в таких случаях не приходится. Наиболее ярким примером тому является известный швед Йохан Густав Ренат, оказавшийся в плену сначала в России, а затем (будучи отправлен в Тобольск) у ойратов, и пробывший у них 17 лет (1716–1733). Став приближенным джунгарских правителей, которым он организовал производство оружия (в том числе артиллерии), достиг высокого положения в ханстве, скопил богатства, после чего вернулся в Россию с посольством Л. Д. Угримова. Ни в России, ни в Швеции, куда он вернулся в 1734 г., он не оставил никаких воспоминаний о своем пребывании в Джунгарском ханстве и остался в истории географических открытий только как автор первой подробной карты Джунгарии и Восточного Туркестана[57]. Лишь его жена Бригитта, с которой он встретился в плену (официально они обвенчались в Москве), коротко рассказала супруге английского посла в России Д. У. Рондо о своих злоключениях (преимущественно о сексуальных домогательствах ойратских воинов, захвативших ее в плен) и статусе своего мужа в Джунгарском ханстве, о чем та отписала в Англию в одном из своих писем[58]. Никаких других сведений о пребывании в Джунгарии супруги не оставили.

Аналогична ситуация с путешествиями европейцев в Монголию и в XIX в.: как правило, это участники российских посольств в Китай, причем даже не всегда попадавшие непосредственно на территорию Монголии. Например, впоследствии всемирно признанный востоковед Г. Ю. Клапрот, включенный в состав посольства графа Ю. А. Головкина, по его приказу остался в российских владениях для исследований, получив возможность побывать лишь в Кяхте — пограничном городе, в котором активно взаимодействовали русские, китайские и монгольские пограничные чиновники и торговцы. Даже посещение этого города позволило ему составить весьма яркий очерк, в котором в том числе нашли отражения и некоторые особенности административного устройства монголов, взаимоотношения монголов и китайцев и т. д.[59] Остается только предполагать, какие ценные наблюдения он мог бы отразить в своих записках и последующих научных трудах, если бы вместе с посольством добрался хотя бы до Урги (на посещении которой дипломатическая миссия графа Головкина, как известно, и завершилась)[60].

В 1830–1860-е годы в Монголии появляются уже первые европейцы, которые действуют самостоятельно, а не выполняют поручения российских или цинских властей. В первую очередь это были, конечно же, миссионеры, чья деятельность с переменным успехом продолжалась и в последующие десятилетия вплоть до начала XX в. Среди них были представители разных национальностей — французы (Э. Р. Гюк, Ж. Габе, А. Давид), англичане (Д. Шипшэнкс, Дж. Гилмор, Д. Хедли), шведы (Ф. А. Ларсон), американцы (Д. Х. Робертс) и др. Всех авторов записок, относящихся к христианскому духовенству, объединяет одно: они не были твердолобыми фанатиками, рьяно стремившимися насадить христианство и отметавшими все чуждые им явления жизни обращаемых «язычников». Напротив, большинство из них старались увидеть и понять основы жизни монгольского общества, государственности, права и религии — ведь эта информация могла им помочь в достижении поставленных целей. Именно поэтому наряду с описанием чисто религиозных реалий монголов в записках миссионеров также есть сведения об отношениях монгольских правителей с маньчжурскими властями, их внутренней политике, системе налогов и сборов, торговых отношениях, состоянии военного дела и системы коммуникаций, вопросах семейного и даже уголовного права, суда и системы наказаний. Безусловно, будучи миссионерами, эти авторы не могли говорить о монгольской религии и положении буддийского духовенства без осуждения. А являясь европейцами, они также весьма негативно оценивали «дикость и жестокость», присутствующие в ряде сфер отношений монголов. Но, оставляя в стороне их субъективные оценки, нельзя игнорировать их практические наблюдения в политико-правовой сфере, тем более что многие из их сведений совпадают с информацией других путешественников (как российских, так и западных), в том числе и не относившихся к духовному сословию.

Изменение политической ситуации в империи Цин во второй половине XIX в., приведшее к расширению автономии Северной Монголии (Халхи), как уже отмечалось, стало причиной появления в монгольских владениях большого числа российских военных исследователей и предпринимателей. От них не отставали и их западные коллеги, которые хотя в гораздо меньшем количестве, но с теми же целями приезжали в Монголию и фиксировали свои наблюдения в дневниках или последующих публикациях.

Целью военных исследователей, равно как и дипломатов из Великобритании, было не столько выяснение возможностей укрепить в Монголии собственные позиции, сколько подорвать позиции и, соответственно, влияние в этом регионе России. Именно с такими целями оказывались в монгольских землях британский консул в Китае Ч. У. Кемпбелл, офицер Н. Элиас, осуществлявший якобы научную экспедицию, Г. Дж. К. Суэйн, вообще явившийся в Монголию под предлогом охотничьего тура, и П. Т. Эвертон якобы намеревавшийся заняться там «спортом». Тем не менее для достижения этой цели они собирали информацию о самых разных сторонах жизни монголов, включая и интересующие нас сведения о государственности и праве.

Представители европейских и американских предпринимательских кругов, начавшие приезжать в Монголию с 1860-х годов, в большей степени, как и их российские конкуренты, сосредоточивались на изучении возможностей экономической деятельности в Монголии. Однако они точно так же обращали при этом внимание на наличие или отсутствие административных барьеров к ведению торговли или развитию промышленности, систему налогов и сборов, поддержание путей сообщения, состояние преступности среди монголов и проч. В этом отношении их информация, несомненно, представляет большой интерес на предмет сравнения со сведениями представителей российских предпринимательских кругов.

Среди западных путешественников, побывавших в Монголии во второй половине XIX — начале XX в., можно выделить весьма специфическую группу в сравнении с их российскими современниками. Речь идет о туристических поездках в монгольские земли. В самом деле, среди отечественных путешественников, побывавших в Монголии с подобной целью (и оставивших записки), можно назвать, пожалуй, не более двух-трех человек: князь К. А. Вяземский, Е. П. Демидов (князь Сан-Донато) и А. П. Беннигсен.

Европейцев же, отправлявшихся в Монголию для собственного удовольствия и удовлетворения своего любопытства или жажды опасностей и при этом не поленившихся описать свои впечатления, оказывается гораздо больше. Помимо вышеупомянутых британских офицеров Суэйна и Эвертона, а также консула Кемпбелла, которые под видом туристов осуществляли разведывательную деятельность, среди таковых можно назвать англичан А. Мичи и У. Д. Гарнетта, французов В. Меньяна и Р. де Баца, шотландку К. Ф. де Бурбулон (супругу французского посла в Китае), американку Э. Кендалл. Записки этой категории путешественников, конечно же, отличает акцентирование внимания на экзотике и опасностях путешествия (истинных или мнимых). При этом, наряду со сведениями, присутствующими и у других авторов, в них могут встретиться весьма любопытные детали, дополняющие наши представления об особенностях государственного и правового развития Монголии на том или ином этапе ее истории в рамках исследуемого периода.

В отличие от российских путешественников, среди их западных коллег было весьма немного тех, кто посещал Монголию именно с научными экспедициями. Пожалуй, формально таковым являлся только швед С. Гедин, и то побывавший в Монголии в этот период весьма кратко, по пути из Восточного Туркестана[61]. Тем не менее ряд лиц, формально относившихся к другим профессиям и занятиям, впоследствии зарекомендовали себя именно как монголоведы, оставившие значительный след в изучении географии, истории, филологии, флоры, фауны, религии и т. д. Это относится, в частности, к вышеупомянутым французским миссионерам Гюку[62], Габе и Давиду, а также к американскому дипломату У. В. Рокхиллу.

Итак, мы могли убедиться, что круг путешественников, побывавших в Монголии в XVII — начале XX в. был весьма широк и разнообразен по национальной и социальной принадлежности, сфере занятий и целям поездок. Безусловно, интересующие нас сведения о государственности и праве монголов, содержащиеся в их записках и сообщениях, далеко не равноценны: у одних встречаются лишь краткие упоминания о каком-то конкретном правовом аспекте монгольской жизни, другие достаточно подробно описывают различные сферы властных и правовых отношений. Тем не менее мы не вправе игнорировать даже самые краткие и лапидарные сведения, поскольку в сочетании с другой информацией они также представляют интерес для исследователя политических и правовых реалий Монголии рассматриваемого периода[63].

Как уже отмечалось, именно в XVII в. началось установление и развитие связей Московского царства с монгольскими народами и государствами. Первые контакты в самом начале столетия имели место между русскими дипломатами и калмыками — частью ойратского народа, переселившейся в российские владения. Однако уже в середине 1610-х годов начинается обмен посольствами с правителями Северной Монголии (Халхи). Московские дипломаты в своих «статейных списках» (отчетах) и «сказках» (устных рассказах) по итогам поездок к монголам освещали различные стороны их жизни и деятельности.

До сих пор эти сведения использовались преимущественно как источник по политической истории Монголии и русско-монгольских отношений[64]. Предпринимались также попытки привлекать их как материалы по истории монгольского быта, экономики, этнографии[65] и, конечно же, исторической географии (истории географических открытий и проч.)[66]. В данной главе предпринимаются попытки извлечь из записок русских дипломатов XVII в. сведения о государственности и праве Северо-Восточной Монголии (Халхи).

Безусловно, право монголов рассматриваемого периода достаточно хорошо известно исследователям, ведь именно в конце XVI — первой половине XVII в. появляется целый ряд кодификаций, содержащих нормы, регулировавшие самые разные сферы правоотношений в монгольском обществе: «Уложение Алтан-хана» (ок. 1577 г.), «Восемнадцать степных законов» (рубеж XVI–XVII вв.), «Их Цааз» (1640 г.), «Свод законов съезда Кукунора» (1685 г.). Вряд ли можно ожидать от записок русских дипломатов существенного дополнения к содержанию этих правовых памятников — тем более что перед ними ставились вполне конкретные задачи, реализацию которых они старались максимально подробно отразить в своих отчетах: приведение монгольских правителей к шерти, т. е. признанию ими сюзеренитета московских монархов; обеспечение безопасности восточных границ Московского царства; возвращение перебежчиков из числа кочевых подданных Москвы и т. п. Поэтому какие-либо дополнительные (помимо содержания переговоров) сведения в их записках — скорее исключение.

Тем не менее даже немногочисленные упоминания о правовых реалиях монголов, которые присутствуют в отчетах дипломатов XVII в., представляют значительный интерес и ценность для исследователей. Во-первых, они отражают не столько содержание официальных правовых актов, сколько действующие правоотношения, т. е. действие правовых сводов на практике. И во-вторых, в них присутствует информация о таких аспектах обычного монгольского права, которые не были зафиксированы в упомянутых правовых кодификациях.

В рамках данной главы анализируются статейные списки, расспросные речи и «доезды» российских дипломатов, побывавших в различных монгольских государства и улусах с 1616 по 1695 гг. Большинство этих исторических памятников уже многократно изучалось исследователями — в особенности после публикации четырех томов документов по истории русско-монгольских отношений в 1959–2000 гг. В большинстве своем это отчеты о дипломатических миссиях, совершенных представителями сибирской администрации. Кроме того, были привлечены и отчеты о некоторых русских дипломатических миссиях в Китай — ведь их участники также значительную часть пути проделывали по территории Монголии, вступали в контакты с монгольскими правителями. Дополняют их и весьма немногочисленные свидетельства западных путешественников второй половины XVII в., побывших в Монголии. Таким образом, в нашем распоряжении имеется достаточно большой корпус документов, содержащих сведения о разных сторонах монгольской правовой жизни XVII в.

Власть и управление в Монголии XVII в. Представляется целесообразным начать анализ со сведений о правовом статусе монгольских правителей, особенностях их взаимоотношений с собственными подданными и соседними государями — ведь это во многом влияло на само состояние правоотношений во владениях тех или иных монгольских правителей[67]. Сообщения дипломатов дают возможность вполне четко проследить эволюцию правового положения монгольских владетелей — сначала как независимых правителей в своих владениях, затем как вассалов империи Цин (сначала номинальных, а затем и фактических).

С самого начала развития русско-монгольских отношений правители Северной Монголии, как следует из записок русских дипломатов, всячески старались подчеркнуть свою независимость, заявляя, что никому не подчиняются и не платят дани[68]. Особенно ярко эту позицию выражали те монгольские ханы и тайджи, которым предлагалось «шертовать» московскому царю, поскольку видели в этом признание некоего «холопства» по отношению к русскому монарху, которому готовы были «служить» и, соответственно, получать за это от него «жалованье», т. е. дары, но никак не считаться его данниками[69].

Между тем монгольские правители фактически либо выдавали желаемое за действительное, либо лукавили в переговорах с русскими дипломатами: уже вскоре после вхождения южномонгольского Чахарского ханства в состав Цин, в 1630-е годы, халхасские правители начали посылать дань цинским властям и вести переговоры о вассалитете, а с 1655 г. даже стали отправлять своих заложников-аманатов в Пекин, что уже прямо свидетельствовало об их подчинении Китаю[70]. В последней трети XVII в. вассалитет северомонгольских правителей от империи Цин стал уже свершившимся и очевидным фактом: сын боярский И. М. Милованов, проезжавший в Китай через северомонгольские земли в 1670 г., сообщает, что уже в это время «мугальской царь Чечен-кан [т. е. Сэчен-хан Бабо (1652–1685). — Р. П.] дань дает богдойскому ж царю»[71].

А в 1680–1690-е годы вассалитет северомонгольских князей от маньчжурского императора приобретает и официальный характер, что, в частности, нашло отражение в создании в империи Цин специальных властных структур для контроля над Северной Монголией. Николай Спафарий, а затем Эбергард Идес и Адам Бранд, участники московской дипломатической миссии в Китай в 1692–1694 гг., упоминают о «монгольском приказе» в Пекине[72] — по-видимому, предтече будущей «Палаты внешних сношений» (Лифаньюань), который появился как раз для организации управления монгольскими землями в новых условиях.

При этом следует отметить, что, получая дань со своих монгольских вассалов и задействуя их в военных кампаниях, сами китайцы им никак не помогали, если те подвергались внешним нападениям. Так, по сообщению португальского миссионера Томаса Перейры, участника цинской миссии в период подписания Нерчинского договора 1689 г., когда джунгары напали на монголов и разгромили их, китайцы не пришли им на помощь. А его спутник и коллега француз Франсуа Жербийон замечает, что единственная их помощь заключалась в том, что одному из монгольских князей, пострадавших от набегов джунгар, было позволено перекочевать в китайские владения и остаться там[73].

В некоторых случаях информацию русских дипломатов следует воспринимать критически, с поправкой на то, что в XVII в. отношения Московского царства с Монголией и Китаем еще лишь начали устанавливаться и развиваться, и многие особенности политического, правового и даже этнического характера для дипломатов были не вполне ясны. Так, в сообщении вышеупомянутого Э. Идеса, члена русской посольской миссии в Китай в 1693–1695 гг., встречается упоминание о посещении посольством города Тунчжоу, губернатор которого «принадлежал, как мне сказал сановник, к высшей аристократии и был монгол, или восточный татарин, по рождению и оказался очень воспитанным и красивым человеком»[74]. Казалось бы, это позволяет сделать вывод о начале процесса интеграции монгольской знати в правящую элиту империи Цин (что действительно имело место впоследствии), однако ниже дипломат пишет, что сам китайский император (богдыхан) — «монгол, или восточный татарин»[75], относя, таким образом, маньчжуров к монгольским народам. Следовательно, и в вышеприведенном сообщении о губернаторе Тунчжоу речь идет, несомненно, о маньчжурском администраторе. Тем более что и другие авторы XVII в. ничего не сообщают о том, что представители монгольской правящей элиты занимали административные должности в империи Цин.

Что же касается власти монгольских правителей в собственных владениях (в управление которыми маньчжурские сюзерены довольно долго не вмешивались), то русские дипломаты приводят свидетельства того, что она нередко была весьма ограниченной. Например, Василий Старков в статейном списке по итогам посольства 1638–1639 гг. к хотогойтскому Алтын-хану Омбо-Эрдэни (1627–1657) сообщает, что после отъезда из ханской ставки на посольство напали монголы и ограбили его. Когда же посол спросил сопровождающего их ханского сановника, как хан позволил такое, тот отвечал, что это были люди не хана, а его зятя Тайчин-«табуна», за которых Алтын-хан ответственности не несет[76]. Впрочем, зависимость ханов от знати русские послы порой умудрялись использовать и в собственных интересах. Так, сын боярский Яков Остафьевич Тухачевский, глава посольства к Алтын-хану в 1635 г., убедившись, что хан не намерен «шертовать» московскому царю, объявил его приближенным «табунам», (т. е. табунангам, ханским и княжеским зятьям), что правитель хочет заставить именно их принести присягу Москве и, соответственно, исполнять обязанности, платить дань и проч. В результате монгольские аристократы убедили хана дать шерть русскому послу[77].

Правовое положение буддийского духовенства. Большое значение в политической жизни монгольских ханств стали приобретать высокопоставленные представители буддийского духовенства, несмотря на то что буддизм в качестве официальной государственной религии был принят в монгольских ханствах сравнительно недавно. Так, Иван Петлин, совершивший дипломатическую поездку в Китай через Монголию в 1618–1619 гг., сообщал, что «кутуфта [Джебзун-дамба-хутукта, Ундур-гэгэн, Богдо-гэгэн I (1639–1724)] — Р. П.] — то по нашему патриарх»[78]. Н. Спафарий также пишет, что «кутухту ламу» «слушают вельми мунгальские все тайши»[79]. В статейном списке посольства боярина Федора Алексеевича Головина в Китай в 1689 г. упоминается, что Богдо-гэгэна почитали не только халхасские монголы, но и южномонгольские князья, официально признававшие власть империи Цин[80].

Московские дипломаты неоднократно упоминают про участие буддийских лам в политической жизни монгольских ханств, в том числе и при проведении дипломатических переговоров. Некоторые из послов ограничиваются краткими упоминаниями о том, что среди ханских приближенных на приеме присутствовали также и ламы («лабы»)[81].

Отдельные же священнослужители обладали реальным политическим авторитетом и могли существенно влиять на политику ханов, в том числе и на международном уровне. В качестве такового в посольской документации неоднократно упоминается Даин-Мерген-ланза — влиятельный священнослужитель, в свое время являвшийся духовным наставником Алтын-хана Шолоя-Убаши (нач. XVII в. — 1627 г.), который его «во всем слушал», а затем — и его наследника Омбо-Эрдэни, у которого, как говорили его приближенные русским послам, «с лабою [ламой. — Р. П.] все нераздельно»[82]. Как сообщал вышеупомянутый Я. О. Тухачевский, Даин-Мерген-ланза позволял себе даже публично выговаривать хану за его нежелание «шертовать» русскому царю, на что тот покорно отвечал, что ждал лишь его прибытия, чтобы совершить церемонию принесения шерти[83]. К этому священнослужителю московские власти даже отправляли отдельные посольства с официальными посланиями и дарами — например, в 1636–1637 гг. у него побывал сын боярский Бажен Константинович Карташев, а в 1638–1639 гг. — сын боярский Степан Иудич Неверов[84]. В 1686 г. боярский сын Спиридон Ходоногов был отправлен к Ундур-гэгэну[85]. Тушету-хан Чахундоржи (1655–1698), принимая в 1677–1678 гг. посольство сына боярского Ф. Михалевского и подьячего Г. Шешукова, сам направил послов в ставку хутукты, т. е. Ундур-гэгэна[86]. Помимо самого Богдо-гэгэна официальные контакты с московскими дипломатами осуществлял «шанзаб», т. е. шанцзотба, официальный «управляющий делами» главы монгольской церкви[87]. Наиболее влиятельные священнослужители также направляли собственных послов к московским властям, т. е. имели право осуществлять самостоятельные внешнеполитические контакты[88].

Однако стоит отметить, что русские дипломаты, столь много внимания уделившие статусу монгольских церковных иерархов, являлись современниками весьма влиятельных глав русской православной церкви — таких патриархов, как Филарет (1619–1633) и Никон (1652–1667), титуловавшихся не только патриархами, но и «великими государями». Есть основания полагать, что московские послы могли в известной степени проводить параллели между высшим духовенством Московского царства и современных ему монгольских государств, рассматривая деятельность буддийских церковных иерархов в тех же категориях, в каких действовали представители русского высшего православного духовенства. По-видимому, неслучайно вышеупомянутое отождествление И. Петлиным «кутуфты» с патриархом.

Также нельзя не упомянуть, что лишь после долгих лет дипломатических взаимоотношений московские посланцы осознали религиозную принадлежность монголов. Так, В. А. Тюменец в 1616 г. и Я. О. Тухачевский в 1635 г. стремились убедить Алтын-ханов «шертовать» «по своей мусульманской вере» «на куране» [Коране. — Р. П.][89], как и ряд последующих дипломатов. И лишь уже в 1670-е годы московские послы уже определенно сообщают о поклонении монголов «богом своим бурханом»[90].

Налоги, сборы и повинности. С вопросами государственного управления тесно связана еще одна сфера правоотношений — налоговая система монголов. Впрочем, сразу следует подчеркнуть, что московские дипломаты освещают ее весьма скудно. В посольской отчетной документации чаще всего речь идет о дани, которую московские власти хотели бы (хотя бы чисто формально) получать с монгольских вассалов. Соответственно, эти сведения могут помочь сформировать представления, в какой форме могли собираться налоги и в самой Монголии. Так, вышеупомянутый посол к Алтын-хану В. Старков упоминает, что Даин-нойон направил в Москву дань в виде 50 соболей «в козицах», восьми бобровых шкур, двух шкур «барса да ирбиса», двух шкур росомахи[91]. Также есть упоминания, что в качестве дани направлялось серебро, которое специально закупалось для этой цели в Китае[92].

Есть сведения и о некоторых повинностях, которые несли монголы. Так, в статейном списке Ф. А. Головина упоминается, что монгольские вассалы китайских императоров должны были поставлять воинов для боевых действий империи Цин (в том числе и для нападений на русские пограничные крепости), к чему они, впрочем, были «зело склонны»[93]. Дипломаты, побывавшие у северных монгольских князей, сообщают, что ханы отряжали сопровождающих для них, что тоже можно рассматривать как своеобразную повинность[94].

Обращает на себя внимание отсутствие упоминаний московскими дипломатами почтовых станций, которые имели широкое распространение в Монголии в имперский период (XIII–XIV вв.), а также, как мы увидим ниже, и в период пребывания страны под маньчжурским владычеством, особенно в XIX — начале XX в. Судя по всему, к XVII в. в связи с феодальной раздробленностью почтовая система в Монголии исчезла, и правители не видели необходимости в ее восстановлении и поддержании.

Как следствие, не было никакой регламентации обеспечения проезжающих официальных лиц транспортом, продовольствием и проч., о чем постоянно упоминают в своих отчетах московские дипломаты — а ведь такое обеспечение еще со времен Монгольской империи было чрезвычайным сбором, взимавшимся с населения той местности, по которой проезжали послы. При этом степень обеспечения их лошадьми и кормами зависела либо от доброй воли принимавших их монгольских правителей, либо же от содержания привозимых ими посланий российских властей. Так, одни дипломаты выражают полное довольство получаемыми кормами во время поездки к монгольским правителям и пребывания в их ставках[95]. Другие же говорят, что их весьма скудно снабжали «кормом»[96]. В отдельных случаях причины недостаточного снабжения дипломатов продовольствием и транспортом оговариваются специально. Например, когда Алтын-хан Омбо-Эрдэни убедился, что посол В. Старков и его спутники не намерены отходить от жестких инструкций, данных им московскими властями, он существенно урезал количество продовольствия, предоставлявшегося им[97].

Послы же, проезжавшие через Монголию в Китай, как правило, жалуются на практически полное отсутствие продовольственного и транспортного обеспечения. И. Петлин после своей поездки в Монголию и Китай даже направил специальную челобитную царю Михаилу Федоровичу, прося «пожалования» за то, что во время путешествия он и его спутники «и голод, и нужу терпели, и всякой скором ели»[98]. Ф. Байков тоже жалуется, что монгольские провожатые не только не предоставляли им лошадей, верблюдов и корма, но и даже запрещали послам покупать их в попутных монгольских стойбищах[99]. Н. Спафарий пишет о необходимости покупать лошадей и верблюдов у местных тайшей, что приходилось делать довольно часто, поскольку монголы нередко воровали у них скот по пути следования[100]. Спутники Ф. А. Головина, направленные к Тушету-хану, сообщали, что он им провожатых дал, «а в подводах де и в кормах отказали»[101]. По всей видимости, монгольские правители не считали себя обязанными как-то обеспечивать иностранных дипломатов, которые всего лишь «транзитом» следовали через Монголию в другое государство.

В контексте особенностей налоговой системы следует сказать несколько слов и о государственном регулировании торговых отношений в Северо-Восточной Монголии. На основе сообщений русских дипломатов можно сделать вывод, что торговля в монгольских ханствах в этот период развивалась довольно стихийно и фактически никак не регулировалась. В посольской документации есть краткие упоминания о том, что китайские власти не пускали монголов для торговли дальше своих пограничных городов, сами брали от них скот и меха, в обмен предоставляя серебро, а также ткани — камку, кумач, бязь, атлас[102]. Неразвитость торговли в Монголии в XVII в. подчеркивается также отсутствием каких-либо упоминаний московскими дипломатами (в том числе и ездившими в Монголию и Китай с торговыми целями) о системе торговых сборов или чиновниках, контролирующих сделки.

Семейно-правовые и наследственные отношения. Статус монгольских женщин. Находясь под строгим надзором монгольских чиновников, московские дипломаты практически не имели возможности ознакомиться с повседневной жизнью монголов и, соответственно, особенностями их семейных отношений. Тем не менее в их записках встречаются небезынтересные сведения, в частности, о статусе монгольских женщин.

В первую очередь речь идет о распространенной среди тюрко-монгольских кочевников традиции участия представительниц знати в политической жизни и наличии у них собственных улусов. При этом не только жены, но и матери ханов участвовали в дипломатических отношениях. Так, Алтын хан Омбо-Эрдэни в 1635 г. принимал посольство Я. О. Тухачевского в улусе своей матери, у которой они и оставались в ожидании его ответа[103]. Когда Б. К. Карташев посетил с дипломатической миссией вышеупомянутого Даин-Мерген-ланзу, к нему прибыли чиновники матери Алтын-хана «Чечен-катуны» (Сэчен-хатун) для ведения переговоров, так же активно она взаимодействовала и с посольством С. И. Неверова[104].

Представительницы правящего рода не только владели собственными улусами, но и время от времени, как и в период Монгольской империи, принимали на себя бразды правления тем или иным владением — вплоть до ханского аймака. Так, толмач Панфил Семенов, отправленный в качестве посла к Сэчен-хану Шолою (1630–1649), прибыл в его владения, когда хан уже скончался, и все переговоры с русским дипломатом вела его вдова «Тайка» (Ахай-хатун) вместе со своим зятем Турукай-«табуном»[105]. Сын боярский Игнатий Михайлович Милованов по итогам поездки в урочище Керулен в 1690 г. сообщал, что ранее здесь «кочевала мунгальская баба Далай-катуня, а после де ее кочевал в тех урочищах ее сын Ахай Дайчин»[106], т. е. даже при наличии наследника мужского пола его мать являлась полноправной правительницей.

В записках дипломатов встречаются сообщения и о семейно-правовых особенностях, а именно брачных отношениях, которые (как и в более поздние времена) отличались высокой степенью свободы отношений супругов. В статейном списке Ф. А. Головина упоминается, что из Селенгинска бежала «мунгальская баба», «не захотя жить с ним [мужем. — Р. П.]» из-за дурного обращения, и русские власти потребовали у монгольских правителей ее выдачи как русско-подданной, при этом не упоминается, планировалось ли вернуть ее мужу[107].

Вместе с тем женщины низкого происхождения у монголов, как и прежде, нередко являлись имуществом, которое можно было продать или даже подарить. Я. Тухачевский совершенно спокойно упоминает, что в качестве ответного дара от Алтын-хана на московское «пожалование» он и один из его спутников получили по «девке»[108]. В «Ведомости о китайской земле…», составленной в Тобольске по распоряжению воеводы П. И. Годунова в 1669 г. на основе рассказов тех, кто побывал в монгольских и цинских владениях, также упоминается, что пленниц направляли в империю Цин в качества «ясака» (дани) императору и как «ясыр» (пленниц) на продажу[109].

Что касается наследственных отношений у монголов XVII в., то о них нам удалось найти всего пару упоминаний, и оба они связаны с наследованием власти правителя. Так, Турукай-«табун», зять покойного Сэчен-хана Шолоя сообщил русскому толмачу П. Семенову, что после хана осталось 12 сыновей, «и меж ими ныне [смятенье]»[110], т. е. отсутствие порядка престолонаследия, в свое время вызвавшее немало смут в Монгольской империи и государствах Чингизидов, оставалось актуальным и для Монголии в рассматриваемый период.

Точно так же новый хан мог подтвердить, а мог и отвергнуть любые волеизъявления своего предшественника, включая его обязательства международно-правового характера. Тот же Турукай заявлял, что как только новый хан будет избран, ситуация с шертью московскому царю вновь будет обсуждаться[111]. Другой же монгольский правитель, Сэчэн-нойон, в отличие от своего покойного отца, решил «быть в совете» с московскими государями[112]. Лубсан, сын и преемник Алтан-хана Омбо-Эрдэни (1657–1686), в ответ на слова красноярского пятидесятника Родиона Кольцова о том, что его отец шертовал московскому царю, заявил, что отец его был «стар», и его воля не распространяется на действия его сына и наследника[113].

Преступления и наказания. Наконец, в посольской документации имеются также немногочисленные, но яркие сообщения об отношениях в сфере преступлений и наказаний. Традиционно суровые наказания предусматривались за преступления в сфере государственного управления. В пользу такого предположения говорят сообщения русских дипломатов о преступлениях, жертвами которых становились подданные московских царей. Одним из самых распространенных имущественных преступлений среди монголов был угон скота — зачастую во время набегов на русские пограничные территории. Когда дипломаты в переговорах с ханами поднимали вопрос о возвращении похищенного и наказании виновных, монгольские правители обещали не только вернуть скот, но и сурово наказать похитителей — вплоть до казни тех, кто будет признан виновным в подстрекательстве к набегу или укрывании похищенного скота[114]. Между тем, согласно официальному монгольскому законодательству, смертная казнь для конокрадов не предусматривалась вообще — с них лишь взимали штраф в зависимости от количества похищенного[115]. Таким образом, есть все основания полагать, что подобная реакция ханов была не более, чем дипломатической уловкой, обещанием, которого они изначально не собирались выполнять.

То же касалось и преступлений в отношении самих дипломатов, которые также порой становились жертвами грабителей. Как уже отмечалось выше, халхасские правители чаще всего отказывались нести ответственность за действия подданных своих улусных владетелей, тогда как ойратские правители обещали провести розыск, найти грабителей и похищенное. Однако зачастую это являлось голословным обещанием. Например, в 1687–1688 гг. посольство под руководством жильца С. Я. Коровина проезжало через владения Богдо-гэгэна в Цинскую империю, у дипломатов были похищены 18 лошадей, шанцзотба пообещал провести розыск и вернуть похищенное. Однако были возвращены только 11 лошадей, вместо семи остальных были даны семь жеребят[116]. Таким образом, можно отметить, что кризис власти и управления в монгольском обществе имел следствием и достаточно слабо организованную правоохранительную деятельность, включая розыск преступников и их привлечение к ответственности.

Как видим, в русской дипломатической документации содержится немало информации о правовых реалиях Монголии XVII в. С одной стороны, можно наблюдать преемство некоторых традиций и обычаев со времени Монгольской империи; с другой — появляются новые веяния, прежде всего, нашедшие отражение в разработке законодательных сводов. Однако эффективная реализация принятых правовых актов не всегда была возможна из-за слабости власти правителей, их постоянной борьбы между собой. Таким образом, XVII в. стал временем правовой неопределенности, выходом из которой можно назвать признание сюзеренитета империи Цин в ожидании наступления некоторой упорядоченности в политической и правовой сферах.

Как и сведения московских дипломатов (и их немногочисленных западных коллег) о контактах с северомонгольскими князьями, записки путешественников о западномонгольском Джунгарском ханстве использовались преимущественно как источник сведений о политической истории этого государства, его социально-экономического развития и международных связей. Правда, уже выдающийся российский ученый, академик Г. Ф. Миллер, предпринял попытку провести анализ истории Джунгарии, затронув ряд аспектов государственного развития и правовой политики этого ханства на основе архивных документов русского происхождения — в основном «отписок» представителей региональных сибирских властей в Москву[117]. Однако последующие исследователи, обращаясь к различным аспектам правового развития Джунгарского ханства, опирались преимущественно на сохранившиеся ойратские правовые памятники — «Их Цааз» и указы Галдана Бошугту-хана (1671–1697)[118], либо на китайские источники, содержащих сведения о правовом регулировании отношений у ойратов[119].

Ценнейшие сведения об особенностях правового развития Джунгарского ханства содержатся в записках российских путешественников. Эти источники неоднократно привлекались исследователями истории Джунгарии и русско-джунгарских отношений, однако, насколько нам известно, специально как источник по истории права Джунгарского ханства они до сих пор не исследовались. Между тем их анализ позволяет сформировать принципиально иное представление о ситуации в монгольских государствах, чем складывающееся при опоре только на ойратские правовые и китайские источники[120].

Вместе с тем записки путешественников дают возможность увидеть, что государственное и правовое развитие Джунгарского ханства не всегда являлось эволюционным: в отдельные периоды своей истории оно снова превращалось в конгломерат почти независимых владений лишь под номинальной властью верховного правителя. Тем не менее именно записки иностранных очевидцев позволяют в полной мере осознать, насколько значительный рывок был сделан ойратскими ханами в развитии подвластной им страны в самых различных сферах государственных и правовых отношений. Особенно ярко это проявилось в конце XVII — первой половине XVIII в.: в то время как правители Халхи, все больше интегрировались в маньчжурское политико-правовое пространство, Джунгарское ханство достигло апогея своего развития и не только сохранило независимость, но и проводило масштабную завоевательную политику, на равных противостоя империи Цин в Центральной Азии и Тибете[121].

Государственность Джунгарского ханства. Уже в 1620–1630-е годы Джунгарское ханство являло собой резкий контраст с раздробленными северными и восточными монгольскими ханствами и княжествами, возникшее в Западной Монголии в 1620–1630-е годы. Сообщения русских послов позволяют сделать вывод о сильной власти верховных ойратских правителей, их способности контролировать подданных — вплоть до членов правящего рода и улусных владетелей.

Так, например, сын боярский М. Ремезов в статейном списке по итогам своего посольства 1640–1641 гг. к Эрдэни-Батуру-хунтайджи (1635–1653) сообщает о мерах, предпринятых ойратским монархом против влиятельного улусного владетеля Кулы-тайши, который даже самостоятельно поддерживал дипломатические отношения с русскими властями. Согласно запискам Ремезова, Кула «контайшина приказа не послушал, на думу к нему, контайше не приехал», за что хунтайджи взял с ослушника штраф 200 лошадей, заставил отдать дочь замуж за другого улусного правителя, а самого Кулу-тайши лишил должности, заменив другим наместником-«прикащиком»[122].

Сенге (1654–1671), сын и преемник Эрдэни-Батура-хунтайджи, несмотря на постоянную борьбу со своими братьями за престол[123], также проявил себя эффективным правителем, контролировавшим ойратских тайджи и вассальные племена Джунгарского ханства. Так, когда русское посольство сына боярского Павла Кульвинского, пребывавшее в Джунгарии в 1666–1667 гг., подверглось нападению и ограблению в ойратских землях, Сенге и его дядя Чохур-Убаши заявили русским послам, что нападавшие являлись подданными нескольких ойратских тайджи, однако (в отличие от халхасских ханов, снимавших с себя ответственность за своих улусных владетелей) обещали начать поиск виновных и похищенного имущества[124].

Как сообщает другой русский посол к Сенге, сын боярский Василий Литосов, когда хунтайджи узнал, что подвластные ему «белые калмыки» (теленгуты) совершают «воровские» нападения на русские пограничные владения, он «с жесточью» послал князьям Коке и Мачику приказ прекратить эти действия[125]. Тем самым он продемонстрировал русским дипломатам уверенность в возможности контролировать своих вассалов — ведь халхасские ханы в таких случаях отговаривались тем, что не могут углядеть за всеми своими вассальными правителями, поскольку отдавали себе отчет, что они, пользуясь своей отдаленностью от ставки хана, могли просто-напросто проигнорировать его указ.

Отличаясь более организованной системой власти, ойратские правители могли эффективнее использовать правовые средства по увеличению собственных угодий. Так, согласно статейному списку сына боярского Данилы Даниловича Аршинского о посольстве к Эрдэни-Батуру-хунтайджи в 1646 г., барабинские татары, платившие ясак Джунгарии, жаловались русским властям, что ойратские тайджи прикочевали к их землям и «отняли у них зверовые промыслы»[126]. По-видимому, речь шла о превращении мест для охоты в хориг (курук), т. е. заповедную территорию, охотиться на которой могли только сами правители или с их разрешения[127].

В конце XVII — начале XVIII в. Джунгария становится уже не просто централизованным монгольским ханством, а самой настоящей «степной империей»[128], объединявшей под своей властью разнообразные народы и регионы далеко за пределами Монголии. Соответственно, сами ойратские хунтайджи и ханы выступали не только как «национальные» правители ойратов, но и как сюзерены целого ряда вассальных государств. Начало этому процессу было положено вмешательством Сэнге, а затем и его брата-преемника Галдана Бошугту-хана (1671–1697) в дела Восточного Туркестана. Неизвестный западный немецкоязычный путешественник, около 1666 г. посетивший Сибирь и Западную Монголию, описывает статус «калмыцкого царя» (джунгарского хана, или хунтайджи) как весьма могущественного правителя, который держит в подчинении собственных князей, несущих воинскую повинность, а также «бухарского царя», который платит ему дань верблюдами, седлами и китайскими товарами[129]. При этом путешественник приводит весьма специфические детали, касающиеся обстоятельств подчинения «Бухарии» джунгарскому монарху, в частности, конфликта местного правителя со своим младшим сыном, перешедшим на сторону «калмыков». Это в полной мере соответствует событиям середины 1660-х годов, известным по восточным источникам: Абдаллах, правитель Восточного Туркестана, или Кашгарии[130] (1638–1668), назначил наследником своего младшего сына Нураддина, что вызвало конфликт со старшим сыном Юлбарсом, который привлек джунгарские войска для борьбы с отцом и братом[131].

