В XVIII — начале XX в. в Центральной Азии побывало весьма значительное число путешественников — людей разных национальностей и профессий, с различными целями и задачами. Естественно, далеко не все из них опубликовали какие-то материалы по результатам своих поездок, да и в опубликованных материалах далеко не всегда содержатся сведения о государственности и праве стран и народов Центрально-Азиатского региона, интересующие нас в рамках настоящего исследования. Более того, если даже такая информация в записках и имеется, она совершенно неоднородна: одни авторы ограничивались кратким описанием своих наблюдений, другие — описывали политико-правовые реалии достаточно подробно.

Как бы то ни было, для создания представления о государственности и праве Центральной Азии, в ходе работы нами было исследовано и использовано более 200 текстов, принадлежавших более чем 100 авторам. Естественно, для определения ценности анализируемых текстов возникла необходимость дать характеристику самих путешественников и их текстов, что мы и делаем в первой главе данного исследования.

Сразу же стоит оговорить, что термин «путешественники», используемый и в названии книги, и многократно в самом исследовании, является достаточно условным и собирательным: состав иностранных современников, побывавших в Центральной Азии в XVIII — начале XX в. был весьма велик и неоднороден. А между тем полнота, качество и объективность анализируемых записок во многом зависела от того, кем являлись эти путешественники по национальности, социальному положению, целям и задачам своих поездок и т. д. Соответственно, ниже мы попытаемся выделить основные группы путешественников и кратко охарактеризовать особенности каждой из них, повлиявшие на характер их сведений о государственности и праве региона.

Прежде всего попытаемся разобраться с национальной принадлежностью путешественников. Как уже отмечалось, в Центральной Азии в рассматриваемый период побывали сотни представителей разных иностранных государств. Наибольшее число, конечно же, составляли подданные Российской и Британской империй. Среди путешественников было немало французов, представителей немецких государств (Пруссии, Австро-Венгрии), несколько итальянцев, шведов и датчан, а также граждан США. У большинства из них национальная принадлежность «автоматически» соотносилась с подданством.

Однако это было не всегда. Обратившись уже к самому раннему опыту путешествий в Центральную Азию, мы обнаруживаем, в частности, что Э. Дженкинсон, побывавший в середине XVI в. в Бухарском и Хивинском ханствах (обычно характеризуется как английский торговец и путешественник), в своих записках упоминает, что отправился в эту поездку как дипломатический представитель московского царя Ивана IV.

В рассматриваемый период точно так же на русской службе находились уроженец г. Рагузы (совр. Дубровник) Ф. Беневени, по поручению Петра I посетивший Бухару и Хиву в 1722–1725 гг.; немцы К. И. Габлиц, побывавший у хивинских туркмен в 1781–1782 гг., и Э. А. Эверсман, нанесший визит в Бухару в 1820 г.; И. Ф. Бларамберг, посетивший хивинских туркмен в 1836 г.; швейцарец Г. Мозер, участвовавший в миссии в Бухару и Хиву в 1882–1883 гг.; швед В. Н. Гартевельд, побывавший в Бухаре в 1913 г., и др. И это — не говоря о представителях разных национальностей, уже родившихся в Российской империи, таких как немцы К. И. Миллер, Е. И. Бланкеннагель, Е. К. Мейендорф, А. А. Леман, Ф. И. Базинер[6], грек С. А. Гунаропуло, поляки И. В. Виткевич и Б. Л. Громбчевский, татары Я. Гуляев, М. Бекчурин, Ш. Арсланов, М. Аитов, башкиры А. Субханкулов и Ш. М. Ибрагимов, казах Ч. Ч. Валиханов и т. д.

Аналогичным образом мы можем видеть, что британскими путешественниками были не только урожденные британцы (среди которых и англичане, и шотландцы, и ирландцы), но и представители других народов империи — в частности, индиец-мусульманин Мир Иззет-Улла, посетивший Среднюю Азию в начале XIX в., или индус Мохан Лал, сопровождавший А. Бернса в его экспедиции в Бухару и также составивший записки по итогам этого путешествия.

Еще более запутанной представляется классификация по критерию профессиональной принадлежности. Как и в случае с национальностью, у нас имеется некий «объективный» показатель — занимаемая должность, ведомственная принадлежность и т. д. Наиболее многочисленными среди путешественников, по всей видимости, являлись участники дипломатических миссий — нередко весьма представительных и многочисленных; и иногда по результатам одной поездки появлялось сразу несколько работ, взаимно дополнявших друг друга. Так, например, по итогам миссии в Бухару под руководством А. Ф. Негри в 1820 г. были опубликованы труды ее участников: Е. К. Мейендофра, священника Будрина, П. Яковлева и Э. А. Эверсмана. Участники миссии в Хиву 1842–1843 гг., подполковник Г. И. Данилевский и ученый Ф. И. Базинер, оба опубликовали свои записки по итогам поездки. После миссии полковника Н. П. Игнатьева в Бухару и Хиву в 1858 г. отчеты и воспоминания опубликовал он сам, а также участники миссии — М. Н. Галкин, Е. Б. Килевейн, Н. Г. Залесов, П. Назаров, А. И. Бутаков. Побывавшие в Бухаре в 1870 г. С. И. Носович и Л. Ф. Костенко тоже и тот и другой оставили записки о своей миссии. Вышеупомянутые А. Бернс и Мохан Лал также оба опубликовали материалы о поездке в Бухару, а английская миссия в Кашгарию в 1873 г. нашла отражение в трудах Т. Д. Форсайта, Г. Троттера и Г. У. Беллью.

Работы дипломатов для нас представляют интерес в первую очередь как источник сведений о государственности Центральной Азии: ведь именно они имели возможность непосредственного общения с правителями государств региона, высшими сановниками и региональными властями. Соответственно, в их работах нередко присутствует описание и институтов власти в целом, и особенности их развития в определенный период, и, что не менее важно, характеристика конкретных представителей власти, чья позиция, компетенция, карьера и проч. также дают основания для выводов об эволюции тех или иных властных структур в Центральной Азии, их особенностях в тот или иной период.

Некоторые дипломаты оставили сведения о регулировании частных правоотношений, обычаях повседневной жизни. Правда, в какой-то мере получение этих сведений стало следствием того, что дипломаты попадали фактически в заключение и были вынуждены иногда по нескольку месяцев проводить на одном и том же месте под охраной, по сути, «убивая время», наблюдая за жизнью местного населения, в том числе и правовой. В качестве примера можно привести записки Н. Н. Муравьева, побывавшего в Туркмении и Хиве в 1819–1820 гг., А. И. Глуховского и А. А. Татаринова, участников миссии в Бухару в 1865 г. и др.

Другой категорией путешественников стали ученые — специалисты по географии, биологии, геологии, гидрографии, астрономии и т. д.; немалое их число было и среди участников дипломатических миссий, которые, таким образом, приобретали комплексный характер. Естественно, значительная часть их работ посвящена чисто научным результатам поездок и не содержит интересующих нас в рамках данного исследования сведений о государственности и праве. Однако многие ученые, обладая широким кругозором и любознательностью, намного выходили за рамки своих практических задач во время поездок и оставили ценные наблюдения о системе управления, правовых отношениях, включая и отсутствующие в официальных восточных документах сведения о применении обычного права различных народов и местностей Центральной Азии. Нередко ученые фиксировали и события, в которых сами участвовали или наблюдали непосредственно. К числу таких важных публикаций можно отнести, в частности, записки вышеупомянутых Э. А. Эверсмана, А. Лемана, а также горного инженера К. Ф. Бутенева, востоковеда Н. В. Ханыкова, геолога А. П. Федченко, востоковедов Н. Ф. Петровского и А. Л. Куна, ботаника В. И. Липского, географа О. Олуфсена, альпиниста У. Р. Рикмерса и многих других[7].

Значительное число путешественников составляют представители военных ведомств, т. е. «официальные» разведчики, которые могли либо участвовать в дипломатических миссиях (как Н.Н Муравьев, Е. К. Мейендорф, Н. П. Игнатьев, С. И. Носович и Л. Ф. Костенко и др.), либо же проводили именно военные рекогносцировки тех или иных регионов Центральной Азии. Как и в случае с учеными, многие военные в своих отчетах отражали специфические сведения географического, климатического и статистического характера, имея целью оценить доступность соответствующих местностей для прохода войск, их обеспечения необходимыми припасами, в ряде случаев — стратегические возможности (возведение укреплений, иные способы воспрепятствования проникновению противника)[8].

Исследователи вполне обоснованно отмечают, что порой было очень сложно классифицировать экспедиции в Центральную Азию как чисто «гражданские» или «военные»: и в тех и в других, как правило, присутствовал военный эскорт и военные советники, а научные цели изучения региона (в том числе его климатических условий, природы, полезных ископаемых и проч.) имели важное значение не только для научного сообщества, но и для военных властей Туркестанского края. Эти данные использовались для укрепления военных позиций России на Памире с целью противостояния экспансионистским намерениям Британской империи и Афганского эмирата [Махмудов, 2013, с. 50].

Впрочем, и среди военных специалистов было немало таких, кто успешно сочетал свои профессиональные обязанности с изучением самых различных регионов Центральной Азии, включая систему управления и правовое регулирование. При этом ряд военных имели специальную востоковедную подготовку: они изучали восточные языки, знакомились с ранее опубликованными трудами, посвященными Центральной Азии и т. д. Особенно активное развитие это явление получило, начиная с 1870-х годов, в результате чего современные исследователи даже изучают такой феномен, как «военное востоковедение» [Басханов, 2005; Колесников, 1997]. Наиболее яркие представители этого направления, оставившие важные сведения интересующего нас характера — Г. А. Арендаренко, А. С. Галкин, А. Н. Куропаткин, Д. Н. Логофет, Н. С. Лыкошин, А. Е. Снесарев, А. Г. Серебренников, А. П. Хорошхин и др. По иронии судьбы некоторые из них проявили себя более эффективно именно как ученые, а не как военные или администраторы. Например, Г. А. Арендаренко, уже в конце XIX в. известный как исследователь, в начале ХХ в. занимал пост военного губернатора Ферганской области и был снят за должностные злоупотребления. А. С. Галкин, также пользовавшийся авторитетом как ученый-востоковед, под конец жизни занимал должность военного губернатора Сырдарьинской области и был уволен за алкоголизм. Наиболее известен, пожалуй, пример А. Н. Куропаткина — выдающегося ученого, но неэффективного военного министра и командующего на фронтах Первой мировой войны[9].

Еще одна довольно многочисленная категория путешественников — это торговцы и предприниматели, особенно российские, что неудивительно: изначально интерес к Центральной Азии в России носил исключительно экономический характер, а активное продвижение в регион и его присоединение началось лишь в результате противостояния с Англией в «Большой игре». Соответственно, в XVIII — начале XX в. в Центральной Азии побывали большое количество купцов и торговых представителей сначала из России, а со второй половины XIX в. — из Европы и США. Интересные и ценные сведения о различных центральноазиатских государствах (в том числе об их политико-правовых реалиях) содержат записки Ш. Арсланова (Ташкент, 1740-е годы), Д. Рукавкина (Хива, 1753–1754 гг.), С. Я. Ключарева (Коканд, 1851 г.), Я. П. Жаркова (Хива, 1854 г.), С. И. Мазова (Бухара, 1880-е годы) и др.

Их записки интересны в первую очередь анализом регулирования торговых отношений, государственной экономической политики центральноазиатских государств, договорных, имущественных, налоговых отношений и проч. Однако и некоторые представители предпринимательских кругов, подобно путешественникам из числа ученых и военных, порой демонстрировали широкий кругозор и активно интересовались самыми различными аспектами жизни центральноазиатского общества. Общаясь с представителями разных кругов — от органов власти до мелких торговцев и ремесленников, — они имели возможность сформировать достаточно целостное представление о многих сторонах жизни жителей Центральной Азии.

Некоторые караваны в силу разных причин так и не доходили до места назначения: так, караван Я. П. Гавердовского в 1802–1803 гг. не сумел добраться до Бухары из-за нападений казахов. Аналогичным образом Е. Кайдалов в 1824–1825 гг. не доехал ни до Хивы, ни до Ташкента. Тем не менее оба путешественника в своих записках привели небезынтересные сведения о регулировании торговых отношений в Центральной Азии, таможенной политики местных ханств и т. д.

В ряде случаев торговые караваны становились «прикрытием», например, для дипломатических миссий, если по каким-то причинам прямой дипломатический контакт с тем или иным центральноазиатским государством представлялся нежелательным. Так, в составе торгового каравана вышеупомянутого Д. Рукавкина, находились оренбургские чиновники П. Чучалов и Я. Гуляев, которые и вели переговоры с хивинским ханом и его сановниками. Точно так же Н. И. Потанин в 1830 г. посетил Кокандское ханство во главе торгового каравана, хотя целью его поездки было возобновление дипломатических контактов с кокандскими властями.

Еще одна группа путешественников побывала в Центральной Азии и имела возможность ознакомиться с местными реалиями не по своей воле — это пленники, захваченные кочевниками и либо оставшиеся в рабстве у них, либо проданные в среднеазиатские ханства. Некоторые их них сами публиковали воспоминания о своем пребывании в плену, уделяя внимание и различным аспектам жизни страны или народа, где они находились в неволе. Так, Ф. Ефремов описал свое пребывание в Бухаре в 1770-е — начале 1780-х годов, Н. А. Северцов — в Коканде в 1858 г., А. И. Глуховский и А. С. Татаринов — в Бухаре в 1865 г. и т. д. Рассказы же многих пленников были изложены в публикациях различных авторов, включая таких известных, как ученый и публицист В. И. Даль, географ Г. Н. Потанин, военный А. И. Макшеев. Помимо сведений, содержащихся у других путешественников, рассказы пленников весьма ярко характеризуют статус низших слоев общества, самих рабов, возможности их освобождения или изменения своего положения в государстве, куда они попали в неволю.

Среди путешественников, начиная с 1870-х годов, появляются также журналисты, которые, даже будучи отправленными в Центральную Азию с конкретными заданиями, в силу своей профессии не могли не обращать внимание на самые различные аспекты жизни местного общества. Так, например, американский корреспондент Д. Мак-Гахан прибыл для освещения похода русской армии на Хиву в 1873 г., однако в его обширной книге по итогам командировки содержатся сведения о самом ханстве, его населении, особенностях отношений с Россией и проч. Корреспондент газеты «Times» Д. Добсон был командирован в Русский Туркестан для освещения открытия Среднеазиатской железной дороги, но и он дал весьма подробное описание самых разных сторон жизни Туркестана, Туркмении, Бухарского ханства, в том числе особенностей государственного устройства и правовых отношений. Достаточно полное (хотя и крайне русофобское) описание Русского Туркестана и среднеазиатских ханств дал американский журналист Ю. Скайлер, побывавший в регионе в середине 1870-х годов. Большую ценность представляют работы российских журналистов, участвовавших и в походах в Центральную Азию, и в миссиях различного характера — достаточно назвать журналистов второй половины XIX в. Н. Н. Каразина или Б. Л. Тагеева, чьи публикации о Центральной Азии вызывали огромный читательский интерес.

Кроме того, публицистикой занимались и представители разных других ведомств, в частности, многие «военные востоковеды» — Н. А. Маев, Д. Н. Логофет, А. Е. Снесарев и ряд других. В отличие от своих формальных отчетов или объемных научных трудов, в газетных и журнальных публикациях они в достаточно доступной форме рассматривали отдельные аспекты жизни Центральной Азии, описывая порой конкретные яркие эпизоды, что делает их информацию весьма наглядной.

По мере укрепления позиций России в Центральной Азии и «умиротворения» этого региона в нем появляются даже просто туристы. Несмотря на то что никаких специальных целей у них не было, в их записках, чаще всего представлявших собой либо дневники, либо воспоминания о поездках, иногда встречаются яркие описания центральноазиатских реалий и конкретные примеры, служащие ценным дополнением к сведениям других путешественников (нередко дававшим довольно «сухие» отчеты и исследования по итогам поездок). В качестве примеров можно привести записки А. ле Мессурье, побывавшего в Бухаре в 1888 г., И. Фиббс, посетившей Бухару в 1897 г., Р. П. Кобболда, приехавшего поохотиться на Западном Памире в 1897–1898 гг., В. П. Панаева, совершившего «развлекательную» поездку по Закаспийской военной железной дороге и т. д. Некоторые же туристы внесли куда более заметный вклад в изучение региона, в том числе и с точки зрения истории его государственности и права. Среди таковых можно назвать небезызвестного лорда Д. Н. Керзона, побывавшего в 1888 г. в русских владениях в Средней Азии и в Бухарском эмирате и давшего весьма разностороннюю характеристику их политико-правовых реалий. А граф А. А. Бобринский, фактически для собственного удовольствия совершивший в конце XIX — начале XX в. три путешествия на Западный Памир, издал по итогам своих поездок несколько работ, сделавших его первым признанным специалистом по этнографии этого региона и памирскому исмаилизму (при описании которого он немалое внимание уделил и особенностям правовых отношений исмаилитов) (см. подробнее: [Терехов, 2011]).

Еще одна категория путешественников, которая была довольно распространенной в миссиях в Восточную Азию (Китай, Монголия и проч.), Африку и т. д., была весьма малочисленной в миссиях в Центральную Азию — речь идет о священнослужителях. При анализе записок путешественников мы сумели обнаружить только двух представителей этой категории среди авторов записок, содержащих интересующие нас сведения: это вышеупомянутый священник Будрин и немецкий миссионер Д. Вольф. Причина отсутствия большого числа представителей духовенства среди путешественников в Центральную Азию представляется очевидной: в отличие от «толерантных» в религиозном отношении народов Восточной Азии или Африки, население Центрально-Азиатского региона имело весьма сильную приверженность к исламу, и любые попытки распространения среди них другой религии (особенно христианства), несомненно, были бы восприняты враждебно и могли привести к обострению отношений с государством, неосмотрительно направившим своих миссионеров в ту или иную страну Центральной Азии.

Соответственно, Будрин был не миссионером, а лишь священником, сопровождавшим дипломатическую миссию А. Ф. Негри в Бухару в 1820 г. В свою очередь, Д. Вольф (ставший известным именно как миссионер-англиканец) побывал в Бухаре в 1843–1845 гг. не с целью проповедования христианства в городе, считавшемся оплотом ислама в Центральной Азии (бухарский правитель носил титул «амир ал-муминин», т. е. «повелитель правоверных»), а для выяснения судьбы британских шпионов Стоддарта и Конолли.

Еще одна группа авторов записок, которых мы также условно относим к путешественникам — это постоянные дипломатические представители в центральноазиатских государствах. Строго говоря, они не совсем «путешествовали», учитывая длительность их пребывания в регионе, однако отнести их к путешественникам позволяет, во-первых, тот факт, что они все же не постоянно проживали, а временно пребывали в том или ином государстве, во-вторых, нередко совершали поездки по их пределам и, соответственно, также имели возможность ознакомиться с самыми различными сторонами местной жизни. Наиболее ценными представляются записки вышеупомянутого Г. А. Арендаренко — представителя туркестанского генерал-губернатора при бухарском эмире в 1880 г., Н. В. Чарыкова и П. М. Лессара — первых русских политических агентов в Бухаре во второй половине 1880-х — первой половине 1890-х годов. Их близость к властным кругам эмирата, а также возможность доступа в различные сферы делает их свидетельства о политической и правовой жизни Бухары уникальными. И, опять же, интересно отметить, что если Чарыков был профессиональным дипломатом, то Арендаренко — военным чиновником, а Лессар — инженером и ученым.

Итак, мы уже неоднократно имели возможность наблюдать, что «официально заявленная» должность далеко не всегда соответствовала реальному положению того или иного путешественника. Иногда это происходило по причине различных целей экспедиций, но нередко тот или иной путешественник мог намеренно скрыть и свой подлинный статус, и даже свое подданство. Если же обратиться к истории «Большой игры», то можно найти поистине детективные сюжеты о путешественниках, выдававших себя то за торговцев, то за ученых, то за туристов, но при этом на самом деле являвшихся разведчиками и шпионами (см., например: [Халфин, 1974; Хопкирк, 2004; Ниязматов, 2014]).

В ряде случаев дошедшие до нас записки этих путешественников и сопутствующие документы, прямо свидетельствуют об их разведочной деятельности. Например, капитан Г. Тебелев в 1741 г. был отправлен в Хивинское ханство «под протектом купечества» [РТО, 1963, с. 64]. Аналогичным образом представитель российского МИД Н. И. Любимов отправился в Кульджу «под видом купца Хорошева». Еще более известный пример — миссия в Восточный Туркестан чиновника западно-сибирского генерал-губернаторства поручика Ч. Ч. Валиханова, который выдавал себя за кокандского торговца Алимбая Абдиллабаева.

Однако в большинстве случаев о разведочной деятельности тех или иных путешественников выяснялось post-factum и, если их разоблачали, это порой вело к роковым последствиям. Поехавший в Бухару с дипломатической миссией британский полковник Стоддарт был разоблачен как шпион, брошен в тюрьму, а затем казнен (вместе с капитаном Конолли, отправившимся его выручать, но тоже не без оснований обвиненным в шпионаже). Поляк И. В. Виткевич, побывавший в Бухаре и Хиве в 1836–1837 гг. и собравший множество ценных сведений, по возвращении в Россию из поездки в Иран таинственно погиб (по официальной версии — застрелился), при этом основная часть собранных им сведений была сожжена.

Более удачно сложилась судьба еще одного английского разведчика Р. Шекспира, который выдавал себя за дипломатического представителя в Хивинском ханстве, однако при пересечении российско-хивинской границы был разоблачен как шпион и выдворен за пределы России, а в Англии стал героем и даже был возведен в рыцари королевой Викторией. Оказавшийся примерно в то же время в Хивинском ханстве российский чиновник татарского происхождения М. Аитов также был схвачен как шпион и брошен в тюрьму в Хиве. Лишь поход оренбургского военного губернатора В. А. Перовского на Хиву зимой 1839–1840 гг. вынудил хивинские власти отпустить пленника.

Но, пожалуй, наиболее ярким примером деятельности «под прикрытием» является поездка в Центральную Азию в 1863 г. выдающегося востоковеда А. Вамбери. Уроженец Венгрии, еврей по национальности и иудей по вероисповеданию, он, под именем турецкого пилигрима Решид-эфенди, направился в среднеазиатские ханства, куда въезд европейцам в середине XIX в. был фактически закрыт. И, хотя его поездка носила именно научный характер, уже в начале XXI в. были опубликованы документы, свидетельствующие о том, что немалую роль в ее подготовке и реализации сыграли британские спецслужбы. Неслучайно его книга по итогам поездки была опубликована сначала в Англии и на английском языке и лишь в следующем году на немецком в Австро-Венгрии. Да и последующая деятельность Вамбери, хотя он всю жизнь и работал именно в Австро-Венгрии, была тесно связана с «Большой игрой», причем зачастую он демонстрировал большее рвение в защите британских интересов и русофобию, чем многие английские политики, государственные деятели и журналисты!

В заключение можно отметить, что во многих случаях весьма сложно установить, кем же на самом деле была значительная часть (если не большинство) путешественников. Вероятно, сам характер поездок в Центральную Азию предполагал некоторую неопределенность их статуса, наличие самых различных целей и задач. Тем не менее главная цель видится достаточно четко — сбор информации о посещенных странах, регионах и народах Центральной Азии для своих государств, чтобы обеспечить разработку ими более эффективной политики в отношении центральноазиатских государств, либо же для различных общественных кругов — политических, предпринимательских, научных и проч.

Таким образом, сведения о государственности и праве Центральной Азии составляют важную часть этой информации, поскольку позволяли понять, с кем именно предстоит выстраивать отношения в той или иной центральноазиатской стране, каковы перспективы развития политического, экономического, научного, военного сотрудничества и т. д. Однако остается не до конца решенным вопрос: насколько могли доверять запискам путешественников современники и насколько могут им доверять современные исследователи.

Приступая к анализу достоверности записок путешественников, попытаемся классифицировать их — точно так же, как прежде мы предприняли попытки классификации самих путешественников. Соответственно, характеризуя каждую группу, мы постараемся определить, в какой степени они заслуживают доверия. Во многом это зависит от статуса путешественников и цели составления ими записок.

Первую группу источников составляют тексты, подготовленные непосредственно во время путешествия или сразу по его завершении. К ним относятся дневники (или «журналы»), писавшиеся непосредственно во время путешествий и официальные отчеты по итогам миссий.

Полагаем, есть все основания считать их наиболее достоверными источниками — и в особенности это касается отчетов, подготовленных дипломатами и военными разведчиками. Естественно, направившие их органы власти (министерства иностранных дел, военные ведомства, региональные администрации) были заинтересованы в получении наиболее объективной информации, и сами же авторы отчетов не могли не осознавать этого. Чаще всего руководители ставили перед дипломатами и разведчиками конкретные задачи и даже обозначали конкретные вопросы, по которым тем следовало получить информацию. Соответственно, в своих отчетах путешественники старались скрупулезно следовать своей инструкции и наиболее подробно освещать те вопросы, которые были указаны в предварительных инструкциях. В связи с этим самыми достоверными источниками следует признать, по всей видимости, отчеты дипломатических и военных чиновников, вошедших в вышеупомянутый «Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии».

Впрочем, даже в отношении этих документов могут возникать сомнения. Примером тому — деятельность чиновников Оренбургского края в Казахской степи в 1846 г. Администрация края направила в казахские «внешние округа» целый ряд своих представителей для сбора сведений о казахском обычном праве. Однако, поскольку в это время в степи было неспокойно из-за восстания султана Кенесары, многие из посланных чиновников не покинули территории, граничащей непосредственно с Оренбургским краем. В результате, когда один из них — вышеупомянутый чиновник татарского происхождения М. Аитов — собрал требуемую информацию, его коллеги, письмоводитель Ячменев и попечитель Белозеров (как можно сделать вывод из составленных ими текстов), просто-напросто переписали его сведения и включили их в собственные отчеты [Фукс, 2008, с. 154]. Безусловно, такую информацию можно счесть достаточно достоверной, но вряд ли она может претендовать на то, чтобы считаться первичным источником. Впрочем, подобных примеров в отчетах военных чиновников, которые публиковались в упомянутом «Сборнике», нам обнаружить не удалось, что делает их в глазах исследователей вполне достоверным источником.

То же касается и дневников, которые путешественники вели во время своих поездок. С одной стороны, непосредственная фиксация сведений, полученных во время поездки должна свидетельствовать об объективности приводимых сведений[10]. С другой — далеко не всегда дневники издавались сразу по итогам поездки: в ряде случаев они по разным причинам подвергались редактированию и переделке. Так, дневник («журнал») Ф. Беневени, который он вел на итальянском языке, был переведен на русский близко к тексту, но приобрел форму, характерную для документов российской имперской канцелярии начала XVIII в., стилистически довольно сильно отличаясь от оригинала [Беневени, 1986, с. 90–117; Beneveni, 1989, p. 81–114]. Аналогичным образом переводчик Оренбургской пограничной комиссии И. Батыршин, ведший дневник во время похода российских войск на Ак-Мечеть в 1853 г. (который включает много ценной информации о государственности и праве Кокандского ханства и подвластных ему кочевников), после похода передал записки своему начальнику — оренбургскому генерал-губернатору В. А. Перовскому, отличавшемуся мнительностью и недоверчивостью, который внес в него значительные правки [Ерофеева, Жанаев, 2012, с. 285–286]. Впрочем, остается только догадываться, в какой мере Перовский редактировал интересующие нас сведения о государственности и праве Кокандского ханства…

Кроме того, при анализе дневниковых записей необходимо учитывать положение их авторов. Так, торговцы или туристы не были связаны никакой ведомственной принадлежностью и, соответственно, необходимостью соотносить свои записки с позицией того или иного ведомства. Поэтому их сведения также можно счесть достаточно объективными — в особенности, сообщения российских купцов о договорных отношениях, налогах, таможнях в Центральной Азии и т. п.

В еще большей мере редактировались и переделывались сведения о поездках, включенные в мемуары путешественников. Если отчеты содержали «безличную» информацию, а дневники претендовали на освещение поездки как таковой, то цели написания мемуаров были совершенно иными, и их отличает явная субъективность. Как правило, авторы воспоминаний старались не просто поделиться сведениями о пережитом ими, но и подчеркнуть свою роль и значение в жизни либо страны в целом, либо отдельного ее региона, либо даже в конкретных событиях. Из проанализированных нами источников наиболее ярким примером подобного подхода является «Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева». Опубликован этот текст был в 1897 г., т. е. почти четыре десятилетия спустя после самой миссии, так что вполне может считаться мемуарами[11]. Следует отметить, что к этому времени Игнатьев уже успел побывать главой нескольких дипломатических миссий (первую, в Хиву и Бухару, он возглавил в возрасте 26 лет), директором Азиатского департамента МИД, послом в Турции, министром государственных имуществ и внутренних дел и в 1882 г. в возрасте 50 лет был отправлен в отставку, что фактически поставило крест на его политической и государственной карьере. Соответственно, целью написания его мемуаров стала попытка обратить внимание на свое значение в российской внешней политике, чтобы показать властям, от услуг какого ценного деятеля они отказались. Пользуясь тем, что ко времени написания мемуаров большинство участников событий уже скончались, Н. П. Игнатьев, не рискуя быть уличенным, всячески подчеркивал свою ведущую роль в тех событиях, о которых писал, приписывал себе все успехи, а в неудачах винил других. Подобный подход характерен и для упомянутой «Миссии в Хиву и Бухару…», что, впрочем, не исключает ценности его сведений о системе органов власти и управления этих государств, поскольку во время поездки он имел опыт общения с самими монархами, высшими сановниками и региональными властями. Игнатьев приводит в своем сочинении также тексты своих писем и рапортов, составлявшихся во время путешествия, но, принимая во внимание цель и общий стиль мемуаров, появляются сомнения и в их аутентичности (см. подробнее: [Почекаев, 2017б]).

Другим примером являются мемуары Н. В. Чарыкова — первого русского политического агента в Бухарском эмирате. Писал он их уже под конец жизни. Вынужденный бежать из России и поселиться в Константинополе, он также всячески старался подчеркнуть свою ведущую роль во внешней политике России, в том числе и в проведении реформ в Бухарском эмирате во время пребывания там в 1886–1890 гг. Таким образом, при использовании сведений мемуаров следует принимать во внимание цель их написания и критически оценивать сведения авторов о контактах с теми или иными центральноазиатскими властями и результаты этих контактов.

Немало представителей дипломатического и военного ведомств, а также ученых, посетивших Центральную Азию либо в составе посольств, либо с собственными чисто научными целями (подобные поездки начались уже после установления российского контроля над центральноазиатскими государствами, т. е. с конца 1860–1870-х годов), не ограничивались путевыми записками или официальными отчетами, а писали по итогам поездок целые научные труды, посвященные Центральной Азии, в том числе политическим и правовым аспектам ее развития. До сих пор сохраняют ценность труды Н. В. Ханыкова о Бухарском ханстве, А. Вамбери о Бухаре и Хиве, Ч. Ч. Валиханова и А. Н. Куропаткина о Кашгарии, Д. Н. Логофета о Бухарском эмирате и т. д.

Однако и эти работы следует использовать с известной долей критицизма. Весьма распространенным явлением в подобных работах является включение в них сведений авторов, ранее писавших о тех же государствах. Так, Н. В. Ханыков в своем «Описании Бухарского ханства» (1843) использовал немало сведений, приведенных Е. К. Мейендорфом, совершившим путешествие в Бухару в 1820 г., а венгерский автор А. Вамбери (путешествовавший по Средней Азии в 1863 г.), в свою очередь, неоднократно приводит сведения о Бухаре, позаимствованные у самого Ханыкова. А. Н. Куропаткин, побывавший в Кашгарии и собравший немало информации из первых рук, тем не менее опирается на работы предшествующих авторов, дополняя ими собственные наблюдения. Один из российских первооткрывателей Памира, Л. Б. Громбчевский, даже в своем дневнике использовал сведения других исследователей — В. Н. Ошанина, Н. Н. Покотило, Д. В. Путяты, А. Э. Регеля и др. Посетивший Бухару в начале XX в. А. Ржевуский опирается на сведения В. В. Крестовского, побывавшего там в 1882 г. и, в свою очередь, заимствовавшего часть сведений у Л. Ф. Костенко — участника посольства в Бухару 1870 г. С одной стороны, это свидетельствует о профессионализме этих авторов как ученых, хорошо знающих историографию изучаемой ими тематики, но с другой — лишает нас возможности проверить достоверность приводимых сведений за счет сравнения источников, поскольку в данном случае об их независимости говорить не приходится[12]. Поэтому требуется сравнивать сведения, приведенные в научных работах по итогам путешествий с другими видами источников — охарактеризованными выше отчетами, дневниками, мемуарами и проч. Кроме того, не следует забывать, что нас интересуют, прежде всего, результаты личных наблюдений путешественников, правовые отношения, свидетелями и участниками которых они сами становились. Поэтому сведения о лицах или событиях, имевших место задолго до их пребывания в странах и регионах Центральной Азии, носят характер не столько источника, сколько исторического сочинения [Кюгельген, 2004, с. 398].

Следующий источник, который привлекался нами для изучения государственности и права Центральной Азии — свидетельства пленников, длительное время пребывавших в Бухарском, Хивинском и Кокандском ханствах, у туркмен и т. д. По поводу ряда сочинений подобного рода у исследователей нет сомнений в их достоверности — например, в отношении «Странствия» Ф. Ефремова, хотя отмечается его «на редкость авантюрный сюжет» [Путешествия, 1995, с. 134]. До сих пор практически не исследованы записки некоего «персиянина» Василия Михайлова, побывавшего в начале 1770-х годов в плену у калмыков, казахов и в Хиве, соответственно, не подвергнута сомнению их достоверность. При этом вызывает удивление хотя бы тот факт, что они были опубликованы сначала на немецком языке в Риге в 1804 г., затем на английском языке в Лондоне 1822 г. [Bergmann, 1804; Michailow, 1822], но до сих пор не были переведены на русский язык[13].

Гораздо больше сомнений в достоверности вызывают сведения русских пленников, переданные другими авторами. Так, современный исследователь Е. К. Созина не без оснований усматривает в «рассказах пленников», опубликованных В. И. Далем (в частности, от лица Ф. Грушина и Я. Зиновьева) некую идентичность, т. е. следование единой схеме: пленение туркменами, продажа в Хиву, попадание в услужение к хану, несколько неудачных побегов и в конечном счете удачный; при этом она проводит сравнения и с произведениями, однозначно относящимися к художественной литературе, в которых присутствует тот же сюжет [Созина, 2016, с. 11]. Можно согласиться с мнением исследовательницы, что подобные рассказы имели под собой реальную основу, но они могут и не быть отражением реальных событий сами по себе. Также следует принять во внимание появление значительного числа таких сюжетов в 1830–1870-е годы, т. е. в тот период, когда Россия активизировала действия по продвижению в Центральную Азию: освобождение русских пленников, томящихся в рабстве в среднеазиатских ханствах являлось одной из основных целей российских властей сначала в дипломатических переговорах, а затем и в военных действиях против Бухары, Хивы и Коканда.

Наконец, значительную группу источников составляют работы публицистического характера — статьи и очерки в периодической печати, а также публицистические работы, «замаскированные» под дневники, мемуары или научные труды. Газетные или журнальные публикации не всегда представляют собой «легковесные» тексты: в ряде случаев это могут быть вполне достоверные описания центральноазиатских реалий в доступной форме и достаточно сжатом виде, предопределенном требованиями к объему статьи. Тем не менее среди таких текстов встречаются вполне научные работы, содержащие и фактические данные, и статистику, и яркие примеры конкретных политических и правовых отношений в государствах Центральной Азии.

Вместе с тем ряд работ, которые зачастую рассматриваются как достоверные источники, не всегда вызывают высокую оценку исследователей. В первую очередь это можно отнести к западным работам — в особенности к запискам английских путешественников. В XVIII в. в Британской империи начинает складываться течение, впоследствии известное в историографии под названием «ориентализм» (см.: [Саид, 2006]). Оно характеризовалось покровительственным отношением к системе ценностей народов Востока, и это в полной мере отразилось на характеристике английскими путешественниками государственных и правовых институтов стран Центральной Азии: в ней превалируют эмоциональные оценки, подчеркивается деспотизм восточных монархий, отсталость местного права, ненавязчиво (а порой и вполне откровенно) проводится идея необходимости установления над ними британской власти — для приобщения центральноазиатских обществ к «благам» европейской цивилизации. И большинство конкретных примеров деятельности властных структур или применения принципов и норм права в английских работах являют собой либо забавные казусы, свидетельствующие о консерватизме в Центральной Азии, либо примеры особой жестокости, несвойственной «просвещенному европейскому обществу». Яркими примерами подобного отношения являются работы А. Бернса, А. Вамбери, Д. Н. Керзона и др. Для сравнения: российские путешественники в большинстве своем ограничиваются констатацией фактов, избегая оценок и критики, поскольку в большей степени преследуют цель найти точки соприкосновения со странами и народами Центральной Азии, а не установить над ними контроль и распространить на них более «совершенные» принципы государственности и права.

Кроме того, нельзя не учитывать и соперничества России и Англии за контроль над Центральной Азией в рамках неоднократно упоминавшейся выше «Большой игры». Как следствие, английские (как и другие европейские и американские) путешественники крайне негативно относятся к российской политике преобразований в подконтрольных ей государствах и регионах Центральной Азии, обвиняя Россию в полном подчинении Бухары и Хивы (номинально продолжавших считаться независимыми), вытеснении местных традиций управления и права и проч. При этом, следуя своей концепции «ориентализма», они признают, что российское влияние способствовало смягчению деспотизма, уничтожению жестоких наказаний, уменьшению преступности и беспорядков в Центральной Азии, что, на наш взгляд, противоречит их же вышеупомянутым критическим замечаниям.

Впрочем, высказываются критические замечания и в отношении записок российских путешественников. Так, ряд авторов достаточно критически относятся к запискам Б. Л. Тагеева, участника «памирских походов» начала 1890-х годов, который, по их мнению, мало интересовался реалиями Западного Памира и больше внимания уделял захватывающим сюжетам походов и сражений, которые должны были привлечь внимание читателей. Еще более сложно разделить объективную информацию и субъективное мнение в произведениях военного чиновника, ученого и публициста Д. Н. Логофета, издавшего в 1909–1911 гг. целую серию книг и статей, в которых он подверг резкой критике непоследовательную политику российских властей в Бухарском эмирате, в результате которой это государство стало еще более сильным и централизованным, чем было до установления российского протектората. В последней главе этой книги мы посвятили специальный параграф анализу произведений Д. Н. Логофета, которые рассматриваем не как объективные исследования состояния Бухарского эмирата, а как отражение противостояния Военного министерства (к которому принадлежал сам Логофет) и МИД Российской империи по поводу будущего этого государства.

Итак, подводя итоги вышесказанному, можно отметить, что наиболее заслуживающим доверия источником можно счесть отчеты дипломатов и военных. Однако их записки не всегда достаточно подробно освещают политико-правовые реалии центрально-азиатских стран и народов, поэтому необходимо опираться и на другие упомянутые источники — с учетом тех особенностей, которые мы попытались определить выше. Полагаем, определенное мнение о степени достоверности записок в зависимости от личных качеств, образования, официального положения путешественников и проч. позволит сформировать также и прилагаемый в конце книги биобиблиографический словарь.

Бухарское ханство (с конца XVIII в. — эмират[14]) являлось самым крупным и могущественным из государств Средней Азии, поэтому неудивительно, что именно туда стремилось наибольшее число иностранцев с самыми разными целями: разведочными, дипломатическими, военными, экономическими, а впоследствии — научными и даже развлекательными. Вследствие этого именно о Бухаре имеется наиболее значительное количество записок иностранных путешественников, в которых нередко затрагиваются различные аспекты политической, государственной и правовой жизни этого ханства. В настоящей главе будут проанализированы сведения российских и западных путешественников о государственности и праве Бухарского ханства/эмирата в XVIII — второй половине XIX в., до того как над ним был установлен российский протекторат[15].

Уже в первой четверти XVIII в. власть бухарских монархов-Аштарханидов — потомков Чингис-хана по линии его старшего сына Джучи[16] — находилась в состоянии кризиса, и они во многом являлись лишь номинальными монархами, что не осталось незамеченным и иностранными путешественниками. Уже Ф. Беневени, посланник Петра I в Иран и Среднюю Азию, побывавший в Бухаре в 1724–1725 гг., отмечал, что хан Абу-л-Файз (прав. 1711–1747) целиком зависел от своих приближенных из числа родоплеменных вождей, которые могли в любой момент предать его или поднять мятеж. Войска же зачастую хану не подчинялись, требуя от него сначала выплатить им жалованье. Неудивительно, что хан чувствовал себя весьма неуверенно на престоле, нередко не имея возможности противостоять не только внешним врагам, но и внутренней оппозиции [Беневени, 1986, с. 77–79, 126][17].

При этом даже такая номинальная власть оказывалась привлекательной для различных претендентов. Так, в 1722 г. претензии на бухарский трон предъявил некий Раджаб-султан — двоюродный брат и ставленник хивинского хана Ширгази, обосновавшийся во втором по значению городе ханства — Самарканде. Его немедленно поддержали многие узбекские племена Бухарского ханства в противовес Абу-л-Файзу, включая и ханского аталыка — «набольшего одного из узбеков», «на которого сей хан [Абул-Фейз], яко на своего брата, надеялся» [Беневени, 1986, с. 78] (см. также: [Гулямов, 1978, с. 29]). Фактически ханство раскололось на две части, каждая из которых признавала одного из двух соперничающих монархов. Законный монарх, не доверяя собственным подданным, был вынужден доверить свою безопасность наемным воинам-«калмыкам» (т. е. выходцам из Джунгарского ханства) и даже своим «придворным холопам», среди которых были и русские пленники из числа солдат А. Бековича-Черкасского, попавшие затем в Бухару [Беневени, 1986, с. 125; Ефремов, 1811, с. 89, 94–95].

Фактически Абу-л-Файз стал последним ханом, который вступил на престол в соответствии с законом. В 1747 г. он был убит, и на трон стали возводиться монархи с сомнительной легитимностью (нередко — потомки младших ветвей бухарского ханского рода и даже по женской линии), фактическая же власть перешла к аталыкам из племени мангыт. Лишаясь все больше власти фактически, ханы-Аштар-ханиды на рубеже XVIII–XIX вв. были и формально отстранены от власти, которая перешла к новым монархам — эмирам из узбекского племени мангытов, чья династия также получила название Мангытской (ок. 1800–1920).

Несмотря на то что новые бухарские правители не принадлежали к роду Чингис-хана и, соответственно, не могли претендовать на ханский титул, довольствуясь статусом эмиров[18], власть монарха Бухары при них существенно укрепилась. В отличие от последних Чингизидов, новые правители и до своего официального прихода к власти уже около полувека фактически управляли Бухарой, соответственно, объявив себя монархами, они сохранили все имевшиеся у них рычаги власти и вернули главе государства прерогативы, утраченные при последних Аштарханидах, о чем также имеются упоминания в записках иностранных путешественников.

Выступая ревнителями веры и, соответственно, формально отстаивая главенствующую роль шариата в регулировании отношений своих подданных, эмиры издавали указы (ярлыки) и принимали решения, фактически формируя реально действующее в Бухаре законодательство, которое нередко противоречило шариату. При этом сами монархи всячески старались подчеркнуть свое благочестие и действие исключительно в интересах ислама и шариата[19]. Так, уже в начале XIX в. эмир Хайдар (1800–1826) провозгласил себя сейидом (потомком пророка Мухаммада) и «главой правоверных» («амир ал-муминин»), повелев чеканить этот титул даже на монетах [Мейендорф, 1975, с. 113][20]. А его сын эмир Насрулла (1827–1860) пошел еще дальше и добился от реиса («великого муллы») принятия фетвы о том, что он, эмир, является пастырем, а его подданные — овцами, следовательно, он имеет всю полноту власти над ними, и любое его решение, любой указ должны неукоснительно исполняться, даже самые жестокие [Wolff, 1846, p. 236–238]. При этом он, демонстрируя благочестие, раздал все свое имущество, накопленное до воцарения, на благотворительные цели и в течение всего своего правления тратил много средств (до четверти доходов казны) на содержание мечетей, медресе и проч. [Бернс, 1848, с. 417, 431–432].

Вместе с тем стремясь подчеркнуть свое величие, эмиры опирались не только на мусульманские, но и на другие исторические и политические традиции, имевшие давнее распространение в Центральной Азии. Так, Е. К. Мейендорф упоминает, что по приказанию эмира один мулла публично читал на площади историю «Искандера Зулкарнайна», т. е. Александра Македонского, тем самым сопоставляя ныне правящего монарха с великим завоевателем [Мейендорф, 1975, с. 151] (см. также: [Кюгельген, 2004, с. 178]).

Обосновывая все свои действия и решения борьбой за сохранение, чистоту и распространение «истинной веры», бухарские эмиры-Мангыты фактически в течение всего своего правления (1800–1920) являлись абсолютными монархами. Соответственно, большинство европейских путешественников, побывавших в Бухаре, описывают их власть как неограниченную и деспотическую [Мейендорф, 1975, с. 131, 133; Ханыков, 1843, с. 179; Яковлев, 1821, с. 43] (см. также: [Becker, 2004, p. 89, 157, 167–169]). Особняком стоит мнение лишь А. Вамбери, который характеризует эмира Музаффара (прав. 1860–1885) как «сурового, но справедливого правителя» [Вамбери, 2003, с. 148–149], гораздо более мягкого, чем его предшественники, в том числе и родной отец Насрулла.

Впрочем, недостатки политического устройства Бухары, приведшие к ослаблению власти ханов-Аштарханидов в XVIII в., сохранялись и в период эмирата, поэтому, несмотря на сильную и прочную власть, Мангыты не всегда могли контролировать влиятельных родоплеменных предводителей, занимавших высокие посты при дворе или являвшихся региональными наместниками. Кроме того, вызывали опасения эмиров даже ближайшие родственники, имевшие права на трон — братья, сыновья и племянники. Отсутствие четкого порядка престолонаследия, с древности характерное для тюрко-монгольских государств, давало право претендовать на верховную власть любому прямому потомку правящего рода, поэтому такие опасения становятся вполне понятными. Российские дипломаты П. И. Демезон и А. Леман сообщают о смуте, последовавшей за смертью эмира Хайдара, поскольку все его сыновья имели равные права на трон [Демезон, 1983, с. 64–68; Соловьев, 1936, с. 63–64]. Дипломат Н. П. Игнатьев отмечает, что Насрулла, наверное, самый могущественный из Мангытов, «чрезвычайно боится, близко к себе не допускает и держит большею частью в Кермине» своего единственного сына Музаффара [Игнатьев, 1897, с. 224]. А сам Музаффар опасался претензий на трон своего двоюродного брата Сейид-Абдаллаха и племянника Сейид-Ахада (причем оба являлись членами правящей династии лишь по женской линии!) [Стремоухов, 1875, с. 684–685] (см. также: [Россия, 2011, с. 308])[21]. В свою очередь, каждый из семерых сыновей эмира Музаффара имел одинаковые права на занятие трона, не считая старшего, Катта-туры, поднявшего восстание против отца в 1868–1869 гг., в результате чего был изгнан из эмирата и лишен прав на трон. Поэтому попытки русских дипломатов встретиться с любым из них (что в глазах эмира выглядело признанием его со стороны российских властей в качестве вероятного наследника бухарского трона) всячески пресекались эмирскими властями, поскольку была опасность, что братья перессорятся и начнут смуту в эмирате [Костенко, 1871, с. 57; Носович, 1898, с. 274–275].

Как ни парадоксально, но именно установление российского протектората в 1868–1873 гг., в результате которого власть эмиров оказалась до некоторой степени ограниченной, упорядочило отношения бухарских монархов с регионами эмирата и систему престолонаследования в Бухаре.

Несмотря на то что некоторые путешественники имели возможность неоднократно встречаться с ханами среднеазиатских государств, гораздо чаще им приходилось иметь дело с ханскими приближенными. Одни из сановников непосредственно ведали внешнеполитическими делами соответствующего ханства, с другими же российским и западным дипломатам и путешественникам приходилось вступать в контакт как с наиболее влиятельными государственными деятелями. Записки путешественников содержат ценную информацию о системе центральных органов власти Бухары, а также выразительные характеристики отдельных представителей власти, их взаимоотношений между собой и проч.

Бухарское ханство (эмират) являлось наиболее развитым из среднеазиатских государств в политическом, правовом и экономическом отношении. Это проявилось и в наличии у него разветвленного, многоуровневого, но при этом достаточно централизованного аппарата. Все направления государственной деятельности контролировались столичными сановниками, составлявшими своеобразное правительство при хане (эмире) и нередко обладавшими влиянием, которое не уступало власти самого главы государства.

Высшим сановником в Бухаре при ханах-Аштарханидах в XVIII в. считался аталык, что в переводе с тюркского языка означает «заступающий место отца». Название отражает изначальное значение этой должности: в средневековых тюрко-монгольских государствах ее обладатель был своего рода наставником-«дядькой» при царевичах из рода Чингис-хана, который по мере возвышения своего подопечного также мог существенно повысить свой статус (см. подробнее: [Беляков, Виноградов, Моисеев, 2017]). Однако в Бухаре XVIII в. это звание приобрело совершенно иное значение: аталык фактически превратился в высшего сановника — главу ханского правительства и верховного военачальника. Как правило, аталыками становились предводители наиболее крупных и влиятельных родоплеменных объединений.

Согласно Мир Иззет-Улле, первым аталыком, фактически обладавшим статусом премьер-министра, стал Худояр-бий из племени мангыт, от которого власть унаследовал его сын Мухаммад-Хаким-бий, а затем и его собственный сын Мухаммад-Рахим. Влияние его было настолько велико, что он, свергнув и убив нескольких ханов-Чингизидов, в конце концов, на короткое время провозгласил ханом Бухары себя самого (1756–1758) [Mir Izzet Ullah, 1843, р. 340] (см. также: [Сами, 1962, с. 42–47]). И хотя родственники Мухаммад-Рахима, пришедшие к власти после его смерти, вновь стали возводить на престол ханов-Чингизидов, ни для кого, в том числе и для иностранных путешественников, не был секретом номинальный характер власти последних. Так, русский пленник Ф. Ефремов, пребывавший в Бухарском ханстве в 1770-е годы, сообщает, что хан «подвластен» аталыку [Ефремов, 1893, с. 130]. Дипломат М. Бекчурин, побывавший в Бухаре в 1781 г., передает слова бухарского сановника, который вел с ним переговоры, «что хан у них никакой власти не имеет, а правит всеми делами аталык Даниял-бий мангыт. Он властен хана пожаловать и разжаловать, а только де держут хана для одного виду» [Бекчурин, 1916, с. 301].

Влияние аталыка было настолько значительным, что, когда Мангыты все же решили официально занять трон (хотя и под титулом эмиров, а не ханов), эта должность была просто-напросто упразднена[22] и вместо нее появилось несколько других. Главной из них стала должность кушбеги[23], который изначально являлся градоначальником столицы Бухарского эмирата, но позднее превратился в «премьер-министра» при эмире. Путешественники, знакомые с системой центральной власти в таких развитых в политическом отношении мусульманских государствах как Османская империя или Персия, проводят параллель между кушбеги и визирем, который, и в самом деле, был главой правительства в этих государствах [Бернс, 1848, с. 413; Будрин, 1871, с. 39; Ханыков, 1844, с. 5].

Несомненно, роль кушбеги была в эмирате весьма значительной, однако, как представляется, путешественники все же могли несколько преувеличивать ее — по той причине, что именно с этим сановником им приходилось вступать в первичный контакт по прибытии в столицу, и от его воли зависело, когда именно они увидятся (и увидятся ли вообще) с монархом. Неудивительно, что в процессе общения с путешественниками многие кушбеги всячески старались подчеркнуть свое значение и влияние при дворе эмира, чтобы получить больше даров от иностранцев [Бернс, 1848, с. 382–388; Демезон, 1983, с. 18; Мейендорф, 1975, с. 54–55, 134; Носович, 1898, с. 283, 285]. Некоторые путешественники в своих записках упоминают даже, что в разговорах с ними кушбеги приравнивал себя к эмиру или же старался преуменьшить в их глазах власть монарха, соответственно, повышая собственную роль в государстве [Бернс, 1848, с. 415; Носович, 1898, с. 632]. Впрочем, другие «премьер-министры», напротив, старались не проявлять свое влияние слишком явно, да еще и в присутствии иностранцев. Например, Н. Ф. Петровский, посетивший эмират в 1873 г. в качестве «туриста», вспоминал, что весьма влиятельный куш-беги Мулла-Мехмеди-бий отказывался без одобрения эмира (объезжавшего в это время свои владения) давать ему разрешение на поездку в г. Чарджуй [Петровский, 1873, с. 242].

Как бы то ни было, но значение кушбеги, и в самом деле, было весьма велико. Не ограничиваясь функциями «мэра» столицы эмирата[24], он также отвечал за сбор налогов в эмирскую казну, контролировал торговлю в эмирате, в том числе и с иностранцами [Крестовский, 1887, с. 286; Маев, 1879а, с. 118; Мазов, 1883, с. 44]. Со временем его административные и хозяйственные обязанности оказались настолько велики, что во второй половине XIX в. функция по приему иностранных послов в эмирате фактически перешла к другому сановнику — мирахуру («конюшему») [Арендаренко, 1974, с. 44–45; Костенко, 1871; Крестовский, 1887, с. 43, 50, 100; Носович, 1898, с. 632; Петровский, 1873, с. 217; Яворский, 1883, с. 321]. Более того, когда эмир покидал город, отправляясь в поход или же в поездку по собственным владениям, его замещал именно кушбеги [Мазов, 1883, с. 43; Mir Izzet Ullah, 1843, р. 331].