В первой половине XVIII в. зависимость от джунгарских монархов-хунтайджи признавали правители Восточного Туркестана[132], среднеазиатских городов-государств Ташкента и Туркестана, казахские ханы и султаны Старшего и Среднего жузов. Признавали власть Галдан-Цэрена (1727–1745) и некоторые сибирские народы, находившиеся в подданстве России и платившие ясак: как сообщает тарский казачий голова И. Д. Чередов[133], побывавший в Джунгарии в 1713–1714, 1716 и 1719 гг.[134], эти «ясачные» платили также «алман» джунгарскому властителю[135]. Участник российского посольства в Китай, швед Лоренц Ланг, также упоминает о том, что сибирские народы платили калмыцкому kantusch (т. е. хунтайджи) подать лисицами, белками и проч.[136] Сохранялась эта практика и десятилетия спустя: факты уплаты «алмана» «ясашными иноверцами» ойратским правителям отмечает драгун Михайло Давыдов, побывавший в Джунгарии в 1746 г.[137]

Безусловно, различия в этнической и религиозной принадлежности, а в ряде случаев — и в хозяйственном укладе, заставляло центральноазиатские народы и государства воспринимать ойратов как чужаков. Поэтому не приходится удивляться, что Джунгарское ханство установило контроль над Восточным Туркестаном, казахами и Ташкентом исключительно военными средствами[138]. Соответственно, лояльность вассальных правителей обеспечивалась традиционной гарантией — передачей в заложники сюзерену сыновей и других близких родственников. Так, подпоручик Карл Миллер и его спутник Алексей Кушелев, в 1738–1739 гг. побывавшие в Ташкенте, вассальном Джунгарскому ханству, упоминают, что сын Жолыбарса, хана казахского Большого жуза (ок. 1720–1739), находится в аманатах у «калмык-контаншинцов»[139]. Согласно сообщениям того же К. Миллера и башкира Тюкана Балтасева, правители казахского Среднего жуза, хан Абу-л-Мамбет (1739–1771) и султан Борак[140] в 1743 г. также послали к Галдан-Цэрену своих сыновей, получив от него как вассалы по кафтану из золотой парчи и по собольей шапке[141]. Аналогичным образом правитель Восточного Туркестана Даниэль-ходжа (1720–1735) после прихода к власти при поддержке ойратов был вынужден отправить ко двору Галдан-Цэрена своего старшего сына и наследника Джахан-ходжу (1735–1754)[142].

Зависимость вассалов от джунгарских правителей проявлялась, в общем-то, в стандартных ограничениях их суверенитета: в одобрении сюзереном кандидатуры правителя вассального государства и отсутствии самостоятельной внешней политики. Оренбургский казак Мансур Асанов, сопровождавший в начале 1745 г. казахского хана Абу-л-Мамбета в его поездке в Туркестан и присутствовавший при его встрече с представителями хунтайджи Галдан-Цэрена, сообщает, что тот попенял правителю казахов, что он «без ведома Галдан Чирина в Туркестане до ханства доступил, а то де еще сверх того туркестанским жителям, яко в ево, Галдан Чириновой, власти состоящими, в Россию и посольство чинить хочет»[143].

Интересы ойратского сюзерена в вассальных владениях представляли особые чиновники, которые в китайских источниках именуются «кутуцинаэр», а в русских — «управители»[144]. Их функции не вполне четко определены, но, судя по контексту записок русских путешественников, именно они контролировали основные направления внешней политики вассальных владений Джунгарского ханства и даже участвовали наряду с местными династами в приеме иностранных (в том числе российских) дипломатов, принимали решения об ответе им и возможности дальнейшего следования в Джунгарию. Подобный статус чиновников, на наш взгляд, — это нечто новое по сравнению с прежними имперскими институтами даруг (баскаков), возможно, связанное с рецепированием подобного института из китайской имперской практики. Внутреннее же устройство вассальных владений ойраты сохранили в прежнем виде, ограничиваясь в ряде случаев утверждением на административные должности конкретных лиц[145].

Хунтайджи выступали не только как номинальные сюзерены перечисленных народов и государств: они видели свою задачу в поддержании порядка в них, улаживании споров и разногласий вассальных правителей. М. Асанов сообщает, что сопровождаемый им хан Абу-л-Мамбет вступил в спор по поводу власти в Среднем жузе со своим родственником Сеит-ханом (1741–1745), и оба решили передать его на рассмотрение джунгарского хунтайджи Галдан-Цэрена, причем торжественно оформили это решение в присутствии его наместника — «калмыцкого управителя»[146]. Тут можно отметить, что роль джунгарских хунтайджи как верховных арбитров в отношении вассальных правителей являлась логическим продолжением их аналогичной роли в отношении собственных подданных, о чем речь пойдет ниже.

Особенности правового положения вассальных мусульманских государств под властью Джунгарского ханства нашли отражение и в специфике правового регулирования, в котором сочетались элементы мусульманского и тюрко-монгольского права в гораздо большей степени, чем в государствах Средней Азии, где шариат (по крайней мере формально) считался доминирующей правовой системой. Так, драгун М. Давыдов приводит слова «зенгорского бухаретина», т. е. жителя Восточного Туркестана по имени Турда, о том, что «вера у нас с абдыкарымами [жителями Ферганы. — Р. П.] равно, но токмо закон не равен» (впрочем, не забыв при этом заявить о религии самих ойратов, что «поганая де у них вера, что сырое мясо едят»)[147].

Правовое положение буддийского духовенства. Как и в ханствах Северо-Восточной Монголии, в Джунгарском ханстве были весьма прочны позиции местного духовенства. Уже вышеупомянутый неизвестный западный путешественник достаточно много пишет о религии «калмыков», которые, по его словам, «язычники», но имеют «священников», главного из которых «чтут они как святого и как бога, и верят в то, что он семь раз рождается вновь»[148]. Легко понять, что речь идет о буддизме (ламаизме), тем более что автор прямо упоминает «Талиламу» (Далай-ламу), и об институте хубилганов (перерожденцев). При этом путешественник замечает, что без воли такого «священника ни царь, ни какой-нибудь князь ничего не предпринимают». Столь пристальное и отчасти критическое внимание к монгольскому буддизму позволяет сделать предположение о том, что и этот путешественник мог быть миссионером.

Священнослужители привлекались ойратскими ханами не только как секретари-писари, но и как дипломаты. В частности, сын боярский В. Былин, посетивший джунгарского хунтайджи Сенге в 1667–1668 гг., упоминает, что тот направил в Россию своего посла «лабу»[149]. Впрочем, вероятно в связи с вышеупомянутой сильной личной властью правителей Джунгарского ханства, буддийские иерархи не играли в нем столь значительной политической роли, как в халхасских владениях, поэтому упоминания путешественников о них весьма немногочисленны.

Государственное регулирование хозяйственной деятельности. Правители Джунгарии прекрасно понимали, что обширное государство, претендующее на гегемонию над всей Центральной Азией, не может целиком зависеть от своих соседей — оседлых государств. Поэтому неудивительно, что многие русские путешественники сообщают о том, что они всячески старались развивать собственное земледелие и даже производство, причем не только в собственных владениях, но и в вассальных государствах[150].

В стационарной ставке («урге») Галдан-Цэрена, по сообщению И. П. Фалька, был «огромный и прекрасный сад с плодоносными деревьями и другими растениями». Так что, неудивительно, что после покорения Джунгарии маньчжуры сумели быстро заселить ее китайцами-земледельцами, выходцами из Восточного Туркестана и, как уже отмечалось выше, привлечь к земледелию и самих ойратов[151]. Пытался Галдан-Цэрен поставить на регулярную основу и добычу соли, видя в ней эффективный источник доходов (как за счет торговли, так и за счет налогов). Однако когда в горах, где его работники занимались соледобычей, случилось несколько обвалов и погибли люди, он официально запретил эту деятельность[152].

Не имея значительного опыта в промышленной сфере, ойраты активно привлекали для организации различных производственных предприятий иностранцев. И. Д. Чередов упоминает, что встретил в Джунгарии «тоболского бронника» Т. Зеленовского, которого хотел даже схватить и забрать в Россию, но его ойратские сопровождающие резко воспротивились этому, пригрозив гневом хунтайджи, ибо ремесленник «идет в контайшину землю своею волею»[153]. Практика привлечения «иностранных специалистов» продолжалась в Джунгарском ханстве и в дальнейшем — достаточно вспомнить шведского сержанта И. Г. Рената, прожившего в Джунгарии с 1716 по 1733 гг.[154]

Купцы А. Верхотуров и С. Колмогоров в начале 1740-х годов, Ф. Аблязов и И. Ушаков (1745) и сержант Е. Филимонов (1751), упоминают, что русский беглец И. Михайлов, подобно шведскому сержанту, организовал в ханской ставке «завод медной» для литья пушек. Еще один «колыванских заводов беглой Ефим Вязмин, он же Билдяга» (в других источниках — Вяземский), сначала устроил в Яркенде «завод серебряной», который, однако, был «з довольным убытком оставлен и брошен», и энергичный беглец вместо него основал «завод кожевенной и делает кожи красные»[155].

Отметим, что все упомянутые русские, в отличие от Рената, оказывались на службе у ойратских правителей по своей воле и, соответственно, обладали не просто свободным, но и привилегированным положением, что, конечно же, повышало их заинтересованность в своей деятельности. Естественно, регулирование статуса «иностранных специалистов» не нашло отражения в традиционном праве ойратов, и монархам Джунгарского ханства приходилось самим решать подобные вопросы своими текущими распоряжениями.

Правовое регулирование торговли и договорных отношений. Ойраты были очень заинтересованы в развитии торговли, в том числе и в отправке собственных торговцев для ведения дел непосредственно на территории иностранных государств, где можно было выгоднее сбыть свои товары и приобрести местную продукцию гораздо дешевле, чем в приграничных районах. Это объясняет, в частности, активность ойратского тайджи Мангита, который в переговорах с сыном боярским В. Волковым и толмачем Ф. Дербышалиевым в 1623 г. старался договориться об отправке 500 лошадей для продажи в Уфу[156]. Тем не менее русские не стремились создавать джунгарским торговцам «режим наибольшего благоприятствования» и старались использовать неопытность последних в торговой деятельности. Так, «бухарец» Сеиткул Аблин упоминает, что ему было дано указание приобрести верблюдов в ойратских улусах, где их стоимость была 5–7 руб., тогда как в Тобольске они стоили 10–12, а в империи Цин — уже 20–30 руб.[157]

Ташкентское владение и Восточный Туркестан традиционно являлись важными торговыми узлами в Центральной Азии, поэтому ойратские правители всячески старались поддерживать и развивать их в этом отношении. Так, посол в Джунгарию Иван Степанович Унковский, рассказывая о многочисленных контактах с различными торговцами в ставке хунтайджи Цэван-Рабдана (1697–1727), несколько раз упоминает «контайшиных купчин» из числа как ойратов, так и жителей Восточного Туркестана[158]. Купцы А. Верхотуров и И. Ушаков также отмечают, что «в зенгорской землице» проживало «своими домами» 33 русских торговца, которые активно вели здесь свои дела и не планировали возвращаться в Россию[159].

Впрочем, торговля в Джунгарском ханстве носила преимущественно меновой характер, и ей занимались представители всех сословий. В рапорте вахмистра С. Соболева, побывавшего в Джунгарии в 1745 г. под видом купца, говорится, что первый же ойратский нойон, встретивший его в качестве «командующего караула» на территории ханства, предложил ему «товарами с ним меняться»[160]. И. С. Унковский упоминает, что даже в ставке джунгарского хунтайджи ойраты выменивали русские товары на «лошадей, баранов и овчинки»[161]. Аналогичным образом, активно велась джунгарская торговля и через Ташкент. Вятский купец Ш. Арасланов, побывавший в городе в 1741–1742 гг., сообщает, что ойраты покупали здесь фрукты и ягоды, меха и хлопчатобумажные ткани, у русских — красные кожи и т. п., предлагая взамен баранов, быков, коров и лошадей[162].

Наряду с торговлей у ойратов применялся также договор найма или аренды: И. С. Унковский сообщает, что к нему «приводили продавать и в наем верблюдов и лошадей»[163].

Договор займа, по-видимому, был одним из наиболее распространенных и вместе с тем проблематичных на предмет исполнения: русские дипломаты и торговцы не раз упоминают о необходимости приезжать во владения джунгарских хунтайджи для взыскания долгов (в частности, И. С. Унковский в 1722–1723 гг., И. К. Резвых в 1738–1745 гг. и А. Плотников в 1752 г.). Хунтайджи стремились привлекать иностранных торговцев в свои владения, в том числе и в упомянутые вассальные государства, поэтому в ряде случаев им приходилось достаточно активно вмешиваться даже в договорные отношения, чего прежде не практиковали властители «степных империй». Так, русские торговцы нередко страдали от недобросовестности своих центральноазиатских должников и часто вынуждены были надолго приезжать в регион, чтобы взыскать эти долги. Например, симбирский житель Илья Кондратьевич Резвых в 1738–1745 гг. и тобольский дворянин Алексей Плотников в 1752 г. приезжали в Восточный Туркестан для сбора долгов с местных контрагентов; оба упоминают, что представители «зенгорских» властей оказывали им всяческое содействие[164]. Это дает основание считать, что долговые обязательства и гарантии их исполнения не были четко урегулированы, что и объясняло необходимость вмешательства монарха и дачи им императивных указаний в рамках, в общем-то, частноправовых отношений.

Налоги, сборы и повинности. Система налогов в Джунгарском ханстве была достаточно четко регламентированной, включая налоги в пользу как ханской казны, так и местных феодалов. Как писал И. С. Унковский, в пользу хунтайджи регулярно следовало отдавать «добрых» лошадей и скот для войск[165]. По сообщению сержанта Подзорова, ойраты в 1740-е годы в качестве налога отдавали своим феодалам десятую часть скота[166]. По такой же ставке взималась и торговая пошлина: И. Д. Чередов писал, что за приобретенные им в Джунгарии товары он был вынужден заплатить «десятую пошлину» (т. е. 10 % от стоимости) в пользу хунтайджи[167].

Развитие производства влекло появление новых повинностей. И. С. Унковский сообщает, что на обратном пути одна ойратка жаловалась его жене, что каждый год требуют отправить в ханскую ставку 300 женщин, чтобы шить поддоспешные одеяния («к латам каюки и платье»)[168].

Налоги и повинности в Джунгарском ханстве распространялись не только на ойратов, но и на население вассальных государств. При этом ойратские хунтайджи в полной мере учитывали специфику хозяйственной деятельности подвластных им регионов, соответственно, налоги и повинности с них взимались различные. Так, согласно майору Леонтию Дмитриевичу Угримову, побывавшему в Джунгарии в 1732 г., города Восточного Туркестана должны были платить ойратам дань золотом (700 лан в год) и тканями («хамы», «басмы» и «зендени»)[169]. Однако все больший рост налогов привел к обеднению и сокращению населения, так что некоторые города (в частности, Куча) платили лишь небольшую дань медью[170]. Вахмистр, князь И. В. Ураков, сообщает, что в 1744 г. казахи Старшего жуза платили хунтайджи Галдан-Цэрену «пороху ручного и свинцу», а также «был побор пансырями». Последний вид сбора был, по-видимому, чрезвычайным, поскольку впоследствии один из казахских предводителей обратился к хунтайджи, говоря, что «такой налог ни у дедов, ни у отцов не бывало»[171].

В XVII в. сборы для снабжения дипломатов в Джунгарии, очевидно, были так же слабо развиты, как и в Северо-Восточной Монголии, включая даже их период пребывания при дворе хунтайджи. Например, посольству Василия Бубенного к джунгарскому Сенге-хунтайджи в 1666 г. После переговоров, в ожидании его решения, послы получали «корма» вдвое меньше, так что, приходилось его докупать за свой счет[172]. Служилый бухарец С. Аблин, ездивший в Монголию и Китай для ведения переговоров о торговле, сообщал, что ойратский Аблай-тайджи «корм де им… давал небольшой» не с намерением причинить «тесноту и обиду», а потому что недавно подвергся вражескому набегу и разорению[173]. Несколько больше повезло посольству Ф.И Байкова: в течение короткого отрезка пути в Китай, когда русских послов отправился провожать сам Аблай-тайджи (который, как выяснилось, не только решил выказать им уважение, но и совершить деловую поездку по собственным владениям), дипломаты имели возможность получать все необходимое от подданных ойратского князя[174].

Впрочем, и в XVIII в. в Джунгарском ханстве не было развитой системы почтовых станций, поэтому русских дипломатов снабжали охраной, верховыми вьючными животными, а также припасами те ойратские феодалы, через владения которых они проезжали, а контролировали количество предоставляемого чиновники, назначенные хунтайджи. Согласно И. С. Унковскому, ойратским феодалам приходилось брать «на корм» лошадей русского посольства, которых они затем должны были возвращать сытыми и отдохнувшими[175]. По-видимому, это также являлось одной из повинностей местного населения.

А вот говоря о пребывании в ханской ставке, послы XVIII в. постоянно отмечают, что их снабжали продовольствием хорошо[176]. Впрочем, право на получение довольствия имели только дипломаты: русские торговцы были вынуждены сами приобретать продовольствие — причем, как отмечал тобольский дворянин А. Плотников, побывавший у ойратов с торговой миссией в 1752 г., «весьма дорогою ценою»[177].

Примечательно, что дипломатических представителей других держав в Джунгарии принимали с подчеркнутым пренебрежением. И. С. Унковский упоминает, что послов империи Цин, монголов и хошоутов (т. е. ойратских правителей Тибета и Кукунора) держали «под караулом» и снабжали продовольствием гораздо меньше, чем русских[178]. Аналогичным образом, К. Миллер сообщает, что приехавших с ним казахских послов держали отдельно от русских, плохо кормили, задерживали их прием и т. д.[179]; по-видимому, ойратский хунтайджи тем самым выражал свое недовольство направившим их казахским правителям, которые пытались одновременно находиться в подданстве и России, и Джунгарии.

Основной повинностью была воинская, причем количество подлежащих призыву на службу зависело от политической ситуации. Л. Д. Угримов 1 декабря 1732 г. сообщал, что «при Урге [ханской ставке. — Р. П.] у них людей оставалося токмо одне попы и бухарцы и несколко джиратов, с которыми их владелец всегда ездит на охоту, а протчия калмыки все до малова робенка все были изо всех улусов высланы на службу против китайцев и Касачьей орды»[180]. Сержант Подзоров сообщал, что, проезжая по Джунгарии в 1743 г., вообще не видел мужчин — только женщин и детей[181].

Естественно, вассальным правителям совершенно не хотелось, чтобы их воины гибли в войнах сюзерена, поэтому они нередко старались уклониться от ее несения или по крайней мере уменьшить ее. Так, согласно вышеупомянутому Т. Балтасеву, в 1743 г. хунтайджи потребовал от казахских правителей Старшего жуза и Ташкента поставить ему 10 тыс. воинов, а они отправили ему лишь 3 тыс. Годом позже, по сообщению князя И. В. Уракова, джунгарские управители провели перепись лиц призывного возраста «в службу и оставили их с таким приказом, дабы были в поход готовы, якобы под Абулкерим бека», т. е. против ферганского правителя Абдул-Керима (1740–1750), претендовавшего на Ташкент[182]. Однако во время смуты, последовавшей после смерти могущественного хунтайджи Галдан-Цэрена в 1745 г. вассальные правители перестали выполнять эту повинность: согласно Ф. Аблязову, когда ойраты готовились к войне с «абдыкарымцами», т. е. ферганскими правителями, «как от киргис-кайсаков, так и кары-калпаков (по всем известиям) людей дано нисколко не было»[183].

Отметим также, что к середине XVIII в. традиционный тюрко-монгольский сбор, представлявший собой передачу части военной добычи в пользу правителя, в Джунгарском ханстве постепенно начал сходить на нет. Так тобольский дворянин А. Плотников (1753) сообщает, что после набега на казахов хунтайджи были вручены всего лишь «два панцыря, три турки, и киргиских два малчика и две девки маленьких»[184]. Сам путешественник объясняет скудную долю хунтайджи не слишком удачными результатами набега. На наш взгляд, также следует принять во внимание, что правивший в то время хунтайджи Лама-Дорджи (1749–1753), пришедший к власти в результате переворота, не пользовался широкой поддержкой знати и не мог в полной мере ее контролировать: не случайно тот же А. Плотников упоминает, что во время этого набега действовали «каждый ноен и зайсанг особою командою»[185].

Преступления и наказания, суд и процесс. В отличие от монгольских правителей под властью империи Цин, ойратские ханы старались обеспечивать законность и правопорядок в своих владениях. Это нашло отражение в развитой системе наказаний за уголовные преступления и организации судебного процесса.

Выше мы уже упоминали, как Эрдэни-Батур-хунтайджи сурово наказал за неявку на съезд знати улусного правителя Кулу-тайши. За подобные правонарушения монгольские кодификации этого периода предусматривали штраф в 100 лошадей и 10 верблюдов[186]. Более суровое наказание Кулы-тайши, по-видимому, объяснялось тем, что он не был владетельным князем, а являлся, как отмечал М. Ремезов, «приказным человеком в тех улусех», т. е. всего лишь ханским чиновником, для которого столь вопиющее неповиновение, несомненно, являлось более тяжким нарушением, чем если бы его допустил владетельный ойратский феодал[187]. Еще один пример наказания за преступление в сфере управления приводит С. Неустроев, также побывавший во владениях Эрдэни-Батура-хунтайджи. Во время его пребывания при дворе джунгарского правителя к тому явились его данники барабинские татары и пожаловались, что некий «Кутенко» от имени хунтайджи требовал с них ясак, а также «имал… сильно и держал у себя на постеле» дочь одного из жалобщиков. Эрдэни-Батур, выяснив, что тот действовал самовольно, приказал взять с него штраф девять лошадей[188]. Такое наказание полностью соответствовало нормам «Их Цааз» за попытку выдать себя за ханского чиновника[189]. Примечательно, что решение хунтайджи не предусматривало ответственности его подданного за насилие над «девкой», хотя за сожительство с женщиной помимо ее воли та же кодификация предусматривала штраф в размере 5–7 голов скота или одного верблюда[190]. По-видимому, ойратский правитель счел, что на его данников законы Джунгарского ханства не распространяются, и штраф был взят не столько за причинение «обиды» барабинским татарам, сколько за то, что виновный присвоил себе властные полномочия, тем самым нарушив порядок управления.

Нельзя не обратить внимания, что влиятельные представители ойратской знати, как правило, не подлежали чрезмерно суровым наказаниям даже за опасные государственные преступления. И. С. Унковский сообщает, что к хунтайджи Цэван-Рабдану прибыл царевич Санжип (Санджаб), сын калмыцкого хана Аюки (1670–1724), рассорившийся с отцом, который вскоре решил организовать заговор против самого хунтайджи, причем по некоторым сведениям даже заручился поддержкой Далай-ламы; ойратский монарх ограничился тем, что конфисковал у Санжипа его людей, а самого его вместе с супругой выслал обратно к Аюке[191]. Точно так же, когда до хунтайджи дошли сведения, что его сын и двоюродный брат намерены напасть на русское посольство и ограбить его, чтобы показать, что они не «в холопстве» у России, Цэван-Рабдан пригрозил сыну казнью, а брату лишь конфискацией его людей[192]. Правда, согласно сообщению сержанта Д. Ильина, побывавшего в Джунгарии в конце 1727 г., хунтайджи Галдан-Цэрен, наследовавший трон от своего отца Цэван-Рабдана, обвинил в его отравлении свою мачеху Сетерджаб, дочь калмыцкого хана Аюки (1670–1724), и послов из Калмыцкого ханства, в результате чего ханша и ее три дочери были подвергнуты мучительной казни. Четверо калмыцких послов также были казнены, еще один просидел год в заключении, а двое были сосланы[193]. Однако, как представляется, в данном случае под видом наказания за преступления новый правитель лишь избавился от соперников[194].

Сержант Е. Филимонов, побывавший в Джунгарии в 1751 г., сообщает, что свергнутый правитель «Цебек-Доржи-Намжи» (Цэван-Дорджи-Намжи, 1745–1749) был лишь сослан в Аксу, а один из нойонов за поддержание контактов с ним недолгое время провел в заключении, после чего был выслан на границу с Китаем для несения службы[195]. Несомненно, простолюдины несли более тяжкие наказания даже за менее значительные преступления.

Эти сообщения позволяют сделать вывод, что наряду с традиционными монгольскими видами наказаний (штраф, телесные наказания, смертная казнь) в Джунгарском ханстве появляется и новый — тюремное заключение. Первые упоминания о нем относятся уже ко второй половине XVII в.: сын боярский М. Ржицкий, ездивший к джунгарскому правителю Сенге в 1669–1670 гг., упоминает, что в подвластном ему «бухарском городе» (в Восточном Туркестане недавно подчиненном Джунгарией) имелась «земельная тюрьма», причем узнал посол о ней не понаслышке: его самого туда посадили и продержали около трех месяцев[196]. Таким образом, ойраты, по всей видимости, переняли этот вид наказания от своих оседлых вассалов.

Сурово наказывались подданные вассальных правителей джунгарских монархов за посягательство на самих ойратов. К. Миллер приводит два примера жестокого наказания казахов джунгарскими чиновниками за преступления против их сородичей. Так, один казах в ставке хунтайджи вступил в драку с местными жителями, одного убил, а другого тяжело ранил камнем, за что его было велено схватить и предать мучительной казни, но поскольку он сам умер от ран, то последовал приказ разрезать его тело на мелкие кусочки и сжечь[197].

Когда же имела место обратная ситуация, и ойрат посягал на иностранца, наказание было гораздо менее суровым. Как сообщает И. С. Унковский, один местный житель «обиду учинил» подьячему Козлову и еще одному посольскому, и его повели на суд к зайсану. Судья приказал выпороть виновного, но русские за него вступились, попросив лишь сделать ему внушение; тогда зайсан приказал сорвать с преступника кафтан и отдать потерпевшим, но они и от этого отказались, поблагодарив зайсана, что «право судил». Дипломат пишет, что так им было велено себя вести[198], вероятно, исходя из знания русскими принципов привлечения ойратов к ответственности за преступления против иностранцев. Точно такая же ситуация имела место в 1751 г., когда русский гонец сержант Филимонов в ханской ставке подвергся нападению местного «калмыка», ударившего его плеткой: русский посланец пожаловался властям, но обидчик был лишь «с некоторым нареканием выслан»[199].

Усиление власти ойратских хунтайджи отразилось и в предпринимаемых ими мерах по охране порядка в своих владениях. Отметим, впрочем, что не только в XVII, но и в первой четверти XVIII в. у них это не очень получалось.

Так, вышеупомянутый служилый бухарец С. Аблин и казак И. Тарутин, ездившие в Цинскую империю в 1671 г., рассказывали, что у них украли лошадей и верблюдов вместе с навьюченными на них товарами. Местные тайджи пообещали устроить розыск, однако Аблин весьма язвительно описал его результаты: «а сыскал [зайсан, которому тайджи поручили розыск. — Р. П.] ли те верблюды и лошади и камки, того они [Аблин и Тарутин. — Р. П.] не ведают, только де им тово не отдали»[200]. И. С. Унковский отмечает, что во время пребывания у Цэван-Рабдана в начале 1720-х годов ему настоятельно не советовали отдаляться без охраны от ставки правителя, чтобы не стать жертвой разбойников[201].

Но уже следующий монарх Галдан-Цэрен старался обеспечивать безопасность не только в собственных владениях, но и в вассальных государствах. Так, поручик К. Миллер сообщает, что, когда его караван прибыл в Ташкент, местные казахи хотели его ограбить, но отказались от своего намерения, узнав, что Россия пребывает во «всегдашнем согласии» с Джунгарским ханством, и не осмелились нарушить запреты своего сюзерена Галдан-Цэрена. Тогда же до российского посланца дошли вести о разграблении казахами другого торгового каравана, узнав о чем, представитель хунтайджи, также находившийся тогда в Ташкенте, тут же предложил Миллеру подать по этому поводу жалобу ойратскому монарху[202]. Впрочем, подобные жалобы далеко не всегда имели последствия. Так, А. Верхотуров сообщал, что, когда посланный им в Кашгар с караваном переводчик Ф. Девятиеровский был по пути ограблен и даже ранен, а грабители схвачены и доставлены в ханскую ставку, суд-заргу рассматривал дело долго, но безрезультатно[203] — что, как мы убедились выше, было вообще характерно для ойратского суда с участием иностранцев.

Джунгарские монархи являлись высшей судебной инстанцией в своих владениях, кроме того, в их непосредственном ведении находились дела с участием членов ханского рода и высшей знати. Так, сержант Степан Томский по сообщению джунгарских послов, при которых он был толмачем, упоминал о разборе в 1752 г. «зенгорским владельцем» (т. е. хунтайджи) спора между небезызвестным Амурсаной и его старшим братом нойоном Чандуром по поводу улуса и подданных[204].

Весьма ценным (возможно, даже уникальным) свидетельством является описание И. С. Унковским судебного процесса в ханской ставке с участием одного из представителей русского посольства. Местный житель пришел продавать лошадь, в которой один из русских солдат опознал собственность посольства, указав на «казенное пятно», в результате чего ханский чиновник объявил, что дело будут разбирать 10 судей в главном зайсанском суде, «но судей тогда не было». Спор возник 29 мая, участников впервые вызвали в суд 1 июня, но тут же «сказали, что зайсанам не время». Лишь на следующий день солдат с толмачом получили возможность изложить свой иск. Истец был посажен прямо перед судьями, ответчик — слева. Спрашивали сначала солдата, интересовались, как он опознал лошадь, потом «освидетельствовали» названные им приметы. Затем был допрошен ответчик, показавший, что лошадь родилась у него в стойбище, что могут подтвердить «в его аймаке многие люди». Зайсаны объявили, что направят в стойбище своих представителей, чтобы установить, есть ли там в стаде такие же лошади, «объявляя, что лошадь в лошадь будет». «И тако, — повествует далее И. С. Унковский, — до самого отъезда проволочили». В итоге лошадь вернули посольству, но «измученную и к походу негодную». Когда дипломаты выказали недовольство, им вместо нее «другую, плохую дали, и правого суда не учинили»[205]. Как можно увидеть, в суде соблюдалась достаточно четкая процедура и даже проводилось нечто вроде «экспертизы».

Семейные и наследственные правоотношения. О семейно-правовых отношениях в Джунгарском ханстве в записках русских путешественников упоминается весьма скудно и в большинстве случаев — относительно монаршего семейства и высшей знати. Традиционно для монгольских государств знатные женщины обладали значительной правоспособностью, участвуя и в политических делах.

Ряд послов (Иван Савельев в 1617 г., Моисей Ремезов в 1640–1641 гг., Иван Байгачев в 1651–1652 гг.) отмечают, что жены правителей участвовали в официальных дипломатических приемах[206]. Неудивительно, что некоторые дипломаты сразу направлялись московскими властями с поручением «поднести честно» дары не только самому монарху, но «и женам ево»[207]. В 1680 г. супруга ойратского Галдана Бошугту-хана «Аной» (Ану-хатун, ум. 1696) принимала у себя посольство во главе с сыном боярским Яковом Ивановичем Неприпасовым[208]. И. С. Унковский также упоминает, что во время официального приема российского посольства рядом с хунтайджи Цэван-Рабданом сидели его старшая жена и внучка, а «подали на земле, десять девок или женщин»[209]. И это касалось не только жен монархов: К. Миллер сообщает, что когда его принимал Манджи-зайсан, представитель хунтайджи, в шатре также находилась и его супруга[210]. Такое отношение к женам ханов и представителей знати охранялось, несмотря на то что последние джунгарские хунтайджи окружили себя не только ойратами-буддистами, но и тюрками-мусульманами из Восточного Туркестана.

Впрочем, порой отношение представителей знати к браку было весьма легкомысленным. Так, толмач П. Семенов (1620) упоминает, что сибирский царевич Ишим (сын хана Кучума), нашедший убежище у ойратов, женился на знатной ойратке, но когда он был в походе, «ево жона покинула да шла без нево замуж», после чего он женился на другой представительнице правящего рода ойратов — дочери Байбагиша (Бабагас-хана)[211].

Вместе с тем отношение к женам у ойратских правителей было довольно деспотичным, и они находились в полной воле своих супругов. Так, согласно купцу А. Верхотурову, когда хунтайджи Лама-Доржи решил отправить в ссылку свою сестру, за нее попытались заступиться две его жены, и он «на жен своих разгневался», отдав одну из них своему вассальному правителю, а другую — и вообще собственному «чашнику»[212].

Однако при этом никогда не шла речь о том, чтобы насильно отправить ойратку (не то что знатную, но и простолюдинку) в чужие края. К. Миллер описывает, как ойратские чиновники жестоко избили плетьми казаха, который вез пленную ойратку в Джунгарию, чтобы обменять ее на свою дочь, попавшую в плен к ойратам. Наказание последовало за то, что он свою пленницу «на публичное посрамление отдавал как своим киргизцам, так и другим калмыцким пленникам»[213]. Этот пример тем более показателен, что рабство в Джунгарском ханстве было широко распространено и считалось обычной практикой, и торговля рабами происходила даже при ханской ставке[214].

В наследственном праве в Джунгарском ханстве, как и в чингизидских государствах, предпочтение отдавалось детям от законных жен, а не наложниц. Так «купеческий работник» И. К. Резвых и вахмистр С. Соболев в конце 1745 г. сообщали о смерти хунтайджи Галдан-Цэрена и о том, что он завещал власть не Лама-Дорджи, старшему 25-летнему сыну от наложницы, а младшему, 13-летнему Цэван-Дорджи-Намжи — от законной жены[215].

Анализ сведений российских путешественников об особенностях правового развития Джунгарского ханства в первой половине XVIII в. позволяет сделать следующие выводы.

Во-первых, ойратское государство в рассматриваемый период делало ставку на территориальную экспансию, подчинение себе соседних народов и регионов (причем не только монгольских и буддийских, но и тюркских и мусульманских) и на внутреннее экономическое развитие. Эта тенденция нашла отражение и в системе правоотношений — формировании централизованной и четко организованной системы управления (внутри Джунгарии и в вассальных государствах), активном участии государства в правовом регулировании внутренней жизни ойратского общества — вплоть до вмешательства в частноправовые (торговые и производственные) отношения, по сути, выходя на новый уровень правового развития. Фактически Джунгария, правители которой налаживали дипломатические отношения со многими соседними государствами, развивали оседлое хозяйство и даже зачатки промышленности (с привлечением «иностранных специалистов»), переживала процесс правовой модернизации, который был насильственно прерван в результате внутренней смуты середины XVIII в. и последующим завоеванием ойратского государства империей Цин.

Во-вторых, сведения российских путешественников, лично побывавших в Джунгарии в период ее расцвета и имевших возможность наблюдать регулирование различных сфер правоотношений в этом государстве, а нередко и участвовать в них, являются важнейшим первоисточником, отражающим реально складывавшиеся правовые отношения, направления законодательной деятельности монархов, проблемы правоприменения в некоторых сферах, особенности правового положения вассальных народов и иностранцев. Их информация — ценное дополнение к дошедшим до нас ойратским, монгольским и китайским источникам, на которые прежде опирались исследователи истории Джунгарского ханства при рассмотрении тех или иных аспектов его правового развития.

Более раннее подчинение областей Южной Монголии (Чахар, Тумэт, Ордос и др.) империей Цин, чем северомонгольских ханств Халхи, обусловило большую интеграцию южных монголов в имперское политико-правовое пространство. Этот процесс нашел отражение в многочисленных правовых актах маньчжурского и южномонгольского происхождения, многие из которых сегодня еще только вводятся в оборот[564]. Их содержание, впрочем, весьма существенно дополняется ценными сведениями российских и западных путешественников, побывавших в Южной Монголии в цинский период (XVII — начало XX в.) и оставивших записки, в которых они отразили изменения в самых разных сферах государственных и правовых отношений. Анализ этих записок позволяет проследить трансформацию реалий политико-правовой жизни южных монголов и все большее включение их в цинское имперское пространство.

Власть и управление. Поскольку южномонгольские владения ко времени установления и развития русско-монгольских отношений уже признали власть империи Цин, то в записках дипломатов сведений о них весьма мало — по-видимому, в силу того, что такие монгольские правители не являлись самостоятельными участниками международных отношений, и с ними участники русских посольств в контакты практически не вступали. Поэтому в записках русских путешественников XVII в. лишь изредка встречаются упоминания о южномонгольских политико-правовых реалиях, причем, как правило, в записках дипломатов, совершавших поездки именно в Китай, а не Монголию. Так, Федор Исакович Байков, руководитель дипломатической миссии в Китай в 1654–1656 гг., упоминает о «мугальских тайшах кочевных», которые «отложились от своих мугальцов… а служат китайскому царю»[565]. При этом дипломат уточняет, что они кочуют около города «Кококотана», и «называют их тубенцами». По всей видимости, речь идет о монголах-тумэтах, центр владений которых находился в г. Хухэ-Хото, и которые, в самом деле, уже в первой половине XVII в. признали власть империи Цин. Николай Гаврилович Спафарий, также побывавший в Китае в 1675–1677 гг., упоминает о «китайских ясачных мунгалах», которые «и поминки емлют, и дают»[566].

Несмотря на то что поначалу китайцы династии Мин, а затем и маньчжуры династии Цин, сохраняли в Южной Монголии традиционную систему власти и управления[567], они уже на начальном периоде своего господства в этом регионе стали активно вмешиваться во внутренние дела местных правителей, поддерживая наиболее лояльных себе представителей местной знати. Так, казак И. Петлин дает яркое описание правления некоей «Манчики царицы» (в другой версии «Манчикакут», или Малчикатунь) из «Широмугальской земли», которая правит кочевьями и городами и даже выдает «грамоту за своей печатью», с которой «пропустят за рубеж в Китайскую землю»[568]. П. И. Кафаров установил, что под именем «Манчики царицы» упоминается правительница Ордоса, фигурирующая в китайской историографии как Сань-нян-цзы («троекратная боярыня», получившая такой титул из-за своих трех браков) и, несмотря на наличие сыновей и внуков, самостоятельно управлявшая своим владением, при этом признавая власть империи Мин и получив от ее властей титул «Чжун-шунь фу-жень», т. е. «верная и покорная боярыня»[569]. Можно предположить, что сохранение власти за ней гарантировали именно китайские сюзерены. Подобная практика сохранялась и в последующие века маньчжурского господства. Так, А. М. Баранов, побывавший в хошуне Тушету-вана в 1906 г., упоминает, что после смерти бездетного князя трон должен был отойти его младшему брату, но вдова правителя обратилась к маньчжурским властям и добилась возведения на трон дальнего родственника правящего семейства — 14-летнего мальчика, которого «очень любила». Реальной властью при нем обладал совет во главе с той же вдовой[570].