Обладая столь высоким статусом, некоторые кушбеги приобретали определенный «иммунитет», так что, даже последствия отставки для них оказывались не столь тяжелыми, как для других сановников эмира. Так, когда Насрулла решил избавиться от слишком влиятельного кушбеги Хаким-бия (который в свое время сыграл решающую роль в его вступлении на трон [Виткевич, 1983, с. 106]), мать эмира убедила его сохранить опальному сановнику не только жизнь, но и имущество, и тот остаток жизни провел в своем имении [Ковалевский, 1871а, с. 45]. А отправленный эмиром Абдул-Ахадом в отставку после суннитско-шиитских столкновений в январе 1910 г. вышеупомянутый кушбеги Астанакул не только сохранил имущество, но и продолжал пользоваться милостью монарха [Диноэль, 1910, с. 190]. Тем не менее в некоторых случаях смещение кушбеги, как отмечает П. И. Демезон, могло стать для эмира средством быстрого и существенного пополнения казны: будучи ответственными за сбор налогов, нередко накапливали огромные богатства, которые в случае признания смещенного сановника изменником переходили в собственность монарха [Демезон, 1983, с. 19][25].

Впрочем, в некоторых случаях в силу личного влияния на хана фактически кушбеги лишь номинально являлся главой бухарского правительства, тогда как важные решения принимали другие сановники. Например, Н. П. Игнатьев отмечает, что фактическим главой правительства был Мирза-Азиз, который официально занимал лишь должность главного зякетчи, т. е. главы сборщиков налогов (сам дипломат именно его соотнес с визирем) [Игнатьев, 1897, с. 189, 210] (см. также: [Татаринов, 1867, с. 31; Яворский, 1883, с. 334]). Значительным влиянием обладал также диван-беги — глава эмирской канцелярии, которого некоторые путешественники даже считали вторым по значению сановником после кушбеги [Будрин, 1871, с. 39; Виткевич, 1983, с. 106; Лессар, 2002, с. 102].

Неудивительно, что, заняв высший пост в государстве, высшие сановники старались «пристроить» при дворе и своих родственников, фактически создавая целые сановные династии [Мейендорф, 1975, с. 132]. Н. П. Игнатьев вспоминал, что при въезде в Бухару его встречали семь придворных сановников, включая «директора монетного двора» — все они оказались родственниками вышеупомянутого главного зякетчи Азиза [Игнатьев, 1897, с. 210]. Еще более яркий пример — кушбеги Мулла-Мехмеди-бий, который в 1880-е годы сделал своего сына Мухаммад-Шарифа диван-беги и главным зякетчи (казначеем), а внука Астанакула, которому было немногим больше 20 лет — беком Чарджуя. Поскольку сын кушбеги умер раньше отца, все полагали, что после его смерти в 1889 г. должность получит его внук, но эмир счел Астанакула слишком молодым и передал должность другому лицу, причем Астанакул на это очень обиделся, и монарху приходилось постоянно «задабривать» его новыми титулами, почетными поручениями, наградами и проч. [Лессар, 2002, с. 101–102][26]. Излишне говорить, что в подчинении каждого из упомянутых сановников находился собственный штат чиновников, исполнявших их поручения.

Развитые бюрократические традиции и значительная централизация власти в Бухарском эмирате привели к тому, что в нем в гораздо меньшей степени, чем в Хивинском и Кокандском ханствах проявилось влияние родоплеменной и военной аристократии. Соответственно, обладатели высших должностей в армии не обладали таким влиянием, как кушбеги, диван-беги, мирахур и другие «штатские» чиновники, поэтому нередко ими становились иностранцы, не имевшие влияния в Бухаре, но хорошо разбиравшиеся в военном деле. Так, Д. Вольф упоминает, что в середине 1840-х годов командиром сарбазов (регулярных войск эмира) был назначен беглый афганский родоплеменной предводитель Абдул-Самут-хан [Wolff, 1846, p. 234–235][27]. Участник посольства в Бухару 1820 г. П. Л. Яковлев сообщает, что в это время главой бухарской артиллерии был беглый русский капрал Андрей Родиков, а политический агент в Бухаре П. М. Лессар сообщает, что на рубеже 1880–1890-х годов эту же должность занимал Экрем-бек, бывший раб, происходивший из афганского племени хазарейцев [Лессар, 2002, с. 103; Яковлев, 1822б].

Большим влиянием при дворе эмира, а нередко — и в государственных делах, обладали высшие представители мусульманского духовенства. Однако поскольку их основная деятельность относилась к сфере не исполнительной, а судебной власти, мы проанализируем сведения путешественников о них ниже, в соответствующем параграфе.

Помимо высших сановников при дворе имелось немало родственников эмиров (или его многочисленных жен), представителей родоплеменной знати и проч., которые в силу своего происхождения также были вправе рассчитывать на определенное место в сановной иерархии. Но, не обладая необходимыми знаниями и талантами, они чаще всего назначались на придворные должности, по сути, являвшиеся синекурами — конюшими, ловчими (сокольничими или барсниками и проч.), получая вознаграждение эмира, а также взятки и подарки от его подданных за то, что передавали монарху их прошения или жалобы [Мейендорф, 1975, с. 132; Семенов, 1902, с. 977–978]. Все эти сановники, равно как и ряд других лиц по волеизъявлению эмира (общим числом от 5 до 20 человек) формировали своеобразный совет (диван) при эмире, но его полномочия были весьма неопределенны, и он носил исключительно совещательное значение [Мейендорф, 1975, с. 135].

Конечно, многие из бухарских сановников в разное время в силу как занимаемых должностей, так и благодаря личным качествам могли оказывать значительное влияние на эмиров, однако формально монарх мог назначать на все должности в государстве (включая и самые высшие) совершенно любых людей по собственному волеизъявлению, в результате чего даже должность кушбеги мог занять вчерашний мелкий чиновник, иностранец (чаще всего перс) и даже недавно освобожденный раб, а высокопоставленный сановник мог, напротив, отправиться в изгнание и пасти скот где-то в провинции [Крестовский, 1887, с. 285; Л. С., 1908, с. 26; Маев, 1879а, с. 107; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 142][28]. А придворные звания датхи и мирахура (которых российские путешественники приравнивали к генерал-майору и полковнику соответственно) получали знатные юноши в возрасте 14–15 лет — естественно, с перспективой в дальнейшем занять высокие посты при дворе [Варыгин, 1916, с. 796]. Зависимость сановников и столичного чиновничества от воли эмира проявлялась даже в том, что после смерти любого из них эмир сам решал, забрать ли в казну все его имущество или что-то оставить наследникам [Стремоухов, 1875, с. 686].

Развитый бюрократический аппарат в Бухаре позволял эмирам достаточно полно контролировать и регионы, система управления в которых, как и центральные органы власти, имела давние традиции и была достаточно четко регламентирована.

Будучи довольно обширным государством, Бухарский эмират делился на бекства (вилайеты), в свою очередь, состоявшие из амлякдарств, которые российские путешественники приравнивали, соответственно, к губерниям и уездам [А. П., 1908, с. 47; Будрин, 1871, с. 39; Галкин, 1894б, с. 26; Гартевельд, 1914, с. 108; Логофет, 1911а, с. 243; Нечаев, 1914, с. 73; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 143–144]. Число бекств и амлякдарств постоянно менялось в зависимости от политических причин (например, завоевание или, наоборот, утрата территорий в составе эмирата) или по воле самих эмиров, которые могли увеличить число бекств по самым разным причинам, не слишком считаясь с целесообразностью таких решений. Так, в начале 1870-х годов из состава Чарджуйского бекства было выделено три новых — Кабаклинское, Бурдалыкское и Наразымское, что объяснялось военными нуждами. Дело в том что для защиты от набегов туркмен-йомудов в этом районе было решено построить три крепости, каждая из которых считалась городом, а городами и их округой должны были управлять отдельные начальники-беки. В результате местное население, насчитывавшее во всех новообразованных бекствах всего 6 тыс. дворов, должно было содержать трех беков и штат их многочисленных чиновников [Быков, 1884, с. 45].

Впрочем, административно-территориальное устройство эмирата складывалось довольно долго, и система «бекство — амлякдарство», по всей видимости, окончательно закрепилась не ранее второй половины XIX в. Например, Е. К. Мейендорф, побывавший в Бухаре в 1820 г., ничего не упоминает о беках и амлякдарах, а говорит, что эмират был разделен на 40 туменов[29] [Мейендорф, 1975, с. 137]. Н. В. Ханыков, посетивший Бухару в 1841–1842 гг., также говорит о наместниках-хакимах, управлявших наиболее значительными городами эмирата [Ханыков, 1844, с. 5]. Многие области, которые в дальнейшем превратились в бекства, в 1820–1870-е годы были номинально или фактически независимыми от Бухары владениями — Гиссар, Куляб, Шахрисябз и др. [Кун, 1880, с. 205, 237; Маев, 1879б, с. 174–176; Мейендорф, 1975, с. 77, 79]. Окончательно территория Бухарского эмирата сформировалась в начале 1870-х годов при участии российских войск, которые обеспечили эмиру Музаффару (1860–1885) поддержку в покорении Восточной Бухары, составившей едва ли не половину территории всего государства[30]. В результате в начале XX в. Бухара делилась на 27 бекств [Логофет, 1911а, с. 240; Нечаев, 1914, с. 73].

Во главе каждого бекства стояли наместники-беки, назначавшиеся исключительно по воле эмира, однако все эти назначения все же можно разделить на три основные группы. В тех бекствах, которые ранее являлись независимыми государствами, поначалу иногда назначались представители бывших местных правящих династий или хотя бы местного населения.

Первоначально обычной практикой было назначение беков из числа правящих семейств соответствующих регионов: тем самым эмир надеялся обеспечить лояльность к себе со стороны знати областей, насильно присоединенных к его владениям при разных обстоятельствах (в том числе и при содействии русских войск на рубеже 1860–1870-х годов). Несмотря на то что должность бека формально не была наследственной (и во многих наместничествах эмиры устраивали «ротацию» каждые 2–3 года[31]), сыновья таких чиновников, служа при дворе эмира, имели возможность снискать его милость и, соответственно, со временем рассчитывать на должности, занимавшиеся их отцами [Татаринов, 1867, с. 91; Яворский, 1882, с. 36]. Естественно, нередко такие главы региональной администрации не обладали необходимыми способностями для выполнения своих обязанностей, и фактически за них управляли их собственные чиновники. Так, например, при встрече посольства князя Витгенштейна в Кулябе все контакты с ним осуществлял местный юзбаши, объяснивший, что юный бек получил должность не за заслуги и способности, а исключительно в силу происхождения, и потому не может соответствующим образом принять российских послов [Крестовский, 1887, с. 157–158].

Впрочем, подобная политика не всегда была эффективна, и беки нередко меняли позицию в зависимости от политической ситуации в эмирате. Так, потомственный кулябский бек Сары-хан, несмотря на то что в свое время помог Музаффару подавить восстание правителя соседнего бекства и в награду получил широкую автономию в своих владениях, впоследствии поддержал восстание Катта-туры против отца, за что был арестован и отправлен в Бухару (правда, его преемником стал его собственный племянник). Гиссарский правитель Абдул-Керим также поднял восстание против Бухары [Маев, 1879б, с. 175–176, 216] (см. также: [Хамраев, с. 26–27]). Поэтому в конце XIX — начале XX в. наибольшее распространение получила практика назначения беков либо из членов правящего семейства, либо из представителей сановной знати, не имевшей связи с местным населением[32].

Эмир Музаффар был единственным сыном эмира Насруллы, тогда как у него самого было множество сыновей, каждый из которых, как уже отмечалось выше, имел право на власть и, соответственно, видел в братьях конкурентов. Стремясь не допустить ссор между сыновьями и вовлечения их в придворные интриги, эмир большинство из них назначил беками — правителями областей эмирата. В частности, его второй по старшинству (после изгнанного Катта-туры) сын Сейид-Акрам-бек управлял бекством Гузар, самый любимый сын Сейид-Абдул-Ахад (впоследствии наследовавший трон Бухары) — бекством Кермине, Сейид-Абдул-Мумин — бекством Гиссар (при этом из-под его власти были выведены некоторые области прежнего Гиссара, отданные в управление другим сановникам) и т. д. [Стремоухов, 1875, с. 694; Маев, 1879б, с. 177, 183; Матвеев, 1883, с. 35; Яворский, 1882, с. 64].

В качестве беков сыновья хана не отличались по статусу от других правителей областей, которые не принадлежали к правящему роду. Сама Бухара с округой представляла собой «столичное» бекство, и функции бека в нем выполнял сам кушбеги [Стремоухов, 1975, с. 685; Маев, 1879а, с. 118]. Карши, формально считавшийся уделом наиболее вероятного наследника эмира, время от времени передавался и членам семейств придворных сановников. Так, в 1830-е годы им управлял сын кушбеги [Mohan Lal, 1846, р. 122], а в начале 1880-х — вышеупомянутый Астанакул, внук кушбеги Муллы-Мехмеди-бия [Крестовский, 1887, с. 224].

В последней четверти XIX в. владения эмиров за счет присоединения новых территорий оказались настолько обширными, что стало очевидно: осуществлять централизованное управление ими из одной только Бухары становится просто-напросто невозможно. Поэтому страна была фактически разделена на две части, во главе административной системы каждой из которых был поставлен собственный кушбеги: в западной — бухарский (тот самый, который являлся «премьер-министром» при эмире), в восточной — гиссарский[33]. Впервые этот пост был учрежден для Астанакул-бека — сводного брата эмира Музаффара, который управлял Гиссаром в течение двух десятилетий (1886–1906). В знак его особого положения ему в 1887 г. был пожалован давно забытый титул аталыка[34]. В результате он занял одно из высших мест в иерархии эмирата в целом: российские путешественники характеризовали его как третьего по значению сановника в эмирате и отмечали, что он позволял себе даже упрекать самого эмира Абдул-Ахада, своего племянника, за промахи в управлении [Лессар, 2002, с. 102–103; Лилиенталь, 1894а, с. 314–315] (см. также: [Хамраев, 1959, с. 29–30]).

Большинство же оставшихся бекств имело своеобразный «рейтинг» в зависимости от их размеров и уровня благосостояния, и назначение в них наместников зависело от того, как относился эмир к своим приближенным. Так, Самаркандское бекство считалось наиболее престижным и богатым[35], Чарджуйское было больше и почетнее, чем Каракульское и т. д. [Зноско-Боровский, 1908, с. 196; Татаринов, 1867, с. 91]. В зависимости от того, насколько в милости был тот или иной аристократ, ему жаловалось бекство побольше или поменьше, побогаче или победнее. Время от времени эмир менял размеры бекств, чтобы обеспечить тому или иному своему наместнику определенный уровень доходов. Путешественники сообщают, что монарх в качестве наказания мог лишить прогневавшего его наместника права собирать налоги с местного населения и передать его другому, но при этом лишившийся доходов бек все равно должен был платить в эмирскую казну все необходимые налоги и подати. Так, на рубеже 1880–1890-х годов налоги с Гузарского бекства собирал наместник Шаарского бекства, а в Яр-Тепинском амлякдарстве, входившем в Яккабагское бекство — байсунский бек [Белявский, 1894, с. 108] (см. также: [Галкин, 1894б, с. 26, 28]).

В своих наместничествах беки являлись фактически независимыми правителями[36], власть которых практически не контролировалась; некоторые (в частности, беки Шахрисябза, Гиссара, Куляба и Каратегина) в разное время даже осуществляли самостоятельные дипломатические сношения с иностранными властями и посланцами, в том числе и с русскими [Яворский, 1882, с. 37]. Тем не менее формально они действовали именем эмира и, принимая любое важное решение, писали «арз» (доклад, просьбу) на имя эмира и действовали лишь после получения официального ответа из его канцелярии [Маев, 1879а, с. 103].

Каждый бек имел собственный двор, по сути представлявший копию двора самого эмира: при нем имелись собственные мирахуры, есаул-баши (помощники), диван-беги (начальники канцелярии) и т. д. Подобно тому, как эмир назначал беков, сами они назначали амлякдаров — наместников мелких административно-территориальных единиц, включавших по нескольку селений; амлякдары должны были собирать подати и обеспечивать порядок в своих владениях [Галкин, 1894б, с. 27; Матвеев, 1883, с. 35]. Чаще всего на должности назначались родственники и ближайшие сподвижники беков, и лишь очень редко новый бек мог оставить на должности амлякдаров, назначенных его предшественником. В таких случаях амлякдарам требовалось приложить максимум усилий, чтобы сохранить должность, что обычно проявлялось во вручении новому наместнику крупной взятки. Так, один амлякдар, снятый с должности, бурно сокрушался, что за время пребывания на ней не успел возместить сумму, врученную им беку [Нечаев, 1914, с. 17].

В зависимости от отношения бека к назначавшемуся на должность амлякдарство могло быть и больше, и меньше: некоторые насчитывали около 1,6 тыс. жителей, другие — до 3 тыс. [Варыгин, 1916, с. 795; Стеткевич, 1894, с. 258; Федоров, 1894, с. 159–160]. Впрочем, на количество и размер амлякдарств могли влиять и другие факторы. Так, в Каракульском бекстве до установления российского протектората над Бухарой их было 12, а к началу 1880-х годов осталось всего 4 из-за запустения территорий и снижения доходов населения: вода Зеравшана, ранее питавшая этот регион, стала больше использоваться населением русского Самарканда и его округи [Архипов, 1884, с. 221].

Беки и их подчиненные не получали жалования от эмира, поэтому кормились за счет собственных земельных владений и сборов в свою пользу с местного населения, естественно, нередко превышая полномочия по их взиманию. В их пользу шел поземельный налог — харадж, который они нередко по собственному усмотрению могли существенно повысить по сравнению с 1/10 доли, предусмотренной нормами шариата (до 1/5 или даже 1/4), поземельный (танапный) сбор, а в ряде бекств — также дорожные пошлины (с переправ, мостов и проч.) или специальные дополнительные сборы. Собирали эти налоги амлякдары и их специальные чиновники — даруги, причем никаких приборов для измерения полагавшейся для сдачи доли зерна и другой продукции у них не было, всё они определяли «на глаз», а если и ошибались — то всегда в свою пользу [Нечаев, 1914, с. 72; Стеткевич, 1894, с. 258]. Беки получали подарки от амлякдаров за назначение на должность, те, в свою очередь, от своих нукеров — телохранителей из числа местных жителей, которые помогали амлякдарам в сборе налогов и поддержании порядка в населенных пунктах [А. П., 1908, с. 49].

Основной задачей бека был сбор налогов в пользу казны эмира. Эти налоги состояли из торгового сбора, ушра и зякета [Ханыков, 1843, с. 115–116, 119]. Формально они составляли определенную долю от доходов населения, но рассчитать количество жителей в каждом бекстве не могли ни центральные власти, ни сами беки с амлякдарами, поэтому чаще всего беку при его назначении называлась фиксированная сумма (в зависимости от благосостояния бекства), которую он должен был ежегодно направлять в казну. Обычно такая сумма составляла от 5 до 10 лаков серебра[37] [Ржевуский, 1907, с. 226; Семенов, 1902, с. 979–980]. Кроме того, бек должен был также каждый год вручать эмиру «токсан тартук» — подарок, свидетельствовавший о верности и покорности бека монарху и состоявший из определенного количества лошадей с полной сбруей, связок халатов и ковров (по 9 штук в каждой) [Архипов, 1884, с. 188; Лессар, 2002, с. 105; Нечаев, 1914, с. 976–977]. Некоторые беки, стремясь снискать милость эмира, взимали и отправляли в Бухару больше налогов, чем требовалось, обещая подданным взять с них меньше в следующем году [Гаевский, 1924, с. 59].

Соответственно, если сумма доходов с бекства была существенно ниже установленной (даже если виной тому был неурожай, катаклизмы и т. п.), наместников ждали суровые наказания — от перевода в менее престижную область до смещения, конфискации имущества и тюремного заключения [Гаевский, 1924, с. 59; Гартевельд, 1914, с. 109; Семенов, 1902, с. 978]. Исключения делались в очень редких случаях. Так, в 1894 г. каршинский бек сдал в казну 1800 тыс. таньга, а годом позже — всего 700 тыс., но ему дали «испытательный срок», поскольку он был лишь недавно назначен на должность [Литвинов, 1910а, с. 93].

Еще одной обязанностью беков и их подчиненных был прием и содержание эмира и его сопровождающих во время поездок по стране. Обычно с ним приезжали множество чиновников и солдат, сановников, а также иностранцев, находившихся под покровительством эмира (иногда — более тысячи человек) и «гостить» они могли по нескольку месяцев). Этот обычай был весьма разорителен для населения[38], поскольку беки и амлякдары содержали гостей, конечно, не за счет собственных средств, а вводили специальные дополнительные сборы в своих владениях [Арендаренко, 1974, с. 125; Матвеев, 1883, с. 35; Стремоухов, 1875, с. 682–683]. Ученый А. В. Нечаев (которого его местные сопровождающие представляли региональным властям как посланника эмира), остановившись в селении Кокойты, постарался избежать торжественного приема и, соответственно, поборов с жителей, но местный амлякдар заявил, что раз он — «гость эмира», то все расходы — «за счет эмира» [Нечаев, 1914, с. 37–38][39].

Очень небольшое число беков оставляли по себе добрую память среди населения управляемых ими областей. Так, хорошими, заботливыми правителями считались гиссарские беки Якуб-бек и Астанакул-кушбеги [Маев, 1879б, с. 177; Варыгин, 1916, с. 796; Литвинов, 1910б, с. 152]. Большинство же наместников вместе со своими подчиненными всячески притесняли и разоряли местное население, вызывая недовольство и жалобы. Российские путешественники неоднократно отмечали, что даже простые жители самых отдаленных провинций имели право и возможность пожаловаться эмиру на злоупотребления беков [Евреинов, 1888, с. 128; Мейендорф, 1975, с. 132]. Однако на практике жалобы весьма редко доходили до эмира — лишь в тех случаях, когда бухарский кушбеги или кто-то из других влиятельных придворных сановников считал нужным или выгодным для себя позволить довести ее до эмира [Семенов, 1902, с. 977–978]. Тем не менее примеры смещения беков по жалобам населения имели место — например, в 1870-х годах эмир Музаффар сместил беков Китаба, Яккобага и Ширабада, а в начале 1880-х — бека Кабадиана, повелев заковать его в цепи и посадить в яму за грабежи и притеснение местного населения. Впрочем, как отмечают сами же путешественники, которые эти примеры приводят, в большинстве случаев жалобы были лишь поводом для смещения, а причиной чаще всего являлось недовольство беком со стороны эмира или кушбеги. Если же эмир не считал нужным удовлетворять жалобу и смещать бека, то сами жалобщики испытывали на себе гнев бека [Гартевельд, 1914, с. 109; Маев, 1879б, с. 241; Семенов, 1902, с. 978; Стремоухов, 1875, с. 686–687].

В низовых административно-территориальных единицах Бухарского эмирата сочетались элементы регионального управления и местного самоуправления. В городах существовали своеобразные квартальные общины — махалли или гузары, образовавшиеся при той или иной мечети[40]. В сельской местности низовыми единицами являлись кишлаки. Главами самоуправления были аксакалы, выбираемые из местного населения. Именно они взаимодействовали с представителями властей — беками и амлякдарами — и непосредственно собирали налоги со своих односельчан. Аксакалы также осуществляли и правоохранительные функции, следя за порядком в своих кишлаках. Они не являлись представителями власти и не получали жалованья, но беки ежегодно жаловали им по халату и вручали символическое вознаграждение, что служило своеобразным символом наличия у них властных полномочий [Архипов, 1884, с. 194; Будрин, 1871, с. 39; Кун, 1880, с. 228; Матвеев, 1883, с. 35; Энпе, с. 179].

Помимо аксакалов на местном уровне действовали еще несколько видов чиновников, статус которых не позволяет их однозначно отнести к представителям власти или самоуправления. Большей частью это были «отраслевые специалисты». Так, за сбор налогов с нескольких кишлаков отвечали серкеры, за порядком следили миршабы («полицейские начальники») со своими помощниками дабаши, распределение воды и уход за ирригационными сооружениями (арыками, каналами и проч.) контролировали мирабы. Все они также выбирались из местного населения, но утверждались в должностях беками. Соответственно, все они существовали за счет местного населения[41] и лишь серкеры в силу значимости своей деятельности получали дополнительное содержание от беков [Кун, 1880, с. 229; Ханыков, 1844, с. 5, 10, 14; Энпе, с. 178, 180].

Если опираться на данные бухарского делопроизводства, вся эта система предстает структурированной, четко регламентированной и эффективной. Однако наблюдения путешественников позволяют сделать вывод, что на практике она была весьма громоздкой и запутанной, и реальная компетенция представителей властей в значительной степени зависела от воли эмира, его расположения к тому или иному носителю власти. Отсутствие контроля со стороны центральных властей на местах стимулировало массовые злоупотребления, и беки с амлякдарами довольно быстро (за год-два) обогащались, с той же скоростью разоряя население [Диноэль, 1910, с. 189]. Неудивительно, что российские власти всячески критиковали систему и по мере укрепления своих позиций в эмирате старались внести изменения с целью ее модернизации.

Налоговая система Бухарского эмирата, включавшая в себя как налоги, предусмотренные шариатом, так и вводимые непосредственно монархами (что было характерно для тюрко-монгольских государств), отличалась неопределенностью, а виды и ставки налогов и сборов зачастую зависели от воли самого эмира. Это объясняется тем, что в налоговой практике причудливым образом сочетались принципы мусульманского права (в котором круг налогов был строго ограничен) и тюрко-монгольских традиций (в соответствии с которыми правители сами могли вводить необходимые налоги и сборы). Именно поэтому представляют ценность записки путешественников, в которых нередко фиксируется, насколько вольно порой бухарские правители (как монархи, так и наместники в регионах) обращались с налогами, закрепленными в религиозных догматах.

Согласно шариату, основным налогом в эмирате являлся харадж — поземельный налог с мусульман, составлявший определенную часть урожая. Номинально он составлял от 1/10 до 1/5 от собранной продукции, однако поскольку его ставка не была формально закреплена, беки, собиравшие его в свою пользу, могли определять его по собственному усмотрению или по воле эмира, в результате чего ставка этого налога в разное время была «плавающей». Так, Л. Ф. Костенко сообщает, что во время его пребывания в эмирате в 1870 г. средняя ставка хараджа достигала 1/3 от урожая [Костенко, 1871, с. 95]. В начале XX в. она составляла 1/4 урожая [Нечаев, 1914, с. 71–72].

Ряд путешественников называют условия, от которых зависел размер хараджа. Так, в разных бекствах, в зависимости от их благосостояния и качества земли, харадж мог существенно различаться: с орошаемых земель бралось до 1/3 урожая, с неорошаемых же (в том числе и горных) — от 1/4 до 1/8 [Кун, 1880, с. 230; Стремоухов, 1875, с. 674–675]. Ставка хараджа также различалась и в зависимости от облагаемой им продукции: с зерна бралось 3/10, с садовых фруктов — от 10 до 18 таньга с 1 танапа, с дынь — 20 таньга с 30 танапов, с люцерны — 6 таньга с 1 танапа, с клевера — 5–6 таньга с танапа и т. д. [Васильев, 1894, с. 401; Лессар, 2002, с. 104; Ханыков, 1843, с. 119]. Наконец, в некоторых бекствах практиковалось обложение разным хараджем в зависимости от времени использования земли: с тех, кто владел дольше и, соответственно, имел более развитое хозяйство, бралась 1/5 урожая, с тех же, кто владел землей недавно — 1/10 [Архипов, 1884, с. 182].

Для определения размера хараджа весь урожай зерна и другой сельскохозяйственной продукции свозился в специальные амбары и запечатывался. Затем амлякдары его осматривали и определяли количество либо с помощью специальных мерных палочек, либо просто на глаз, хлопок же и кунжут вообще определялись еще до уборки — «на корню» [Гаевский, 1924. с. 64]. При этом зачастую эмир и беки требовали уплату налогов не в натуральной, а в денежной форме. Поэтому крестьянам приходилось продавать часть своего урожая по цене, определяемой либо самим эмиром в масштабе всего государства, либо же — подставным торговцам, направленным беками или амлякдарами по предлагаемой ими цене (которая была, по меньшей мере, на 10–15 % ниже рыночной) [Гаевский, 1924, с. 65; Гартевельд, 1914, с. 109]. В результате фактический размер доли продукции, шедшей на уплату налогов, становился еще больше, чем установленный в каждом конкретном бекстве.

Естественно, население всячески старалось преуменьшить действительное количество собранной продукции, скрыть ее от сборщиков налогов, чтобы не платить слишком много. Реальный размер урожая становился явным для амлякдаров лишь в тех случаях, когда крестьяне везли излишки на базар для продажи [Галкин, 1894а, с. 374].

Еще одним налогом, предусмотренным шариатом, был ушр, также взимавшийся с земледельцев. В отличие от хараджа, он был четко фиксированным и составлял «десятину», номинально шедшую на благотворительные нужды [Мейендорф, 1975, с. 138]. Однако зачастую эмиры заранее объявляли, что в текущем году ушр будет собираться в казну для последующего перераспределения [Ханыков, 1843, с. 115–116].

Наконец, третьим налогом, предусмотренным мусульманским правом, являлся зякет — налог со скота[42]. Как и харадж, он различался в зависимости от объекта налогообложения: с 5 верблюдов бралась 1 золотая тилля (или одна голова с 40), со 100 баранов — 1 голова[43], со 100 коз — 1 таньга, с лошадей же он не взимался [Белявский, 1894, с. 106–107; Гейер, с. 13].

В дополнение к налогам, прямо предусмотренным шариатом, правители нередко вводили и дополнительные налоги, которые, впрочем, либо носили временный характер, либо распространялись не на все категории подданных. Так, например, наряду с хараджем, зависевшим от урожая, взимался танап (или танапный сбор), представлявший собой поземельный налог, зависевший от площади землевладения[44]. Эмир Музаффар в начале своего правления увеличил его ставку по сравнению с временами своих предшественников: при нем танапный сбор достигал 8 таньга с танапа, что соответствовало 1 руб. 20 коп. [Костенко, 1871, с. 94–95; Носович, 1898, с. 281; Стремоухов, 1875, с. 675]. Однако уже его преемник Абдул-Ахад практически отменил этот налог: в конце 1880-х годов его платили только туркмены-эрсари, ведшие полукочевое хозяйство [Галкин, 1894б, с. 17].

Кроме того, беки вводили еще и собственные временные и постоянные сборы, не предусмотренные ни мусульманским правом, ни указами-ярлыками эмиров. Так, например, в Шахрисябзе до его окончательного вхождения в состав эмирата взималась подушная подать «салык», составлявшая от 2 до 6 таньга [Кун, 1880, с. 230]. В других бекствах в начале 1890-х годов взимались пошлины базар-пул (за право продажи сельскохозяйственной продукции на рынке), диван-пул (вознаграждение сборщикам налогов и другим чиновникам), чабар-пул (на содержание джигитов-стражников) [Стеткевич, 1894, с. 258].

Наконец, к числу разовых или специальных сборов относились разного рода платежи за совершение властных действий. В первую очередь это касалось деятельности представителей судебной власти — самих беков, мусульманских судей-казиев, амлякдаров и проч. Так, при оформлении права на наследование в пользу казия взималось от 1/40 до 1/10 от стоимости наследуемого имущества. При заключении брака взималось 10 таньга при женитьбе на девушке и 5 таньга при женитьбе на вдове. За оформление официальных документов (договоры и проч.) и прикладывание к ним печати также взималось от 2 до 5 таньга. К этому же виду сборов можно отнести и штрафы, которые беки взимали за уклонение от несения повинностей — дакы-пул и др. [Кун, 1880, с. 229, 231; Стеткевич, 1894, с. 259].

К специальным сборам относились и своего рода дорожные пошлины — за паромы, переправы, мосты и проч. Их ставка различалась в зависимости от благосостояния того, кто пользовался этими транспортными коммуникациями: с каждого верблюда взималось при переправе 1,5 таньга, с лошади — 1, с осла — 1/4, с коровы — 60 медных пулов, с барана — 10–15 [Васильев, 1894, с. 400; Лессар, 2002, с. 105]. Порой сбор дорожных пошлин (как и многих других налогов) отдавался на откуп — так, например, в 1870-е годы три переправы на р. Амударье были отданы трем бухарским купцам, обязавшимся ежегодно вносить в казну 138 тыс. таньга [Стремоухов, 1875, с. 691]. Естественно, для беков, сборщиков и откупщиков эти пошлины являлись постоянным и значительным источником дохода. В связи с этим для региональных бухарских властей настоящей катастрофой стало проведение Среднеазиатской железной дороги в конце 1880-х годов: поскольку само полотно, мосты и проч. считались российской собственностью (эмир «уступил» их России), возможность взимания платы за переправу исчезла [Зноско-Боровский, 1908, с. 193–194].

Помимо налогов, бухарцы несли еще и ряд повинностей. Ежегодно крестьяне должны были заниматься ремонтом дорог и чисткой арыков, рытьем колодцев. Причем если починкой дорог они занимались вблизи от собственных кишлаков[45], то на чистку ирригационных сооружений, для которой требовалось значительное количество работников, их могли отправлять и в другие местности [Гаевский, 1924, с. 67; Кун, 1880, с. 231; Маев, 1881, с. 169]. Если через селение проезжали эмиры, сановники или иностранные дипломаты, местные жители должны были предоставлять им провиант и фураж, а в необходимых случаях — собственных лошадей и арбы [Стремоухов, 1875, с. 637]. Некоторые беки, не ограничиваясь этими повинностями, также постоянно привлекали определенное количество жителей подчиненных им кишлаков для работы в их собственных владениях [Кун, 1880, с. 231].

Таким образом, при суммировании всех налогов и сборов подданные бухарских эмиров нередко должны были расставаться с 3/4 своего урожая, что, конечно же, не усиливало их любви и верности к эмирам и, напротив, заставляло поддерживать идею вхождения Бухары в состав Российской империи, где, как они могли убедиться на примере населения Туркестанского края, налогов было меньше, и ставки их были более четко фиксированными.

По наблюдению священника Будрина, посетившего эмират в 1820 г., бухарские власти лишь собирали торговые пошлины, а самим торговцам никоим образом не покровительствовали и не защищали их интересы [Будрин, 1871, с. 32].

В самом деле, эмиры и высшие сановники уделяли весьма пристальное внимание сбору торговой пошлины — зякета, который, согласно мусульманскому праву, должен был составлять 1/40 от стоимости товаров, предназначенных для продажи. Взимался зякет специальными чиновниками-зякетчи, находившимися в ведении кушбеги, т. е. шел непосредственно в казну эмира, а не на содержание беков и других региональных чиновников. Для взимания зякета купцы перед началом торговли должны были завезти товары на специальные склады при караван-сараях, куда являлись затем эмирские сборщики (иногда — даже сам кушбеши или главный зякетчи лично), оценивали товар и взимали пошлину, после чего разрешалось вести товары на базар. Если товары привозились поздно вечером, то чиновники являлись с утра, а ночью склад охранялся приставами, следившими, чтобы торговцы не попытались укрыть часть товаров для уменьшения суммы зякета [Вамбери, 2003, с. 134; Крестовский, 1887, с. 286].

Позднее власти стали практиковать многократное взимание зякета с иностранных торговцев. Так, путешественники отмечают, что в 1870–1880-е годы существовал ряд специальных постов на р. Амударье, в Ташкургане и в самой Бухаре, на которых взимали зякет с ввозимых в эмират товаров и иного имущества [Le Messurier, 1889, р. 178] (см. также: [Энпе, с. 183]).

Помимо зякета, торговцы были вынуждены тратиться на оплату вышеупомянутого склада для своих товаров при караван-сарае, где они должны были ожидать оценки для оплаты торгового сбора. Характерно, что и эти караван-сараи отдавались на откуп арендаторам, которые могли назначать любую плату за пользование складами [Стремоухов, 1875, с. 663].

Со скота, который бухарцы гнали на продажу в Афганистан и Индию, собирали особый налог — бадж (также сохранившийся еще со времен средневековых тюрко-монгольских государств): он составлял 2–3 таньга с каждого верблюда; 0,5 таньга с лошади; 1/4 — с осла и 10–15 медных пулов с барана. Любопытно, что собирали его в одном только Денаусском бекстве, граничившем с этими странами [Лессар, 2002, с. 104].

Наконец, существовал еще один весьма специфический налог в торговой сфере — аминана, который взимался за пользование торговыми местами на базарах. Он был введен в свое время эмиром Музаффаром специально для войны с «неверными» русскими, однако был сохранен после установления протектората Российской империи над Бухарой. Его ставка различалась в зависимости от товаров: с каждых двух батманов[46] хлопка — 11,5 таньга; с 1 батмана шерсти — 6–7 таньга; с каракуля — 2 % стоимости; с чая, индиго, кисеи — 1/160 стоимости; с верблюда — 2 таньга; с лошади — 1; с осла — 40 медных пулов; с барана — 24 пула [Гаевский, 1924, с. 66; Клемм, 1888, с. 5; Лессар, 2002, с. 103] (см. также: [Семенов, 1929, с. 48–51]).

Еще один торговый сбор взимался через маклеров-посредников, институт которых был весьма распространен в Бухаре. Они участвовали в большинстве сделок и брали установленный процент (1/400 стоимости сделки с продавца и 1/200 — с покупателя). Если один из участников сделки получал большую выгоду от сделки, он должен был вручить маклеру дополнительный подарок [Будрин, 1871, с. 27–28; Крестовский, 1887, с. 309; Носович, 1898, с. 643; Стремоухов, 1875, с. 667]. Обязательным считалось участие таких посредников при продаже лошадей, поскольку цены на них были весьма высокими 150–200 золотых тилля [Mir Izzet Ullah, 1843, р. 331].

По сведениям путешественников, кушбеги фактически держали сбор зякета на откупе, а чиновниками для его сбора назначали своих родственников и других близких. На откупе были даже маклерские сборы [Виткевич, 1983, с. 107; Носович, 1898, с. 643; Петровский, 1873, с. 241]. Естественно, подряжаясь сдавать в казну установленную сумму, откупщики могли взимать с торговцев гораздо больше, чем предусматривалось законом. Неслучайно А. Бернс отмечал, что сами бухарцы, хотя и платили в России пошлину выше, чем в Бухаре, меньше жаловались на российских сборщиков, которые взимали сборы по фиксированным ставкам [Бернс, 1850, с. 576][47].

Некоторые эмиры предпринимали попытки рационализировать систему торговых сборов. Например, эмир Хайдар предписал взимать зякет после продажи, а не до, т. е. когда будет возможно точно оценить полученную торговцем прибыль [Он же, 1848, с. 414]. Однако, учитывая, что позднее прежняя практика предварительного взимания торговой пошлины была восстановлена, по всей видимости, торговцы находили возможности скрывать часть прибыли и, соответственно, уменьшать сумму полагающегося с нее сбора. Позднее бухарские власти стали практиковать взимание торговых сборов только с товаров, которые ввозились в пределы эмирата — при условии, что торговец вывезет из страны товаров на ту же сумму, но позднее отказались и от этого подхода и вновь стали облагать сбором как ввозимые, так и вывозимые товары [Стремоухов, 1875, с. 667]. Правда, как уточнял представитель русского политического агентства в Бухаре В. О. Клемм, с ввозимых товаров взимался именно зякет, а с вывозимых — уже аминана, составлявшая не 2,5, а 5 % [Клемм, 1888, с. 6].

Позиционируя себя как защитников «истинной веры», эмиры устанавливали огромные пошлины для иноверцев на рынках Бухары. Мусульмане по шариату платили зякет в размере 2,5 % стоимости товара, тогда как евреи и армяне — уже 5 %, индусы — 10 %, а христиане — от 10 до 20 % [Бернс, 1850, с. 574; Мейендорф, 1975, с. 125][48]. Учитывая, как немного иноверцев приезжали в Бухару до установления российского протектората, власти стремились получить повышенные сборы с любого христианина, в том числе и приезжавшего не с торговыми целями. И если англичанину А. Бернсу сразу удалось договориться с кушбеги о том, чтобы чиновники ничего не взяли с него и его спутников [Бернс, 1848, с. 414], то российский разведчик И. В. Виткевич устроил настоящий скандал, чтобы избежать каких бы то ни было сборов [Виткевич, 1983, с. 95][49]. В дальнейшем, после заключения серии торговых соглашений, с российских торговцев стали взимать те же 2,5 %, что и с мусульман, тогда как другие европейцы (как и прочие немусульмане) продолжали платить 5 % [Носович, 1898, с. 54, 87; Крестовский, 1887, с. 316]. Впрочем, и в более поздние времена бухарские сборщики торговых пошлин практиковали взимание торговых пошлин даже с имущества, не предназначенного для продажи: только за право проезда через «таможенный пост» они могли потребовать уплаты 2 таньга с каждого верблюда [Казенный турист, 1883, с. 114].

Представители бухарских властей не ограничивались только сбором торговых налогов, но и сами активно участвовали в торговле, нередко злоупотребляя своим положением. Так, по сообщению доктора Э. А. Эверсмана, кушбеги заполучил монополию на торговлю грушами [Васильев, 1905, с. 208].

Для путешественников, прежде не имевших опыта взаимодействия с бухарскими торговцами, было весьма непривычным, что последние легко отказывались от выполнения обязательств. Т. С. Бурнашев с негодованием писал об обмане и мошенничестве, процветающем в Бухаре, отмечая, что покупателя защищает только одно правило: если ему не понравится товар, он вправе его вернуть продавцу даже через неделю, а тот обязан возвратить ему деньги [Бурнашев, Безносиков, 1818, с. 80–81]. Вторит ему и англичанин А. Бернс: чтобы не платить долг, бухарцу достаточно на суде произнести клятву, что у него нет денег (для чего даже не требовалось приводить свидетелей), как он освобождался от своего обязательства [Бернс, 1848, с. 413–414]. Не изменилась ситуация и во второй половине XIX в.: Н. Ф. Петровский и Н. П. Стремоухов также отмечали, что бухарцы всячески стараются не выполнить обязательства перед иноверцами — не возвращают долг или возвращают с задержками и с меньшим процентом, чем было оговорено, скрываются с товаром, взятым в кредит, или полученной предоплатой. Никаких способов обеспечения обязательств в Бухаре известно не было [Петровский, 1873, с. 239; Стремоухов, 1875, с. 667].

Путешественники, бывавшие в эмирате с торговыми целями, старались всячески вникать в хитрости торговцев и описывали их в своих записках. Например, достаточно подробно описывалось жульничество с хлопком: продавец мог распороть тюк хлопка, вынуть значительное его число из середины и заменить его глиной. Другим распространенным способом увеличения веса хлопка (поскольку тюки продавались на вес) было его постоянное поливание водой, отчего он гнил, и покупатель, соответственно, терпел убыток [Казенный турист, 1883, с. 113–114].

Неудивительно, что в Бухаре не практиковалась прямая продажа товаров в кредит — только с участием оптовиков или государственных посредников, у которых было больше возможностей защитить свои интересы. А ростовщичеством (формально запрещенным шариатом) в Бухаре занимались индусы-менялы, которые давали в долг только беднякам, поскольку лишь в отношении самых бедных подданных эмирские власти могли принять решение о возврате долга «неверным» [Клемм, 1888, с. 5].

Примечательно, что сами бухарцы демонстрировали веру в закон. Так, Е. К. Мейендорф вспоминал слова одного местного жителя, что если бы ему задолжал сам хан (т. е. эмир), то он пошел бы к судье-казию, и тот на основе Корана потребовал бы от хана выплаты долга. Правда, бухарец тут же добавил, что если государь все равно не заплатит, то это только потому, что он хан и действует в своем праве [Мейендорф, 1975, с. 131], т. е. поступит в данном случае уже как монарх, а не как участник частноправовой сделки.

Испытывая постоянную нехватку средств, бухарские эмиры порой шли и на обман собственных подданных. Так, К. Ф. Бутенев сообщает, что эмир Насрулла периодически выпускал монету худшего качества, чем прежняя, но собственным указом заставлял принимать ее на равных с прежней [Бутенев, 1842а, с. 162]. При этом в течение достаточно долгого времени, как ни странно, в эмирате не было доверия к русской серебряной монете. И если в столице она довольно быстро получила распространение наравне с местной, то в провинции она долго шла по пониженному курсу, даже по сравнению с установленным русско-бухарскими соглашениями — так, в Кулябском бекстве, даже в начале XX в., за таньгу требовали не 15 копеек по официальному курсу, а 16 [Рожевиц, 1908, с. 621].

Как видим, в торговой сфере в Бухарском эмирате было весьма сложно провести границу между публично-правовыми и частноправовыми отношениями, поскольку государство старалось всячески контролировать даже мелкие сделки — естественно, с выгодой для себя. Поэтому не приходится удивляться, что власти всячески старались сохранять традиционные нормы и принципы в этой сфере — как тюрко-монгольские, так и мусульманские, и противились попыткам российских властей как-то модернизировать торговые отношения в эмирате даже после установления протектората и учреждения Русского политического агентства.

Как и торговые, земельно-правовые отношения в Бухарском эмирате строились на основе средневековых религиозных и обычно-правовых норм, лишь в некоторой степени дополнявшихся отдельными актами волеизъявления бухарских правителей. Виды землевладения и землепользования в соответствии с шариатом, в принципе, хорошо известны, однако в записках путешественников можно найти ценные дополнения или уточнения о правовом режиме тех или иных земель, правах и обязанностях их собственников или пользователей.

Впрочем, многие иностранцы, побывавшие в Бухарском эмирате, по-видимому, не до конца разбирались в системе земельно-правовых отношений и, соответственно, несколько «примитивизировали» их. Так, журналист Н. П. Стремоухов выделил всего три вида собственности на землю (эмира, беков и вакуфные), классифицировав их по сбору платы с арендаторов: с владений эмира ее собирали амлякдары, с бекских — сами беки и их подчиненные, с вакуфов — те, в чью пользу они были учреждены [Стремоухов, 1875, с. 674]. Путешественники, больше знакомые со спецификой восточной (и в особенности мусульманской) системы земельных отношений, приводят более конкретные сведения. Дипломат и востоковед Е. К. Мейендорф выделяет государственные имения (с которых арендаторы платили 2/5 урожая в пользу эмира), поместья за военную службу (так называемые амляки), частновладельческие мильки и вакуфы [Мейендорф, 1975, с. 107]. Другой чиновник и востоковед А. Л. Кун приводит еще более сложную классификацию видов земель: 1) по способу орошения — «аби» (орошаемые водой из источников) и «кунакау», или «ляльми» (орошаемые «небесной водой»); 2) по праву владения — мильк-хур (в частной собственности), мильк-халис («обеленные», т. е. в частной собственности и освобожденные от уплаты налогов) и вакуфные (пожертвованные на благотворительные цели и также обладающие налоговым иммунитетом) [Кун, 1880, с. 230] (ср.: [Ханыков, 1843, с. 114–118; Гейер, с. 12]).

Помимо «теоретического» разделения земель, некоторые авторы сообщают и детали о практике их распределения и перераспределения. Так, А. С. Стеткевич отмечал, что более привилегированные по своему положению узбеки в течение десятилетий вытесняли коренное население эмирата — таджиков, захватывая себе более плодородные земли [Стеткевич, 1894, с. 245].

В каждом амлякдарстве самому амлякдару и подчиненным ему писцам и прочим мелким чиновникам жаловалось во владение до 1/3 всей земли, освобожденной от уплаты хараджа [Гаевский, 1924, с. 61]. Попытки сохранять эти земли после смены бека или передавать по наследству, как правило, были безуспешными, поскольку формальное, документальное закрепление «амляка»[50] за его обладателем чаще всего не практиковалось. Поэтому амлякдары старались (естественно, за определенную плату) получить либо решение судьи-казия, либо даже ярлык самого эмира, которым в случае необходимости могли бы защитить свои права на эти владения. Однако в большинстве случаев амляковые земли переходили к новым владельцам, которых назначали на должности следующие беки — с иммунитетами и обязательствами в отношении как беков, так и эмира [Ханыков, 1843, с. 118–119].

В казенной собственности также находились земли, содержавшие полезные ископаемые. Так, в эмирате в трех местностях добывали соль, и власти брали особый сбор за разработку месторождений: за груз на 1 верблюда — 1 таньга, на 1 лошадь — 1/2 таньга, на 1 осла — 1/4. Но с 1870-х годов этот сбор взимался только с тех, кто специально приезжал для добычи соли с целью последующей ее продажи, а местные жители свободно могли добывать соль для собственного потребления [Петровский, 1873, с. 228; Маев, 1879в, с. 316].

В Бухаре также имелись и месторождения золота, но горное дело совершенно не было развито. Еще инженер К. Ф. Бутенев, побывавший в эмирате в начале 1840-х годов отмечал, что хотя на его территории и имеются золотые россыпи, но бухарцы не имеют средств для добычи собственного золота, поэтому существует значительное число торговцев, которые занимаются тем, что ввозят в Бухару «хищническое» золото из России [Бутенев, 1842а, с. 138–142; 2003]. Не изменилась ситуация и несколько десятилетий спустя: полковник П. П. Матвеев, посетивший Бухару уже в 1877 г., также констатировал, что бухарцы добывают на Амударье золото, и правительство никак этот процесс не контролирует [Матвеев, 1883, с. 26]. Лишь в начале XX в. на р. Вахш была организована добыча золота, взятая на откуп богатым сартом, обязавшимся ежегодно сдавать в казну более 10 тыс. руб. вне зависимости от количества добытого. Естественно, откупщик старался всячески снизить затраты на добычу золота, используя постоянно не более 2–3 человек на каждом из шести взятых на откуп участков [Нечаев, 1914, с. 65–67; Гаевский, 1924, с. 58].

Это представляется вполне объяснимым, учитывая, что для постоянной и эффективной добычи полезных ископаемых властям следовало бы вначале вложить в это дело значительные средства, тогда как они предпочитали решать вопросы управления земельными отношениями не экономическими, а исключительно административными методами. В большинстве своем эти методы сводились к конфискации земель и прочей недвижимости монархами или беками. Даже в эпоху российского протектората, в 1880-е годы, беки нередко позволяли себе просто-напросто отнимать частично или полностью имущество у достаточно состоятельных жителей подведомственных им регионов по надуманным причинам — например, по ложным обвинениям в нарушении законов [Стеткевич, 1894, с. 259]. Эмиры действовали еще прямолинейнее и зачастую конфисковали имущество «для государственных нужд». Например, когда в 1870 г. в Бухару прибыло российское посольство под руководством полковника С. П. Носовича, эмир Музаффар поселил его в доме сановника Шукур-инака, которого просто-напросто выселили [Носович, 1898, с. 285].

Естественно, учитывая абсолютный характер власти эмира в государстве в целом и неконтролируемое правление беков в регионах, ни один держатель земли не мог чувствовать себя защищенным от посягательств властей, поэтому многие землепользователи и землевладельцы не старались извлечь из земли максимум пользы. Более-менее стабильным было положение мильковых, т. е. частновладельческих земель, изъятие которых было возможно только на основании судебных решений или личного волеизъявления монарха, который мог признать мильк недействительным. В связи с этим российские путешественники отмечали, что если им попадались ухоженные хозяйства, то это всегда были мильковые владения [Ситняковский, 1899, с. 159].

Еще более защищенным было положение вакфов (вакуфов) — владений, которые их собственники жертвовали на благотворительные цели, чаще всего религиозные: это было связано с высоким статусом и значительным влиянием мусульманского духовенства в эмирате. Вакфы фактически изымались из гражданского оборота и, соответственно, не облагались никакими налогами, а доходы с них шли на мечети, медресе, школы и т. п. Некоторые вакфы обладали своим статусом в течение многих веков, не подвергаясь посягательствам со стороны властей — например, Лянгарский вакф в Шахрисябзском бекстве существовал еще со времен Амира Тимура (Тамерлана), т. е. с XIV в., и в течение всего этого времени до конца XIX в. его управители-мутавали принадлежали к одному и тому же роду, который и учредил этот вакф [Белявский, 1894, с. 108–109].

Некоторое упорядочение земельно-правовых отношений в Бухарском эмирате произошло лишь после установления российского протектората, когда во владениях эмира появилось большое число российских предпринимателей, стремившихся всячески защитить свои права на земли, которые они брали в аренду или собственность у властей.

Как и в ранее проанализированных сферах правоотношений в Бухарском эмирате, в уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношениях удивительным образом сочетались элементы мусульманского, обычного и «государственного» (эмирского) права. И более-менее полная характеристика их особенностей возможна именно на основе записок путешественников.

Несмотря на то что мусульманское право достаточно четко выделяет преступления и наказания, их классификация является весьма специфической, и лишь благодаря запискам российских и западных очевидцев мы можем проанализировать их в более привычных нам категориях. Соответственно, на основе их сведений преступления можно классифицировать по видам и конкретным составам, а наказания — по степени тяжести.