В последующие периоды своего господства во Внутренней Монголии маньчжурские власти стали гораздо боле активно влиять на местную систему власти и управления. Территория делилась на 49 хошунов, объединенных под контролем шести сеймов, непосредственно подчинявшихся Лифаньюань. Ее представители обладали административной и судебной властью (в уголовных делах) над местными правителями, которую реализовали через цзянь-цзюней соседних китайских провинций[571]. В результате ко второй половине XIX в. монгольские князья Внутренней Монголии находились в куда большей зависимости от имперской администрации, сохраняя лишь отдельные элементы автономии. В некоторых хошунах этого региона дзасаки должны были отчитываться перед маньчжурской администрацией, а в других (в частности, Чахаре и Тумэте) — всю полноту гражданской власти даже непосредственно осуществляли назначаемые цинские чиновники туньчжи, подчиненные пребывающему в Калгане дутуну[572]. Монгольские чиновники в южномонгольских хошунах считались государственными служащими и получали из императорской казны жалованье[573], что влекло их прямое подчинение вышестоящей маньчжурской администрации. Кроме того, согласно Н. Я. Бичурину (о. Иакинфу), южномонгольские князья должны были прибывать в Пекин с данью раз в три года (а не в четыре, как халхасские владетели)[574].

Интеграция монгольской знати в административную систему Цин находила отражение в поведении местных представителей власти и даже простых жителей. Путешественники XIX в. отмечают, что чахары, поскольку они раньше других монголов примкнули к маньчжурам и снискали за это их расположение, вели себя дерзко и вызывающе не только в отношении других монголов, но и иностранцев, а также позволяли себе не подчиняться даже низшим маньчжурским чиновникам. Так, Осип Михайлович Ковалевский отмечает, что почтовые служащие в Чахаре отказывались выполнять приказы сопровождавшего его маньчжура-битикчи, заявляя, что следуют распоряжениям лишь собственного начальства[575].

Впрочем, слишком явная маньчжурская политика ассимиляции монгольской знати со временем стала вызывать у значительной части аристократии, включая и представителей правящей верхушки враждебную реакцию. Возможно, не без вмешательства извне (в частности, со стороны России и Японии) в начале XX в. среди южномонгольских правителей стали появляться ревнители традиций, призывавшие своих коллег и подданных не поддаваться ассимиляции, причем некоторым из них приходилось даже бежать из родовых владений в Северную Монголию, опасаясь преследований со стороны маньчжурских властей[576].

Система налогов, сборов и повинностей. Как и население Халхи, южные монголы (суниты и чахары) представляли для властей Цин ценность как воины. Но, в отличие от своих северных сородичей, несли службу не только в составе собственных воинских соединений. Так, согласно сообщению И. В. Якоби, уже в середине XVIII в. чахары были включены в маньчжурскую военную систему: «Состоят под желтым знаменем»[577]. В следующем столетии окончательно закрепляется система воинской организации чахаров, которые, подобно собственно маньчжурским, делились на знамена и считались гвардией императоров, что предполагало предоставление им разного рода льгот и преимуществ[578]. Военнообязанными считались все мужчины в возрасте от 18 до 60 лет[579].

Как и у северных монголов, виды воинской повинности у жителей Внутренней Монголии были весьма разнообразны. Определенное число монгольских молодых людей призывалось на службу в гарнизоны ряда крепостей на территории самой же Южной Монголии[580]. Однако в экстренных случаях южномонгольские войска направлялись и в другие регионы империи Цин для борьбы с иностранными интервентами или восставшими окраинами. Так, В. В. Гаупту его информаторы говорили, что чахарские отряды даже участвовали в боевых действиях против «энджели», т. е. англичан в Первой опиумной войне[581]. Позднее чахаров задействовали в подавлении восстаний тайпинов и во Второй опиумной войне[582]. Кроме того, как уже упоминалось, во время восстания в Восточном Туркестане и Илийском крае отряд чахарской конницы был направлен в Ургу — столицу Северной Монголии[583].

Ездившие в Пекин в знак своего вассалитета владетельные князья и дарги (руководители сеймов) несли огромные траты на эти поездки, причем не столько за счет дани императору (которая, как уже неоднократно отмечалось, нередко носила символический характер), сколько на подношения императорским придворным сановникам и чиновникам Лифаньюань, на обеспечение своих немалых свит, состав которых также утверждался цинским законодательством для монголов, и проч.[584]

При этом, в отличие от северных монголов, на жителей Внутренней Монголии постепенно стал распространяться ряд налогов и повинностей, которые несли и сами китайцы. Так, уже в 1830–1840-е годы проживавшие в этом регионе ойраты должны были содержать китайские войска, платя налог скотом и неся в пользу китайских чиновников другие повинности[585]. По словам ученого-астронома Германа Александровича Фритше, несколько раз побывавшего в Монголии в конце 1860 — начале 1870-х годов, «чахары… частью слились с китайцами»[586]. Так, тумэты в конце XIX в. не только поставляли людей в караулы, полицию столичного города Хух-Хото, стражу ямыней и городских ворот, охрану храмов и даже уборщиков для плаца, но и постоянно платили подати с дворов и лавок, сборы за пользование каменноугольными копями, с продажи и покупки домов, а также несли подводную повинность, т. е. предоставляли повозки для нужд маньчжурской администрации и армии[587].

Учитывая постепенность распространения практики обложения налогами южномонгольского населения, ситуация с взиманием налогов в отдельных регионах была весьма неопределенной. Забайкальский предприниматель Николай Александрович Хилковский по итогам своей поездки во Внутреннюю Монголию в 1862 г. отмечал, что монголы «безусловно исполняют все тяжести, налагаемые на них начальством по произволу последних»[588]. Михаил Васильевич Певцов вспоминал, как китайские чиновники в его присутствии приезжали в хошун торгоутов и под предлогом сбора налогов в казну (которые на тот момент еще не были официально установлены) собирали с населения большое количество скота, который затем продавали китайским же торговцам[589]. Российский дипломат и путешественник Елим Павлович Демидов, князь Сан-Донато, также отмечал, что «образованные» китайские чиновники собирают с несчастных монголов незаконные поборы, которые потом делят с «его превосходительством губернатором»[590]. В результате, когда монголам нужно было, и в самом деле, уплачивать налоги, у них не оказывалось достаточно средств. Так, алашаньский хошун задолжал Пекину около 150 тыс. лан серебра, а когда его возглавил новый князь, долг вместе с процентами составил уже около 300 тыс., тогда как благосостояние подданных к этому времени ничуть не возросло. Князю удалось немного поправить положение, добившись от центральных властей ежегодных субсидий в 20 тыс. лан для поддержания гарнизона в боевой готовности, хотя, как уже отмечалось, потребность маньчжурских властей в монгольских войсках к концу XIX в. существенно снизилась[591].

Но если жители Чахара, Ордоса, Тумэта и др. все же пользовались определенными льготами и привилегиями, то еще одни обитатели Внутренней Монголии жившие между северными и южными монголами, суниты — напротив, являлись самыми бесправными жителями Монголии, которых притесняли и местная знать, и маньчжуры, не предоставляя никаких льгот и привилегий. Так, когда русская духовная миссия, сопровождаемая Е. Ф. Тимковским, прошла Халху и вошла в улусы сунитов, последним пришлось сопровождать ее не только без всякого вознаграждения, но и питаться в пути за собственный счет[592].

Как уже отмечалось выше, в XVIII в. маньчжурские власти активно взялись за возрождение системы дорожных станций и, как следствие, восстановление самих путей сообщения, причем начали это как раз с Южной Монголии. Первыми «пострадали» от этой политики, опять же, суниты: С. Рагузинский в 1726 г. упоминал, что на них была возложена повинность по предоставлению русскому посольству подвод[593]. А столетие спустя Южная Монголия уже вся была покрыта сетью дорог, вполне пригодных для передвижения путешественников и торговых караванов, что отмечали и сами же русские торговцы, весьма критично оценивавшие состояние транспортной инфраструктуры в Северной Монголии[594].

При этом организация пользования услугами многочисленных почтовых станций во Внутренней Монголии была поставлена гораздо лучше, чем в Халхе. Согласно Ц. Жамцарано, право на них подтверждалось наличием у чиновника или гонца пайцзы — металлической дощечки, свидетельствующей о статусе и полномочиях ее обладателя, что являлось традицией, сохранившейся со времен империи Чингис-хана[595].

Южные монголы несли еще одну специфическую повинность в пользу цинских властей. В регионе выделялись специальные пастбища для императорских стад верблюдов, коров, лошадей и проч. Ряд семейств чахаров из поколения в поколение работали смотрителями этих стад («йо-му») и должны были возмещать за свой счет потери в поголовье. Значение этих пастбищ подчеркивалось тем, что областью, в которой они располагались, управлял даже не монгольский князь, а китайский вице-губернатор. Поначалу, несомненно, эта повинность была связана с вышеупомянутой политикой «сбережения сил монгольского народа»: эти семейства считались освобожденными от несения всех прочих повинностей, получали жалованье 12 лан серебра в год (их начальник (дарга) — 24 лана) и, кроме того, могли пользоваться шерстью баранов или верблюдов, ездить на лошадях при выполнении своих обязанностей и т. д.[596] Со временем же смотрители даже научились получать прибыль «за счет императора», обменивая с китайцами за небольшие деньги хороший скот на плохих и старых животных. При этом количество голов скота не уменьшалось, и императорские ревизоры не имели оснований привлекать смотрителей к ответственности[597].

Правовое регулирование экономических отношений. Интеграция южных монголов в имперское пространство осуществлялась и в отношении их жизненного уклада: цинские власти всячески стремились привязать их к земле и в результате распространить на них статус китайцев-земледельцев, в том числе и обязанность платить все налоги и сборы, взимаемые с последних[598]. Еще в последней трети XVIII в. академик Иоганн Готлиб Георги отмечал, что монголы, уже давно пребывавшие под китайским владычеством, «пришли напоследок в такое убожество, что принялись за земледелие, к которому китайцы всеми мерами их поощряют»[599]. Его коллега Иоганн Петер Фальк сообщает, что аналогичным образом маньчжуры заставили заниматься земледелием и только что покоренных ими ойратов (переселенных ими после разгрома в южномонгольские области)[600].

На западе региона, в Тумэте, многие монголы уже в первой половине XIX в. окончательно перешли к землепашеству, восприняли обычаи и даже язык китайцев, в результате чего под покровительством маньчжурских властей стали жить лучше своих сородичей-кочевников, на которых уже смотрели с презрением[601]. Синолог В. П. Васильев, пребывавший в Цинской империи в 1840–1850 гг. отмечал, что ряд южномонгольских племен уже перешел к земледелию — за исключением чахаров, на землях которых паслись императорские стада, и суннитов, земли которых просто-напросто не подходили для земледелия[602]. В области Ордос монгольские обычаи и традиционная монгольская система управления сохранялись, но побывавшие там в конце XIX в. путешественники отмечали, что и тут было много монголов, которые заимствовали китайские обычаи и даже образ жизни — стали носить китайскую одежду, жить в глинобитных фанзах вместо юрт, их администраторы перенимали китайскую бюрократическую систему. Естественно, для цинских властей этот процесс представлял прекрасную возможность для реализации планов по полному уравниванию местного население с жителями китайских регионов и, соответственно, распространению на них цинской системы налогообложения[603]. Российские путешественники начала XX в. также отмечали, что оседлых монголов было все больше по мере приближения к собственно китайским границам[604].

Естественно, превращение пастбищ в сельскохозяйственные угодья не могло не привлечь во Внутреннюю Монголию китайских поселенцев, которым, как мы помним, долгое время был закрыт путь в обширные степи Северной Монголии. Уже в конце XVIII в. оседание южных монголов происходило вслед за появлением на их землях китайцев-земледельцев, сначала получавших права на захваченную ими землю по решению маньчжурской администрации пограничных районов, затем — как бы «по просьбе» самих южномонгольских владетельных князей[605].

Однако уже вскоре китайская колонизация стала принимать столь угрожающие масштабы, что местные князья на своих сеймах раз за разом единогласно принимали решения об отказе в предоставлении китайским поселенцам даже «пустопорожних земель»[606]. По словам Г. А. Фритше, официальные маньчжурские власти «из корысти» продавали китайским мандаринам земли в юго-восточной Монголии, которые формально были «приписаны к дворцу Же-хо», т. е. считались государственной собственностью[607]. Прямым следствием таких решений стал захват монгольских владений с использованием особой «системы», по сути, сочетавшей в себе «обман и насилие»[608]. А. Давид сообщает также и об открытых вооруженных захватах китайцами монгольских земель и постройке там каменных домов[609]. В результате уже в конце XIX в. в Южной Монголии насчитывались десятки чисто китайских деревень[610]. По свидетельству британского военного Джорджа Перейры, побывавшего в Южной Монголии в 1910 г., по Ордосу свободно перемещались китайские кули в поисках работы[611]. В Алашане и Ордосе китайские фирмы, пользуясь экономической зависимостью от них местных князей, присваивали себе также карьеры каменного угля и лесные массивы, уничтожая леса в процессе изготовления деревянных изделий[612].

Вместе с тем маньчжурские власти не были заинтересованы в окончательном обеднении своих монгольских подданных — что, к тому же, как уже отмечалось, могло привести и к их восстаниям против империи Цин. Поэтому время от времени наиболее бедным родам и аилам предоставлялась возможность несколько повысить свое благосостояние. В частности, еще С. Рагузинский в первой четверти XVIII в. упоминает, что монголам, у которых были «самые убогие юрты», было дано разрешение беспошлинно добывать соль и возить ее в Китай на продажу[613]. Несмотря на то что эта льгота действовала в последующие столетия[614], добыча соли не привела к существенному улучшению материального положения этих монгольских родов, поскольку они так и не научились выгодно ее продавать и могли за счет этой торговли удовлетворять лишь свои насущные потребности[615].

Впрочем, несмотря на значительную интеграцию в цинское политико-правовое и социально-экономическое пространство, южные монголы в целом, как и их северные сородичи, даже в начале XX в. не принимали активного участия в торговой деятельности. Согласно американскому миссионеру Джеймсу Хадсону Робертсу, монголы совершенно не владели искусством купли-продажи, и китайские торговцы могли абсолютно произвольно назначать цены за их товары, скупая их по дешевке, да еще и заставляя монголов влезать к ним в долги[616]. Э. Кендалл отмечала, что «монгол продаст только тогда, когда ему срочно нужны деньги»[617]. Более того, согласно миссионеру Джону Хедли, некоторые южномонгольские князья даже прямо запрещали своим подданным заниматься коммерцией и требовали сохранять привычный им кочевой и скотоводческий образ жизни[618].

Впрочем, отдельные южные монголы, подвергшиеся китайскому влиянию, пытались вести торговлю. Григорий Николаевич Потанин упоминает о монгольском купце из Ордоса, возглавлявшем собственный торговый караван[619]. Однако в большинстве своем такие торговцы не обладали достаточным опытом и потому редко получали значительные прибыли. Во-первых, им приходилось тратиться на уплату торговых пошлин и взятки чиновникам для получения разрешений на торговлю. Во-вторых, китайские торговцы, узнав о подходе этих караванов к городам, высылали им навстречу своих приказчиков, которые с легкостью убеждали монголов продать все товары по низкой цене, а сами потом сбывали их на городских рынках намного дороже[620]. Тем не менее сам факт знакомства с китайскими торговыми реалиями не прошел бесследно для монголов: некоторые из них, побывав во «внутренних» китайских областях, узнавали действительную стоимость тех или иных товаров, которые прежде за бесценок сбывали китайцами и теперь отказывались признавать столь низкую цену. В результате китайским торговцам приходилось идти на компромисс: если монгол покупал привозимые ими товары за серебро, цена устанавливалась вдвое ниже, чем когда он расплачивался кожами и т. п.[621]

Некоторые князья из Внутренней Монголии, имевшие опыт торговли с китайцами, использовали «административный ресурс» в своих торговых делах. Военный исследователь Центральной Азии Всеволод Иванович Роборовский упоминает об одном южномонгольском князе, который по прибытии российской экспедиции запретил подданным торговать с ее членами, пока не продал им своих верблюдов по завышенной цене (по 30–35 лан серебра за каждого вместо 20). И только распродав собственный скот, он позволил другим местным торговцам предлагать экспедиции верблюдов, причем по той же завышенной цене. Роборовский также отмечал, что торговля для монгольских князей являлась весьма доходным делом еще и потому, что многие товары для продажи доставались им даром — в виде налогов или подношений от собственных подданных[622].

Как и в Северной Монголии, в Южной ее части жители пытались заниматься частным извозом. Однако если халхасцы сумели «монополизировать» этот рынок, даже вытеснив оттуда русских извозчиков, то во Внутренней Монголии ситуация складывалась совершенно иначе: китайцы всячески вводили монголов в убытки. В. П. Васильев в своем дневнике 1840-х годов упоминает, что в Калгане из-за проволочки в выдаче китайским торговцам билетов на ведение дел в Монголии простаивало 30 тыс. верблюдов, и никаких компенсаций за простой хозяевам не поступило[623]. А к концу XIX в. китайские фирмы в Южной Монголии стали предпочитать держать собственных верблюдов, тем самым экономя на транспортных расходах[624]. Лишенные возможности продавать и сдавать в аренду лошадей и верблюдов, т. е. единственное средство заработка, «жадные до денег» местные жители стали наниматься в проводники к иностранцам, хотя зачастую сами не знали местности и дорог[625]. Впрочем, и тут китайцы старались ограничивать монголов в возможностях заработать. Как вспоминала А. В. Потанина, когда они с супругом пожелали нанять в Хух-Хото монголов-работников для своей экспедиции, местные китайцы тут же стали их отговаривать, убеждая, что монголы обязательно их обворуют или зарежут, и настаивали, чтобы ученые наняли китайцев[626].

Южным монголам, так же как и северным, запрещалось торговать с иностранцами. Однако, в отличие от Халхи, во Внутренней Монголии маньчжуры смогли обеспечить более жесткий контроль в этой сфере. В частности, по сведениям Н. Я. Бичурина, в Калгане (Чахар) уже в начале XIX в. имелась таможня, подведомственная маньчжурскому «корпусному генералу»[627], что в значительной степени ограничивало злоупотребления монгольских администраторов и контрабандистов. Подобная политика надолго устрашала монголов и не позволяла им заключать даже весьма выгодные сделки с иностранцами. Так, М. Н. Виноградов, путешествуя по Южной Монголии, не мог приобрести ни одной лошади, хотя готов был платить за каждую по 100 руб. Проводник объяснил отказ местных жителей продавать животных тем, что они «боятся», правда, не уточнил, чего именно — нарушить запреты китайцев или собственных правителей на торговлю за деньги, либо же самих непонятных им платежных средств[628].

Особенности семейных правоотношений. Существенных различий в этой сфере по сравнению с северными монголами путешественники не выявляют, учитывая общие для всех монгольских родов и племен принципы и нормы обычного права в семейно-правовой сфере. Стоит обратить внимание лишь на меньшую свободу незамужних девушек во Внутренней Монголии — вероятно, опять же, под влиянием китайских традиций. Цыбен Жамцарано прямо отмечал в своих записках по этому поводу: «Девушки должны соблюдать целомудрие. Нет случая, чтобы девушка имела любовника и родила ребенка. Выдают замуж лет 15–17-ти. Целомудрие девушек противопоставляют халхаской вольности»[629].

Учитывая, что родители жениха и невесты сами определяли размер подарка, путешественники подчеркивали, что брак представлял собой «гражданско-правовую сделку», при заключении которой четко регламентировались личные и имущественные права сторон[630]. Правда, наряду с традиционным моногамным союзом, путешественники отмечают и более экстравагантные формы отношений мужчин и женщин. Например, Ч. У. Кемпбелл, констатируя распространенность сожительства без заключения брака как привычный обычай, вспоминает, что встречал женщину с двумя мужьями, что было необычно, но не вызывало нареканий со стороны окружающих. При этом англичанин язвительно замечает, что эта женщина была «единственным мужчиной» в семье[631].

Распределение обязанностей между мужьями и женами в Южной Монголии также практически не отличалось от их отношений в Халхе. Точно так же женщины заботились о скоте и доме, тогда как мужчины навещали знакомых, курили и говорили со всеми встречными, что давало основание путешественникам характеризовать их как «ленивых, излишне любопытных, склонных к болтливости»[632]. В. И. Роборовский специально подчеркивает, что подобным образом семейные обязанности распределялись даже у представителей знати и администрации[633].

Сфера преступлений и наказаний. Выше мы упоминали, что путешественники восхваляли честность, присущую северным монголам. Их же южных сородичей путешественники оценивали довольно противоречиво. Как отмечал О. М. Ковалевский, в их глазах «воровство также не есть порок в мнении цахара, но искусство пользоваться неосторожностью ближнего»[634]. А вот французские миссионеры Э. Р. Гюк и Ж. Габе, напротив, отмечают, что воровство как таковое среди южных монголов не было распространено, и они блюли право собственности. Даже живя на скудных землях, они никогда не занимали соседних более плодородных участков, если те находились в чужом владении. Если убежит конь, то нашедший его был обязан заботиться о нем, кормить и, когда появится хозяин, вернуть пропажу без всякой оплаты[635].

Из особенностей правового статуса разных регионов Монголии, по-видимому, вытекало и разное отношение их жителей к различным видам противоправных деяний. Так, если среди халхасцев путешественники отмечали распространение грабительских набегов, то чахары проявляли больше склонности к кражам, особенно у чужаков (в том числе и иностранцев, включая членов русских миссий), не считая свои действия преступлением. Д. Хедли присутствовал при наказании плетьми некоего монгола, который торговал ослиным мясом на том же самом рынке, на котором украл этого осла и, соответственно, был уличен бывшими хозяевами животного[636]. Впрочем, это отнюдь не означало, что жители Внутренней Монголии совершенно не занимались грабежами. Напротив, согласно У. В. Рокхиллу, на границе китайских и южномонгольских владений приходилось держать специальные отряды — «янг» — исключительно для отражения набегов монгольских грабителей[637].

Некоторые путешественники сообщают о настоящей организованной преступности в Южной Монголии. Так, Д. Хедли рассказывает о бандах грабителей, которые терроризировали целые области, а отряды кавалерии, размещавшиеся в городах, не были способны справиться с этими бандами, поскольку «слонялись по городу без дела»[638]. Д. Гилмор упоминает об «известных грабителях» Монголии, которые, по его словам, воспринимались «как уважаемые члены общества». Успех их предприятий являлся в глазах почитателей смягчающим обстоятельством для ответственности, тогда как попавшийся на краже или признанный в ней виновным не заслуживал особого внимания[639]. Тот же Д. Хедли вспоминал разговор с одним старым монголом, который сказал, что как раз в этот момент, когда они общаются, около 40 бандитов сидят в соседней таверне[640]. Организованность грабителей проявлялась также и в том, что банды из соседних хошунов поддерживали связи между собой и даже обменивались добычей, соблюдая также «круговую поруку» и не выдавая друг друга в случае задержания, так что схватить и осудить преступника или вернуть краденое было весьма проблематично[641].

Согласно Д. Гилмору, среди известных грабителей были даже ламы, причем их не только не привлекали к ответственности, но и не лишали духовного звания[642]. Вместе с тем, согласно этому же путешественнику, принадлежность к духовенству в Южной Монголии не являлась и основанием освобождения от ответственности. Так, описывая посещение им монгольской тюрьмы, миссионер заявляет, что пятеро из шести заключенных в ней были ламами[643]. Он же описывает случай, как молодого 20-летнего ламу, обвинявшегося в воровстве, сурово наказали розгами, невзирая на его духовный статус[644].

Наряду с грабителями Гилмор также упоминает вымогателей, которые угоняли скот у владельцев или караванщиков, прятали его, а потом «находили», получая вознаграждение от счастливых хозяев[645].

Однако к числу наиболее распространенных правонарушений среди южных монголов относились в первую очередь неуплата или несвоевременная уплата налогов и долгов. За такие проступки следовали телесные наказания, а именно — до 30 ударов плетью по заду. Если же речь шла о более серьезных деяниях — кражах, драках (с причинением вреда здоровью), неповиновении начальству, родителям или другим старшим родственникам и т. п., то число ударов плетью могло возрастать и до 200. Там, где влияние маньчжурской системы наказаний было значительнее, за подобные правонарушения вместо телесных наказаний применялись штрафы или заключение в тюрьму, в рамках которого могло предусматриваться также ношение колодки в течение определенного срока[646].

В погоне за наживой власти Внутренней Монголии нередко сами способствовали криминализации обстановки в своих владениях. Так, они поощряли пьянство среди жителей, поскольку оно «влечет за собой ссоры, различные проступки и даже преступления, разбор которых приносит начальству хороший доход»[647]. В. Ф. Новицкий даже упоминает случай, когда местные жители, разгоряченные аракой (монгольской водкой), осмелились напасть на сопровождавший его казачий отряд, и только своевременно взятые казаками наизготовку ружья заставили местного правителя-бейсэ утихомирить своих подданных и принести русским извинения[648]. Любопытно отметить, что если о пьянстве монголов (особенно во Внутренней Монголии) говорят многие путешественники, то сведения об их склонности к наркотикам весьма немногочисленны. Уже в 1840-е годы В. П. Васильев фиксировал появление торговцев опиумом в Монголии[649], однако и в начале XX в. иностранцы не считали, что пристрастие к нему распространено среди местного населения[650].

В отличие от Северной Монголии, в Южной имелись в значительном количестве стационарные тюрьмы. Д. Гилмор в своих записках уделяет целую главу описанию одной из них. Это было небольшое деревянное здание с прочными стенами. Внутри было две колодки-канги и несколько матов, котел и два ведра для воды, а в центре был люк, открывающий вход в подземную камеру глубиной 10 футов, шириной 8 и длиной 20, пол которой, в отличие от верхнего помещения, был земляной; никаких удобств здесь также не было. Заведовал тюрьмой тюремщик, подчинявшийся «вице-губернатору» (т. е. туслагчи), в подчинении которого были два солдата-охранника. Ко времени посещения миссионером тюрьмы в ее верхнем помещении пребывало шесть преступников, нижнее занято не было[651]. Столь фундаментальное строение являло собой резкий контраст с «присутственными местами» Халхи, которые обычно представляли собой юрты разной величины[652].

Суд и процесс. Китайское и маньчжурское влияние во Внутренней Монголии проявилось и в более четко структурированном судебном процессе, чем в Халхе. Большинство уголовных дел и частных тяжб разбирали сами князья или даже специально назначавшиеся ими чиновники[653]. Более значительные уголовные преступления разбирались представителями маньчжурских властей, однако отношение к ним было одинаково и в северных, и в южных регионах. По своей воле монголы к ним старались не обращаться никогда — должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы такой суд состоялся, и тогда полагалось преподносить множество даров китайским судьям, что разоряло население. П. К. Козлов как раз описывает такую ситуацию: один из монголов в дороге убил другого в пылу ссоры, причем свидетели не только не схватили убийцу, но и не сообщили о преступлении, просто похоронив убитого у дороги; однако среди них оказался чиновник, который и поставил власти в известность об убийстве. А поскольку в Южной Монголии за эти преступления судили китайские власти, то к моменту приезда российской экспедиции как раз и ожидали таких чиновников для суда[654].

В. И. Роборовский также описывает ситуацию, когда монголы, страдавшие от грабительских действий тангутов, старались решать споры с ними не в китайском суде, а через посредников. Они обратились к местному ламе, чтобы «устроить дело миром», заявив, что в случае неисполнения его решения они намерены, в свою очередь, «решить дело оружием, в надежде на то, что виновники вражды будут наказаны богом и потерпят поражение». Об обращении к китайским чиновникам они даже не думали, поскольку «тангуты закупят их подарками, а монголам житье будет еще хуже, ибо тангуты будут еще с большей дерзостью относиться к монголам»[655]. Несомненно, монголы знали, о чем говорили, поскольку в их памяти живы еще были прецеденты предыдущих разбирательств китайскими чиновниками дел с участием монголов и проживавших среди них тангутов, причем «тангуты, хорошо платившие китайским чиновникам, всегда бывают правы, монголы же остаются виноватыми»[656].

Д. Гилмор — один из немногих путешественников, описавших саму процедуру судебного разбирательства, на котором ему довелось находиться. Суд происходил в большом шатре голубого цвета и в присутствии большого числа чиновников. Подсудимых вводили в шатер и ставили на колени перед судьями — двумя-тремя чиновниками-мандаринами, которые восседали за столом с разложенными на нем бумагами; ожидавшие суда преступники оставались снаружи, также на коленях. В самом шатре и вокруг толпились зрители, довольно четко распределившиеся на сторонников подсудимых и потерпевших. При этом четкой очередности выслушивания показаний сторон не было, и прения зачастую превращались в перепалку. Телесные наказания, к которым приговаривались подсудимые, осуществлялись тут же[657].

Несмотря на вполне обоснованную предубежденность населения против официальных судов, нельзя не отметить, что в ряде случаев судьи старались учитывать не только факт преступления и причиненный им ущерб, но и обстоятельства его совершения, а также личность преступника. В результате даже причинение значительного имущественного вреда могло быть прощено, а причинивший его — отделаться минимальным наказанием. Все тот же Гилмор описывает ситуацию с молодым ламой, который разжег в степи костер, что привело к сильному пожару, в результате которого сгорело имущество проходившего мимо каравана. На суде лама заявил, что не имел преступных намерений и, кроме того, являлся единственным сыном своего престарелого отца, о котором заботится. В итоге суд приговорил его к 30 ударам плетью, даже не заставив снять халат, что, по выражению миссионера, было «типично монгольским» судебным решением[658]. Он также отмечает, что преклонный возраст мог послужить смягчающим обстоятельством: в его присутствии одного старика старше 60 лет наказали за кражу 30 легкими ударами плети. Зато молодого 20-летнего ламу, также обвинявшегося в воровстве, сурово наказали розгами, невзирая на его духовный статус[659].

В некоторых случаях пытки помогали добиться не только обвинения, но и оправдания. Так, Д. Гилмор описывает, как несколько монголов обвинялись в конокрадстве, причем среди них был весьма приличный молодой человек, сын чиновника. Как и остальные, он подвергся пытке, которая могла бы продолжаться, если бы другой подследственный после серии ударов не сознался, что оговорил его[660]. Примечательно, что наряду с пытками виновность подсудимого могла устанавливаться «при помощи гаданья — кидания костей с очками и проч. судебных приемов, создаваемых усмотрением членов суда»[661].

В заключение приведем рассказ Э. Р. Гюка и Ж. Габе, который дает основание полагать, что некоторые южные монголы в полной мере сумели освоить методы взаимодействия и с китайскими дельцами, и с официальными судами и использовать их к собственной пользе. Как рассказывают миссионеры, один монгол принес китайским ростовщикам слиток серебра, весивший, по его словам, 52 унции, но китайцы, желая его обмануть, заявили, что его вес 50 унций, с чем он согласился. Затем китайцы обнаружили, что слиток фальшивый и вызвали монгола в суд: за фальшивомонетничество грозила смертная казнь. На суде монгол отрицал, что знал о том, что слиток фальшивый, говоря, что он «простой, не хитрый человек», и, в свою очередь, потребовал перевесить слиток. Когда оказалось, что он весил все же 52 унции, суду пришлось принять решение в пользу монгола и присудить китайских ростовщиков к наказанию палками[662].

Анализ записок российских и западных путешественников XVII — начала XX в. убеждает в их ценности как источника сведений о традиционной государственности и праве монголов данного периода. При этом они могут рассматриваться и как дополнительный источник по отношению к монгольским правовым памятникам при реконструкции монгольской системы власти и права, и как самостоятельный — при прослеживании эволюции политических и правовых изменений в Монголии на различных этапах данного исторического периода.

Собирательным понятием в рамках исследования оказались не только «путешественники», но и собственно «монгольское государство и право»: нам удалось увидеть, насколько существенно разнились политические, административные и правовые реалии в различных регионах Монголии — в Западной (Джунгарии), Северо-Восточной (Халхе) и Южной (Внутренней). Да и в каждом из этих регионов состояние государственных и правовых отношений зависело от конкретного этапа исторического развития. В частности, сведения путешественников дают основание констатировать весьма высокий уровень развития государственности и права Джунгарского ханства, «модернизация» которого насильственным образом была прервана сначала смутами внутри самого этого государства, а потом — уничтожением войсками империи Цин. Государственные и правовые традиции Северной Монголии сохранялись на протяжении всего рассматриваемого периода, несмотря на политику интеграции, которую со временем все более активизировала в Халхе империя Цин. Южная же Монголия, сохраняя значительную часть самобытных традиций в сфере власти и права, тем не менее оказалась гораздо плотнее вовлечена в цинское политико-правовое и социально-экономическое пространство.

Таким образом, записки путешественников, и в самом деле, позволяют в значительной степени сформировать «историко-правовую карту» Монголии, помогают осознать особенности политического и правового развития ее различных регионов и племен, учесть влияние внутренней специфики и внешних факторов. В какой-то мере это можно расценивать как точку отсчета для специальных исследований в отдельных частях Монголии на стыке истории государства и права, востоковедения (монголоведения) и этнографии. К последней данные записки имеют отношение, поскольку российские и западные современники имели возможность наблюдать правовые реалии Монголии на практике и, следовательно, их сведения отражают не «писаное», а «живое» право[663].

Кроме того, по нашему мнению, анализ записок путешественников о монгольской государственности и праве представляет собой весьма обширный и ценный материал для исследований в области юридической антропологии. Во-первых, это — источник сведений о монгольском праве и его практическом применении, особенностях монгольского правосознания и отношения к праву, поскольку путешественники отражали в своих записках те отношения, которые наблюдали, а нередко и становились их непосредственными участниками, имели возможность ознакомиться с правовыми воззрениями местных жителей. Во-вторых, представляет интерес и анализ позиции самих авторов записок: какие именно аспекты правового развития монголов их интересовали, как они оценивали уровень этого развития, принципы и конкретные нормы права. Таким образом, записки путешественников для нас одновременно являются источником знаний и о «правогенезе» монголов рассматриваемого периода, и в какой-то степени об одном из ранних этапов в становлении отечественной и зарубежной юридической антропологии с ее особыми методами и подходами, проявившимися в сборе и анализе информации о правовых реалиях кочевников Восточной Азии.

При этом, конечно, нельзя не заметить различие в подходах российских и западных авторов при описании монгольских политико-правовых реалий. Так, российские путешественники даже в период маньчжурского господства в Монголии (когда, казалось бы, для выстраивания отношений с империей Цин и ее вассалами достаточно было знаний о маньчжурской государственности и праве) по-прежнему с вниманием относились к особенностям их политико-правового положения, которые могли иметь важное значение при выстраивании отношений русских с монголами в текущий период и в дальнейшем. За редким исключением путешественники не критикуют монгольские правовые нормы и правоотношения, не оценивают их как неразвитые, ограничиваясь описанием их действия на практике, а также демонстрируют свою готовность адаптироваться к ним для выстраивания с монголами конструктивного взаимодействия.

В этом, как представляется, проявилось следование направлению, сложившемуся и в европейской антропологической науке к XVIII в., сторонники которого признавали равенство различных культур и, соответственно, правовых систем, не деля их на «высшие» и «низшие», «развитые» и «примитивные»[664]. Безусловно, вряд ли российские путешественники XVIII — начала XX в. (большинство из которых были все же не учеными, а дипломатами, военными и миссионерами) были в курсе антропологических тенденций и сознательно следовали этому принципу — просто иной подход в отношении к монгольским правовым традициям не позволил бы им достичь целей своих поездок. Вместе с тем многолетний (и даже многовековой) опыт взаимодействия русских с народами Сибири, чья правовая система во многом была сходна с монгольской, также способствовал восприятию монгольского права как объективной реальности, в результате чего русские путешественники не пытались их как-то критиковать или, тем более, адаптировать под собственные правовые взгляды и представления[665].

Западные же путешественники ставили перед собой совершенно иные цели посещения Монголии и, соответственно, иначе трактовали особенности политических и правовых реалий монголов. Одни из них, будучи миссионерами, пытались определить степень законности и нравственности в традиционном монгольском обществе, «ненавязчиво» подводя читателя к мысли о несовершенстве правовых отношений в среде «язычников»-монголов, что миссионеры вполне однозначно связывали и с несовершенством их религии. Туристы и даже некоторые ученые и дипломаты обращали внимание на оригинальные или даже забавные, по их мнению, случаи из правовой практики. Таким образом, сведения западных путешественников о государстве и праве Монголии XVII — начала XX в., как представляется, в большей степени являются источником о представлениях европейцев о Востоке, чем о монгольской государственности и праве, о которых гораздо более полные сведения можно извлечь из записок русских путешественников.

Вместе с тем автор книги отнюдь не преследовал цели противопоставления российского и западного подходов в освещении традиционной монгольской государственности и права. Несомненно, у европейцев по итогам посещения Монголии в рассматриваемый период совершенно изменилось представление о ее жителях как «выходцах из ада», многие из них в своих записках приводят объективные данные о состоянии системы власти, управления и экономики в Монголии, о правовом регулировании этих отношений. Таким образом, записки российских и европейских авторов представляют интерес для сравнения, взаимодополнения и взаимопроверки, что существенно повышает их ценность в рамках проделанного анализа.

За пределами исследования остались некоторые весьма важные направления и аспекты, в целом связанные с его основной тематикой. Автор ограничился анализом записок путешественников до 1911 г. — года провозглашения Монголией независимости от империи Цин. Между тем, несомненно, вплоть до установления режима народной республики в 1924 г. и взятия монгольским руководством курса на построение социализма Монголия в значительной степени сохраняла традиционную систему организации власти, управления и регулирования правовых отношений в большинстве сфер — несмотря на активизацию процесса заимствования отдельных элементов западной политико-правовой системы. При этом даже в рамках короткого в хронологическом отношении периода (1911–1924) можно выделить несколько этапов, существенно различавшихся в политико-правовом отношении: период фактической независимости Монголии с Богдо-ханом во главе (1911–1915); восстановление китайского контроля (включая признание китайскими властями автономии в 1915–1919 гг. и фактическую оккупацию ими Монголии в 1919–1921 гг.); диктатура барона Р. Ф. фон Унгерна (1921); период сохранения монархии Богдо-хана при фактическом нахождении у власти Народно-революционного правительства (1921–1924). Имеется немалое число свидетельств российских и западных современников, побывавших в Монголии в этот непростой для нее период и отразивших в своих записках, в том числе особенности развития ее государственности и права. Не меньший интерес в историко-правовом отношении представляет квазигосударство Джа-ламы в округе Кобдо (1912–1923), о котором также писали иностранные путешественники.

Лишь «по касательной» в книге были затронуты некоторые вопросы административного статуса и правоотношений среди других народов, близких к монголам по политическим и правовым традициям — сойотов и урянхайцев (современных тувинцев), о которых также имеется немало сведений в записках российских и западных путешественников рассматриваемого периода.

Наконец, в контексте освещения истории монгольской государственности и права XVII — начала XX в. весьма значительный интерес представляет анализ записок путешественников о государственных и правовых традициях монгольских народов, находившихся в составе Московского царства, а затем и Российской империи — бурят и калмыков.

Автор надеется, что данная книга может в какой-то степени послужить отправной точкой для новых исследований в области исследований традиционной монгольской государственности и права.

ВСОИРГО — Восточно-Сибирский отдел Императорского Русского географического общества.

ЗВОИРАО — Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического общества.

ЗСОИРГО — Западно-Сибирский отдел Императорского Русского географического общества.