Наиболее опасными считались преступления против монарха, государственных интересов. В период, когда Бухара была «закрыта» для иностранцев, особенно для иноверцев, многие из тех, кто рисковал нарушить этот запрет, обвинялись в шпионаже, и единственным наказанием в этом случае была смертная казнь. Наверное, наиболее известным примером стала расправа эмира Насруллы с английскими офицерами Ч. Стоддартом и А. Конолли, которые после долгого заключения, продлившегося более года, были казнены в 1842 г., несмотря на попытки Англии, России и других европейских держав добиться их освобождения[51]. Их обвинили в сборе сведений об эмирате для организации английского вторжения и публично обезглавили (по другим сведениям — задушили[52]). При этом, чтобы их вина выглядела более тяжелой, Стоддарта обвинили в том, что он якобы ложно принял ислам, а Конолли — в шпионаже в пользу не далекой Англии, а ближайших врагов — Хивы и Коканда. Вскоре после их казни в Бухаре появился еще один европеец, которого эмир также обвинил в шпионаже, приказал бросить в тюрьму, ослепить и казнить [Wolff, 1846, р. 247–248].

Надо полагать, что подобные жестокие меры были связаны с тем, что как раз в этот период Великобритания предприняла попытку взять под контроль Афганистан (Первая англо-афганская война (1839–1842)), и бухарский эмир своим решением в отношении британских агентов, видимо, демонстрировал, что он более решительный монарх, чем афганский эмир, и не допустит посягательств англичан на свои владения. В последующие десятилетия, когда отношения Бухары с Англией и другими европейскими державами стали уже не столь напряженными, европейцы перестали подвергаться такому смертельному риску, прибывая в Бухару. Например, в 1862 г. в столицу эмирата прибыли трое итальянцев, которые намеревались заняться шелководством, но также были обвинены в шпионаже и… в намерении отравить население Бухары чаем с алмазной пылью [Вамбери, 2003, с. 142]. На этот раз российским властям (в частности, оренбургскому генерал-губернатору А. П. Безаку) удалось добиться их освобождения [Жакмон, 1906, с. 77–80].

Нередко основанием для расправы с неугодными сановниками становилось обвинение в измене или посягательстве на эмира, его семейство и гарем. Венгерский путешественник А. Вамбери приводит два таких примера, имевших место также в правление эмира Насруллы (преемник которого, Музаффар, по оценкам европейцев был менее жесток при наказании преступников). Так, эмир казнил одного из видных придворных сановников, обвинив его в том, что тот «бросил двусмысленный взгляд на одну из придворных рабынь». Другой сановник, один из высокопоставленных военачальников Шахрух-хан, беглый наместник персидского Астрабада, был также обвинен, лишен имущества и сослан. Впоследствии оказалось, что Насрулла решил заполучить роскошный дворец в персидском стиле, который тот построил себе в Бухаре, потратив на него 15 тыс. золотых тилля [Вамбери, 2003, с. 149].

К числу преступлений против государства также относилось фальшивомонетничество — как посягательство на прерогативу властей. Выше мы уже упоминали, что власти Бухары нередко чеканили монету низкого качества, заставляя принимать ее наравне с прежней, более дорогой. С подобным случаем столкнулся российский разведчик И. В. Виткевич, выяснивший, что монетный двор Бухары под контролем самого кушбеги чеканил плохую монету, чтобы сбывать ее индусам-менялам. Когда он обратился к сановнику по этому поводу, тот сразу же обвинил в фальшивомонетничестве нескольких туркмен и приказал их повесить [Виткевич, 1983, с. 105] (см. также: [Будрин, 1871, с. 38]).

Посягательством на порядок управления считалось нарушение установленных запретов — в частности, хождение по городу в ночное время суток, да еще и без фонарей. Таких нарушителей хватали ночные стражники и препровождали в тюрьму, а их дальнейшая судьба зависела уже от последующего суда и в конечном счете от воли эмира [Бернс, 1848, с. 398; Ханыков, 1844, с. 8–9]. Н. П. Стремоухов упоминает, что беки могли наказывать крестьян за неисполнение повинностей: он сам был свидетелем, как одного крестьянина-узбека приговорили к тяжкому телесному наказанию, за то, что тот отказался дать лошадей для перетаскивания груза посольства, возвращавшегося из России, через перевал [Стремоухов 1875, с. 637]. А. С. Татаринов сообщает о старике-гонце, который должен был отправиться с посланием, но заболел и направил вместо себя другого; бек хотел поначалу казнить его, но затем передумал и приказал дать ему несколько палок [Татаринов, 1867, с. 126].

Большое количество преступлений относилось к религиозным, что неудивительно, учитывая формально высокую степень религиозности бухарского общества и стремление эмиров выказывать себя «защитниками истинной веры». При этом некоторые из преступлений напрямую были связаны с выполнением или невыполнением религиозных предписаний, другие же — с нарушением некоторых принципов религиозного права в целом и даже обычаев.

К числу наиболее распространенных относился пропуск молитвы без уважительной причины или же сон во время молитвы, за что грозили штраф, телесное наказание и даже тюремное заключение [Бернс, 1848, с. 404, 405; Мейендорф, 1975, с. 143; Mohan Lal, 1846, р. 126] (см. также: [Кюгельген, 2004, с 101–102]). В некоторых случаях обвинение в подобном нарушении могло стать результатом сведения личных счетов — раис (мусульманский чиновник, надзиравший за нравственностью) мог заставить любого человека прочесть молитву, и если тот не знал ее или сбивался, то ему также грозило телесное наказание — его тут же могли поколотить палками помощники раиса [Ханыков, 1843, с. 191; Крестовский, 1887, с. 307].

Еще одним серьезным религиозным преступлением считалось изготовление и продажа алкоголя. При этом за потребление спиртного наказывались лишь мусульмане, а за его изготовление и продажу тем же мусульманам могли пострадать и иноверцы, которым для своих нужд производить алкоголь не запрещалось. Так, Е. К. Мейендорф упоминает об одном бухарском еврее, который за продажу водки «правоверным» был приговорен к 60 ударам палкой (при том, что 75 ударов нередко приводили к смерти наказываемого), штрафу в 150 золотых тилля и тюремному заключению [Мейендорф, 1975, с. 137]. Впрочем, как отмечают другие путешественники, несмотря на столь строгие меры, многие бухарцы предавались пьянству, хотя им за это могла грозить даже смертная казнь (см., например: [Будрин, 1871, с. 34, 38])[53].

Близким к потреблению спиртного нарушением считалось также курение табака, за которое вышеупомянутые раисы также могли приговорить к ударам плетьми или палками. При этом, как подчеркивают путешественники, табак в Бухаре продавался довольно широко и открыто, и многие «правоверные» позволяли себе курить дома, а персы-шииты и индусы даже могли безнаказанно курить кальяны и в общественных местах [Бернс, 1848, с. 404; Демезон, 1983, с. 47–48; Мейендорф, 1975, с. 144; Ханыков, 1844, с. 7; Mohan Lal, 1846, р. 127]. То же касалось и азартных игр: уже в начале XX в. в тюрьму был брошен старик — «аксакал обмывателей покойников», которого обвинили в содержании игорного притона: на него пожаловалась мать молодого бухарского купца, который проиграл этому старику крупную сумму [Л. С., 1908, с. 33]. К числу довольно необычных противоправных деяний относилось, как отмечает А. Бернс, гоняние голубей по пятницам: виновного связывали, сажали на верблюда, привязывали к нему дохлого голубя и провозили по городу, публично возвещая о его преступлении [Бернс, 1848, с. 404–405].

Обвинить в несоблюдении религиозных предписаний и также приговорить к штрафам или телесному наказанию могли тех местных мусульман, которые пытались использовать иностранных технологии в ремесленной или сельскохозяйственной деятельности. Именно поэтому многие бухарцы, несмотря на очевидные преимущества русских или английских инструментов, методов производства продукции и проч., отказывались от них, опасаясь обвинений в неуважении к религии [Бутенев, 1842в, с. 169].

За некоторые нарушения религиозных предписаний наказывались и иноверцы. А. Бернс упоминает об одном китайце, который привез в Бухару несколько картин с человеческими изображениями, которые, как известно, запрещены исламом. Местного жителя за них, скорее всего, подвергли бы штрафу и телесному наказанию, тогда как у иностранца было решено изъять картины и уничтожить, предварительно выплатив ему возмещение [Бернс, 1848, с. 435].

Некоторые религиозные нарушения были связаны с семейными отношениями и сегодня были бы квалифицированы как преступления против нравственности. Согласно запискам путешественников начала XIX в., в Бухаре за супружескую измену, прелюбодеяние или кровосмешение предавали казни. Мужчин за это преступление завязывали в мешок и сбрасывали с «Башни смерти»[54], а женщин по грудь закапывали в землю и забивали камнями [Будрин, 1871, с. 38; Мейендорф, 1975, с. 145; Стремоухов, 1875, с. 684][55]. Впрочем, если преступник обладал высоким статусом, ему грозило менее тяжкое наказание. Так, индиец Мохан Лал, спутник А. Бернса, сообщает, что сын бухарского кушбеги в состоянии алкогольного опьянения ворвался в дом уважаемого человека и изнасиловал его дочь. Сначала кушбеги намеревался отделаться штрафом, но, видя негодование бухарцев, был вынужден согласиться на позорящее наказание: его сына провезли обнаженным по городу на верблюде, а стражники, шедшие рядом, громогласно объявляли, за что он наказан. Несмотря на то что наказание было сравнительно мягким, горожане удовлетворились этим, и беспорядки стихли [Mohan Lal, 1846, р. 140]. Делались послабления в наказаниях и в отношении иностранцев. В 1859 г. русский купец Н. М. Уренев был застигнут в доме с местной женщиной и приговорен к смертной казни, однако ему позволили откупиться за 7 тыс. таньга. Правда, деньги, которые он отдал в виде выкупа, оказались не его, ему пришлось остаться в Бухаре, принять ислам (он был «переименован в татарина»), жениться на этой женщине и устроиться переводчиком, чтобы отрабатывать долг [М. У., с. 70; Стремоухов, 1875, с. 676].

Некоторые примеры религиозных преступлений и наказаний представлялись европейцам странными, поскольку они, по всей видимости, недооценивали степень религиозности бухарцев. Например, А. Бернс упоминает об одном бухарце, который, сочтя себя виновным в нарушении религиозных предписаний и боясь попасть после смерти в ад, сам явился в суд и попросил себе смертной казни; суд приговорил его к побиванию камнями, и приговор был приведен в исполнение, причем первый камень бросил сам эмир, перед тем давший указание, что если преступник захочет бежать и тем самым спасти жизнь, ему не следует препятствовать. Тот же Бернс сообщает, что за год до его приезда в Бухару один местный житель в пылу ссоры проклял свою мать и тоже сам явился в суд, потребовав себе смертной казни, хотя сама мать его уже простила и молила суд пощадить его [Бернс, 1848, с. 433–435].

Убийство обычно каралось также смертной казнью. Чаще всего в качестве таковой применялось повешение или сбрасывание с «Башни смерти» [Будрин, 1871, с. 38; Демезон, 1983, с. 57–58]. Однако степень наказания порой зависела от того, на кого именно покусился убийца, и если жертвой оказывалось высокопоставленное лицо, то преступнику грозила весьма мучительная смерть. Наиболее известным примером является убийство бывшим чиновником главного бухарского зякетчи Мухаммад-Шарифа-диван-беги, сына и предполагаемого преемника кушбеги Муллы-Мехмеди-бия в 1888 г. Убийцу было решено передать в руки родственников убитого, которые сначала мучили и терзали его самым жестоким образом, переломав ему руки и ноги, потом, уже полумертвого, привязали к ослу, протащили по городу, а затем бросили тело за городскими воротами на съедение собакам. И. Т. Пославский отмечает при этом, что родственники жертвы, несмотря на свой высокий статус, не поколебались «оскверниться» ремеслом палачей, но в дальнейшем это не сказалось на их репутации [П. П. Ш., 1892; Пославский, 1891, с. 80–81; Dobson, 1890, p. 272–273].

Строгие наказания существовали за посягательства на имущество. За грабеж нередко следовала смертная казнь. Впрочем, в некоторых случаях преступники могли откупиться. Согласно А. Бернсу, один приезжий афганец за грабеж в Бухаре был приговорен к смерти, но ему, как иноземцу, дали возможность откупиться и уехать из страны; однако пока он был под судом, несколько его соотечественников также поймали на грабеже — в итоге были казнены и они, и тот, кто уже внес выкуп (причем деньги были ему предварительно возвращены) [Бернс, 1848, с. 435–436]. За воровство также могли приговорить к смертной казни (через повешение[56]), хотя чаще практиковалось тюремное заключение. В некоторых случаях воров, в прямом соответствии с шариатом, приговаривали к отрубанию руки [Демезон, 1983, с. 57; Семенов, 1902, с. 980; Mohan Lal, 1846, р. 130–131].

Как видим, система преступлений и наказаний в Бухарском эмирате не может быть однозначно определена как мусульманская или тюрко-монгольская: в ней сочетались элементы обеих правовых систем. И если в большинстве случаев мусульманское право предписывает взыскать с преступника компенсацию причиненного вреда (а в некоторых случаях — даже простить нарушителя), то бухарские власти стремились, в первую очередь, продемонстрировать суровое отношение к преступникам и наказать их как можно строже, что имело также и цель устрашения потенциальных преступников[57].

Судебную власть в Бухарском эмирате осуществляли как представители светских властей, так и представители духовенства. Первые действовали на основе собственного усмотрения, обычаев, указаний вышестоящих властей, вторые — на основе предписаний шариата.

Верховным судьей традиционно являлся сам монарх — эмир, который разбирал наиболее серьезные преступления, чаще всего направленные против государя и государства, либо связанные с деятельностью наместников-беков (возбуждаемые по жалобам их подданных). Формально опиравшийся на нормы шариата, фактически эмир все дела разрешал по собственному усмотрению, а приговором по уголовному делу чаще всего была смертная казнь [Ханыков, 1843, с. 179]. Уголовно-правовую позицию бухарского эмира весьма четко изложил кушбеги в разговоре с российским послом С. П. Носовичем в 1870 г.: по его словам, держать народ в повиновении можно было только под постоянным страхом телесных наказаний и смертной казни, которые вправе налагать монарх, получая сведения о преступлениях от доносчиков, интриганов и даже клеветников [Носович, 1898, с. 275–276].

Эмир вполне мог отменить даже свое собственное ранее принятое решение и вынести новое, более суровое. Н. А. Маев описывает случай, когда на прием к эмиру Музаффару в свите гиссарского бека прибыл некий Рахматулла-токсаба, принимавший участие в восстании Катта-туры — старшего сына эмира. И хотя ранее эмир его простил и сам позволил прибыть ко двору, он приказал его схватить, а вскоре вынес «хатт» (смертный приговор), и токсабу тут же казнили, а труп бросили на городской площади [Маев, 1879а, с. 105–106]. Иногда эмир принимал решение о наказании по причине собственной мнительности: так, в начале XX в. эмир Абдул-Ахад назначил чиновника на высокую должность и тут же приказал ему дать 75 палок за то, что тот допустил нарушение придворного церемониала [Л. С., 1908, с. 32–33].

Беки также обладали правом суда в своих владениях и имели всю полноту судебной власти, однако выносившиеся ими смертные приговоры подлежали утверждению эмиром [Галкин, 1894б, с 27; Ржевуский, 1907, с. 227]. В остальных же случаях бек имел полную свободу принятия решений и вынесения приговоров. Так, максимальное число палочных ударов в Бухарском эмирате формально не должно было превышать 75, и к такому наказанию мог приговаривать только сам эмир, бекам же позволялось приговорить не более, чем к 25 ударам, но нередко они приговаривали и к 50, а в некоторых регионах — и к 100 ударам [Варыгин, 1916, с. 799; Кузнецов, 1893, с. 71].

Правоохранительную деятельность на местах осуществляли амлякдары со своими помощниками-джигитами, а в отдельных селениях — аксакалы. Они могли разбирать и мелкие правонарушения в качестве судей, но, в отличие от беков, имели право приговорить виновного только к кратковременному аресту, небольшому штрафу или нескольким палочным ударам [Гаевский, 1924, с. 60; Галкин, 1894б, с. 27; Кун, 1880, с. 228].

Для получения показаний к подсудимым и даже к свидетелям применялись различные пытки: в зависимости от тяжести преступлений, в которых они подозревались, их били палками, прижигали углями и каленым железом, выдергивали волосы и ногти, ломали суставы, отрезали нос, ломали руки-ноги, выкалывали глаза [Варыгин, 1916, с. 798–799; Стремоухов, 1875, с. 684]

Каждое дело, как уголовное, так и гражданское, означало получение существенной выгоды чиновником, который его разбирал. Поэтому неудивительно, что многие из них старались увеличить ее всеми возможными способами. М. А. Варыгин описывает, как во время посещения им Кулябского бекства два узбекских семейства начали имущественный спор и пошли на суд к амлякдару, который, осведомившись о сумме иска, заломил сбор в свою пользу в размере 1 тыс. таньга. О деле стало известно беку, который, не желая упускать выгоды, велел подчиненному передать тяжбу на его собственное рассмотрение. Пока бек и амлякдар препирались, тяжущиеся успели помириться и теперь думали, как бы им избежать суда и, соответственно, расходов [Варыгин, 1916, с. 797].

В городах охрана правопорядка обеспечивалась стражей, во главе которой находился миршаб[58] со своими помощниками джура-баши (дабаши) — все они подчинялись непосредственном бекам (в Бухаре — соответственно курбаши) [Кун, 1880, с. 229; Гаевский, 1924, с. 59]. Миршаб занимался поиском преступников, старался пресекать противоправные деяния, а главное — задерживал всех, кто ходил по городу по ночам, и представлял на суд эмира [Ханыков, 1844, с. 8–9, 14] (см. также: [Кюгельген, 2004, с. 101]).

Кроме того, в распоряжении эмиров и беков имелось большое количество шпионов по всему государству, которые следили и за соблюдением религиозных устоев, и за лояльностью подданных своему монарху, причем были среди них как состоящие на жаловании, так и добровольные осведомители [Вамбери, 2003, с. 148; Носович, 1898, с. 629; Стремоухов, 1875, с. 678; Татаринов, 1867, с. 46]. Большое внимание эмирские власти уделяли сбору и изучению базарных слухов, опираясь на которые, также могли либо привлекать к ответственности неугодных лиц, либо даже принимать важные государственные решения. При этом степень достоверности источников информации властями не оценивалась [Арендаренко, 1974, с. 99–101; Петровский, 1873, с. 230–231].

В отличие от светских властей, представители мусульманского духовенства осуществляли судебную власть, можно сказать, на постоянной основе: она являлась их основной сферой деятельности. Мусульманская судебная система имела четкую иерархию. Возглавлял ее шейх-ул-ислам, или кази-калян (верховный судья), в некоторые периоды истории Бухарского эмирата являвшийся вторым по значению лицом в государстве после самого правителя, вынужденного с ним считаться [Лессар, 2002, с. 103; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 142] (ср.: [Wolff, 1846, р. 260]). При кази-каляне находился совет из 12 муфтиев — «высокое судилище могущественной и благородной Бухары» [Пославский, 1891, с. 79].

В каждом городе также имелся один кази-калян (назначаемый лично эмиром), которому были подведомственны казии, осуществлявшие правосудие уже на местах — таких было в среднем по пять в каждом бекстве. Оспаривать решения казиев формально мог только сам эмир как «глава правоверных» [Гаевский, 1924, с. 60; Мейендорф, 1975, с. 132, 136; Кун, 1880, с. 229]. Был специальный шариатский судья, рассматривавший воинские преступления — кази-аскер, или кази-орду [Мейендорф, 1975, с. 134]. Казии были официально независимы от беков и даже, по мнению некоторых путешественников, фактически делили с ними власть в соответствующем регионе [Варыгин, 1916, с. 793; Гаевский, 1924, с. 60].

Некоторые путешественники, на наш взгляд, несколько идеализируют суд казиев, полагая, что они были «стеснены шариатом-законом, освященным для каждого мусульманина», и отмечают, что те не были пристрастны при рассмотрении дел даже с участием иноверцев [Архипов, 1884, с. 210; Бернс, 1848, с. 407]. Однако формальное следование принципам мусульманского права отнюдь не препятствовало казиям, подобно светским властям, брать взятки, принимать решения в пользу своих знакомых или просто влиятельных лиц.

В связи с этим высокий духовный авторитет казиев отнюдь не всегда означал, что они пользовались доверием населения, и все их решения беспрекословно одобрялись. П. М. Лессар, русский политический агент в Бухаре, отмечал, что верховный судья эмирата, кази-калян Мулла Мир-Бадр ад-Дин Садр, критиковался народом за поборы и предвзятые решения, в том числе даже в пользу «неверных» — богатых индусов-ростовщиков. Аналогичным образом относилось население Бухары и к совету муфтиев при этом верховном судье [Лессар, 2002, с. 103]. Подобной репутацией обладали не только представители высшего звена мусульманской судебной системы, находившиеся на виду, но и местные казии. Так, А. В. Нечаев вспоминал, как в одном из селений местный богач-бай жаловался ему на продажность не только беков, но и казиев [Нечаев, 1914, с. 47].

Содействие казиям оказывали другие представители мусульманской правоохранительной системы — вышеупомянутые раисы, основной функцией которых был надзор за тем, чтобы мусульмане неукоснительно соблюдали все предписания шариата. Как правило, их было в регионе столько же, сколько и казиев [Мейендорф, 1975, с. 132; Энпе, с. 177; Curtis, 1911, p. 159][59]. Мелкие религиозные проступки (пропуск молитвы, курение табака и проч.) раис мог сам рассмотреть и определить за них наказание в виде штрафа (который он взимал сам), ударов плетью или палками (которые тут же исполняли его помощники) [Кун, 1880, с. 229]. В случае же совершения более серьезных преступлений раис являлся не более чем «следователем», в задачу которого входило собрать сведения о нарушении, задержать преступника и поместить его под арест до суда, который осуществлял уже казий.

Будущих мусульманских «юристов» готовили в медресе. П.И Демезон, побывавший в Бухаре в 1833 г., сообщает, что в то время изучался лишь один небольшой правовой учебный курс в рамках богословия — на основе труда «Фурани фикх» («Начала юриспруденции») Убайдуллы б. Таджи Шарие [Демезон, 1983, с. 45]. Дипломат М. Н. Никольский, живший в Бухаре в начале XX в., отмечал, что при медресе уже существовали целые «богословско-юридические факультеты» («шарие»). На них студентов обучали тафсиру (толкованию Корана), хадисам (изречениям пророка Мухаммада), фикху (правовой доктрине), усул ал-фикху (правовой методологии) и шариату как законоведению в целом. Но при этом основным методом изучения мусульманского права, как и многие века назад, оставалось зазубривание Корана и других священных текстов, что отражало устаревание и консерватизм юридического образования в Бухаре [Никольский, 1903, с. 38–41].

Более того, путешественники отмечают, что чем дальше регион находился от самой Бухары, тем меньше было в нем влияние мусульманских судей [Вамбери, 2003, с. 179–180]. Несомненно, это является еще одним свидетельством в пользу длительного сохранения в Бухарском эмирате тюрко-монгольских традиций, в соответствии с которыми основная законодательная и судебная власть находилась в руках монархов и назначавшихся ими чиновников разного уровня, а не мусульманского духовенства, как в странах «классического ислама». Поэтому сообщения некоторых авторов о том, что основным законом в Бухаре являлся Коран или шариат (см., например: [Галкин, 1894б, с. 26; Ханыков, 1843, с. 179; Энпе, с. 177]), следует воспринимать критически: такова была официальная позиция властей эмирата, но практика от нее сильно отличалась.

Считаем целесообразным отдельно проанализировать сведения путешественников о бухарских тюрьмах, которые для многих из иностранных очевидцев стали настоящим символом бухарской отсталости, жестокости и деспотизма. В самом деле, эти места заключения не менялись в течение веков, поэтому неудивительно, что многие иностранцы желали воочию увидеть этот яркий пример средневековой дикости и, конечно же, описывали свои впечатления — пожалуй, даже более ярко и экспрессивно, чем другие увиденные ими объекты и явления.

Практически в каждом городе была тюрьма, а в некоторых даже две и более. При этом одна считалась местом «предварительного заключения», другая же предназначалась для тех, кого уже приговаривали отбывать наказания.

Первая располагалась при дворце правителя, рядом с канцелярией, и представляла собой чаще всего тесное однокомнатное помещение либо с решетками, либо вообще без окон [Демезон, 1983, с. 58; Татаринов, 1867, с. 63–64, 70]. Из этой тюрьмы можно было как выйти на свободу, так и отправиться в другую, более страшную тюрьму, и даже распроститься с жизнью: именно в такой камере устраняли неугодных эмиру сановников и других лиц, казнь которых он не желал делать публичной [Стремоухов, 1875, с. 684]. Условия в такой тюрьме («бархане») были весьма тяжелыми: как вспоминал торговец В. П. Батурин, проведший в ней около месяца, не только сырость, смрад и темнота, но и в особенности неопределенность своего положения тяжело сказывались на физическом и психическом здоровье заключенных [Шустов, 1870, с. 205].

Вторая тюрьма — уже для приговоренных преступников — называлась зинданом, и заключенные в ней содержались в еще более тяжелых условиях. Как правило, это было тесное помещение, в котором узников заключали в колодки или сковывали одной цепью, такой короткой, что могли вставать, садиться, ложиться или наклоняться только все вместе, а на ночь их еще и приковывали к бревну. Пол тюрьмы был устлан гнилой соломой. На улицу заключенных не выводили даже для отправления «естественных надобностей», для этих целей в середине камеры располагалось отверстие [Варыгин, 1916, с. 797; Рок-Тен, б, с. 57; Семенов, 1902, с. 980]. Приговоренные к пожизненному заключению помещались в подземные этажи зиндана, куда их спускали на специальных блоках, свет туда не попадал, было множество инфекций, и о заключенных никто не заботился — лишь в виде особой милости родственникам разрешалось передавать им еду [Варыгин, 1916, с. 797; Стремоухов, 1875, с. 684].

Наконец, самым ужасным местом, судя по описаниям путешественников, являлась разновидность второй тюрьмы, в народе получившая название «Бит-хана» («Блошиная яма»), или «Кене-хана» («Клоповник»), потому что в ней в обилии водились разнообразные насекомые вплоть до ядовитых пауков и скорпионов. И хотя туда часто помещали преступников, приговоренных к пожизненному заключению, были случаи, когда эти насекомые буквально заживо заедали узников за 2–3 дня [Демезон, 1983, с. 58]. Иногда заключенные выживали, но лучше им от этого не было: Н. П. Стремоухов описывает случай, когда эмир заподозрил одного бека в утаивании налогов, вызвал его к себе вместе с сыном и приказал отца навечно заточить в зиндан, а юношу, который вообще не имел никакого отношения к делам отца, бросить в «Клоповник», где тот через несколько дней сошел с ума [Стремоухов, 1875, с. 683].

Начальником тюрем и, соответственно, главой всех тюремщиков являлся вышеупомянутый миршаб [Ханыков, 1844, с. 10]. Тюремщики за свою деятельность ничего не получали, но имели несколько источников дохода, получая взятки и подарки от родственников заключенных за облегчение их содержания, за передачу им еды и проч., кроме того, они могли отбирать вещи у самих заключенных. Также они получали взятки от продавцов хлеба рядом с тюрьмой, которые специально располагали здесь свои лавки, чтобы родственники узников, сердобольные горожане или путешественники могли купить еды для заключенных. Кроме того, существовали специальные сборы в пользу тюремщиков — за заковывание узников в цепи или колодки и в пользу беков, амлякдаров и казиев — «за беспокойство» [Васильчиков, 2002, с. 67–68; Рок-Тен, б, с. 57–58].

Несмотря на то что после установления протектората российские власти постоянно настаивали на закрытии подобного рода тюрем, из записок путешественников, побывавших в Бухаре даже в 1910-е годы, становится ясно, что их усилия не увенчались успехом. Тюрьмы так и остались символом сохранения в Бухаре системы средневековых наказаний.

Семейно-правовые отношения в Бухарском эмирате, в отличие от охарактеризованных выше сфер правоотношений, не получили широкого освещения в записках путешественников, что, несомненно, связано с принципом закрытости семейной жизни мусульман для всех посторонних, а для иностранцев и иноверцев — в особенности. Тем не менее некоторые авторы уделили внимание и этой сфере, записав свои наблюдения и полученные от информаторов сведения. Но сразу стоит отметить, что малодоступность информации о семейной жизни стала причиной того, что в записках разных путешественников приводятся сведения, практически противоречащие друг другу.

Так, Ф. Ефремов отмечает, что развод в Бухаре очень прост: «И буде жена не полюбится мужу, то скажет: „мне тебя совсем не надобно“, а буде дом собственный его, то жен из него выгоняют, после чего дни через два или три женятся на другой. И ежели в том несогласии дойдет до суда, то и суд скажет, что ежели жена не полюбилась, можно жениться на другой» [Ефремов, 1893, с. 144]. Т. Бурнашев дает совершенно другую картину: «Если муж не имеет к своей жене супружеской склонности, то наказывается духовным покаянием, иногда же и телесно… Они [женщины. — Р. П.], приходя к судье, снимают башмак с правой ноги и кладут его перед ним, оборотя вверх подошвою. Судья знает уже, в чем состоит дело, и потому, не тревожа стыдливости просительницы, тот же час посылает за виновным, делает ему пристойный выговор и старается советом или наказанием обратить к порядочной жизни и восстановить согласие между мужем и женой». Сообщает он также, что за супружескую неверность могли приговорить к смертной казни [Бурнашев, Безносиков, 1818, с. 92][60].

Впрочем, автор начала XX в., М. Н. Никольский, сообщает сведения, близкие к информации Ефремова: развод, и в самом деле очень простой, для его совершения мужу достаточно выразить соответствующее желание. Правда, дипломат тут же оговаривает, что при заключении брака в Бухаре принято заключать соглашение между родственниками жениха и невесты о том, что если муж захочет развестись не по вине жены, он должен будет выплатить ей неустойку, размер которой часто настолько велик, что может разорить мужа. Таким образом, мужьям приходится хорошенько подумать, прежде чем принимать решение о расторжении брака [Никольский, 1903, с. 32]. Итак, женщины Бухарского эмирата, как видим, могли сами или через своих родственников защищать свои интересы в суде — это дает основание полагать, что, наряду с шариатом, в семейно-правовых отношениях сохранялись и элементы обычного тюрко-монгольского права, в соответствии с которым женщины обладали достаточно широкими личными и имущественными правами.

Это нашло отражение и в том, что порой жены правителей играли значительную роль в политической жизни Бухары. Даже при таком властном и жестоком эмире, как Насрулла (1827–1860), получившем от подданных нелицеприятное прозвище «Мясник», это имело место: немецкий миссионер Д. Вольф сообщает, что выходец из Афганистана Абдул-Самут-хан добился при этом эмире высокого поста в армии и политического влияния благодаря поддержке жен Насруллы [Wolff, 1846, р. 239].

Вместе с тем даже в начале XX в., т. е. уже в период пребывания Бухары под российским протекторатом, женщины в эмирате были менее свободны в своих действиях, чем в других восточных государствах (например, в том же Хивинском ханстве, как будет показано ниже), практически не выходили из дома и не общались с посторонними. Требование для женщин закрывать лицо от посторонних сохранялось вплоть до падения эмирата в 1920 г., с открытыми лицами могли ходить только бухарские казашки, девочки туркменки до девяти лет, а также нищенки любого возраста и женщины легкого поведения [Гаевский, 1924, с. 22–23; Крестовский, 1887, с. 281; Никольский, 1903, с. 30–31].

Жениться на мусульманке мог только такой же мусульманин. Если еврей или индус влюблялся в мусульманку, и она отвечала ему взаимностью, единственным способом избежать наказания за посягательство на «правоверную» и добиться семейного счастья становился официальный переход иноверца в ислам. В таком случае эмир мог засвидетельствовать обращение «неверного» и даже сам ходатайствовал перед родственниками потенциальной невесты, чтобы они выдали за него дочь [Moham Lal, 1846, р. 130].

Несмотря на такую строгую регламентацию семейной жизни, эмир, как «глава правоверных», имел право вмешиваться и в эту сферу правоотношений своих подданных. По сведениям Д. Вольфа, по воле того же эмира Насруллы «великий мулла» (вероятно, кази-калян или шейх-ул-ислам) объявил, что монарх является пастырем, а его подданные овцами, что дает ему право взять себе в жены любую женщину в эмирате — даже замужнюю, поскольку он в силу своего положения для нее то же, что муж [Wolff, 1846, р. 236–237]. Такое явное вмешательство в семейную жизнь подтверждает абсолютный характер власти бухарского монарха, который своей волей мог отменить или изменить даже принципы мусульманского права, которое им самим объявлялось единственным законом в эмирате[61].

Аналогичным образом действовали и беки в своих владениях. Взять в наложницы дочь любого жителя подвластного им региона было обычной практикой. В. Н. Гартевельд подробно описал случай, когда кулябский бек потребовал себе в гарем дочь одного дехканина (зажиточного земледельца). Не желая отдавать дочь в наложницы, родители отправили ее к родственникам, а сами наутро стали плакать, что их дочь утонула. Бек, узнав об этом, обвинил семью в том, что они нарочно утопили дочь, чтобы не отдать ему, приказал выпороть все семейство и наложил на него штраф в 3 тыс. тилля, которого семья, конечно, выплатить не смогла и потому была взята в кабалу и выведена на рынок. Дочь, узнав о происшедшем, вернулась, бросилась к беку и стала умолять его помиловать родных, но он ей отказал. Тогда она, и в самом деле, утопилась. А когда эмиру пожаловались на действия бека, монарх ему сделал выговор «за шалости» [Гартевельд, 1914, с. 116–120] (см. также: [Юсупов, 1963, с. 47–48]).

Особое внимание российские дипломаты и исследователи уделяли положению национальных и конфессиональных меньшинств, поскольку рассчитывали на их прорусскую ориентацию и поддержку реформ в Бухаре.

Узбеки, в силу традиции считавшиеся потомками завоевателей Средней Азии, номинально продолжали являться привилегированной частью населения, хотя уже к середине XIX в. фактически уступили ведущую роль в политике персам, в торговле — таджикам[62] и отчасти евреям [Глуховской, 1869, с. 67; Клемм, 1888, с. 4–5; Матвеев, 1883, с. 33; Покотило, 1889, с. 486; Стремоухов, 1875, с. 678]. Но если мусульмане, как местные (таджики), так и выходцы из других стран (арабы и даже бывшие рабы-персы) — могли добиться значительных успехов в государственной и деловой жизни, то в отношении немусульман существовали весьма жесткие ограничения.

Самым главным из них было взимание предусмотренного шариатом налога с «неверных» — джизьи. Уже путешественники конца XVIII — начала XIX в. упоминают о том, что бухарские евреи («джугуты») должны были платить 35–40 таньга в год с дома, а каждый еврей с источником дохода — еще и по 2 таньга в месяц [Бекчурин, 1916, с. 304; Мейендорф, 1975, с. 96] (см. также: [Бурнашев, Безносиков, 1818, с. 66]). В дальнейшем эта практика была распространена на индийцев, исповедовавших индуизм, армян, китайцев и др.

Другое ограничение касалось одежды: иноверцам запрещалось носить тюрбаны, яркие бухарские халаты и пояса, а предписывалось носить одежду темных тонов, подпоясываться веревкой и т. д. Как отмечает А. Бернс, эти меры «предостерегают правоверных от осквернения их обычного приветствия обращением его к идолопоклоннику» [Бернс, 1848, с. 390–392] (см. также: [Mohan Lal, 1846, р. 128–129; Крестовский, 1887, с. 271–274; Стремоухов, 1875, с. 678–679]).

Наконец, третье ограничение касалось рода занятий. Если евреи могли заниматься торговлей, производством, и мусульмане охотно заключали с ними сделки, то индусы могли стать только «саррафами» — менялами и ростовщиками, поскольку эта деятельность не приветствовалась мусульманским правом [Виткевич, 1983, с. 98–99; Демезон, 1983, с. 83; Крестовский, 1887, с. 315][63]. В отличие от евреев, с ними бухарцы предпочитали дела не иметь, а если и заключали сделки, то старались всячески обмануть при полном попустительстве со стороны властей и судей. Индусы и в начале XX в. занимались этой деятельностью, хотя итальянец Ф. Меацца, побывавший в Бухаре в 1862 г., упоминает, что в ней было 2–3 тыс. «уроженцев Индостана», торговавших разными товарами [Meazza, 1865, р. 71][64].

Юридически это обосновывалось тем, что все иноверцы считались как бы «гостями» в Бухаре и, соответственно, их нельзя было приравнивать по статусу к «постоянным жителям»-мусульманам, отсюда — разница в налогообложении, одежде, профессиях и проч. [Кун, 1880, с. 218; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 166–168].

В качестве своеобразных льгот иноверцам позволялось производить и потреблять вино (в частности — армянам и евреям) [Russian Missions, 1823, р. 49–50]. Кроме того, им позволялось иметь собственные культовые сооружения. Например, в 1830-е годы эмир позволил евреям отремонтировать свою старую синагогу — правда, без права расширять принадлежавший ей земельный участок [Wolff, 1846, р. 259].

Несколько особенным по сравнению с другими иноверцами было положение уроженцев Персии, большинство которых исповедовали шиитский вариант ислама. Как уже отмечалось выше, персы нередко могли сделать карьеру при дворе, приобрести значительное политическое влияние. Однако их принадлежность к шиизму являлась причиной пренебрежительного отношения к ним со стороны суннитского большинства Бухары. Большинство персов попадали в Бухару в качестве рабов[65], но даже и свободного шиита любой «правоверный» суннит мог обидеть, ограбить и даже продать в рабство. С презрением бухарцы относились к возвысившимся персам и даже могущественного кушбеги именовали «кызылбашским (т. е. персидским. — Р. П.) рабом» [Mohan Lal, 1846, р. 129, 139].

Далеко не всегда единство вероисповедания влекло более благожелательное отношение эмиров к тем или иным подданным. Ярким примером тому являются кочевые подданные Бухары.

В Бухарском эмирате с 1820-х годов проживало довольно значительное количество туркмен племени эрсари. Как раз в это время эмир Насрулла начал формировать постоянную армию на профессиональной основе, которая насчитывала в 1830-е годы 19 тыс. солдат (сарбазов). Поэтому кочевники (в первую очередь те же туркмены[66]) привлекались к военным действиям в качестве ополчения, которое, впрочем, могло насчитывать почти такое же количество войск — 18 тыс. конников [Записки, 1983, с. 71]. Однако уже к середине XIX в. бухарские туркмены почти полностью перешли от кочевого образа жизни к оседлому, и утратили склонность к военной службе [Вамбери, 2003, с. 174]. Как уже упоминалось, на территории их проживания, в долине р. Амударьи под предлогом необходимости защиты Бухары от набегов хивинских туркмен, было построено три крепости, каждая из которых стала центром отдельного бекства. При этом беками и амлякдарами (а также писцами и сборщиками налогов) назначались отнюдь не туркмены, а узбеки или персы (из местных туркмен назначались только аксакалы — главы отдельных селений), так что, защитить их интересы было некому. В результате население, насчитывавшее около 6 тыс. дворов, должно было содержать весьма многочисленный штат целых трех административных округов. Неудивительно, что эти туркмены были настроены крайне негативно по отношению к бухарским властям и охотно поддерживали любые восстания против эмира, в том числе и мятеж его старшего сына Катта-туры [Быков, 1884, с. 45, 70][67].

В несколько более выгодном положении находились другие кочевники, признававшие власть эмира, — казахи. Учитывая их немногочисленность, а также тот факт, что благодаря им эмиры могли предъявлять право на власть над казахами, находившимися в российском подданстве[68], бухарские власти ограничивались тем, что брали с казахов лишь зякет, не «обирая» их [Ханыков, 1843, с. 74–75].

В заключение нельзя не сказать несколько слов о судьбе русских пленников в Бухаре, которые появляются там со времени неудачной экспедиции князя А. Бековича-Черкасского в Хиву в 1717 г. Ф. Ефремов в 1770-е годы еще застал в живых нескольких из них, каждому из которых было уже к этому времени около 100 лет [Ефремов, 1811, с. 89, 94–95]. Их пример, равно как и пример самого Ефремова, показывает, что далеко не все русские в Бухаре попадали в тяжелые условия, многие из них поступали на службу в армию эмира (правда, не всегда добровольно) и даже достигали определенных постов. Выше мы уже упоминали, что в 1820-е годы топчи-баши, т. е. глава артиллерии эмира Хайдара, оказался беглым русским капралом Андреем Родиковым [Яковлев, 1822б]. Позднее ту же должность занимал пленный сибирский казак Алексей Яковлев, принявший ислам и имя Осман, но впоследствии решивший поучаствовать в политических интригах и задушенный эмиром по наговору его противников [М. У., с. 71; Стремоухов, 1875, с. 651–652]. Уже во второй половине XIX в. русский беглец, подозревавшийся в связях с «революционерами 1848 г.»[69], сначала был у эмира Музаффара военным советником, но потом ушел со службы и был назначен… главным врачом Бухары [Костенко, 1871, с. 70].

Отметим, что русским в Бухаре, как и другим иноверцам, позволялось исповедовать свою веру и даже проводить богослужения в отведенных местах. Однако далеко не все из них сохраняли приверженность к православию. Н. П. Игнатьев, ездивший в 1858 г. в Бухару с посольством, одной из целей которого было освобождение русских пленников, впоследствии вспоминал, что многие из них к этому времени приняли ислам, завели семьи, женившись на местных женщинах, некоторые даже завели гаремы. Естественно, пишет дипломат, настаивать на их возращении в Россию стало бы противоречием утверждению о том, что «русский подданный нигде не затеряется» [Игнатьев, 1897, с. 225–226].

Таким образом, можно сделать вывод, что положение национальных и религиозных меньшинств в Бухарском эмирате было довольно противоречивым. С одной стороны, национальная принадлежность не играла роли, и если иностранец был мусульманином или же принимал ислам, он мог сделать успешную карьеру вплоть до высших постов в государстве или армии. С другой стороны, даже провозглашая себя поборниками «истинной веры», бухарские монархи не проводили политику тотального угнетения представителей других вероисповеданий, о чем свидетельствует проживание в Бухаре многотысячной еврейской диаспоры, нескольких тысяч индусов, некоторого количества армян, китайцев, калмыков и др. И их положение, как мы могли убедиться далеко не всегда было хуже, чем положение мусульманских подданных эмиров — например, вышеупомянутых туркмен-эрсари.

Тем не менее представители меньшинств традиционно выражали недовольство своим положение и, как мы покажем ниже, впоследствии российские власти постарались сделать так, чтобы бухарские монархи отменили значительную часть ограничений в их статусе.

Особенности географического положения Хивинского ханства и политической ситуации в нем стали причиной того, что его посетило гораздо меньшее число российских и западных путешественников. Тем не менее те, кто в нем побывал (а это были преимущественно русские и английские разведчики и дипломаты), оставили ценные и порой весьма яркие характеристики государственного и правового развития этого государства в XVIII — второй половине XIX в., до попадания ханства под протекторат Российской империи. В настоящей главе предпринимается попытка анализа сведений путешественников о государственности и праве Хивы, их общих и специфических чертах по сравнению с другими среднеазиатскими государствами.

Монархия в Хивинском ханстве в XVIII в. переживала кризис, во многом сходный с тем, который имел место в Бухаре, причем проявился он даже более ярко и драматично. В течение практически всего XVIII в. Хивинское ханство являлось ареной борьбы за власть представителей различных ветвей рода Чингис-хана: потомков местной правящей династии Арабшахидов[70], казахских и каракалпакских султанов. Могущественные аристократические кланы Хивы, стремясь усилить собственное влияние в ханстве, поддерживали то одних, то других претендентов, при этом сами ханы зачастую были лишь марионетками в руках клановых вождей и свергались или даже умерщвлялись, если пытались играть самостоятельную роль. Персидский историк XIX в. Абдул-Карим Бухари выразительно охарактеризовал эту ситуацию как «ханбази», т. е. «игру в ханы» [Boukhary, 1876, р. 180].

Хивинские события XVIII в. известны преимущественно по восточным источникам: собственно хивинским, персидским, бухарским и т. д., а также по материалам переписки казахских ханов и султанов, туркменских родоплеменных предводителей, калмыцких ханов с российскими властями. Однако не меньшую ценность представляют сведения о ситуации в Хиве и положении ее монархов, содержащиеся в записках российских очевидцев — путешественников, лично побывавших в Хиве во время описываемых событий[71].

Фактически только первый из авторов, чьи сведения мы используем, Ф. Беневени, обладал вполне официальным статусом посланника Петра I (побывал в Хиве в первой половине 1720-х годов), тогда как ситуация с другими гораздо сложнее. Так, Д. Гладышев и И. Муравин формально являлись участниками научной экспедиции в Приаралье 1740–1741 гг., однако из их сведений можно сделать вывод, что они выполняли также и дипломатические поручения. «Агентом под прикрытием» был капитан Г. Тебелев, под видом торговца побывавший в Хивинском ханстве в 1741 г. (отправивший его астраханский генерал-губернатор М. М. Голицын прямо писал в своем отчете в Коллегию иностранных дел: «Отправлен был от меня под протектом купечества на одном судне з запасом астраханского гарнизона капитан Гаврила Тебелев» [РТО, 1963, с. 64]); в таком же статусе был отправлен и еще один офицер — капитан В. Копытовский. Точно так же в 1753 г. в Хиву был направлен торговый караван под номинальным руководством самарского купца Д. Рукавкина: в его состав были включены два оренбургских чиновника, Я. Гуляев и П. Чучалов, которые (как и Гладышев с Муравиным) вели официальные переговоры с ханом и собрали ряд важных сведений о политической ситуации в ханстве. Наконец, майор Е. И. Бланкеннагель побывал в Хиве в 1793–1794 гг. в качестве глазного врача (для оказания помощи дяде могущественного временщика Аваз-бия Кунграта), но его сведения также заставляют думать, что функции «майора-медика» были лишь прикрытием для осуществления разведывательной деятельности, в которой, как он сам писал, подозревали его и хивинцы. Поскольку имперские власти были заинтересованы в получении объективной информации, можно отнестись к сведениям этих авторов с большим доверием, чем к сочинениям придворных историков правителей Центральной Азии.

Ф. Беневени подробно рассказывает о противостоянии двух претендентов на трон — Ширгази и Шах-Тимура. Оба претендента происходили из хивинской правящей династии Арабшахидов, но Ширгази принадлежал к боковой ветви, уже давно проживавшей в Бухаре, и поэтому узбекская знать предпочла его Шах-Тимуру, являвшемуся сыном недавно умершего хана Мусы, полагая, что «пришлый» правитель окажется более покладистым. Однако Ширгази вскоре проявил себя властным и энергичным монархом, что вызвало сильное недовольство его покровителей и заставило подумать о замене. Ф. Беневени в письме Петру I еще в январе 1722 г. писал, что «в Хиве между двумя партиями озбецкими под намерением, чтоб Ширгазы хана переменить и на его место поставить Мусы хана сына, еще в четырнадцати годах Шах Темир Султаном нарицаемого» [Беневени, 1986, с. 65]. Шах-Тимур уже годом раньше был провозглашен своими сторонниками ханом в Кунграде — центре так называемого Аральского владения, являвшегося полунезависимым регионом Хивинского ханства, тем самым бросив вызов «столичному» хану, — в результате ханство фактически раскололось надвое.

Годом позже, в марте 1723 г., Ф. Беневени в очередной «реляции» императору сообщал о том, насколько существенно повлияли события на положение самого хана Ширгази. По словам дипломата, хан опасался восстания аральцев, поддерживавших его соперника, к которому постоянно перебегали его собственные сторонники. Не меньше опасений вызывало у него и то, что собственные приближенные в случае обострения отношений с Россией (конфликт по поводу судьбы экспедиции А. Бековича, уничтоженной именно Ширгази-ханом в 1717 г., так и не был улажен) просто-напросто выдадут его русским. Он перестал доверять подданным, практически не появлялся в городе и к себе допускал лишь троих наиболее доверенных сановников. Несмотря на свои страхи, хан тем не менее не намеревался ждать, пока его противники нанесут первый удар: он отправил к Шах-Тимуру своего «партизана» (т. е. сторонника) Колуму-бия, который должен был заманить его в ловушку, где того ожидали войска Ширгази. Однако письмо Колуму-бия, направленное Ширгази, было перехвачено сторонниками Шах-Тимура, и «партизан» со своими спутниками был казнен [Беневени, 1986, с. 76, 78]. Весьма ценным представляется сообщение Ф. Беневени о том, что хан неоднократно намеревался уладить конфликт с Россией, направив к императору послов и подарки, но его «фаворит» кушбеги (т. е. фактически первый министр) убеждал его не делать этого [Там же, с. 77, 91, 98]. Надо полагать, сановников Ширгази устраивало ненадежное положение хана, и они понимали, что если он ликвидирует хотя бы одну из потенциальных угроз, он вновь может проявить свою властность и меньше считаться с хивинской знатью, на которую в сложившихся обстоятельствах только и мог опираться.

Шах-Тимур, чувствуя шаткость положения Ширгази, намеревался двинуться на Хиву, угрожая осадить город и обещая в случае прихода к власти выдать своего соперника русским, дабы император «над ним то же учинил, что и оной над князем Бековичем, а не так, голову его пошлем» [Там же, с. 69, 92]. Уже во время пребывания в Хиве, летом 1725 г., Ф. Беневени узнал, что «партизаны» Ширгази разгромлены его противником, и Шах-Тимур уже готовится двинуться на столицу. Дипломат выразительно описывает состояние Ширгази, узнавшего эти новости: «Хан был один, токмо в лице зело смутен, ибо тогда от всех опасался, хоть и показывал себя лицом веселым, однако ж видно было — с принуждением» [Там же, с. 115].

Ф. Беневени в своем «журнале» по итогам миссии предсказал развитие ситуации в Хивинском ханстве следующим образом: «Имелися две озбецкие факции: одна в Аралах при новом хане и претенденте Шах Темир Султане, а другая в Хиве при Ширгазы хане, между которыми случаются непристаиные набеги и стычки. И как чает он, посланник, что напоследи обе те факции обоих ханов потеряют. И паки выберут, по обыкновению, иного хана или из казаков, или из калмыков» [Там же, с. 125]. Последующие события подтвердили его правоту: Ширгази был убит в 1728 г., Шах-Тимур — в 1736 г., и, начиная с этого года, потомки местной династии в течение нескольких десятилетий были вынуждены противостоять в борьбе за власть именно казахским султанам.

Надо полагать, что хивинская знать сделала выбор в пользу казахских Чингизидов, поскольку на примере Ширгази убедилась, что даже отдаленные потомки местной ханской династии в силу своего происхождения могли проявлять определенную степень независимости. Их же дальние родственники — казахские ханы и султаны[72] — были в Хиве чужими и могли находиться на троне лишь благодаря поддержке пригласивших их местных родоплеменных предводителей. Как строились отношения с одним из таких «приглашенных ханов», Абулхаиром, описали российские офицеры Д. Гладышев и И. Муравин, формально, как уже отмечалось, отправленные в хивинские пределы с научно-исследовательской целью.

Абулхаир известен в истории, прежде всего, как первый казахский правитель признавший российское подданство (1731). И хотя он занял хивинский трон без согласования с имперскими властями, Д. Гладышев отмечает, что хан и в Хиве неоднократно демонстрировал свою лояльность России. Так, приняв грамоту Анны Иоанновны, он повелел ее прочесть, «оную приняв в печать поцеловав», а затем во время официального приема публично объявил: «Благодарю Бога, что теперь Хива в подданстве ее императорского величества, и я во оной ныне ханом». Как отметил Гладышев, хивинские придворные при этих словах «все тогда молчали и ничего не говорили» [Гладышев, Муравин, 1851, с. 9, 12] (см. также: [Торопицын, 2011, с. 70]). Как раз в это время к Хиве приближался персидский Надир-шах, стремившийся установить свой сюзеренитет над ханством и уже казнивший в конце 1739 г. ее предыдущего хана — Ильбарса, приходившегося двоюродным братом самому Абулхаиру. Новый хан направил к шаху посольство «с тем объявлением, что он, хан — подданной ее императорского величества, и сей, город Хиву принял он, хан, для того, чтоб учинить оной подданным же ее императорскому величеству; а как слышал он хан, что оной персидской шах с Российскою империею в союзе обретается, и для того он, шах, ради разорения сего города ходить не изволит». Причем в состав посольства он включил И. Муравина, чтобы подчеркнуть его «российский» характер [Гладышев, Муравин, 1851, с. 12–13]. Однако хивинская аристократия не слишком-то благосклонно отнеслась к ханской идее перехода в российское подданство. Городская охрана перехватила послание шаха хивинским сановникам с требованием арестовать хана и передать в руки персов. В результате спустя всего неделю после интронизации Абулхаир сделал вид, что едет к шаху на переговоры, а сам, по совету прибывших с ним казахских приближенных, поспешил в родные кочевья, причем «хивинцы из города вслед за ними палили из пушек и из мелкого ружья, однако никого не убили» [Гладышев, Муравин, 1851, с. 13–15] (см. также: [Торопицын, 2011, с. 71]).

Рассорившись с хивинской знатью, казахский хан решил использовать давние разногласия столицы и Аральского (Кунградского) владения (см. подробнее: [Почекаев, 2015]) в своих интересах: он вступил в переговоры с местной аристократией с целью признания своего старшего сына Нурали «аральским ханом» и, следовательно, потенциальным претендентом на хивинский трон. Д. Гладышев отмечает, впрочем, что даже конфликт со столичными властями не обеспечил хану и его сыну безоговорочной поддержки Аральского владения: «между аральцами учинилась не только знатная ссора, но и баталия, из того, что некоторая часть аральцов намерены принять себе в Ханы Абул-Хаир-ханского сына Нурали, а другие того не хотели», поскольку после смерти вышеупомянутого Шах-Тимура[73] «остались три сына: первой Артык, другой Сейдали, третей Куразали, и хотя бы из них один которой и мог быть произведен ханом» [Гладышев, Муравин, 1851, с. 16, 17]. Однако Абулхаир все же сумел убедить аральцев, и Нурали был признан ханом, а затем и в самом деле короткое время, подобно отцу, пребывал на хивинском троне.

Об этом более подробно сообщает капитан Г. Тебелев, побывавший в хивинских владениях в июне 1741 г. По его сведениям, весной 1741 г. хивинцы, недовольные правлением персов и поставленного ими хана, вступили в сговор с аральцами и туркменскими племенами и пригласили на престол Нурали. Сын Абулхаира в апреле прибыл в Хиву, заставив персидского ставленника Мухаммад-Тахир-хана бежать из столицы [Из истории, 1939, с. 220].

Еще один российский офицер, капитан В. Копытовский, подобно Тебелеву отправился из Астрахани в хивинские владения на купеческом судне с товарами. Уже четыре года спустя — в июле 1745 г., он сообщает ценные сведения о событиях в Хиве: несмотря на относительно спокойную обстановку и даже возможность ведения торговли, ситуация в ханстве была весьма неопределенной: «А ныне что де в Хиве делается, того не знаем». У власти находился очередной персидский вассал, хан Абу-л-Гази II, сын казненного Ильбарса, который управлял вместе с «персидским ханом», т. е. представителем персидского шаха[74], причем будущее обоих зависело «от шаха указа» [Из истории, 1939, с. 232].

Со смертью Надир-шаха в 1747 г. в Персии началась борьба за власть, и все его вассалы в Средней Азии вновь обрели независимость. Однако для Хивы это означало лишь новый виток борьбы за власть, в том числе и с участием казахских претендентов, которые с этого времени все чаще стали появляться на престоле. Купец Д. Рукавкин прямо отмечал, что «хивинцы в ханы избирают из Киргиз-кайсацкой орды и из бухарских ханских поколений, а не из подданных» [Рукавкин, 1776, с. 206], т. е. стараясь поставить правителем кандидата, имеющего как можно меньше связей в самом ханстве. Приглашенные ханы, впрочем, сделали определенные выводы из неудачного опыта правления в Хиве своих предшественников и время от времени старались принять меры для укрепления своей власти. Как раз во время таких событий в Хиве оказались Рукавкин и его спутники — чиновники оренбургской администрации, Я. Гуляев и П. Чучалов, прибывшие для ведения торговых переговоров в ноябре 1753 г.

В это время на хивинском троне пребывал казахский султан Каип, принадлежавший к династии, соперничавшей за власть в Младшем жузе с родом Абулхаира. Фактическая власть в ханстве принадлежала предводителям узбекского племени мангыт, полностью контролировавшим хана. Однако в декабре 1753 г. Каип-хан решил изменить ситуацию и, обвинив главу мангытов Кураз-бека в покушении на свою жизнь, приказал его казнить [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 70]. Родственники убитого временщика тут же взбунтовали против хана и узбекскую знать, и население Аральского владения, и туркменские племена, так что хану пришлось срочно изыскивать средства для привлечения на свою сторону хотя бы кого-то из недовольных. Ему удалось добиться поддержки туркмен, для подкупа которых он использовал в том числе и средства, конфискованные у русского каравана. С их помощью Каип справился с ситуацией, разгромил мятежников и сумел сохранить власть [Там же, с. 74, 88] (см. также: [Атдаев, 2010, с. 78]).

Интересно отметить, что практически каждый хан в описываемый период, вступая на трон, старался наладить отношения с Россией — по крайней мере мирные и торговые. Такие намерения выражали, в частности, как Каип-хан — казахский султан по происхождению, отец которого официально признавал российское подданство [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 75–76], так и один их его ближайших преемников Тимур-Гази — представитель хивинского ханского рода [Документы, 2013, с. 25]. Можно предположить, что в условиях постоянного соперничества за трон каждый претендент надеялся рано или поздно прибегнуть к поддержке России — благо, прецедент был создан Абулхаиром во время его короткого правления в Хиве.

Е. И. Бланкеннагель посетил Хиву в самом конце XVIII в., когда пик «игры в ханы» миновал, и ожесточенная борьба за власть прекратилась. Однако принципы возведения на престол ханов остались теми же: могущественные родоплеменные кланы продолжали сажать на трон своих марионеток, не пользовавшихся не только властью, но даже уже и внешним почетом и уважением. Бланкеннагель описывает весьма незавидное положение хана (во время его визита на троне находился очередной, уже четвертый по счету хан с именем Абу-л-Гази): «Хивинский хан в правительстве значит меньше всех; три раза в год показывается он народу, окруженный теми, которые делами правят; в прочее же время сидит взаперти под строгим присмотром. В придворном его содержании не соблюдается даже благопристойности, и нередко в самом необходимом претерпевает нужду» [Бланкеннагель, 1858, с. 96]. В другом месте он также упоминает, что «Хива есть столица и пребывание ничего не значащего хана [курсив наш. — Р. П.] и всех знатнейших родов» [Там же, с. 94]. Вместе с тем, представляется интересным следующее замечание путешественника: «Каракалпаки… перешли остальные к Хиве, отдали своего хана узбекам и живут с того времени под покровительством хивинцев» [Там же]. Речь идет о своеобразном компромиссе между хивинской правящей верхушкой и каракалпаками (которые, как и Аральское владение, нередко находились в конфронтации со столицей): они признали власть Хивы, но их собственный хан был номинально признан верховным правителем всего ханства. Вероятно, именно такой подход и сделал возможным завершение «игры в ханы», поскольку примирил основные политические силы, ранее стремившиеся возвести на престол собственных ставленников.

Бланкеннагель приводит обобщение событий в Хивинском ханстве, начиная с нашествия Надир-шаха и заканчивая современным ему положением: он описывает убийство шахом хана Ильбарса, призыв на престол казахских ханов, заставивших узбекскую знать бежать из города, возвращение узбеков и возведение на престол представителей местной ханской династии или из каракалпакских Чингизидов. «С сими последними ханами поступали они по своей воле», — резюмирует «майор-медик» [Бланкеннагель, 1858, с. 89], тем самым другими словами описывая то, что Абдул-Карим Бухари назвал «игрой в ханы».

Дискредитировавшие себя постоянным соперничеством и невозможностью контролировать положение дел в стране, хивинские ханы-Чингизиды в самом начале XIX в. должны были уступить трон представителям узбекской династии Кунграт (прав. 1804–1920). Ситуация в Хиве и Бухаре и в этом отношении оказалась сходной: подобно бухарским аталыкам из династии Мангытов, хивинские Кунграты, в течение десятилетий занимая пост инака (формально — наместника столицы, фактически — первого министра), реально управляли ханством, отодвинув от власти венценосных потомков Чингис-хана.

И если ханы-Чингизиды, зачастую являясь «чужаками» в собственном ханстве, не имели возможности обуздать родоплеменную знать, Кунграты, одно из сильнейших узбекских племен, использовали своих многочисленных сородичей для подавления мятежей своих соперников и расправ с недовольными. Вместе с тем новые ханы (в отличие от Чингизидов, согласно политической традиции не принадлежавших ни к одному из народов или племен Центральной Азии) всячески старались подчеркивать свое узбекское происхождение и в одежде, и в языке, и в поведении [Abbott, 1884a, p. 88]. Тем самым они привлекали к себе сородичей и из других узбекских племен, опираясь на них в борьбе против подвластных им народов — казахов, каракалпаков, туркмен.

Сходство с Бухарой проявилось и в том, что новые правители Хивы[75] сумели укрепить существенно ослабевшую ханскую власть и вернуть ей былой авторитет. Свои претензии на трон Кунграты обосновывали не только кровным родством с Чингизидами (многие из них брали в жены дочерей казахских ханов и султанов), но и родством с сейидами — потомками пророка Мухаммада. Начало этой традиции положил первый Кунграт на хивинском троне — Ильтузар (1804–1806), хотя прежде сейиды не выдавали своих дочерей замуж ни за кого, кроме представителей других сейидских родов [Муравьев, 1822б, с. 38].

Ханы Хивы, подобно бухарским эмирам, провозглашали себя «ревнителями веры» и номинально опирались исключительно на мусульманские государственные и правовые традиции, зачастую используя малейшие нарушения предписаний шариата для расправы с противниками [Вамбери, 2003, с. 107]. В действительности же Кунграты по собственному усмотрению осуществляли управление, творили суд, вводили налоги и проч. [Данилевский, 1851, с. 132, 134; Муравьев, 1822б, с. 57, 66, 68]. Наиболее высоко путешественники оценивают второго хана этой династии — Мухаммад-Рахима I (1806–1825), который централизовал систему управления, покончил с набегами казахов на хивинские владении, подчинил Аральское владение, в течение веков противостоявшее Хиве, покончил с грабежами караванов на территории ханства [Базинер, 2006, с. 354; Данилевский, 1851, с. 106; Муравьев, 1822б, с. 44–45, 71; Субханкулов, 2007, с. 216–217].

Хива не избежала проблем, связанных с вышеупомянутым отсутствием четкого порядка престолонаследия у тюрко-монгольских народов. Они периодически проявлялись в борьбе за трон, которая могла происходить как в виде дворцовых переворотов, так и гражданских войн [Муравьев, 1822а, с. 40–43]. Так, после смерти первого хана Ильтузара трон захватил его брат Мухаммад-Рахим I, однако против него выступили сыновья его покойного брата, грозя, что если он не уступит им власть, они начнут войну против него, поддержав любого его врага [Субханкулов, 2007, с. 216]. Неудивительно, что подобные внутрисемейные конфликты в хивинском ханском семействе с готовностью поддерживали соседние государства — в частности, Бухарский эмират и даже Россия[76].

В результате к середине XIX в. власть ханов вновь существенно ослабла, отдельные родоплеменные подразделения туркмен, казахов и даже сами узбеки периодически отказывались подчиняться ханам, платить им налоги, воевать за них и т. д. Далеко не все представители рода Кунгратов отличались решительностью, некоторые из них, напротив, были достаточно слабовольными правителями, целиком и полностью зависевшими от высших сановников. При этом они всячески старались подчеркнуть свой высокий статус, присваивая себе пышные титулы. Так, например, Сейид-Мухаммад-Рахим (1856–1864) титуловал себя «падишахом Хорезма», однако в течение практически всего своего правления находился под влиянием своего зятя кушбеги и министра-мехтера [Вамбери, 2003, с. 105–106; Игнатьев, 1897, с. 147–148]. Как и бухарские эмиры, хивинские ханы нередко не могли доверять собственным подданным и потому окружали себя рабами и вольноотпущенниками из числа пленных персов, которых назначали на высокие должности [Кун, 1873, с. 188].

В результате конкурентами Кунгратов в борьбе за верховную власть являлись не только члены их собственного семейства. Приняв ханский титул, они создали прецедент, дававший аналогичную возможность и другим родоплеменным вождям — узбекским и туркменским, так что в борьбу за трон включились многие родоплеменные подразделения, что неоднократно ставило само ханство на грань уничтожения. Так, например, в 1850-е годы туркменские родоплеменные вожди вступили в борьбу за власть, разгромив и убив в бою хана Мухаммад-Амина II (1855), а годом позже, прямо во время официального приема во дворце, зарезав его преемника Кутлу-Мурада[77]. В 1850–1870-е годы вождь крупнейшего туркменского племени йомуд Ата-Мурад сам претендовал на ханский трон, ссылаясь на родство с Кунгратами по женской линии [Гунаропуло, 1900, с. 580; Игнатьев, 1897, с. 90][78].

И если в Бухаре установление российского протектората в какой-то степени помогло Мангытам решить подобную проблему, то в Хиве российские власти не сумели усилить власть Кунгратов — и в силу особенностей географического положения ханства, и из-за менее активного вмешательства в его дела по соображениям международно-политического характера. Весьма показательно, что Исфендиар, последний хан из династии Кунгратов, был в 1918 г. свергнут туркменским родоплеменным предводителем Джунаид-ханом, в свою очередь принявшим ханский титул[79].

Стараясь подчеркнуть принадлежность к мусульманскому миру, могущество и развитость своего ханства, хивинские правители пытались сформировать аппарат управления по образу и подобию соседних развитых мусульманских государств — в первую очередь Бухарского эмирата и отчасти Персии. Однако отсутствие развитых административных (можно даже сказать, бюрократических) традиций в Хиве, засилье родоплеменных вождей узбекских и туркменских племен привели к тому, что многие институты центральной власти и регионального управления зачастую являлись фикцией, а полномочия обладателей государственных должностей регулярно менялись и смешивались[80].

Высшим сановником ханства в XVIII в. являлся кушбеги — первый министр. Ф. Беневени сообщает, что кушбеги Достум-бай являлся «фаворитом» хана и осуществлял наиболее важные властные полномочия, в том числе принимал послов, вел международные переговоры, определял, когда именно хан сможет принять иностранных дипломатов и проч. [Беневени, 1986, с. 77, 99, 101, 115]. Помимо кушбеги, при ханском дворе находились влиятельные родоплеменные вожди, носившие титулы аталыков, инаков и проч. [Гладышев, Муравин, 1851, с. 21], однако формально статус обладателей разных должностей закреплен не был, и степень их участия в государственных делах зависела от могущества возглавляемых ими узбекских и туркменских племен.

Однако с конца 1740-х годов фактическая власть все больше переходила в руки инаков — градоначальников Хивы. Согласно Е. И. Бланкеннагелю, это произошло в связи с тем, что именно хивинские градоначальники наиболее активно проявили себя в борьбе с персидским нашествием под предводительством Надир-шаха и изгнанием персов из Хивы после его смерти в 1747 г. [Бланкеннагель, 1858, с. 5]. В 1750-е годы фактическая власть находилась в руках Артук-инака из племени мангыт, а позднее — его брата Кураз-аталыка, который, как уже отмечалось выше, был убит Каип-ханом в 1753 г., что привело к кровопролитной войне между ханом и его узбекскими и каракалпакскими подданными, среди которых эти временщики пользовались большим влиянием [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 74]. В 1770-е годы к власти окончательно приходят инаки из узбекского племени кунграт, которые «управляли хивинском народом с большим или меньшим могуществом» [Бланкеннагель, 1858, с. 11].

Как отмечалось в предыдущей главе, бухарские аталыки из рода Мангыт, свергнув ханов-Чингизидов и заняв трон, упразднили должность аталыка, которая с этих пор превратилась в почетный титул. То же самое произошло и в Хиве: когда инаки из рода Кунграт заняли ханский трон, должность инака как градоначальника и фактического главы правительства ханства была упразднена, и отныне инаками назывались лишь влиятельные представители ханского рода — ханские братья и другие близкие родственники, обладавшие влиянием, но не занимавшие высшие сановные должности при дворе. Как правило, инаком отныне назывался старший брат хана, номинально считавшийся наместником города Хазарасп. В качестве такового А. Субханкулов и Н. Н. Муравьев называют Кутлу-Мурада, старшего брата хана Мухаммад-Рахима I [Муравьев, 1822а, с. 99; Субханкулов, 2007, с. 210], а И. В. Виткевич и Д. Эббот — Рахман-Кули — старшего брата Алла-Кули, преемника Мухаммад-Рахима [Виткевич, 1983, с. 91; Abbott, 1884а, р. 150; 1884b, р. 279]. При этом путешественники подчеркивали, что инаки были верны своим царственным братьям и не претендовали на верховную власть, а ханы, соответственно, выказывали им всяческое уважение, включали в свой совет и т. д. И в более позднее время титул инака также жаловался влиятельным членам ханского рода — например, участники похода на Хиву 1873 г. Н. И. Гродеков и А. П. Хорошхин упоминает, что его носил Ильтузар (Итазали), двоюродный или троюродный брат хана Мухаммад-Рахима II [Гродеков, 1883, с. 273; Хорошхин, 1876а, с. 477].

Именно при первых ханах из династии Кунгратов в начале XIX в. начинает формироваться иерархия придворных сановников. Высшим среди них являлся мехтер, которого путешественники, знакомые с османской или персидской системой власти, именовали «везиром» [Муравьев, 1822б, с. 59]. Подобно бухарскому кушбеги[81], мехтер зачастую осуществлял внешнеполитическую деятельность, и именно с ним вступали в контакт иностранные дипломаты, которые затем, на основе его решения, попадали на прием к монарху [Аитов, 1911, с. 242–244; Вамбери, 2003, с. 105–106; Игнатьев, 1897, с. 93; Килевейн, 1861, с. 101, 102].

Вторым по значению сановником был кушбеги («сокольничий»), который, как мы помним, занимал ведущее место в сановной иерархии Бухарского эмирата. При хивинском же дворе формально он являлся «вторым везиром», или «министром двора» [Муравьев, 1822б, с. 60; Игнатьев, 1897, с. 135; Стеткевич, 1892, с. 209]. По сведениям Д. Эббота, он также занимал должность верховного военачальника и нередко соперничал за власть с мехтером, который всячески старался не допускать его до контактов с иностранными дипломатами, чтобы влияние кушбеги не возросло еще больше [Abbott, 1884b, р. 293].

Наконец, третьим по значению сановником являлся диван-беги, формально отвечавший за сбор налогов, контроль торговой деятельности и чеканку монеты. Из иностранцев чаще всего с ним приходилось взаимодействовать дипломатам, которые старались добиться уменьшения торговых пошлин с иностранных торговцев [Базинер, 2006, с. 354; Килевейн, 1861, с. 104; Серебренников, 1912, с. 129]. Однако фактически нередко этому сановнику приходилось заниматься и другими хозяйственными вопросами. Так, например, в 1887 г. обмелел канал Шават, и именно диван-беги Мухаммад-Мурад был направлен для организации работ по прорытию нового русла канала [Стеткевич, 1892, с. 398].

Должности, в большинстве своем заимствованные хивинскими монархами из Бухары, не всегда отражали реальное место того или иного сановника в иерархии. Так, например, в зависимости от качеств или влияния конкретного сановника, его связей с ханским домом, он мог занимать первенствующее положение при дворе и в государстве, хотя официально не обладал высшим титулом. Формально, как указывалось выше, «первым министром» считался обладатель должности мехтера, но нередко путешественники называли таковым диван-беги (см., например: [Рассказы, 1873, с. 266; Стеткевич, 1892, с. 209]). Иногда по своему влиянию их обоих превосходил кушбеги — например, Н. П. Игнатьев именно его называет «первым министром», подчеркивая, что тот занимал ведущее положение не в силу должности, а потому что являлся ханским зятем, что позволило ему в конечном счете добиться отставки мехтера [Игнатьев, 1897, с. 148, 163]. Даже вопрос о замещении хана в столице в случае его отсутствия не был четко регламентирован: его замещал либо мехтер [Базинер, 2006, с. 354], либо «тура» — предполагаемый наследник [Abbott, 1884b, р. 292–293].

Эти сановники, некоторые ханские родственники и представители высшего духовенства, а также другие лица по выбору хана формировали совет при хане, который образовал в 1810-е годы Мухаммад-Рахим I [Муравьев, 1822а, с. 99; 1822б, с. 59–63] и постоянно (едва ли не ежедневно) созывал Сейид-Мухаммад (1856–1864) [Вамбери, 2003, с. 102; Залесов, 1871, с. 66]. Другими же монархами он созывался нерегулярно, полномочия его были неопределенными, так что вполне обоснованным видится его сравнение с боярской думой эпохи Московского царства [Стеткевич, 1892, с. 209].

Кроме того, при дворе имелось огромное число разного рода синекур, которые ханы жаловали либо своим родственникам, либо фаворитам, либо же родоплеменным вождям и их сыновьям в обмен на лояльность. А. Вамбери упоминает среди таковых, в частности, шербетчи (податель хану напитков), пайеке (хранитель ханского кальяна), шилаптчи (податель таза для омовения), кумганчи (держатель кувшина при том же омовении), румалчи (податель полотенца) и т. д. [Вамбери, 2003, с. 101].

Высшие сановники время от времени приобретали статус временщиков, каким раньше, при ханах-Чингизидах, обладали сами инаки из рода Кунграт. В 1817 г. Мухаммад-Рахиму I пришлось подавить заговор мехтера Яр-Мухаммада и казнить его вместе с его 44 родственниками, причем в заговоре принимали участие и другие влиятельные сановники, и даже ханские жены [Субханкулов, 2007, с. 217–218]. Мехтер Мухаммад-Якуб, унаследовавший власть от собственного отца Юсуфа, занимал должность при нескольких ханах — Рахим-Кули (1842–1846), Мухаммад-Амине II (1846–1855), Абдаллахе (1855–1856) и Кутлу-Мураде (1856), — пока не был казнен Сейид-Мухаммадом в 1857 г., который только после его смерти почувствовал себя уверенно на троне [Залесов, 1871, с. 66; Игнатьев, 1897, с. 147; Abbott, 1884b, р. 293]. Аналогичным образом, диван-беги Мухаммад-Мурад (Мат-Мурад), «унаследованный» Мухаммад-Рахимом II от своего отца, фактически отодвинул юного хана от власти и правил государством совершенно самостоятельно. Американский журналист Я. Мак-Гахан обоснованно отмечал, что когда диван-беги за свою антироссийскую деятельность был после взятия Хивы в 1873 г. взят под арест русскими войсками и выслан в пределы России, хан «испытав однажды всю прелесть власти, …не так-то охотно вверит ее опять другому» [Мак-Гахан, 1875, с. 206][82].

Однако подобные примеры являлись, скорее, исключениями. Со временем ханы стали назначать на высшие сановные должности не представителей родоплеменной знати (которым жаловали либо высокие посты в армии, либо просто почетные звания), а выходцев из незнатных слоев и даже бывших рабов, которых возвышали за их личные достоинства и таланты. Такая политика позволяла ханам не опасаться, что сановники при поддержке своих родов и племен сумеют усилить власть, превратив монарха в марионетку, как делали их собственные предки в XVIII в. Кроме того, возвышаясь благодаря ханскому покровительству, сановники целиком и полностью зависели от монарха, и только верность ему позволяла им сохранять высокое положение. Еще одним следствием такой политики ханов-Кунгратов стало то, что они старались сами контролировать все те сферы деятельности, за которые должны были отвечать назначавшиеся ими сановники. Особенно часто это проявлялось после того, как монарх отправлял в отставку или казнил очередного временщика, заменяя его менее амбициозным лицом. Это позволяло иностранным дипломатам, наблюдавшим такую ситуацию, характеризовать систему высших органов власти в Хивинском ханстве как «примитивную» [Залесов, 1871, с. 66; Игнатьев, 1897, с. 148; Abbott, 1884b, 291].

Мы не случайно объединили в рамках одного параграфа анализ сведений путешественников о центральных и региональных органах власти. Дело в том, что четкого административно-территориального устройства в Хивинском ханстве не было [Данилевский, 1851, ч. 133], и очень часто номинальными правителями административно-территориальных единиц являлись придворные сановники, тогда как реальная власть принадлежала совсем другим лицам.

Так, вышеупомянутый мехтер формально являлся ханским наместником над хивинскими владениями к югу от Амударьи, а куш-беги (или диван-беги) — над владениями к северу от реки [Базинер, 2006, с. 354; Данилевский, 1851, с. 133; Килевейн, 1861, с. 104][83]. Естественно, прямого руководства этими территориями они не осуществляли, а контролировали наместников отдельных городов и областей, а также сборщиков налогов.

Соответственно, региональную власть формально представляли хакимы (градоначальники), назначавшиеся на должности указами-фирманами хана из числа лиц, лично ему известных и в ряде случаев даже имеющих возможность передать должность по наследству. Согласно А. Д. Калмыкову, наместники могли называться и беками, и хакимами: первые являлись членами правящей династии, вторые — представителями сановных семейств [Калмыков, 1908, с. 56]. И в самом деле, в первые десятилетия правления династии Кунгратов ханы практиковали назначение в качестве наместников ключевых городов и областей своих родственников — братьев, сыновей и т. д. Так, в 1810-х годах в Ургенче правил старший брат Мухаммад-Рахима I, позднее в Хазараспе — инаки, братья ханов Мухаммад-Рахима и Алла-Кули [Муравьев, 1822б, с. 32; Субханкулов, 2007, с. 210; Abbott, 1884b, р. 279].

Для управления на местах они имели в подчинении наибов («участковых») и юзбашей (сотников). Однако фактически все эти начальники не обладали высокими полномочиями по сравнению с бухарскими беками и зачастую лишь номинально осуществляли контроль за правопорядком в городах и селениях, где располагались их резиденции [Данилевский, 1851, с. 133–134; Стеткевич, 1892, с. 210–211]. Реальным влиянием в регионах пользовались предводители родоплеменных подразделений узбеков, туркмен, казахов, которые здесь проживали. Они обладали всей полнотой власти — недаром путешественники характеризуют их как «князей», хотя и отмечают, что формально они подчиняются и оказывают всяческое почтение хакимам, назначенным ханом, не говоря уж о самом хане и высших сановниках [Сыроватский, 1873, с. 142].

В разные времена власть этих предводителей настолько возрастала, что некоторые из них позволяли себе провозглашать свои владения независимыми, а себя — ханами. Особенно ярким примером является г. Кунград (в русских источниках также именуемый «Аральским владением»[84]), который только в XIX в. трижды выходил из-под власти хивинских ханов. В начале XIX в. независимость провозгласил его потомственный правитель Тура-Суфи, который был убит наемниками хана Мухаммад-Рахима I в 1817 г., однако чтобы сделать свой контроль над Кунградом более легитимным, хан решил жениться на его дочери [Муравьев, 1822б, с. 42–43; Субханкулов, 2007, с. 216–217] (см. также: [Данилевский, 1851, с. 106]). В 1856 г. приаральские каракалпаки провозгласили ханом казахского султана Зарлыкаторе [Килевейн, 1861, с. 102]. А в 1858 г. независимым владением объявил Кунград внук вышеупомянутого Тура-Суфи — Мухаммад-Фана, также провозгласивший себя ханом и даже введший при своем дворе те же должности, что в Хиве — мехтера, есаул-баши и проч. Лишь в следующем году хивинскому хану Сейид-Мухаммаду удалось привлечь на свою сторону представителей кунградской знати, убивших узурпатора, и восстановить контроль над городом, вновь прислав туда своего наместника [Бутаков, 1865; Килевейн, 1861, с. 103–104].

Низовыми административными единицами являлись каумы (ко-умы), или «приходы», при мечетях, соответственно, их возглавляли либо имамы, либо мирабы (руководители ирригационных работ), аксакалы над 2–3 каумами и, наконец, старшины-кетходы в каждой кауме. Такие представители местного самоуправления избирались населением, причем в зависимости не от возраста или благосостояния, а от личных качеств. Формально результаты таких выборов утверждались наместником или судьей-казием, которые, к тому же, должны были сообщить о них в Хиву [Калмыков, 1908, с. 53, 56; Стеткевич, 1892, с. 211].

В отличие от Бухары, где власти различного уровня имели возможность контролировать жизнь населения, в Хиве централизация была гораздо меньше, и нередко ханам приходилось идти на компромисс, ослабляя контроль над регионами, чтобы сохранить их в составе своих владений хотя бы номинально.

Децентрализация власти в Хиве и зависимость самих ханов от родоплеменной знати были связаны с многонациональным составом населения в ханстве — в отличие от Бухары, где основное население составляли узбеки и таджики, а остальные, как мы уже отмечали, представляли собой «меньшинства», не игравшие существенной роли в жизни эмирата. В Хивинском ханстве ситуация была совершенно иной: в число ханских подданных входили одинаково многочисленные народности, каждая из которых обладала особым статусом.

Традиционно всей полнотой прав в Хивинском ханстве обладали две нации — узбеки и таджики, в соответствии со среднеазиатской традицией именовавшиеся сартами[85]. Хотя к XIX в. их правовой статус фактически сравнялся, узбеки все еще продолжали считать себя потомками завоевателей и, соответственно, ставили себя выше сартов, демонстрируя более воинственный дух и меньшую склонность к занятию ремеслами и торговлей [Базинер, 2006, с. 349–350; Муравьев, 1822б, с. 68–69; Хива, 1873, с. 110 (5)].

Такой самоидентификации способствовали сами же хивинские ханы, которые, как отмечали путешественники, всячески старались демонстрировать свою принадлежность к узбекскому народу, проявляя это и в образе жизни, и в одежде, и в манерах поведения. Соответственно, поначалу они отдавали узбекам предпочтение при назначении на высшие государственные и придворные должности (которые, впрочем, тем пришлось делить с могущественными туркменскими вождями) [Moorcroft, 1841, p. 507; Abbott, 1884a, p. 88, 97]. Однако со временем, как уже отмечалось, ханы стали предпочитать влиятельным родоплеменным предводителям собственных выдвиженцев, и уже Е. Б. Килевейн, побывавший в Хиве в 1858 г., писал, что большинство сановников являлись сартами, за исключением кушбеги — ханского родственника, который был узбеком [Килевейн, 1861, с. 105–106].

Именно узбеки и сарты являлись основными плательщиками налогов и исполнителями повинностей. При этом узбеки имели иммунитет в отношении некоторых налогов, поскольку несли воинскую повинность, от которой сарты, в свою очередь, были освобождены.

Основным налогом в Хивинском ханстве была так называемая подать с котла. Путешественники соотносили ее с подушной податью в Российской империи, однако она имела свою специфику. Поскольку единицей обложения считался именно котел, из которого ели члены семьи, то налогоплательщики находили возможность избегать ее уплаты различными способами. Проще всего было, конечно, не иметь котла вообще — правда, в таком случае сам подданный хана, как правило, не считался полностью самостоятельным, поскольку зависел от работодателя [Муравьев, 1822б, с. 79]. Но и лица, имеющие собственные источники дохода, также не желали платить эту подать, поэтому весьма часто члены одной крупной семьи — например, братья, уже создавшие собственные семьи и жившие отдельно — для еды собирались вместе и ели из одного котла [Стеткевич, 1892, с. 194].

Другие налоги взимались с различных групп населения. Так, крестьяне-земледельцы платили подать с земли — «салгут», составлявший, в зависимости от достатка, 1–3 тилля в год и, конечно же, предусмотренный шариатом харадж с урожая. Скотоводы платили зякет, который, в отличие от подобного в Бухаре, не зависел от поголовья скота, а взимался именно с продаваемого излишка: 2 руб. (1/2 тилля) с коровы или лошади, 25 коп. с барана [Базинер, 2006, с. 256; Данилевский, 1851, с. 135–136; Кун, 1873, с. 188]. С городского населения взимался налог с каждого дома, составлявший, в зависимости от достатка плательщика от 1/2 до 3 тилля в год [Базинер, 2006, с. 356; Abbott, 1884b, р. 288]. От уплаты налогов было освобождено только духовенство и профессиональные воины — нукеры. Но если даже потомки пророка Мухаммада и его сподвижников (сейиды, ходжи и шейхи) занимались земледелием или ремеслом, то они платили те же налоги, что и другие представители этих профессий, и освобождались только от салгута и несения повинностей. Нукеры же, напротив, должны были содержать за свой счет определенное количество дополнительных воинов для ханской армии на случай походов и проч. [Базинер, 2006, с. 355; Стеткевич, 1892, с. 202, 203].

Еще одним традиционным для тюрко-монгольских обществ сбором являлись «подарки», которые подданные регулярно преподносили монарху в знак своего уважения и преданности. В Бухаре, как мы помним, такие подарки («токсун тартук») формировал и направлял ко двору бек. Но поскольку, как отмечалось выше, наместники в хивинских регионах не обладали значительной властью, то обязанность готовить такие подарки возлагалась на местных родоплеменных предводителей у узбеков и выборные власти (аксакалов) у сартов [Муравьев, 1822б, с. 82–83]. Помимо подарков от населения всех подвластных хану областей, практиковалось подношение подарков различными группами подданных — например, такие подарки должны были вручать чиновники, которые сами жалования не получали и, в свою очередь, жили на подношения и взятки с населения [Данилевский, 1851, с. 137; Кун, 1873, с. 188].

Наконец, местное население за счет собственных средств должно было содержать расположенных в их местностях медресе и ханские резиденции, что тоже предполагало регулярное отчисление средств на эти нужды [Данилевский, 1851, с. 138].

Налоги обычно взимались в Хиве осенью, после сбора урожая, собирали их представители местного самоуправления — аксакалы и кетходы, которые сдавали их налоговым чиновникам, состоящим в введении диван-беги [Калмыков, 1908, с. 54].

К числу основных повинностей в Хиве относилась воинская, которая, как уже отмечалось, распространялась на узбеков и на кочевых ханских подданных и не касалась сартов. Оседлые жители должны были выставлять одного конного и полностью вооруженного воина на 1 тыс. человек. Жалованья он не получал, но за участие в походах воинам вручалось по 5 тилля, компенсировались павшие лошади и, по усмотрению диван-беги, вручались награды — чаще всего халаты[86] [Вамбери, 2993, с. 107; Данилевский, 1851, с. 137; Abbott, 1884b, p. 289].

Другой массовой повинностью была чистка рек, каналов и арыков. Каждую осень для запруживания Амударьи и чистки водоемов привлекались тысячи ханских подданных из числа узбеков, сартов и каракалпаков. Обычно их численность составляла порядка 6 тыс., но в необходимых случаях существенно увеличивалась до 20 тыс., в том числе и за счет государственных рабов [Афанасьев, 1915, с. 33; Кун, 1873, с. 185; Стеткевич, 1892, с. 403; Хива, 1873, с. 110 (5)]. Примечательно, что этот труд не только не оплачивался, но еще и сами ханские подданные должны были вносить по 20 коп. в день на содержание ханских надсмотрщиков за работами [Костенко, 1873, с. 163]. Чиновники также находили возможность нажиться на этой повинности: они включали в списки вдвое больше лиц, чем требовалось для работы на самом деле, и потом позволяли «лишним» «откупиться» от ее несения; на русские деньги сумма такого откупа составляла порядка 18 руб. [Икс, с. 74–75].

По воле ханов могли вводиться дополнительные налоги, либо меняться ставки уже существовавших. Кроме того, путаницу создавало отсутствие государственной статистики: центральные и региональные власти не знали точной численности населения, поэтому были вынуждены опираться на некие предположительные и усредненные данные. Так, ко времени установления российского протектората в 1873 г. считалось, что в ханстве 60 тыс. домов, 300 тыс. оседлых жителей и около 0,5 млн кочевников, и именно из этих цифр исходили власти при исчислении налоговой базы [Венюков, 1873, с. 49].

Среди подданных Хивинского ханства были различные кочевые народы — казахи, туркмены, каракалпаки. Особенности их политической и социально-экономической истории неоднократно исследовались историками Центральной Азии, при этом основными источниками в рамках таких исследований являются чаще всего документы «местного» происхождения, т. е. акты ханских канцелярий, судебные (казийские) решений, финансовые ведомости и т. д. Эти документы нередко содержат информацию, не отражающую реальную правовую ситуацию в том или ином ханстве, а порой и идеализирующую особенности отношений ханской администрации с кочевниками. Записки путешественников, на наш взгляд, более объективно характеризуют особенности отношений кочевых народов с центральными властями ханства и оседлым населением.

Наиболее широкой автономией пользовались казахские подданные хивинских ханов, что во многом объяснялось обстоятельствами их перехода под власть Хивы и политическими интересами монархов этого государства. Казахи Младшего жуза, уже в первой трети XVIII в. признавшие подданство Российской империи, в начале XIX в. стали в большом количестве откочевывать в пределы Хивинского ханства из-за реформ, проводимых российской администрацией в Казахстане в целях урезания властных полномочий местной элиты и в конечном счете упразднения традиционных институтов власти и управления. Соответственно, хивинские ханы, претендовавшие на власть над Младшим жузом, видели в представителях казахской элиты, принявших их подданство, инструмент для достижения своей цели и, конечно же, всячески старались подчеркнуть намерение сохранить прежние институты власти — в первую очередь власть ханов и султанов из рода Чингис-хана, а также влиятельных родоплеменных вождей-биев. И если в Казахстане под властью Российской империи (в Среднем и Младшем жузах) институт ханской власти был упразднен в 1822–1824 гг., то среди хивинских казахов он сохранился до начала 1870-х [О слухах, 2016, с. 688]. При этом ханы казахов утверждались в своем достоинстве волей хивинского монарха.

Номинально ханы, а также влиятельные султаны и бии у казахов, признававшие власть Хивы, обладали всей полнотой власти над своими подданными и подчинялись напрямую хивинским монархам. Более того, власти Хивы старались в какой-то мере интегрировать их и в сановную иерархию ханства, жалуя почетные титулы и должности, приглашая принимать участие в официальных придворных церемониях и проч. Так, капитан П. Никифоров и поручик М. Аитов, посетившие Хиву с дипломатической миссией в 1841 г., вели переговоры не только с ханом Алла-Кули, но и с казахскими правителями — султанами Каип-Гали и Джангази и с пятью биями [Залесов, 1862, с. 76–77]. Купец Абросимов, побывавший в Хиве в 1848 г., также упоминает, что на приеме у хана он видел трех казахских султанов [Абросимов, 1873, с. 364]. Н. П. Игнатьев и М. Н. Галкин, участники посольства в Бухару и Хиву 1858 г., упоминают влиятельного казахского бия Азбергена, который считался влиятельным советником хивинского хана по вопросам взаимоотношений с русскими и русско-подданными казахами [Галкин, 1868а, с. 177–178; Игнатьев, 1897, с. 92].

Впрочем, сами же российские дипломаты отмечают, что представители казахской элиты Хивы непременно задавали им вопрос о возможности возвращения под власть России и прощении за свою антироссийскую деятельность. Информаторы российских пограничных властей из Казахской степи и непосредственно из Хивы сообщали, что хивинские власти жестко контролировали казахских ханов, султанов и биев, нередко держали их под арестом и даже в заключении. В сочетании со сведениями путешественников эта информация подтверждает, что статус казахов (в том числе и представителей рода Чингизидов) в Хивинском ханстве не являлся «режимом наибольшего благоприятствования», и их возможности были во многом ограничены.

Многочисленные туркменские племена признали подданство Хивинского ханства еще в первой четверти XVIII в. (впервые на них попытался опереться в борьбе со своими политическими противниками еще хан Ширгази (1715–1728)), а вскоре они заявили о себе как о самостоятельной политической силе: Г. Тебелев, сообщая о событиях 1741 г. в Хиве, упоминает о туркменских родоплеменных предводителях, которые как раз приблизительно с этого времени стали наравне с рядом узбекских аристократических кланов участвовать в борьбе за власть и поддерживать тех или иных претендентов [Из истории, 1939, с. 220]. Еще в конце XVIII в. они были достаточно независимыми и даже на равных вели переговоры с Россией и другими соседними государствами, предлагая себя в качестве посредников в отношениях с Хивинским ханством [Габлиц, 1809, с. 94–95]. Однако к XIX в. туркмены уже были достаточно плотно интегрированы в его политико-правовое пространство. И если казахские подданные, по замыслу ханов Хивы, должны были бы содействовать постепенному распространению их власти на Казахстан, подвластный Российской империи, то туркмены играли куда большую роль во внутренней политике ханства.

Точно так же как казахи, туркмены имели собственных правителей, наиболее влиятельные из которых провозглашались ханами, менее же значительных российские путешественники именуют «старшинами»: номинально (а в некоторых случаях и фактически) они также утверждались в своем достоинстве монархами Хивы. Хивинские ханы старались расположить к себе туркменскую правящую элиту теми же средствами, что и казахскую — жалуя чины и титулы, привлекая к участию в торжественных церемониях в столице и т. д. В частности, капитан Н. Н. Муравьев, побывавший с дипломатической миссией в Хиве в 1819–1820 гг., упоминает, что в ханском окружении много туркмен, в том числе и исполнителей ответственных поручений [Муравьев, 1822б, с. 66–67] (см. также: [Аминов, 2017, с. 101]).

Впрочем, многие путешественники отмечают вольнолюбие туркмен и нередко — непризнание ими любой власти, причем не только иностранной (в данном случае — хивинской), но и собственных выборных вождей. Поэтому неудивительно, что даже факт официального утверждения хивинским ханом того или иного родоплеменного предводителя туркмен отнюдь не повышал легитимности последнего. Тот же Муравьев упоминает, что один такой старшина племени йомуд был вынужден бежать в Хиву от собственных подданных, и на его место долгое время никого не назначали [Муравьев, 1822а, с. 41][87].

Формально туркмены относились к ханам Хивы с большим уважением, титуловали их падишахами и считали своими не только светскими, но и духовными лидерами. Они также всегда охотно участвовали в ханских военных предприятиях — особенно в грабительских набегах на персидский Хорасан [Боде, 1856, с. 454]. Однако, по меткому замечанию Н. Н. Муравьева, туркмены считали себя «гостями» в Хивинском ханстве и полагали возможным в любой момент перекочевать в пределы любого соседнего государства — Бухары, Персии, России [Муравьев, 1822б, с. 29] (см. также: [Куропаткин, 1879б, с. 32]).

Хивинские ханы старались обеспечить себе более полный контроль над многочисленными и беспокойными туркменскими племенами и даже позволяли себе ставить над ними наместников из числа своих сановников. Так, Г. И. Данилевский и Ф. И. Базинер упоминают, что туркменами племени теке в 1830-е годы управляли ханские чиновники, имевшие резиденцию в Мерве и формально обладавшие весьма широкими полномочиями в сфере управления и суда — вплоть до вынесения смертных приговоров. Однако текинцы этим наместникам фактически не подчинялись и даже порой убивали их, поскольку ханы, не желая настраивать текинцев против себя, не предоставляли таким чиновникам значительной охраны [Базинер, 2006, с. 351; Данилевский, 1851, с. 134–135]. Попытки усилить контроль за туркменами выражались и в возведении хивинскими властями крепостей, однако и они не имели успеха. Инженер-майор М. Ладыжинский, побывавший во владениях туркмен в 1764 г., писал, что ранее там было три хивинских города, однако со временем они «за безводьем запустели» [Ладыжинский, 1875, с. 789]. Не приходится сомневаться, что виной запустению городов были не природные бедствия, а действия туркмен (которые, впрочем, сами обвиняли в их захвате и разорении «калмыцкого хана»).

В некоторых случаях наблюдалось своеобразное «сращивание» традиционных институтов власти туркмен и официальных административных институтов Хивинского ханства. Например, как сообщает А. Н. Куропаткин, в 1876 г. туркмены Ахалтекинского оазиса изъявили верность Хиве, и хан направил к ним своего наместника, которого те немедленно провозгласили одним из своих ханов [Куропаткин, 1879б, с. 50]!

Впрочем, нередко интеграция туркменских предводителей в политическую жизнь Хивинского ханства имела негативные последствия для Хивы и ее монархов. В середине 1850-х годов туркмены активно участвовали в борьбе за трон, причем ими были убиты несколько ханов из династии Кунграт — Мухаммад-Амин II в 1855 г., Абдаллах и Кутлу-Мурад в 1856 г. (см.: [Килевейн, 1861, с. 106]). А в конце 1850-х — первой половине 1870-х годов могущественный вождь туркменского племени йомуд Ата-Мурад-хан сам претендовал на ханскую власть в Хиве, заявляя о себе как о двоюродном брате хивинского хана и более достойном претенденте [Игнатьев, 1897, с. 90; Гунаропуло, 1900, с. 580].

В отличие от оседлого населения, кочевники являлись «служилым сословием», т. е. несли воинскую обязанность, которую считали не столько повинностью, сколько почетным долгом и даже привилегией [Муравьев, 1822б, с. 107][88]. Английский разведчик А. Конолли, побывавший в Хиве в 1829 г., сообщает, что на службе у хана находилось 12 тыс. конных туркмен, которые получали жалованье — 20 золотых тилля в год [Conolly, 1838, p. 28]. После перехода ряда родоплеменных подразделений казахского Младшего жуза в хивинские владения конница ханства пополнилась казахами, которые стали получать такое же жалованье [Субханкулов, 2007, с. 211]. Е. И. Кайдалов сообщал, что, готовясь к войне с русскими, хивинский хан созвал объединенное войско казахов, туркмен и каракалпаков [Кайдалов, 1828б, с. 64].

Помимо военной службы, кочевники имели и другие обязанности перед своими сюзеренами — в первую очередь по уплате налогов. Налоговая система ханства, как уже отмечалось выше, была сложной и весьма разносторонней, включая в себя как мусульманские, так и традиционные виды налогов и сборов. Однако, как и систему управления, распространить ее на кочевников в полной мере монархи Хивы не имели возможности. Объем уплачиваемых налогов и сборов, а также повинностей зависел от степени удаленности кочевий тех или иных родов и племен, а также их отношений с властями ханств в конкретный период времени.

Поручик А. Субханкулов сообщает, что казахи, принявшие хивинское подданство, должны были платить 3 «червонца» (по-видимому, имелись в виду золотые хивинские монеты — тилля) с кибитки в год; однако поскольку они считались на военной службе, то получали от хана в качестве жалования те же 3 «червонца» [Субханкулов, 2007, с. 211]. По сведениям И. В. Виткевича и Г. И. Данилевского, казахские подданные хивинских ханов должны были платить традиционный мусульманский налог, зякет — 5 тилля с 40 голов скота. Однако казахские ханы и султаны не могли эффективно организовать сбор этого налога, поэтому из Хивы в казахские кочевья направлялись чиновники «зякетчи», которым также не всегда удавалось выполнить свою задачу: кочевники либо отказывались платить, либо просто-напросто уезжали и скрывались от ханских сборщиков [Данилевский, 1851, с. 136; Виткевич, 1983, с. 86] (ср.: [Базинер, 2006, с. 355]).

Впрочем, некоторые наиболее влиятельные казахские правители не только обеспечивали сбор налогов со своих подданных в пользу Хивы, но и обладали собственными прерогативами в налоговой сфере. Например, торговец Е. И. Кайдалов и разведчик И. В. Виткевич, проезжая через хивинские владения, побывали у султана Джангази (Маненбая), которого хивинские власти утвердили ханом Младшего жуза: этот правитель сам собирал налоги, причем часть оставлял себе [Виткевич, 1983, с. 89–90; Кайдалов, 1828а, с. 117–118]. Вероятно, о нем же упоминает купец Абросимов, когда сообщает о встрече с неким казахским султаном, подданным Хивы, который взимал пошлину за речную переправу [Абросимов, 1873, с. 362].

Туркмены в Хивинском ханстве, в отличие от казахов, не представляли единую «базу налогоплательщиков»: уровень налогообложения зависел от особенностей отношений с ханской администрацией. Так, самые многочисленные племена йомуд и теке лишь изредка платили зякет ханским чиновникам и присылали символические подарки хану (обычно — некоторое количество лошадей), равно как и племя човдур, кочевавшее на побережье Каспийского моря и пользовавшееся своей удаленностью от ханских владений. Зато некоторая часть туркменских племен човдур, йомуд, эрсари, кара-ташлы и гоклен, «за какую-то непокорность» переселенная ханом Мухаммад-Рахимом I в район Куня-Ургенча, и занимавшаяся преимущественно земледелием, должна была платить практически все те налоги, что и оседлое население ханства. Мервские туркмены-текинцы, у которых также было развито земледелие[89], помимо зякета, платили налог зерном, как сообщает Г. И. Данилевский, правда, отмечая при этом, что «хан обходится с ними несколько человеколюбивее, нежели с прочими своими подданными, опасаясь их силы и воинственного духа» [Данилевский, 1851, с. 94, 95; Abbott, 1884b, р. 288].

Наиболее тяжелым было положение каракалпаков, которые, будучи изначально кочевниками, со временем из-за недостатка мест для кочевания были вынуждены фактически превратиться в земледельцев (см.: [Муравьев, 1822б, с. 26; Базинер, 2006, с. 350]). Как и другие представители кочевого населения, они несли воинскую повинность, но при этом платили налоги и несли повинности подобно представителям оседлого населения. Согласно сообщению чиновника и востоковеда А. Л. Куна, побывавшего в Хивинском ханстве в 1873 г., еще при Мухаммад-Рахиме I, в первой четверти XIX в. у каракалпаков была введена «подать по соглашению», составлявшая 20 тыс. тилля вне зависимости от количества земли[90]. Те каракалпаки, которые занимались хлебопашеством на «падшалычных землях», т. е. считавшихся собственностью хана, должны были сдавать в качестве своеобразной арендной платы 2 батмана зерна с каждых 5 или даже 4, т. е. 40–50 % урожая. Как отмечал Кун, среди 27 тыс. работников, ежегодно отрабатывавших эти повинности, 6 тыс. составляли именно каракалпаки. При этом контроль за уплатой ими налогов и отбытием повинностей осуществляли не их собственные правители, а высшие сановники Хивинского ханства — кушбеги и мехтер [Кун, 1873] (см. также: [Камалов, 1958, с. 145–148; Килевейн, 1861, с. 106]). Не защищали хивинские власти каракалпаков и от набегов туркмен [Галкин, 1868а, с. 184].

Возможность подчинить себе кочевников и заставить их платить налоги и нести повинности хивинские ханы получали благодаря своей «водной политике»: по их приказанию изменялись русла рек, строились плотины и дамбы, в результате чего население тех или иных регионов было вынуждено подчиняться ханской воле (такая практика борьбы с восставшими кочевниками использовалась хивинскими ханами еще в XVIII в. [Бартольд, 1965, с. 182–183]). Понимая зависимость от воды, полуоседлые и оседлые каракалпаки несли повинности, поставляя работников для очистки арыков (казучи), починки мостов (копирши), поддержания плотин и дамб на Амударье, тогда как кочевые казахи и туркмены отказывались заниматься таким трудом, равно как и от несения дорожных повинностей даже в своих собственных владениях [Кун, 1873, с. 185; Лессар, 1884, с. 210–211]. Надо полагать, сами ханы не настаивали на выполнении этих обязанностей, опасаясь восстановить против себя казахов и туркмен.

Специфика правового положения кочевников проявлялась также в сфере преступлений и наказаний. Обладая широкой автономией, кочевники имели собственных судей, которые разбирали споры и определяли наказания на основе обычного права. Правом суда обладали ханы, юзбаши, или амлякдары, а также и представители местного самоуправления — аксакалы. Они могли разбирать любые дела и приговаривать к любым наказаниям, кроме смертной казни: такие приговоры утверждались хивинским ханом [Abbott, 1884, р. 294]. Впрочем, в ряде случаев ханы могли делегировать своим чиновникам широкие полномочия в судебной сфере: так, согласно участникам дипломатической миссии в Хиву 1842 г., ханские наместники у сырдарьинских казахов и мервских туркмен могли выносить смертные приговоры, которые в других случаях обычно выносил или утверждал сам хан [Базинер, 2006, с. 251; Данилевский, 1851, с. 134–135].

Отдельные путешественники упоминают о наличии среди кочевников (в частности, казахов и туркмен) мусульманских судей — казиев, которые могли либо непосредственно назначаться по воле хивинских ханов, либо выбираться населением и затем утверждаться ханами. Нередко достоинство казия являлось наследственным: сын предыдущего судьи отправлялся в Хиву, где получал соответствующее образование и возвращался в родные кочевья уже законным преемников своего родителя [Боде, 1856, с. 452–453; Муравьев, 1822а, с. 41].

Таким образом, автономия кочевников распространялась на уголовную и процессуальную сферу. Хивинские ханы выступали чаще всего в качестве третейских судей, когда возникал спор между представителями разных племен или разных кочевых народов из числа их подданных [Турпаев, 1868, с. 277]. И только в случае совершения самых опасных преступлений ханские власти непосредственно вмешивались и выносили решения о наказании преступников или немедленно карали их.

Н. Н. Муравьев сообщает о карательной экспедиции Мухамма-Рахима I против туркмен, которые отказались присоединиться к нему в войне с Персией в 1812–1813 гг. [Муравьев, 1822б, с. 50]. Ученый и путешественник К. К. Боде сообщает, что хивинские ханы жестоко наказывали туркменов за попытки выйти из-под их власти и откочевать в другие государства. В качестве примера он приводит племя гоклен, которое перекочевало в Хиву из Персии, но неоднократно пытавшееся откочевать обратно. Ханы приказывали схватить беглецов (примечательно, что в погоню за ними отправлялись отряды из другого туркменского племени — текинцев, издавна враждовавших с гокленами), после чего виновных казнили весьма жестоким образом: привязывали к пушке и выстреливали [Боде, 1856, с. 184]. А. Вамбери сообщает о суровом наказании хивинским ханом представителей туркменского же племени човдуров за разграбление его каравана и убийство караванщиков. Из трехсот нападавших большинство было продано в рабство, а предводители (аксакалы) были ослеплены [Вамбери, 2003, с. 106–107][91]. Вероятно, как преступление против государства хивинские ханы воспринимали отказ кочевников платить налоги: в ряде случаев ханы отправляли против «строптивых» подданных войска, которые порой даже сами возглавляли [Базинер, 2006, с. 351]. Тем не менее в большинстве случаев грабительские набеги казахов («барымта») и туркмен («аламан») даже на хивинских подданных и друг на друга оставались безнаказанными — ведь, согласно воззрениям самих кочевников, это было не преступлением, а, напротив, демонстрацией удали и отваги. Поэтому лишь самых отъявленных разбойников обвиняли в преступлениях против государства и предавали казни [Карелин, 1883, с. 155; Муравьев-Карский, 1888, с. 247, 253].