ИВ РАН — Институт востоковедения РАН.

ИВР РАН — Институт восточных рукописей РАН.

ИИИСАА — Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки.

ИКРИ — История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков. Алматы: Дайк-Пресс.

ИРГО — Императорское Русское географическое общество.

ИРКИСВА — Известия Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях.

КИГИ РАН — Калмыцкий институт гуманитарных исследований РАН.

СНВ — Страны и народы Востока.

СОИРГО — Сибирский отдел Императорского Русского географического общества

ОГК — Общество и государство в Китае.

СГТСМА — Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. СПб.: Военная типография.

ТВОРАО — Труды Восточного отделения Императорского Русского археологического общества.

ТС — Туркестанский сборник.

Акишин М. О. Джунгарское ханство во внешней политике Петра Великого // Paleobureaucratica: сб. статей к 90-летию Н. Ф. Демидовой. М.: Древлехранилище, 2012. С. 6–28.

Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М.: Наука, 1969.

Алексеев М. П. Неизвестное описание путешествия в Сибирь иностранца в XVII в. // Исторический архив. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Вып. I. С. 97–194.

Алтанцэцэг Н. «Внутренняя Монголия» во второй половине XIX — начале XX вв. / под ред. Ч. Далая. Уланбатор: Ин-т востоковедения АН НР, 1981.

Андреев А. И. Русские экспедиции в Центральную Азию: организация и снаряжение (1870–1920-е гг.) // Россия и Китай: научные и культурные связи (по материалам архивных, рукописных, книжных и музейных фондов). СПб.: БАН; Альфарет, 2012. Вып. 2. С. 19–35.

Андриевич В. К. Краткий очерк истории Забайкалья от древнейших времен до 1762 года. СПб.: Военная типография, 1887.

Арсеньева Л. Г. Деятельность Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества по изучению истории монгольских народов (середина XIX — первая четверть ХХ вв.): дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2015.

Банников А. Г. Первые русские путешествия в Монголию и Северный Китай (Василий Тюменец, Иван Петлин, Федор Байков). М.: Географгиз, 1949.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии // Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. СПб.: Военная типография, 1884. Вып. VII. С. 124–160.

Барабаш Я. Монгольские и китайские войска в Урге // Военный сборник. 1872. № 7. С. 171–192.

Барадийн Б. Амдо, Монголия. Дневник путешествия буддийского паломника-бурята по Халха-Монголии Алашани и северовосточной окраине Тибета — Амдо, 1905–1907 гг. // Архив востоковедов ИВР РАН. Ф. 87. Оп. 1. Д. 29, 31.

Баранов [А. М.]. Северо-восточные сеймы Монголии. Харбин: Типо-литография Штаба Заамурского округа пограничной стражи, 1907.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. I // СГТСМА. Вып. XXXVII. 1889.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II // СГТСМА. Вып. XLVIII. 1891.

Батсайхан О. Последний великий хан Монголии Богдо Джебцзундамба-хутухта VIII. Жизнь и легенды. Б.м.: Тов-во научных изданий КМК, 2018.

Бейкер Дж. История географических открытий и исследований / предисл. И. П. Магидовича. М.: Изд-во иностранной литературы, 1950.

Белевы путешествия чрез Россию в разные азиатские земли, а именно: в Испаган, в Пекин, в Дербент и Константинополь / пер. с фр. М. Попова. СПб.: Императорская академия наук, 1776. Ч. 2.

Белов Е. А. Записка подполковника генерального штаба Хитрово о Далай-Ламе и его деятельности 1906 года // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 1996. № 4. С. 136–141.

Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1912.

Березницкий С. В. Караванная торговля России с Китаем и отечественная наука XVIII в. СПб.: МАЭ РАН, 2017.

Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли: Экспедиция в Монголию 1910 года // Труды Томского общества изучения Сибири. Томск: Типо-литография Сибирского тов-ва печатного дела, 1911. Т. 1.

Бойкова Е. В. Российские военные исследователи Монголии (вторая половина XIX — начало ХХ века). М.: ИВ РАН, 2014.

Болд Р. Независимость и признание. Монголия в треугольнике интересов: США — Россия — Китай, 1910–1973 / пер. с монг. Ю. Н. Кручкина; предисл. А. С. Железнякова. М.: Весь Мир, 2015.

Бородаев В. Б. Русские документы 1717–1720 годов об основании Семипалатинской крепости // История и культура народов Юго-Западной Сибири и сопредельных регионов (Казахстан, Монголия, Китай). Материалы Междунар. науч. — практич. конф. (20–23 мая 2014 г., Горно-Алтайск): Горно-Алтайск: РИО Горно-Алтайского гос. ун-та, 2014. С. 266–274.

Бородаев В. Б., Контев А. В. Шведский артиллерист И. Г. Ренат и его ойратские карты // Тɣɣхийн товчоон. Улаанбаатар, 2010. Т. V. С. 386–403.

Боронин О. В. Из неопубликованного наследия С. И. Гуляева: «Замечание о китайской границе при вершинах реки Иртыша и об удобности торговли в сей части» // Центральная Азия и Сибирь. Первые научные чтения памяти Е. М. Залкинда (14 мая 2003 г., Барнаул). Барнаул: Алтайский гос. ун-т, 2003. С. 130–141.

Бочаров В. В. Неписаный закон. Антропология права. СПб.: Академия исследований культуры, 2013.

Б-шев В. [Бурнашев В. П.]. Кяхта и Маймачин // Сын отечества и Северный архив. 1833. Ч. 158. № 26. С. 248–258; № 27. С. 42–52.

Бурбулон [К. Ф. де], г-жа. Записки о Китае. СПб.: Типо-литография П. И. Шмидта, 1885.

Бурдуков А. В. В старой и новой Монголии. Воспоминания. Письма. М.: Наука, 1969.

Бутины [М. Д. и Н. Д.]. Исторический очерк сношений русских с Китаем и описание пути с границы Нерчинского округа в Тянь-Дзин. Иркутск: Типография Н. Н. Синицына, 1871.

В память графа Михаила Михайловича Сперанского. 1772–1872. СПб.: Изд-во Императорской публичной библиотеки, 1872.

Вагин В. И. Посольство графа Головкина в Китай в 1805 г. // Известия Сибирского отдела Императорского Русского географического общества. 1872. Ч. 3. № 4. С. 173–185.

Валиханов Ч. Ч. О состоянии Алтышара или шести восточных городов Китайский провинции Нан-Лу (Малой Бухарии) в 1858–1859 годах // Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 3. Алма-Ата, 1985. С. 97–218.

Ванчикова Ц. П. Монгольские правовые памятники и история их изучения // Мункуевские чтения-2: Материалы междунар. науч. — практич. конф. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2004. Ч. 1. С. 23–36.

Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине // Русский вестник. 1857. Т. 9. С. 145–200, 475–497.

Венюков М. И. Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии. Хабаровск: Хабаровское книжное изд-во, 1970.

Вильгуз С. Торговля в Монголии // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 296–303.

Виноградов [М. Н.]. Описание пути от г. Хайлара до г. Калгана, пройденного в течение лета и осени 1906 г. // СГТСМА. 1909. Вып. LXXXII. С. 151–184.

Владимирцов Б. Новые данные о хотонах // ЗВОРАО. 1915. Т. XXIII. С. 265–277.

Владимирцов Б. Я. Отчет о командировке к дэрбэтам Кобдосского округа летом 1908 г. // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература, 2002. С. 51–61.

Владимирцов Б. Я. Поездка к кобдосским дэрбэтам летом 1908 г. // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература, 2002. С. 68–91.

Волобуев В. И. Карта Джунгарского государства в 1738 г. И. Г. Рената как историко-географический источник / науч. ред. Д. Д. Васильев; отв. ред. В. В. Досовицкая. М.: Пробел-2000.

Воробьев А. Поездка из Урги в Хангай с торговой целью (в 1889 году) // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае. Записки ВСОИРГО по общей географии. Иркутск: Типография К. И. Витковской, 1890. Т. I. Вып. 1. С. 206–282.

Восемнадцать степных законов: Памятник монгольского права XVI–XVII вв. / пер. с монг., коммент. и исслед. А. Д. Насилова. СПб.: Петербургское востоковедение, 2002.

Вяземский К. А. Путешествие вокруг Азии верхом // Русское обозрение. 1895. № 2. С. 723–748.

Вяткин М. П. «Сказки» XVIII в. как источник для истории Казахстана // Проблемы источниковедения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940. Сб. 3. С. 45–60.

Гармаев Ж. А. Изучение истории и культуры Монголии и Тибета бурятскими учеными-путешественниками (кон. XIX — нач. XX вв.): дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2005.

Гаупт В. Заметки на пути из Кяхты в Ургу в 1850 году // Записки СОИРГО. 1858. Кн. 5. С. 1–100.

Гвоздев П. О религии Монголов-Халкасов и ламайском первосвященнике (Кутухте) пребывающем в Урге (Из путешествия г. Ремана чрез Сибирь в Китайскую Монголию) // Сын отечества. 1818. Ч. 48. № 33. С. 13–26.

Гвоздев П. Правление и политическое состояние Монголов-Халкасов (Другой отрывок из путешествия г. Ремана) // Сын отечества. 1818. Ч. 48. № 35. С. 97–129.

Гедин С. В сердце Азии. Памир. Тибет. Восточный Туркестан: Путешествие в 1893–1897 годах / пер. со швед. А. Ганзен, П. Ганзен. СПб.: Изд-во А. Ф. Девриена, 1899. Т. 2.

Георги И. Г. Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей. Часть четвертая о народах монгольских, об армянах, грузинах, индийцах, немцах, поляках и о владычествующих риссиянах с описанием всех именований козаков, также История о Малой России и купно и Курляндии и Литве. СПб.: Императорская Академия наук, 1799.

Гирченко В. Русские и иностранные путешественники XVII, XVIII и первой половины XIX веков о бурят-монголах. Улан-Удэ: Гос. Бурят-Монгольское изд-во, 1939.

Головнев А. В. Антропология путешествия: от imago mundi до selfie // Уральский исторический вестник. 2016. № 2 (51). С. 6–16.

Голстунский К. Ф. Монголо-ойратские законы 1640 года, дополнительные указы Галдан-хунтайджи и законы, составленные для волжских калмыков при калмыцком хане Дондук-даши. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1880.

Гольман М. И. Изучение истории Монголии на Западе. XIII–XX вв. М.: Наука, 1988.

Гольман М. И. Первые 30 лет в отношениях России и Монголии в XVII в. // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2017. № 6. С. 105–112.

Гольман М. И. Русские архивные документы по истории Монголии в середине 50-х — 80-е годы XVII века // Mongolica. Памяти академика Б. Я. Владимирцова, 1884–1931. М.: Наука, 1986. С. 137–149.

Гольман М. И. Русские архивные документы по истории Монголии в XVII в. // Архивные материалы о монгольских и тюркских народах в академических собраниях России: Доклады научной конференции / сост. И. В. Кульганек; отв. ред. С. Г. Кляшторный. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000. С. 94–98.

Гольман М. И. Русско-монгольские отношения во второй половине XVII в. // Восток (Oriens). 2020. № 1. С. 54–67.

Гомбоев А. Немецкое монголоведение в XIX–XXI вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2014.

Григорцевич С. С. Дальневосточная политика империалистических держав в 1906–1917 гг. Томск: Изд-во Томского ун-та, 1965.

Грумм-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 1: Описание природы этих стран. СПб., 1914.

Грумм-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 2. Исторический очерк этих стран в связи с историей Средней Азии. Л.: Изд-во Ученого комитета Монгольской народной республики, 1926.

Грумм-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 3: Антропологический и этнографический очерк этих стран. Л.: Изд-во Ученого комитета Монгольской народной республики, 1926. Вып. 1.

Гудеева Н. М. Новый взгляд на труды иностранных ученых в развитии этнографии Монголии XVIII–XIX вв. в современной ориенталистике России // Вестник Бурятского гос. ун-та. 2012. № 8. С. 150–155.

Гурлянд Я. И. Степное законодательство с древнейших времен по XVII столетие. Казань: Типо-литография Императорского ун-та, 1904.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию в Тибет, к столице Тале-ламы. М.: Изд. К. С. Генрих, 1866.

Давидов Д. А. Колонизация Маньчжурии и С.-В. Монголии (области Тао-Нань-Фу). Известия Восточного института. Владивосток: Изд-во Восточного ин-та, 1911. Т. XXXVII. Вып. 1.

Далай Ч. Ойрад монголын тɣɣх. Тэргɣɣн боть. Улаанбаатар, 2002.

Дамаскин Н. И., Палибин И. В. Поездка в юго-восточную Монголию в 1899 году (Предварительная заметка) // Известия ИРГО. 1900. Т. XXXVI. Географические известия. С. 131–134.

Даревская Е. М. Декабристы в Сибири и соседние страны Востока — Китай и Монголия. Иркутск: Изд-во Иркутского музея декабристов, 2007.

Дацышен В. Г. Население Западной Монголии в конце XIX в. и проблемы региона // Монголоведение. 2003. № 2. С. 187–194.

Дацышен В. Г., Модоров Н. С. Посольская миссия Ф. И. Байкова в Китай и ее результаты (1654–1658 гг.) // Мир Евразии. 2010. № 2 (9). С. 18–29.

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае («Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова) / предисл. Л. И. Думана. М.: Наука, 1966.

Дневник о. иеродиакона Палладия, веденный во время переезда по Монголии в 1847 г. // Записки ИРГО по общей географии. 1892. Т. XXII. № 1. С. 35–99.

Долбежев Б. Русская торговля в Халхасской Монголии // Сборник консульских донесений. 1907. Вып. IV. С. 291–297.

Донесение русского консула в Урге Шищмарева о положении Монголии; июль 1885 г. // СГТСМА. 1886. Вып. XXII. С. 154–160.

Дорогостайский В. Ч. Поездка в северо-западную Монголию // Русский орнитологический журнал. 2009. Т. 18. Экспресс-вып. 525. С. 1986–1996.

Дроботушенко Е. В., Ланцова Ю. Н. Материалы к истории колонизации Китаем монгольских земель в начале XX в. // Вестник Кемеровского гос. ун-та. 2019. № 21 (4). С. 924–931.

Дробышев Ю. И. Человек и природа в кочевых обществах Центральной Азии (III в. до н. э. — XVI в. н. э.). М.: ИВ РАН, 2014.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию в 1883 году // Известия ВСОИРГО. 1884. Т. XV. № 1–2. С. 1–92.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию в 1883 году // Известия ВСОИРГО. 1884. Т. XV. № 3–4. С. 1–33.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию в 1883 году // Известия ВСОИРГО. 1884. Т. XV. № 5–6. С. 1–43.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию в 1883 году // Известия ВСВОИРГО. 1885. Т. XVI. № 1–3. С. 24–237.

Дугарова С. Ж. Историография монгольского государства и права (XIII — начало XIX в.). Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2016.

Дудин П. Н. Генезис монгольского права и его взаимодействие с китайским правом (XIII — начало ХХ в.) // Право. Журн. Высшей школы экономики. 2016. № 1. С. 21–36.

Дудин П. Н. Политическая история Мэнцзяна. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2014.

Дюльденко А. А. Иоганн Иериг: исторический портрет представителя российской академической науки второй половины XVIII века. Ставрополь: Ставролит, 2017.

Единархова Н. Монголия и монголы в изданиях Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества (1860–1880-е годы) // Вестник Евразии. 2000. № 3. С. 138–155.

Единархова Н. Е. Русские в Монголии: основные направления и формы экономической деятельности (1861–1921 гг.): дис. … д-ра ист. наук. Владивосток, 2006.

Единархова Н. Е. Кяхта и кяхтинская торговля (40–60-е гг. XIX в.). Иркутск: Оттиск, 2015.

Ермакова Т. В. Письмо из Монголии А. М. Позднеева // Письменные памятники Востока. 2017. Т. 14. № 4. С. 79–88.

Ермаченко И. С. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М.: Наука, 1974.

Ерофеева И. В. Памятники тибетского буддизма середины XVII — первой половины XVIII века в Казахстане: новые исследования и находки // Научные чтения памяти Н. Э. Масанова: сб. материалов науч. — практич. конф. Алматы, 2009. С. 27–47.

Жамцарано Ц. Пайзы у монголов в настоящее время // ЗВОРАО. 1915. Т. XXII. С. 155–159.

Жамцарано Ц. Путевые дневники. 1903–1907 гг. / сост. Ц. П. Ванчикова, В. Ц. Лыксокова, И. В. Кульганек. Улан-Удэ: Республиканская типография, 2011.

Журнал поездки майора пензенского гарнизонного пехотного полка Карла Миллера к джунгарскому хану Галдан-Цэрену (3 сентября 1742 г. — 2 мая 1743 г.) // ИКРИ. Т. VI: Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. 2007. С. 101–135.

Задваев Б. С. Западная Монголия в трудах российских исследователей и путешественников XVIII — начала ХХ вв.: автореф. … дис. канд. ист. наук. СПб., 2006.

Заметки архимандрита Палладия о путешествии в Китай казака Петлина // ЗВОРАО. 1892. Т. VI. С. 305–308.

Записки забайкальских казаков XIX века: Белокопытов П. В. Дневник; Раевский Ю. В. Путевые заметки / подгот. изд. Н. П. Матхановой. Новосибирск: Ин-т истории СО РАН, 2016.

Записки о Монголии, сочиненные монахом Иакинфом. Т. I. СПб.: Типография К. Крайя, 1828.

Записки о Монголии, сочиненные монахом Иакинфом. Т. II. СПб.: Типография К. Крайя, 1828.

Зиннер Э. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и ученых XVIII века. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1968.

Златкин И. Я. История Джунгарского ханства (1635–1758). 2-е изд. М.: Наука, 1983.

Златкин И. Я. Очерки новой и новейшей истории Монголии. М.: Изд-во восточной литературы, 1957.

Иванов Д. В. Первые фотографии, сделанные в Монголии русскими путешественниками // СНВ. 2014. Вып. XXXV. С. 170–186.

Игумнов А. В. Обозрение Монголии // Сибирский вестник. 1819. Ч. V–VIII. С. 15–58, 109–148.

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. М.: Наука, 1967.

Илюшечкин В. П. Крестьянская война тайпинов. М.: Наука, 1967.

Иргит Ч. К. Этнографические сведения из «Расспроса» Василия Тюменца и Ивана Петрова // Вестник Томского гос. пед. ун-та. 2009. № 5 (83). С. 154–157.

Их Цааз («Великое уложение»): Памятник монгольского феодального права XVII в. / пер., введ. и коммент. С. Д. Дылыкова М., 1981.

Кабанова Е. В. Политика российского правительства по отношению к монгольскому и казахскому народам в конце XVII–XVIII вв. // Вестник РУДН. Сер. История России. 2014. № 3. С. 91–101.

Кадырбаев А. Ш. Памятники степного права «Жеты-Жаргы», «Их Цааз», «Цааджин Бичик» и культурные взаимосвязи ойратов, калмыков и халхасцев с казахами в эпоху Цин // Mongolica-XVII. 2016. С. 30–34.

Кадырбаев А. Ш. Правовые и культурные взаимосвязи калмыков Джунгарии и Поволжья, халхасцев с казахами: XVII–XVIII вв. // Вестник КИГИ РАН. 2017. Т. 33. № 5. С. 2–10.

Каменецкий И. П. Секретная миссия купца А. Верхотурова: к вопросу об организации русской разведки в Джунгарии в середине XVIII в. // Гуманитарные науки в Сибири. № 2. 2013. C. 24–28.

Карпенко Е. В. Китайские купеческие организации провинции Шаньси в Сибири и Монголии в период Цинской империи: дис. … канд. ист. наук. Красноярск, 2019.

Каррутерс Д. Неведомая Монголия. Т. I: Урянхайский край / пер. с англ. Н. В. Турчанинова. Пг.: Изд. Переселенческого управления, 1914.

Катанов Н. Ф. Известия Лоренца Лянге 1716 года о Сибири и сибирских инородцах. Тобольск: Типография Епархиального браства, 1905.

Клапрот [Ю.]. Описание Кяхты / пер. А. М. // Сын Отечества. 1816. Ч. XXXIII. № XLI. С. 81–104; № XLII. С. 121–135.

Клейн Л. История антропологических учений. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2014.

Клеменц Д. Краткий отчет о путешествии по Монголии за 1894 год // Известия Императорской Академии наук. 1895. Октябрь. Т. III. № 3. С. 261–274.

Клеменц Д. Отдельная экскурсия в Восточную Монголию // Известия Императорской Академии наук. 1896. Т. IV. № 1. С. 41–51.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. СПб.: Типография Королева и K°., 1853. Ч. I.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. СПб.: Типография Королева и K°., 1853. Ч. II.

Ковлер А. И. Антропология права. М.: Норма, 2002.

Козлов П. К. Дневники Монголо-сычуаньской экспедиции, 1907–1909 / ред. — сост. Т. И. Юсупова. СПб.: Нестор-История, 2015.

Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. М.: ОГИЗ, 1948.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету (1899–1901 гг.). 2-е изд. М.: ОГИЗ, 1947.

Козлов С. Русские путешественники Нового времени: имперский взгляд или восприятие космополита? // Slavic Eurasian Studies. No. 17. Beyond the Empire: Images of Russia in the Eurasian Cultural Context / ed. by T. Mochizuki. 2007. P. 133–148.

Контев А. В. Формирование российско-джунгарской границы в первой трети XVIII в. // Сибирский сборник — 3. Народы Евразии в составе двух империй: Российской и Монгольской / отв. ред. П. О. Рыкин. СПб.: МАЭ РАН, 2011. С. 99–111.

Контев А. В., Бородаев В. Б. Верхнее Обь-Иртышье на ойратской карте Джунгарии первой трети XVIII века // Социально-экономические и этнокультурные процессы в Верхнем Прииртышье в XVII–XX веках. Сб. материалов междунар. науч. конф. Новосибирск: Параллель, 2011. С. 5–11.

Корниенко Н. Н. Миссионерская деятельность русской православной церкви в Монголии (вторая половине XIX — 2010-е гг.): дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2018.

Коростовец И. Я. Китайцы и их цивилизация. 2-е изд. СПб.: Изд. книжного склада Н. Аскарханова, 1898.

Коростовец И. Я. От Чингис хана до советской республики (Краткая история Монголии с особым учетом новейшего времени). Улан-Батор: Эмгэнт, 2004.

Корсаков В. В. Пекинские события. Личные воспоминания участника об осаде в Пекине. Май-август 1900 года. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1901.

Костров Н. А. Торговые сношения Томской губернии с Монголией. Томск: Типография губернского правления, 1876.

Красникова О. А. Установление российско-китайской границы в XVII–XVIII в. и карта Китая, присланная Петру I императором Кан-си (Kangxi) (по картографическим фондам БАН и СПб филиала Архива РАН) // Россия и Китай: научные и культурные связи (по материалам архивных, рукописных, книжных и музейных фондов). СПб.: БАН; Альфарет, 2012. Вып. 2. С. 119–128.

Краткий отчет о поездке в Ургу прив. — доц. Ф. И. Щербатского // ИРКИСВА. 1906. № 6. С. 19–23.

Краткий отчет о поездке на крайний северо-восток Монголии летом 1903 г. командированного Русским Комитетом прив. доц. А. Д. Руднева // ИРКИСВА. 1904. № 2. С. 7–11.

Кузьмин Ю. В. Российское военное монголоведение: исследования русско-монгольских отношений полковника А. М. Баранова // Труды Кяхтинского краеведческого музея имени академика В. А. Обручева, Бурятского республиканского и Кяхтинского отделений Русского Географического общества // Материалы междунар. науч. — практич. конф. «На границе народов, культур, миров», посвященной 125-летию Кяхтинского краеведческого музея им. академика В. А. Обручева (9–10 сентября 2015 г., Кяхта). Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2015. С. 168–171.

Кузьмин Ю. В. Экспедиции российских военных в Монголию и Китай в начале ХХ в. // Человек и природа в истории России XVII–XXI веков: Вторые Щаповские чтения // Материалы Всероссийской науч. — практич. конф. (8 октября 2002 г., Иркутск). Иркутск: Оттиск, 2002. С. 100–105.

Кузьмин Ю. В., Суходолов А. П., Рачков М. П. Военное монголоведение России на рубеже XIX–XX веков // Известия Иркутской гос. эконом. академии. 2016. Т. 26. № 3. С. 367–373.

Курас Л. В. Внутренняя Монголия в составе империи Цин // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. История. 2016. Т. 15. С. 126–136.

Курас Л. В. Монголия в составе империи Цин в начале XX в. // Власть. 2015. № 12. С. 143–148.

Курас Л. В., Кальмина Л. В., Михалев А. В. Капитаны российской восточной политики: рубеж XIX–XX вв. Иркутск: Оттиск, 2018.

Кушнерик Р. А. Дипломатические миссии И. Д. Чередова в Джунгарию во втором десятилетии XVIII в. и их результаты // Актуальные вопросы истории Сибири. Пятые научные чтения памяти профессора А. П. Бородавкина. Барнаул, 2005. С. 210–213.

Кушнерик Р. А. Русско-джунгарские дипломатические отношения: Начало XVII — 50-е гг. XVIII вв.: дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 2006.

Кычанов Е. И. Основы средневекового китайского права (VII–XIII вв.). М.: Наука, 1986.

Кяхта — Маймачен. Прообразы свободных экономических зон в Российской империи: история, современность, перспективы / отв. ред. Л. Б. Жабаева. Улан-Удэ: БГСХА, 2014.

Ладыгин В. Ф. Некоторые данные о положении торговли в Ганьсу, Тибете и Монголии, собранные во время экспедиции 1899–1902 гг. // Известия ИРГО. Т. XXXVIII. 1902. С. 371–466.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине с 1-го декабря 1830-го года // Китайский благовестник. 1908. № 31–32. С. 14–22.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине с 1-го декабря 1830-го года // Китайский благовестник. 1910. № 4. С. 26–29.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине с 1-го декабря 1830-го года // Китайский благовестник. 1910. № 7. С. 9–18.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине с 1-го декабря 1830-го года // Китайский благовестник. 1912. № 7. С. 17–21.

Леонтович Ф. И. К истории права русских инородцев: Древний монголо-калмыцкий или ойратский устав взысканий (Цааджин-Бичик) // Записки Императорского Новороссийского университета. Одесса: Типография Г. Ульриха, 1879. Т. XXVIII.

Липинский В. О. О ходе беспорядков в Северной Монголии в 1870 г. // Известия Сибирского отдела ИРГО. 1871. Т. 2. № 4. С. 20–31.

Липовцев С. Уложение Китайской палаты внешних сношений. СПб., 1828. Т. 1–2.

Лукоянов И. В. «Не отстать от держав…» Россия на Дальнем Востоке в конце XIX — начале XX вв. СПб.: Нестор-История, 2008.

Лысенко Ю. А., Ян Цуйхун. Обзор миссионерской деятельности Пекинской духовной миссии (вторая половина XIX — начало XX века) // Вестник Новосибирского гос. ун-та. Сер. История, филология. 2019. Т. 18. № 8. История. С. 57–93.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. Т. II: Великие географические открытия (XV — середина XVII в.). Изд. 3-е, перераб. и доп. М.: Просвещение, 1983.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. Т. III: Географические открытия и исследования нового времени (середина XVII–XVIII в.). Изд. 3-е, перераб. и доп. М.: Просвещение, 1984.

Макшеев А. Карта Джунгарии, составленная шведом Ренатом во время его плена у калмыков с 1716 по 1733 год. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1881.

Маланова А. А. Об установлении дипломатических отношений России и Монголии // Концептуальные вопросы российско-монгольских отношений в первой половине XX века. Кн. 7. Ч. 2: Документы по истории отношений Монголии и России (середина XIX века — 1921 год). Улан-Батор; Иркутск: Изд-во БГУ, 2016. С. 87–100.

Мароши В. В. «Записки…» о. Иакинфа Бичурина и Е. Ф. Тимковского как первые травелоги русских путешественников о Монголии // Русский травелог XVIII–XX веков / под ред. Т. И. Печерской. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2015. С. 48–70.

Мартин В. Закон и обычай в степи: казахи Среднего жуза и российский колониализм в XIX веке / пер. с англ. Д. М. Костиной. Алматы: КазАтисо, 2012.

Мартынов А. Живописное путешествие от Москвы до китайской границы. СПб.: Типография Александра Плюшара, 1819.

Материалы для истории экспедиций Академии наук в XVIII и XIX веках. Хронологические обзоры и описание архивных материалов / сост. В. Ф. Гнучева. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685 / сост. Г. И. Слесарчук; отв. ред. Н. Ф. Демидова. М.: Восточная литература, 1996.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1685–1691 / сост. Г. И. Слесарчук; отв. ред. Н. Ф. Демидова. М.: Восточная литература, 2000.

Материалы поездки поручика Пензенского гарнизонного пехотного полка Карла Миллера и геодезиста подпоручика Алексея Кушелева с торговым караваном из Оренбурга в Ташкент (29 августа 1738 г. — 5 июня 1739 г.) // ИКРИ. Т. VI: Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. 2007. С. 32–55.

Матусовский З. Географическое обозрение Китайской империи. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1888.

Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. Документы и материалы / сост. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. Кн. 1. М.: Наука, 1989.

Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. Документы и материалы / сост. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. Кн. 2. М.: Наука, 1989.

Милеску Спафарий Н. Сибирь и Китай / сост. В. Соловьев, А. Кидель. Кишинев: Картя Молдовеняскэ, 1960.

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. III. М.: Восточная литература, 2005.

Модоров Н. С., Дацышен В. Г. Народы Саяно-Алтая и Северо-Западной Монголии в борьбе с цинской агрессией. 1644–1758 гг. Горно-Алтайск; Красноярск, 2009.

Моисеев В. А. В джунгарском плену // Вопросы истории. 1977. № 6. С. 209–212.

Моисеев В. А. Джунгарское ханство и казахи XVII–XVIII вв. Алма-Ата, 1991.

Мордвинов А. Поездка в Монголию // Современник. 1852. № 6. С. 171–198.

Морозов И. М. Бюджет монгольского хозяйства и перспективы русско-монгольской торговли // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 280–291.

Морозов И. М. Из путевого дневника // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 78–164.

Морозов И. М. К развитию и укреплению торгово-экономического и политического влияния России в Монголии // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 272–280.

[Москвитин Ф. С.]. Заметки о Монголии // ТС. Ташкент, 1908. Т. 470. С. 115–117.

Мясников В. С. Новые документы о поездке в Китай Ивана Петлина // Советское китаеведение. 1958. № 1. С. 146–151.

Набилкина Л. Н., Кубанев Н. А. Травелог — лингвокультурологическая основа образа города и государства // Приволжский научный вестник. 2013. № 8 (24). Т. 2. С. 124–129.

Насилов А. Д. Административное и военное право монголов в XVII веке // Владимирцовские чтения. Тезисы докладов и сообщений. II Всесоюзная конференция монголоведов. М.: Наука, 1989. С. 34–36.

Насилов А. Д. Процессуальное право монголов в XVII в. // История и культура народов Центральной Азии. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1993. С. 25–40.

Немчинов. От Калгана до Хобдо. Дневник прикащика при чайном караване (16 октября 1888 — 7 марта 1889 г.) // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае // Записки Восточно-Сибирского отдела ИРГО по общей географии. Иркутск: Типография К. И. Витковской, 1890. Т. I. Вып. 1. С. 145–188.

Никольский И. Записки русского священника о поездке в Монголию в 1864 году // Христианское чтение. 1865. Ч. I. С. 68–82.

Новицкий В. Ф. Военно-географический обзор Восточной Монголии // СГТСМА. 1909. Вып. LXXXII. С. 1–133.

Новицкий В. Ф. По Восточной Монголии // СГТСМА. 1907. Вып. LXXX. С. 1–32.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии в пределах Тушету-хановского и Цецен-хановского аймаков Халхи, Шилин-гольского чигулгана и земель Чахаров Внутренней Монголии, совершенное в 1906 году. СПб.: Военная типография, 1911.

Новлянская М. Г. Даниил Готлиб Мессершмидт и его работы по исследованию Сибири. Л.: Наука, 1970.

Носов Д. А. Рукопись монгольской сказки «О старике Боронтае» из собрания ИВР РАН / предисл., транскр., пер. с монг., примеч. Д. А. Носова // Письменные памятники Востока. 2015. № 1 (22). С. 5–11.

Носов Д. А., Почекаев Р. Ю. Выписки из законоуложений как отражение правового развития Монголии XIX — начала ХХ вв. (По материалам рукописной коллекции ИВР РАН) // Культурное наследие монголов: коллекции рукописей и архивных документов. Материалы II Междунар. науч. конф. (21–22 апреля 2015 г., Улан-Батор). СПб.; Улан-Батор, 2017. С. 147–153.

Носов Д. А., Почекаев Р. Ю. Значение монгольских переводов российских правовых актов для изучения монгольского права XVII — начала XX в. (по документам из коллекции ИВР РАН) // Письменные памятники Востока. Проблемы перевода и интерпретации. Тезисы конф. (26–28 октября 2015 г., Москва). М.: ИВ РАН, 2015. С. 17–18.

Носов Д. А., Почекаев Р. Ю. Рукопись Ц. Ж. Жамцарано из фонда ИВР РАН «Отрывок о том, как вести тяжбу» — источник по истории монгольского права // Б. Я. Владимирцов — выдающийся монголовед XX века: сб. статей. Материалы российско-монгольской науч. конф. (6–8 октября 2014 г., Санкт-Петербург). СПб.; Улан-Батор: Б.и., 2015. С. 146–153.

Обручев В. А. От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай / 3-е изд. М.: Изд-во АН СССР, 1956.

Оглоблин Н. Сибирские дипломаты XVII века (Посольские «статейные списки») // Исторический вестник. 1891. Т. 46. С. 156–171.

Осокин Г. М. На границе Монголии. Очерки и материалы к этнографии юго-западного Забайкалья. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1906.

Отчет о поездке в северо-западную Монголию, Минусинский край и Алтай магистра Г. И. Гранэ, ассистента при географическом заведении Имп. Гельсингфорского университета // ИРКИСВА. 1907. № 7. С. 53–55.

Палибин И. В. Предварительный отчет о поездке в восточную Монголию и застенный Китай // Известия ИРГО. 1901. Т. XXXVII. Географические известия. С. 1–58.

Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российского государства / пер. В. Зуева. СПб.: Императорская Академия наук, 1788. Ч. 3. Пол. 1-я.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. I: 1700–1713. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1882.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. II: 1713–1724. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1885.

Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. М.: Государственное изд-во географической литературы, 1951.

Первый исследователь Сибири Д. Г. Мессершмидт: Письма и документы. 1716–1721 / под ред. Е. Ю. Басаргиной. СПб.: Нестор-История, 2019.

Первый фотограф Лхасы: публикация дневника О. Норзунова «Три поездки в Лхасу (1898–1901)» / пер. Д. К. Ворониной; коммент. Б. Л. Митруева // Oriental Studies. 2018. Т. 40. № 6. С. 36–72.

Примечания о прикосновенных около Китайской границы жителях, как Российских ясашных татарах, так и китайских мунгалах и соиотах, деланные Егором Пестеревым с 1772 по 1781 г., в бытность его под названием пограничного комиссара при сочинении карты и при отыскании пришедших в неизвестность трактованных пограничных знаков и самой пограничной между Российскою империею и Китайским государством черты, лежащей от Иркутской губернии чрез Красноярской уезд, до бывшего Зенгорского владения // Новые ежемесячные сочинения. 1793. Ч. LXXX. С. 35–73.

Петров А. Е. Дороги из Урги в Калган // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае // Записки ВСОИРГО. Иркутск: Типография К. И. Витковской, 1890. Т. I. Вып. 1. С. 189–205.

Письма Г. Н. Потанина. Т. 3 / сост. А. Г. Грумм-Гржимайло, С. Ф. Коваль, Я. Р. Кошелев, Н. Н. Яновский; Изд. 2-е, перераб. и доп. Иркутск: Изд-во Иркутского ун-та, 1989.

Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны / пер. с англ. под ред. С. Н. Шубинского. СПб.: Типография Скарятина, 1874.

Поездка Арефия Незнаева в Хобдо в 1771 г. Сооб. П. А. Гельмерсеном // Известия ИРГО. 1868. Т. IV. Отд. II. С. 293–300.

Поездка в Южную Монголию в 1909–1910 гг. Отчет Ц. Жамцарано // ИРКИСВА. 1913. Сер. II. № 2. С. 44–53.

Поездка подполковника Бернова в Монголию и Маньчжурию в 1889 году // СГТСМА. 1891. Вып. XLV. С. 1–46.

Позднеев А. М. Монголия и монголы. Результаты поездки в Монголию, исполненной в 1892–1893 гг. Т. I: Дневник и маршрут 1892 г. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1896.

Позднеев А. М. Монголия и монголы. Результаты поездки в Монголию, исполненной в 1892–1893 гг. Т. II: Дневник и маршрут 1893 г. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1898.

Покровский Ф. И. Путешествие в Монголию и Китай сибирского казака Ивана Петлина в 1618 г. (Мнимое путешествие атаманов Ивана Петрова и Бурнаша Ялычёва в 1567 г.). СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1914.

Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорской Академией наук. Т. VII: Дополнительные статьи по запискам путешествия академика Фалька. СПб.: Императорская Академия наук, 1825.

Поляков А. В. Общая теория права: Проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода: Курс лекций. СПб., 2004.

Полянская О. Н. Забайкальские казаки Д. Иринчинов, П. Телешов, П. Чебаев — участники российских Центрально-Азиатских экспедиций второй половины XIX — начала ХХ в. // Буддийская культура: история, источниковедение, языкознание и искусство. Четвертые Доржиевские чтения «Буддизм и современный мир». Материалы конф. (3–10 августа 2010 г., Ольхон, Иркутская область — Агинское — Национальный парк «Алханай», Агинский Бурятский округ Забайкальского края). СПб.: Нестор-История, 2011. С. 100–108.

Полянская О. Н. Монголоведные направления в исследованиях Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии // Вестник Бурятского гос. ун-та. 2013. Вып. 7. История. С. 123–130.

Пономарев Е. Постколониальная теория и литература путешествий // Новое литературное обозрение. 2020. № 1. С. 355–377.

Пономарева С. А. «Новый» документ о посольстве графа Ю. А. Головкина в Китай в 1805 г. // Уральское востоковедение. 2015. Вып. 6. С. 242–260.

Попов А. В. О принципах демографической статистики в Северной Монголии (XVIII–XIX вв.) // XX науч. конф. по историографии и источниковедению истории стран Азии и Африки (6–7 апреля 1999 г., Санкт-Петербург). СПб.: СПбГУ, 2000. С. 121–125.

Попов А. В. Принципы организации цинского податного механизма в Северной Монголии в XVIII–XIX вв. // ИИИСАА. 1995. Вып. XV. С. 124–141.