Интересно отметить наблюдение Н. Н. Муравьева о том, что наказания, осуществлявшиеся именем хана и по ханской воле, туркмены считали оскорблением и грозили ханским судьям и исполнителям наказаний местью [Муравьев, 1822б, с. 68]. Это лишний раз подтверждает право кочевников на самостоятельный суд, и любое вмешательство ханских чиновников они воспринимали как попрание их законных прав и привилегий.

Еще в большей степени «неприкосновенной» считалась сфера частноправовых, и в особенности семейных, отношений у кочевых подданных среднеазиатских ханов. Любые попытки распространить на нее принципы, действовавшие в отношении оседлого населения, вызывали резко враждебную реакцию со стороны кочевников. Так, И. В. Виткевич упоминает, что хан Алла-Кули решил выдать туркменскую девушку замуж за хивинца: из-за этого ее племя «поссорилось и подралось, было, ныне с хивинским ханом», который вмешался в семейные правоотношения туркмен и нарушил принцип, согласно которому они не выдавали дочерей замуж за «инородцев». В результате «хан уступил, они опять помирились» [Виткевич, 1983, с. 88]. А. Бернс также сообщает о специфике семейного права у туркмен: зачастую для заключения брака требовалось согласие женщины, которые обладали значительной свободой, но в ряде случаев допускалось и умыкание. Если же род похищенной невесты выражал недовольство, то можно было помириться с ним, выдав за одного из его представителей девушку из рода похитителя [Бернс, 1850, с. 79–80] (ср.: [Ибрагимов, 1874, с. 144]). Как видим, эти обычаи совершенно не соответствовали хивинским городским и, тем более, мусульманским принципам семейного права.

Таким образом, можно с уверенностью говорить об особом правовом статусе кочевников, сохранении у них значительной автономии в различных сферах правоотношений, действия традиционных институтов, принципов и норм власти и права. Вместе с тем со временем (преимущественно во второй половине XIX в.) стала проявляться тенденция все большей интеграции кочевников в политико-правовое пространство Хивы. Это проявлялось и в появлении у кочевников наместников из числа ханских сановников, и постепенного распространения на них системы налогов, сборов и повинностей, действовавших в отношении оседлого населения ханств. Тем не менее некоторые сферы (такие как уголовно-правовая или семейная), как правило, не подлежали изменениям и сохранялись в традиционном для кочевых обществ виде. Кроме того, распространение на кочевников системы управления и правового регулирования отношений, действовавшей в том или ином ханстве, зависело от различных условий, в частности: степени отдаленности кочевников от центральных регионов ханства, средств влияния на жизнь и благосостояние кочевых подданных и т. д. Можно также согласиться с мнением современных специалистов, что официальный правовой статус кочевников (особенно многочисленных и влиятельных казахских и туркменских племен) не соответствовал их реальной роли в жизни Хивинского ханства (см.: [Аминов, 2017, с. 115–116]). Это несоответствие неоднократно служило причиной как внутренних мятежей кочевых подданных, так и их все чаще проявлявшегося стремления перейти в подданство других государств, в том числе и Российской империи.

Некоторые народности в Хивинском ханстве, как и в Бухарском эмирате, были представлены незначительно, поэтому и сведения путешественников о них весьма немногочисленны.

Ф. И. Базинер сообщает, что в начале 1840-х годов в Хиве проживали арабы, являвшиеся потомками нескольких «религиозных наставников» и, как следствие, пользовавшиеся уважением местного мусульманского населения [Базинер, 2006, с. 351].

Персы, которые чаще всего попадали в большом количестве в Хиву в качестве пленников, большей частью становились и оставались рабами — либо пожизненно, либо до выкупа их родственниками, в таком случае пленники возвращались на родину. Лишь небольшая часть персов после освобождения предпочитала оставаться в ханстве. Некоторые из них становились чиновниками при ханском дворе [Субханкулов, 2007, с. 213; Кун, 1873, с. 188], но, в отличие от Бухары, в Хиве они не имели возможности сделать значительной карьеры, поэтому обычно «оседали на земле» и фактически приравнивались к хивинским крестьянам, платя те же подати ханам, а также и дополнительный налог, если предпочитали остаться шиитами. Но, как обращает внимание Г. И. Данилевский, если они соглашались на такие условия, возвращение домой им было уже запрещено [Данилевский, 1851, с. 96–97; Стеткевич, 1892, с. 201].

Практически все путешественники отмечают немногочисленность евреев в Хивинском ханстве, в отличие от того же Бухарского эмирата. Так, Г. И. Данилевский и Ф. И. Базинер[92] сообщают, что в Хиве их проживало немного, всего восемь семейств, которые занимались красильным делом и не притеснялись властями [Базинер, 2006, с. 351; Данилевский, 1851, с. 97]. А. С. Стеткевич в конце XIX в. обнаружил в Хиве только одного еврея — и то, уже принявшего ислам и женатого на персиянке [Стеткевич, 1892, с. 201–202].

Гораздо больше иностранцев (и иноверцев) находились в Хиве на положении рабов, торговля которыми в ханстве имела гигантские масштабы и приобрела государственное значение, соответственно, деятельность работорговцев всячески приветствовалась и поощрялась. Поручик Я. П. Гавердовский, в самом начале XIX в. пытавшийся добраться до Бухары, но сумевший достичь только хивинских владений, отмечал, что когда его караван подвергся нападению казахов, те намеревались захватить русских и продать их в Бухару, но потом решили обратиться в Хиву, где не было таких строгих законов, регулировавших торговлю рабами [Гавердовский, 2007, с. 140].

Чаще всего сами кочевники (казахи и туркмены) приезжали со своими пленниками в Хиву, но нередко и хивинские работорговцы прибывали к ним в кочевья, надеясь купить рабов крупной партией и дешевле. Продавались они и партиями по 200 человек, и в одиночку [Хорошхин, 1876в, с. 484].

Большинство рабов составляли персы, захваченные туркменами и хивинцами во время войн с Персией и еще чаще — во время набегов на персидские пограничные селения[93]. По сведениям Д. Эббота, в ханстве к началу 1840-х годов было более 40 тыс. персидских рабов [Abbott, 1884b, р. 284–285]. Когда российский чиновник А. П. Хорошхин решил выяснить их количество по состоянию на 1873 г., местный сановник заявил ему, что их 2–4 тыс. — между тем было хорошо известно, что только после битвы с персами при Мерве в 1863 г. туркмены захватили более 40 тыс. персов. С учетом того, что за 10 лет часть могли умереть, а часть — выкупиться, их должно было оставаться не менее 10 тыс. [Хорошхин, 1876в, с. 483–484][94].

Персидских рабов заставляли принимать суннизм[95] (что, впрочем, не влекло их освобождения, хотя, согласно мусульманской правовой доктрине, держать в рабстве единоверцев запрещалось) [Муравьев, 1822а, с. 110; 1822б, с. 133]. Тем не менее, как уже отмечалось выше, многие персы получали свободу — либо по решению хозяина в награду за долговременную и усердную работу, либо за выкуп. Такие вольноотпущенники назывались «азат», а если их освобождал хан — «ханазат». Однако освобождение далеко не всегда означало возможность вернуться на родину: чаще всего у них не хватало денег для такого путешествия, вот почему значительное их количество оставалось в Хиве. И именно поэтому среди бывших персидских рабов было распространено воровство [Хорошхин, 1876в, с. 485–486].

Но даже освободившиеся и вернувшиеся на родину могли еще не раз подвергнуться опасности вновь попасть в рабство: путешественники упоминают о некоторых персидских пленниках, которые трижды попадали в плен в Хиву и освобождались [Бернс, 1850, с. 19]. Некоторые персы попадали в плен вместе с родственниками, и тогда, даже если один освобождался, он оставался в ханстве, собирая деньги на выкуп других. А. Вамбери общался с одним персом, который выкупился сам и теперь работал в Хиве, чтобы собрать деньги на выкуп сына [Вамбери, 2003, с. 134].

Наряду с персами в Хиве было немало и русских рабов. Не считая отдельных захватов казаков в XVII в., первые крупные партии русских пленников стали попадать в ханство именно с XVIII в. — начиная с экспедиции А. Бековича-Черкасского, уничтоженной ханом Ширгази в 1717 г. Согласно данным Д. Гладышева и И. Муравина, в Хиве к началу 1740-х годов было до 3 тыс. российских[96] пленников, а Ф. Ефремов упоминает, что и позднее еще оставалось в живых несколько сотен из этого отряда [Гладышев, Муравин, 1851, с. 18; Ефремов, 1811, с. 89]. Некоторое число русских пленных солдат оказалось в Хиве после неудачного похода оренбургского военного губернатора В. А. Перовского зимой 1839–1840 гг., однако большинство их попадали в ханство в одиночку или небольшими группами. Чаще всего это были солдаты и казаки, несшие службу на границах России с казахскими или хивинскими владениями, рыбаки, оказавшиеся на восточном побережье Каспийского моря (где кочевали казахские и туркменские племена), участники торговых караванов (см., например: [Даль, 1839а, с. 74;

1839б, с. 1–5; 1898, с. 212–214; Карелин, 1883, с. 154; Муравьев-Карский, 1888, с. 394–395]).

Большинство русских покупались непосредственно ханами и использовались ими на государственной службе [Хива, 1873, с. 110 (3)]. Поскольку многие из них были солдатами или казаками, они представляли интерес для хивинской армии, в которой становились инструкторами, пушкарями, оружейниками и т. д. Наибольший интерес для ханов представляли артиллеристы, поскольку пушки у ханов были, а стрелять из них было некому [Беневени, 1986, с. 124][97]. Это давало им некоторые преимущества по сравнению с совершенно бесправными рабами-персами и в значительной степени облегчало пребывание в плену и рабстве. Так, например, один из информаторов В. И. Даля, рыбак Василий Лаврентьев, которого в Хиве называли «Бил-Биль», хотя и был рабом, но, с разрешения хана, имел право ходить с оружием. Его сначала сделали солдатом, но потом поручили изготавливать колеса для пушек [Даль, 1883, с. 2] (см. также: [Перфильев, 2011, с. 116]).

Некоторые русские пленники могли преуспеть не только на военной службе. Так, один из освободившихся пленников рассказал о судьбе некоего Егора Щукина, который, благодаря своей грамотности и честности, был назначен по воле своего хозяина — хивинского диван-беги (фактически премьер-министра) надсмотрщиком в хивинском караван-сарае, т. е. отвечал за сбор торговых пошлин в ханскую казну [Юдин, 1896, с. 417]. Бежавший из хивинского плена астраханец Тихон Рязанов рассказывал, что его спутник по побегу, Федор Грушин, «служил у хана в чести и милости…; его и боялись, и слушались все — и правые, и виноватые». Любопытно, что поначалу Грушин обратил на себя внимание как сильный борец, победивший местного чемпиона, а уж затем проявил и другие качества, позволившие ему добиться влияния при хане [Даль, 1839а, с. 75; 1898, с. 215–216] (см. также: [Перфильев, 2011, с. 116]). Саратовский купец Я. П. Жарков упоминает слугу хивинского министра-мехтера Алексея Биткова (Алешу Битку), который даже выступал посредником между своим хозяином и местными торговцами при вручении ими взяток — благодаря своей «услужливости», коммуникабельности и привлекательной внешности [Жарков, 2012, с. 605].

Впрочем, не всем русским пленникам так везло. Многие из них, негодные к воинской службе, оставались работать в ханских садах и хозяйствах. Некоторых направили на серебряные рудники, которые хан Алла-Кули пытался разрабатывать, но неудачно [Даль, 1883, с. 2]. В ряде случаев русских рабов привлекали и к чистке каналов [Хива, 1873, с. 110 (5)]. Один из пленных, Яков Зиновьев, работавший в ханском саду, упоминает, как невольники жаловались ханской жене, что они ходят почти голыми и просили дать им одежду, на что она якобы отвечала, что рабы для нее — как собаки, а ведь те же ходят без одежды [Даль, 1839б, с. 7–8] (см. также: [Smolarz, 2017, p. 66]).

Естественно, стараясь улучшить свое положение, некоторые русские пленники в Хиве принимали ислам, после чего по воле хана получали освобождение и возможность жениться на местных жительницах и заводить детей, вести хозяйство и т. д. И хотя они получали возможность вернуться в Россию, некоторые из них предпочитали оставаться в Хиве [Даль, 1838, с. 188–189; Вамбери, 2003, с. 115] (см. также: [Кочнев, 2017, с. 103]).

Интересно отметить, что русские рабы продолжали оставаться в Хиве и после того, как их массово освободили после похода В. А. Перовского, т. е. в 1841–1842 гг. Согласно Ф. И. Базинеру, в 1842–1843 гг. в Хиве оставался только один русский — беглый драгун по имени Сергей, который был начальником хивинской артиллерии и пользовался ханской милостью [Базинер, 2006, с. 334]. Но захваты русских пленников продолжались и позднее. Казак И. Иличков попал в плен в 1870 г. и несколько лет проработал в ханском саду [Рассказы, 1873]. И уже незадолго до похода на Хиву в 1873 г. был захвачен астраханский житель Бирюков, которого даже заставили жениться на местной вдове, и лишь после нескольких побегов ему удалось вернуться на родину [К. А., с. 129].

Масштабы рабского труда в Хивинском ханстве были огромны. По сведениям Д. Эббота, в Хиве было более 700 тыс. рабов [Abbott, 1884b, р. 285]. Как сообщает В. И. Даль по рассказам освободившихся русских пленных, если бы не рабы, то у многих жителей ханства вообще не было бы хозяйства, так как они, широко используя рабский труд, просто-напросто отвыкли сами работать [Даль, 1883, с. 4]. Неудивительно, что когда хивинские власти, напуганные походом В. А. Перовского, вскоре освободили почти всех имевшихся в ханстве русских пленных, они тут же постарались компенсировать отсутствие рабочих рук еще более массовыми захватами рабов в Персии [Базинер, 2006, с. 350].

Наличие большого числа рабов, как мы увидим ниже, вызвало ряд проблем, когда Хива в 1873 г. попала под российский протекторат и должна была в рамках выполнения мирного договора отказаться от работорговли и рабского труда.

Специфика тюрко-монгольской государственности с сочетанием оседлых и кочевых элементов, примером которой и являлось Хивинское ханство, обусловила одновременное действие в нем норм и принципов мусульманского и обычного тюрко-монгольского права, а также значительную роль ханских волеизъявлений. В этом отношении Хива была близка к Бухаре, но, в отличие от последней, хивинские ханы не столь стремились к созданию видимости доминирования шариата в правовой жизни, что нашло яркое проявление в уголовно-правовой и уголовно-процессуальной сферах.

Как и в Бухаре, в Хиве наиболее тяжкие преступления разбирал обычно сам монарх. При этом он не всегда заботился о соблюдении судебной процедуры — в некоторых случаях ему достаточно было обвинить подозреваемого и тут же вынести приговор. Так, российские дипломаты П. Чучалов и Я. Гуляев сообщили, что хан Каип в 1753 г. объявил временщика Кураз-бека изменником и тут же приказал его казнить [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 70][98]. Позднее ханы устраивали публичные разбирательства и приговаривали к мучительной казни за измену, убийство, «плутовство» и т. п. [Муравьев, 1822б, с. 69–70, 72]. К таким же наказаниям приговаривались фальшивомонетчики, беглые рабы и др. [Базинер, 2006, с. 335].

Выступал монарх и в качестве арбитра по делам между разными племенами своих подданных. Так, российский переводчик Турпаев, побывавший в Хиве в 1834 г., описывает ханское разбирательство конфликта между двумя туркменскими родами, один из которых обвинял другой в похищении 60 верблюдов и убийстве пастуха. Хан принял решение о возвращении верблюдов и выплате компенсации за убитого в размере 1 тыс. тилля [Турпаев, 1868, с. 277].

Наконец, хан формально должен был отвечать и за «прегрешения» собственных невольников, чего на практики чаще всего не происходило. Один из русских рабов, Яков Зиновьев, рассказывал, что «ханский приказчик» отправлял рабов воровать скот и топливо у жителей. А когда те жаловались, хан отвечал, что если раб будет пойман на воровстве, «так я его на ту же плаху и посажу, а поколе не поймал, не смей и говорить» [Даль, 1839б, с. 5–6].

Иногда судебные решения хана зависели от того, кто именно являлся преступником и/или пострадавшей стороной. Нередко ханские решения принимались на основе своего расположения к тем или иным сановникам, военачальникам, чиновникам и проч.: он мог либо вынести суровый приговор по их просьбам, либо, напротив, принять более мягкое решение в отношении кого-либо из них [Муравьев, 1822б, с. 69].

Поручик А. Субханкулов рассказывал, что подданные хивинского хана ограбили караван, в котором были как бухарские, так и русские купцы. Потерпевшие обратились на суд к хану, который при разборе дела применил «двойные стандарты»: бухарцам приказал тут же вернуть товары (поскольку за них вступился сам эмир Хайдар), а их русским партнерам объявил, что позже рассмотрит жалобу каждого из них в отдельности. Вскоре выяснилось, что товары русских торговцев поделили между собой сам хан, его брат Кутлу-Мурад-инак, ханский сын — наследник мехтер и кушбеги [Субханкулов, 2007, с. 209–210]. То, что это был не единственный случай подобного рода, подтверждает сообщение Н. Н. Муравьева, который приехал в Хиву через год после Субханкулова: по его сведениям, хан Мухаммад-Рахим фактически поставил грабителей караванов себе на службу и имел долю с каждого ограбления. И только если они с ним не делились, он их судил и казнил, сажая на кол [Муравьев, 1822б, с. 71–72]. Вероятно, столь жестокая казнь объяснялась тем, что хан приравнивал действия преступников к посягательству на его прерогативы, поскольку обычно разбойников и грабителей в Хиве просто вешали, а на кол сажали только преступников-шиитов [Базинер, 2006, с. 335; Данилевский, 1851, с. 134; Муравьев, 1822а, с. 118].

Однако хан мог принимать к рассмотрению и менее значительные дела. Целый ряд путешественников описывают хивинский судебно-правовой обычай «арз»[99], в соответствии с которым хан каждый день, после дневного отдыха и до заката выделял время для приема своих подданных, каждый из которых (включая и женщин) мог обратиться к хану на суд с совершенно любым делом — от семейной ссоры до тяжкого преступления [Вамбери, 2003, с. 103; Рассказы, 1873, с. 266 (1); Сыроватский, 1874, с. 166]. Прибегнуть к «арзу» мог даже и иностранец: англичанин Р. Шекспир рассказывает, как его спутник, пытавшийся выкупить рабыню, дошел до ханского суда, и хан принял решение в его пользу [Шекспир, 2008, с. 132–133].

Однако, как представляется, этот суд нередко проводился ханом не столько с целью продемонстрировать свое правосудие или неотвратимость кары для преступников, сколько для собственного развлечения. Ведь во многом исход дела зависел от настроения монарха, который в одних случаях мог снисходительно выслушивать даже грубости от каких-то простолюдинов, осмеливавшихся спорить с самим ханом, в других — тут же казнить за малейшее нарушение придворного церемониала [Вамбери, 2003, с. 103]. Кроме того, по свидетельству Н. С. Лыкошина, который, будучи начальником Амударьинского отдела, побывал в Хиве в 1912 г. и имел возможность наблюдать «арз», хан после выслушивания тяжущихся, порой ограничивался одним словом, передавая спор на рассмотрение других судей (см.: [Абдурасулов, 2015, с. 32]).

Некоторые дела ханы передавали на рассмотрение совета своих сановников, который, как мы отмечали, регулярно собирался при Мухаммад-Рахиме I и Сейид-Мухаммаде и намного реже при других ханах. Это позволяет рассматривать и этот орган в качестве судебной инстанции [Муравьев, 1822б, с. 64; Рассказы, 1873, с. 266(2)]. Однако, учитывая формально неопределенный статус этого органа, не приходится сомневаться, что и в его решениях ведущая роль принадлежала, опять же, ханам.

Тот факт, что хан рассматривал суд как одну их своих прерогатив, подтверждается сообщением Н. Н. Муравьева о том, что Мухаммад-Рахим I в рамках своей деятельности по укреплению ханской власти уничтожил «расправы» в каждом подвластном ему племени: отныне ни казахские султаны, ни юзбаши и прочие родоплеменные начальники не имели права рассматривать никакие дела, кроме мелких споров и правонарушений [Муравьев, 1822б, с. 6] (см. также: [Базинер, 2006, с. 355]).

Система мусульманского правосудия в Хиве была аналогичной существовавшей в Бухаре и других тюрко-монгольских мусульманских государствах. Возглавлял ее верховный судья шейх-ул-ислам — «главная духовная особа», как его называет Н. Н. Муравьев, — который контролировал казиев во всех городах и населенных пунктах. Самих этих казиев дипломат сравнивает с российскими «совестными судами», отмечая, что они разбирали дела только в тех случаях, когда к ним прямо обращались [Муравьев, 1822а, с. 99; 1822б, с. 65] (см. также: [Килевейн, 1861, с. 104–105; Abbott, 1884b, р. 293]).

Некоторые путешественники дают характеристику казиев как «юристов». Будущие правоведы в медресе изучали преимущественно Коран и труды по шариату [Сыроватский, 1874, с. 167]. Сами же казии характеризуются как люди с «высшим духовно-юридическим образованием в мусульманском духе», выдерживающие ежегодный «экзамен на чин». Не случайно назначение на должность казия производилось на основе ханского указа-фирмана [Калмыков, 1908, с. 54–55]

Формально шейх-ул-ислам и высшие представители духовенства пользовались большим уважением ханов. На официальных приемах они сидели выше, чем ханские братья и сыновья [Abbott, 1884a, p. 150], а в некоторых случаях позволяли себе бурно обсуждать богословские вопросы, прерывая даже самого хана, — подобный случай описывает вышеупомянутый Р. Шекспир, причем дело происходило не во время какого-то неформального мероприятия, а когда происходил официальный прием английского дипломата [Шекспир, 2008, с. 130–131]. Иногда хан демонстративно передавал сложное дело, с которым обращались к нему, на рассмотрение шейх-ул-ислама или другого шариатского судьи [Базинер, 2006, с. 355] (см. также: [Абдурасулов, 2015, с. 32]).

Фактически же ханы нередко вмешивались в дела шариатских судей, о чем, в частности, сообщает Н. Н. Муравьев. За некоторые нарушения предписаний шариата (которые, казалось бы, относились к исключительной компетенции казиев) хан мог приговорить к порке, за курение табака — к разрезанию рта[100] и т. д. В отличие от смертной казни такие наказания назывались «домашними». Вместе с тем дипломат отмечает, что ранее Кунграты, следуя принципам мусульманского права, практиковали взимание штрафов за нетяжкие преступления, однако со временем все больше стали отдавать предпочтение телесным наказаниям [Муравьев, 1822б, с. 72, 73]. Как отмечает А. Вамбери, хан Сейид-Мухаммад выносил столь суровые приговоры по религиозным преступлениям, что самим же мусульманским законоведам-улемам приходилось убеждать его, что далеко не все подобного рода нарушения заслуживали смертной казни [Вамбери, 2003, с. 107]!

Конечно же, эти примеры не означали, что шариатские суды по религиозным делам в ханстве не осуществлялись. Например, несколько путешественников описывали суд над неверными женами и исполнение приговора. Как и в Бухаре, он выносился на основе мусульманского права: виновную зарывали в землю по грудь и, накинув сверху мешок, закидывали камнями. Правда, как отмечали сами же очевидцы, такие суд и исполнение наказания осуществлялись только по инициативе супруга и подобные случаи имели место не более одного раза в несколько лет [Базинер, 2006, с. 355; Наказание, 1873].

Некоторые религиозные правонарушения (опять же, как в Бухаре) рассматривались и тут же наказывались раисом, который мог присудить виновному несколько плетей или палок за курение табака или пропуск молитвы [Базинер, 2006, с. 332; Калмыков, 1908, с. 55].

Казни в Хиве, как и в Бухаре, носили публичный характер. Смертная казнь производилась перед ханским дворцом, где большинство преступников вешали, шиитов, как уже говорилось, сажали на кол, а провинившимся чиновникам перерезывали горло и бросали в специальную яму [Базинер, 2006, с. 355; Икс, с. 76; Burnaby, 1876, p. 295–296]. Иногда виновных в убийстве или похищении женщины передавали родственникам жертвы, которые сами исполняли роль палачей, перерезая приговоренному горло и бросая его в яму перед дворцом [Лобысевич, 1873, с. 89]. По всей видимости, эта практика была позаимствована хивинскими монархами из Бухары, где подобного рода наказания также фиксировались путешественниками. Если же преступников убивали во время задержания, то в столицу доставлялись их головы и уши, которые также помещались на виселице [Базинер, 2006, с. 335].

К беглым невольникам, если хозяева просили сохранить им жизнь, применялись телесные и членовредительские наказания — от прибивания за ухо к дверям дома хозяина до отрезания носа и ушей [К. А., с. 130; Рассказы, 1873, с. 266 (1)].

В отличие от Бухары, система мест заключения в Хиве не была столь развитой, и чаще всего в них содержались не приговоренные к заключению, а находившиеся под следствием и судом. В XVIII в. арестантов вообще держали «на квартире» или в ином закрытом помещении, хотя и под охраной [Гуляев, Чучалов, 1910, с. 72; Аитов, 1911, с. 240]. Лишь в записках путешественников последней четверти XIX — начала XX в. присутствуют описания именно тюремных зданий. Английский офицер Ф. Барнеби описывает тюрьму как низкое здание, примыкающее к ханскому дворцу, заключенные в котором были закованы в цепи и колодки [Burnaby, 1876, р. 317]. В. Г. Янчевецкий описал тюрьму как помещение, в котором было единственное отверстие сверху для света, заключенных же, скованных одной цепью, даже не выводили во двор, а свои естественные нужды они должны были справлять в «клоаку» в центре камеры. Тем не менее он отмечает, что в помещении имелась печь [Ян, 1989, с. 526]. Как представляется, тюрьмы в Хиве также появились под бухарским влиянием и по бухарскому же образу и подобию.

Как и в Бухарском эмирате, в Хивинском ханстве регулирование торговли сочетало элементы публичного и частного права.

К числу публично-правовых элементов относились в первую очередь торговые налоги и сборы. Как и во всем тюрко-монгольском мире, эта группа налогов составляла значительную часть поступлений в казну, поэтому их взимание находилось под личным контролем диван-беги, которому подчинялся многочисленный штат специальных чиновников. Правда, в отличие от Бухары, четкой системы торговых налогов в Хиве не существовало, их введение и размер зависели от ханского волеизъявления [Данилевский, 1851, с. 132; Килевейн, 1861, с. 104].

К числу ранних налогов в торговой сфере относился сбор, взимаемый с товаров на специальных заставах: его можно было бы соотнести с зякетом, взимавшимся в соседней Бухаре, но он составлял не 1/40, а 1/30 от стоимости товара [Муравьев, 1822б, с. 82]. С иностранцев взимались, конечно же, гораздо более высокие пошлины — особенно с иноверцев. Так, в 1830-е годы российские торговцы при пересечении границы должны были уплачивать по 1 золотому червонцу с каждого верблюда [Даль, 1883, с. 3]. Но после похода на Хиву оренбургского военного губернатора В. А. Перовского зимой 1839–1840 гг. и обмена несколькими посольствами в 1841–1843 гг. для них был установлен фиксированный тариф — 5 % от стоимости товара (вероятно, опять же, по бухарскому образцу), однако среднеазиатские торговцы-мусульмане[101] платили всего 2 % [Данилевский, 1851, с. 132][102]. В последующие годы хивинские власти вновь повысили пошлины на русские товары, и когда очередной посол, Н. П. Игнатьев, потребовал их снижения, ханская администрация была готова вернуть прежние 5 %, однако дипломат стал настаивать на уравнивании российских торговцев с мусульманскими и установления для них таможенной пошлины в размере 2,5 % [Игнатьев, 1897, с. 158][103].

Помимо таможенного сбора при пересечении границы или заставы торговцы должны были платить сбор с лавки, в которой они торговали (в зависимости от близости к базару он составлял 1–6 тилля в год) [Базинер, 2006, с. 356; Данилевский, 1851, с. 136].

В отличие от Бухары, в Хиве власти не следили за поддержанием торговых дорог в приличном состоянии, соответственно, не взимали сбора за них. Поэтому единственным из «дорожных» налогов в ханстве являлся сбор за переправу, составлявший на русские деньги 1,5 руб. за груженого верблюда и вдвое меньше без груза [Данилевский, 1851, с. 118, 137]. Нередко переправы (как и в Бухаре) жаловались ханом на откуп частным лицам. При этом хан практиковал выдачу особых «петиков» (писем) своим подданным или иностранцам, которые на основании этих документов могли переправляться бесплатно. Со временем освобождение от платы за переправу стали получать все иностранные дипломаты, однако поскольку лодочники ничего не получали за свой труд, они переправляли «льготников» крайне медленно [Вамбери, 2003, с. 123; Галкин, 1868а, с. 179; Костенко, 1873, с. 164].

Стоит отметить, что хотя формально за взимание торговых налогов отвечал диван-беги, в некоторых случаях и сами ханы принимали участие в этом процессе. Правда, в глазах европейских путешественников это выглядело проявлением ханского произвола, поскольку в подобных случаях ханы не чувствовали себя ограниченными собственными предписаниями и могли взять с торговцев столько, сколько считали нужным. А. Бернс и его спутник Мохан Лал воспоминали, что когда караван, с которым они ехали из Бухары, добрался до хивинских владений, стало известно, что как раз в это время хан выступил в поход против персов. Караванщики приняли решение вернуться в бухарские владения и дождаться, пока ханское войско пройдет, и можно будет уплатить обычные пошлины сборщику в Мерве (от которого они и стали ждать сигнала, что хан ушел) [Бернс, 1848, с. 466–467; Mohan Lal, 1846, р. 147].

Неопределенность и неупорядоченность системы пошлин усугублялась в глазах путешественников еще и тем, что даже после их взимания власти не гарантировали каравану защиту ни от разбойников, ни даже от других чиновников, которые также стремились получить свою долю дохода с каравана. Конечно, во многом это было связано с неспособностью хивинских властей контролировать самовольных казахов и туркмен. Но в большинстве случаев причиной дополнительных убытков было отсутствие четкой регламентации взимания пошлин, их размеров, оформления подтверждений того, что она уже была взята ранее и проч. (см., например: [Бернс, 1848, с. 468–470; Кайдалов, 1828б, с. 60–61; Турпаев, 1868, с. 267]).

Второй публично-правовой элемент в регулировании торговых отношений — ограничения, устанавливаемые ханами. Так, Мухаммад-Рахим I запретил вывозить из ханства золото и серебро, в том числе в монетах [Муравьев, 1822б, с. 82, 96]. Были установлены ограничения на вывоз хлеба из ханства. В 1819 г. хан Мухаммад-Рахим I приказал взимать с каждого верблюда, груженого хлебом, 1/2 тилля (примерно 2 российских рубля) серебром, а в 1830-е годы этот сбор вырос более чем вдвое, составляя уже 5 руб. [Муравьев, 1822б, с. 82; Турпаев, 1868, с. 267]. Учитывая масштабы работорговли, не приходится удивляться, что власти поспешили и этот вид торговой деятельности обратить себе на пользу: были введены специальные сборы за ввоз рабов, равно как и за их освобождение [Abbott, 1884b, р. 288].

Ханские власти старались всячески ограничивать взаимодействие хивинских торговцев с русскими, порой даже обвиняя за это своих подданных в принятии «русской веры» [Турпаев, 1868, с. 272]. Вероятно, в рамках той же политики хивинским купцами впоследствии запрещалось ездить и возить товары на российских пароходах, при этом хан ссылался на такой же запрет бухарского эмира (которого на самом деле не было) [Игнатьев, 1897, с. 156].

И еще одним публично-правовым элементом в регулировании торговых отношений был контроль за соблюдением правил торговли представителями власти. Так, раис в городе или аскакал в меньшем населенном пункте следили за правильностью мер и весов, контролировали своевременную уплату всех пошлин и сборов торговцами и могли тут же поколотить нарушителя палкой. Соответственно, базарные сборы при совершении сделок и штрафы за нарушение правил торговли поступали в их пользу, поскольку они не получали жалования [Базинер, 2006, с. 332, 354; Калмыков, 1908, с. 55].

Не лучше для иностранцев обстояли дела и при непосредственном взаимодействии с хивинскими контрагентами. Привыкшие к европейским методам ведения торговли, путешественники с удивлением отмечали, что в Хивинском ханстве не действуют основные принципы договоров. Например, Ф. Беневени отмечал, что покупатель мог взять товар у продавца, выплатив лишь часть оговоренной суммы, а потом в любое время (даже через три года) вернуть товар и потребовать деньги — и суд принимал решение в его пользу [Беневени, 1986, с. 71].

По договору займа предусматривались совершенно грабительские проценты, составлявшие до 200 % годовых. Поскольку шариатом ростовщичество в принципе запрещалось, установить такой процент открыто займодавцы могли только для «неверных». В отношении же своих единоверцев они шли на юридическую фикцию: в расписке указывалась вдвое большая сумма (или количество товара), чем должник получал на самом деле [Икс, 73–74].

Российские власти и предпринимательские круги имели прямую заинтересованность в землях на территории Бухарского эмирата, чего нельзя сказать о земельных владениях Хивинского ханства. Поэтому мы не обнаружим таких четких классификаций иностранными путешественниками форм земельной собственности и землевладений, какие имеются у нас о Бухаре. В самом деле, иностранные современники уделяли внимание земельно-правовой тематике только в рамках общей характеристики политического и экономического состояния ханства. Тем не менее, на наш взгляд, эти сведения также заслуживают внимания.

На основе записок путешественников можно понять, что земли в Хивинском ханстве могли быть государственными, частновладельческими и общинными, а также вакуфными.

Государственные земли находились в полном распоряжении ханов, что даже вытекало из их названия — «падшалык». При этом изначально земельный фонд ханства формировался из родового удела династии Кунгратов, а затем стал существенно пополняться за счет конфискации земельных владений преступников, казненных по обвинению в государственной измене [Муравьев, 1822б, с. 80]. Эти земли хан мог жаловать в качестве частных и даже родовых владений сановникам и поместий своим профессиональным воинам-нукерам, чтобы они могли содержать себя за их счет. Пользующиеся особым благоволением монархов могли рассчитывать на превращение этих владений в частную собственность — мульки. Те же земли, которые оставались в ханском владении, либо обрабатывались государственными рабами, либо сдавались в аренду частным лицам, которые должны были отдавать хану от 1/3 до 1/2 урожая [Килевейн, 1861, с. 108; Кун, 1873, с. 188].

Значительную часть ханских владений составляли сады, обрабатываемые многочисленными ханскими рабами — преимущественно из пленных персов, хорошо разбирающихся в сельском хозяйстве и садоводстве, в частности [Залесов, 1859, с. 275]. Тут стоит оговорить, что «сад» в Хиве являлся не только местом, где росли фруктовые деревья: это были многофункциональные «рекреационные комплексы» с многочисленными зданиями и сооружениями, где ханы, их приближенные и гости отдыхали, устраивали празднества и приемы и иногда даже охотились. Неудивительно, что даже иностранные посольства во время их пребывания в Хиве размещали именно в садах (см., например: [Залесов, 1871, с. 64]).

Наряду с землями ханам принадлежали также и воды — в частности, каналы, расположенные в пределах его земельных владений. С этой недвижимости хан также мог получать доходы, сдавая каналы на откуп. Тем самым он решал две задачи, поскольку откупщики не только регулярно вносили оговоренную плату, но и брали на себя обслуживание каналов [Муравьев, 1822б, с. 81][104].

Что касается общинных земель, то они были наименее защищенными в правовом отношении, особенно если принадлежали подданным, от которых хан не ожидал резких проявлений недовольства его действиями. В таких случаях монарх мог использовать любую возможность, чтобы изменить статус этих земель. Не захватывая их напрямую в собственность, он мог объявить те или иные земельные владения «куруками», т. е. заповедными территориями, право распоряжения которыми также традиционно относилось к компетенции хана. Так, например, морской офицер и ученый А. И. Бутаков сообщает, что хан Мухаммад-Амин II объявил запретным для кочевок остров Токмак-Ата, на котором была обнаружена могила святого. Теперь не только местное население было изгнано с этой земли, но и паломники за право поклониться могиле святого должны были сдавать ханским чиновникам некоторое количество ягоды «джида» [Бутаков, 1953, с. 39].

Другим вариантом приобретения земель могло стать объявление их не принадлежащими никому, и, в соответствии с законами шариата, любой начавший их обрабатывать, мог стать их владельцев. А до начала обработки они поступали, опять же, в распоряжение монарха [Килевейн, 1861, с. 108].

Впрочем, в некоторых случаях ханы меняли статус землевладений исходя не из собственных, а именно из государственных или общественных интересов. Так, когда в 1887 г. обмелел канал Шават и понадобилось делать новое русло, его рыли прямо через земли, находившиеся и в государственной, и в частной, и в общинной собственности. Описывающий этот случай А. С. Стеткевич отмечает, что это, с одной стороны, конечно, свидетельствовало об отсутствии в Хиве частной собственности на землю в ее европейском понимании. Однако, с другой стороны, продолжает автор, если бы она существовала, понадобились бы многочисленные процедуры по составлению проектов, обоснованию изъятия земель, согласование с региональными властями и собственниками порядка отчуждения, проведение торгов и проч. В результате все затянулось бы на длительный срок, и урожай пропал бы. Соответственно, резюмирует российский исследователь, некоторые принципы земельно-правовых отношений в Хивинском ханстве больше соответствовали его потребностям, и вряд ли их изменение на европейский лад повысило эффективность землепользования [Стеткевич, 1892, с. 398, 406].

Периодически ханы производили землемерные работы, поручая чиновникам не только установить площадь различных землевладений, но и выявить какие-либо спорные случаи основания для установления над этими землями ханского контроля. При этом, как и в других случаях, чиновники старались не забывать себя, пример чего приводит Л. Ф. Костенко, рассказывая о землемерных работах в период правления хана Мухаммад-Амина II. Поскольку чиновники получали оплату за число измеренных фарсахов, то они стали брать за фарсах не 12 тыс. шагов, как было прежде, а 9 тыс., в результате чего получили большее число единиц длины и, соответственно, большее вознаграждение. С тех пор фарсах в Хиве был уменьшен на четверть [Костенко, 1873, с. 160].

В записках путешественников о Хиве, как и о Бухаре, содержатся довольно немногочисленные и порой противоречивые сведения о семейной сфере. Вероятно, причина та же — закрытость частной жизни мусульман от иностранцев. Однако, как представляется, в силу значительного числа среди населения Хивы представителей кочевых народов, не столь строго придерживавшихся предписаний ислама, иностранцам удалось сделать несколько более подробные наблюдения в этой закрытой сфере.

Возраст совершеннолетия в Хиве наступал весьма рано: уже в 12–13 лет мальчики начинали помогать родителям в их деятельности, приобщаясь к делам. А к 18 годам их уже женили, причем жених редко имел возможность увидеть невесту до свадьбы [Муравьев, 1822б, с. 125; Рассказы, 1873, с. 264 (4)].

По свидетельству Н. Н. Муравьева, женщины вели очень замкнутый образ жизни, постоянно находясь в гареме, куда не допускались даже их ближайшие родственники, поскольку хивинские мужчины очень ревнивы и готовы пойти на ссору и даже убийство при малейшей попытке постороннего посягнуть на гарем. Если женщина находилась в присутствии постороннего, она непременно закрывала лицо [Муравьев, 1822б, с. 124–125] (см. также: [Хива, 1873, с. 110 (5)]). В гареме же они занимались исключительно тем, что шили ковры и одежду для своих мужей и детей [Вамбери, 2003, с. 104].

Между тем, Д. Эббот сообщает, что узбекские женщины были весьма активны в домашней жизни: именно они вели все хозяйство и распоряжались семейными деньгами. При этом далеко не всегда в Хиве женщинами соблюдался и обычай закрывать лицо при выходе на улицу [Abbott, 1884b, p. 283][105]. Эти факты дают основание полагать, что, несмотря на распространение норм шариата среди узбеков, некоторые элементы обычного права кочевников Евразии (в частности, значительная роль женщин в семейных и экономических отношения) сохранялись у них и в рассматриваемый период. При этом нельзя не обратить внимания на весьма существенные отличия в статусе официальных жен и наложниц. Если жены имели определенную самостоятельность, имущество, права в отношении детей и т. д., то наложницы целиком и полностью зависели от воли хозяина и его наследников. Сын после смерти отца мог продать его наложниц точно так же, как и любых других рабынь [Муравьев, 1822б, с. 125].

Можно отметить, что роль и значение замужних женщин проявлялись не только в частной семейной жизни. Так, русские пленники, жившие при ханском дворце в 1830-е годы, рассказывали, что старшая жена хана Алла-Кули (отличавшегося властным и решительным характером) пользовалась большим влиянием у своего супруга [Даль, 1883, с. 3]. Довольно снисходительно относились порой ханы и к некоторым нарушениям правил шариата своими женами. Еще один русский пленник, работавший у хана садовником, рассказывал, как однажды калитка, ведущая в сад из гарема, оказалась незапертой, и ханские жены, не прикрыв лиц, выбежали в сад и стали просить садовников дать им фруктов. Второй садовник, хивинец, тут же убежал, а рассказчик, как он утверждал, сразу же пошел к хану и сообщил о происшедшем. Монарх отреагировал спокойно, не стал никого наказывать и лишь приказал тщательнее запирать калитку [Хива, 1873, с. 110 (6)].

Как и в Бухаре, развод в Хиве был достаточно простым. Российский офицер С. Сыроватский стал свидетелем такой процедуры, находясь в Хиве во время похода 1873 г. Как уже отмечалось, по условиям мирного договора все рабы-персы в Хиве должны были быть освобождены и отпущены на родину. Узнав об этом, одна персиянка, которая, впрочем, была к этому времени свободной и находилась замужем за местным жителем — состоятельным узбеком, пришла к казию и заявила, что желает развестись и вернуться на родину. Казий тут же составил вызов на имя ее мужа, и вскоре супруги явились для совершения необходимых действий [Сыроватский, 1874, с. 167–168][106].

Согласно Н. Н. Муравьеву, детей хивинцы практически не воспитывали, ограничиваясь только ознакомлением их с основами ислама и, в редких случаях, обучением грамоте. При этом за малейшие провинности их сильно били. Впрочем, отмечает дипломат, и дети в ответ не испытывали уважения и пиетета к отцу и матери, могли с ними поругаться и даже кинуть в них камнем [Муравьев, 1822б, с. 125].

Кокандское ханство в течение длительного времени было третьим по значению ханством в Средней Азии, успешно соперничавшим за влияние в этом регионе с Бухарой, Хивой и Россией вплоть до середины XIX в., когда на него началось активное наступление Российской империи, результатом чего стала постепенная утрата территорий, а затем и окончательное присоединение ханства к России в 1876 г.

Некоторые проблемы государственности и права Кокандского ханства уже исследовались специалистами [Лунев, 2004; Сооданбеков, 1978], однако большей частью — на материалах этого государства. Действительно, от Кокандского ханства сохранилось большое количество исторических сочинений, активно изучаемых в последнее время[107]. Также до нас дошло значительное число официальных, в том числе и правовых, актов ханской канцелярии, также частично введенных в научный оборот [Набиев, 1973; 2010; Троицкая, 1968; 1969]. Естественно, согласно этим источникам, принципы шариата являлись доминирующими в системе управления и правового регулирования ханства, а его правители представлены как ревнители ислама и шариата, обладающие всей полнотой власти над своими многочисленными подданными разных национальностей и с различным хозяйственным укладом.

Однако если мы обратимся к свидетельствам иностранных современников — а таковыми в XIX в. были преимущественно российские дипломаты, торговцы или ученые, при разных обстоятельствах оказывавшиеся в ханстве и нередко сами становившиеся свидетелями или даже участниками правовых отношений, — то убедимся, что ситуация весьма существенным образом отличалась от картины, создаваемой придворными историками и официальными чиновниками.

Такими источниками являются записки путешественников, посещавших ханство на протяжении практически всего времени его существования в качестве ханства[108]. Кроме первого из них, британского агента Мир Иззет-Уллы, побывавшего в ханстве в 1812–1813 гг., все остальные были подданными Российской империи — переводчик Ф. Назаров, лекарь Ф. К. Зибберштейн, военные и дипломаты Н. И. Потанин, М. Д. Скобелев, К. К. Трионов и Х. А. Чанышев, казаки Максимов, Ф. Милюшин и М. Батарышкин, торговцы Н. Айтыкин и С. Я. Ключарев, чиновники И. Батыршин и М. И. Венюков, ученые Н. А. Северцов, А. П. Федченко и А. Л. Кун.

Труды большинства упомянутых авторов неоднократно привлекались исследователями истории Кокандского ханства и русско-кокандских отношений (см., например: [Гафаров, 1969; Плоских, 1970;

1977; Тимченко, 1986; Халфин, 1974]), развития русской науки и истории научных экспедиций в Среднюю Азию [Обзор, 1955; 1956]. Однако, насколько нам известно, их сведения о кокандской государственности и праве до сих пор специально не исследовались. Естественно, российские путешественники не имели целью формирование подробного представления именно о политико-правовых реалиях Кокандского ханства, поэтому их сведения по правовым вопросам довольно отрывочны, но тем больше, по нашему мнению, их важность для исследователя. При этом порой статус автора тех или иных записок совершенно не отражал полноты его информации правового характера. Например, весьма ценные наблюдения об особенностях налоговой системы или положения отдельных слоев населения содержатся в дневнике оренбургского переводчика И. Батыршина, всего лишь сопровождавшего русские войска в походе на Ак-Мечеть в 1853 г., или ученого А. П. Федченко, естественно, больше интересовавшегося природой и геологией ханства, чем его политическим, экономическим или правовым устройством.

Тот факт, что кокандские ханы не принадлежали к потомкам Чингис-хана, а происходили всего лишь из одного из многочисленных узбекских племен Средней Азии (племени минг, по названию которого получила свое название правящая ханская династия), существенно повлиял на их статус: они гораздо меньше, чем монархи Бухары или Хивы, пользовались авторитетом среди своих подданных и на международной арене.

Так, британский разведчик индийского происхождения Мир Иззет-Улла, предпринявший путешествие по Средней Азии и побывавший, в том числе в Коканде в 1812–1813 гг., сообщает, что кокандский хан обладает атрибутами самостоятельной власти — не читает хутбу (специальную пятничную молитву) на имя какого-либо иностранного правителя и чеканит собственную монету. Однако, несмотря на внешне мирные отношения с Бухарским эмиратом, правитель последнего постоянно стремится к контролю над Кокандом, правитель которого, Омар-хан, в свою очередь предпринимает против эмира враждебные действия [Мир Иззет-Улла, 1956, с. 49].

Конечно, сила и эффективность центральной власти во многом зависела от личности конкретного правителя. По словам того же Мир Иззет-Уллы, при Нарбуте-бие, правившем в конце XVIII в., на дорогах было много грабителей, а его преемник Алим-хан (1800–1810)[109] сумел навести порядок, и сделать дороги безопасными для путешественников и торговцев. Он же присоединил к ханству ранее независимое Ташкентское владение. Однако со временем подданные, в том числе войска, стали испытывать недовольство его «притеснениями и угнетениями», восстали против хана и провозгласили правителем его брата Омара (1810–1822). А когда Алим-хан отправился в Коканд, чтобы вернуть власть, он был убит по дороге [Там же, с. 47, 49]. И если Омар-хан, в свою очередь, оказался достаточно эффективным правителем, то после его смерти в ханстве начинается правление слабых и неэффективных правителей, которых постоянно свергали либо внешние враги (бухарские эмиры), либо члены собственного рода. Именно в таком политическом состоянии находилось ханство последние три-четыре десятилетия своего существования (1840–1870-е годы). Так, например, российский ученый Н. А. Северцов, проведший месяц в плену у кокандцев, вспоминал, что один из его тюремщиков прямо называл хана Худояра (1844–1858, 1862–1863, 1865–1875) «дрянью», говорил, что он «презлой… и глуп, и ленив, а просто зверь, как есть бешеная собака. Хорошо что руки коротки» [Северцов, 1860, с. 80–81]. На наш взгляд, вполне красноречивое сообщение, учитывая, что это все говорилось представителю иностранного государства!

Не было у хана и эффективных помощников-чиновников, что объясняется большим влиянием в ханстве родоплеменных вождей кочевых племен, которые чаще всего и занимали высшие придворные должности, совершенно не обладая необходимыми для них навыками и знаниями. В начале XIX в., как сообщает Мир Иззет-Улла, у Омар-хана еще были «премьер-министр» Мирза Юсуф Ходженди и второй после него сановник Мирза Исматулла — судя по именам, представители чиновничества из числа оседлых жителей ханства [Мир Иззет-Улла, 1956, с. 50]. Но уже в 1840-е годы высшими должностными лицами при хане становятся не штатские сановники, а военачальники — амир-и лашкар, минбаши и др., — которыми назначались предводители наиболее влиятельных и многочисленных узбекских или киргизских племен, фактически управлявшие ханством при беспомощных ханах и менявшие их по своему усмотрению[110].

Во многом слабость ханов объяснялась тем, что на протяжении всего существования Кокандского ханства в нем не было многочисленной, хорошо вооруженной и подготовленной армии, которая могла бы упрочить положение монархов, помочь ему справиться с мятежниками и внешними противниками. Как сообщает Мир Иззет-Улла, в начале XIX в. у хана было 10 тыс. всадников, которым полагалось жалованье и земельные наделы, а во время похода — еще и провизия на два месяца [Там же, с. 49]. Эта практика сохранялась и несколько десятилетий спустя: казаки Максимов, Милюшин и Батарышкин, проведшие несколько лет в ханстве на рубеже 1840–1850-х годов в качестве пленников, сообщают, что ханские солдаты получали жалованье 20 серебряных таньга, или 1 золотой тилля, в месяц, а во время похода им давали коня и провиант[111] [Максимов, 2006, с. 301; Макшеев, 1856, с. 30]. Кроме того, хан мог призвать на службу 30–40 тыс. кочевников, которые никакого жалования не получали, поэтому привлекались не более чем на один месяц в году [Мир Иззет-Улла, 1956, с. 49; Галкин, 1868, с. 241].

Уступая войскам Бухары и Хивы в количественном отношении, кокандская армия не могла похвалиться также хорошим вооружением или профессионализмом. Побывавшие в среднеазиатских ханствах русские пленники, которые большей частью были солдатами или казаками (т. е. профессиональными военными), дают, можно сказать, уничижительную оценку кокандским солдатам. Так, сибирский казак И. Марченков, попавший в плен к бухарцам и насильно взятый в их армию, участвовал в войне с Кокандом в 1841–1842 гг. и сообщал, что кокандцы, оборонявшию столицу от войск бухарского эмира Насруллы, бросились в бегство после первого же выстрела, и он занял все ханство в течение пяти дней [Галкин, 1868б, с. 219]. Согласно показаниям Ф. Федотова, к середине XIX в. регулярное кокандское войско насчитывало до 1 тыс. пехотинцев и артиллеристов [Там же, с. 242] — вероятно, сказались постоянные государственные перевороты, свержения и убийства ханов, естественно, сопровождаемые разграблением ханской казны и невозможностью содержать значительные войска. Неудивительно, что ханы старались привлекать на службу квалифицированных иностранных военных — в первую очередь русских пленных солдат и казаков, которые могли сделать неплохую карьеру в войсках и получали высокое жалованье. О таких примерах сообщают вышеупомянутые русские пленники Ф. Милюшин, М. Батарышкин, Н. Северцов и др.[112]

Неудивительно, что Кокандское ханство первым из трех среднеазиатских ханств оказалось под российским протекторатом, и хан готов был выполнять любое указание (в виде «просьбы») имперских властей — причем даже не центральных, а туркестанских, надеясь, что они, в свою очередь, поддержат его в противостоянии с собственными подданными, в первую очередь с наместниками-беками.

Прибывая в Кокандское ханство, представители России прежде всего вступали во взаимодействие с региональными властями, опыт общения делал очевидным весьма слабую централизацию власти в ханстве и фактическую самостоятельность беков, управлявших отдельными областями — хотя формально они и назначались на свои должности по воле ханов. Вероятно, во многом эта самостоятельность была связана с тем, что правителями ряда областей назначались члены ханского рода, формально имевшие не меньше прав и на трон Коканда. В связи с этим становится вполне понятным, почему, например, правитель Ташкента Малла-бек, старший брат хана Худояра, находился в постоянной оппозиции к нему, сначала пытаясь превратить свое бекство в самостоятельное владение, а затем — вообще свергнуть брата с трона[113] [Батыршин, 2012, с. 335] (см. также: [Наливкин, 1886, с. 188–193]). Как отмечали Ф. Милюшин и М. Батарышкин, хану во время их пребывания в плену, т. е. в начале 1850-х годов, неоднократно приходилось «усмирять» восставших беков — то правителя Ура-Тобе, но наместника Ташкента [Макшеев, 1856, с. 30–31].

Именно эта самостоятельность и объяснялась тем, что многие беки, обладавшие могуществом и влиянием, продолжали поддерживать ханов, при которых в собственных владениях они могли делать, что хотели. Доходило до того, что владетели пограничных областей позволяли себе самостоятельные переговоры с российской имперской администрацией, обсуждение с российскими дипломатами условия мирных договоров и т. д. [Северцов, 1860, с. 73–75]. Их самостоятельность также выражалась в том, что беки, как мы увидим ниже, могли устанавливать собственные налоги и сборы, а также имели широкую компетенцию в судебной сфере.