Попов А. В. Проблема собственности манчжурских властей на земли казенных пашен в Халха-Монголии в XVIII–XIX вв. // ИИИСАА. 1992. Вып. XIV. С. 168–181.

Попов А. В. Северомонгольские князья и цинские налоги (XVIII — первая половина XIX в.) // Вестник СПбГУ. Востоковедение и африканистика. 2018. Т. 10. Вып. 4. С. 436–466.

Попов А. В. Цинское законодательство XVIII — первой половины XIX в. о «сбережении сил монгольского народа» // Международная конф. «З. К. Касьяненко — Учитель и монголовед» (посвящается 90-летию) (30 сентября — 1 октября 2015 г., Санкт-Петербург). Программа. Тезисы. СПб.: ИВР РАН, 2015. С. 32–33.

Попов А. В. Цинское законодательство XVIII–XIX вв. о разграничении земель северомонгольских аймаков и хошунов // Вестник СПбГУ. Сер. 13. 2016. № 3. С. 68–85.

Попов В. Второе путешествие в Монголию 1910 года. Иркутск: Типография Штаба Иркутского военного округа, 1911.

Попов В. Л. Очерк Московской торговой экспедиции в Монголию // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 25–77.

Попов В. Л. Пути сообщения // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 190–204.

Попов В. Через Саяны и Монголию. Ч. I: Очерк путешествия. Омск: Типография Штаба Сибирского военного округа, 1905.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану капитана от артиллерии Ивана Унковского и путевой журнал его за 1722–1724 годы / изд., предисл. и примеч. Н. И. Веселовского. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1887.

Постников А. В. Работы по организации охраны и картографирования территорий, разграниченных между Российской империей и цинским Китаем по условиям Нерчинского договора (1689 г.) и Кяхтинского (Буринского) трактата 1727 г. // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. История. 2016. Т. 17. С. 12–25.

Потанин Г. Монгольский Алтай между Булугуном и Барлыком // Труды Томского общества изучения Сибири / под ред. Г. Н. Потанина. Томск: Типо-литография Сибирского тов-ва печатного дела, 1915. Т. III. Вып. I. С. 23–37.

Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими владельцами // ИКРИ. Г. Н. Потанин. Исследования и материалы. 2006. Т. VII. С. 342–410.

Потанин Г. О караванной торговле с Джунгарской Бухарией в XVIII столетии. М.: Университетская типография, 1868.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1876–1877 годах. Вып. 1: Дневник путешествия и материалы для физической географии и топографии. СПб.: Типография В. Безобразова и Комп., 1881.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1876–1877 годах. Вып. 2: Материалы этнографические. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1881.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1879 году. Вып. 4: Материалы этнографические. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1883.

Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю. М.: Типография Елизаветы Гербек, 1895.

Почекаев Р. Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII — начала XX в. М.: Изд. дом ВШЭ, 2019.

Почекаев Р. Ю. Закон Хутуктай-Сэчена и особенности развития монгольского права на рубеже XVI–XVII вв. // Правоведение. 2013. № 1. С. 204–224.

Почекаев Р. Ю. Политико-правовые взгляды Хутуктай-Сэчен-хунтайджи (По данным «Белой истории») // Культурное наследие монголов: коллекции рукописей и архивных документов: сб. докладов III международной науч. конф. (20–22 апреля 2017 г., Санкт-Петербург). СПб.; Улан-Батор: Б.и., 2019. С. 107–120.

Почекаев Р. Ю. Правовая культура Золотой Орды. М., 2015.

Почекаев Р. Ю. Российский фактор правового развития Средней Азии: 1717–1917 (юридические аспекты фронтирной модернизации). М.: Изд. дом ВШЭ, 2020.

Почекаев Р. Ю. Уложение Алтан-хана — монгольский правовой памятник второй половины XVI века // Правоведение. 2011. № 1. С. 119–139.

Почекаев Р. Ю. Чингизово право: правовое наследие Монгольской империи в тюрко-татарских ханствах и государствах Центральной Азии. Казань: Татарское книжное изд-во, 2016.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. Трехлетнее путешествие в Восточной нагорной Азии. Т. I. СПб.: Типография В. С. Балашева, 1875.

Путешествие казацких атаманов Ивана Петрова и Бурнаша Елычева в Китай в 1567 году // Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. СПб., 1849. Т. II. Кн. VIII. С. 178–186.

Путешествие чрез Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник Спафария с введ. и примеч. Ю. В. Арсеньева. СПб., 1882.

Путята Д. В. Заметка об операционном направлении в районе Хингана // СГТСМА. 1892. Вып. L. С. 183–193.

Путята Д. В. Предварительный отчет об экспедиции в Хинган в 1891 г. // СГТСМА. 1892. Вып. L. С. 149–182.

Пустогачева Т. С. Проблема развития Чуйского тракта в 60–90-е гг. XIX в. // Вестник Томского гос. ун-та. История. 2011. № 1 (13). С. 41–44.

Пюрбеев Г. Ц. Памятник монгольского права XVIII в. «Халха Джирум». Лексика. Грамматика. Транслитерация текста. М.; Калуга: Эйдос, 2012.

Пясецкий П. Я. Путешествие по Китаю в 1874–1875 гг. (через Сибирь, Монголию, Восточный, Средний и Юго-Западный Китай). Т. I. СПб.: Типография М. Стасюлевича, 1880.

Рабинович Е. И. «Прелестные всадницы без робости подъезжали к нам»: сексуальная культура монгольских народов в записках русских путешественников XIX века // Россия и Восток: культурные связи в прошлом и настоящем. Материалы Междунар. науч. конф. (IX Колосницынские чтения) (16–17 апреля 2014 г.). Екатеринбург: Изд-во Гуманитарного ун-та, 2014. С. 78–84.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 2 / пер. с перс. О. И. Смирновой; примеч. Б. И. Панкратова, О.И Смирновой; под ред. А. А. Семенова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952.

[Реман О. О.]. О монгольском кирпичном чае // Сибирский вестник. 1818. Ч. VIII. С. 1–11.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань и в Нань-Шань. Труды экспедиции Русского географического общества по Центральной Азии в 1893–1895 гг. / ред., вступ. ст. и коммент. Б. В. Юсова. М.: ОГИЗ, 1949.

Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии // Вестник Европы. 1874. № 7. С. 212–304.

Российские экспедиции в Центральную Азию: Организация, полевые исследования, коллекции. 1870–1920-е гг. / отв. ред. А. И. Андреев. СПб.: Нестор-История, 2013.

Россия — Монголия — Китай: Дневники монголоведа О. М. Ковалевского 1830–1831 гг. / подгот. к изд., предисл., глоссарий, коммент. и указ. Р. М. Валеева, И. В. Кульганек. Казань, 2006.

Рулан Н. Юридическая антропология / пер. с фр. под ред. В. С. Нерсесянца. М.: Норма, 2000.

Румянцев Г. Н. Этнографические заметки о чахарах // Труды Бурятского комплексного НИИ. Вып. 3: Серия востоковедная. Улан-удэ: Бурятское книжное изд-во, 1960. С. 226–235.

Русские курьеры в Монголии // Кяхтинский листок. 1862. № 2. С. 1.

Русско-джунгарские отношения (конец XVII — 60-е гг. XVIII вв.). Документы и извлечения / сост. В. А. Моисеев, И. А. Ноздрина, Р. А. Кушнерик. Барнаул: Азбука, 2006.

Русско-китайские отношения в XVII в. Материалы и документы. Т. I: 1608–1683. М.: Наука, 1969.

Русско-китайские отношения в XVII в. Материалы и документы. Т. II: 1686–1691. М.: Наука, 1972.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. I: 1700–1725. Документы и материалы / ред. С. Л. Тихвинский. М.: Наука, 1978.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II: 1725–1727 / ред. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. М.: Наука, 1990.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. VI: 1752–1765 / ред. В. С. Мясников, Г. И. Саркисова. М.: Памятники исторической мысли, 2011.

Русско-монгольские отношения 1607–1636: сб. документов / сост. Л. М. Гатауллина, М. И. Гольман, Г. И. Слесарчук; отв. ред. И. Я. Златкин, Н. В. Устюгов. М.: Изд-во восточной литературы, 1959.

Русско-монгольские отношения 1636–1654: сб. документов / сост. М. И. Гольман, Г. И. Слесарчук; отв. ред. И. Я. Златкин, Н. В. Устюгов. М.: Изд-во восточной литературы, 1974.

Рязановский В. А. Монгольское право, преимущественно обычное. Харбин: Типография Н. Е. Чинарева, 1931.

Садалова Т. М. Загадки Шуну-батыра. Горно-Алтайск: Горно-Алтайское кн. изд-во «Юч-Сюмер — Белуха», 2006.

Сафьянов [Г. П.]. Эпизод из странствий по Монголии // ТС. СПб.: Б.и., 1883. Т. 331. С. 59–83.

Сизова А. А. Консульская служба России в Монголии (1861–1917). М.: ИВ РАН, 2015.

Сизова А. А. «Смешанные» дела с участием подданных России и Китая в Монголии во второй половине XIX — начале XX в.: проблемы следствия и судопроизводства // Вестник Томского гос. ун-та. История. № 58. 2019. С. 94–105.

«Сказка» вятского купца татарина Шубая Арасланова о его поездке с торговым караваном в 1741–1742 гг. в Ташкент // ИКРИ. Т. VI. Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. 2007. С. 86–100.

Скачков К. А. Пекин в дни тайпинского восстания: Из записок очевидца. М.: Изд-во восточной литературы, 1958.

Скачков П. Е. Ведомость о китайской земле // СНВ. География, этнография, история. Вып. II. 1961. С. 206–219.

Скрынникова Т. Д. Институт шабинаров Внешней Монголии в период маньчжурского господства // Рабство в странах Востока в Средние века. М.: Наука, 1986. С. 353–368.

Скрынникова Т. Д. Ламаистская церковь и государство. Внешняя Монголия XVI — начало ХХ в. Новосибирск, 1988.

Слесарчук Г. И. Из истории посольских отношений России с северо-монгольскими ханами в 60–70-е годы XVII века // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 127–133.

Слесарчук Г. И. Из истории русско-джунгарских отношений в начале XVIII в. // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 209–212.

Слесарчук Г. И. О поездке тобольского сына боярского Ф. Е. Михалевского и подьячего Г. Шешукова в монгольские улусы // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 94–102.

Слесарчук Г. И. Русские архивные материалы о подданстве джунгарского тайджи Сенге // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 178–185.

Слесарчук Г. И. Русские архивы о Цецен-хане Шолое // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 204–208.

Слугина В. А. Правовое оформление российского подданства сибирских народов в XVI–XVII вв.: шертовальные записи и процедура шертования: автореф. дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 2017.

Содномпилова М. М., Нанзатов Б. З. Особенности развития репродуктивной культуры тюрко-монгольских народов Внутренней Азии // Томский журнал ЛИНГ и АНТР. 2019. № 4. С. 128–138.

Старцев А. В. Российско-монгольские торгово-экономические отношения во второй половине XIX — начале ХХ в. Барнаул: Изд-во АГУ, 2013.

Старцев А. В. Участие российских предпринимателей в изучении Монголии во второй половине XIX — начале ХХ в. // VII Востоковедческие чтения памяти С. Г. Лившица. Ст. и материалы междунар. науч. — практич. конф. (16 ноября 2012 г., Барнаул). Барнаул: Алтайская гос. пед. акад. 2012. С. 20–24.

[Степанов А. П.]. Путешествие в Кяхту из Красноярска // Енисейский альманах на 1828 год. Красноярск: Поликор, 2008. С. 17–41.

Стрельбицкий И. И. Отчет о семимесячном путешествии по Монголии и Маньчжурии в 1894 году (Хулумбур и Хинган) // СГТСМА. 1896. Вып. LXVII. С. 32–156.

Струве К., Потанин Г. Поездка по восточному Тарбагатаю летом 1864 года // Записки ИРГО по общей географии. Т. I: 1867. С. 463–534.

Султаны и батыры Среднего жуза (вторая половина XVIII в.): сб. документов / сост. В. А. Сирик. Алматы: Литера-М, 2018.

Тагаров Ж. З. Соперничество российского и китайского купечества на рынке Монголии в конце XIX — начале XX века // Россия и Монголия: история, дипломатика, экономика, наука. Иркутск: Байкальский гос. ун-т, 2016. С. 124–128.

Тепкеев В. Т. Откочевка Санджаба в Джунгарию: причины, ход и последствия // Magna Adsurgit: Historia Studiorum. 2016. № 2. С. 96–112.

Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 годах. Ч. 1. СПб.: Типография Медицинского департамента Министерства внутренних дел, 1824.

Тишин В. В. Практики ограничения свободы у кочевников евразийских степей: в связи с гипотезой о тюркской этимологии русского слова тюрьма // Очерки истории уголовно-исполнительной системы / под ред. С. С. Выхоря, А. В. Сумина. Иваново: ПресСто, 2019. С. 138–174.

Топографическое описание пути, пройденного по северо-западной Монголии в 1879 году Штабс-капитаном Корпуса Военных Топографов Орловым // СГТСМА. 1884. Вып. VII. С. 1–63.

Трепавлов В. В. Белый царь. Образ монарха и представления о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М.: Восточная литература, 2007.

Третьяк И. А. Дневник путешествия вокруг Хингана (Результаты командировки в 1908 и 1909 гг.) // Записки Приамурского отдела ИРГО. Хабаровск: Типография канцелярии приамурского генерал-губернатора, 1912. Т. VIII. Вып. I.

Тункина И. В., Савинов Д. Г. Даниэль Готлиб Мессершмидт: у истоков сибирской археологии. СПб.: ЭлекСис, 2017.

Уметбаев Т. Ш. Методологические аспекты изучения Джунгарии в «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера // Немцы в Санкт-Петербурге: Биографический аспект. СПб.: МАЭ РАН, 2014. Вып. 8. С. 39–46.

Уметбаев Т. Ш., Тепляшин П. В., Бутадаров С. М. Становление правовой системы западных монголов в XVII–XVIII вв. (по материалам Г. И. Спасского) // Проблемы востоковедения. 2013. № 3 (61). С. 28–38.

Унтербергер [П. Ф.]. Постройка временного госпиталя в Урге (в Монголии), по образцу китайских мазанок, из сырца // ТС. СПб.: Б.и., 1873. Т. 86. С. 155–198.

Успенский В. Л. Карьера князя Дондубдорджи как отражение политики династии Цин в отношении Халха-Монголии // XVII Междунар. науч. конф. по источниковедению и историографии стран Азии и Африки «Локальное наследие и глобальная перспектива. „Традиционализм“ и „революционизм“ на Востоке» (24–26 апреля 2013 г.). СПб.: Б.и., 2013. С. 206–207.

Успенский В. Л. Тибетский буддизм в Пекине. СПб.: Б.и., 2011.

Филин С. А. Формирование европейских систем здравоохранения и ветеринарии в Монголии в XIX–XX веках // История медицины. 2017. Т. 4. № 1. С. 52–61.

Филиппов В. М. Новые данные о посольстве Сеиткула Аблина // Советское китаеведение. 1958. № 2. С. 136–143.

Филюшкин А. И. Дойти до Поднебесной: первые русские в Китае // Родина. 2004. № 10. С. 8–12.

Фланден В. Вывоз сырья из Монголии // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 314–327.

Фохт Н. А. фон. Китайская казнь // Исторический вестник. 1898. № 6. С. 844–849.

Фрицше Г. О дорогах, ведущих от Кяхты через Монголию в Ургу и Калган // Известия ИРГО. 1879. Т. XV. Отд. II. С. 100–107.

Фричче [Г. А.]. Путешествия по Монголии // Известия ИРГО. 1873. Т. IX. Отд. II. С. 255–259.

Фритше Г. А. Сведение о путешествии по Монголии // Известия СОИРГО. 1873. Т. 4. № 5. С. 235–239.

Халха Джирум: Памятник монгольского феодального права XVIII в. / пер. Ц. Жамцарано; ред., введ. и примеч. С. Д. Дылыкова. М.: Наука, 1965.

Хилковский Н. Путевая записка о поездке в китайский город Хайлар // Записки СОИРГО. 1865. Кн. VIII. Отд. II. С. 149–156.

Цааджин бичиг. Цинское законодательство для монголов 1627–1694 / пер., введ. и коммент. С. Д. Дылыкова. М.: Наука, 1998.

Цыбенов Б. Д., Юй Шан. Буддизм и национализм во Внутренней Монголии в первой четверти XX в. // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. История. 2018. Т. 26. С. 109–118.

Цыбиков Г. Ц. Буддист-паломник у святынь Тибета // Цыбиков Г. Ц. Избранные труды. Т. 1. Новосибирск: Наука, 1991.

Цыбиков Г. Ц. Дневник поездки в Китай в 1909 г. // Цыбиков Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск: Наука, 1991. С. 113–121.

Чернышев А. И. Общественное и государственное развитие ойратов в XVIII в. М.: Наука, 1990.

Чехович О. Д. Городское самоуправление в Ташкенте XVIII в. // История и культура народов Средней Азии (древность и средние века) / под ред. Б. Г. Гафурова, Б. А. Литвинского. М.: Наука, 1976. С. 149–160.

Чимитдоржиев Ш. Б. Взаимоотношения Монголии и Средней Азии в XVII–XVIII вв. М.: Наука, 1979.

Чимитдоржиев Ш. Б. Подчинение Восточного Туркестана Джунгарии // Исследования по истории и филологии Монголии. Труды Бурятского ин-та общественных наук. Вып. 28. Сер. Востоковедение. Улан-Удэ: Бурятский ф-л СО АН СССР, 1977. С. 11–25.

Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987.

Чимитдоржиев Ш. Б., Чимитдоржиева Л. Ш. Материалы Омского архива по русско-джунгарским отношениям в XVIII в. // Российское монголоведение. Бюллетень VI. М.: ИВ РАН, 2012. С. 109–127.

Чимитдоржиева Л. Ш. Проблема шерти на русско-монгольских (алтан-хановских) переговорах в начале XVII в. // Центральная Азия и Сибирь. Первые научные чтения памяти Е. М. Залкинда (14 мая 2003 г.). Барнаул: Алтайский гос. ун-т, 2003. С. 37–39.

Чимитдоржиева Л. Ш. Русские посольства к монгольским Алтан-ханам. 1608–1681 гг.: дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2003.

Чуковская Л. Декабристы — исследователи Сибири. М.: Географгиз, 1951.

Шастина Н. П. Алтын-ханы Западной Монголии в конце XVII в. // Советское востоковедение. 1949. Вып. 6. С. 383–395.

Шастина Н. П. Русско-монгольские посольские отношения XVII в. М.: Изд-во восточной литературы, 1958.

Шафрановская Т. К. Монголист XVIII века Иоган Иериг // СНВ. 1965. Вып. 4. С. 155–163.

Шафрановская Т. К. Сведения о Сибири и Монголии в дневниках Лоренца Ланга // СНВ. Вып. 8. С. 40–52.

Шинковой А. И. Материалы к исследованию Монголии, собранные учеными-путешественниками в последней четверти XIX века, дополненные списком фотографий Н. А. Чарушина из собрания иркутского областного краеведческого музея, а также архивными документами из собрания государственного архива Иркутской области // Россия и Монголия в начале ХХ века: дипломатия, экономика, наука. Кн. 3. Ч. 1: Статьи участников 3-й Междунар. науч. — практич. конф. Иркутск; Улан-Батор: Изд-во БГУЭП, 2014. С. 367–378.

Шишмарев [Я. П.]. Маршрут из Урги в Хлассу // Известия ИРГО. 1873. Т. IX. 1873. С. 185–191.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях // Записки СОИРГО. 1864. Кн. VII. С. 55–90.

Эрлих О. Основоположение социологии права / пер. М. В. Антонова. СПб.: Университетский издательский консорциум, 2011.

Юсупова Т. И. Советско-монгольское научное сотрудничество: становление, развитие и основные результаты (1921–1961). СПб.: Нестор-История, 2018.

Ядринцев Н. Отчет и дневник о путешествии по Орхону и в Южный Хангай в 1891 году. Сб. трудов Орхонской экспедиции. СПб.: Изд. Императорской Академии наук, 1901. Вып. V.

См.: Гурлянд Я. И. Степное законодательство с древнейших времен по XVII столетие. Казань: Типо-литография Императорского ун-та, 1904; Рязановский В. А. Монгольское право, преимущественно обычное. Харбин: Типография Н. Е. Чинарева, 1931; Ванчикова Ц. П. Монгольские правовые памятники и история их изучения // Мункуевские чтения-2: Материалы междунар. науч. — практич. конф. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2004. Ч. 1. С. 23–36; Дудин П. Н. Генезис монгольского права и его взаимодействие с китайским правом (XIII — начало ХХ в.) // Право. Журн. Высшей школы экономики. 2016. № 1. С. 21–36; Дугарова С. Ж. Историография монгольского государства и права (XIII — начало XIX в.). Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2016.

В специальной работе нам уже приходилось обращать внимание на то, что ни один средневековый исторический источник не дает оснований считать Великую Ясу именно монгольской имперской кодификацией, позволяя, скорее, говорить о ней как о некоей совокупности норм различного происхождения, обеспечивавших функционирование имперских институтов и поддержание правопорядка в Монгольской империи, см.: Pochekaev R. Yu. Chinggis Khan’s Great Yasa in the Mongol Empire and Chinggisid States of the 13th–14th Centuries: Legal Code or an Ideal «Law and Order» // The Golden Horde Review. 2016. Vol. 4. No. 4. P. 724–733.

Восемнадцать степных законов: Памятник монгольского права XVI–XVII вв. / пер. с монг., коммент. и исслед. А. Д. Насилова. СПб.: Петербургское востоковедение, 2002; Их Цааз («Великое уложение»): Памятник монгольского феодального права XVII в. / пер., введ. и коммент. С. Д. Дылыкова М., 1981; Халха Джирум: Памятник монгольского феодального права XVIII в. / пер. Ц. Жамцарано, ред., введ. и примеч. С. Д. Дылыкова. М.: Наука, 1965; Цааджин бичиг. Цинское законодательство для монголов 1627–1694 / пер., введ. и коммент. С. Д. Дылыкова. М.: Наука, 1998.

См., напр.: Леонтович Ф. И. К истории права русских инородцев: Древний монголо-калмыцкий или ойратский устав взысканий (Цааджин-Бичик). Одесса: Типография Г. Ульриха, 1879; Голстунский К. Ф. Монголо-ойратские законы 1640 года, дополнительные указы Галдан-хунтайджи и законы, составленные для волжских калмыков при калмыцком хане Дондук-даши. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1880; Насилов А. Д. Административное и военное право монголов в XVII веке // Владимирцовские чтения. Тезисы докладов и сообщений. II Всесоюзная конференция монголоведов. М.: Наука, 1989. С. 34–36; Он же. Процессуальное право монголов в XVII в. // История и культура народов Центральной Азии. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1993. С. 25–40; Пюрбеев Г. Ц. Памятник монгольского права XVIII в. «Халха Джирум». Лексика. Грамматика. Транслитерация текста. М.; Калуга: Эйдос, 2012; Кадырбаев А. Ш. Памятники степного права «Жеты-Жаргы», «Их Цааз», «Цааджин Бичик» и культурные взаимосвязи ойратов, калмыков и халхасцев с казахами в эпоху Цин // Mongolica-XVII. 2016. С. 30–34; Butler W. E. The Mongolian Legal System: Contemporary Legislation and Documentation. Hague: Martinus Nijhoff Publishers, 1982. Р. 5–34.

См. подробнее: Почекаев Р. Ю. Уложение Алтан-хана — монгольский правовой памятник второй половины XVI века // Правоведение. 2011. № 1. С. 119–139; Он же. Закон Хутуктай-Сэчена и особенности развития монгольского права на рубеже XVI–XVII вв. // Правоведение. 2013. № 1. С. 204–224; Он же. Политико-правовые взгляды Хутуктай-Сэчен-хунтайджи (По данным «Белой истории») // Культурное наследие монголов: коллекции рукописей и архивных документов: сб. докладов III междунар. науч. конф. (20–22 апреля 2017 г., Санкт-Петербург). СПб.; Улан-Батор: Б.и., 2019. С. 107–120.

Tsengel H. Kökebaɣur-un čiɣulɣan-u čaɣaja-yin bičig [The legal Code of Kokenuur League]. Beijing, 2009.

Записки о Монголии, сочиненные монахом Иакинфом. Т. II. СПб.: Типография К. Крайя, 1828. С. 203–339; Липовцев С. Уложение Китайской палаты внешних сношений. Т. 1–2. СПб.: Б.и., 1828. Пожалуй, можно назвать лишь одно современное фундаментальное исследование этого памятника: Legrand J. L’Administration dans la domination Sino-Mandchoue en Mongolie Qalq-a. Version mongole du Lifan Yuan Zeli. Paris: College de France, 2018.

Носов Д. А., Почекаев Р. Ю. Рукопись Ц. Ж. Жамцарано из фонда ИВР РАН «Отрывок о том, как вести тяжбу» — источник по истории монгольского права // Б. Я. Владимирцов — выдающийся монголовед XX века: сб. статей. Материалы российско-монгольской науч. конф. (6–8 октября 2014 г., Санкт-Петербург). СПб.; Улан-Батор: Б.и., 2015. С. 146–153; Они же. Выписки из законоуложений как отражение правового развития Монголии XIX — начала ХХ вв. (По материалам рукописной коллекции ИВР РАН) // Культурное наследие монголов: коллекции рукописей и архивных документов. Материалы II Междунар. науч. конф. (21–22 апреля 2015 г., Улан-Батор). СПб.; Улан-Батор: Б.и., 2017. С. 147–153.

Heuschert D. Legal Pluralism in the Qing Empire: Manchu Legislation for the Mongols // The International History Review. 1998. Vol. 20. No. 2. Jun. P. 310–324; Heuschert-Laage D. State Authority Contested along Jurisdictional Boundaries. Qing Legal Policy towards the Mongols in the 17th and 18th Centuries // Max Planck Institute for Social Anthropology Working Papers. No. 138. Halle, 2012; Constant F. Le gouvernement de la Mongolie sous les Qing: du contrôle sur les hommes a l’administration des territories // Bulletin de l’Ecole française d’Extrême-Orient. T. 97–98. 2010. P. 55–89; Eadem. Le droit mongol dans l’État sino-mandchou (1644–1911). Entre autonomie et assimilation. Paris: Collège de France, 2018; Idem. The Legal Administration of Qing Mongolia // Late Imperial China. 2019. Vol. 40. No. 1. P. 133–173. Halle, 2012.

Bawden Ch. R. A Case of Murder in Eighteenth-Century Mongolia // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1969. Vol. 32. No. 1. P. 71–90; Idem. The Investigation of a Case of Attempted Murder in Eighteenth-Century Mongolia // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1969. Vol. 32. No. 3. P. 571–592.

Попов А. В. Проблема собственности манчжурских властей на земли казенных пашен в Халха-Монголии в XVIII–XIX вв. // ИИИСАА. 1992. Вып. XIV. С. 168–181; Он же. Принципы организации цинского податного механизма в Северной Монголии в XVIII–XIX вв. // ИИИСАА. 1995. Вып. XV. С. 124–141; Он же. О принципах демографической статистики в Северной Монголии (XVIII–XIX вв.) // XX науч. конф. по историографии и источниковедению истории стран Азии и Африки (6–7 апреля 1999 г., Санкт-Петербург). СПб.: СПбГУ, 2000. С. 121–125; Он же. Цинское законодательство XVIII–XIX вв. о разграничении земель северомонгольских аймаков и хошунов // Вестник СПбГУ. Сер. 13. 2016. № 3. С. 68–85; Он же. Северомонгольские князья и цинские налоги (XVIII — первая половина XIX в.) // Вестник СПбГУ. Востоковедение и африканистика. 2018. Т. 10. Вып. 4. С. 436–466; Erdenchuluu Kh. The Study of Mongolian Legal History: New Approaches on the Basis of Local Documents // Культурное наследие монголов: рукописные и архивные собрания Санкт-Петербурга и Улан-Батора. Материалы междунар. конф. (19–20 апреля 2013 г., Санкт-Петербург). СПб.; Улан-Батор: Б.и., 2014. С. 40–53.

Носов Д. А. Рукопись монгольской сказки «О старике Боронтае» из собрания ИВР РАН / предисл., транскр., пер. с монг., примеч. // Письменные памятники Востока. 2015. № 1 (22). С. 5–11.

Лишь при изучении Монгольской империи привлекались записки европейских и восточных путешественников (Иоанн де Плано Карпини, Вильгельм де Рубрук, Марко Поло, Ибн Баттута и др.) — и то как источник для реконструкции вышеупомянутой Великой Ясы Чингис-хана, поскольку ее содержание не сохранилось на монгольском языке ни в одном источнике.

О многообразии значений термина «путешествие» в современной науке см. подробнее: Головнев А. В. Антропология путешествия: от imago mundi до selfie // Уральский исторический вестник. 2016. № 2 (51). С. 7.

Бейкер Дж. История географических открытий и исследований / предисл. И. П. Магидовича. М.: Изд-во иностранной литературы, 1950; Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. Т. II: Великие географические открытия (XV — середина XVII в.). Изд. 3-е, перераб. и доп. М.: Просвещение, 1983; Там же. Т. III: Географические открытия и исследования нового времени (середина XVII–XVIII в.). Изд. 3-е, перераб. и доп. М.: Просвещение, 1984.

См., напр.: Шастина Н. П. Русско-монгольские посольские отношения XVII в. М.: Изд-во восточной литературы, 1958; Чимитдоржиева Л. Ш. Русские посольства к монгольским Алтан-ханам. 1608–1681 гг.: дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2003; Единархова Н. Е. Русские в Монголии: основные направления и формы экономической деятельности (1861–1921 гг.): дис. … д-ра ист. наук. Владивосток, 2006; Российские экспедиции в Центральную Азию: Организация, полевые исследования, коллекции. 1870–1920-е гг. / отв. ред. А. И. Андреев. СПб.: Нестор-История, 2013; Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013; Сизова А. А. Консульская служба России в Монголии (1861–1917). М.: ИВ РАН, 2015; Юсупова Т. И. Советско-монгольское научное сотрудничество: становление, развитие и основные результаты (1921–1961). СПб.: Нестор-История, 2018.

См. подробнее: Приложение 2.

Почекаев Р. Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII — начала XX в. М.: Изд. дом ВШЭ, 2019.

См., напр.: Набилкина Л. Н., Кубанев Н. А. Травелог — лингвокультурологическая основа образа города и государства // Приволжский научный вестник. 2013. № 8 (24). Т. 2. С. 128.

В исторической исследовательской литературе еще с XIX в. идет дискуссия о более ранних дипломатических миссиях русских послов в Монголию. Некоторые исследователи упоминают о пребывании русских послов в лагере монгольского хана около 1543 г. (Банников А. Г. Первые русские путешествия в Монголию и Северный Китай (Василий Тюменец, Иван Петлин, Федор Байков). М.: Географгиз, 1949. С. 3), однако никаких подробностей этого путешествия не сообщают. Гораздо больше внимания уделяется вопросу о вероятности первого московского посольства в Китай, участники которого, казачьи атаманы Иван Петров и Бурнаш Ялычев, якобы в 1567 г. были направлены Иваном Грозным в империю Мин, куда добрались через Монголию. Большинство исследователей, упоминая это посольство, выражают сомнения в его достоверности, см.: Покровский Ф. И. Путешествие в Монголию и Китай сибирского казака Ивана Петлина в 1618 г. (Мнимое путешествие атаманов Ивана Петрова и Бурнаша Ялычёва в 1567 г.). СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1914; Мясников В. С. Новые документы о поездке в Китай Ивана Петлина // Советское китаеведение. 1958. № 1. С. 146–148; Филюшкин А. И. Дойти до Поднебесной: первые русские в Китае // Родина. 2004. № 10. С. 8–12. Да и сообщение о путешествии, якобы составленное самими атаманами (или по их рассказам), больше производит впечатление художественного произведения, нежели реального отчета о дипломатической миссии, см.: Путешествие казацких атаманов Ивана Петрова и Бурнаша Елычева в Китай в 1567 году // Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. СПб.: Б.и., 1849. Т. II. Кн. VIII. С. 178–186.

В рамках настоящей работы не рассматриваются первые поездки московских дипломатов к ойратам, переселившимся в Московские владения в самом начале XVII в., т. е. калмыков, см. подробнее: Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987. С. 24–25.

Гольман М. И. Русские архивные документы по истории Монголии в XVII в. // Архивные материалы о монгольских и тюркских народах в академических собраниях России. Доклады науч. конф. / сост. И. В. Кульганек; отв. ред. С. Г. Кляшторный. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000. С. 96.

См.: Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М.: Наука, 1969. С. 45–46. Это, впрочем, касалось даже внутренней политики Московского царства — в частности, применительно к Сибири, освоение которой началось в этот период, см., напр.: Слугина В. А. Правовое оформление российского подданства сибирских народов в XVI–XVII вв.: шертовальные записи и процедура шертования: автореф. дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 2017. С. 15–16.

Это вовсе не означает, что русские дипломаты не отличались наблюдательностью и в своих записках сосредоточивались исключительно на описании выполнения ими собственных поручений и связанных с ним злоключений. Например, известно, что знаменитый сибирский географ и историк С. У. Ремезов в своей работе «О калмыках» (т. е. ойратах Джунгарского ханства) опирался на записки своего деда Моисея (Меньшого) Ремезова, ездившего с дипломатическим поручение к джунгарскому хунтайджи в 1640 г., см.: Гольденберг Л. А. Статья С. У. Ремезова «О калмыках как весьма известном в Сибири народе» // СНВ. 1976. Вып. XVIII. С. 228.

Единственное исключение из перечисленных иностранцев — уроженец Голштинии Адам Бранд, который покинул Россию сразу после возвращения из поездки в Монголию и Китай (1696) и свои записки об этому путешествии опубликовал уже в Европе.

См., напр.: Красникова О. А. Установление российско-китайской границы в XVII–XVIII в. и карта Китая, присланная Петру I императором Кан-си (Kangxi) (по картографическим фондам БАН и СПб филиала Архива РАН) // Россия и Китай: научные и культурные связи (по материалам архивных, рукописных, книжных и музейных фондов). СПб.: БАН; Альфарет, 2012. Вып. 2. С. 119–128.

См.: Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. Т. III. М.: Просвещение, 1983. С. 138–142; Контев А. В. Формирование российско-джунгарской границы в первой трети XVIII в. // Сибирский сборник — 3. Народы Евразии в составе двух империй: Российской и Монгольской / отв. ред. П. О. Рыкин. СПб.: МАЭ РАН, 2011. С. 99–111. При этом, начиная уже с эпохи Петра I, уделялось значительное внимание не только дипломатическим контактам, но и научному изучению территорий, подконтрольных Джунгарии, см.: Акишин М. О. Джунгарское ханство во внешней политике Петра Великого // Paleobureaucratica: сб. статей к 90-летию Н. Ф. Демидовой. М.: Древлехранилище, 2012. С. 6–28; Бейкер Дж. История географических открытий и исследований. М.: Изд-во иностранной литературы, 1950. С. 234–237; Задваев Б. С. Западная Монголия в трудах российских исследователей и путешественников XVIII — начала ХХ вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 2006. С. 12–13.

См. подробнее: Кушнерик Р. А. Русско-джунгарские дипломатические отношения: Начало XVII — 50-е годы XVIII вв.: дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 2006.

См. также: Козлов С. Русские путешественники Нового времени: имперский взгляд или восприятие космополита? // Slavic Eurasian Studies. Beyond the Empire: Images of Russia in the Eurasian Cultural Context / ed. by T. Mochizuki. 2007. No. 17. P. 133–148.

См. подробнее: Материалы для истории экспедиций Академии наук в XVIII и XIX веках. Хронологические обзоры и описание архивных материалов / сост. В. Ф. Гнучева. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940. С. 25–30, 95–100, 106–108.

То же можно сказать и об участниках посольства С. Л. Рагузинского — урожденном немце Г. И. Унферцагте и шведе Л. Ланге. Впрочем, этническая принадлежность вышеупомянутых ученых до сих пор вызывает споры о том, считать ли их российскими или немецкими востоковедами. Традиция рассматривать этих ученых как западноевропейских путешественников сложилась еще в советский период, см., напр.: Гирченко В. Русские и иностранные путешественники XVII, XVIII и первой половины XIX веков о бурят-монголах. Улан-Удэ: Государственное Бурят-Монгольское изд-во, 1939; Зиннер Э. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и ученых XVIII века. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1968. И в современной историографии также присутствует мнение о том, что они стали основоположниками немецкого монголоведения, см., напр.: Гудеева Н. М. Новый взгляд на труды иностранных ученых в развитии этнографии Монголии XVIII–XIX вв. в современной ориенталистике России // Вестник Бурятского гос. ун-та. 2012. № 8. С. 150–155; Гомбоев А. Немецкое монголоведение в XIX–XXI вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2014. С. 10.

Первый исследователь Сибири Д. Г. Мессершмидт: Письма и документы. 1716–1721 / под ред. Е. Ю. Басаргиной. СПб.: Нестор-История, 2019. С. 12. См. также: Новлянская М. Г. Даниил Готлиб Мессершмидт и его работы по исследованию Сибири. Л.: Наука, 1970. С. 86–90; Тункина И. В., Савинов Д. Г. Даниэль Готлиб Мессершмидт: у истоков сибирской археологии. СПб.: ЭлекСис, 2017. С. 27–28, 48.

См.: Шафрановская Т. К. Монголист XVIII века Иоган Иериг // СНВ. 1965. Вып. IV. С. 155–163; Дюльденко А. А. Иоганн Иериг: исторический портрет представителя российской академической науки второй половины XVIII века. Ставрополь: Ставролит, 2017.

Не приходится удивляться, что многочисленные контакты российских дипломатов и торговцев происходили с монголами именно через Кяхту, учитывая, что на кяхтинскую торговлю в разные периоды приходилось от 40 до 60 % товаров, ввозимых из России в Монголию, см.: Единархова Н. Е. Кяхта и кяхтинская торговля (40–60-е годы XIX в.). Иркутск: Оттиск, 2015. С. 98. Именно поэтому в число путешественников, оставивших записки со сведениями о государственности и праве Монголии, мы сочли возможным отнести довольно большую группу лиц (дипломатов, военных и гражданских чиновников, ученых и торговцев), знакомство которых с монголами ограничивалось посещение Кяхты и ее китайско-монгольской части — Маймачена.

См., напр.: Иванов Д. В. Первые фотографии, сделанные в Монголии русскими путешественниками // СНВ. 2014. Вып. XXXV. С. 170–186; Шинковой А. И. Материалы к исследованию Монголии, собранные учеными-путешественниками в последней четверти XIX века, дополненные списком фотографий Н. А. Чарушина из собрания иркутского областного краеведческого музея, а также архивными документами из собрания государственного архива Иркутской области // Россия и Монголия в начале ХХ века: дипломатия, экономика, наука. Кн. 3. Ч. 1: Статьи участников 3-й Междунар. науч. — практич. конф. Иркутск; Улан-Батор: Изд-во БГУЭП, 2014. С. 367–378; Первый фотограф Лхасы: публикация дневника О. Норзунова «Три поездки в Лхасу (1898–1901)» / пер. Д. К. Ворониной; коммент. Б. Л. Митруева // Oriental Studies. 2018. Т. 40. № 6. С. 36–72.

См. подробнее: Даревская Е. М. Декабристы в Сибири и соседние страны Востока — Китай и Монголия. Иркутск: Изд-во Иркутского музея декабристов, 2007; Чуковская Л. Декабристы — исследователи Сибири. М.: Географгиз, 1951.

См. подробнее: Корниенко Н. Н. Миссионерская деятельность русской православной церкви в Монголии (вторая половина XIX — 2010-е годы): дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2018. См. также: Лысенко Ю. А., Ян Цуйхун. Обзор миссионерской деятельности Пекинской духовной миссии (вторая половина XIX — начало XX века) // Вестник Новосибирского гос. ун-та. Сер. История, филология. 2019. Т. 18. № 8. История. С. 61–62. Впрочем, уже М. М. Сперанский, будучи сибирским генерал-губернатором, рассматривал возможность активизации миссионерской деятельности в Монголии через Кяхту, о чем еще в феврале 1820 г. писал министру народного просвещения князю А. Н. Голицыну, см.: В память графа Михаила Михайловича Сперанского. 1772–1872. СПб.: Изд. Императорской публичной библиотеки, 1872. С. 287–288.

См., в частности: Мароши В. В. «Записки…» о. Иакинфа Бичурина и Е. Ф. Тимковского как первые травелоги русских путешественников о Монголии // Русский травелог XVIII–XX веков / под ред. Т. И. Печерской. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2015. С. 48–70.

См.: Старцев А. В. Российско-монгольские торгово-экономические отношения во второй половине XIX — начале ХХ в. Барнаул: Изд-во АГУ, 2013. С. 71 и след.

При этом наряду с учеными-исследователями в Монголии стали появляться и практики — в частности, представители медицины и ветеринарии, см. подробнее: Филин С. А. Формирование европейских систем здравоохранения и ветеринарии в Монголии в XIX–XX веках // История медицины. 2017. Т. 4. № 1. С. 53–55. Некоторые из них (например, П. Я. Пясецкий и Н. И. Дамаскин) оставили записки, содержащие интересующие нас сведения.

С начала XX в. ученых в Монголию стал также командировать Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии, созданный в 1903 г., см.: Полянская О. Н. Монголоведные направления в исследованиях Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии // Вестник Бурятского гос. ун-та. 2013. Вып. 7. История. С. 123–130.

См.: Андреев А. И. Русские экспедиции в Центральную Азию: организация и снаряжение (1870–1920-е годы) // Россия и Китай: научные и культурные связи (по материалам архивных, рукописных, книжных и музейных фондов). СПб.: БАН; Альфарет, 2012. Вып. 2. С. 20; Бойкова Е. В. Российские военные исследователи Монголии (вторая половина XIX — начало ХХ века). М.: ИВ РАН, 2014. С. 11–12.

«Разведочный» характер изучения Монголии российскими военными подтверждается фактом включения их записок в «Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии» — издание, выходившее в 1886–1914 гг. под грифом «Секретно» и предназначавшееся «для служебного пользования высшего начальства, а также лиц, служащих в Азии или специально занимающихся ею». Это неудивительно, поскольку такие отчеты военных, посетивших Монголию, содержали вполне четкие предложения по организации «следования и продвижения армии» по ее территории в случае войны с империей Цин. Вероятно, именно поэтому материалы ряда военных исследователей Монголии (в отличие от открыто публиковавшихся трудов Н. М. Пржевальского, М. В. Певцова, П. К. Козлова и др., также являвшихся офицерами российской армии) до сих пор остаются сравнительно малоизвестными. Лишь в последнее время к материалам «Сборника» стали обращаться специалисты-монголоведы, отмечая ценность и важность информации военных исследователей (а чаще всего — русских разведчиков) о Монголии, ее политическом устройстве, экономическом состоянии, этнографических особенностях и т. д., см., в частности: Кузьмин Ю. В. Экспедиции российских военных в Монголию и Китай в начале ХХ в. // Человек и природа в истории России XVII–XXI веков: Вторые Щаповские чтения. Материалы Всероссийской науч. — практич. конф. (8 октября 2002 г., Иркутск). Иркутск: Оттиск, 2002. С. 100–105; Бойкова Е. В. Российские военные исследователи Монголии… С. 10–12, 122–134. Однако насколько нам известно, их записки до сих пор не привлекали внимания как источник о монгольских правовых реалиях — вероятно, в силу того, что специальной задачи изучения монгольского права перед военными исследователями не ставилось, и их юридические сведения носят лапидарный характер.

См. подробнее: Единархова Н. Монголия и монголы в изданиях Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества (1860–1880-е годы) // Вестник Евразии. 2000. № 3. С. 138–153; Арсеньева Л. Г. Деятельность Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества по изучению истории монгольских народов (середина XIX — первая четверть ХХ вв.): дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2015. С. 71–72, 76. См. также: Старцев А. В. Участие российских предпринимателей в изучении Монголии во второй половине XIX — начале ХХ в. // VII Востоковедческие чтения памяти С. Г. Лившица. Статьи и материалы междунар. науч. — практич. конф. (16 ноября 2012 г., Барнаул). Барнаул: Алтайская гос. пед. академия, 2012. С. 20–24.

См. подробнее: Гармаев Ж. А. Изучение истории и культуры Монголии и Тибета бурятскими учеными-путешественниками (кон. XIX — нач. XX вв.): дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2005.

Его записки до сих пор не опубликованы, см.: Барадийн Б. Амдо, Монголия. Дневник путешествия буддийского паломника-бурята по Халха-Монголии Алашани и северовосточной окраине Тибета — Амдо, 1905–1907 гг. // Архив востоковедов ИВР РАН. Ф. 87. Оп. 1. Д. 29, 31.

Правда, в записках некоторых из перечисленных бурятских исследований мы, к сожалению, не находим сведений о государственном и правовом развитии Монголии.

См., напр.: Полянская О. Н. Забайкальские казаки Д. Иринчинов, П. Телешов, П. Чебаев — участники российских Центрально-Азиатских экспедиций второй половины XIX — начала ХХ в. // Буддийская культура: история, источниковедение, языкознание и искусство. Четвертые Доржиевские чтения «Буддизм и современный мир». Материалы конф. (3–10 августа 2010 г., Ольхон, Иркутская область — Агинское — Национальный парк «Алханай», Агинский Бурятский округ Забайкальского края). СПб.: Нестор-История, 2011. С. 100–108.

См.: Пономарев Е. Постколониальная теория и литература путешествий // Новое литературное обозрение. 2020. № 1. С. 358–359.

См., напр.: Кузьмин Ю. В., Суходолов А. П., Рачков М. П. Военное монголоведение России на рубеже XIX–XX веков // Известия Иркутской гос. эконом. академии. 2016. Т. 26. № 3. С. 368–369.

Весьма характерно, что исследователи традиционного монгольского права, изучавшие его в XIX — начале XX в. (т. е. в тот период, когда оно применялось на практике), сами в Монголии не бывали — например, Ф. И. Леонтович, К. Ф. Голстунский, Я. И. Гурлянд.

См. подробнее: Гольман М. И. Изучение истории Монголии на Западе. XIII–XX вв. М.: Наука, 1988. С. 47–51.

Campbell C. W. Journeys in Mongolia // The Geographical Journal. 1903. Vol. 22. No. 5. P. 485.

См.: Phillips K. M. Before Orientalism: Asian Peoples and Cultures in European Travel Writing, 1245–1510. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014. Р. 7.

Единственное исключение — это некий неизвестный путешественник, побывавший в Сибири и Западной Монголии в 1660-х годах. Высказывалось предположение, что это — датский посол Фридрих фон Габель, однако он находился в России в 1676–1678 гг., т. е. десятилетием позже, см.: Алексеев М. П. Неизвестное описание путешествия в Сибирь иностранца в XVII в. // Исторический архив. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Вып. I. С. 98. Несмотря на краткость сведений о монголах в записках этого автора, представляется, что он до некоторой степени «задал тон» для последующих западных путешественников, которые и в более поздние периоды обращали внимание на указанные аспекты политико-правовой жизни монголов.

Несомненно, включение в состав маньчжурского посольства представителей католического духовенства следует связывать с существенным возрастанием влияния европейских миссионеров при дворе императора Канси в 1680-е годы, см.: Fu Lo-shu. Sino-Western Relations during the K’ang-Hsi Period, 1661–1722. Ph. D. Diss. Chicago: The University of Chicago, 1952. Р. 287–291.

И. Г. Ренату, и особенно составленной им карте Джунгарии, посвящена обширная библиография, см., напр.: Макшеев А. Карта Джунгарии, составленная шведом Ренатом во время его плена у калмыков с 1716 по 1733 год. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1881; Моисеев В. А. В джунгарском плену // Вопросы истории. 1977. № 6. С. 209–212; Бородаев В. Б., Контев А. В. Шведский артиллерист И. Г. Ренат и его ойратские карты // Тɣɣхийн товчоон. Улаанбаатар, 2010. Т. V. С. 386–403; Контев А. В., Бородаев В. Б. Верхнее Обь-Иртышье на ойратской карте Джунгарии первой трети XVIII века // Социально-экономические и этнокультурные процессы в Верхнем Прииртышье в XVII–XX веках. Сб. материалов междунар. науч. конф. Новосибирск: Параллель, 2011. С. 5–11; Волобуев В. И. Карта Джунгарского государства в 1738 г. И. Г. Рената как историко-географический источник / науч. ред. Д. Д. Васильев; отв. ред. В. В. Досовицкая. М.: Пробел-2000.

Письма леди Рондо, жены английского резидента при русском дворе в царствование императрицы Анны Иоанновны / пер. с англ. под ред. С. Н. Шубинского. СПб.: Типография Скарятина, 1874. Письмо XX. С. 77–79. См. также: Макшеев А. Карта Джунгарии, составленная… С. 4–5.

См.: Кяхта — Маймачен. Прообразы свободных экономических зон в Российской империи: история, современность, перспективы / отв. ред. Л. Б. Жабаева. Улан-Удэ: БГСХА, 2014. С. 57–63.

См. также: Вагин В. И. Посольство графа Головкина в Китай в 1805 г. // Известия СОИРГО. 1872. Ч. 3. № 4. С. 179.

Американец Дж. Кертин, известный исследователь истории и этнографии монголов последней четверти XIX — начала XX в., побывал лишь в Сибири, и единственными «монголами», с которыми ему приходилось взаимодействовать, таким образом, были русскоподданные буряты. Тем не менее он опубликовал целую серию работ, посвященных этнографии и истории собственно монголов, см.: Curtin J. The Mongols. A History. Boston: Little, Brown and Co., 1908; Idem. The Mongols in Russia. Boston: Little, Brown and Co., 1908; Idem. A Journey in Southern Siberia. The Mongols, Their Religion and Their Myths. Boston. Litte, Brown and Co., 1909. Мы никоим образом не намерены умалять его заслуг в монголоведении, однако его труды не могут быть использованы нами в рамках настоящего исследования в качестве записок путешественника.

Впрочем, уже младшие современники некоторых таких авторов высказывали довольно резкие замечания по поводу достоверности их записок. Весьма красноречивым представляется, в частности, отзыв П. А. Ровинского относительно записок французских путешественников по Монголии — К. Ф. де Бурбулон и ее супруга («Как же могли они так налгать?») и Э. Р. Гюка: «В путешествии Гюка (мы имеем в виду ту часть его, где он говорит о Монголии, виденной нами самими) столько лжи самой несообразной, что оно является просто сочинением, написанным на заданную тему, как теперь пишутся сочинения Майн-Рида и Верна», см.: Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии // Вестник Европы. 1874. № 7. С. 253–254.

Следует принимать во внимание, что многие авторы, побывавшие в Монголии, не только излагали собственные впечатления, но и использовали записки своих предшественников (среди них — Е. П. Ковалевский, М. Д. и Н. Д. Бутины, Д. Хедли, М. П. Прайс, Д. Х. Робертс и др.). Тем не менее в них, как представляется, можно вполне четко разграничить авторскую и заимствованную информацию. Исключение составляют записки некоторых авторов, которые посетили Монголию и, несомненно, имели возможность наблюдать властные и правовые отношения, а также повседневную жизнь ее населения, однако в своих записях по итогам путешествий они опираются на столь обширную исследовательскую базу, что практически не выделяют сведения, полученные во время поездок по стране. Наиболее ярким примером подобного подхода являются обширные труды известного российского географа Г. Е. Грумм-Гржимайло и британского автора Д. Каррутерса: Грумм-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 1. СПб.: Б.и., 1914; Там же. Т. 2–3. Л.: Изд. Ученого комитета МНР, 1926; Carruthers D. Unknown Mongolia: A Record of Travel and Exploration in North-West Mongolia and Dzungaria. Vol. I–II. Philadelphia; London, 1914 (рус. пер.: Каррутерс Д. Неведомая Монголия. Т. I–II: Урянхайский край / пер. с англ. Н. В. Турчанинова. Пг.: Изд. Переселенческого управления, 1914).

См., напр.: Дацышен В. Г., Модоров Н. С. Посольская миссия Ф. И. Байкова в Китай и ее результаты (1654–1658 гг.) // Мир Евразии. 2010. № 2 (9). С. 18–29; Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор, 2013; Гольман М. И. Первые 30 лет в отношениях России и Монголии в XVII в. // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2017. № 6. С. 105–112.

Чимитдоржиева Л. Ш. Русские посольства к монгольским Алтан-ханам. 1608–1681 гг. Улан-Удэ, 2003; Иргит Ч. К. Этнографические сведения из «Расспроса» Василия Тюменца и Ивана Петрова // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2009. № 5 (83). С. 154–157.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. Т. II. М.: Просвещение, 1983. С. 377–378; Там же. Т. III. М., 1984. С. 143–147.

См., напр.: Носов Д. А., Почекаев Р. Ю. Значение монгольских переводов российских правовых актов для изучения монгольского права XVII — начала XX в. (по документам из коллекции ИВР РАН) // Письменные памятники Востока. Проблемы перевода и интерпретации. Тезисы конф. (26–28 октября 2015 г., Москва). М.: ИВ РАН, 2015. С. 17–18.

Русско-монгольские отношения 1636–1654: сб. документов / сост. М. И. Гольман, Г. И. Слесарчук; отв. ред. И. Я. Златкин, Н. В. Устюгов. М.: Изд-во восточной литературы, 1974. № 111. С. 351. См. также: Оглоблин Н. Сибирские дипломаты XVII века (Посольские «статейные списки») // Исторический вестник. 1891. Т. 46. С. 157–158, 165, 166; Слесарчук Г. И. Русские архивы о Цецен-хане Шолое // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 207.

Русско-монгольские отношения 1607–1636: сб. документов / сост. Л. М. Гатауллина, М. И. Гольман, Г. И. Слесарчук; отв. ред. И. Я. Златкин, Н. В. Устюгов. М.: Изд-во восточной литературы, 1959. С. 39. Ср.: Банников А. Г. Первые русские путешествия в Монголию и Северный Китай (Василий Тюменец, Иван Петлин, Федор Байков). М.: Географгиз, 1949. С. 8, 10. Следует отметить, что и в современной исследовательской литературе до сих пор нет единого мнения о правовом значении шерти, т. е. своеобразной клятвы-договора, которую московские монархи в XVI–XVII вв. стремились получить от своих кочевых соседей. Одни специалисты указывают, что целью шерти было отнюдь не подчинение кочевых народов (в частности, монголов) московскому царю и включение их владений в состав России, а обеспечение мира на восточных границах Московского царства, прекращение грабительских набегов кочевников, см., напр.: Слесарчук Г. И. Русские архивные материалы о подданстве джунгарского тайджи Сенге // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 179. Другие же авторы считают, что «шертование» означало прямое признание подданства монголов Москве и утрату ими самостоятельности, см.: Чимитдоржиева Л. Ш. Проблема шерти на русско-монгольских (алтан-хановских) переговорах в начале XVII в. // Центральная Азия и Сибирь. Первые научные чтения памяти Е. М. Залкинда (14 мая 2003 г.). Барнаул: Алтайский гос. ун-т, 2003. С. 37–39.

См.: Гольман М. И. Русские архивные документы по истории Монголии в середине 50-х — 80-е годы XVII века // Mongolica. Памяти академика Б. Я. Владимирцова, 1884–1931. М.: Наука, 1986. С. 137; Дацышен В. Г., Модоров Н. С. Посольская миссия Ф. И. Байкова… С. 22.

Русско-китайские отношения в XVII в. Материалы и документы. Т. I: 1608–1683. М.: Наука, 1969. № 141. С. 287.

Милеску Спафарий Н. Сибирь и Китай / сост. В. Соловьев, А. Кидель. Кишинев: Картя Молдовеняскэ, 1960. С. 428, 439, 471–473; Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. М.: Наука, 1967. C. 244, 245.

Русско-китайские отношения в XVII в. Материалы и документы. Т. II: 1686–1691. М.: Наука, 1972. Приложения. С. 709–710, 738.

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 205.

Там же. С. 218.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 28. С. 130.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 102. С. 207.

Там же. № 34. С. 82; Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае («Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова) / предисл. Л. И. Думана. М.: Наука, 1966. С. 45. См. также: Банников А. Г. Первые русские путешествия в Монголию… С. 21. Примечательно, что немецкий путешественник А. Бранд, побывавший в Монголии в составе русского посольства в 1690-х годах, в своем журнале по итогам поездки называет тибетского первоиерарха Далай-ламу «языческим папой», см.: Brand A. A Journal of the Embassy from Their Majesties John and Peter Alexievitz, Emperors of Muscovy, etc. over Land into China, through the Provinces of Ustiugha, Siberia, Dauri and the Great Tartary, to Peking, the Capital City of the Chinese Empire by Everard Isbrand, Their Ambassador in the Years 1693, 1694 and 1695. London: D. Brown, 1698. Р. 133.

Путешествие чрез Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник Спафария с введ. и примеч. Ю. В. Арсеньева. СПб., 1882. С. 130.

Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 180. См. также: Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987. С. 55.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 26. С. 71. Впрочем эти ламы могли выступать в качестве своего рода секретарей при правителях, поскольку владели грамотой, см.: Скрынникова Т. Д. Ламаистская церковь и государство. Внешняя Монголия XVI — начало ХХ в. Новосибирск, 1988. С. 25.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 8. С. 56; № 29. С. 135.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 102. С. 208–209.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 8. С. 29.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1685–1691 / сост. Г. И. Слесарчук; отв. ред. Н. Ф. Демидова. М.: Восточная литература, 2000. № 8. С. 73–75. См. также: Гольман М. И. Русско-монгольские отношения во второй половине XVII в. // Восток (Oriens). 2020. № 1. С. 60.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685 / сост. Г. И. Слесарчук; отв. ред. Н. Ф. Демидова. М.: Восточная литература, 1996. № 163. С. 310. См. также: Слесарчук Г. И. О поездке тобольского сына боярского Ф. Е. Михалевского и подьячего Г. Шешукова в монгольские улусы // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 100.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1685–1691. № 22. С. 108–109.

См.: Скрынникова Т. Д. Ламаистская церковь и государство. С. 25.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 22. С. 64; № 103. С. 219.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 163. С. 312.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 28. С. 126.

Там же. № 102. С. 330, 332.

Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 135.

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 132; Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 121; Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 28. С. 130. См. также: Скачков П. Е. Ведомость о китайской земле // СНВ. География, этнография, история. 1961. Вып. II. С. 218.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 22. С. 64; № 26. С. 70; Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 57. С. 228; Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 25. С. 74; № 37. С. 89; № 48. С. 108.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 28. С. 105; Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 118. С. 233. См. также: Филиппов В. М. Новые данные о посольстве Сеиткула Аблина // Советское китаеведение. 1958. № 2. С. 139.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 28. С. 120; см. также: Шастина Н. П. Алтын-ханы Западной Монголии в конце XVII в. // Советское востоковедение. 1949. Вып. 6. С. 387.

См.: Мясников В. С. Новые документы о поездке в Китай Ивана Петлина // Советское китаеведение. 1958. № 1. С. 150.

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 132.

Путешествие чрез Сибирь… С. 131, 135.

Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 121.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 27. С. 88; Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 28. С. 119.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 102. С. 206; № 103. С. 218.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 8. С. 59; № 29. С. 145.

Там же. №. 111. С. 348.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1685–1691. № 106. С. 273.

Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 260.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 102. С. 213.

Скачков П. Е. Ведомость о китайской земле. С. 211, 215.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 111. С. 352.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 111. С. 352.

Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 167.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 7. С. 27. См. также: Гольман М. И. Русско-монгольские отношения во второй половине XVII в. С. 56.

Русско-китайские отношения в XVII в. Т. II. С. 197, 199.

Восемнадцать степных законов: Памятник монгольского права XVI–XVII вв. СПб.: Петербургское востоковедение, 2002. II. С. 44.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1685–1691. № 22. С. 113–114.

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. III. М.: Восточная литература, 2005. С. 8–38, Приложения. См. также: Уметбаев Т. Ш. Методологические аспекты изучения Джунгарии в «Истории Сибири» Г. Ф. Миллера // Немцы в Санкт-Петербурге: Биографический аспект. СПб.: МАЭ РАН, 2014. Вып. 8. С. 39–46.

Гурлянд Я. И. Степное законодательство с древнейших времен по XVII столетие. Казань: Типо-литография Императорского ун-та, 1904. С. 50–91; Рязановский В. А. Монгольское право, преимущественно обычное. 1931. С. 33–70. См. также: Кадырбаев А. Ш. Правовые и культурные взаимосвязи калмыков Джунгарии и Поволжья, халхасцев с казахами: XVII–XVIII вв. // Вестник КИГИ РАН. 2017. Т. 33. № 5. С. 2–10; Уметбаев Т. Ш., Тепляшин П. В., Бутадаров С. М. Становление правовой системы западных монголов в XVII–XVIII вв. (по материалам Г. И. Спасского) // Проблемы востоковедения. 2013. № 3 (61). С. 28–38; Далай Ч. Ойрад монголын тɣɣх. Тэргɣɣн боть. Улаанбаатар: [Б.и.], 2002. Х. 95–127.

Чернышев А. И. Общественное и государственное развитие ойратов в XVIII в. М.: Наука, 1990.

См.: Златкин И. Я. История Джунгарского ханства (1635–1758). 2-е изд. М.: Наука, 1983. С. 211.

См. подробнее: Courant M. L’Asie Centrale aux XVIIe et XVIIIe siecles. Empire Kalmouk ou Empire Mantchou? Lyon: Imprimerie A. Rey, 1912.

Русско-монгольские отношения 1636–1654: сб. документов. М.: Изд-во восточной литературы, 1974. № 47. С. 209.

См. подробнее: Златкин И. Я. История Джунгарского ханства… С. 136.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. М.: Восточная литература, 1996. № 71. С. 152, 154.

Там же. № 48. С. 108–109.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 85. С. 272.

См. подробнее: Дробышев Ю. И. Человек и природа в кочевых обществах Центральной Азии (III в. до н. э. — XVI в. н. э.). М.: ИВ РАН, 2014. С. 260–261.

По определению французского ориенталиста Р. Груссе, см.: Grousset R. The Empire of the Steppes: A History of Central Asia. New Brunswick, New Jersey, and London: Rutgers University Press, 2000. Р. 532.

Алексеев М. П. Неизвестное описание путешествия в Сибирь иностранца в XVII в. // Исторический архив. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Вып. 1. С. 173–175.

Этот регион в российской и западной исторической традиции XVII–XVIII вв. именуется «Малой Бухарией»

См. подробнее: Чимитдоржиев Ш. Б. Взаимоотношения Монголии и Средней Азии в XVII–XVIII вв. М.: Наука, 1979. С. 12–15.

Первое покорение Восточного Туркестана ойратами произошло в 1678 г., когда Галдан Бошугту-хан помог вступить на престол в Яркенде представителю местной святительской династии Ходже Аппаку. Однако последующие войны с Китаем отвлекли джунгарского властителя от ситуации в регионе, и в начале XVIII в. преемникам Галдана пришлось восстанавливать контроль над ним — уже в результате конфликта с империей Цин, см. подробнее: Валиханов Ч. Ч. О состоянии Алтышара или шести восточных городов Китайский провинции Нан-Лу (Малой Бухарии) в 1858–1859 годах // Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 3. Алма-Ата, 1985. С. 128–129; Brophy D., Onuma T. The Origins of Qing Xinjiang: A Set of Historical Sources on Turfan // TIAS Central Eurasian Research Series. The University of Tokyo, 2016. No. 12. Р. 1, 89.

Высказывались предположения о тождестве И. Д. Чередова с тарским дворянином или казачьим сотником Василием Борисовичем Чередовым, см., напр.: Бородаев В. Б. Русские документы 1717–1720 годов об основании Семипалатинской крепости // История и культура народов Юго-Западной Сибири и сопредельных регионов (Казахстан, Монголия, Китай). Материалы Междунар. науч. — практич. конф. (20–23 мая 2014 г., Горно-Алтайск). Горно-Алтайск: РИО Горно-Алтайского гос. ун-та, 2014. С. 268–269. Однако официальные документы дают основание утверждать, что это были два разных деятеля.

С его именем связывается установление отношений России с Джунгарским ханством в целом, см.: Златкин И. Я. История Джунгарского ханства… С. 226; Слесарчук Г. И. Из истории русско-джунгарских отношений в начале XVIII в. // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор: Б.и., 2013. С. 210.

См.: Кушнерик Р. А. Дипломатические миссии И. Д. Чередова в Джунгарию во втором десятилетии XVIII в. и их результаты // Актуальные вопросы истории Сибири. Пятые научные чтения памяти профессора А. П. Бородавкина. Барнаул, 2005. С. 210. В течение первой половины XVIII в. ойратские чиновники также собирали дань с народов Алтая и бабарбинских татар, формально признававших подданство России, и только в начале 1750-х годов в связи с ослаблением Джунгарского ханства российским властям удалось пресечь эту практику, см., напр.: Потанин Г. О караванной торговле с Джунгарской Бухарией в XVIII столетии. М.: Университетская типография, 1868. С. 1. При этом нельзя не отметить, что если в российской государственной традиции XVII–XVIII вв. сбор ясака понимался как исключительное право сюзерена, то правители монгольских ханств придерживались другой позиции и готовы были признавать право российской стороны на сборы с подвластных народов наряду с собственным аналогичным правом, см. подробнее: Трепавлов В. В. Белый царь. Образ монарха и представления о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М.: Восточная литература, 2007. С. 179.

Катанов Н. Ф. Известия Лоренца Лянге 1716 года о Сибири и сибирских инородцах. Тобольск: Типография Епархиального братства, 1905. С. 4.

Русско-джунгарские отношения (конец XVII — 60-е годы XVIII вв.). Документы и извлечения / сост. В. А. Моисеев, И. А. Ноздрина, Р. А. Кушнерик. Барнаул: Азбука, 2006. № 83. С. 127.

При этом следует подчеркнуть, что джунгарские правители XVIII в. уже не придерживались такой воинствующей религиозной политики, как их предки в XVII в., и не старались обратить зависимых от них мусульман Центральной Азии в буддизм, см., напр.: Моисеев В. А. Джунгарское ханство и казахи XVII–XVIII вв. Алма-Ата, 1991. С. 51; Ерофеева И. В. Памятники тибетского буддизма середины XVII — первой половины XVIII века в Казахстане: новые исследования и находки // Научные чтения памяти Н. Э. Масанова. Сб. материалов науч. — практич. конф. Алматы, 2009. С. 33–34.

Материалы поездки поручика Пензенского гарнизонного пехотного полка Карла Миллера и геодезиста подпоручика Алексея Кушелева с торговым караваном из Оренбурга в Ташкент (29 августа 1738 г. — 5 июня 1739 г.) // ИКРИ. Т. VI: Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. 2007. С. 54.

Борак в 1749–1750 гг. признавался ханом рядом племен Старшего и Среднего жузов.

Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими владельцами // ИКРИ. Т. VII: Г. Н. Потанин. Исследования и материалы. 2006. С. 380; Русско-джунгарские отношения. № 66. С. 95–96; Журнал поездки майора пензенского гарнизонного пехотного полка Карла Миллера к джунгарскому хану Галдан-Цэрену (3 сентября 1742 г. — 2 мая 1743 г.) // ИКРИ. Т. VI: Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. 2007. С. 102, 106, 118.

Валиханов Ч. Ч. О состоянии Алтышара… С. 129.

Цит. по: Вяткин М. П. «Сказки» XVIII в. как источник для истории Казахстана // Проблемы источниковедения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940. Сб. 3. С. 50.

См.: Потанин Г. О караванной торговле… С. 5; Чехович О. Д. Городское самоуправление в Ташкенте XVIII в. // История и культура народов Средней Азии (древность и средние века) / под ред Б. Г. Гафурова, Б. А. Литвинского. М.: Наука, 1976. С. 151; Чернышев А. И. Общественное и государственное развитие ойратов… С. 68.

См., напр.: Brophy D., Onuma T. The Origins of Qing Xinjiang. Р. 2. Исключение, пожалуй, составляет ситуация в Восточном Туркестане, где после смерти Даниэль-ходжи в 1735 г. они предпочли разделить единое прежде владение между четырьмя его сыновьями-наследниками, см.: Валиханов Ч. Ч. О состоянии Алтышара… С. 128–129.

Вяткин М. П. «Сказки» XVIII в… С. 49–50.

Русско-джунгарские отношения. № 83. С. 128–129.

Алексеев М. П. Неизвестное описание путешествия… С. 173.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 88. С. 185. См. также: Слесарчук Г. И. О поездке тобольского сына боярского Ф. Е. Михалевского и подьячего Г. Шешукова в монгольские улусы // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. Улан-Батор, 2013. С. 98; Она же. Из истории посольских отношений России с северо-монгольскими ханами в 60–70-е годы XVII века // Слесарчук Г. И. Статьи разных лет. С. 130–131.

См.: Златкин И. Я. История Джунгарского ханства… С. 218; Чернышев А. И. Общественное и государственное развитие… С. 69–71.

Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорской Академией наук. Т. VII: Дополнительные статьи по запискам путешествия академика Фалька. СПб.: Императорская Академия наук, 1825. С. 48–49. См. также: Чимитдоржиев Ш. Б. Подчинение Восточного Туркестана Джунгарии // Исследования по истории и филологии Монголии. Улан-Удэ: Бурятский ф-л СО АН СССР, 1977. С. 24–25.

Полное собрание ученых путешествий… С. 34.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. I: 1700–1713. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1882. № 122. С. 524–525.

См. о нем подробнее в главе I.

Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими… С. 345–346, 381, 384–385; Русско-джунгарские отношения. № 98. С. 158–159. См. также: Каменецкий И. П. Секретная миссия купца А. Верхотурова: к вопросу об организации русской разведки в Джунгарии в середине XVIII в. // Гуманитарные науки в Сибири. 2013. № 2. C. 26–27.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 64. С. 125.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 66. С. 138.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану капитана от артиллерии Ивана Унковского и путевой журнал его за 1722–1724 годы / изд., предисл. и примеч. Н. И. Веселовского. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1887. С. 72–73. Можно предположить, что речь идет о торговцах, в дело которых вкладывали деньги правители — такая практика имела место еще в эпоху Монгольской империи и в последующих тюрко-монгольских государствах, см. подробнее: Почекаев Р. Ю. Правовая культура Золотой Орды. М., 2015. С. 136–139.

Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими… С. 345–346. См. также: Струве К., Потанин Г. Поездка по восточному Тарбагатаю летом 1864 года // Записки ИРГО. 1867. Т. I. С. 472–473; Каменецкий И. П. Секретная миссия купца… С. 25.

Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими… С. 365.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 23.

«Сказка» вятского купца татарина Шубая Арасланова о его поездке с торговым караваном в 1741–1742 гг. в Ташкент // ИКРИ Т. VI: Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. 2007. С. 95. Важность торговли скотом для джунгарских властителей подтверждает факт неоднократного обсуждения на переговорах возможности продавать ойратский скот непосредственно в сибирских владениях России, см.: Потанин Г. О караванной торговле… С. 41.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 79.

Русско-джунгарские отношения. № 81. С. 122–126; № 103. С. 165–168. См. также: Чимитдоржиев Ш. Б., Чимитдоржиева Л. Ш. Материалы Омского архива по русско-джунгарским отношениям в XVIII в. // Российское монголоведение. Бюллетень VI. М.: ИВ РАН, 2012. С. 116–117.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 149.

См.: Златкин И. Я. Очерки новой и новейшей истории Монголии. М.: Изд-во восточной литературы, 1957. С. 85.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. I. № 122. С. 524.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 148.

По сведениям, собранным Ч. Ч. Валихановым, Восточный Туркестан в течение всего периода джунгарского владычестве платил хунтайджи 400 тыс. таньга в месяц, см.: Валиханов Ч. Ч. О состоянии Алтышара… С. 128.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 234–235. См. также: Чернышев А. И. Общественное и государственное развитие… С. 68. По всей видимости, речь идет не о медных монетах, а о металле для производства пушек, поскольку в это время в Джунгарском ханстве активно развивалось собственное литейное производство — также при участии иностранных специалистов.

Вяткин М. П. «Сказки» XVIII в… С. 50–51.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 67. С. 141. Любопытно, что, согласно рассказу казачьего атамана Ивана Савельева, побывавшего у ойратского правителя Далая-тайши в 1617 г., «везде ему была от колматцких людей почесть и корм, и подводы давали. А давали им корму в дороге довольно, овцы и вино кумызское [вероятно, имеется в виду молочная водка арака. — Р. П.], и кумыз, нужи им никакие в кормех не было», см.: Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 26. С. 70. Столь резкий контраст с условиями содержания последующих послов, полагаем, можно объяснить лишь тем, что это был один из самых первых визитов русских дипломатов в Джунгарию, и поэтому их старались принять с наибольшим радушием для дальнейшего укрепления связей с Московским царством.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 118. С. 233. См. также: Филиппов В. М. Новые данные о посольстве Сеиткула Аблина. С. 137.

См.: Банников А. Г. Первые русские путешествия в Монголию и Северный Китай. М.: Географиз, 1949. С. 32.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 24, 33, 89, 139, 148.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. I. № 122. С. 524; Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 73, 96, 108; Русско-джунгарские отношения. № 98. С. 155, 156.

Русско-джунгарские отношения. № 103. С. 168.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 100. См. также: Златкин И. Я. История Джунгарского ханства… С. 222–223.

Журнал поездки майора… С. 113.

Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. Документы и материалы / сост. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. М.: Наука, 1989. Кн. 1. № 112. С. 286.

Русско-джунгарские отношения. № 62. С. 86–86. См. также: Златкин И. Я. Очерки новой и новейшей истории Монголии. С. 84–85.

Вяткин М. П. «Сказки» XVIII в… С. 50–51.

Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. Документы и материалы / сост. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. М.: Наука, 1989. Кн. 2. № 134. С. 8. См. также: Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими… С. 380.

Русско-джунгарские отношения. № 108. С. 176–177.

Там же. С. 176.

Восемнадцать степных законов. С. 46; Их Цааз («Великое уложение»): Памятник монгольского феодального права XVII в. М., 1981. С. 14.

Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 47. С. 209.

Там же. № 50. С. 216.

Их Цааз. С. 17.

Там же. С. 20.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 21–22. Этому сюжету посвящено специальное исследование: Тепкеев В. Т. Откочевка Санджаба в Джунгарию: причины, ход и последствия // Magna Adsurgit: Historia Studiorum. 2016. № 2. С. 96–112.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 119.

Златкин И. Я. История Джунгарского ханства… С. 235.

Лобсан-Шоно, сын Цэван-Рабдана и Сетерджаб (и, следовательно, претендент на джунгарский трон), в результате этих событий бежал в Калмыцкое ханство, тем самым избавив своего сводного брата от необходимости уничтожить и его. О его судьбе см.: Садалова Т. М. Загадки Шуну-батыра. Горно-Алтайск: Горно-Алтайское кн. изд-во «Юч-Сюмер — Белуха», 2006.

Русско-джунгарские отношения. № 98. С. 155, 157. Впрочем, А. Верхотуров уточняет, что в ссылке свергнутый монарх был ослеплен, см.: Каменецкий И. П. Секретная миссия купца… С. 27.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 101. С. 209.

Журнал поездки майора… С. 120.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 107.

Русско-джунгарские отношения. № 98. С. 155.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 118. С. 235.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 39, 54.

Журнал поездки майора… С. 34, 36.

См.: Каменецкий И. П. Секретная миссия купца… С. 26.

Султаны и батыры Среднего жуза (вторая половина XVIII в.): сб. документов / сост. В. А. Сирик. Алматы: Литера-М, 2018. № 4. С. 11.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 94–95.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 26. С. 71; Русско-монгольские отношения 1636–1654. № 47. С. 207; № 122. С. 369.

Там же. № 122. С. 368.

Материалы по истории русско-монгольских отношений. 1654–1685. № 192. С. 364.

Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 56.

Журнал поездки майора… С. 119.

Русско-монгольские отношения 1607–1636. № 50. С. 105.

См.: Каменецкий И. П. Секретная миссия купца… С. 27.

Журнал поездки майора… С. 108.

См., напр.: Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987. С. 34–35. Впрочем, как отмечают русские послы, хунтайджи, стремясь продемонстрировать свою дружбу с Россией, приказывал освобождать русских пленников и отпускать их на родину, предоставляя им даже коней для путешествия, см.: Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. I. № 122. С. 525; Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи… С. 142–145.

Потанин Г. Н. Наши сношения с джунгарскими… С. 368; Русско-джунгарские отношения. № 81. С. 123.

См.: Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. С. 86.

Попов А. В. Цинское законодательство XVIII — первой половины XIX в. о «сбережении сил монгольского народа» // Междунар. конф. «З. К. Касьяненко — Учитель и монголовед» (посвящается 90-летию). Программа. Тезисы. (30 сентября — 1 октября 2015 г., Санкт-Петербург). СПб.: ИВР РАН, 2015. С. 32–33; Butler W. E. The Mongolian Legal System: Contemporary Legislation and Documentation. Hague: Martinus Nijhoff Publishers, 1982. Р. 4; Heuschert-Laage D. From Personal Network to Institution Building: The Lifanyuan, Gift Exchange and the Formalization of Manchu — Mongol Relations // History and Anthropology. 2014. Vol. XXV. No. 5. P. 650.

Так, например, посол в Китай Л. Измайлов в 1720 г. отправил своего представителя унтер-офицера кн. А. Засекина к Тушету-хану, ожидая, что тот окажет посланцу «подобающий прием» (Андриевич В. К. Краткий очерк истории Забайкалья от древнейших времен до 1762 года. СПб.: Военная типография, 1887. С. 128).