Однако слабость центральной власти была «палкой о двух концах»: не подчиняясь хану, беки не могли и прибегнуть к его покровительству в случае проблем в собственных владениях. В результате приход к власти регионов ханских ставленников был не всегда гладким, а периодические поездки в столицу грозили потерей власти. Так, когда хан назначил в Туркестан нового бека Юсуп-бия, сын его предшественника Аманберды просто-напросто не пустил его в город. Аналогичным образом, когда еще один туркестанский правитель, Кидебай-датха, был вызван в Ташкент вышеупомянутым Малла-беком, по возвращении его не впустил в город его же собственный заместитель, оставленный им исполнять обязанности правителя [Батыршин, 2012, с. 335; Ключарев, 2007, с. 332; Макшеев, 1856, с. 26]!

Учитывая, что интерес России к ханствам Средней Азии, в том числе и Коканду, во многом диктовался торговыми целями, российские путешественники довольно подробно характеризовали кокандскую налоговую систему. Опираясь на их сведения, можно сделать вывод, что она прошла значительную эволюцию. Так, если Ф. Назаров и Н. И. Потанин в первые десятилетия XIX в. отмечают фактическое отсутствие регулярных налогов (за исключением торговых пошлин) [Назаров, 1968, с. 32; Потанин, 2007, с. 271], то путешественники, посетившие ханство в 1850–1870-е годы уже говорят о четко разработанной налоговой системе, при которой различные налоги взимались с различных категорий населения в соответствии с установленными ставками.

В последние десятилетия существования Кокандского ханства в нем взимались основные (ежегодные) налоги с населения и торговые сборы, выплачивавшиеся в зависимости от успешности купцов.

Население уплачивало основной мусульманский налог харадж (десятина с урожая), танап (денежный сбор с площади пахотной земли, садов и огородов), зякет (налог со скота в зависимости от количества голов). Торговцы также платили зякет (уже как торговый налог, часть стоимости товара), базарный налог за право торговли и весовой сбор, взимавшийся при совершении каждой сделки, также с них взималась арендная плата за пользование лавками и амбарами, возведенными за счет ханской казны. Особые сборы или пошлины взимались за заключение брака, а также в виде платы за переправу через Сырдарью и т. д. [Кун, 1876б, с. 6].

Стоит обратить внимание, что если харадж и зякет являлись налогами, прямо установленными шариатом, то остальные налоги к таковым не относились. Так, весовой сбор, плата за переправу через реки и т. п. были унаследованы еще от монгольской имперской правовой системы, широко применявшейся во всех государствах потомков Чингис-хана (см. подробнее: [Почекаев, 2009, с. 113–115]). А танапный сбор, базарный налог, сбор с имений и арендные сборы возникли уже в налоговой практике среднеазиатских ханств. Многие налоги и сборы (в том числе харадж и сборы за переправу через реки) даже не взимались ханскими чиновниками, а отдавались на откуп частным лицам, которые платили в ханскую казну заранее установленную сумму, а сами могли взимать с населения куда больше [Кун, 1876б, с. 7; Потанин, 2007, с. 268–269].

При этом, учитывая отмеченную выше специфику взаимоотношений центральных и региональных властей ханства, не приходится удивляться, что далеко не все налоги шли в ханскую казну: многие взимались исключительно в пользу беков — правителей областей. Для их разграничения даже были введены специальные термины: к числу налогов, поступавших в казну («хасаги») относились зякет, сборы с имений, арендная плата за лавки и амбары, сбор за заключение брака и выморочное имущество, из остальных же налогов хану доставались лишь средства со столичной области — Коканда и его округи [Кун, 1876б, с. 7; Максимов, 2006, с. 300].

Наиболее серьезно ханские власти относились к сбору зякета — торгового налога, составлявшего 1/40 от стоимости товаров[114]. Он взимался непосредственно в ханскую казну, причем в Коканде его сбор контролировал один из высших сановников государства — мирахур (конюший), лично присутствовавший в «зякет-сарае» при оценивании и взвешивании товара и процедуре взимания зякета с них [Федченко, 1875, с. 39–40]. Но, вероятно, время от времени хан позволял отдельным бекам взимать торговую пошлину и в их пользу — правда, в таких случаях она бралась дважды: в соответствующем регионе чиновниками бека и в дальнейшем уже ханскими сборщиками. Подобную ситуацию описывают Ф. Назаров и И. Н. Потанин, являвшиеся свидетелями того, как в Туркестане пошлина бралась в пользу местных властей, а в Ташкенте — уже в ханскую казну [Назаров, 1968, с. 32, 34; Потанин, 2007, с. 259]. Сибирский бухарец Н. Айтыкин, ходивший в Кокандское ханство с торговым караваном в 1827 г., сообщает, что когда с него взяли зякет в Ташкенте (1 руб. с 40), то выдали особую квитанцию, чтобы больше нигде на территории ханства эту пошлину с него уже не взимали [Зияев, 1983, с. 158].

Для повышения доходов ханской казны вышеупомянутый Омар-хан начал переговоры с маньчжурскими властям, добиваясь права взимания торговых налогов в Кашгаре — центре Восточного Туркестана, к этому времени уже около 60 лет являвшегося частью империи Цин. Доводом кокандского правителя было то, что этот регион мусульманский, и если ему, хану, не позволят защищать там интересы мусульманских купцов и мусульманского населения в целом, он объединит весь «мир ислама» в борьбе против «неверных» китайцев и завоюет Восточный Туркестан силой оружия [Onuma, Kawahara, Shioya, 2014, р. 404]. Не желая провоцировать хана, но и не собираясь покорно уступать его требованиям, маньчжурские власти поначалу предложили компромиссный вариант: кокандским подданным разрешили пересекать границу Кашгарии без специальных разрешений и торговать в Восточном Туркестане, не уплачивая налогов [Мир Иззет-Улла, 1956, с. 47] (см. также: [Путинцев, 2011, с. 114]).

Однако после серии мусульманских восстаний в 1810 — начале 1830-х годов при подстрекательстве Коканда и даже нескольких открытых военных столкновений наследнику Омар-хана — Мухаммад-Али (Мадали) — хану (1822–1842) удалось в 1831 г. заключить договор с империей Цин, согласно которому в Кашгаре вводилась должность кокандского аксакала, собиравшего в пользу своего хана торговый налог с мусульманских купцов (за исключением индийских). Это была большая дипломатическая победа Коканда: признавая компетенцию кокандского чиновника в своих владениях, юридически маньчжурские власти поступились частью своего суверенитета в Восточном Туркестане, а экономически уступили кокандцам часть своих доходов — фактически выплачивая дань за то, что Коканд прекратит попытки поднимать и поддерживать антикитайские восстания в этом регионе (см. подробнее: [Кузнецов, 1983, с. 94–100; Якубов, 2018, с. 66; Newby, 2005, р. 184–195]).

Еще одним источников ханских доходов становились земельные владения, которые включали в себя разные категории. Первую из них составляли ханские заповедники (тюркское «курук»), в которых для правителей и их приближенных устраивалась охота, паслись их стада и проч. Так, Ф. Назаров сообщает о «лугах» Омар-хана, в которых тот охотился с тиграми и барсами; проникновение в такие «заповедники» без ханского позволения считалось преступлением [Назаров, 1968, с. 45][115]. Хан Худояр, который был известен своей склонностью превращать общинные земли в подобного рода «заповедники» [Хорошхин, 1876а, с. 47; Троицкая, 1955, с. 129, 130, 138], для увеличения своих доходов позволял подданным косить сено на таких лугах или собирать камыш на берегах озер — естественно, взимая за такое разрешение особый сбор [Пантусов, 1876] (см. также: [Троицкая, 1955, с. 141–146;

1968, с. 86–102]). Вторую категорию составляли «казенные» земли сельскохозяйственного назначения, с которых кокандские ханы получали ренту от пользователей. Причем наиболее выгодным считалось отдавать сбор ренты на откуп [Кун, 1876, с. 6] (см. также: [Троицкая, 1955, с. 133–134, 149–152]).

В пользу беков («бишлык») шли харадж, танап и прочие региональные сборы. Более того, беки, обладая всей полнотой власти в своих регионах, могли позволить себе существенно повышать ставки существующих налогов и даже вводить новые, свои собственные. И. Батыршин подробно описывает подобные налоги: салык (налог скотом в зимний период), скот на зарез (100 баранов с каждого родоплеменного отделения), дополнительные повинности для войск бека (провиант для воинов и фураж для лошадей) и даже специальный сбор… за молитву, которую бек возносил в связи с началом уборки урожая [Батыршин, 2012, с. 347–350]!

Не приходится удивляться, что хан Худояр, постоянно недополучавший в казну средства из регионов, регулярно вводил новые сборы с населения — на корм для скота, право пользование водой и т. д. Как язвительно заметил А. Л. Кун, «оставался только воздух, за право дышать которым не бралось ничего» [Кун, 1876б, с. 7].

Многие ханские подданные разорялись, залезали в долги, которые не могли отдавать, в результате чего члены их семей, а часто и сами должники попадали в рабство к заимодавцам, которые могли с ними делать, что угодно. Так, офицер К. К. Трионов, участник миссии М. Д. Скобелева, вспоминает, что по дороге в Коканд им встретился местный житель-сарт, который предлагал русским купить девочку 8–9 лет. Как выяснилось, он отобрал ребенка за долги у одной вдовы и относился к ней крайне жестоко, бил за малейшие проявления непослушания [Трионов, 1910, с. 132].

Поэтому для многих кокандцев присоединение ханства к России стало настоящим спасением, поскольку снизилось налоговое бремя, были отменены долги в пользу казны и т. д.

Интересные сведения приводят российские очевидцы и относительно системы преступлений и наказаний и организации судебной деятельности. В этой сфере правоотношений также ярко проявилось сосуществование различных правовых систем — мусульманской и тюрко-монгольской. Первая была представлена судом казиев, выносивших решение на основе принципов шариата, вторая — судом ханов и беков, решавших дела и определявших наказания по собственному усмотрению.

Казии назначались ханскими ярлыками по представлению беков [Кун, 1876б, с. 6]. Они судили большинство дел, касавшихся частноправовых (торговых и семейных) отношений, а также уголовные преступления, не относившиеся к числу тяжких. Тем не менее в ряде случаев они могли приговаривать не только к штрафам или телесным наказаниям (например, к отрубанию руки за воровство), но и к смертной казни — за убийство, заговор или измену, в том числе супружескую. Особенно тяжелое впечатление производило на российских очевидцев традиционное шариатское наказание женщин за прелюбодеяние: их либо закапывали по грудь в землю и забивали камнями, либо даже сбрасывали с минарета. Характерно, что любовник замужней женщины мог откупиться, выплатив штраф в 200 золотых монет [Назаров, 1968, с. 52–53; Потанин, 2007, с. 278–279].

Яркое описание видов казней приводит русский офицер К. К. Трионов, побывавший в составе дипломатической миссии в Кокандском ханстве в 1875 г. Отрубание руки (отдельных пальцев или кисти в целом) являлось самым распространенным наказанием за воровство — опять же, в соответствии с предписаниями шариата. При этом казнь производилась обычным мясницким топором, которым в другие дни на базаре разделывали баранину. После экзекуции обрубок руки сразу же засовывали в котел с кипящим жиром — это было не очередное наказание, а средство против гангрены конечности [Трионов, 1910, с. 134].

За более тяжкие преступления перерезали ножом горло или даже сажали на кол, причем последний вид казни использовался в отношении русских пленных, которые отказывались поступать на службу к хану. Сам Трионов в день приезда в Коканд видел на площади тела нескольких жертв этой казни — русских солдат и даже одного офицера, захваченных в плен восставшими кокандцами [Там же, с. 135].

Российский очевидец описывает, как палач с топором расхаживал по площади, стараясь произвести как можно более страшное впечатление на самих приговоренных и на толпу зрителей. Это делалось не ради самолюбования, а с корыстной целью: он надеялся получить от родственников своих жертв взятку за то, чтобы казнь была менее мучительной. За вознаграждение палач мог перерезать шейную артерию, и приговоренный умирал быстро, а если ничего получал, то мог полоснуть ножом по шее, и жертва мучилась несколько часов, истекая кровью. Аналогичным образом палач мог по-разному осуществить и сажание на кол: за взятку он мог направить острие кола в желудок, и когда казнимый ставился в вертикальное положение, он тоже умирал быстро; в противном случае кол направлялся в сторону бока жертвы, и она могла страдать более суток [Там же, с. 133, 134].

Дела чиновников или наиболее тяжкие преступления судили сами ханы или наместники областей. В большинстве таких случаев преступник приговаривался к смертной казни — чаще всего путем повешения. При этом беки, в отличие от своих бухарских и хивинских коллег, имели право сами выносить смертные приговоры, не согласуя их с ханом, хотя и советовались с представителями местного духовенства [Макшеев, 1856, с. 29; Назаров, 1968, с. 58; Потанин, 2007, с. 271].

Кроме того, широко были распространены и внесудебные расправы с сановниками и чиновниками, в верности которых хан имел сомнения. Печальную известность приобрел в этом отношении хан Худояр, уже с молодости привыкший казнить впавших в немилость приближенных без суда. К счастью для них, впрочем, он нередко забывал о своих приказах и не контролировал их исполнение, что многим спасало жизнь. Тем не менее только за 1866–1871 гг. по его приказу тайно было казнено около 3 тыс. человек [Северцов, 1860, с. 80–81; Федченко, 1875, с. 56]. Выдающийся российский полководец М. Д. Скобелев, побывавший в 1875 г. в Коканде с дипломатической миссией, рассказал о весьма характерном эпизоде подобного рода. Против Худояра поднял мятеж его племянник Абдул-Керим-бек, а поскольку его владения располагались на границе с российскими владениями, отряды Туркестанского края помогли подавить мятеж и захватили ханского племянника в плен, после чего доставили его к хану. Худояр прямо в присутствии русских тут же приказал перерезать родственнику горло, однако у Скобелева оказалось письмо туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана, который, предвидя такое решение хана, просил его помиловать виновного. Хан с неохотой, но все же выполнил просьбу «своего друга», приказав племяннику убираться на все четыре стороны. Однако Скобелев решил, что для надежности лучше держать Абдул-Керим-бека при русской миссии [Скобелев, 1887, с. 252, 255–256].

Хан Насреддин, сын и преемник Худояра, ставший последним правителем Кокандского ханства (1875–1876), в отличие от отца, не проявлял излишней жестокости — особенно если это сопровождалось возможностью получить выгоду. К. К. Трионов приводит пример подобного «правосудия» этого монарха. В тот день, когда российская делегация прибыла в Коканд, суд уже состоялся, и было вынесено несколько смертных приговоров, причем один уже был приведен в исполнение, и на площади лежал труп молодого сарта с перерезанным горлом. Однако другие приговоренные (запертые в пустой торговой лавке на базарной площади) вовсе не выглядели напуганными, а, напротив, очень живо общались со своими родственниками и даже смеялись. Российский очевидец поначалу приписал такое поведение их «тупой покорности судьбе», но потом увидел, как родственники приговоренных побежали к хану с подарками, надеясь уговорить его смягчить приговор. И в самом деле, вскоре на площади появился ханский чиновник, который объявил, что смертная казнь оставшихся преступников заменяется отрубанием пальцев левой руки, которое состоится уже завтра [Трионов, 1910, с. 133, 134].

Действовала в ханстве и своеобразная «административная юстиция», осуществлявшаяся представителями городской стражи — кур-баши и мир-шабами (которых российские очевидцы соотносят, соответственно, с полицмейстерами и полицейскими). Они надзирали за порядком в городе и соблюдением правил торговли, имея право наказывать нарушителя на месте [Кун, 1876б, с. 6]. Так, Ф. Назаров описывал наказание купца, обвиненного в обвешивании покупателей: его, раздев, водили по городу, нанося удары плетью (причем для установления вины достаточно было показаний двух свидетелей, клявшихся на Коране, что торговец их обманывал) [Назаров, 1968, с. 52].

Представляется целесообразным отдельное внимание уделить особенностям правового статуса кочевых подданных Кокандского ханства — киргизов и казахов. Их число было гораздо больше, чем в Бухарском эмирате и сопоставимо с численностью в Хивинском ханстве. Кроме того, начиная с середины XIX в. представители кочевой элиты стали оказывать решающее влияние на политическую ситуацию в ханстве, поддерживая то одних, то других претендентов на трон, устраивая восстания против правивших монархов и решая дальнейшую судьбу контролируемых ими регионов [Федченко, 1875, с. 8, 96] (см. также: [Бейсембиев, 1989, с. 345–346]). При этом следует отметить, что российские путешественники и сами уделяли значительное внимание статусу кокандских кочевников, поскольку часть казахских и киргизских родоплеменных подразделений в рассматриваемый период уже приняла российское подданство, а остальные представлялись имперским властям потенциальными подданными [Бекназаров, 1969]. Соответственно, интерес к их правовому статусу имел отнюдь не исследовательское, а чисто практическое значение: ведь, зная о причинах недовольства кочевников своим правовым положением, можно было внести соответствующие изменения в их статус (что впоследствии и делалось российскими властями в процессе фронтирной модернизации).

Многочисленные кочевые родоплеменные подразделения обладали в ханстве особым административным статусом. С одной стороны, они были интегрированы в систему управления и армейскую структуру ханства, носили титулы датха и проч., звания пансадов — пятисотников и юзбаши — сотников [Батыршин, 2012, с. 339]. Но вместе с тем они находились в еще большей независимости от ханов, чем региональные беки, порой ведя себя, как совершенно независимые правители, на равных ведшие переговоры с ханами и представителями иностранных государств [Зибберштейн, 2007, с. 244–245]. Так, киргизы Алатау не пускали на свои земли ханских чиновников и лесорубов, хотя власти даже готовы были платить им за заготовку леса в их владениях [Потанин, 2007, с. 268]. Нередко отношения кочевников с кокандскими властями ограничивались редкими приездами к ним ханских сборщиков налогов, и только в чрезвычайных обстоятельствах ханы старались укрепить свой контроль над кочевыми подданными. Так, после установления временного контроля Коканда над Каратегином в киргизские владения был назначен правителем Исмаил-токсаба, которому были приданы «джигиты»: эта мера должна была удержать киргизские роды от поддержки возможного мятежа в только что присоединенном Каратегине [Федченко, 1871, с. 22–23].

Некоторые казахские родовые подразделения успешно использовали принцип «двоеданничества» в своих интересах, провозглашая себя то российскими, то кокандскими подданными и платя символическую дань как империи, так и ханству. Вышеупомянутый Н. Айтыкин сообщает, что один из султанов Среднего жуза, Абага, ограбил русский караван, а когда старший султан Конур-Кулджа Кудаймендин по требованию российской администрации велел ему вернуть награбленное, заявил, что русских не боится, поскольку признает власть кокандского Мадали-хана [Зияев, 1983, с. 154–155].

Однако в целом исследователи неоднократно отмечают тяжелое положение представителей казахского и киргизского населения как налогоплательщиков. Формально они должны были платить зякет в размере 1 головы скота с сотни, однако беки нередко взимали по 1 голове и с 40, и даже с 20 голов. Для них был также установлен сбор «с дыма» («тюнлюк-зякет», или «тютюнь-баши») — по 1 барану с каждой кибитки. «Тарту(к)», т. е. подарки родоплеменных правителей беку, традиционно преподносившиеся в отдельных случаях, со временем стали регулярной практикой и составляли традиционный для кочевых обществ «девяток»: 4 верблюда и 5 лошадей, 9 штук ситца, 9 голов сахара [Батыршин, 2012, с. 347, 348; Венюков, 1868, с. 164–165]. То, что казахи и киргизы не восставали из-за подобных притеснений, по мнению М. Венюкова, объяснялось единством их вероисповедания с кокандцами. Однако при первой же возможности кочевники старались найти другого сюзерена, обращаясь в том числе и к российским властям, надеясь на существенное ослабление налогового гнета. Впрочем, в ряде случаев они могли оказывать и более «пассивное сопротивление» налоговому произволу: либо просто ничего не выплачивать ханским чиновникам, либо откочевать в отдаленные местности, куда сборщики налогов не могли добраться без риска для жизни.

Под конец существования Кокандского ханства кочевники позволяли себе и открыто противиться воле ханов. Так, когда вышеупомянутый М. Д. Скобелев, направлявшийся с посольством в Кашгар, побывал у хана Худояра, тот, узнав о его миссии, предложил дать ему сотню нукеров, поскольку не гарантировал, что его киргизские подданные не отнесутся враждебно к русским, даже получив соответствующий приказ от хана [Скобелев, 1887, с. 256; Чанышев, 1887, с. 698].

Таким образом, анализ сведений российских путешественников позволяет сделать несколько важных выводов относительно государственности и права Кокандского ханства. Во-первых, это государство, в отличие от Бухары и Хивы, имело менее развитую систему административного управления, сохранив больше элементов «кочевой державы», что нашло отражение и в управленческом аппарате, и в административно-территориальном устройстве ханства. Во-вторых, положение хана было весьма противоречивым: имея практически неограниченную власть в центральной части ханства, включая столицу, он нередко не контролировал ни наместников-беков отдельных областей, ни даже собственных родственников, которые постоянно боролись за трон. В-третьих, в Кокандском ханстве существовал правовой дуализм: наряду с принципами мусульманского права широко применялось правовое наследие тюрко-монгольских государств, а также имела место нормотворческая деятельность ханов и региональных правителей — беков. Особенно ярко эти тенденции проявились в отношении кочевых подданных Кокандского ханства, среди которых мусульманское право в рассматриваемый период особого распространения как раз не имело, да и само мусульманство кочевников было «весьма поверхностно». В этом они сильно отличались от населения крупных городов (особенно Коканда и Ташкента), где предписания шариата соблюдались весьма скрупулезно (обязательное совершение намаза, обязанность женщин закрывать лицо при выходе на улицу и проч.), а сами правители провозглашали себя защитниками ислама и шариата [Макшеев, 1856, с. 27; Потанин, 2007, с. 264].

В предыдущих главах мы проанализировали сведения российских и западных путешественников о государственности и праве наиболее крупных государств Центральной Азии XVIII–XIX вв. — Бухарского, Хивинского и Кокандского ханств. Однако, помимо них, в рассматриваемый период в регионе были менее значительные государства, существование которых оказалось не столь длительным, да и роль на политической арене делает обоснованной их характеристику как «малых государств» или «владений».

Тем не менее особенности их государственного устройства и правовых систем (в чем-то сходных с государственностью и правом трех вышерассмотренных ханств, а в чем-то и отражавших своеобразие этих образований) нашли отражение в записках путешественников. В данной главе будут рассмотрены сведения путешественников о государственности и праве Ташкентского «владения», в начале XIX в. вошедшего в состав Кокандского ханства, а также регионов, вошедших во второй половине XIX в. в состав Бухарского эмирата, но сохранявших специфику своих систем управления и правового регулирования еще и на рубеже XIX–XX вв.

История различных регионов Центральной Азии в разной степени освещена в исторических источниках. При этом далеко не всегда история близких к нам по времени государств и регионов известна нам лучше, чем более древних. Пример тому — история Ташкентского «владения»[116], центральноазиатского государства, существовавшего в XVIII — начале XIX в. Среднеазиатские источники, содержащие сведения о нем, имеют преимущественно кокандское происхождение, и учитывая тот факт, что Ташкент в начале XIX в. был завоеван Кокандским ханством и впоследствии неоднократно поднимал восстания против него, не приходится сомневаться, что эти сведения носят достаточно односторонний, предвзятый характер[117]. В связи с этим большую ценность для изучения истории рассматриваемого государства представляют сведения иностранных современников, а в рассматриваемый период это были преимущественно российские путешественники, посетившие Ташкентское «владение».

В течение 1730–1820-х годов в Ташкенте или его округе побывало довольно большое число российских путешественников, среди которых были дипломатические представители Российской империи: К. Миллер, Д. Телятников и А. Безносиков, Ф. Назаров, Н. И. Потанин; торговцы Ш. Арсланов и Е. И. Кайдалов; ученые Т. Бурнашев и М. Поспелов. Интересно отметить, что их наблюдения относительно системы управления и особенностей правового регулирования Ташкента в целом совпадают со сведениями выходцев из региона, зафиксированными представителями российской администрации[118]. Таким образом, сведения упомянутых путешественников представляются объективными и, следовательно, заслуживающими пристального внимания.

История Ташкента в рассматриваемый нами период 1730–1800-х годов традиционно связывается с историей Средней Азии. Между тем в рассматриваемый период он находился либо под прямым управлением ханов Старшего жуза, фактически являясь их столицей, либо же казахские султаны в той или иной степени осуществляли контроль над городом, активно участвовали в его политической, экономической, правовой жизни. Даже после того, как Ташкент был присоединен к Кокандскому ханству, казахские правители неоднократно предпринимали попытки отвоевать его. Российские современники, побывавшие в регионе в этот период, в своих записках приводят важную информацию об этих событиях, причем некоторые их сведения являются уникальными, поскольку отсутствуют в среднеазиатских источниках. Безусловно, сведения большинства упомянутых авторов уже привлекали внимание русских дореволюционных, советских и современных специалистов[119], однако, насколько нам известно, специальных исследований, посвященных особенностям государственного устройства и правового регулирования отношений в этом государстве, до сих пор не проводилось. Сведения российских путешественников позволяют проанализировать особенности государственного устройства и правовой системы Ташкента на разных этапах его развития.

Первый из этих этапов, который можно охарактеризовать как «ханский», берет начало еще в 1640-х годах, когда Ташкент становится стационарной ставкой (по сути — столицей) ханов Старшего жуза [Галкин, 1868, с. 190; Соколов, 1965, с. 29]. Ко времени прибытия в город в 1738–1739 гг. первого официального российского представителя, поручика К. Миллера, ханом был Жолыбарс, деливший власть со своим родственником Жаубасаром[120] и влиятельным родоплеменным предводителем Туле-бием [Миллер, 2007а, с. 37]. Однако еще с 1723 г. Старший жуз был вынужден признать сюзеренитет Джунгарского ханства, что также фиксируется К. Миллером: узнав о прибытии российской миссии в Ташкент, ойратский хунтайджи направил туда и своих представителей, чтобы выяснить цели русских дипломатов и проверить лояльность своих казахских вассалов [Там же, с. 39]. Неудивительно, что подчинение монгольскому правителю, менее знатному, чем казахские ханы-Чингизиды, да еще и «неверному» буддисту, не устраивало Жолыбарса, и он вел переговоры с русскими дипломатами о принятии российского подданства, прекрасно зная об условиях пребывания в нем мусульманских регионов, в том числе и казахов Младшего и Среднего жузов.

Однако российские власти не спешили принимать Старший жуз в подданство: их останавливала неопределенность власти Жолыбарса. Сам хан, по сообщению того же Миллера, был готов обеспечить безопасность российских дипломатов и купцов в самом Ташкенте, но не за его пределами, где властвовали влиятельные родоплеменные предводители казахов [Там же, с. 42].

Кроме того, буквально через пару дней после отъезда Миллера из Ташкента Жолыбарс был убит представителями местной знати прямо в мечети. Поводом для убийства стал «неправый суд» Жолыбарса [Там же, с. 45] — вероятно, речь идет о попытках применения в городе практики казахского суда биев, осуществлявшегося на основе обычного права. Несомненно, для правоверных мусульман-сартов такой суд не представлялся справедливым. Таким образом, причиной переворота, по-видимому, послужил столь характерный для истории Центральной Азии конфликт кочевой (казахской) и оседлой («сартской») аристократии, а поводом — противоречие между судом на основе обычного права тюрко-монгольских кочевников и на основе шариата.

В результате наступает второй этап истории «Ташкентского владения», который можно охарактеризовать как «магистратский». После убийства Жолыбарса его соправители Жаубасар и Туле-бий были изгнаны из города, и власть перешла к городской «олигархии» во главе с Кусек-беком, статус которого был весьма неопределенным: Ш. Арсланов характеризует его как «сидящего в том городе вместо хана» [Арсланов, 2007, с. 89–90].

Столь радикальная смена власти заставила русских путешественников сделать вывод, что верховная власть в Ташкенте добывается исключительно силой, и происхождение того или иного претендента не служит достаточным правом для занятия трона. Впрочем, тот факт, что Кусек-бек не принадлежал к роду Чингис-хана стал причиной того, что и пару лет спустя после прихода к власти «ханом от народа и поныне еще не учинен», как отметил тот же Ш. Арсланов. Впрочем, он сумел подавить восстание некоего Сары-ходжи («Сали-хози»), еще одного претендента на власть, тем самым зарекомендовав себя в глазах населения как эффективный и жесткий правитель [Там же, с. 96, 97].

Предпринял он попытку создания и собственной налоговой системы: согласно Арсланову, с торговцев взимали «градские и акцызные сборы», причем порой их взиманием занимался сам Кусек-бек, вероятно, не доверявший собственным чиновникам [Арсланов, 2007, с. 90].

Путешественники начала 1740-х годов отмечают сложное и противоречивое положение современного им Ташкента, власти которого были вынуждены лавировать между джунгарами, казахами и среднеазиатскими ханствами. По сообщению Ш. Арсланова, изгнав из города Жаубасара и Туле-бия, ташкентцы поначалу стали платить им дань в размере 40 тыс. таньга в год в качестве своеобразного «отступного» за отказ от попыток вернуть власть над городом и грабежа ташкентских караванов. Однако вскоре Кусек-бек, напуганный стремлением ходжентского правителя Абдул-Керима (предка кокандских ханов) установить контроль над Ташкентом, вновь признал власть джунгар и стал платить ту же дань им, а не казахам [Арсланов, 2007, с. 97–99] (см. также: [Зияев, 1971, с. 51–52; 1983, с. 44–45]).

Впрочем, К. Миллер в 1743 г. (по возвращении из поездки в Джунгарию) сообщил, что Кусек отказался и от Джунгарского ханства, решив прибегнуть к покровительству правителя Ходжента. Узнав об этом, Галдан-Цэрен осадил Ташкент, дав его властям на размышление 40 дней: либо они признают его власть, либо он берет и разграбляет город, а в качестве своего наместника сажает казахского султана — сына прежнего хана Джангира, признававшего власть джунгарских правителей [Миллер, 2007б, с. 135]. Признание зависимости имело следствием выплату Ташкентом дани джунгарскому правителю и выполнения других вассальных обязанностей. По сообщению башкира Т. Балтасева, в 1743 г., когда хунтайджи Галдан-Цэрен намеревался начать войну против вышеупомянутого Абдул-Керима, казахский Старший жуз и Ташкент по его требованию должны были поставить 10 тыс. воинов — на что они, впрочем, «более не обнадежили как в трех тысячах» [Вяткин, 1940, с. 51].

Далее в течение длительного времени русские миссии в Ташкент не направлялись, и сведения о его политическом и правовом развитии содержатся лишь в «Сказании о Ташкенте» и сообщениях ташкентских торговцев, опрошенных российскими властями в 1794 г. Опираясь на эти сведения, можно сделать вывод, что Ташкент, освободившийся от джунгарского контроля в 1750-е годы, когда ханство сначала распалось в результате смут, а затем было покорено империей Цин, окончательно попал под власть «магистратов», при этом даже номинальный пост главы города, которую прежде занимал Кусек, был упразднен [Соколов, 1965, с. 30–31]. В 1760–1770-е годы город был разделен на четыре части: одной частью правили ходжи, потомки шейха Хаванди-Тухура (Шайхантаура), другой — потомки казахских ханов, третьей — выходец из Мавераннахра Мухаммад Ибрахим-бек (считавшийся потомком чагатайских ханов), четвертой — Раджаб-бек, потомок бухарских ханов-Аштарханидов; в руках этих правителей находилась полнота административной и судебной власти над соответствующими частями города [Чехович, 1970, с. 174] (см. также: [Телятников, Безносиков, 2007, с. 164]). По некоторым сведениям, на рубеже 1770–1780-х годов Ташкент контролировал казахский хан Аблай, признававшийся российскими властями в качестве правителя Среднего жуза, но фактически обладавший властью над казахами всех трех жузов [Набиев, 1966, с. 7, 10].

После смерти Аблая (1781) в Такшенте вновь началась борьба за власть, победу в которой в 1784 г. одержал Юнус-ходжа (официальное полное имя — Мухаммад-Юнус-ходжа Умари, потомок правителей «части» Шайхантаура) и стал единоличным правителем Ташкента. Началась эпоха правления ходжей, продлившаяся до 1808 г. В русских источниках (в том числе и в изучаемых нами записках путешественников) Юнус именуется «владельцем», порой его называют даже и ханом, что, впрочем, не вполне корректно. Фактически же он соединил в своих руках светскую и духовную власть (носил титул «ишеня» [Телятников, Безносиков, 2007, с. 175], т. е. ишана, духовного лидера, ведущего происхождение от пророка Мухаммада), укрепил положение ташкентского владения на международной арене, реформировал административную и налоговую системы, создал профессиональную наемную армию [Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 143; Соколов, 1965, с. 33, 41–43]. Российские путешественники упоминают, что при Юнусе существовал совет, в который он включил «лучших своих чиновников», а также влиятельных ходжей [Телятников, Безносиков, 2007, с. 138; Соколов, 1965, с. 44][121] — справедливо считая, что лучше поделиться с ними властью, чем иметь конкурентов в борьбе за контроль над Ташкентом.

Именно в его правление возобновляются дипломатические контакты Ташкента с Россией, и несколько миссий побывали во «владении» Юнуса, оставив характеристику его деятельности[122]. Согласно их отзывам, Юнус начал правление с кровавых расправ над своими противниками, но, внушив страх жестокими наказаниями непокорных и заставив главных соперников покинуть город, в дальнейшем уже не нуждался в применении суровых наказаний к своим подданным [Телятников, Безносиков, 2007, с. 170; Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 146].

Пришел он к власти при поддержке казахов Старшего жуза, которые после этого стали часто грабить ташкентские караваны и даже нападали на окраины самого города, разоряя местных жителей, поскольку считали, что их прежнее владычество над Ташкентом и теперь давало им право на получение доходов с него. Однако около 1798 г. Юнус совершил несколько рейдов против казахов, заставил их признать его власть и даже установил дань: 1 баран со 100 голов (традиционный для тюрко-монгольских государств налог — «кубчир», существовавший еще со времен Монгольской империи), а также предоставлять войска для его походов [Телятников, Безносиков, 2007, с. 165–166, 175–176; Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 131–132, 148][123].

Население самого Ташкента, по сообщению атамана Д. Телятникова и инженера Т. Бурнашева, было обложено несколькими налогами: платили сбор с домов («налог на недвижимость», 2,5 таньга в месяц), брачный сбор (25 таньга). С ремесленников взимался натуральный налог их продукцией, с земледельцев брали 1/10 часть урожая (основной мусульманский налог «харадж»), с торговцев — 1/40 от их доходов (мусульманский налог «зякет», или тюрко-монгольская «тамга»). Города, входившие в Ташкентское «владение», платили дань наместникам Юнуса халатами и тканями. Однако, как сообщают путешественники, налоговая система была довольно примитивно организованной: Юнус мог изменять ставки действующих налогов или вводить новые; его чиновников-сборщиков никто не контролировал, и они могли оставлять часть собранных средств себе [Телятников, Безносиков, 2007, с. 167; Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 139–140]. Юнус начал чеканить собственную монету, однако она использовалась преимущественно в самом Ташкенте: другие среднеазиатские государства ее не принимали, а с кочевниками осуществлялась меновая торговля [Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 140] (см. также: [Настич, 2007]). Собранные средства шли на нужды правителя и его приближенных, а также на оплату профессиональных наемных воинов — караказанов (характерно, что воинские подразделения были на службе не только у Юнуса, но и у высших сановников, содержавших их также за свой счет [Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 136]). Любопытно, что чиновники, как отмечает Т. Бурнашев, не получали жалованье, а кормились с пожалованных им участков земли [Там же, с. 139].

Юнус-ходжа упорядочил судебную систему. Так, мелкие административные нарушения разбирал «вощи-ходжа»[124], надзиравший за порядком в городе, брачные дела разбирали мусульманские судьи-казии, мелкие имущественные споры — «дуанбеки» (т. е. диван-беги, «секретари»), более серьезные споры и преступления рассматривал сам Юнус[125], причем судопроизводство было устным и быстрым. Несмотря на формальное доминирование мусульманского права, любое судебное решение или приговор зависели исключительно от усмотрения «владельца». Чаще всего виновные приговаривались к смертной казни (за «смертоубийство» и другие серьезные преступления), разнообразным телесным наказаниям и штрафам (за прочие правонарушения) [Телятников, Безносиков, 2007, с. 167, 176; Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 138–139]. У кочевников действовал традиционный суд биев, ташкентские власти, как правило, в его деятельность не вмешивались.

Юнус умер в 1805 г., и после кратковременного правления двух его сыновей, в 1808 г. Ташкент попал под власть Кокандского ханства. Начался новый этап истории города — уже не как «независимого владения». Однако ташкентцы еще в течение довольно длительного времени не теряли надежды на восстановление независимости, причем не последнюю роль в их борьбе играли потомки прежних казахских правителей региона, что нашло отражение в ряде сообщений русских путешественников.

Так, Ф. Назаров сообщает, что летом 1814 г. казахский султан Рустам-бек (потомок хана Аблая), воспользовавшись отъездом кокандского наместника в столицу, тайно пробрался в город (причем в составе русского каравана, сопровождавшего самого Назарова!) и попытался захватить город, надеясь на поддержку бухарского эмира. Однако градоначальник быстро вернулся и подавил восстание. Самого Рустам-бека он бросил в темницу и намеревался казнить, однако Назаров за него вступился и добился сохранения султану жизни. Наместник лишь потребовал от мятежникам выплатить штраф в 300 золотых и в течение трех дней покинуть кокандские владения. Любопытно, что хотя в городе жили родичи Рустама, они не осмелились помочь родственнику, и ему пришлось занимать деньги для выплаты штрафа у русских же купцов [Назаров, 1968, с. 58–59] (см. также: [Бейсембиев, 2009, с. 410; Зияев, 1983, с. 48; Соколов, 1965, с. 101–104]).

Казалось, с этого времени Ташкент окончательно превращается в часть Кокандского ханства, однако весьма интересные сведения мы находим у Е. Кайдалова, побывавшего в пределах бывшего Ташкентского «владения», правда, не добравшегося до самого города. Он характеризует «Ташкению» как владение «Большой Киргизской Орды» (т. е. казахского Старшего жуза) и утверждает, что в городе правит независимый хан, родственник хивинских ханов [Кайдалов, 1828а, с. 112, 114–115, 120; 1828б, с. 10–11]. Эти сведения полностью противоречат сообщениям среднеазиатских источников, согласно которым в 1820-е годы Ташкент находился под властью кокандских наместников — Абдаллах-бека б. Омар-хана, а затем Лашкара-кушбеги [Бей-сембиев, 2009, с. 622]. Означает ли это, что информация московского купца была совершенно недостоверной?

Полагаем, что это не совсем так. Очевидно, до Кайдалова доходили слухи о восстаниях казахских правителей Старшего жуза против кокандских властей имевших место незадолго до прибытия торговца в регион. Так, в первой половине 1810-х годов антикокандское движение возглавлял туркестанский правитель, султан Токай-тура, а в 1821–1822 гг. (т. е. буквально за пару лет до путешествия Кайдалова) — султан Тентек-тура [Бейсембиев, 2009, с. 490, 631; Набиев, 1966, с. 14–15; Обозрение, 1849, с. 194]. Оба бунтовщика были провозглашены ханами и заняли ряд городов бывшего Ташкентского «владения», не сумев, впрочем, установить контроль над самим Ташкентом. По-видимому, эти сведения дошли до Кайдалова и он, не имея возможности лично разобраться в политической ситуации в регионе, решил, что казахи до сих пор (т. е. и в начале 1825 г.) продолжают властвовать над «Ташкенией».

Впрочем, еще и в конце 1820-х годов, как отмечает Н. Потанин, в Ташкенте были сильны воспоминания о прежней независимости, хотя решительных попыток вернуть ее уже не предпринималось [Потанин, 2007, с. 263].

Таким образом, записки русских дипломатов и торговцев, побывавших в Центральной Азии в 1730–1820-е годы, являются уникальными источниками по истории Ташкента, отражающими особое политическое положение его как центра самостоятельного государства, проливающими свет на политические, правовые, религиозные и культурные реалии.

В заключение стоит отметить, что сведения путешественников XVIII — начала XIX в. представляли интерес не только для историков и востоковедов. Они оказались весьма востребованными в Российской империи в середине 1860-х годов, когда Ташкент был захвачен войсками генерала Черняева (1865), и имперские власти в течение некоторого времени колебались, восстановить ли здесь независимое государство под протекторатом России или же включить в состав империи [Халфин, 1965, с. 201–205][126]. Российский офицер, дипломат и историк М. Н. Галкин, современник этих событий, опубликовал специальное исследование, в котором со ссылками на упомянутых путешественников доказывал, что Ташкент (как и г. Туркестан) должен принадлежать России, так как им в течение длительного времени управляли казахские султаны, предки которых приняли российское подданство еще в 1730-е годы [Галкин, 1868, с. 192–194]. Стало ли это утверждение решающим доводом или нет, неизвестно, но уже в августе 1866 г. Ташкент был официально включен в состав Российской империи [Халфин, 1965, с. 213].

На рубеже 1860–1870-х годов Дарваз и Каратегин, два небольших государства так называемой Горной Бухары (на территории современного Центрального Таджикистана) стали фактическими вассалами Бухарского эмирата, хотя вплоть до конца 1870-х годов формально сохраняли самостоятельность. А поскольку и сама Бухара с 1868 г. попала под протекторат Российской империи, эти владения привлекли интерес российских властей. Неудивительно, что статус Дарваза и Каратегина нашел отражение в трудах российских исследователей конца XIX — начала ХХ в., ряд из которых лично побывали в этих владениях. Некоторые работы этих авторов уже привлекались исследователями, однако преимущественно как источники по политической и, особенно, по социально-экономической истории Дарваза и Каратегина (и Восточной Бухары в целом) [Искандаров, 1960; Кисляков, 1941]. Ниже предпринимается попытка на основе сведений российских современников дать характеристику статуса Дарваза и Каратегина как вассалов Бухарского эмирата, а также выявить особенности правового положения этих владений после их присоединения к Бухаре.

Около 1867 г. к власти в Дарвазе пришел шах Мухаммад Сирадж ад-Дин, свергнувший собственного брата Ибрахима. Вынужденный раздать уделы другим родственникам в обмен на лояльность и не пользовавшийся поддержкой собственных подданных, правитель предпочел опереться на иностранную помощь и признал зависимость от бухарского эмира Музаффара [Громбчевский, 2017, с. 42; Кузнецов, 1893, с. 4–5; Покотило, 1889, с. 501]. Тот факт, что Дарваз в сущности добровольно стал вассалом Бухары, отразился на его статусе: он оставался фактически независимым владением, и его вассалитет ограничивался всего лишь ежегодным подношением «тортука», т. е. даров бухарскому сюзерену [Громбчевский, 2017, с. 71; Ошанин, 1881, с. 52].

Вассалитет Каратегина от Бухары был установлен при иных обстоятельствах. Около 1869 г. его властитель Музаффар-шах заключил союз с кулябским правителем Сары-ханом против Бухары, однако решил «подстраховаться» и переслал послание Сары-хана бухарскому эмиру. Узнав об этом, Сары-хан напал на Каратегин, и Музаффар-шах бежал в Коканд, хан которого под предлогом оказания ему помощи оккупировал владение, а каратегинского правителя оставил у себя в качестве пленника. Бухарский эмир, также претендовавший на контроль над этим государством, вскоре выступил против кокандского наместника, разгромил его, взял в плен и, в свою очередь, оккупировал Каратегин [Арендаренко, 1889, с. 446–447] (см. также: [Искандаров, 1960, с. 57–58]). В результате вражда двух небольших владений (Куляба и Каратегина) превратилась в противостояние Бухарского эмирата и Кокандского ханства, грозившее перерасти в открытую войну.

Поскольку к этому времени и Бухара, и Коканд уже находились под российским протекторатом, их вражда не устраивала имперские власти. Поэтому туркестанский генерал-губернатор К. П. фон Кауфман вмешался в конфликт и предложил компромиссное решение: кокандский хан Худояр должен был вернуть Каратегин его прежнему правителю Музаффар-шаху, а бухарский эмир, в свою очередь — отпустить пленного кокандского наместника [Терентьев, 1875, с. 71–72]. Однако эмир Музаффар, согласившись отпустить пленника, предпочел возвести на каратегинский трон собственного ставленника — Мухаммад-Рахима по прозвищу Пшук («Курносый»), приходившегося племянником прежнему шаху Музаффару. Новый правитель получил от эмира ярлык, тем самым вассалитет Каратегина от Бухары был закреплен юридически [Арендаренко, 1889, с. 447] (см. также: [Кисляков, 1941, с. 117, 120]). Музаффар-шах в 1870 г. попытался вернуть власть, но не получил поддержки со стороны местного населения и вернулся в Коканд [Федченко, 1875, с. 126–129]. Таким образом, Каратегин тоже стал вассалом Бухарского эмирата, причем его правитель был ставленником эмира, так что это владение оказалось под большим влиянием Бухары, нежели Дарваз.

В отличие от дарвазского правителя, Мухаммад-Рахим-шах должен был не только преподносить эмиру тортук, но и, подобно бухарским бекам, ежегодно совершать поездки ко двору эмира. Российские исследователи даже именовали его «беком» (см., например: [Стремоухов, 1875, с. 689]) и отмечали, что назначение в качестве правителя представителя древней местной династии — не более чем дань традиции со стороны эмира, который в любой момент мог сместить шаха и назначить на его место другого наместника [Арендаренко, 1878, с. 127–128].

Надо полагать, эмир Музаффар уже в начале 1870-х годов планировал постепенную интеграцию Каратегина в состав эмирата, что нашло отражение в постепенных преобразованиях системы управления и отдельных сферах правоотношений в этом владении. Уже ок. 1873 г. при дворе Мухаммад-Рахим-шаха стали применяться бухарские чины и титулы (мирахур, бакаул-баши и проч.), причем многие представители каратегинской знати находились на жаловании у бухарского эмира [Там же, с. 130; Кисляков, 1941, с. 145].

Система управления в Каратегине также стала строиться по аналогии с бухарской: каждые 80–140 селений («бекство») подчинялись наместнику — миру из числа родственников правителя (аналог бухарского бека), а каждые 6–10 селений («дог») — мир-гозору (аналог амлякдара). Существенно было усилено влияние мусульманского права: во владении каждого мира появилось по судье-казию и по два муфтия — знатока права; кроме того, в каждом «бекстве» был введен институт раиса — чиновника, надзиравшего за соблюдением предписаний шариата местным населением [Арендаренко, 1878, с. 127–129][127]. В частности, женщинам было предписано закрывать лицо, что раньше в этом регионе не практиковалось, и женщины не только ходили с открытыми лицами, но и выходили замуж по собственному желанию и принимали участие в народных праздниках и т. д. [Абрамов, 1870, с. 108; Регель, 1882, с. 139]. Также они участвовали в принятии решений наравне с мужем, поскольку в Дарвазе и Каратегине, в отличие от бухарских владений, была распространена практика создания отдельных семей, а не патриархальных родов — это объяснялось небольшим количеством пахотной земли, достаточной для небольших семейств [Минаев, 1879, с. 197]. С установлением власти Бухарского эмирата свобода женщин была существенно урезана, а также стала практиковаться выдача замуж девочек в возрасте даже 3–7 лет (которых мужья увозили к себе «на воспитание» до совершеннолетия), о чем упоминает, в частности, Б. Л. Громбчевский, побывавший в Дарвазе в 1889 г. [Громбчевский, 2017, с. 69] (см. также: [Акрамов, 1974, с. 55]).

Все эти меры привели к тому, что когда в конце 1870-х годов Каратегин был включен в состав Бухарского эмирата, в нем не понадобилось проводить радикальных правовых преобразований в связи с изменением статуса региона.

Причиной утраты Каратегином независимости стала непродуманная политика Мухаммад-Рахим-шаха в отношении России. Во время антироссийского восстания в Кокандском ханстве он поддержал хана Насреддина, а затем предъявил претензии на некоторые кокандские территории, к этому времени уже вошедшие в состав Туркестанского края. И хотя поначалу, в сентябре 1876 г., командующий российскими войсками М. Д. Скобелев заключил договор о разграничении владений между Ферганой и Каратегином, тем самым юридически признавая самостоятельность владений Мухаммад-Рахима (см.: [Бартольд, 1965б, с. 446]), вскоре он обратился к К. П. фон Кауфману, предлагая занять Каратегин и передать его под власть бухарского эмира — подобно тому, как в 1870 г. К. А. Абрамов поступил с Гиссаром и Шахрисябзом. Однако генерал-губернатор отклонил предложение и обратился к бухарскому эмиру Музаффару, чтобы тот приказал шаху не поддерживать кокандских мятежников. По мнению российского военного историка М. А. Терентьева, Кауфман тем самым фактически признал Каратегин вассальным владением Бухары, и этот шаг стал сигналом для эмира: в том же году он сместил Мухаммад-Рахима, столь недружественно державшего себя по отношению к России[128], и поставил новым шахом его родича Мухаммад-Саида, которого годом позже, в 1877 г., задержал в Бухаре и объявил Каратегин частью эмирата [Ошанин, 1881, с. 52; Терентьев, 1906, с. 418–419].

Узнав о событиях в соседнем владении, дарвазский шах Сирадж ад-Дин, опасаясь, что его государство постигнет та же судьба, решился на разрыв с Бухарой: он отказался признавать себя вассалом эмира и перестал присылать тортук. Против него немедленно был направлен Худай-Назар-бек, бухарский наместник Каратегина, который в 1878 г. присоединил к эмирату также и Дарваз [Арендаренко, 1974, с. 95; Кузнецов, 1893, с. 5; Ошанин, 1881, с. 52] (см. также: [Кисляков, 1941, с. 144–145])[129].

Казалось бы, с утратой независимости на оба владения должны были в полной мере распространиться бухарские принципы управления и права. Однако российские исследователи отмечают, что ситуация складывалась совершенно иначе. Многие из них специально оговаривают, что Дарваз и Каратегин, население которых практически полностью было таджикским, за годы подчинения эмирату так и не «обухарились» в отличие даже от соседних бекств Восточной Бухары — Куляба и Гиссара с более смешанным населением [Васильев, 1888, с. 15; Кузнецов, 1893, с. 61; Логофет, 1913, с. 334; Ошанин, 1881, с. 45; Снесарев, 1906, с. 46]. Особенности политических, правовых и экономических традиций Дарваза и Каратегина продолжали учитываться бухарскими властями даже десятилетия спустя после вхождения их в состав эмирата.

Стремясь не допустить отпадения своих «национальных окраин», бухарские власти старались создать для местного населения различные льготы и послабления — несмотря на то что в целом, конечно, режим управления в них мало отличался от существовавшего в других бухарских бекствах. Так, бухарские власти не стали менять административно-территориальное деление Дарваза [Громбчевский, 2017, с. 72]. А первый бек-наместник Каратегина Худай-Назар сам был таджиком по происхождению и имел много родственников в этом владении (см.: [Кисляков, 1941, с. 149])[130]. Затем, убедившись в том, что население обоих владений не собирается восставать против Бухары, эмир стал назначать беками узбеков и персов. Учитывая политические и национальные особенности Дарваза и Каратегина, эмиры наделяли местных беков более широкими полномочиями, чем в западных областях эмирата, что фактически делало их равными прежним наследственным правителям — шахам[131]. Впрочем, интересы центральных властей от этого не страдали: как мы помним, в обязанности наместников перед Бухарой входила лишь полная и своевременная отправка налогов в столицу [Логофет, 1913, с. 391; Снесарев, 1906, с. 72].

Наместники, в свою очередь, назначали амлякдарами своих родственников и наиболее близких сподвижников. И хотя, как уже отмечалось, такая система не очень отличалась от введенной в Каратегине в период ее вассалитета (фактически изменилось только название этих региональных правителей — с «мир» на «амлякдар»), особенности местного административно-территориального деления практически не учитывались: количество амлякдарств зависело от числа тех, кого тот или иной бек намеревался наградить [Снесарев, 1906, с. 72]. Так, по сведениям Г. А. Арендаренко в начале 1880-х годов в Дарвазе было 6 амлякдарств, а в Каратегине — 7; капитан Васильев, исследовавший Каратегин в 1887 г., упоминает, что в нем было 8 амлякдарств; по данным капитана Кузнецова, проведшего рекогносцировку в Дарвазе в 1892 г., к этому времени в нем было 11 амлякдарств; Д. Н. Логофет по состоянию на 1910 г. упоминает 9 амлякдарств в Дарвазе и 8 — в Каратегине [Арендаренко, 1889, с. 448; Васильев, 1888, с. 23; Кузнецов, 1893, с. 68; Логофет, 1911а, с. 248].

Большинство амлякдаров были выходцами из Бухары, и лишь изредка на эту должность могли назначаться представители местной знати. При этом власть каждого амлякдара-таджика была гораздо слабее, чем его коллеги-бухарца, и все его действия контролировались правителем соседнего амляка. Причем если амлякдар-таджик имел довольно высокий бухарский чин — караул-беги (соответствовал русскому поручику), мирахур (капитан) или токсаба (майор), то он должен был подчиняться соседнему амлякдару-узбеку, даже если тот имел более низший чин мирза-баши, или джевачи (прапорщик) [Снесарев, 1906, с. 73].

Казии, осуществлявшие судебную власть в каждом амлякдарстве, тем не менее выбирались из числа местного населения [Кузнецов, 1893, с. 70] и далеко не всегда были лояльны бухарской власти. Так, ученый В. И. Липский, побывавший в Каратегине в 1896 г., вспоминает, как в одном из кишлаков местные жители, подстрекаемые казием, поколотили своего амлякдара [Липский, 1902, с. 264–265]. Впрочем, подобные случаи были исключением: ведь именно бухарскому влиянию казии были обязаны своей властью и доходами: они получали определенный процент от стоимости каждого иска, который разбирали, или земельной сделки, которую заверяли, а также определенные суммы — за регистрацию браков и выдачу разрешений на развод, за оформление прав на наследство [Васильев, 1888, с. 23; Громбчевский, 2017, с. 35; Кузнецов, 1893, с. 71–72].

Стремясь обеспечить преданность влиятельных представителей местной знати, эмирские власти применяли в новоприсоединенных регионах «проверенные» методы, издавна использовавшиеся в Бухарском эмирате. Так, по сообщению Б. Л. Громбчевского, влиятельный дарвазец Мир-Сайид-бек получил от эмира три селения в «танхо»[132], т. е. фактически в крепостное владение, чего раньше в Дарвазе не существовало: отныне жители этих селений должны были платить новому владетелю оброк и работать на него некоторое количество дней в году [Громбчевский, 2017, с. 69–70].

Налоги и сборы в Дарвазе и Каратегине в «бухарский» период в целом были аналогичны взимавшимся в других бекствах. Так, в Дарвазе местный бек взимал харадж в размере 1/10 части урожая и по 1 барану с каждого дома на свое содержание. В пользу эмирской казны специальные чиновники (представители бухарского кушбеги) собирали зякет со скота и товаров, которые привозили в Дарваз или провозили через область. В Каратегине в дополнение к этим налогам взималось ежегодно по 20 коп. серебром, 100 снопов топлива, 5 фунтов масла и 3 тюбетейки сыра с каждого дома [Там же, с. 35, 42].

Как видим, и в этой сфере правоотношений имелась определенная специфика. Во-первых, Каратегин считался достаточно богатым регионом с развитым хозяйством, а Дарваз относился к числу наиболее бедных в эмирате[133]. Соответственно, в Каратегине налоги взимались в денежной форме и натуральной (продуктами сельского хозяйства), в Дарвазе же они взыскивались в виде продукции тутовых деревьев — главного источника дохода населения, поскольку никакой торговли в области не велось, и другие сельскохозяйственные культуры практически не были распространены [Покотило, 1887, с. 271; 1889, с. 499; Разгонов, 1910, с. 35; Регель, 1882, с. 140; Шубинский, 1892, с. 382][134]. Во-вторых, батман (основная единица веса зерна и другой продукции) в Дарвазе и Каратегине был гораздо меньше, чем в других областях — всего 9 пудов 27 фунтов (тогда как в Кулябе батман составлял 16 пудов, в Бальджуане — 12 и т. д.) [Снесарев, 1906, с. 65], т. е. натуральные налоги с этих регионов платились в меньшем количестве. В-третьих, в этих владениях сохранились налоги, взимавшиеся в прежние времена, хотя их содержание и поменялось. Так, еще в 1890-е годы взимался налог «шура», который в период правления местных шахов составлял горсть пороха с каждого дома, теперь же он выплачивался тканями на сумму, эквивалентную российским 40 коп; другой налог «танаб-и мултук» при шахах составлял 7 аршин фитиля для ружей, теперь также выплачивался тканями [Кузнецов, 1893, с. 72–73].

Что касается повинностей, то местное население их практически не несло, не исключая и воинской. Из местного населения на добровольной основе рекрутировались лишь нукеры на службу к местным бекам и амлякдарам (которые в зависимости от положения должны были содержать за собственный счет определенное их количество) [Арендаренко, 1889, с. 449; Кузнецов, 1893, с. 70]. Поскольку Каратегин граничил с Ферганской областью Российской империи, местные жители имели право отправляться на заработки в Коканд, Маргелан, Ходжент, Ура-Тюбе [Васильев, 1888, с. 22]. Единственное исключение составляла издавна распространенная в тюрко-монгольских государствах повинность — «гостеприимство», т. е. обязанность принимать на постой, всячески угощать и одаривать проезжавших чиновников. И если для сравнительно крупных и богатых селений это не было большим обременением, то для небольших и малочисленных — эта обязанность была разорительной; и то, что чиновники позволяли себе останавливаться в таких селениях, окончательно опустошая их, Б. Л. Громбчевский вполне справедливо называет «позорным» [Громбчевский, 2017, с. 116].

В уголовно-правовой сфере произошло некоторое ужесточение наказаний: большое распространение получили битье плетями и палками (от 20 до 100 ударов) и заключение в колодки, хотя сохранились и более традиционные для Дарваза и Каратегина денежные штрафы, размер которых, правда, тоже существенно вырос (2 золотых тилля за незначительные и до 12 тилля за более серьезные преступления). Смертная казнь (через повешение или перерезывание горла) грозила за несколько краж, убийство или изнасилование [Кузнецов, 1893, с. 71]. А вот за супружескую измену муж имел право сам зарезать жену [Гейер, 1908, с. 299–300].

Российские исследователи отмечали, что бухарские власти практически не развивали военную инфраструктуру Дарваза и Каратегина, что было крайне невыгодно для России как сюзерена Бухарского эмирата — ведь рядом была граница Афганистана, находившегося под британским влиянием, который в любой момент мог организовать вторжение в этот беззащитный регион, где даже не было гарнизонов [Логофет, 1913, с. 401–402; Снесарев, 1906, с. 79][135]. В 1895–1896 гг. в столице Каратегина даже была создана Гармская дистанция Туркестанского пограничного надзора отдельного корпуса пограничной стражи (в составе 1 офицера и 34 нижних чинов) (см.: [Кисляков, 1941, с. 157]). Необходимость в ней отпала лишь после того, как в 1895 г. в состав эмирата вошел Западный Памир, где появился русский Памирский отряд.

Таким образом, записки исследователей позволяют сделать вывод, что даже юридически став частью Бухарского эмирата, Дарваз и Каратегин в течение длительного времени сохраняли значительные элементы своей прежней автономии, которой пользовались в 1870-е годы, когда оба владения являлись вассалами Бухары.

В течение длительного времени Памир представлял собой конгломерат государствоподобных образований, наиболее значительными из которых были Вахан, Рушан и Шугнан (см., например: [Станкевич, 1904, с. 460]). Несмотря на периодическое подчинение одного из них более могущественным соседям — Бадахшану или Коканду, они сохраняли фактическую самостоятельность, пока в 1880-е годы не были захвачены Афганистаном и затем, по итогам Памирского разграничения 1895 г., переданы под власть Бухарского эмирата при условии пребывания там российского военного контингента — Памирского отряда. В 1905 г. уже по условиям соглашения с Бухарой российская администрация получила фактическое право управления Памиром (в лице того же Памирского отряда) при сохранении номинального представительства бухарских властей — беков и их чиновников.

Особое географическое положение региона обусловило специфику его политического и правового развития, существование собственных традиций государственности и права, которые существовали в течение многих столетий и не были вытеснены ни афганскими, ни бухарскими, ни российскими властями. Несмотря на формальное упразднение системы «трех государств» традиционное разделение на Вахан, Рушан и Шугнан сохранилось и даже в значительной степени учитывалось бухарскими и российскими властями при административно-территориальных преобразованиях на Западном Памире. Как и в отношении других «малых государств», которым посвящена эта глава книги, основные сведения о политико-правовых реалиях региона содержатся именно в записках путешественников, либо получивших информацию от носителей местных традиций, т. е. жителей памирских областей, либо непосредственно наблюдавших действие принципов и норм управления и права на практике.

Вышеупомянутая труднодоступность Памира стала причиной закрытости региона для западных (в том числе и российских) путешественников в течение длительного времени. Достаточно сказать, что в течение нескольких веков на его территории побывало всего несколько европейцев: знаменитый венецианский путешественник Марко Поло во второй половине XIII в., португальский иезуит Бенедикт Гоес в начале XVII в., а следующий европеец посетил Памир уже в 1838 г. — это был англичанин Дж. Вуд [Сайнаков, 2015, с. 28]. Активное изучение Памира начинается с середины 1870-х годов, когда туда стали периодически (а со временем все чаще и чаще) приезжать российские и западные (английские, французские, американские, скандинавские) дипломаты, ученые и в особенности разведчики: «схватка на „Крыше мира“» в 1880–1890-е годы, т. е. борьба за влияние на Памире, стала важным этапом «Большой игры» — масштабного многолетнего противостояния Российской и Британской империй за контроль над Центральной Азией (см. подробнее: [Постников, 2001, с. 124–208]).

Современные исследователи подсчитали, что изучением Памира занимались около 120 одних только дореволюционных российских исследователей [Пирумшоев, 2011, с. 8]. Однако, конечно же, далеко не все из них были путешественниками: многие, являясь «кабинетными учеными», систематизировали информацию, полученную по результатам научных экспедиций, соответственно, каких-то собственных наблюдений о Памире они отразить не могли. Тем не менее далеко не все путешественники, посетившие этот регион, оставили записки, имеющие научное значение: многие, как уже упоминалось, были разведчиками, военными специалистами, чьи результаты рекогносцировок на Памире содержат, как правило, географическое, топографическое, статистическое описание различных памирских областей, анализ условий с точки зрения переброски войск и их снабжения и т. д. Наконец, даже у тех ученых, которые осуществляли «гражданские» научные экспедиции и подготовили по их результатам дневники, отчеты, записки, мы не всегда встречаем интересующие нас сведения о политическом устройстве или правовой системе памирских государствоподобных образований. Соответственно, из более чем сотни авторов, так или иначе описавших Западный Памир, для нас представляют интерес в рамках данной тематики труды лишь около двух десятков.

Правда, сравнительно небольшое число авторов интересующих нас записок в значительной степени компенсируется, во-первых, тем, что среди них были и русские, и европейцы (англичане и даже скандинавы). Во-вторых, авторы записок имели разные цели сбора сведений, поскольку одни из них были учеными-естествоиспытателями, другие — военными разведчиками, третьи — дипломатами или чиновниками, четвертые — просто путешественниками (или по крайней мере выдавали себя за таковых!), соответственно, они обращали внимание на разные аспекты жизни населения Памира, и их записки взаимно дополняют друг друга. В-третьих, анализируемые нами труды относятся к разным периодам — от середины 1870-х до 1910-х годов, что позволяет проследить эволюцию системы управления и права областей Памира на разных этапах их истории — от периода независимости и афганского владычества до пребывания под властью Бухарского эмирата и Российской империи, отмечая при этом, насколько сохранялись или изменялись местные политико-правовые традиции.

В первую очередь обратимся к системе власти и управления в памирских областях.

Исследователи 1870–1880-х годов сообщают, что Вахан, Рушан и Шугнан в течение многих веков управлялись потомственными правителями, которых именуют шахами («шо»), эмирами («мирами») или ханами. При этом шахи Вахана, подобно правителям Каратегина, возводили свою родословную к самому Александру Македонскому, а правители Рушана и Шугнана считались потомками мусульманского просветителя персидского происхождения, который, согласно преданиям, появился в регионе примерно в XIII в. и обратил население в шиизм (см., например: [Гордон, 1877, с. 19, 24]).

Правители трех памирских государств имели тесные родственные связи между собой, что порой приводило к занятию престола одного из них представителем династии другого. Также памирские шахи имели родственные и политические связи с другими соседними регионами — Бадахшаном, Кундузом, Читралом и др.

Поскольку население памирских государств всегда было немногочисленным (исследователи говорят, что в лучшие свои времена каждое из них вряд ли составляло больше 3 тыс. человек [Путята, 1884, с. 64]!)[136], их независимость почти всегда была под угрозой. В 1830-е годы Вахан попал под власть правителей Кундуза, которые по своему усмотрению могли назначать и свергать местных правителей. Чтобы не допустить такого в дальнейшем, шахи Вахана официально признали зависимость от миров (эмиров) Бадахшана, которая, впрочем, чаще всего ограничивалась уплатой ежегодной чисто символической дани [Бобринский, 1908, с. 56–57, 61; Минаев, 1879, с. 192]. В силу личных связей с бадахшанскими правителями в аналогичной зависимости от него находились и правители Рушана и Шугнана (в 1860–1870-е годы фактически представлявшие собой две части одного государства). Эта зависимость, однако, не мешала шахам осуществлять активную собственную внешнеполитическую деятельность: так, в конце 1860-х годов Шугнан в союзе с Каратегином вел войну против Кокандского ханства [Иванов, 1884, с. 239].

Однако в 1873 г. эмир Афганистана захватил Бадахшан и, считая себя правопреемником его миров, предъявил права на сюзеренитет над памирскими государствами (см., например: [Венюков, 1868, с. 118]). В этой сложной ситуации шахам приходилось лавировать между крупными соседями. Вахан подчинился Кокандскому ханству, однако оно в 1876 г. было ликвидировано и присоединено к Российской империи (образовав Ферганскую область Туркестанского края), тогда как Вахан на тот момент для России интереса не представлял [Серебренников, 1900, с. 66–67] (см. также: [Гедин, 1899, с. 76; Рудницкий, 2013, с. 202]). Уже в 1880-е годы правители Вахана и Шугнана неоднократно обращались к Бухаре и Российской империи за помощью против афганцев.

Тем не менее с начала 1880-х годов все три памирских государства, как уже упоминалось, были захвачены Афганистаном, власти которого в течение нескольких лет либо уничтожили, либо заставили отправиться в изгнание местных правителей, поставив вместо них своих наместников [Громбчевский, 1891, с. 24–25; Скерский, 1892, с. 38] (см. также: [Лужецкая, 2008, с. 158]). Надо признать, впрочем, что определенные основания у афганских властей для подобных действий были. Например, в течение всего периода афганской оккупации эмиры Бухары также претендовали на сюзеренитет над памирскими владениями. В частности, Сейид-Акбар-шах, правитель Шугнана получил ярлык на управление от эмира Абдул-Ахада; более того, когда российский исследователь Б. Л. Громбчевский направлялся на Памир, ему пришлось получить формальное разрешение того же эмира на эту поездку [Громбчевский, 2017, с. 7–8, 59][137]. Как бы то ни было, но из-за политики своих правителей страдало население памирских владений, которое во время афганской оккупации массово эмигрировало в соседний Дарваз, уже находившийся под властью Бухары [Там же, с. 102].

После Памирского разграничения 1895 г. только в Шугнане на некоторое время была восстановлена власть Сейид-Акбар-шаха, который позднее, впрочем, был лишен трона и заменен бухарским беком. Таким образом, в самом конце XIX в. система «трех государств» была ликвидирована, но в рамках бухарского наместничества сохранялись административно-территориальное деление на Вахан, Рушан и Шугнан и система местного самоуправления (в лице аксакалов и старшин) [Станкевич, 1904, с. 477–478] (см. также: [Cobbold, 1900, р. 180, 197; Olufsen, 1904, p. 144]).

Путешественники определяют власть памирских шахов во всех трех государствах как «деспотическую» и отмечают, что монарх мог делать в рамках своих владений все что угодно, творя произвол [Снесарев, 2017, с. 125]. Подобное положение было возможно, во-первых, в силу его наследственных прав, во-вторых, благодаря изолированности памирских государств от остального мира (подданным шахов просто-напросто не с чем было сравнить свою систему управления и понять, хороша она или плоха!), в-третьих, потому что шахи и их семейства обладали не только политическими, но и экономическими рычагами воздействия на подданных.

В силу природных особенностей Западный Памир не имел широких возможностей для сельскохозяйственной деятельности, поэтому любой клочок земли, хотя бы немного пригодный для нее, имел большую ценность, и памирцы прилагали огромные усилия для их культивирования. Однако и из этого скудного земельного фонда шахи изымали в «казну» наиболее плодородные участки, становясь, таким образом, самыми крупными землевладельцами в своих владениях.

У каждого шаха, несмотря на скромные размеры владений и немногочисленность населения, имелся целый штат чиновников и администраторов: казий (судья), диван-беги (глава финансового ведомства), аксакалы и старшины в селениях [Бобринский, 1908, с. 64; Путята, 1884, с. 65] (см. также: [Гордон, 1877, с. 19]). При этом жалованье никому не полагалось, только казии получали вознаграждение при разборе дел в виде процента от суммы иска. Кроме того, у шахов имелись джигиты (нукеры), выполнявшие функции телохранителей и оказывавшие содействие другим чиновникам. Они несли службу в две очереди по 20–30 дней, при этом в период несения службы шах должен был кормить и одевать джигитов (в год им были положены халат, тюбетейка, иногда — седло и даже лошадь). Сами джигиты, в свою очередь, должны были также давать шаху 1 быка и 2 чекменя в год [Бобринский, 1908, с. 64].

Все должности, как правило, передавались по наследству, да и вообще путешественники сравнивают социальное устройство Западного Памира с кастовым строем Индии: представители практически всех социальных групп разделяли статус своих родителей. В период бухарского владычества административные должности в одной из областей могли занимать потомственные чиновники другой — например, на должность в Вахане мог быть назначен выходец из Шугнана, но также имевший «чиновничье» происхождение [Olufsen, 1904, p. 145].

Несмотря на небольшие размеры Вахана, Рушана и Шугнана, каждое из этих государств имело административно-территориальное деление. Шахи передавали отдельные районы — сады («сотни») наиболее близким родичам, а остальные члены рода получали «в кормление» небольшие селения, часть из которых могла насчитывать от двух домов! В среднеазиатской традиции такие владетели именовались беками, русские же путешественники характеризуют их как «помещиков», которые вели натуральное хозяйство, порой воевали в междоусобных войнах и жили за счет эксплуатации местного населения, по сути, превращая его в крепостных [Бобринский, 1908, с. 64–65; Иванов, 1884, с. 241] (см. также: [Минаев, 1879, с. 47–51]).

В самом деле, согласно наблюдениям российских и западных современников, простое население Памира фактически имело тот же статус, что и русское крепостное крестьянство до 1861 г.: оно должно было выплачивать оброк своим «помещикам», нести повинности («барщину») по обработке «казенных земель», а также платить подати в пользу шаха. При этом все оброки, налоги и подати практически в течение всего рассматриваемого периода, т. е. до начала ХХ в. включительно, имели натуральный характер, поскольку деньги на Западном Памире практически не использовались. В пользу шахов взимались налоги: постоянный — по 1 барану и чашке масла с дома, а также и чрезвычайные — для поднесения подарков самими шахами своим сюзеренам. Как правило, в качестве последнего с населения собиралось еще по одному барану или шерстяному чекменю с дома [Бобринский, 1908, с. 65] (см. также: [Путята, 1884, с. 65]). Взимали эти сборы джигиты, находившиеся на службе у шаха. Ученый Д. Л. Иванов, побывавший в регионе в 1883 г. весьма ярко описывает систему сборов в Шугнане в пользу местных правителей: «Оброк взыскивался всеми местными произведениями, кроме хлеба: хата платила скотом, маслом, сыром, сеном, соломой, дровами; платила армяками, нитками, войлоками, арканами; платила деревянной посудой, лопатами, деревянными башмаками, дровами[138] и т. п. Словом, все, чем обладало хозяйство горца, подлежало оброчной подати. Хлебом не брали просто потому, что было невыгодно — не с чего было брать» [Иванов, 1885, с. 650–651].

Неудивительно, что в таких экономических условиях те или иные правители оставались в памяти населения именно в связи со своей налоговой политикой. Например, один из правителей Рушана и Шугнана, Мухаммад-Сайид был известен, как ни странно, тем, что снизил налоги с населения [Ванновский, 1894, с. 78]. Зато другой правитель этих же государств, Юсуф-Али-шах, напротив, восстановил против себя своих подданных тем, что был крайне скуп и использовал любую возможность, чтобы пополнить свою казну за их счет. Он не только неукоснительно собирал налоги, оброк и проч., но и ввел специальный сбор за то, что сам вершил суд и выносил решения. Он практиковал передачу своего «казенного» скота подданным на содержание, которые должны были не только заботиться о нем за свой счет, но и по первому требованию правителя вернуть, да еще и с приплодом! Когда к шаху приехал русский ученый А. Э. Регель, шах объявил особый «русский сбор» якобы на то, чтобы обеспечить путешественника всем необходимым, однако не только не сделал этого, а еще и самого Регеля заставил заплатить за провиант [Иванов, 1885, с. 641] (ср.: [Регель, 1884, с. 272])! Юсуф-Али должен был одевать своих чиновников и нукеров (стражников), однако в силу своей скупости и тут старался сэкономить: он отправлял своих слуг на рынки Ферганы, чтобы по дешевке покупать поношенные халаты, которые затем и выдавал своим подчиненным [Иванов, 1885, с. 52]. В конце концов, он стал удерживать в свою пользу даже те налоги, которые собирались с населения Рушана и Шугнана в пользу его сюзеренов — миров Бадахшана, чем испортил отношения и со старыми союзниками своего государства. Неудивительно, что когда он был схвачен афганскими властями по подозрению в желании принять подданство России, местное население (несмотря на собственные симпатии к русским) не выступило в его защиту [Иванов, 1885, с. 641–643; Путята, 1884, с. 75].

Помимо шахов и представителей администрации властные полномочия сосредоточивались в руках еще одной весьма специфической группы — пиров. Население Памира в религиозном отношении принадлежало к особой ветви ислама, которое путешественники вначале характеризовали просто как шиизм, однако к началу XX в. стали более корректно определять как исмаилизм (и в самом деле, являвшееся особой ветвью шиитского варианта ислама) (см. подробнее: [Снесарев, 2017, с. 127]). В соответствии с учением исмаилитов, духовная власть принадлежала потомственным духовным вождям — пирам, которые избирались из числа потомков предыдущих и затем формально утверждались верховным главой исмаилитов — Ага-ханом [Бобринский, 1902, с. 9] (ср.: [Серебренников, 1900, с. 81]). В средние века исмаилизм был весьма радикальным и даже до некоторой степени террористическим шиитским течением: именно его приверженцами являлись небезызвестные средневековые террористы «ассасины». Однако в XIX — начале ХХ в. исмаилиты, по мнению начальника Памирского отряда и ученого В. П. Зайцева, не представляли опасности и были весьма лояльны России, и следовало опасаться только одного — что их духовный глава Ага-хан проживал в Бомбее, т. е. находился под контролем англичан [Зайцев, 1903, с. 53–54]. Впрочем, путешественники начала XX в. отмечали, что «к религиозным вопросам они [таджики. — Р. П.] относятся очень равнодушно и о вере своей имеют самое туманное представление» [Эггерт, 1902, с. 18].

Пиры пользовались большим влиянием среди населения и имели помощников-халифов, а также немало мюридов — последователей-учеников. При этом любопытно отметить, что эти мюриды, всецело признававшие авторитет и власть своего наставника, совершенно не обязательно проживали в той же местности, что и сам пир. Так, граф А. А. Бобринский, ставший, по сути, первым исследователем памирского исмаилизма, упоминает, что один из авторитетных пиров, Юсуф-Али-шо, имел мюридов не только в родном Шугнане, но даже и в той части Дарваза, которая находилась в составе Афганистана [Бобринский, 1902, с. 10].

Религиозное своеобразие населения Западного Памира во многом стало причиной его тяжелого положения во взаимодействии с соседними народами и государствами. Б. В. Станкевич, который называет памирских исмаилитов «алипорузами», т. е. последователями некого Руза Али, отмечает, что их одинаково презирали и сунниты, и шииты. Соответственно, жители соседних суннитских владений могли захватить в плен жителей Вахана, Рушана и Шугнана и продать их в рабство, не считая единоверцами [Станкевич, 1904, с. 462] (см. также: [Иванов, 1884, с. 242]). В период афганской оккупации с местным населением обращались жестоко не только как с покоренным и захваченным, но и как иноверческим. Не слишком изменилась ситуация и в период бухарского владычества: представители эмирской администрации, будучи суннитами, предвзято относились к исмаилитам, облагая их непомерными налогами и постоянно вынося несправедливые решения против них при судебных разбирательствах. Неудивительно, что исмаилитское население Памира с симпатией относилось к российским властям, представители которых неоднократно заступались за него и отстаивали их интересы перед бухарской администрацией [Станкевич, 1904, с. 492–493].

Из вышесказанного можно понять, что на Западном Памире, помимо аристократии, чиновничества, пиров и простого «крепостного» населения, существовала также и социальная группа рабов. Работорговля на Памире процветала, по сведениям путешественников, еще и во второй половине XIX в. (см., например: [Olufsen, 1904, р. 145]). Главным источником рабства были, конечно, пленники, захваченные во время междоусобных войн и набегов на соседние регионы. При этом рабами становились не только сунниты, но и собственные единоверцы, и даже выходцы из других памирских государств, т. е. те же исмаилиты. Так, И. Минаев писал, что жители Вахана обращали в рабство выходцев из Рушана и Шугнана, называя их «прозелитами», т. е. чужаками [Минаев, 1879, с. 195] (см. также: [Гордон, 1877, с. 28]).

Более того, некоторые памирские правители в XIX в. не считали зазорным продавать в рабство и собственных подданных. Так, по сообщению английского разведчика Т. Э. Гордона, побывавшего на Памире в 1874 г., Мухаммад-хан, правитель Рушана и Шугнана, продал многих своих подданных в соседние государства (в первую очередь в Бадахшан), и лишь его сын и наследник, вышеупомянутый Юсуф-Али, несмотря на свою алчность и скупость, запретил торговлю подданными и даже в качестве дани в Бадахшан стал давать не невольников, а лошадей [Там же][139]. Однако Д. Иванов опровергает эти сведения и сообщает о существовании рабства и при Юсуфе-Али, который обращал своих подданных в невольников в качестве наказания за преступления [Иванов, 1885, с. 641]. В Вахане красивая девушка стоила, по сведениям А. А. Бобринского, до 100 руб., а сильный и здоровый молодой раб — 50 руб. [Бобринский, 1908, с. 62].

В то же время жители Памира, по-видимому, сознавали, что рабство не соответствует мусульманским канонам. Тот же А. А. Бобринский сообщает, что его памирские информаторы признавали существование рабства в регионе, но при этом подчеркивали, что оно существует в других «волостях», а не в их собственной [Там же, с. 50]!

Долговременное существование рабства на Западном Памире, на наш взгляд, может объясняться тем, что рабы являлись весьма ходовым товаром в условиях натурального обмена, который в течение многих веков составлял основу торговли в этом регионе (см. подробнее: [Серебренников, 1900, с. 60; Эггерт, 1902, с. 10]). Памирцы, как уже отмечалось выше, практически не использовали деньги, предпочитая обменивать товар на товар, не была развита и традиция базаров.

При этом любопытно отметить, что, несмотря на неразвитость торговли, памирские правители четко блюли свои интересы, взимая торговые пошлины с иностранных торговцев, либо ведших дела в Вахане, Рушане и Шугнане, либо проезжавших через их владения. Процесс сбора этих пошлин был весьма примитивен: когда торговый караван подъезжал к границе, местные жители перегораживали дорогу, и шахские чиновники взимали чаще всего определенную долю товаров[140]. В Вахане взималась фиксированная денежная пошлина — 1 индийская рупия с каждого конского или верблюжьего вьюка, невзирая на стоимость товара [Минаев, 1879, с. 194]. Правда, правители при этом стремились придать своим действиям характер обмена: каждому каравану из казны посылалось 3 пуда ячменя, 2 пуда муки и 1 баран [Бобринский, 1908, с. 65]. На население возлагалась специфическая повинность: в случае, если караван оказывался на Памире в зимний период и не мог продолжать путь из-за погодных условий, из числа местных жителей аксакал выбирал 15–20 человек, которые должны были предоставить кров торговцам и взять на себя заботу об их животных [Там же, с. 66].

Конечно, это было не всегда выгодно и самим иностранным торговцам, но у них не было выбора, поскольку именно через памирские владения шли торговые пути в Кашмир, Восточный Туркестан, Фергану и ряд других важных в коммерческом отношении регионов. После захвата Восточного Туркестана власти империи Цин одно время даже платили правителям Шугнана 10 ямбов (слитков серебра) в год, а Вахану — 3 ямба за то, чтобы те содержали в порядке торговые пути и обеспечивали безопасность купцов в своих владениях [Минаев, 1879, с. 51].

Население Западного Памира в силу бедности своего региона, нуждалось в привозимых товарах, но при этом, будучи изолировано от других территорий, не слишком хорошо ориентировалось в их стоимости, равно как и в стоимости собственной продукции. Ряд путешественников приводят примеры, ярко свидетельствующие об отсутствии четкого регулирования торговых отношений в регионе. Так, Д. Л. Иванов сообщает, что охотники сдавали добытые ими ценные меха и шкуры своим местным правителям или самим шахам по той цене, которую он сам назначит, поскольку понятия не имели, сколько они должны стоить [Иванов, 1885, с. 651]. Не зная цены деньгам, памирцы запрашивали намного больше за свои товары, чем они стоили, но при этом были готовы отдать их за более дешевые привозные товары, в которых нуждались. Тот же Иванов вспоминает, что за чашку масла стоимостью 30 коп. памирец запросил 90 коп. серебром, но охотно отдал ее за аршин ситца, стоивший всего 14 коп. Другой местный житель просил за барана 20 руб., но в результате продал его, опять же, за гораздо более дешевый ситцевый халат [Он же, 1884, с. 245]. Самыми востребованными предметами для обмена являлись мата (хлопчатобумажная ткань) и коленкор, на них памирцы готовы были обменивать любую свою продукцию [Кирхгоф, 1900, с. 169–170]. Лишь в начале ХХ в. путешественники отмечают, что на Западном Памире появились в обращении русские и бухарские деньги [Cobbold, 1900, p. 174].

Торговля происходила прямо в селениях, первые базары в регионе появились лишь в начале ХХ в. в Хороге, при укреплении русского Памирского отряда и в Гульче [Косиненко, 1911, с. 14; Федченко, 1908, с. 68; Эггерт, 1902, с. 10]. Если местным жителям требовался какой-то товар, они обращались к соседям и обменивались продуктами своего труда друг с другом. Если у соседа не оказывалось нужного товара на обмен, то требуемое давалось ему в долг без какого-либо оформления сделки или даже свидетелей: каждый житель селения знал остальных, и все доверяли друг другу [Иванов, 1885, с. 636].

Соответственно, воровство на Западном Памире практически не отмечалось путешественниками — в отличие от других видов преступлений (см., например: [Бобринский, 1908, с. 49]). Показательно, что и наказания за него вводились только иностранными властями — афганскими или бухарскими. Так, во время афганской оккупации следовало вернуть в полтора раза больше украденного, не считая судебных издержек [Серебренников, 1900, с. 83][141]. В бухарский период пойманного с поличным при краже или признавшегося в его совершении на первый или второй раз подвергали порке, а на третий раз могли отрубить руку или даже выколоть глаза. Обвиненный, но не уличенный же мог поклясться на Коране своей жизнью, жизнью жены, детей и скота в том, что не совершал кражи, и избежать наказания [Olufsen, 1904, p. 144–145]. Полагаем, что такая расплата могла следовать за кражи памирцами как раз у представителей чужеземных властей, которых местные жители ненавидели, либо же афганские и бухарские власти просто распространили собственные уголовно-правовые наказания на захваченные памирские области без учета местных реалий.

К числу наиболее совершаемых относились преступления против жизни и здоровья, а также половые. Датский путешественник О. Олуфсен, побывавший на Памире в 1898–1899 гг., упоминает, что в период пребывания его экспедиции в регионе имело место несколько случаев изнасилований [Olufsen, 1904, p. 131]. Преследовалось и прелюбодеяние: муж, заставший жену с любовником, имел право убить их обоих. Правда, при этом в период бухарского владычества действовал весьма интересный принцип: если оскорбленный муж убивал одного из любовников, а другого — нет, он сам должен был выплатить штраф родственникам того, кого убил: 500 тенге семейству жены или 1 тыс. тенге — семейству любовника [Серебренников, 1900, с. 84; Olufsen, 1904, p. 134]!

Таким образом, убийство также наказывалось весьма строго. Чаще всего суд приговаривал убийцу к смерти, но смертный приговор всегда должен был утверждать правитель соответствующего государства. После утверждения приговор приводился в исполнение: преступника зарезал специальным ножом палач — «джалат». По ходатайству родственников убитого преступник мог быть также забит до смерти камнями, либо обезглавлен топором другого специального палача — «катиля». Таким образом, можно усмотреть на Западном Памире некую разновидность кровной мести: хотя казнили убийц по решению суда и специальные палачи, но вынесение приговора и форма казни зависели от решения семейства убитого. Впрочем, если они отказывались от кровной мести, то с убийцы в их пользу мог быть взят крупный штраф [Olufsen, 1904, p. 145]. Афганские власти в 1880-е годы установили его в размере 1 тыс. рупий, а бухарские власти в 1890-е годы — 1 тыс. тенге [Серебренников, 1900, с. 83–84]. Естественно, для большинства памирцев такая сумма (или ее натуральный эквивалент) была недоступной.

Бухарские власти ввели на Западном Памире телесные наказания, которые ранее здесь не практиковались. И хотя в период бухарского владычества представители русского Памирского отряда осуждали такие наказания и даже добивались освобождения от них приговоренных, впоследствии они сами стали их практиковать. Российский востоковед И. И. Зарубин, некоторое время проведший в качестве своеобразного секретаря Памирского отряда в 1915 г., упоминает, что телесные наказания распространялись даже на стариков и женщин и носили публичный характер [Зарубин, 2011, с. 31].

Суд осуществляли судьи-казии, беки — правители областей, сами шахи, а также и духовные вожди — пиры. При этом население Западного Памира, как правило, старалось обращаться к суду последних, считая его более справедливым, менее формальным и, соответственно, затратным. И лишь недовольные решениями пиров обращались уже в официальные судебные инстанции, которые не только выносили решение или приговор, обязательные к исполнению, но и взимали специальные судебные сборы и пошлины. Исполнение решений возлагалось на аксакалов селений (которые также имели право разбирать дела, связанные с незначительными правонарушениями) и, в некоторых случаях, на шахских джигитов [Ванновский, 1894, с. 94]. А. Е. Снесарев отмечал, что нередко тяжущиеся обращались в суд по поводу истинных или мнимых обид, понесенных еще во времена Кокандского ханства, т. е. до 1876 г. [Снесарев, 1903]. Это свидетельствует об отсутствии у памирцев представлений о сроках исковой давности. В 1910-е годы, когда фактический контроль над Западным Памиром перешел к российской военной администрации (Памирскому отряду), его начальник сосредоточил в своих руках и судебные полномочия [Зарубин, 2011, с. 31].

Что касается семейных отношений, то практически все путешественники, упоминающие о них, отмечают, что памирцы, несмотря на принадлежность к исламу, чаще всего имеют по одной жене — из-за своей бедности и невозможности содержать большее количество. Лишь у шахов и сановников могло быть больше жен и наложниц [Путята, 1884, с. 64; Olufsen, 1904, p. 130]. Впрочем, известный российский военный специалист и востоковед А. Е. Снесарев, в 1902–1903 гг. возглавлявший Памирский отряд, приводит интересные сведения, отличающиеся от информации других путешественников: по его словам, горцам Западного Памира можно было иметь лишь одну жену, но жениться — до трех раз[142].

На Западном Памире разрешались ранние браки: девочек могли выдавать замуж уже в 5–7 лет, мальчиков — женить в 10 лет. Однако, как отмечает А. А. Бобринский, причиной таких браков служило либо желание «сбыть лишний рот» из семьи, либо породниться с влиятельным семейством. Обычно же девочек выдавали замуж в 10–15 лет, а мальчиков женили в 15–17. За невесту полагалось внести «калынг» (калым) — 9 рубашек из толстой маты (хлопчатобумажной ткани), 9 рубашек из тонкой маты и 9 кусков ткани, причем все эти вещи не шли в пользу ни самой невесты, ни ее родителей, а раздавались родственникам [Бобринский, 1908, с. 89, 91].

Несмотря на то что браки заключались по решению родителей, а не самих молодоженов, многие путешественники отмечают, что браки были гармоничными, высоко ценилась и была широко распространена супружеская верность [Olufsen, 1904, p. 134][143]. Патриархальность семейной жизни предполагала главенство в семье мужа и отца, однако женщины на Западном Памире не были бесправны и не вели закрытого образа жизни. Как сообщают большинство путешественников, женщины не закрывали лица перед посторонними мужчинами, хотя это и предусмотрено законами шариата. Более того, им позволялось участвовать в праздничных церемониях, проводившихся в селениях — правда, в роли зрительниц, а не активных участниц [Бобринский, 1908, с. 53–54; Иванов, 1884, с. 246–247; Снесарев, 2017, с. 133; Эггерт, 1902, с. 18][144].

Сравнивая жительниц Западного Памира с представительницами казахского или киргизского народа, путешественники также отмечают, что памирские женщины не настолько погружены в ведение домашнего хозяйства и заботу о детях, как казашки или киргизки. А. А. Бобринский, пожалуй, чересчур резко характеризует их как «плохих хозяек» [Бобринский, 1908, с. 54]. Другие авторы не столь категоричны и сообщают, что муж и жена обычно делят заботы о хозяйстве, при этом нередко решающая роль принадлежит именно жене [Ванновский, 1894, с. 90]. О. Олуфсен вспоминал, что когда вел переговоры с памирцем о покупке скота, подошла жена последнего, и именно она назначила цену. Также он сообщает еще один интересный факт: если две женщины имеют разногласия, то ссорятся не они, а их мужья [Olufsen, 1904, p. 130]!

Основанием развода могло стать даже то, что «жена не понравилась мужу». Сама процедура развода, в принципе, соответствовала мусульманским канонам: муж должен был трижды сказать «талак» (развод) при свидетелях, что являлось поводом для обращения к казию за решением. Последний должен был установить, виновна жена в решении мужа или нет. Если она признавалась виновной, то должна была уйти от супруга, сделав ему подарок — чаще всего корову. Если же ее вина не была установлена, то судья старался уговорить мужа изменить свое решение, и если тот упорствовал, то супругов разводили, но в этом случае уже муж должен был сделать жене подарок — как правило, лошадь. Жена, в свою очередь, могла подать на развод, если муж ее бил или был не в состоянии содержать [Снесарев, 2017, с. 133; Olufsen, 1904, p. 134].

После смерти мужа вдова могла снова выйти замуж по своему выбору. Но если она не принимала такого решения, то спустя 4 месяца и 10 дней после смерти супруга имела право потребовать, чтобы брат или другой близкий родственник покойного взял ее в жены. Имущество наследовалось детьми умершего, при этом доли сыновей вдвое превышали доли дочерей [Olufsen, 1904, p. 134–135], что также полностью соответствует принципам наследования по мусульманскому праву. Однако А. А. Бобринский упоминает особенности наследования у исмаилитов: по его словам, если у умершего было две жены, то потомство от каждой жены получало половину наследства — т. е. если от первого брака было четверо детей, то они получали столько же, сколько один ребенок от второй жены. При наличии сыновей дочери от наследования устранялись. Если же по смерти наследодателя оставались только дочери, то именно они получали наследство в ущерб матери. Если же покойный не оставлял потомства, то и в этом случае вдова ничего не получала: имущество переходило к ближайшему родственнику по мужской линии, а сама она либо возвращалась к отцу или братьям, либо вновь выходила замуж [Бобринский, 1908, с. 80].

О других видах частноправовых отношений у памирцев иностранные современники практически не говорят, за исключением, пожалуй, принципа давности владения землей. А. А. Бобринский упоминает одного своего информатора в Вахане — 90-летнего старика, который с гордостью заявлял, что его небольшим земельным участком до него владели семь поколений его предков [Там же, с. 49]. Неразвитость собственных институтов права собственности и его защиты нашла отражение в том, что когда начальник Памирского отряда И. Д. Ягелло в начале XX в. создал специальную поземельную комиссию, местные жители стали обращаться в нее с жалобами едва ли не ежедневно (см.: [Махмудов, 2015, с. 69]).

Таким образом, записки путешественников содержат ценные сведения о государственном устройстве, системе управления и праве Западного Памира, отражая как его сходства с другими мусульманскими регионами, так и специфику. Вместе с тем весьма важными представляются наблюдения об особенностях действия политических и правовых принципов памирцев в условиях иностранного владычества — афганского и бухарского. Анализ сведений иностранных современников позволяет сделать вывод, что после формального подчинения Западного Памира Бухарскому эмирату система власти и управления в регионе была практически полностью изменена и приведена в соответствие с бухарской, тогда как местные правовые традиции продолжали сохраняться и в начале ХХ в.

Эта глава посвящена территориям, на первый взгляд, несколько выходящим за рамки региона, которому посвящена книга в целом — Восточному, или Китайскому[145], Туркестану и Илийскому краю (Кульдже), в совокупности составляющим современный Синьцзян-Уйгурский автономный округ КНР. Однако мы сочли целесообразным включить анализ сведений российских и западных путешественников об этом регионе в связи с тем, что он имел тесные связи со среднеазиатскими государствами и народами (сведения о государственности и праве которых были проанализированы выше) и был близок им в отношении государственного устройства и правовой системы.

Кроме того, как уже отмечалось во введении, сведения иностранных путешественников об этом регионе являются едва ли не единственными источниками по истории их государственности и права в рассматриваемый период. В отличие от государств Средней Азии, образования Восточного Туркестана можно характеризовать не более чем как «государствоподобные». Так, Кульджа (Илийский край) во второй половине XVIII — середине XIX в. являлась частью империи Цин, но при этом имела ярко выраженную специфику управления и правового регулирования, что позволяет ее рассматривать, скорее, как некое вассальное владение, а не регион Китая. «Государство ходжей» также нельзя рассматривать как полноценное государство, поскольку оно периодически (в 1820-е, 1830-е, 1840-е, 1850-е, 1860-е годы) возникало на короткое время в Кашгарии в результате антикитайских восстаний местного населения и очень скоро уничтожалось цинскими войсками; однако в краткие периоды своего существования оно обладало основными чертами присущими государству. Немногим более длительным было и существование государства Йэттишар, которое за почти полтора десятилетия своего существования не было признано другими государствами.

Тем не менее, как представляется, анализ сведений путешественников о государственности и праве этих образований позволит лучше понять особенности политического и правового развития Центральной Азии в целом и его специфику в отдельных частях этого обширного региона.

К концу XVII в. Кашгарское ханство — часть Чагатайского улуса (обширного государства потомков Чингис-хана в Центральной Азии) распалось на ряд независимых владений, а его ханы-чингизиды были свергнуты династией ходжей, которые, претендуя на происхождение от пророка Мухаммада, установили в созданном им государстве теократическое правление. Просуществовало оно до середины XVIII в., и за этот период его посетили очень немногие иностранные путешественники, затронувшие в своих записках вопросы его государственного и правового развития. В нашем распоряжении имеются лишь краткие и лапидарные сообщения, по большей части касающиеся политики в этом регионе западно-монгольского (ойратского) Джунгарского ханства, которое уже с конца XVII в. стало устанавливать контроль над Восточным Туркестаном, окончательно заставив ходжей признать вассальную зависимость в 1720-е годы, выражавшуюся преимущественно в предоставлении правителями заложников из числа членов своего семейства и выплате дани [Валиханов, 1985ё, с. 129]. Поэтому не приходится удивляться, что немногочисленные российские путешественники, посетившие в первой половине XVIII в. Джунгарию или непосредственно Восточный Туркестан, обращали больше внимания не на государственность и право, а на экономические аспекты развития государства ходжей и их отношений с сюзеренами.

Восточный Туркестан во все времена являлся торговым и транзитным регионом, в этом отношении он представлял ценность и для правителей Джунгарии, что нашло отражение в их политике по отношению к государству ходжей. В отличие от кочевых вассалов, дань с государства ходжей взималась не в натуральной, а в денежной форме и отчасти тканями. При этом учитывалось экономическое состояние того или иного удельного владения. Как сообщает майор Л. Д. Угримов, побывавший в Джунгарском ханстве в 1732 г., крупные города вроде Яркенда или Кашгара платили ойратам дань золотом до 700 лан в год и разными дорогими привозными тканями («хамы», «басмы» и «зендени»)[146]. Однако из-за иностранных нашествий и внутренних междоусобиц некоторые города приходили в упадок, и с них (в частности, с г. Куча) взималась лишь символическая дань в виде небольшого количества медной монеты [Угримов, 1887, с. 234–235].

Другим направлением деятельности джунгарских правителей в государстве ходжей было активное вмешательство в частноправовые, а именно в договорные, отношения. Дело в том, что мусульманские торговцы Восточного Туркестана нередко злоупотребляли доверием иноверцев, ведших с ними дела, не выполняя условия ранее заключенных соглашений, не выплачивая долги и проч., и местные власти смотрели на такие нарушения сквозь пальцы. Российские торговцы в связи с этим периодически апеллировали к сюзеренам туркестанских правителей — джунгарским хунтайджи, находя у них больше понимания. Так, симбирский житель Кокураев в 1738–1745 гг. и тобольский дворянин А. Плотников в 1752 г. приезжали в Восточный Туркестан для сбора долгов с местных контрагентов; оба упоминают, что представители «зенгорских» властей оказывали им всяческое содействие [РДО, 2006, с. 165–168; Чимитдоржиев, Чимитдоржиева, 2012, с. 116–117]. Надо полагать, тем самым ойратские чиновники стремились повысить уровень доверия к торговле в вассальном владении, привлечь больше иностранных торговцев в Восточный Туркестан и непосредственно в Джунгарию.

При этом весьма характерно, что джунгарские правители, будучи монголами по этнической и буддистами по религиозной принадлежности, не навязывали свою систему ценностей (в том числе политических и правовых) тюркскому и мусульманскому населению Восточного Туркестана, которое тем не менее дистанцировало себя не только от ойратов, но и от более близких им по происхождению и религии ханств Средней Азии. Так, драгун М. Давыдов, побывавший в 1745 г. в Джунгарии и Восточном Туркестане, приводит слова некоего «зенгорского бухаретина», т. е. жителя Восточного Туркестана, что «вера у нас с абдыкарымами [жителями Ферганы — Р. П.] равно, но токмо закон не равен». При этом информатор российского путешественника не преминул, впрочем, заявить о религии самих ойратов, что «поганая де у них вера, что сырое мясо едят» [РДО, 2006, с. 128–129].

В середине XVIII в. империя Цин разгромила и захватила как Джунгарию, так и Восточный Туркестан, объединив их в рамках единой провинции Синьцзян, которая также фигурирует в цинской документации как Северо-Западный край. При этом они не сочли необходимым существенно менять систему местного управления, ограничившись лишь тем, что поставили во главе своей новой провинции цзян-цзюня (генерал-губернатора), а в крупных городах края — командиров гарнизонов с правами «военных губернаторов». Все эти главы администрации по происхождению являлись исключительно маньчжурами и осуществляли лишь общее руководство краем, поддерживая спокойствие внутри него и на границах. Повседневное же управление, в том числе административные, правоохранительные, хозяйственные функции реализовали представители местного самоуправления из числа коренного населения Восточного Туркестана[147].

Как сообщает британский разведчик индийского происхождения Мир Иззет-Улла, побывавший в Восточном Туркестане в 1812 г., в регионе существовало фактически двоевластие: в г. Ила (Или; по-тюркски Кульджа) пребывал маньчжурский амбань (губернатор), а в Яркенде, центре Восточного Туркестана, вся административная власть принадлежала местному хаким-беку, а судебная — алим-ахуну и кази-ям, разбиравшим все торговые и гражданские споры [Mir Izzet Ullah, 1843, р. 304].

В результате завоевания Восточного Туркестана Цинской империей местная правящая династия ходжей (Актаглык, т. е. «Бело-горцы») была свергнута и частично уничтожена победителями. Уцелевшие представители рода нашли убежище в Кокандском ханстве, и их потомки на протяжении XIX в. неоднократно предпринимали попытки вернуть власть в Восточном Туркестане. Они умело использовали в своих интересах равно как пиетет местного населения к роду ходжей, так и недовольство политикой империи Цин в регионе, что и приводило к массовым антицинским восстаниям в регионе в 1825–1828, 1830–1831, 1847, 1855, 1856 и 1857 гг., в результате которых ходжи на короткое время возрождали свое государство. Исследователи очень кратко затрагивают эти события, совершенно не уделяя внимания политико-правовым аспектам истории государства ходжей — несомненно, по причине отсутствия документальных материалов (кроме китайских и потому необъективных) и свидетельств современников.

Фактически единственным[148] (и потому уникальным) источником являются записки казахского султана (прямого потомка Чингис-хана) и выдающегося российского ученого Чокана Чингисовича Валиханова, внесшего ценный вклад в изучение различных аспектов истории, этнографии, природы различных регионов Центральной Азии. В его короткой (1835–1865), но насыщенной событиями жизни, несомненно, самым ярким эпизодом является поездка в Восточный Туркестан в 1858–1859 гг. с разведывательной миссией. Эта миссия позволила Ч. Ч. Валиханову не только проявить свои качества разведчика и исследователя, но и получить признание в качестве ученого со стороны российской и даже международной общественности.

Во время и по итогам поездки в Восточный Туркестан Ч. Ч. Валиханов подготовил целый ряд сочинений, среди которых — записи дневникового характера, официальные отчеты о совершенной миссии и наброски научного характера. Значительная часть этих материалов составила основу для его фундаментального труда «О состоянии Алтышара, или Шести восточных городов китайской провинции Нан-Лу (Малой Бухарии), в 1858–1859 годах», который, собственно, и поставил Ч. Ч. Валиханова в ряд выдающихся российских востоковедов, сделав фактическим первооткрывателем Восточного Туркестана для научной общественности. Значение этих работ оказалось настолько существенным, что даже исследователи истории Восточного Туркестана и сопредельных государств, которые опираются на среднеазиатские источники, используют сочинения Ч. Ч. Валиханова также в качестве первоисточника по данной тематике (см., например: [Исиев, 1981, с. 10–80; Newby, 2005, р. 237–240]).

Миссия Ч. Ч. Валиханова в Восточный Туркестан неоднократно привлекала внимание исследователей — как биографов самого ученого, так и специалистов по истории Центральной Азии [Абуев, 2005, с. 24–25; Кляшторный, Колесников, 1988, с. 86–88; Маргулан, 1984, с. 44–50; Обзор, 1956, с. 28–31; Стрелкова, 1983, с. 141–181; Халфин, 1956, с. 63–72; Юсупов, 2009]. Имеются также работы, авторы которых сосредоточились на отдельных аспектах исследований Валиханова об этом регионе (см., в частности: [Валиханова, 2003; Дробышев, 2013]). Однако, насколько нам известно, его сведения о политико-правовом устройстве Восточного Туркестана до сих пор не привлекали внимания исследователей. А между тем они представляют большой интерес и важность по нескольким причинам.

Во-первых, интерес к политическому устройству и правовой системе тюркских народов и государств у Ч. Ч. Валиханова был далеко не случаен: исследователи уже обращали внимание на наличие у него сформировавшихся политико-правовых взглядов (см.: [Зиманов, Атишев, 1965; Почекаев, 2013]). Соответственно, его сведения о государственности и праве Восточного Туркестана являются далеко не поверхностными, а достаточно глубокими и вписанными в контекст общего исторического развития региона[149].

Во-вторых, как уже было отмечено, сведения Ч. Ч. Валиханова могут рассматриваться как уникальный источник о политико-правовых реалиях в регионе. Ч. Ч. Валиханов побывал в регионе «по горячим следам» последнего из восстаний ходжей и имел возможность получить сведения о нем из первых рук, т. е. непосредственно от свидетелей и даже участников событий. В результате исследователь весьма четко осветил основные тенденции политико-правового развития этого региона, приняв во внимание целый ряд факторов: древние традиции административного управления и правового регулирования отношений в регионе, административно-правовую политику империи Цин, политическую деятельность ходжей и поддерживавшего их Кокандского ханства, а также активизацию деятельности в регионе английских эмиссаров. Его сведения, таким образом, позволяют прояснить причины политической нестабильности в регионе, остающиеся актуальными и до сих пор.

Наконец, в-третьих, интерес Ч. Ч. Валиханова к политико-правовой ситуации в Восточном Туркестане до некоторой степени может объясняться и «семейными» причинами. Этот регион, как известно, граничил с кочевьями казахов Старшего жуза, как раз в это время входившего в состав Российской империи. А правителями в жузе на протяжении многих десятилетий, как известно, были потомки хана Аблая, т. е. близкие родственники самого Валиханова. Уже во время первого восстания 1825–1828 гг. эмиссары его предводителя Джангир-ходжи посещали султанов Старшего жуза — Сюка Аблайханова и Кулана Адилева (близких родственников Ч. Ч. Валиханова), а также их родичей в Среднем жузе с призывом поддержать антикитайское выступление. Однако формально такой поддержки от Старшего жуза ходжа не получил (хотя некоторое количество его представителей и присоединились к восставшим), а султаны Среднего жуза, Аббас и Губайдулла, родные дяди самого Ч. Ч. Валиханова, напротив, намеревались лично поехать в Пекин для демонстрации лояльности императору [Валиханов, 1985 г, с. 345–346; 1985й, с. 320, 322]. Таким образом, сбор и систематизация сведений о Восточном Туркестане, имевшие целью выработку наиболее оптимальной российской имперской политики в регионе, также должны были повлиять на взаимоотношения казахов Старшего жуза с властями Восточного Туркестана.