См.: Березницкий С. В. Караванная торговля России с Китаем и отечественная наука XVIII в. СПб.: МАЭ РАН, 2017. С. 58.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. I: 1700–1725. Документы и материалы / под ред. С. Л. Тихвинского. М.: Наука, 1978. № 177. С. 303; Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II: 1725–1727 / под ред. Н. Ф. Демидовой, В. С. Мясникова. М.: Наука, 1990. № 189. С. 385.

См.: Андриевич В. К. Краткий очерк… С. 132.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. II: 1713–1724. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1885. № 67. С. 279–281.

А. П. Степанов приводит забавный эпизод: во время визита к кяхтинскому дзаргучи-монголу он сделал тому комплимент по поводу его произношения, что «было ему чрезвычайно приятно; он отвечал, что разница сия происходит от того, что он жил в Бей-дзине (Пекине), в кругу хорошего общества», см.: [Степанов А. П.] Путешествие в Кяхту из Красноярска // Енисейский альманах на 1828 год. Красноярск: Поликор, 2008. С. 29.

Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российского государства / пер. В. Зуева. Ч. 3. Пол. 1-я. СПб.: Императорская Академия наук, 1788. С. 215–216.

По мнению самого графа Ю. А. Головкина, этим «анонимом», отразившим в своих записках «нелепые враки», был коллежский асессор Христиан Андреевич Струве, переводчик Министерства иностранных дел, тогда как исследователи нередко считают автором прусского ученого Ю. Клапрота, который на самом деле, как уже было отмечено выше, до Монголии не доехал, см.: Пономарева С. А. «Новый» документ о посольстве графа Ю. А. Головкина в Китай в 1805 г. // Уральское востоковедение. 2015. Вып. 6. С. 243–244.

Там же. С. 250, 252.

После распада Монгольского ханства на рубеже XVI–XVII вв. Тушету-ханский аймак считался наиболее значительным в Северной Монголии (Халхе).

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. № 189. С. 397.

См.: Березницкий С. В. Караванная торговля России… С. 153–154.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. № 189. С. 397.

Там же. Т. VI. 1752–1765 / под ред. В. С. Мясникова, Г. И. Саркисовой. М.: Памятники исторической мысли, 2011. № 126. С. 291. № 149. С. 323. См. также: Heuschert-Laage D. From Personal Network… Р. 651.

По-видимому, речь идет о Тушету-хане Цэдэндоржи (1760–1815), который был даже на короткое время лишен престола в пользу собственного сына Минджурдоржи (1795), а потом вернулся на трон, но уже без прежних своих властных прерогатив. Как следует из сообщения Ремана, недовольство тибетских властей вызвало намерение хана провозгласить следующим Богдо-гэгэном своего сына, хотя еще в конце 1750-х годов (после смерти в 1757 г. Богдо-гэгэна II, поддерживавшего антиманьчжурскую борьбу монголов) власти Цин распорядились искать следующих перерожденцев в Тибете, а не Монголии, см.: Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях // Записки СОИРГО. 1864. Кн. VII. С. 73–74. См. также: Успенский В. Л. Тибетский буддизм в Пекине. СПб.: Б.и., 2011. С. 233.

Гвоздев П. Правление и политическое состояние Монголов-Халкасов (Другой отрывок из путешествия г. Ремана) // Сын отечества. 1818. Ч. 48. № 35. С. 114–115.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. СПб.: Типография Королева и K°., 1853. С. 45.

См.: Zhang Y. The Libu and Qing Perception, Classification and Administration of Non-Han People // Managing Frontiers in Qing China: The Lifanyuan and Libu Revisited / ed. by D. Schorkowitz, Ch. Ning. Leiden; Boston: Brill, 2017. P. 134.

Записки о Монголии, сочиненные монахом Иакинфом. Т. I. СПб.: Типография К. Крайя, 1828. С. 162–163; Гвоздев П. Правление и политическое состояние… С. 119–120.

Записки о Монголии… Т. I. С. 163–164. См. также: Elverskog J. Our Great Qing. The Mongols, Buddhism and the State in Late Imperial China. Honolulu: University of Havai’i Press. 2006. Р. 72.

Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 годах. Ч. 1. СПб.: Типография Медицинского департамента Министерства внутренних дел, 1824. С. 90.

Гаупт В. Заметки на пути из Кяхты в Ургу в 1850 году // Записки СОИРГО. 1858. Кн. 5. С. 62–63, 78. См. также: Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987. С. 108–109.

Тимковский Е. Путешествие в Китай… С. 42–43.

Дневник о. иеродиакона Палладия, веденный во время переезда по Монголии в 1847 г. // Записки ИРГО по общей географии. 1892. Т. XXII. № 1. С. 38, 50.

Гаупт В. Заметки на пути из Кяхты… С. 33.

Бурбулон [К. Ф. де], г-жа. Записки о Китае. СПб.: Типо-литография П. И. Шмидта, 1885. С. 163.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Boston: Little, Brown and Co., 1930. Р. 12. См. подробнее: Tsai Wei-chien. Mongolization of Han Chinese and Manchu settlers in Qing Mongolia, 1700–1911. PhD. Diss. Bloomington: Indiana University, 2017. Р. 120–156.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии // СГТСМА. 1884. Вып. VII. С. 126. Вероятно, это было связано с новым всплеском потребности в монгольской коннице из-за Второй опиумной войны и мусульманского восстания в Синьцзяне.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II // СГТСМА. 1891. Вып. XLVIII. С. 54–55.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию в 1883 году // Известия ВСОИРГО. 1885. Т. XVI. № 1–3. С. 91–92.

См., напр.: Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 58; Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. I // СГТСМА. 1889. Вып. XXXVII. С. 209. Ср.: Осокин Г. М. На границе Монголии. Очерки и материалы к этнографии юго-западного Забайкалья. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1906. С. 233. См. также: Дацышен В. Г. Население Западной Монголии в конце XIX в. и проблемы региона // Монголоведение. 2003. № 2. С. 187–194. Как бы подчеркивая эту тенденцию, при улясутайском цзянь-цзюне, номинально считавшемся верховным цинским наместником Монголии, была введена должность амбань-нойона, которую занимал представитель монгольской правящей элиты: именно он фактически контролировал внутреннюю политику Монголии, имея собственную резиденцию (ямынь) и штат чиновников-монголов, см.: Попов В. Через Саяны и Монголию. Ч. I: Очерк путешествия. Омск: Типография Штаба Сибирского военного округа, 1905. С. 153–154.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. Трехлетнее путешествие в Восточной нагорной Азии. Т. I. СПб.: Типография В. С. Балашева, 1875. С. 9–10.

См.: Бутины [М. Д. и Н. Д.] Исторический очерк сношений русских с Китаем и описание пути с границы Нерчинского округа в Тянь-Дзин. Иркутск: Типография Н. Н. Синицына, 1871. С. 42; Воробьев А. Поездка из Урги в Хангай с торговой целью (в 1889 году) // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае. Записки Восточно-Сибирского отдела ИРГО по общей географии. Иркутск, 1890. Т. I. Вып. 1. С. 225, 238; Матусовский З. Географическое обозрение Китайской империи. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1888. С. 280–281.

См.: Там же. С. 188; Позднеев А. М. Монголия и монголы. Результаты поездки в Монголию, исполненной в 1892–1893 гг. Т. II: Дневник и маршрут 1893 г. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1898. С. 171; Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии в пределах Тушету-хановского и Цецен-хановского аймаков Халхи, Шилин-гольского чигулгана и земель Чахаров Внутренней Монголии, совершенное в 1906 году. СПб.: Военная типография, 1911. С. 276; Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. М.: ОГИЗ, 1948. С. 125.

Потанин Г. Монгольский Алтай между Булугуном и Барлыком // Труды Томского общества изучения Сибири / под ред. Г. Н. Потанина. Томск: Типолитография Сибирского тов-ва печатного дела, 1915. Т. III. Вып. I. С. 33.

Дорогостайский В. Ч. Поездка в северо-западную Монголию // Русский орнитологический журнал. 2009. Т. 18. Экспресс-вып. 525. С. 1991.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 130.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 51–52.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 167.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 126, 128–129.

В сеймы трансформировались прежние традиционные съезды тюрко-монгольской знати — курултаи, см. подробнее: Почекаев Р. Ю. Чингизово право: правовое наследие Монгольской империи в тюрко-татарских ханствах и государствах Центральной Азии. Казань: Татарское книжное изд-во, 2016. С. 133–135.

Там же. С. 133. Это соответствовало и принципам традиционного монгольского права: еще в законах Халхи начала XVII в. была предусмотрена ответственность за неявку или опоздание на съезд, см.: Восемнадцать степных законов: Памятник монгольского права XVI–XVII вв. СПб.: Петербургское востоковедение, 2002. С. 46.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 2 / пер. с перс. О. И. Смирновой; примеч. Б. И. Панкратова, О.И Смирновой; под ред. А. А. Семенова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 260.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. I. С. 205.

Правда, подобная политика вступала в противоречие с периодическими действиями маньчжурской администрации по изменению административных границ хошунов и переселению отдельных родовых подразделений монголов на новые места, что не могло не приводить к конфликтам (Виноградов [М. Н.]. Описание пути от г. Хайлара до г. Калгана, пройденного в течение лета и осени 1906 г. // СГТСМА. 1909. Вып. LXXXII. С. 158).

Топографическое описание пути, пройденного по северо-западной Монголии в 1879 году Штабс-капитаном Корпуса Военных Топографов Орловым // СГТСМА. 1884. Вып. VII. С. 5–6; Попов В. Второе путешествие в Монголию 1910 года. Иркутск: Типография Штаба Иркутского военного округа, 1911. С. 4.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XV. 1884. № 3–4. С. 5–10.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 137; Путята Д. В. Предварительный отчет об экспедиции в Хинган в 1891 г. // СГТСМА. Вып. L. 1892. С. 176.

Путята Д. В. Предварительный отчет об экспедиции… С. 175.

Согласно посланию российского посла в Пекине И. Я. Коростовца министру иностранных дел Российской империи А. П. Извольскому от 3 ноября 1910 г., маньчжурские власти в этот период рассматривали вариант превращения Монголии в рядовую китайскую провинцию с распространением на нее имперского законодательства, размещением китайских гарнизонов и проч., см.: Болд Р. Независимость и признание. Монголия в треугольнике интересов: США — Россия — Китай, 1910–1973 / пер. с монг. Ю. Н. Кручкина; предисл. А. С. Железнякова. М.: Весь Мир, 2015. С. 38. См. также: Курас Л. В. Монголия в составе империи Цин в начале XX в. // Власть. 2015. № 12. С. 143–148.

Там же. С. 199; Морозов И. М. Из путевого дневника // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 110.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 58–59; Вяземский К. А. Путешествие вокруг Азии верхом // Русское обозрение. 1895. № 2. С. 742, 745.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 21, 30–31, 84–85.

Козлов П. К. Монголия и Амдо… С. 61; Он же. Дневники Монголо-сычуаньской экспедиции, 1907–1909 / ред. — сост. Т. И. Юсупова. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 81–82.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 163.

Владимирцов Б. Я. Поездка к кобдосским дэрбэтам летом 1908 г. // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература, 2002. С. 78.

Гвоздев П. О религии Монголов-Халкасов и ламайском первосвященнике (Кутухте) пребывающем в Урге (Из путешествия Г. Ремана чрез Сибирь в Китайскую Монголию) // Сын отечества. 1818. Ч. 48. № 33. С. 19. Учитывая, что Богдо-гэгэн V, являвшийся в это время главой монгольской церкви (1781–1813), родился в 1775 г., слабость его власти, вероятно, была связана не с возрастом (ему было около 20 лет), а, скорее, с его тибетским происхождением и тем, что многие его приближенные занимали высшие духовные должности еще при его предшественнике.

Одним из первых о маньчжурской политике ограничения влияния буддийского духовенства на политику в Монголии упоминал уже в 1862 г. российской консул в Урге К. Н. Боборыкин, см.: Маланова А. А. Об установлении дипломатических отношений России и Монголии // Концептуальные вопросы российско-монгольских отношений в первой половине XX века. Кн. 7. Ч. 2: Документы по истории отношений Монголии и России (середина XIX века — 1921 год). Улан-Батор; Иркутск: Изд-во БГУ, 2016. С. 98. См. также: Коростовец И. Я. Китайцы и их цивилизация. 2-е изд. СПб.: Изд. книжного склада Н. Аскарханова, 1898. С 543.

Шишмарев [Я. П.]. Маршрут из Урги в Хлассу // Известия ИРГО. 1873. Т. IX. 1873. С. 186.

Белов Е. А. Записка подполковника генерального штаба Хитрово о Далай-Ламе и его деятельности 1906 года // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 1996. № 4. С. 137; Краткий отчет о поездке в Ургу прив. — доц. Ф. И. Щербатского // ИРКИСВА. 1906. № 6. С. 21.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию в Тибет, к столице Тале-ламы. М.: Изд. К. С. Генрих, 1866. С. 96.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 22; Batz R. de. Voyage en Mongolie // Le tour du monde. Nouvelle serie. 1901. T. 7. No. 42. P. 517. Любопытно, что тибетское происхождение последнего Богдо-гэгэна не помешало монголам провозгласить его ханом (хотя этот титул должны были носить только потомки Чингис-хана): считаясь перерожденцем первого и второго Богдо-гэгэнов (действительно являвшихся Чингизидами), в глазах монголов он также был представителем ханской династии, см.: Батсайхан О. Последний великий хан Монголии Богдо Джебцзундамба-хутухта VIII. Жизнь и легенды. Б.м.: Тов-во научных изданий КМК, 2018. С. 42, 369.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 70–71.

Белевы путешествия чрез Россию в разные азиатские земли, а именно: в Испаган, в Пекин, в Дербент и Константинополь / пер. с фр. М. Попова. Ч. 2. СПб.: Императорская академия наук, 1776. С. 7–9; Meignan V. De Paris a Pekin par terre Siberie — Mongolie. 3me ed. Paris: E. Plon et Cie, 1877. Р. 294–295; Batz R. de. Voyage en Mongolie. Р. 517; Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 96. См. также: Шафрановская Т. К. Сведения о Сибири и Монголии в дневниках Лоренца Ланга // СНВ. Вып. 8. С. 51.

Россия — Монголия — Китай: Дневники монголоведа О. М. Ковалевского 1830–1831 гг. / подгот. к изд., предисл., глоссарий, коммент. и указ. Р. М. Валеева, И. В. Кульганек. Казань, 2006. С. 22, 27–28.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету (1899–1901 гг.). 2-е изд. М.: ОГИЗ, 1947. С. 86. См. также: Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии // Вестник Европы. 1874. № 7. С. 271.

Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине // Русский вестник. 1857. Т. 9. С. 486.

Коростовец И. Я. От Чингис хана до советской республики (Краткая история Монголии с особым учетом новейшего времени). Улан-Батор: Эмгэнт, 2004. С. 113.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 108–109. См. также: Осокин Г. М. На границе Монголии… С. 242.

Н. М. Ядринцев упоминает, что ламы даже занимались вымоганием подношений у иностранных путешественников, заявляя, что без таковых не позволят им войти в храм и присутствовать на богослужении — хотя обычно никаких препятствий для представителей иных вероисповеданий в этом отношении не практиковалось, см.: Ядринцев Н. Отчет и дневник о путешествии по Орхону и в Южный Хангай в 1891 году. СПб.: Изд. Императорской Академии наук, 1901. С. 29–30.

Бутины [М. Д. и Н. Д.]. Исторический очерк сношений… С. 71–72; Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 140; Донесение русского консула в Урге Шищмарева о положении Монголии; июль 1885 г. // СГТСМА. 1886. Вып. XXII. С. 159; Вильгуз С. Торговля в Монголии // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 300. Джон Шипшэнкс (впоследствии архиепископ Норвичский) упоминает и ряд других сборов, которые взимались ламами с брачующихся, членов их семей, см.: John, bishop of Norwich. My Life in Mongolia and Siberia. From the Great Wall of China to the Ural Mountains. London: Society for promoting Christian knowledge, 1903. Р. 97.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 88–89.

Своеобразный секретариат при главе монгольской церкви — Богдо-гэгэне, глава которого, шацзотба, поначалу приравнивавшийся по статусу к владетелям хошунов, уже с 1820-х годов стал равен ханам аймаков, см.: Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. I. С. 213–214.

Топографическое описание пути… С. 50.

Гвоздев П. О религии Монголов-Халкасов… С. 22.

См. подробнее: Скрынникова Т. Д. Институт шабинаров Внешнй Монголии в период маньчжурского господства // Рабство в странах Востока в Средние века. М.: Наука, 1986. С. 353–368.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. I. Приложение III. С. 492; Michie A. The Siberian Overland Route from Peking to Petersburg through the Deserts and Steppes of Mongolia, Tartary, etc. London: John Murray, 1864. Р. 125.

См.: Никольский И. Записки русского священника о поездке в Монголию в 1864 году // Христианское чтение. 1865. Ч. I. С. С. 74–75; Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии. С. 272; Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 89–90. См. также: Содномпилова М. М., Нанзатов Б. З. Особенности развития репродуктивной культуры тюрко-монгольских народов Внутренней Азии // Томский журнал ЛИНГ и АНТР. 2019. № 4. С. 131.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 128.

Жамцарано Ц. Путевые дневники. 1903–1907 гг. / сост. Ц. П. Ванчикова, В. Ц. Лыксокова, И. В. Кульганек. Улан-Удэ: Республиканская типография, 2011. С. 111.

Campbell C. W. Journeys in Mongolia // The Geographical Journal. 1903. Vol. 22. No. 5. Р. 512. Ср.: Осокин Г. М. На границе Монголии… С. 246.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II. С. 49.

Козлов П. К. Дневники Монголо-сычуаньской экспедиции. С. 143.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 69.

Цыбиков Г. Ц. Дневник поездки в Китай в 1909 г. // Цыбиков Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск: Наука, 1991. С. 120.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 314–315.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине с 1-го декабря 1830-го года // Китайский благовестник. 1908. № 31–32. С. 19.

Тимковский Е. Путешествие в Китай… С. 220.

Никольский И. Записки русского священника… С. 76–77.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I: Дневник и маршрут 1892 г. 1896. С. 114–115. Еще более сурово карали лам за нарушение закона в Южной Монголии, см. подробнее главу V.

[Степанов А. П.] Путешествие в Кяхту из Красноярска. С. 29; Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 12. См. также: Березницкий С. В. Караванная торговля России… С. 127.

Белевы путешествия… С. 21; Гвоздев П. Правление и политическое состояние… С. 121–122; Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. I. Приложение. С. 704; Etherton P. T. Across the Roof of the World; A Record of Sport and Travel through Kashmir, Gilgit, Hunza, the Pamirs, Chinese Turkistan, Mongolia and Siberia. London: Constable and Company, Ltd, 1911. Р. 354. При этом Й. Реман остроумно сравнивает монголов как военную силу Цинской империи с российскими казаками: они точно так же с детства привыкают к воинскому делу и служат в собственных полках или «знаменах», см.: Гвоздев П. Правление и политическое состояние… С. 110.

Для службы в пограничных отрядах числом 30–50 всадников монголы обычно призывались на три года, см.: Постников А. В. Работы по организации охраны и картографирования территорий, разграниченных между Российской империей и цинским Китаем по условиям Нерчинского договора (1689 г.) и Кяхтинского (Буринского) трактата 1727 г. // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. История. 2016. Т. 17. С. 15.

Примечания о прикосновенных около Китайской границы жителях, как Российских ясашных татарах, так и китайских мунгалах и соиотах, деланные Егором Пестеревым с 1772 по 1781 г., в бытность его под названием пограничного комиссара при сочинении карты и при отыскании пришедших в неизвестность трактованных пограничных знаков и самой пограничной между Российскою империею и Китайским государством черты, лежащей от Иркутской губернии чрез Красноярской уезд, до бывшего Зенгорского владения // Новые ежемесячные сочинения. 1793. Ч. LXXX. С. 50–51. См. также: Березницкий С. В. Караванная торговля России… С. 66.

См., напр.: Мартынов А. Живописное путешествие от Москвы до китайской границы. СПб.: Типография Александра Плюшара, 1819. С. 61.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. № 88. С. 207.

Березницкий С. В. Караванная торговля России… С. 121.

Примечания о прикосновенных… С. 52; Гвоздев П. Правление и политическое состояние… С. 126.

Мордвинов А. Поездка в Монголию // Современник. 1852. № 6. С. 196; Липинский В. О. О ходе беспорядков в Северной Монголии в 1870 г. // Известия СОИРГО. 1871. Т. 2. № 4. С. 22–24.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 69. Согласно Н. Элиасу, в Кобдо в составе гарнизона постоянно находилось до 3 тыс. монгольских солдат, составлявших половину от его общего числа, см.: Elias N. Narrative of Journey through Western Mongolia, July 1872 to January 1873 // The Journal of the Royal Geographical Society of London. 1873. Vol. 43. P. 136. Правда, учитывая, что английский разведчик побывал в этом регионе в период мощного антицинского восстания в Кашгарии и Илийском крае, можно предположить, что численность гарнизона была существенно увеличена.

Топографическое описание пути… С. 10.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине… 1912. № 7. С. 21.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 27.

Campbell C. W. Journeys in Mongolia. Р. 506.

Roberts J. H. A Flight for Life and inside View of Mongolia. Boston; Chicago: The Pilgrim Press, 1903. Р. 163.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 51–52.

Барабаш Я. Монгольские и китайские войска в Урге // Военный сборник. 1872. № 7. С. 172–173. Примечательно, что для защиты Урги — административного центра Халхи — маньчжурским властям пришлось перебросить дополнительно до 1 тыс. воинов из Чахара (Внутренняя Монголия), см.: Там же. С. 176–177. И это при том, что путешественники неоднократно подчеркивали более низкую боеспособность южных монголов по сравнению с их северными сородичами!

Legras J. En Siberie. Paris: Armand Colen, 1899. Р. 291.

Записки забайкальских казаков XIX века: Белокопытов П. В. Дневник; Раевский Ю. В. Путевые заметки / подгот. изд. Н. П. Матхановой. Новосибирск: Ин-т истории СО РАН, 2016. С. 106, 107. См. также: Осокин Г. М. На границе Монголии… С. 240; Курас Л. В., Кальмина Л. В., Михалев А. В. Капитаны российской восточной политики: рубеж XIX–XX вв. Иркутск: Оттиск, 2018. С. 13.

Попов В. Второе путешествие в Монголию 1910 года. С. 29.

Новицкий В. Ф. По Восточной Монголии // СГТСМА. 1907. Вып. LXXX. С. 29–30; Он же. Военно-географический обзор Восточной Монголии // СГТСМА. 1909. Вып. LXXXII. С. 99.

См. следующую главу.

Империя Цин унаследовала сюзеренитет над частью сойотов от Джунгарского ханства после его разгрома и включения его территории в состав маньчжурских владений, см., напр.: Модоров Н. С., Дацышен В. Г. Народы Саяно-Алтая и Северо-Западной Монголии в борьбе с цинской агрессией. 1644–1758 гг. Горно-Алтайск; Красноярск, 2009. С. 69–70.

Примечания о прикосновенных… С. 54–55, 69–70.

Сафьянов [Г. П.]. Эпизод из странствий по Монголии // ТС. СПб.: Б.и., 1883. Т. 331. С. 67.

Топографическое описание пути… С. 37; Попов В. Второе путешествие в Монголию 1910 года. С. 27–31.

Гвоздев П. Правление и политическое состояние… С. 124.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. С. 28.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 12.

См.: Elverskog J. Our Great Qing… Р. 70–71; Heuschert-Laage D. From Personal Network… Р. 658.

Записки о Монголии… Т. I. С. 168; Игумнов А. В. Обозрение Монголии // Сибирский вестник. Ч. V–VIII. 1819. С. 23. Ср.: Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. С. 48.

Андриевич В. К. Краткий очерк истории… С. 152.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. VI. № 68. С. 201–202.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. № 163. С. 338. См. также: Трепавлов В. В. Белый царь. Образ монарха и представлении о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М.: Восточная литература, 2007. С. 108.

Интересно отметить, что на этот раз монгольские войска не были задействованы в подавлении восстания, как это было во время предыдущих мятежей в регионе. Тем не менее маньчжурские власти объявили мобилизацию монгольской конницы, и хотя обычно войска монголов при неучастии в боевых действиях содержались за собственный счет, на этот раз правительство ассигновало на их содержание 50 тыс. лан, см.: Липинский В. О. О ходе беспорядков в Северной Монголии в 1870 г. С. 21. Вероятно, эта мера была предпринята, чтобы не допустить восстания и среди монголов, в лояльности которых к этому времени цинские власти уже не были столь уверены.

Баранов [А. М.]. Северо-восточные сеймы Монголии. Харбин: Типо-литография Штаба Заамурского округа пограничной стражи, 1907.

Донесение русского консула в Урге… С. 155.

Корсаков В. В. Пекинские события. Личные воспоминания участника об осаде в Пекине. Май-август 1900 года. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1901. С. 126–127; Осокин Г. М. На границе Монголии… С. 240.

Записки о Монголии… Т. I. С. 161; Россия — Монголия — Китай. С. 18–19, 22.

Записки о Монголии… Т. I. С. 160; Россия — Монголия — Китай. С. 47.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 130.

Учитывая кочевой образ жизни монголов, подобная форма натурального налога представляется вполне оправданной. Тем не менее некоторые исключения имели место. Например, знаменитый российский и советский монголовед Б. Я. Владимирцов, побывавшей в научной командировке в Северо-Западной Монголии в 1911 г., обнаружил, что небольшое племя хотонов (тюркского, а не монгольского происхождения) занималось земледелием и потому платило своему правителю Далай-хану налог не скотом, а зерном, см.: Владимирцов Б. Новые данные о хотонах // ЗВОРАО. 1915. Т. XXIII. С. 268. Вероятно, именно от них переняли земледелие и окружающие их монголы-дэрбэты, см.: Он же. Поездка к кобдосским дэрбэтам… С. 77.

Бутины [М. Д. и Н. Д.]. Исторический очерк сношений… С. 70–71; Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1912. С. 47, 58; Попов В. Через Саяны и Монголию. С. 157.

Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. М.: Государственное изд-во географической литературы, 1951. С. 121.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 135–136.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. VI. № 126. С. 294–295.

Поездка Арефия Незнаева в Хобдо в 1771 г. / сооб. П. А. Гельмерсеном // Известия ИРГО. 1868. Т. IV. Отд. II. С. 298, 299.

Станции с указанием числа лошадей на каждой из них вносились в специальные реестры, см.: Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине… 1910. № 4. С. 29.

Дневник о. иеродиакона Палладия… С. 51–52.

Гаупт В. Заметки на пути из Кяхты… С. 23.

Дневник о. иеродиакона Палладия… С. 37, 55. См. также: Игумнов А. В. Обозрение Монголии. С. 24–25.

Россия — Монголия — Китай… С. 22.

Записки о Монголии… Т. I. С. 64–65.

Тимковский Е. Путешествие в Китай… С. 181.

Мордвинов А. Поездка в Монголию. С. 182.

Соответственно, князья и настоятели монастырей не имели права давать разрешения иностранцам на пользование почтовыми станциями даже в пределах собственных владений — оно могло быть дано только представителями маньчжурской администрации, см.: Немчинов. От Калгана до Хобдо. Дневник прикащика при чайном караване (16 октября 1888 — 7 марта 1889 г.) // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае. Иркутск: Типография К. И. Витковской, 1890. С. 169.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 76–77; Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 179, 297–298, 602–603; Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 310; Попов В. Л. Пути сообщения // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 190; Козлов П. К. Монголия и Амдо… С. 30. Я. П. Дуброва, впрочем, упоминает, что на почтовой станции, на которой остановилась на отдых его экспедиция, смотритель получал за свою работу от хошунного князя четыре лошади и 30 лан серебра в год. При этом обязанности смотрителя заключались в содержании десятка лошадей, а сбрую должны были обеспечивать сами пользователи, см.: Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XV. 1884. № 3–4. С. 20.

Price J. M. From the Arctic Ocean to the Yellow Sea: The Narrative of a Journey, in 1890 and 1891, across Siberia, Mongolia, the Gobi Desert, and North China. London: Sampson Low, Marston & Company, 1892. Р. 321.

Петров А. Е. Дороги из Урги в Калган // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае. Иркутск: Типография К. И. Витковской, 1890. С. 189, примеч.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II. С. 133–134; Стрельбицкий И. И. Отчет о семимесячном путешествии по Монголии и Маньчжурии в 1894 году (Хулумбур и Хинган) // СГТСМА. 1896. Вып. LXVII. С. 59.

См.: Фрицше Г. О дорогах, ведущих от Кяхты через Монголию в Ургу и Калган // Известия ИРГО. 1879. Т. XV. Отд. II. С. 101–103; Путята Д. В. Заметка об операционном направлении в районе Хингана // СГТСМА. 1892. Вып. L. С. 185; Клеменц Д. Краткий отчет о путешествии по Монголии за 1894 год // Известия Императорской Академии наук. 1895. Октябрь. Т. III. № 3. С. 261; Дамаскин Н. И., Палибин И. В. Поездка в юго-восточную Монголию в 1899 году (Предварительная заметка) // Известия ИРГО. 1900. Т. XXXVI. Географические известия. С. 134; Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли: Экспедиция в Монголию 1910 года. Томск: Типо-литография Сибирского т-ва печатного дела, 1911. С. 50; Price J. M. From the Arctic Ocean… Р. 304. Ассистент (впоследствии профессор) Гельсингфорсского университета Гавриил Иванович Гранэ, побывавший в научной экспедиции в Монголии в 1906 г., каким-то образом сумел договориться с маньчжурским амбанем Кобдо, который предоставил ему право пользования почтовыми станциями, каким обладали китайские чиновники, см.: Отчет о поездке в северо-западную Монголию, Минусинский край и Алтай магистра Г. И. Гранэ, ассистента при географическом заведении Имп. Гельсингфорского университета // ИРКИСВА. 1907. № 7. С. 54. А руководители другой научной экспедиции, Н. И. Дамаскин и И. В. Палибин, в 1899 г. предпочли не искушать судьбу и попросили доставить свою корреспонденцию до российской границы монгольских же гонцов, что и было исполнено, см.: Палибин И. В. Предварительный отчет о поездке в восточную Монголию и застенный Китай // Известия ИРГО. 1901. Т. XXXVII. Географические известия. С. 20.

Вяземский К. А. Путешествие вокруг Азии верхом. С. 729. Впрочем, порой имела место и обратная ситуация: например, в газете «Кяхтинский листок» 1862 г. сообщалось о том, что русские курьеры по дороге из Кяхты в Ургу довольно жестко требовали от служащих монгольских почтовых станций предоставлять им соответствующие услуги, см.: Русские курьеры в Монголии // Кяхтинский листок. 1862. № 2. С. 1.

Козлов П. К. Монголия и Амдо… С. 85.

Бурдуков А. В. В старой и новой Монголии. Воспоминания. Письма. М.: Наука, 1969. С. 32–33.

Француз Ж. Легра прямо говорил, что состояние дорог — причина многочисленных потерь товаров торговых караванов, см.: Legras J. En Siberie. Р. 295–296. А. М. Позднеев отмечал, что китайцы уделяли внимание состоянию дороги, организации почтовых станций в Северо-Западной Монголии во время антицинского восстания в Джунгарии и Восточном Туркестане в 1862–1877 гг. Как только контроль маньчжурских властей над регионом был восстановлен, почтовые станции на нем были упразднены, см.: Ермакова Т. В. Письмо из Монголии А. М. Позднеева // Письменные памятники Востока. 2017. Т. 14. № 4. С. 84.

Бутины [М. Д. и Н. Д.]. Исторический очерк сношений… С. 59.

См.: Венюков М. И. Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии. Хабаровск: Хабаровское книжное изд-во, 1970. С. 189.

Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 22.

Swayne H. G. C. Through the Highlands of Siberia. London: Rawland Ward, 1904. Обратим внимание, что поддержание и «российской части» этого пути во второй половине XIX в. также ложилось на плечи самих торговцев, см., напр.: Пустогачева Т. С. Проблема развития Чуйского тракта в 60–90-е годы XIX в. // Вестник Томского гос. ун-та. История. 2011. № 1 (13). С. 44.

Палибин И. В. Предварительный отчет о поездке… С. 33–34; Краткий отчет о поездке на крайний северо-восток Монголии летом 1903 г. командированного Русским Комитетом прив. доц. А. Д. Руднева // ИРКИСВА. 1904. № 2. С. 8; Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 154–155; Попов В. Л. Пути сообщения. С. 192; Обручев В. А. От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай. 3-е изд. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 32–33.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 143. См. также: Elias N. Narrative of Journey… Р. 122.

Петров А. Е. Дороги из Урги в Калган. С. 189–190. См. также: Сизова А. А. Консульская служба России в Монголии (1861–1917). М.: ИВ РАН, 2015. С. 160.

John, bishop of Norwich. My Life in Mongolia and Siberia… P. 59.

См. о нем подробнее в следующем параграфе.

Новицкий В. Ф. Военно-географический обзор… С. 8, 10–11.

Владимирцов Б. Я. Отчет о командировке к дэрбэтам Кобдосского округа летом 1908 г. // Владимирцов Б. Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов / сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература, 2002. С. 55.

Ладыгин В. Ф. Некоторые данные о положении торговли в Ганьсу, Тибете и Монголии, собранные во время экспедиции 1899–1902 гг. // Известия ИРГО. 1902. Т. XXXVIII. С. 457.

См., напр.: Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. № 88. С. 213.

Андриевич В. К. Краткий очерк истории… С. 133. См. также: Кабанова Е. В. Политика российского правительства по отношению к монгольскому и казахскому народам в конце XVII–XVIII вв. // Вестник РУДН. Сер. История России. 2014. № 3. С. 96.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. Приложение. С. 514.

Современный город Чжанцзякоу в провинции Хэбэй. Русские и европейские путешественники использовали его монгольское название «Хаалган», что означало «врата», так как именно через него монголы и иностранцы пересекали Великую Китайскую стену и попадали во «внутренний» Китай.

См.: Березницкий С. В. Караванная торговля России… С. 15.

Белевы путешествия… С. 10; Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 21, 48.

Записки о Монголии… Т. I. С. 154–155; Игумнов А. В. Обозрение Монголии. С. 29–30. См. также: Карпенко Е. В. Китайские купеческие организации провинции Шаньси в Сибири и Монголии в период Цинской империи: дис. … канд. ист. наук. Красноярск, 2019. С. 115.

См., напр.: Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. II. С. 190.

[Реман О. О.]. О монгольском кирпичном чае // Сибирский вестник. 1818. Ч. VIII. С. 7–9. См. также: [Степанов А. П.]. Путешествие в Кяхту из Красноярска. С. 31–32.

Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю. М.: Типография Елизаветы Гербек, 1895. С. 76.

Тимковский Е. Путешествие в Китай… С. 19–20, 190, 191.

Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине… 1908. № 31–32. С. 19.

Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли. С. 22–23.

См. подробнее: Тагаров Ж. З. Соперничество российского и китайского купечества на рынке Монголии в конце XIX — начале XX века // Россия и Монголия: история, дипломатика, экономика, наука. Иркутск: Байкальский гос. ун-т, 2016. С. 124–126; Dear D. M. Marginal Revolutions: Economies and Economic Knowledge between China, Russia and Mongolia, 1860–1911. PhD. Diss. Cambridge: Harvard University, 2014. Р. 2–3, 86–87, 99.

Неслучайно В. Ф. Новицкий по итогам трех своих поездок в Монголию в 1905 г. сообщал, что русским путешественникам требуется запастись как можно большим количеством китайского серебра, несмотря на то, что эти слитки крайне неудобны в обращении (Новицкий В. Ф. По Восточной Монголии. С. 3–4).

Топографическое описание пути… С. 20–21.

Elias N. Narrative of journey… Р. 113–114; Batz R. de. Voyage en Mongolie. Р. 523–524; Roberts J. H. A flight for life… Р. 81; Garnett W. J. Mongolia from the Commercial Point of View // Journal of the Royal Society of Arts. 1920. Vol. 68. No. 3516. P. 333; David A. Voyage en Mongolie // Bulletin de la Societe de Geographie. Ser. 6. 1975. T. IX. P. 137–138.

См. подробнее: Григорцевич С. С. Дальневосточная политика империалистических держав в 1906–1917 гг. Томск: Изд-во Томского ун-та, 1965. С. 195, 201; Болд Р. Независимость и признание… С. 25–33;

Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 15; Вильгуз С. Торговля в Монголии. С. 296; Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 136. См. также: Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XV. 1884. № 1–2. С. 73. Думается, впрочем, что не следует объяснять меновой характер торговли только «экономической отсталостью» монголов: это была давняя традиция деловых отношений между Россией и Китаем: в частности, со времени открытия русско-китайской торговли в Кяхте в 1728 г. торговля носила исключительно меновой характер, что было зафиксировано специальными Правилами 1800 г., в соответствии с которыми преследовались любые попытки использовать в расчетах золото, серебро и кредитные билеты. Лишь в 1850-е годы эта практика была официально изменена, но, как видим, монголов с их традиционным мышлением эти изменения не коснулись, см.: Единархова Н. Е. Кяхта и кяхтинская торговля (40–60-е гг. XIX в.). Иркутск: Оттиск, 2015. С. 41–44.

Ладыгин В. Ф. Некоторые данные о положении торговли… С. 459.

Price J. M. From the Arctic Ocean… Р. 290. См. также: Etherton P. T. Across the roof of the world. Р. 359. Согласно П. Ф. Унтербергеру, «место» кирпичного чая (36 кирпичей) стоило, в частности, в 1872 г. около 18 серебряных руб., см.: Унтербергер [П. Ф.]. Постройка временного госпиталя в Урге (в Монголии), по образцу китайских мазанок, из сырца // ТС. 1873. Т. 86. С. 185.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 244.

Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 24.

См. подробнее: Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. С. 113 и след.

Клеменц Д. Краткий отчет о путешествии… С. 266–267; Коростовец И. Я. Китайцы и их цивилизация. С. 251, 265–266; Долбежев Б. Русская торговля в Халхасской Монголии // Сборник консульских донесений. 1907. Вып. IV. С. 293–294, 296; Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли. С. 67, 74–75; Вильгуз С. Торговля в Монголии. С. 299; Фланден В. Вывоз сырья из Монголии // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 314–327. См. также: Костров Н. А. Торговые сношения Томской губернии с Монголией. Томск: Типография губернского правления, 1876. С. 3; Дацышен В. Г. Население Западной Монголии… С. 191; Курас Л. В., Кальмина Л. В., Михалев А. В. Капитаны российской восточной политики. С. 22. В результате ограничений со стороны китайских властей правлением Русско-Китайского банка в 1906 г. было принято решение закрыть отделения в Калгане, Урге и Улясутае, см.: Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 82.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 65–66, 158. См. подробнее: High M. M., Schlesinger J. Rulers and Rascals: The Politics of Gold in Qing Mongolian History // Central Asian Survey. Vol. 29. No. 3. P. 289–304.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 15–16.

Согласно шведскому миссионеру и бизнесмену Ф. А. Ларсону, барон де Грот добился концессии, сделав вдовствующей императрице Цы Си, фактической правительнице империи Цин (1861–1908), подарок стоимостью всего в 50 серебряных руб.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 92–93. В 1918 г. общество «Монголор» было национализировано в соответствии с декретом СНК РСФСР.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 246, 254.

Новицкий В. Ф. Военно-географический обзор… С. 12–14. См. также: Попов В. Через Саяны и Монголию. С. 168.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 89. См. также: Осокин Г. М. На границе Монголии… С. 250–251, 272–273

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 278.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 138. Нельзя не провести параллель в торговле среднеазиатских продавцов хлопка с русскими, которых они точно также надували, пользуясь отсутствием контроля качества товара, см.: Почекаев Р. Ю. Российский фактор правового развития Средней Азии: 1717–1917 (юридические аспекты фронтирной модернизации). М.: Изд. дом ВШЭ, 2020. С. 285.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 23, 24; Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 105; Цыбиков Г. Ц. Буддист-паломник у святынь Тибета // Цыбиков Г. Ц. Избранные труды. Т. 1. Новосибирск: Наука, 1991. С. 38–39. См. также: Единархова Н. Е. Кяхта и кяхтинская торговля… С. 99.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1876–1877 годах. Вып. 1: Дневник путешествия и материалы для физической географии и топографии. СПб.: Типография В. Безобразова и K°., 1881. С. 75.

Новицкий В. Ф. Военно-географический обзор… С. 96–97.

Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 58. См. также: Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли. С. 50–51; Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 89–90.

Жамцарано Ц. Путевые дневники… С. 123.

Gilmour J. Adventures in Mongolia. N. Y.: The Religious Tract Society, 1886. Р. 70.

Ц. Жамцарано упоминает о монгольских изготовителях телег по русскому (казачьему) образцу (Жамцарано Ц. Путевые дневники… С. 101).

Матусовский З. Географическое обозрение Китайской империи. С. 305; Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 60; Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. С. 120.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 136.

Исключение составляла лишь территория бывшего Джунгарского ханства: остатки ее местного населения после разгрома в середине XVIII в. были переселены маньчжурами во Внутреннюю Монголию, а саму эту территорию (получившую название Илийский край) заселили выходцами из Восточного Туркестана, а также китайскими земледельцами, см.: Записки о Монголии… Т. I. С. 151.

Следует отметить, что хотя в истории русско-китайских и русско-монгольских отношений Маймачен чаще всего понимается как имя собственное — названия «города-близнеца» российской Кяхты, официально это был термин, обозначавший торговую слободу, в которой допускались сделки между подданными империи Цин и иностранными купцами. Такие слободы были устроены в ряде торговых центров, в том числе на территории Северной Монголии (Урга, Кобдо, Улясутай), см.: Кяхта — Маймачен. Прообразы свободных экономических зон в Российской империи: история, современность, перспективы / отв. ред. Л. Б. Жабаева. Улан-Удэ: БГСХА, 2014. С. 81.

Матусовский З. Географическое обозрение Китайской империи. С. 277; Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 112; Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. С. 178.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 70–71.

О таких билетах, которые выдавались китайским торговцам хубу («министерством финансов») упоминает еще в 1840-е годы В. П. Васильев, см.: Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине. С. 193.

Новицкий В. Ф. По Восточной Монголии. С. 16; Он же. Военно-географический обзор Восточной Монголии. С. 68–69; Давидов Д. А. Колонизация Маньчжурии и С.-В. Монголии (области Тао-Нань-Фу). Владивосток: Изд. Восточного ин-та, 1911. С. 44; Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 8. См. также: Дроботушенко Е. В., Ланцова Ю. Н. Материалы к истории колонизации Китаем монгольских земель в начале XX в. // Вестник Кемеровского гос. ун-та. 2019. № 21 (4). С. 924–931. Неудивительно, что монголы, опасаясь окончательной ассимиляции в состав империи Цин, стали уступать свои земли в концессию русским по весьма низким ценам, см. Лукоянов И. В. «Не отстать от держав…» Россия на Дальнем Востоке в конце XIX — начале XX вв. СПб.: Нестор-История, 2008. С. 110.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 129. См. также: Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XVI. 1885. № 1–3. С. 56–57; Петров А. Е. Дороги из Урги в Калган. С. 195–196; Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли. С. 26; Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 163; Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань и в Нань-Шань. Труды экспедиции Русского географического общества по Центральной Азии в 1893–1895 гг. / ред., вступ. ст. и коммент. Б. В. Юсова. М.: ОГИЗ, 1949. С. 177; Карпенко Е. В. Китайские купеческие организации… С. 89.

Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 12.

Письма Г. Н. Потанина. Изд. 2-е, перераб. и доп. Т. 3 / сост. А. Г. Грумм-Гржимайло, С. Ф. Коваль, Я. Р. Кошелев, Н. Н. Яновский. Иркутск: Изд-во Иркутского ун-та, 1989. № 182. С. 62.

См.: Маланова А. А. Об установлении дипломатических отношений…

Воробьев А. Поездка из Урги… С. 238, 241.

Любопытно, что П. Ф. Унтербергер, руководивший строительством госпиталя при российском консульстве в Урге, заключил на поставку материала и строительные работы договор «по образцу принятых у нас», правда, не непосредственно с монголами, а с китайским оптовиком-подрядчиком, см.: Унтербергер [П. Ф.]. Постройка временного госпиталя в Урге… С. 170.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 120.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II. С. 79. См. также: Костров Н. А. Торговые сношения Томской… С. 6–7; Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 15–16; Морозов И. М. К развитию и укреплению торгово-экономического и политического влияния России в Монголии // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 279.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… 1884. Т. XV. № 5–6. С. 29.

Price M. P. Siberia. London: Methuen & Co. Ltd; N. Y.: George H. Doran Co., 1912. Р. 281. Впрочем, следует учитывать, что этот путешественник, будучи членом лейбористской партии Великобритании, придерживался социалистических взглядов и, как следствие, мог несколько субъективно характеризовать ситуацию.

Попов В. Л. Очерк Московской торговой экспедиции в Монголию // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 62–63. См. также: Карпенко Е. В. Китайские купеческие организации… С. 126.

Беннигсен А. П. Несколько данных о современной Монголии. С. 63.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 131.

Клеменц Д. Отдельная экскурсия в Восточную Монголию // Известия Императорской Академии наук. 1896. Т. IV. № 1. С. 45.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XV. 1884. № 1–2. С. 88.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 87–88, 158.

Price M. P. Siberia. Р. 281.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II. С. 71, 82, 114.

По мнению исследователя Цыбена Жамцарановича Жамцарано, неоднократно посещавшего Монголию с научными целями, к началу XX в. только в семейно-правовых отношениях и продолжали сохраняться принципы и нормы обычного права монголов (Жамцарано Ц. Пайзы у монголов в настоящее время // ЗВОРАО. 1915. Т. XXII. С. 52).

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 49; Пясецкий П. Я. Путешествие по Китаю в 1874–1875 гг. (через Сибирь, Монголию, Восточный, Средний и Юго-Западный Китай). Т. I. СПб.: Типография М. Стасюлевича, 1880. С. 43; Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 83–84; Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. С. 112; Коростовец И. Я. От Чингис хана до советской республики… С. 114–115. См. также: Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 126–127; Campbell C. W. Journeys in Mongolia. Р. 502.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии… Вып. 2: Материалы этнографические. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1881. С. 116.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 87.

Записки о Монголии… Т. I. С. 182.

Там же. С. 182–183; Россия — Монголия — Китай… С. 22.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 86.

Записки о Монголии… Т. I. С. 185. См. также: Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 48.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. С 31–32.

[Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 128; Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 10. Ср.: Campbell C. W. Journeys in Mongolia. Р. 502.

Бутины [М. Д. и Н. Д.]. Исторический очерк сношений… С. 74; Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 134–135.

Как известно, отец Иоакинф и сам не слишком ревностно соблюдал обет безбрачия, за что в свое время даже подвергался церковному наказанию.

Записки о Монголии… Т. I. С. 170. См. также: Рабинович Е. И. «Прелестные всадницы без робости подъезжали к нам»: сексуальная культура монгольских народов в записках русских путешественников XIX века // Россия и Восток: культурные связи в прошлом и настоящем. Материалы Междунар. науч. конф. (IX Колосницынские чтения) (16–17 апреля 2014 г.). Екатеринбург: Изд-во Гуманитарного ун-та, 2014. С. 79. Ср.: Россия — Монголия — Китай… С. 22.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 327–328.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. II. С. 426–427.

Румянцев Г. Н. Этнографические заметки о чахарах // Труды Бурятского комплексного НИИ. Вып. 3. Сер. востоковедная. Улан-удэ: Бурятское книжное изд-во, 1960. С. 227.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XVI. 1885. № 1–3. С. 50–51.

Гаупт В. Заметки на пути из Кяхты… С. 15–16; Пясецкий П. Я. Путешествие по Китаю… С. 43; Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири… С. 76; Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 82; Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. С. 112. Любопытно, что иностранцы, побывавшие в Монголии трактуют обычай, согласно которому женщина занимается всеми домашними делами как признак «все нецивилизованных и нехристианских наций» (John, bishop of Norwich. My Life in Mongolia… Р. 50; см. также: Roberts J. H. A Flight for Life… Р. 79–80).

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 49.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 58–59. По-видимому, речь идет не о каком-то современнике французских миссионеров, а о князе Дондубдорджи (ум. в 1743), сведения о котором имеются в китайских источниках, см.: Успенский В. Л. Карьера князя Дондубдорджи как отражение политики династии Цин в отношении Халха-Монголии // XVII Междунар. науч. конф. по источниковедению и историографии стран Азии и Африки «Локальное наследие и глобальная перспектива. „Традиционализм“ и „революционизм“ на Востоке» (24–26 апреля 2013 г.). СПб.: Б.и., 2013. С. 206–207.

Гедин С. В сердце Азии. Памир. Тибет. Восточный Туркестан: Путешествие в 1893–1897 годах / пер. со швед. А. и П. Ганзен. Т. 2. СПб.: Изд. А. Ф. Девриена, 1899. С. 322. См. также: Новицкий В. Ф. По Восточной Монголии. С. 15. Надо полагать, шведский путешественник указал на это после недавнего посещения им Восточного Туркестана, население которого строго соблюдало мусульманские каноны.

Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири… С. 79.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 10.

Campbell C. W. Journeys in Mongolia. Р. 502; Kendall E. A Wayfarer in China: Impressions of a Trip across West China and Mongolia. Boston; N. Y.: Houghton Mifflin Company, 1913. Р. 261.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 49; Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 87; Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 85–86.

Там же. С. 86; Румянцев Г. Н. Этнографические заметки о чахарах. С. 232.

Клапрот [Ю.]. Описание Кяхты / пер. А. М. // Сын Отечества. 1816. Ч. XXXIII. № XLII. С. 125; Мартынов А. Живописное путешествие от Москвы… С. 61; [Степанов А. П.]. Путешествие в Кяхту из Красноярска. С. 27. См. также: Кяхта — Маймачен. С. 52–53.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. С. 31.

Любопытно, что этот запрет не распространялся на китайских преступников, в качестве наказания за преступления (убийство, вооруженный грабеж и т. п.) ссылавшихся в Монголию, см.: Alabaster E. Notes and Commentaries on Chinese Criminal Law. London: Luzac & Co., 1899. Р. 67, 195–196.

Вяземский К. А. Путешествие вокруг Азии верхом. С. 724.

Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии. С. 292–293; Коростовец И. Я. От Чингис хана до советской республики. С. 116.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… 1884. Т. XV. № 5–6. С. 28–29.

Шишмарев Я. П. Сведения о халхасских владениях. С. 90.

Попов В. Через Саяны и Монголию. С. 154. Как видим, старинная монгольская традиция избрания правителя на съезде, существовавшая еще до Монгольской империи Чингис-хана, сохранялась и в период цинского господства.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 168; Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 57.

Новицкий В. Ф. По Восточной Монголии. С. 28.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 129; Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. II. С. 210.

Стрельбицкий И. И. Отчет о семимесячном путешествии… С. 41.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 131; Стрельбицкий И. И. Отчет о семимесячном путешествии по Монголии… С. 41–42.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 130.

Румянцев Г. Н. Этнографические заметки о чахарах. С. 233.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии… Вып. 4: Материалы этнографические. СПб.: Типография В. Киршбаума, 1883. С. 39.

См.: Erdenchuluu Kh. The Study of Mongolian Legal History: New Approaches on the Basis of Local Documents // Культурное наследие монголов. СПб.; Улан-Батор, 2014. С. 51–52.

Примечания о прикосновенных… С. 61–62.

Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию… С. 204–205.

Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. С. 41.

Бурдуков А. В. В старой и новой Монголии. С. 33.

Осокин Г. М. На границе Монголии… С. 233–234.

Цыбиков Г. Ц. Буддист-паломник у святынь Тибета. С. 39.

Россия — Монголия — Китай… С. 16.

Игумнов А. В. Обозрение Монголии. С. 25–26.

Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 41.

Там же. С. 86.

Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии. С. 222. См. также: Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири… С. 79.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 114–115.

Никольский И. Записки русского священника… С. 76–77.

Ровинский П. А. Мои странствования по Монголии. С. 275.

Записки о Монголии… Т. I. С. 170. В данном случае уместно провести параллель с казахской «барымтой» — набегом с целью угона: казахи считали участников таких набегов героями, однако уже в первой четверти XIX в. российская администрация в Казахстане объявила барымту преступлением и преследовала в уголовном порядке, см.: Мартин В. Закон и обычай в степи: казахи Среднего жуза и российский колониализм в XIX веке / пер. с англ. Д. М. Костиной. Алматы: КазАТиСО, 2012. С. 161–178.

См.: Березницкий С. В. Караванная торговля России… С. 86.

Андриевич В. К. Краткий очерк истории… С. 178, 210, 212.

Примечания о прикосновенных… С. 60.

Фохт Н. А. фон. Китайская казнь // Исторический вестник. 1898. № 6. С. 844–849.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XVI. 1885. № 1–3. С. 102–103.

Боголепов М. И., Соболев М. Н. Очерки русско-монгольской торговли. С. 32.

Морозов И. М. Из путевого дневника. С. 102. См. также: Жамцарано Ц. Путевые дневники. С. 125.

Demidov E., Prince San Donato. After Wild Sheep in the Altai and Mongolia. London: Rawland Ward, 1900. Р. 26, 124.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии… Вып. 1. С. 292–293.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 48–49.

Гедин С. В сердце Азии… С. 315–316.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 259.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 48, 113.

Larson F. A. Larson Duke of Mongolia. Р. 251.

Ibid. Р. 259.

Записки о Монголии… Т. I. 161–162.

См., напр.: Кычанов Е. И. Основы средневекового китайского права (VII–XIII вв.). М.: Наука, 1986. С. 85–87.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию… Т. XV. 1884. № 5–6. С. 31.

Ядринцев Н. Отчет и дневник о путешествии… С. 21–22.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 396. Впрочем, нельзя утверждать, что тюрьмы как таковые стали результатом длительного влияния маньчжур на монголов: положения о них отражены и в собственно монгольском законодательстве, в частности, в «Халха джирум» и др., см., напр.: Тишин В. В. Практики ограничения свободы у кочевников евразийских степей: в связи с гипотезой о тюркской этимологии русского слова тюрьма // Очерки истории уголовно-исполнительной системы / под ред. С. С. Выхоря, А. В. Сумина. Иваново: ПресСто, 2019. С. 152–153.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 243–244; Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 41.

См., напр.: Legras J. En Siberie. Р. 299.

Обручев В. А. От Кяхты до Кульджи… С. 25.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 111, 314.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 16.

Ядринцев Н. Отчет и дневник о путешествии… С. 22.

Игумнов А. В. Обозрение Монголии. С. 113.

Записки о Монголии… Т. I. С. 167; Ладыженский М. В. Дневник, веденный в Пекине… 1910. № 7. С. 9.

Только участник русской посольской миссии 1719–1722 гг. Г. И. Унферцагт упоминает, что встретил по пути шестого сына императора Канси, который ездил в Монголию для решения «небольшого спора, возникшего среди монголов», см.: Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. I. Приложение. С. 565. Учитывая то, что других подобных сообщений в проанализированных нами источниках не встречается, этот случай, по-видимому, является исключением.

Клапрот [Ю.]. Описание Кяхты. С. 131. См. также: Даревская Е. М. Декабристы в Сибири… С. 19.

Б-шев В. [Бурнашев В. П.]. Кяхта и Маймачин // Сын отечества и Северный архив. 1833. Ч. 158. № 26. С. 255.

[Степанов А. П.]. Путешествие в Кяхту из Красноярска. С. 28, 29.

Игумнов А. В. Обозрение Монголии. С. 25.

Дневник о. иеродиакона Палладия… С. 82.

Россия — Монголия — Китай… С. 17.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 15.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 344.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 52.

Козлов П. К. Монголия и Кам… С. 86.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 129–130; Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. I. С. 211; Коростовец И. Я. Китайцы и их цивилизация. С. 91.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 15.

Письма Г. Н. Потанина. № 180. С. 57–58. Правда, согласно русско-китайским трактатам XIX в., дела с участием российских подданных должны были рассматриваться совместно руководителями российского консульства и представителями монгольских (в серьезных случаях — маньчжурских) властей, однако на практике такое случалось не слишком часто: консул не имел возможности постоянно разъезжать по всей территории Монголии, местные же власти не имели достаточно развитой следственной системы и нередко специально неверно классифицировали предметы споров или уголовные дела с участием русских и монголов. В результате чаще всего предметом «смешанных» разбирательств становились гражданско-правовые споры, см.: подробнее: Сизова А. А. «Смешанные» дела с участием подданных России и Китая в Монголии во второй половине XIX — начале XX в.: проблемы следствия и судопроизводства // Вестник Томского гос. ун-та. 2019. № 58. История. С. 94–105.

Барабаш Я. Ф. Записка о Монголии. С. 131.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии… Вып. 2. С. 117.

Новицкий В. Ф. Путешествие по Монголии… С. 315.

Бурдуков А. В. В старой и новой Монголии. С. 58. Нельзя не обратить внимания, что речь идет о Хатан-баторе Максаржаве — одном из будущих лидеров Монгольской народной революции, который в описываемый период (1911 г.) уже активно высказывался в пользу независимости Монголии от империи Цин. Однако, исполняя свои обязанности гунна (помощника амбаня Кобдо), он, как видим, не видел ничего плохого в использовании китайских следственных методов.

Ядринцев Н. Отчет и дневник о путешествии… С. 22.

Путята Д. В. Предварительный отчет об экспедиции… С. 176–178.

Топографическое описание пути… С. 13.

Price J. M. From the Arctic Ocean… Р. 295–296.

Белевы путешествия… С. 10–11.

Michie A. The Siberian Overland Route… Р. 118–119.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 17.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 188–189.

Автору книги известно лишь несколько работ, в которых нашли отражение особенности административного и правового статуса Внутренней Монголии под властью империи Цин: Ермаченко И. С. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М.: Наука, 1974. С. 23–70; Алтанцэцэг Н. «Внутренняя Монголия» во второй половине XIX — начале XX вв. / под ред. Ч. Далай. Уланбатор: Ин-т востоковедения АН МНР, 1981; Курас Л. В. Внутренняя Монголия в составе империи Цин // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. История. 2016. Т. 15. С. 126–136; Wang L. From Masterly Brokers to Compliant Protégées: The Frontier Governance System and the Rise of Ethnic Confrontation in China — Inner Mongolia, 1900–1930 // American Journal of Sociology. Vol. 120. No. 6. P. 1641–1689; Wang Yi. Transforming the frontier: Land, Commerce and Chinese Colonization in Inner Mongolia, 1700–1911. PhD. Diss. Chicago: The University of Chicago, 2013. Некоторые аспекты политико-правового устройства Внутренней Монголии начала XX в. также освещены в монографии, в целом посвященной более позднему периоду ее истории (так называемому государству Мэнцзян / Монгол-Го, 1933–1945 гг.): Дудин П. Н. Политическая история Мэнцзяна. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2014.

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае «Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова). М.: Наука, 1966. С. 124; Русско-монгольские отношения 1636–1654: сб. документов. М.: Изд-во восточной литературы, 1974. № 136. С. 403.

Путешествие чрез Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник Спафария с введ. и прим. Ю. В. Арсеньева. СПб., 1882. С. 130; Милеску Спафарий Н. Сибирь и Китай. Кишинев: Картя Молдовеняскэ, 1960. С. 4. Различие в правовом статусе населения Северной и Южной Монголии, по-видимому, довольно рано стало осознаваться российскими путешественниками: уже в «Ведомости о китайской земле», составленной в 1669 г. по приказу тобольского воеводы П. И. Годунова на основе рассказов побывавших в Монголии и Китае, упоминается, что между китайскими и ойратскими владениями «кочуют мугалы и тюмети», т. е. жители Халхи и южно-монгольской области Тумэт, см.: Скачков П. Е. Ведомость о китайской земле // СНВ. География, этнография, история. 1961. Вып. II. С. 217.

Вплоть до падения империи Цин Внутренняя Монголия, как и Северная, делилась на хошуны, во главе которых стояли князья, носившие титул ванов, см.: Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири, Монголии, Тибету и Китаю. М.: Типография Елизаветы Гербек, 1895. С. 89–90.

Русско-монгольские отношения 1607–1636: сб. документов. М.: Изд-во восточной литературы, 1959. № 34. С. 81; Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 43.

Заметки архимандрита Палладия о путешествии в Китай казака Петлина // ЗВОРАО. Т. VI. 1892. С. 306–307.

Баранов [А. М.] Северо-восточные сеймы Монголии. Харбин: Типо-литография Штаба Заамурского округа пограничной стражи, 1907. С. 55.

Баранов [А. М.] Северо-восточные сеймы Монголии. С. 19.

Баторский А. А. Опыт военно-статистического очерка Монголии. Ч. I // СГТСМА. 1889. Вып. XXXVII. С. 215, 217; Стрельбицкий И. И. Отчет о семимесячном путешествии по Монголии и Маньчжурии в 1894 году (Хулумбур и Хинган) // СГТСМА. 1896. Вып. LXVII. С. 41; Новицкий В. Ф. Военно-географический обзор Восточной Монголии // СГТСМА. 1909. Вып. LXXXII. С. 78. См. также: Курас Л. В. Внутренняя Монголия в составе империи Цин. С. 130–131.

Хилковский Н. Путевая записка о поездке в китайский город Хайлар // Записки СОИРГО. Кн. VIII. 1865. Отд. II. С. 154.

Записки о Монголии, сочиненные монахом Иакинфом. Т. I. СПб., 1828. С. 167–168.

Россия — Монголия — Китай: Дневники монголоведа О. М. Ковалевского 1830–1831 гг. Казань, 2006. С. 27.

[Москвитин Ф. С.]. Заметки о Монголии // ТС. Ташкент: Б.и., 1908. Т. 470. С. 16–17; Поездка в Южную Монголию в 1909–1910 гг. Отчет Ц. Жамцарано // ИРКИСВА. 1913. Сер. II. № 2. С. 52–53. См. также: Цыбенов Б. Д., Юй Шан. Буддизм и национализм во Внутренней Монголии в первой четверти XX в. // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. История. 2018. Т. 26. С. 109–118. Несколько выйдя за рамки хронологии настоящего исследования, отметим, что во Внутренней Монголии в 1911 г. также были весьма сильны настроения в пользу автономии (некоторые южномонгольские князья поначалу даже вошли в правительство Богдо-хана), и лишь русско-китайское соглашение 1915 г. не позволило ей добиться самостоятельности от Китая.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. VI. 1752–1765. М.: Памятники исторической мысли, 2011. № 69. С. 205.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию в Тибет, к столице Тале-ламы. М.: Изд. К. С. Генрих, 1866. С. 29; Бурбулон [К. Ф. де], г-жа. Записки о Китае. СПб.: Типо-литография П. И. Шмидта, 1885. С. 47; Campbell C. W. Journeys in Mongolia // The Geographical Journal. 1903. Vol. 22. No. 5. Р. 492.

Виноградов [М. Н.]. Описание пути от г. Хайлара до г. Калгана, пройденного в течение лета и осени 1906 г. // СГТСМА. 1909. Вып. LXXXII. С. 166.

См., напр.: Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань и в Нань-Шань. Труды экспедиции Русского географического общества по Центральной Азии в 1893–1895 гг. М.: ОГИЗ, 1949. С. 328.

Гаупт В. Заметки на пути из Кяхты в Ургу в 1850 году // Записки СОИРГО. 1858. Кн. 5. С. 18.

См.: Скачков К. А. Пекин в дни тайпинского восстания: Из записок очевидца. М.: Изд-во восточной литературы, 1958. С. 61, 72–73, 95, 140 и др.; Michie A. Tartars and Taepings: A Personal Narrative of the Recent Expedition up the Yangtze Kiang // Once a Week. 1861. Ser. 1. Vol. 5. No. 109. July 27. P. 121–125; Grant Ch. M. Route from Pekin to St. Petersburg via Mongolia // Proceedings of the Royal Geographic Society. 1862–1863. Vol. 7. P. 31. См. также: Илюшечкин В. П. Крестьянская война тайпинов. М.: Наука, 1967. С. 138, 142, 287. Любопытно, что цинским главнокомандующим во Второй опиумной войне в 1858–1860 гг. был именно князь из Внутренней Монголии — Сэнгеринчен, или Сэн-ван (1811–1865), потомок брата Чингис-хана. Несмотря на ряд поражений, он до конца жизни оставался в милости у маньчжурских властей и когда был взят в плен и обезглавлен няньцзюнями, союзниками тайпинов, то был посмертно удостоен титула Чжун-циньван, т. е. «великий князь Чжун», и кумирни в Пекине, см.: Teng Ssu-Tu. Seng-ko-lia-ch’in // Eminent Chinese of the Ch’ing Period (1644–1912) / ed. by A. W. Hummel. Vol. II: P — Z. Washington: Government Printing ffice, 1944. P. 632–634.

Барабаш Я. Монгольские и китайские войска в Урге // Военный сборник. 1872. № 7. С. 176–177.

Баранов [А. М.]. Северо-восточные сеймы Монголии. С. 21–22.

См. подробнее: Боронин О. В. Из неопубликованного наследия С. И. Гуляева: «Замечание о китайской границе при вершинах реки Иртыша и об удобности торговли в сей части» // Центральная Азия и Сибирь. Первые научные чтения памяти Е. М. Залкинда (14 мая 2003 г.). Барнаул: Алтайский гос. ун-т, 2003. С. 133; Erdenchuluu Kh. The Study of Mongolian Legal History: New Approaches on the Basis of Local Documents // Культурное наследие монголов. СПб.; Улан-Батор, 2014. С. 49; Chia N. Lifanyuan and Libu in the Qing Tribute System // Managing Frontiers in Qing China: The Lifanyuan and Libu Revisited / ed. by D. Schorkowitz, Ch. Ning. Leiden; Boston: Brill, 2017. P. 170.

Фрицше Г. О дорогах, ведущих от Кяхты через Монголию в Ургу и Калган // Известия ИРГО. 1879. Т. XV. Отд. II. С. 107.

Позднеев А. М. Монголия и монголы. Результаты поездки в Монголию, исполненной в 1892–1893 гг. Т. II: Дневник и маршрут 1893 г. СПб., 1898. С. 133–136.

Хилковский Н. Путевая записка о поездке… С. 153.

Певцов М. В. Путешествия по Китаю и Монголии. М.: Государственное изд-во географической литературы, 1951. С. 29–30.

Demidov E., Prince San Donato. After Wild Sheep in the Altai and Mongolia. London: Rawland Ward, 1900. Р. 214.

Козлов П. К. Дневники Монголо-сычуаньской экспедиции, 1907–1909 / ред. — сост. Т. И. Юсупова. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 111.

Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 годах. Ч. 1. СПб.: Типография Медицинского департамента Министерства внутренних дел, 1824. С. 250–251.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II: 1725–1727. М.: Наука, 1990. № 88. №. 207.

См., напр.: Венюков М. И. Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии. Хабаровск: Хабаровское книжное изд-во, 1970. С. 189; Grant Ch. M. Route from Pekin… Р. 30.

Жамцарано Ц. Пайзы у монголов в настоящее время // ЗВОРАО. 1915. Т. XXII. С. 155.

Игумнов А. В. Обозрение Монголии // Сибирский вестник. Ч. V–VIII. 1819. С. 19; Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. СПб.: Типография Королева и K°., 1853. С. 88; Россия — Монголия — Китай… С. 16, 28.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 29–30; Rockhill W. W. A Journey in Mongolia and in Tibet // The Geographical Journal. 1894. Vol. 3.No. 5. P. 358; Campbell C. W. Journeys in Mongolia. Р. 506.

См. подробнее: Atwood C. P. Banner, Otog, Thousand: Appanage Communities as the Basic Unit of Traditional Mongolian Society // Mongolian Studies. 2012. Vol. 34. P. 10.

Георги И. Г. Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей. Часть четвертая о народах монгольских, об армянах, грузинах, индийцах, немцах, поляках и о владычествующих риссиянах с описанием всех именований козаков, также История о Малой России и купно и Курляндии и Литве. СПб.: Императорская Академия наук, 1799. С. 39.

Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорской Академией наук. Т. VII. СПб.: Императорская Академия наук, 1825. С. 30.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 74.

Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине // Русский вестник. 1857. Т. 9. С. 161, 163.

Поездка подполковника Бернова в Монголию и Маньчжурию в 1889 году // СГТСМА. 1891. Вып. XLV. С. 10–11; Стрельбицкий И. И. Отчет о семимесячном путешествии по Монголии… С. 45, 75; Rockhill W. W. Diary of a Journey through Mongolia and Tibet in 1891 and 1892. Washington: Smithsonian Institution, 1894. Р. 19.

Баранов [А. М.] Северо-восточные сеймы Монголии. С. 44; [Москвитин Ф. С.]. Заметки о Монголии. С. 115; Третьяк И. А. Дневник путешествия вокруг Хингана (Результаты командировки в 1908 и 1909 гг.). Хабаровск: Типография канцелярии приамурского генерал-губернатора, 1912. С. 112.

См. подробнее: Tsai Sheng-luen. Chinese Settlement of Mongolian Lands: Manchu Policy in Inner Mongolia (A Case Study of Chinese Migration in Jerim League). PhD. Diss. Brigham Young University, 1983. Р. 37–38.

Вероятно, чтобы не допустить захвата земель китайцами, жители Внутренней Монголии сами стали заниматься земледелием, сочетая это занятие, впрочем, с традиционным животноводством, см.: Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 327, 338; см. также: David A. Voyage en Mongolie // Bulletin de la Societe de Geographie. Ser. 6. T. IX. 1975. P. 160. Французский миссионер аббат Арман Давид даже упоминает о кровавой драке между монголами и китайцами за «пустопорожние» земли, в результате которых около 40 человек было убито, см.: David A. Voyage en Mongolie. Р. 163.

Фричче [Г. А.]. Путешествия по Монголии // Известия ИРГО. 1873. Т. IX. 1873. Отд. II. С. 257; Он же. Сведение о путешествии по Монголии // Известия СОИРГО. 1873. Т. 4. № 5. С. 237.

Давидов Д. А. Колонизация Маньчжурии и С.-В. Монголии (области Тао-Нань-Фу). Владивосток: Изд. Восточного ин-та, 1911. С. 46. См. также: Морозов И. М. Бюджет монгольского хозяйства и перспективы русско-монгольской торговли // Московская торговая экспедиция в Монголию. М.: Типография П. П. Рябушинского, 1912. С. 286; Третьяк И. А. Дневник… С. 104, 116–117.

David A. Voyage en Mongolie. Р. 167, 168.

Палибин И. В. Предварительный отчет о поездке в восточную Монголию и застенный Китай // Известия ИРГО. 1901. Т. XXXVII. С. 42–43. Посетившие Южную Монголию А. В. Потанина в 1880-х годах и Д. Хедли в начале XX в. упоминают на границе с Китаем и монгольские деревни, см.: Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири… С. 86–87; Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. London; Leipsic: T. Fisher Unwin, 1910. Р. 26, 133, 158.

Pereira G. A journey across the Ordos // The Geographical Journal. 1911. Vol. 37. No. 3. P. 262.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 129; Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. М.: ОГИЗ, 1948. С. 122.

Русско-китайские отношения в XVIII веке. Т. II. № 88. С. 207.

Петров А. Е. Дороги из Урги в Калган // Труды русских торговых людей в Монголии и Китае. Иркутск: Типография К. И. Витковской, 1890. С. 201; Pereira G. A Journey across the Ordos. Р. 263.

См., напр.: Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I. С. 72.

Roberts J. H. A Flight for Life and Inside View of Mongolia. Boston; Chicago: The Pilgrim Press, 1903. Р. 81–82.

Kendall E. A Wayfarer in China… Р. 259.

Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. Р. 189.

Потанин Г. Н. Очерки северо-западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1876–1877 годах. Вып. 1. Дневник путешествия и материалы для физической географии и топографии. СПб.: Типография В. Безобразова и K°., 1881.С. 272.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна Тангутов. С. 24–25; Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. I. С. 641.

Баранов [А. М.]. Северо-восточные сеймы Монголии. С. 34–35.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 266, 270, 334.

Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине. С. 194.

Позднеев А. М. Монголия и монголы… Т. II. С. 78.

Виноградов [М. Н.]. Описание пути от г. Хайлара… С. 159.

Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири… С. 91.

Записки о Монголии… Т. I. 30.

Виноградов [М. Н.]. Описание пути от г. Хайлара… С. 163–164.

Румянцев Г. Н. Этнографические заметки о чахарах // Труды Бурятского комплексного НИИ. Вып. 3. Сер. востоковедная. Улан-удэ: Бурятское книжное изд-во, 1960. С. 227.

Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. Р. 288.

Campbell C. W. Journeys in Mongolia. Р. 502. Возможно, в данном случае нашло отражение влияние древней тибетской традиции полиандрии.

Виноградов [М. Н.]. Описание пути от г. Хайлара… С. 159. См. также: Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. Р. 242–244.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 333.

Россия — Монголия — Китай… С. 30.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 115.

Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. Р. 57.

Rockhill W. W. Diary of a Journey… Р. 8.

Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. Р. 37.

Gilmour J. Among the Mongols. Р. 273.

Hedley J. Tramps in Dark Mongolia. Р. 210.

Дуброва Я. П. Поездка в Монголию в 1883 году // Известия ВСВОИРГО. 1885. Т. XVI. № 1–3. С. 88.

Gilmour J. Among the Mongols. N. Y.: American Tract Society, 1892. Р. 273.

Ibid. Р. 291.

Gilmour J. Adventures in Mongolia. N. Y.: The Religious Tract Society, 1886. Р. 152.

Ibid. Р. 278.

Третьяк И. А. Дневник… С. 105–106.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 347.

Новицкий В. Ф. Военно-географический обзор… С. 90–91.

Васильев В. П. Выписки из дневника, веденного в Пекине. С. 159.

См.: Kendall E. A Wayfarer in China… Р. 255. Ср.: Потанина А. В. Из путешествий по Восточной Сибири… С. 96; Roberts J. H. A flight for life… Р. 82.

Gilmour J. Adventures in Mongolia. Р. 159–161; Idem. Among the Mongols. Р. 291–294.

См., напр.: Унтербергер [П. Ф.]. Постройка временного госпиталя в Урге (в Монголии), по образцу китайских мазанок, из сырца // ТС. 1873. Т. 86. С. 165–166.

Баранов [А. М.]. Северо-восточные сеймы Монголии. С. 28; Третьяк И. А. Дневник… С. 105, 106.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету (1899–1901 гг.). 2-е изд. М.: ОГИЗ, 1947. С. 86; Он же. Монголия и Амдо… С. 54–55.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 289.

Роборовский В. И. Путешествия в восточный Тянь-Шань… С. 285.

Gilmour J. Adventures in Mongolia. Р. 149–152.

Ibid. Р. 153–154; Idem. Among the Mongols. Р. 285.

Ibid. Р. 283–284.

Idem. Adventures in Mongolia. Р. 153.

Третьяк И. А. Дневник… С. 106.

Гюк [Э. Р.], Габе [Ж.]. Путешествие через Монголию… С. 90–91.

Проблема соотношения писаного законодательства с нормами права, используемыми при выстраивании повседневных правоотношений, уже давно является предметом исследования правоведов, см.: подробнее: Поляков А. В. Общая теория права: Проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода: Курс лекций. СПб., 2004. С. 255, 624–626; Эрлих О. Основоположение социологии права / пер. М. В. Антонова. СПб.: Университетский издательский консорциум, 2011. С. 481–484.

В современной юридической антропологии этот принцип трансформировался в концепцию правового плюрализма, см.: Рулан Н. Юридическая антропология / пер. с фр. под ред. В. С. Нерсесянца. М.: Норма, 2000. С. 49; Ковлер А. И. Антропология права. М.: Норма, 2002. С. 9–10; Бочаров В. В. Неписаный закон. Антропология права. СПб.: Академия исследований культуры, 2013. С. 116–117.

Следует отметить, что и в дальнейшем в российской юридической антропологии именно такой подход продолжал оставаться основополагающим (за немногочисленными исключениями) — даже в тот период, когда на Западе ее представители нередко становились на позиции теории «иерархии рас», «колониальной антропологии», «ориентализма» и т. д., см.: Рулан Н. Юридическая антропология. С. 17–18; Клейн Л. История антропологических учений. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2014. С. 84.

Упоминаются путешественники, чьи сведения использованы при написании книги. Для путешественников, продолжавших изучение Монголии и позднее (в советское время) указываются даты путешествий исследуемого периода.

В хронологическом списке указаны только те поездки, материалы которых использованы в данном исследовании. Если путешественник совершил больше поездок в Монголию, о них упоминается в биобиблиографической справке (см. Приложение 2).

Самому Бичурину фамилия была дана по названию его родного села.

В европейских изданиях автором сочинения представлен один Э. Р. Гюк.

В европейских изданиях автором сочинения представлен один Э. Р. Гюк.

Современные исследователи полагают, что Избрант было фамилией, Идес же — прозвищем, которое сам обладатель официально не употреблял. В России его также называли «Елизарием Елизариевичем».

У И. Я. Златкина — Лука.

В разных источниках и исследованиях фигурирует так же как Рагузинский-Владиславич или просто Владиславич.

Вероятно, в силу неразборчивости почерка в ряде документов он фигурирует так же как Илья Конураев сын Резвых или даже Кокураев.

Несмотря на невысокое происхождение и посредственное начальное образование, не только Е. Ф. Тимковский, но и его братья добились значительных успехов на службе и в науке: В. Ф. Тимковский был начальником Оренбургской пограничной комиссии, затем — губернатором Бесарабии, И. Ф. Тимковский стал юристом, профессором Харьковского университета, Р. Ф. Тимковский — филологом, профессором Московского университета (оба также были деканами).