Итак, начнем с анализа тех сведений о политико-правовых реалиях Восточного Туркестана, которые были составлены по личным наблюдениям Ч. Ч. Валиханова, т. е. организации власти, управления и системы правоотношений под контролем империи Цин. Исследователь сразу обращает внимание на существование двух уровней власти — имперской администрации и местного управления.

Цинская имперская администрация была представлена илийским цзян-цзюнем, т. е. генерал-губернатором, в подчинении которого находились три «военных губернатора» — хебе-амбаня (в Кульдже, Яркенде и Тарбагатае) [Он же, 1985ё, с. 171]. Также в крупных городах имелись тынза, своеобразные «полицейские управления», во главе которых стояли китайские офицеры — пия, а при них находились по 5–6 китайских же полицейских. Кроме того, в наиболее крупных городах Восточного Туркестана (в особенности после ряда восстаний в 1820–1830-е годы) появились китайские гарнизоны, размещавшиеся в местных цитаделях[150]. Этим, собственно, цинская административная структура в Восточном регионе и исчерпывалась.

Система местного управления, как специально обращал внимание Ч. Ч. Валиханов, сохранилась с доцинских времен и практически не подверглась изменениям. Крупными городами и принадлежавшими им округами управляли хаким-беки, которым помогали их заместители — ишкага и казначеи — газначи-беки [Там же, с. 172]. При этом округа, как и столетия назад, фактически были автономны и равны друг другу по статусу; это учитывали и цинские власти, и ходжи, которые, захватывая власть в результате восстаний, делили города и округа между собой, становясь их автономными правителями [Там же, с. 116, 149]. Население округов с целью оптимизации налогообложения делилось на тысячи и сотни, которыми, соответственно, управляли минбеги (тысячники) и юзбеги (сотники). Кроме того, несколько тысяч были подведомственны особому чиновнику — мираб-беку, в ведении которого находилось поддержание каналов и другие ирригационные работы, а в ряде случаев — и общее руководство селениями, по статусу стоявшими ниже округов. Правоохранительные функции выполняли чиновники, именовавшиеся «пашчаб», которые в случае необходимости оказывали содействие китайским полицейским [Там же, с. 172, 174]. Любопытно, что наряду с чисто тюркскими названиями должностей существовали и своего рода монгольские «вкрапления» — например, чиновники для особых поручений при хаким-беках носили название «дарга-бек» (дарга — монг. «начальник», вероятно, вариант средневекового термина «даруга») [Валиханов, 1985в, с. 41–43, 67–68].

Органы местного управления собирали налоги с населения, к которым относились, в частности, налог с земледельцев, составлявший 10 % от урожая (фактически харадж в мусульманском мире или тагар в тюрко-монгольских государствах), при этом существовала категория так называемых казенных земледельцев, налог с которых составлял 1/2 от урожая. Торговый сбор (зякет) составлял традиционную для ислама 1/40 от стоимости товаров с мусульман и 1/10 для иудеев и индусов. Также взимались специальные сборы с мельниц, лавок, огородов, плантаций хлопка и т. д. [Валиханов, 1985ё, с. 173, 186].

Судебная власть осуществлялась представителями духовенства — кази-ахунами и муфтий-ахунами, причем последние, по сведениям Ч. Ч. Валиханова, были наделены и некоторыми функциями адвокатов [Там же, с. 172–173]. Вообще же, приверженность к исламу и, соответственно, роль духовенства (к которому также относились хатиб-ахуны, мутавалли-ахуны и имам-ахуны) в Восточном Туркестане, по сведениям исследователя, была не столь велика, как в Западном, т. е. ханствах Средней Азии. Его представители осуществляли религиозную и политическую деятельность, но не имели преобладающего влияния в политико-правовой жизни региона [Он же, 1985а, с. 192; 1985ё, с. 162].

Валиханов подчеркивает, что китайские власти в Восточном Туркестане осуществляли общий надзор и контроль, обеспечивали мир и правопорядок в регионе, его лояльность империи Цин. В деятельность же органов управления и суда они практически не вмешивались. Единственное принципиальное изменение в организации властной системы состояло в том, что до прихода цинских властей хаким-беки избирались местным населением, теперь же их утверждали лично цинские императоры, в остальном же местная властная структура формировалась так же, как и прежде [Он же, 1985ё, с. 171, 172]. Согласно сообщению Мир Иззет-Уллы, в полномочия маньчжурской администрации также входила выдача разрешений («паспортов») для выезда представителей местного населения за границу — торговцев и проч. [Мир Иззет-Улла, 1956, с. 44].

Поскольку целью китайских верховных властей было поддержание общего миропорядка и своевременный сбор налогов, все остальные властные полномочия были передоверены местным властям, которые нередко злоупотребляли ими, поскольку цинская администрация их фактически не контролировала. В результате хаким-беки и их подчиненные могли по своему усмотрению увеличивать ставки налогов и сборов, нарушать местные правовые и судебные обычаи. Ч. Ч. Валиханов, в частности, упоминает, что хаким-беки нередко практиковали ежедневную порку лиц, не выплативших налог до тех пор, пока те не вносили всю сумму [Валиханов, 1985ё, с. 177, 178][151].

В результате складывалась довольно противоречивая в политико-правовом отношении ситуация: население Восточного Туркестана было недовольно налогами, которыми их чрезмерно облагали представители местного управления, но при этом обращало свой гнев на китайские власти, фактически не вмешивавшиеся в процесс налогов и сборов и лишь подтверждавшие властные полномочия хаким-беков! И только в таких случаях местное население вспоминало о давних мусульманских традициях своей родины и делало религиозную принадлежность знаменем борьбы с «неверными» китайцами и поддерживавшим его монгольским населением региона (ойратами, солонами и проч.), исповедовавшими буддизм, пользовавшийся большим покровительством со стороны Пекина (см.: [Он же, 1985а, с. 216–217, 222; 1985ё, с. 149]). Этим неоднократно пользовались потомки прежних правителей Восточного Туркестана — ходжи, которые возглавляли многочисленные антицинские восстания на протяжении 1820–1850-х годов. Этим восстаниям Ч. Ч. Валиханов посвятил целую серию своих работ начала 1860-х годов (большинство из которых, впрочем, не было опубликовано при его жизни).

Исследователь много внимания уделяет роли ходжей в политической жизни Восточного Туркестана, подчеркивая давние традиции их власти в регионе и в особенности их духовный авторитет среди местного населения. Он четко воспроизводит их генеалогию, позволяющую объяснить, в частности, почему довольно пассивный и не слишком амбициозный Бузрук-ходжа (Бузрук-хан-тура) постоянно провозглашался главным предводителем восстаний и, соответственно, верховным правителем государства ходжей: являясь представителем старшей ветви династии ходжей, он носил наследственный титул Махдум-и-Азама и пользовался почитанием населения Восточного Туркестана [Он же, 1985б, с. 12; 1985ё, с. 151]. В то же время для своих более энергичных и властолюбивых родственников он был весьма привлекательным кандидатом на трон, поскольку в управление практически не вмешивался, позволяя им действовать по собственному усмотрению[152].

Весьма важным представляется отмеченное Ч. Ч. Валихановым существование двух линий ходжей Восточного Туркестана — так называемых Белогорской и Черногорской линий, ведущих происхождение от общего предка Ахмада ал-Касани (Махмуд-и Азама) и выделившихся во второй половине XVI в. Белогорские ходжи в первой трети XVIII в. вытеснили Черногорских из Восточного Туркестана, поэтому неудивительно, что последние после завоевания региона империей Цин поддержали китайские власти. Благодаря этому многих представителей Черногорской династии китайские власти назначали на должности местного управления — хаким-беков и т. д. [Валиханов, 1985ё, с. 171]. И хотя Белогорские ходжи, периодически захватывая власть в регионе, старались демонстрировать миролюбие по отношению к родичам и бывшим соперникам, Черногорские ходжи в большинстве своем не шли на союз с ними. И это, как обоснованно отмечал Ч. Ч. Валиханов, стало причиной тому, что ходжам так и не удалось установить контроль над всем Восточным Туркестаном, поскольку различные города и области региона поддерживали либо одну, либо другую династию ходжей [Там же, с. 148, 180]. В связи с этим исследователь отмечал, что во время каждого восстания ходжей хаким-беки чаще всего оставались верны династии Цин и противостояли восставшим.

Еще одним важным элементом политико-правового развития Восточного Туркестана в сочинениях Ч. Ч. Валиханова предстает деятельность Кокандского ханства, исторически имевшего претензии на власть и влияние в этом регионе[153]. Власти ханства старались учитывать особенности политической обстановки в Восточном Туркестане, от чего зависела активность их политики. Так, после подавления восстания Джангир-ходжи в 1828 г. кокандцы выразили сожаление властям империи Цин, что не смогли обеспечить контроль над ним и допустили его прибытие в Восточный Туркестан. А уже в 1830 г. брат Джангира, Мэд-Юсуф-ходжа, поднял восстание при прямой поддержке кокандских властей, его войсками командовали кокандские же военачальники и т. д. [Он же, 1985ё, с. 146–47; 1985и, с. 349–350].

Несмотря на то что и это восстание закончилось поражением, власти Цин не могли не принять во внимание позицию Кокандского ханства, в результате чего в 1831 г. между ханством и империей был заключен договор, фактически превративший Восточный Туркестан в некую «буферную территорию». Кокандские власти обязались держать под контролем Белогорских ходжей и не позволять им вновь появляться в регионе. Со своей стороны, империя Цин обязалась выплачивать ханству вознаграждение за это, а также предоставить на правах своеобразной аренды право сбора ряда налогов в Кашгаре. Таким образом, наряду с вышеупомянутыми китайскими органами власти и органами местного управления в Восточном Туркестане появились и официальные представители кокандской администрации — акскакалы, а при них токсабы и зякетчи, т. е. сборщики налогов, взимавшие торговые налоги, а также сбор за выдачу билетов на право торговли в Кашгаре [Он же, 1985в, с. 39–43, 46; 1985ё, с. 147]. С ними непосредственно пришлось столкнуться и самому Ч. Ч. Валиханову во время своей поездки 1858–1859 гг., причем он отметил, что полномочия кокандских и местных восточно-туркестанских властей в отношениях с иностранными путешественниками и купцами весьма неопределенны. В частности, не регламентировалось, где именно и кем должны были взиматься торговые пошлины и платежи с проезжающих — на подъезде к городу кокандскими чиновниками или уже в самом городе при совершении сделок туркестанскими органами управления! Неудивительно, что каждая администрация старалась использовать эту неопределенность, чтобы получить с приезжих дополнительные сборы, взятки и проч. [Он же, 1985в, с. 42, 46; 1985з, с. 58, 66].

В связи с этим одним из наиболее важных представляется наблюдение Ч. Ч. Валиханова, позволяющее объяснить причины поражения всех восстаний ходжей и кратковременности периодов существования восстанавливавшегося ими государства. Дело в том, что все руководители восстаний воспитывались в Коканде и, как уже отмечалось, нередко даже поднимали восстание при прямой поддержке кокандских властей. Следствием этого становились попытки внедрения в захваченных городах и регионах административных и правовых институтов Кокандского ханства — привычных самим ходжам, но совершенно чуждых населению Восточного Туркестана.

Так, предводитель восстания 1825–1828 гг., Джангир-ходжа (принявший тронное имя «сеид Джангир-султан»), ввел должность мин-баши (так именовался высший чиновник в Кокандском ханстве), его приближенные носили звания пансадов, т. е. пятисотенных (Ч. Ч. Валиханов приравнивает их к полковникам) и т. д. [Валиханов, 1985ё, с. 142][154]. Аналогичную политику проводил и глава восстания 1847 г. Ишан-хан-тура (Катта-тура), также создавший администрацию по аналогии с кокандской. Предводитель последнего восстания 1857 г. Вали-хан-тура сформировал свой двор по чисто кокандскому образцу, введя должности минбаши, михтара, удайчи (главы придворных), курши (начальника телохранителей), казначея и проч. Этот ходжа сохранил, фактически присвоил себе, полномочия высшей судебной и карательной инстанции. Исследователь приводит немало ярких примеров жестоких и бессмысленных казней, осуществленных Вали-ханом-тура, в том числе и лично [Там же, с. 150, 152, 153][155]. Суд же ахунов нередко играл лишь формальную роль, выполняя приказы того или иного ходжи об осуждении его политических противников — так, например, был осужден ахунами и приговорен к казни чиновник Мет-Сеит-ван, который оскорбительно отозвался о Джангир-ходже [Там же, с. 142].

Население Восточного Туркестана было крайне недовольно тем, что все высшие должности в государстве ходжей занимали кокандцы. Представители местной элиты могли рассчитывать на звание пансадов, но при этом реальной власти ни в системе управления, ни в армии не имели [Там же, с. 153–154]. Еще более негативно была воспринята местными жителями принудительная «исламизация», предпринятая ходжами. Как уже упоминалось, Ч. Ч. Валиханов отметил, что население Восточного Туркестана не относилось к ревностным мусульманам, поэтому многие принципы ислама в полной мере не соблюдались. Вали-хан-тура предписал всем представителям мужского населения, начиная с шести лет, носить чалмы и совершать молитвы в мечетях пять раз в день. Женщины, традиционно обладавшие в регионе большой степенью свободы, теперь обязательно должны были закрывать лица и не заплетать косы — у нарушительниц запрета косы отрезались местными «полицейскими» [Там же, с. 153, 166].

Неудивительно, что спустя считанные месяцы (если не недели) после триумфального прихода к власти того или иного ходжи местное население, только что триумфально встречавшее его как освободителя от ига «неверных» китайцев, начинало тяготиться нововведениями своего «природного правителя» и надеяться на скорое возвращение прежних властей, которые по крайней мере не посягали на их религиозные и бытовые обычаи.

Однако влияние Кокандского ханства оставалось настолько прочным в регионе, что власти империи Цин, несмотря даже на очевидные доказательства поддержки кокандцами восстаний ходжей, не решались пересмотреть условия договора 1831 г. В результате те же кокандские чиновники (равно как и представители восточно-туркестанских органов управления, находившиеся под их покровительством), которые деятельно поддерживали ходжей, сохраняли свои должности и полномочия и после возвращения региона под контроль империи Цин [Валиханов, 1985ё, с. 156–157, 187]. Поколебать их позиции могло только изменение политической ситуации в самом Кокандском ханстве. Ч. Ч. Валиханов приводит типичный пример зависимости кокандской администрации Кашгара от обстановки в Коканде, относящийся как раз ко времени его пребывания в Восточном Туркестане. Принимавший его кашгарский аксакал узнал, что в Коканде произошел переворот, назначивший его хан Худояр был свергнут, и на трон вступил старший ханский брат Малла-бек, который, впрочем, тут же направил в Кашгар ярлык, подтверждавший полномочия аксакала. Однако, как вскоре выяснилось, это было лишь хитростью, для того чтобы усыпить бдительность чиновника и не позволить ему скрыть документы и казну: вскоре в Кашгар прибыл новый акскакал, назначенный ханом, который тут же конфисковал бумаги и средства своего предшественника. Весьма примечательно, что этот аксакал уже занимал данный пост прежде, в 1856 г., а при Вали-хане-тура являлся его минбаши [Он же, 1985в, с. 71–72].

Наконец, еще один фактор политико-правового развития Восточного Туркестана, упоминаемый Ч. Ч. Валихановым, делает его сведения весьма важными для исследователей так называемой «Большой игры», т. е. противостояния Российской и Британской империй за контроль над Центральной Азией во второй половине XIX в. Речь идет о присутствии англичан в регионе, все усиливавшемся с каждым новым восстанием ходжей. Исследователь упоминает, что уже во время первого восстания в Восточном Туркестане — движения Джангир-ходжи в 1825–1828 гг. — англичане выказывали намерение поддержать его в ущерб империи Цин: ходжа некоторое время пребывал в Кабуле и там довольно активно взаимодействовал с британскими эмиссарами. Во время восстания Джангира в Восточном Туркестане, по сведениям Ч. Ч. Валиханова, находилось около 200 британских подданных, причем пятеро из них, находясь при предводителе восстания, «располагали всеми его действиями» и по статусу приравнивались к самим ходжам. «Английский след» также просматривался в «восстании семи ходжей» 1847 г.: один и ходжей еще в 1841 г. появился в Кабуле и вел переговоры с британскими оккупационными властями [Он же, 1985к, с. 343]. Вали-хан-тура, создавая войско, сформировал 70-тысячное кавалерийское соединение, получившее название «сипаи» [Он же, 1985ё, с. 151], что также позволяет предполагать британское влияние. Неудивительно, что после восстановления контроля над Восточным Туркестаном в 1858 г. власти Цин запретили въезд в регион русским и британцам, справедливо подозревая обе империи в намерении распространить здесь свое влияние [Там же, с. 193].

Надо сказать, что интерес Ч. Ч. Валиханова к Восточному Туркестану и политико-правовым процессам, происходившим в нем, не исчез после того, как он совершил свою миссию и подготовил материалы по ее итогам в конце 1850 — начале 1860-х годов. Уже в последние месяцы жизни, фактически устранившись от активной служебной и политической деятельности из-за проблем со здоровьем и проживая в родных кочевьях, он продолжал следить за событиями в соседнем регионе империи Цин. Об этом свидетельствуют, в частности, его письма конца 1864 — начала 1865 г. Г. А. Копаковскому (начальнику Алатавского округа, впоследствии ставшему военным губернатором Семипалатинской и Семиреченской областей, а затем и первым генерал-губернатором Степного края). В них Ч. Ч. Валиханов сообщает о появлении в восставшем регионе ходжей и отношении к ним местных жителей, об участии в восстании местных казахов и их противостоянии с местными народами монгольского происхождения. Также он вновь упоминает об активизации Англии, эмиссары которой уже, по слухам, появились в Хотане. Особо Валиханов обращает внимание на то, что для России и в первую очередь для казахского Старшего жуза, китайское правление в регионе является своего рода гарантией стабильности в отношениях казахов и населения Восточного Туркестана, в чем заинтересованы и сами цинские власти [Он же, 1985л, с. 162, 170–171, 173–175]. Впрочем, нельзя не отметить, что сведения в этих письмах, в отличие от информации, собранной в 1856–1859 гг., получены уже «через вторые руки» и содержат обобщения этой, не всегда проверенной, информации и даже слухов, доходивших до него.

Надо сказать, что материалы, собранные Ч. Ч. Валихановым (в том числе и политико-правового характера) имели большое политическое значение для формирования дальнейшей политики Российской империи в этом регионе. Целью западносибирского генерал-губернатора Г. Х. Гасфорта, направившего своего адъютанта в эту командировку, было выяснение возможностей создания «буферного государства» на границе Российской и Цинской империй, которое фактически являлось бы вассалом России [Извлечение, 1904, с. 330–331]. Однако подобный проект изначально вызвал возражение военного министра Н. О. Сухозанета [Извлечение, 1904, с. 332–333], а сведения Ч. Ч. Валиханова лишь подкрепили эту позицию: его информация подтверждала ненадежность положения ходжей в Восточном Туркестане, чуждость для местного населения проводимой ими политики. А самое главное, Ч.Ч Валиханов, тщательно проанализировав собранную информацию, пришел к выводу о малой вероятности нового серьезного антикитайского движения в регионе под предводительством ходжей [Валиханов, 1985б, с. 9]. Впрочем, как показали последующие события, он несколько заблуждался: уже в 1864 г. началось новое восстание, гораздо более масштабное, чем все предыдущие. Но сам Валиханов застал только начальный этап этих событий (что и нашло отражение в его вышеупомянутых посланиях Г. А. Колпаковскому), и сведения об очередном этапе политико-правового развития региона собирали уже другие российские разведчики (в частности, А. Н. Куропаткин, Л. Г. Корнилов), которых можно считать продолжателями дела самого Ч. Ч. Валиханова в изучении Восточного Туркестана, включая его государственность и право.

По мнению исследователей, ослабление власти империи Цин в Восточном Туркестане началось в результате мусульманских восстаний 1820–1850-х годов, носивших поначалу «локальный» характер, но к 1864 г. охвативших весь регион, вследствие чего китайский контроль над ним был полностью утрачен. Власть перешла к предводителям восставших мусульман, наиболее значительным среди которых оказался Мухаммад Якуб-бек, вскоре установивший контроль практически над всем Восточным Туркестаном и создавший обширное государство Йэттишар, просуществовавшее до 1878 г. [Newby, 2005, р. 247].

Логично было бы предположить, что восставшие, боровшиеся против власти «неверной» империи Цин, полностью изменят систему управления и права. Но произошло ли это на самом деле? Ответить на этот вопрос позволяют свидетельства современников событий. Однако сведения мусульманских или китайских современников (представителей противоборствующих сторон) не могут не быть пристрастными, поэтому представляется целесообразным обратиться к сообщениям иностранных очевидцев — российских и британских дипломатов, торговцев, ученых, посетивших Восточный Туркестан в период правления Якуб-бека или сразу после падения его государства.

В описываемый период в регионе побывали несколько британских миссий, руководители и участники которых оставили записки о своих поездках (У. Джонсон, Р. Шоу, Дж. Хэйворд, Т. Форсайта, Г. Троттер, Г. Беллью). В условиях противостояния с Англией за контроль над Центральной Азией Россия не могла оставаться в стороне и предприняла шаги по установлению контактов с государством Якуб-бека. В рассматриваемый период регион посетили миссии П. Я. Рейнталя, А. В. Каульбарса, А. Н. Куропаткина (см. подробнее: [Басханов, 1990, с. 112–120; Кляшторный, Колесников, 1988, с. 54–60, 102–115]). Вскоре после падения Йэттишара консулом в Кашгаре стал Н. Ф. Петровский, а в конце XIX в. нанес визит Л. Г. Корнилов. Сведения этих авторов отражают административные и правовые реалии Восточного Туркестана во время и сразу после подавления антицинского восстания и позволяют сравнить изменения в системе управления и правового регулирования отношений в регионе.

Многие иностранные путешественники отмечали, что радикальных перемен в сфере административно-территориального устройства Якуб-бек по сравнению с эпохой правлений Цин не осуществил. В силу особенностей географического положения и политического развития в Восточном Туркестане уже в XVI–XVII в., еще при ханах из дома Чингис-хана, сложилась система «полисов» (отдельных городов с округами, каждый из которых существовал практически изолированно от остальных), и в дальнейшем ее не меняли ни ходжи, сменившие Чингизидов, ни свергнувшие их цинские власти [Forsyth, 1875, р. 31–32].

В цинский период, как уже отмечалось выше, китайские чиновники — цзян-цзюнь (вице-губернатор) и два амбаня — осуществляли лишь общий надзор за порядком в регионе и собирали налоги для императорской казны. В городах и прилегающих к ним сельских округах система управления строилась в соответствии с местными политическими традициями: округами с наиболее крупными городами в качестве центров управляли хакимы местного происхождения, утверждавшиеся цинскими властями, им подчинялись беки, возглавлявшие небольшие города, а сельскими поселениями (в русских источниках — «волостями») управляли выборные чиновники — аксакалы, диван-беги или юзбаши [Куропаткин, 1879а, с. 34; Forsyth, 1875, р. 95–97].

Эту систему в полной мере сохранил и Якуб-бек, поскольку менять традиционное управление было не в его интересах — ведь перед ним стояли более важные задачи: сформировать боеспособную армию для противостояния с Цин и добиться признания своего государства на международной арене. Более того, он доверил хакимам всю полноту власти (вплоть до ведения переговоров с иностранцами, оказывавшимися в их владениях[156]) — как делали цинские власти, хотя это и послужило причиной их изгнания из региона. Однако большинство хакимов в Йэттишаре назначались из числа андижанцев, узбеков и афганцев, пришедших вместе с Якуб-беком в Восточный Туркестан [Куропаткин, 1879а, с. 46; Hayward, 1870, р. 76]. Не имея прочных связей с местным населением, они могли осуществлять властные полномочия лишь благодаря поддержке правителя. Представителей местной элиты среди хакимов было очень мало[157]. Однако на уровне беков, аксакалов и юзбаши власть по-прежнему принадлежала местным уроженцам.

После падения государства Якуб-бека цинская администрация сохранила мусульманские институты управления [Куропаткин, 1879а, с. 216]. Изменения в устройстве региона начались лишь в 1880-е годы, после чего китайский контроль над регионом был полностью восстановлен. У нового главы региона — сюй-фу (гражданский губернатор) появилось четыре даотая, каждый из которых контролировал несколько округов, в свою очередь разделенных на уезды — уже в соответствии с административной системой империи Цин [Корнилов, 1903, с. 249–264]. Имперские власти постепенно отодвигали от управления округами энергичных хакимов и беков, заменяя их либо своими преданными сторонниками, либо даже китайскими чиновниками [Петровский, 1886, с. 12–15]. С одной стороны, это можно объяснить тем, что китайцы сделали выводы по итогам восстания, но с другой — замена местных администраторов китайскими являлась необходимостью: большинство представителей администрации Восточного Туркестана в свое время поддержали Якуб-бека, а после разгрома Йэттишара бежали в пределы России [Петровский, 2010, с. 200].

Как и китайские власти, Якуб-бек был заинтересован в своевременном и полном получении налогов. Поэтому он сохранил налоговую систему сборщиков и практически все мусульманские налоги, которые существовали в эпоху Цин[158]. Сбором налогов занимались сборщики — серкеры и зякетчи (как правило, назначавшиеся на должности хакимами и беками из числа своих родичей или избиравшиеся местным населением) [Куропаткин, 1879а, с. 34–35]. Соответственно, со времен Цин продолжали взиматься основные мусульманские налоги — ушр (с урожая) и зякет (аналог таможенного сбора), а также поземельный танапный сбор. Но Якуб-бек ввел и новые налоги: хан-дилик (налог с владельцев домов), тари-кара (налог с наследуемого имущества после смерти наследодателя), налог на содержание регулярной армии. Существовали даже налоги для вознаграждения самих сборщиков — саман-пул (2 мешка соломы с каждого батмана) и кяфсен (денежное вознаграждение) [Там же, с. 33–34]. С местного населения также взимались продовольствие, фураж, скот и топливо для проезжающих чиновников или иностранных дипломатов. При этом нередко все бралось в количестве, в 2–3 раза превосходившем необходимость, после чего излишки продавались чиновниками самим же прежним хозяевам [Белью, 1877, с. 173; Куропаткин, 1879а, с. 41–42]. Якуб-бек обложил хараджем вакуфное имущество (т. е. освобожденные от налогов и участия в гражданском обороте земли и объекты недвижимости, доходы от которых шли на религиозные нужды), чего не делали даже «неверные» китайцы [Куропаткин, 1879а, с. 45]!

Ставки налогов постоянно возрастали: если в начале правления Якуб-бека харадж был 10 %, то потом он возрос до 20 % (а в некоторых местностях — и до 50 %), танапный сбор, составлявший 2 таньга с танапа, возрос до 7–10; хан-дилик был установлен в размере 1 таньга с дома, но вырос до 4 таньга; тари-кара со временем увеличился с 2,5 до 5 % [Куропаткин, 1879а, с. 33–34, 44–45; Forsyth, 1875, р. 97]. Якуб-бек ввел практику передачи сбора налогов на откуп хакимам, что рождало многочисленные злоупотребления со стороны сборщиков. Однако российские очевидцы, в целом критически оценивавшие систему управления при Якуб-беке, отмечали, что взяточничества и лихоимства у него было не больше, чем в других государствах Центральной Азии [Куропаткин, 1879а, с. 41, 44].

Китайские власти после восстановления контроля над Восточным Туркестаном внесли изменения в налогообложение. Отныне поземельный налог не взимался с площади земли, а зависел от собранного урожая. С торговцев налоги вообще не брались, но вводился косвенный налог при покупке скота — «бадж», составлявший 10 % от его стоимости (как в Бухарском эмирате). Предпочтение отдавалось натуральной форме уплаты налогов: зерном, соломой, дровами и проч. [Петровский, 1886, с. 17–19][159].

Нуждаясь в деньгах и увеличивая налоги, Якуб-бек при этом не способствовал развитию торговли. Внутренняя торговля складывалась стихийно и не была активной: во-первых, были изгнаны китайцы, много делавшие для ее развития; во-вторых, многие товары были изъяты из оборота как противоречащие шариату или не соответствующие качеству; в-третьих, снизилась покупательная способность населения [Белью, 1877, с. 98, 213]. Как писал Т. Форсайт, местные жители говорили ему, что в китайские времена товаров было намного больше [Forsyth, 1875, р. 36]. Внешняя торговля также была ограничена: правитель не позволял караванам выезжать из Йэттишара чаще, чем раз в четыре месяца, особо строго контролируя торговцев, ведущих дела с Российской империей: ведь многие купцы и погонщики караванов нередко отправлялись в российские пределы, чтобы остаться там. Якуб-бек ввел практику «паспортов» (т. е. специальных разрешений на выезд) и залогов («обеспечений») для отправляющихся с караванами и паломников [Беллью, 1877, с. 185–186]. Иностранных же торговцев, прибывавших в Кашгарию без согласования с местными властями, правитель приказывал задерживать и сажать под арест — так, в частности, поступили с несколькими караванами из России, которые получили возможность начать торговать и вернуться лишь после подписания торгового договора Якуб-беком и А. В. Каульбарсом в 1872 г. [Каульбарс, 1872, с. 272].

Правитель Йэттишара довольно много внимания уделял поддержанию коммуникаций, строительству и ремонту дорог и мостов [Белью, 1877, с. 222; Рейнталь, 1869, с. 41; Shaw, 1871, р. 460]. Это было связано с тем, что он, в отличие от китайцев, старался управлять страной, отдавая устные приказы, поэтому ему было необходимо постоянно рассылать многочисленных гонцов в подвластные ему регионы с соответствующими указаниями для правителей [Куропаткин, 1879а, с. 37; Рейнталь, 1870, с. 185]. Вероятно, не в последнюю очередь подобная практика объяснялась тем, что сам Якуб-бек был неграмотен (хотя и производил на иностранцев впечатление образованного человека).

Якуб-бек начал чеканить собственную монету, ставшую основным платежным средством в Йэттишаре. При этом медные монеты (пулы), которые использовались наиболее широко, продолжали чеканиться по образцу прежних, имевших распространение при цинских властях — вероятно, так Якуб-бек пытался добиться доверия населения к новой монете, однако сам навредил себе денежными махинациями. После отказа от сюзеренитета Коканда, Якуб-бек начал изъятие из оборота «кокани» (кокандских таньга), за которые давали по две местных, он же начал принудительно выкупать их по полтаньга за каждую. Затем он приказывал перелить эти деньги в местные, худшего качества, зарабатывая на такой операции вдвое (что, опять же, напоминает о финансовой политике бухарских властей) [Куропаткин, 1879а, с. 52–53; Тухтиев, 1989, с. 19]. Неудивительно, что местные жители с тоской вспоминали времена правления империи Цин, когда на ту же сумму можно было купить втрое больше продуктов или других товаров [Shaw, 1871, р. 470].

Не внеся существенных изменений в региональное управление и налоговую систему, Якуб-бек начал серьезные преобразования в частноправовой сфере, провозгласив шариат единственной правовой системой Йэттишара [Куропаткин, 1879а, с. 28; Shaw, 1871, р. 465–466][160]. В этом отношении его политика резко отличалась от политики религиозной толерантности, проводимой цинскими властями, позволявшими местному населению разного рода «послабления» в религиозной сфере. При китайцах среди местного населения были распространены курение и потребление алкоголя, не было обязательного посещения молитв, а женщины нередко появлялись на улицах с открытым лицом. Возможность не соблюдать многие положения шариата объяснялась тем, что в цинский период в Восточном Туркестане отсутствовали властные институты, контролировавшие соблюдение населением канонов мусульманского права, имеющиеся в других государствах Центральной Азии [Куропаткин, 1879а, с. 28–29; Forsyth, 1875, р. 84]. При Якуб-беке появились казии — судьи, разбиравшие дела на основе шариата, и раисы — чиновники, осуществлявшие постоянный надзор за соблюдением предписаний мусульманского права в повседневной жизни [Беллью, 1877, с. 212; Куропаткин, 1879а, с. 35; Forsyth, 1875, р. 104]. Создавая систему своеобразной «полиции нравов», Якуб-бек опирался на опыт Коканда, позаимствовав оттуда должности шейх-ул-ислама (главы духовенства), кази-каляна (верховного судьи), кази-аскера (главного военного судьи) и кази-раиса (главы раисов) [Forsyth, 1875, р. 98–99; Shaw, 1871, р. 466]. В пользу этих чиновников, равно как и духовенства (мулл, учителей медресе), взимались дополнительные налоги и сборы, имевшие, впрочем, характер добровольных приношений [Куропаткин, 1879а, с. 36].

Отныне все население должно было соблюдать основные принципы шариата, включая пятикратную молитву, запрет на курение опиума и алкоголь [Беллью, 1877, с. 283]. Женщины были обязаны закрывать лица и практически лишились права распоряжаться своим имуществом [Forsyth, 1875, р. 89; Shaw, 1871, р. 480]. Кроме того, была отменена практика так называемого временного брака, имевшего распространение при китайских властях: жительницы Восточного Туркестана нередко заключали такой брак с приезжими иностранными купцами, которые, уезжая обратно, оставляли своим «женам» некоторое имущество. Якуб-бек строго запретил такой брак и даже казнил нескольких нарушительниц запрета. Но женщины нашли способ обойти его: они заключали официальный брак, но затем якобы ссорясь с мужьями, обращались к казию с заявлением о разводе и получали его, заплатив всего 1 таньга! А если женщина не желала выжидать срок, необходимый для вступления в новый брак, она могла переехать в другой город и заключить брак там [Беллью, 1877, с. 283–284; Forsyth, 1875, р. 84–85].

С укреплением роли шариата в Восточный Туркестан пришла и суровая система наказаний. При китайских властях в большинстве случаев преступников карали штрафами или тюремным заключением, теперь же были введены телесные и увечащие наказания, широко применялась смертная казнь (в крупных городах — перерезывание горла, в малых — чаще повешение) [Forsyth, 1875, р. 101–102]. Впрочем, как отмечают иностранцы, жестокость Якуб-бека вскоре принесла свои плоды: в 1870-е годы количество преступлений резко снизилось, практически прекратились грабежи и разбои [Куропаткин, 1879а, с. 29; Shaw, 1869–1870, р. 131].

Отдельного внимания заслуживают особенности статуса кочевников Восточного Туркестана (казахов, киргизов, калмыков). Они не были привязаны к земле и собственности, а потому в любой момент могли сложить с себя подданство властей Восточного Туркестана и перекочевать под власть другого сюзерена. Принимая это во внимание, и китайские власти, и Якуб-бек старались обеспечить им различные льготы и привилегии. У них сохранялись их собственные правители (султаны и беки у казахов, бии у киргизов, нойоны или дзасаки у калмыков) [Forsyth, 1875, р. 47–48, 60; Hayward, 1870, р. 70], они практически не платили налоги. Правда, Якуб-бек попытался установить более жесткий контроль над кочевниками и однажды даже приказал задержать в Кашгаре киргизского вождя с сыном, приехавших для разрешения территориального спора [Hayward, 1870, р. 102; Trotter, 1878, р. 196]. Подобные действия не могли вызывать доверия со стороны кочевников, и калмыки, поначалу признавшие власть Якуб-бека (пообещавшего не навязывать им ислам), вскоре в большинстве своем перекочевали в Кульджинский край, находившийся под властью России [Куропаткин, 1879а, с. 28, 144–145, 189].

После восстановления контроля над Восточным Туркестаном китайские власти продолжили либеральную политику в отношении кочевников. С них вообще не взимались налоги в китайскую казну, они сохранили собственную систему управления и суд. Однако, как отмечали российские дипломаты, эти меры лишь усиливали презрение кочевников-мусульман к китайцам, и они готовы были поддержать любое восстание против них [Корнилов, 1903, с. 265–266; Петровский, 1886, с. 16–17].

Итак, радикальных реформ в области государственности и права Якуб-бек не осуществил, сосредоточившись в большей степени на укреплении позиций шариата. Но, несмотря на принадлежность большей части населения региона к исламу, политика Якуб-бека далеко не во всем вызывала одобрение, и нередко жители оценивали политику китайцев до восстания 1864–1878 гг. более положительно[161]. Но и китайские власти по восстановлении контроля в регионе не стали окончательно интегрировать его в состав империи Цин: местные органы самоуправления формировались и действовали в соответствии с местными правовыми обычаями, и население имело возможность жить по ним, а не по китайским нормам. Иностранные современники критиковали такой подход, считая, что китайцы продолжают совершать ошибки, которые уже привели к восстанию 1860–1870-х годов [Корнилов, 1903, с. 267]. Однако, из-за специфики региона, имперским властям, по всей видимости, иначе действовать было просто-напросто невозможно, учитывая сложные отношения местного мусульманского населения с властями «неверной» империи Цин.

В конце 1750-х годов империя Цин разгромила и уничтожила некогда могущественное Джунгарское ханство и фактически истребило его основное население — западно-монгольский народ ойратов[162], присоединив территорию Джунгарии к своим владениям и заселив его представителями тюркских народностей. Тем не менее на протяжении длительного времени — вплоть до середины XIX в. — этот регион, получивший китайское название «Илийский край»[163], обладал особым правовым статусом, фактически являясь «буферным» регионом между империей Цин, среднеазиатскими ханствами и Российской империей. Ниже предпринимается попытка проанализировать сведения российских путешественников о правовом положении региона в период от превращения завоеванной маньчжурами Джунгарии в Илийский край в 1750–1760-е годы до временного присоединения этого региона к Российской империи в 1871 г.

Многие особенности правового статуса края, конечно же, не нашли отражения ни в официальной китайской документации, ни в дипломатической переписке. Зато немало ценной информации содержится в записках русских очевидцев, побывавших здесь во второй половине XVIII — середине XIX в., которые сами нередко испытывали на себе особенности правового положения региона и политической ситуации в нем.

За рассматриваемый период в Илийском крае побывало значительное число российских путешественников: дипломатические и военные чиновники, т. е., по сути, разведчики (Г. Волошанин, Ч. Ч. Валиханов, П. Я. Рейнталь, А. В. Каульбарс), дипломаты (А. Т. Путинцев, Е. П. Ковалевский, Н. И. Любимов), торговцы (Муртаза Марзян, Лещев, А.-А. Абу-Бакиров, П. Г. Уфимцев). Естественно, их внимание привлекали разные аспекты правового статуса края, так что в целом из их сведений складывается достаточно полная картина, позволяющая выявить особенности положения этого региона в отношениях Российской и Цинской империй.

Прежде всего как сами путешественники, так и позднейшие исследователи на основании их сведений, обращают внимание на особенности национальной политики империи Цин в завоеванном Джунгарском ханстве: был взят курс на физическое уничтожение основного его населения — ойратов и заселение территории выходцами из других регионов. С конца 1750 — начала 1760-х годов в Илийский край стали переселять тюрков-мусульман из Восточного Туркестана (таранчей) и внутренних областей Китая (дунган) и восточных монголов (солонов, сибо, в меньшей степени — олетов и чахар); также в регионе проживали маньчжуры и китайцы [Валиханов, 1985а, с. 215; Генс, 1855, с. 341; Путинцев, 2011, с. 110–112; Ходжаев, 1982, с. 165, 173; Clarke, 1880, p. 490–491].

Представители столь разных народов, как отмечают российские путешественники, имели и совершенно разный статус. Так, верховная власть в Илийском крае принадлежала представителям маньчжурской администрации: именно из маньчжур назначались цзян-цзюни (губернаторы) и их помощники, а также основной костяк гарнизона, выполнявший функции телохранителей чиновников и полиции [Путинцев, 2011, с. 109]. Кроме того, в Кульдже, являвшейся резиденцией цзян-цзюня, имелся штат чиновников для взаимодействия с иностранцами — туде-жень (туголдай), или торговый пристав, его помощник, «блюститель благочиния» [Валиханов, 1985а, с. 190, 196–197, 199].

Как отмечал Ч. Ч. Валиханов, побывавший в крае в составе дипломатической миссии в 1856 г., цзян-цзюнь — «это совершенный трехбунчужный паша», т. е. напоминает своими действиями коррумпированную османскую администрацию: живет за счет народа, получая от местных жителей продукты, ткани, топливо, ремонт резиденции и проч., при этом забирая в свою пользу и значительную часть государственных налогов, сборов и пошлин [Там же, с. 239]. Можно отметить, что взяточничество китайских чиновников стало одной из причин недовольства ими со стороны местного населения и вышеупомянутого восстания.

Китайцы в крае являлись и воинами, но было также и немало ссыльных, занимавшихся земледелием и промыслами [Васильев, 1885, с. 10; Путинцев, 2011, с. 91]. Наделение их земельными участками, ставшими казенной собственностью после физического уничтожения бывших владельцев — ойратов, привело к возникновению новых форм землевладения в регионе. В частности, были организованы китайские военные поселения (бинтунь), поселения для ссыльных (цзянтунь), земельные участки для маньчжурских солдат (цитунь), дунган (хуэйтунь) и китайцев (хутунь) [Ходжаев, 1982, с. 174].

Монголы представляли собой что-то вроде иррегулярных войск, которые российские современники сравнивают с казачьими; на них возлагалась обязанность по охране границ региона [Валиханов, 1985а, с. 198; Генс, 1855, с. 339; Путинцев, 2011, с. 92, 110]. Однако, как отмечал российский чиновник А. Т. Путинцев в начале XIX в., цинские власти не доверяли им и каждый год направляли на границу также до 1,5 тыс. солдат непосредственно из столицы края — города Кульджи (кит. Или). Весьма примечательно, что когда в Китай бежали волжские калмыки в 1771 г., они прибыли именно в Илийский край, рассчитывая поселиться в Джунгарии — прежних местах обитания своих родичей-ойратов (сам калмыцкий предводитель Убаши и другие представители знати во время переговоров содержались в качестве заложников именно в Кульдже), однако, как сообщает атаман Г. Волошанин, побывавший как раз в это время в регионе, цинские власти решительно возражали против такого варианта, намереваясь расселить калмыков по другим регионам, и даже готовы были применить войска в случае сопротивления беглецов их планам [Волошанин, 2011, с. 47–55][164].

Что же касается тюрков-мусульман, составивших наиболее многочисленную часть региона, то они занимались преимущественно торговлей и ремеслом и имели местное самоуправление. Главой его считался хакимбек Кульджи, избираемый таранчами. В его подчинении находились ишкага (помощник), шанбеги (казначей) и мураб (чиновник для поручений), которые, как правило назначались хаким-беком из числа собственных родственников. Эти представители мусульманского самоуправления отчитывались перед маньчжурской администрацией, и их особый статус подчеркивался тем, что они имели право носить маньчжурские косы, что свидетельствовало об их интеграции в административную систему империи Цин [Путинцев, 2011, с. 109; Расплетаев, 1908, с. 38–39].

После установления контроля над бывшей Джунгарией и ее заселением выходцами из других регионов, т. е. уже в начале 1760-х годов, цинские наместники в регионе стали добиваться превращения Илийского края в военный укрепленный район [Китайские документы, 1994, с. 113]. Следствием этой политики стало фактическое закрытие Кульджи для иностранцев. И только в силу особенностей состава местного населения было разрешено вести торговлю в регионе выходцам из среднеазиатских ханств — Ташкента, Коканда, Бухары, основное население которых (сарты) было родственно таранчам [Генс, 1855, с. 342; Путинцев, 2011, с. 114] (см. также: [Антонов, 1982, с. 151–152])[165]. По замыслу цинских властей, Кульджа должна была стать торговым узлом, через который товары из Средней Азии поступали бы в центральные области Китая. Эта тенденция была обращена в свою пользу русско-подданными мусульманскими торговцами — выходцами из Бухары и Ташкента, а также татарами, ведшими торговые дела в Оренбуржье и Сибири. Однако в течение длительного времени и они были вынуждены выдавать себя за подданных среднеазиатских ханств [Валиханов, 1985ж, с. 257; Веселовский, 1908а, с. 177–178; 1908б, с. 313–314] (см. также: [Антонов, 1982, с. 152–153; Шкунов, 2017, с. 141]).

Активными участниками русско-китайской торговли в Кульдже стали и казахи Среднего жуза, юридически считавшиеся подданными Российской империи, однако при этом власти империи Цин считали их своими данниками, поскольку казахи являлись таковыми по отношению к Джунгарскому ханству, а маньчжуры позиционировали себя как правопреемников джунгар в отношениях с их прежними подданными и вассалами. Неслучайно именно в Кульджу доставлялись подати, взимаемые китайскими чиновниками с казахов Старшего жуза [Лещев, 2011, с. 379–380]. Соответственно, в отличие от русско-подданных татар, бухарцев и ташкентцев, казахам не было необходимости выступать под именем представителей других стран: китайские власти Кульджи охотно торговали с ними, обменивая поставляемых ими баранов на местные товары [Васильев, 1885, с. 5; Волошанин, 2011, с. 48, 50; Путинцев, 2011, с. 113–114].

Собственно, именно благодаря казахам российские торговцы и получили возможность приезжать в Илийский край — правда тоже под личиной среднеазиатских купцов: уже с конца XVIII — начала XIX в. они стали получать от казахских ханов и султанов соответствующие письма, либо же представители казахского правящего рода сами сопровождали русские караваны до Кульджи. Именно таким образом караваном купца И. Ф. Нерпина (в составе которого находился дипломатический чиновник А. Т. Путинцев) в 1811 г. было получено письмо от казахского Камбар-султана, правда сами караванщики выдавали себя за ташкентцев [Путинцев, 2011, с. 83, 84] (см. также: [Антонов, 1982, с. 151; Валиханов, 1985ж, с. 256]). И позднее русско-подданные купцы-мусульмане пользовались этим способом, приезжая в Илийский край в сопровождении казахов из числа подданных империи Цин [Абу-Бакиров, 1850, с. 380–381].

Однако к 1830–1840-м годам пребывание русских торговцев в Илийском крае стало обычным явлением: непосредственно в Кульдже вели дела семипалатинские купцы Самсонов и Санников, имевшие годовые обороты в десятки тысяч рублей и державшие там постоянно 2–3 приказчика [Валиханов, 1985ж, с. 257; Веселовский, 1908б, с. 316; Косицын, 1878, с. 12] (см. также: [Антонов, 1982, с. 153]). Более того, согласно сведениям томского торговца П. Г. Уфимцева (родственника и приказчика вышеупомянутого купца Самсонова), в Кульдже он встречался с несколькими китайскими подданными русского происхождения — потомками «албазинцев», т. е. жителей Албазина, попавших в плен к китайцам после заключения Нерчинского договора 1689 г. и затем переселенных в бывшую Джунгарию [Косицын, 1878, с. 10].

В результате, когда в 1845 г. вице-директор Азиатского департамента МИД Н. И. Любимов посетил второй по значению торговый город — Чугучак[166], он даже не счел нужным скрывать, что является русским (правда, под именем купца Хорошева): местный таможенный амбань всего лишь порекомендовал ему впредь «приезжать туда в азиатском наряде». Из этого сам Любимов сделал небезосновательный вывод, что цинские чиновники готовы сами нарушать режим пребывания иностранцев в Кульдже и поддерживать с ними незаконную торговлю ради собственной выгоды [Веселовский, 1908а, с. 179][167].

В самом деле, сам порядок организации торговли с иностранцами в Илийском крае, по сути, обусловливал произвол и злоупотребления чиновников. Как сообщают российские торговцы, сразу по пересечении русско-китайской границы караван встречал пикет из китайцев или монголов, командир которого считал людей, лошадей, скот и вьюки, после чего часть солдат сопровождали караван до следующего поста (при этом отношение к караванщикам было достаточно суровым: китайские офицеры даже позволяли себе хлестать их плетками) [Ковалевский, 1846, с. 17; Путинцев, 2011, с. 93, 115][168]. Когда же торговцы пребывали в Кульджу, они должны были останавливаться на постоялом дворе, а товары сгружать на особый склад («пакгауз»), где его проверял сам цзян-цзюнь, после чего объявлял цену на товары [Веселовский, 1908а, с. 178; Генс, 1855, с. 340; Ковалевский, 1846, с. 19]. Если цена не устраивала торговцев, выбирались 3–4 представителя от каравана, которые начинали торговаться, а цзян-цзюнь грозил, что приговорит их к битью палками за нарушение порядка. Однако, как правило, заканчивались такие переговоры мирно и взаимной уступкой требований, после чего цинские чиновники покупали товары для казны, попутно собирая с них пошлины (в виде части товара), а уже затем перепродавали местным жителям, с которых также взимали пошлину (но уже серебром) [Ковалевский, 1846, с. 19–20]. Пошлина с иностранцев составляла до 10 % от количества товара (а с баранов — 1 голова с 5)[169], с местного же населения — до 8 % от стоимости покупки [Валиханов, 1985ж, с. 258; Веселовский, 1908б, с. 319; Генс, 1855, с. 340–341]. Впрочем, как сообщает А. Т. Путинцев, со среднеазиатских торговцев в Кульдже пошлину не взимали, поскольку они уплачивали ее при пересечении границы в Восточном Туркестане — Яркенде, Хотане, Кашгаре или Аксу [Путинцев, 2011, с. 114].

Естественно, русским торговцам торговать по «фиксированным ценам» было невыгодно, и они шли на всяческие ухищрения, чтобы обойти сложившийся порядок. Самым распространенным приемом было вручение взятки, которая могла достигать 20 лошадей лично цзян-цзюню и до 50 — остальным чиновникам. Взамен те соглашались либо уменьшить пошлины (или вообще отменить их), либо же разрешить иностранцам торговать напрямую с китайскими и мусульманскими купцами Кульджи [Абу-Бакиров, 1850, с. 386–392; Валиханов, 1985ж, с. 258; Ковалевский, 1846, с. 19]. Другим способом обойти ограничения было сокрытие части товара: караваны стремились прибыть в Кульджу ночью и, пока чиновники не начали осмотр товаров, скрыть часть их, чтобы потом торговать с местным населением [Ковалевский, 1846, с. 18–19].

При этом, как отмечал Н. И. Любимов, в 1840-е годы порядок торговли в Чугучаке существенно отличался от действовавшего в Кульдже: в этом городе торговля допускалась напрямую с купцами-китайцами, хотя значительная часть товаров и здесь шла в пользу амбаня и его подчиненных. Тем не менее подобная ситуация была гораздо выгоднее для иностранных купцов, в результате чего в Кульджу нередко везли «всякий плохой товар». Неудивительно, что Кульджинским трактатом от 25 июля 1851 г., которым Китай официально открывал Кульджу и Чугучак для торговли с Россией, для обоих городов предусматривался именно «чугучакский» вариант торговли, т. е. напрямую с купцами [Веселовский, 1908а, с. 179–181]. В 1860 г. в Пекине был подписан новый договор, которым подтверждалось право русских купцов напрямую торговать с китайцами и даже посещать дома своих партнеров [РКО, № 11, с. 36], которое раньше всячески ограничивалось цинской администрацией, требовавшей, чтобы на посещение китайцев (как администраторов, так и торговцев) русские получали специальные разрешения [Веселовский, 1908а, с. 178; Генс, 1855, с. 344–345; Рейнталь, 1866, с. 153].

В русско-китайской торговле не практиковалось заключение договоров: каждая сторона просто озвучивала свою цену, и если она устраивала контрагента, то сделка осуществлялась — в денежной (в Кульдже) или натуральной (в Чугучаке) форме [Веселовский, 1908б, с. 320]. При этом интересно отметить, что если ранее обычной практикой была продажа товаров в долг, то теперь она была отменена в правовом порядке. Дело в том, что и русские, и китайские торговцы в таких случаях нередко обманывали своих партнеров, и порой приходилось тратить немало времени на поездки из Кульджи в Чугучак и наоборот, чтобы не торговать новыми товарами, а лишь взыскивать прежние долги [Валиханов, 1985ж, с. 257; Ковалевский, 1846, с. 24]. Теперь, согласно ст. 12 Кульджинского трактата, отпуск товаров в долг считался незаконным, и консулы не принимали к рассмотрению жалобы по сделкам такого рода [РКО, 1958, № 8, с. 28].

Конечно, торговля была важнейшим стимулом развития отношений России с Китаем, и поэтому столь большое внимание уделялось именно организации торговли через Кульджу, из которой товары шли в Восточный Туркестан и те области внутреннего Китая, которые не охватывались ранее открытой русско-китайской торговлей через Кяхту. Однако уже в том же договоре 1851 г. предусматривалась возможность особого дипломатического статуса русских подданных в регионе — в частности, учреждение должностей консулов в Кульдже и Чугучаке для защиты интересов своих соотечественников перед китайскими властями. Консулы совместно с представителями цинской администрации даже могли разбирать мелкие споры и ссоры российских и китайских подданных. Кроме того, в обоих городах учреждались также торговые фактории для проживания русских купцов и хранения их товаров (см.: [Кудрявцева, 2018, с. 64]).

При этом нельзя не отметить, что пределы полномочий консулов и правовой статус факторий были весьма ограничены. По условиям трактата 1851 г. китайцы не несли ответственность за сохранность товаров в факториях, и самим русским подданным следовало обеспечить их охрану (равно как и по пути следования — от набегов казахов, которые считали себя китайскими подданными). Более того, фактории не считались территорией России, на которой действовали бы ее законы: их обитатели пользовались только религиозной свободой, посягать на которую не могли представители цинской администрации [РКО, 1958, № 8, с. 27, 28].

У консулов поначалу не было значительных полномочий даже для решения вопросов чисто экономического характера. Так, когда в 1855 г. в Чугучаке была разграблена и сожжена местными жителями русская фактория, властям Западной Сибири в последующем пришлось направлять в Кульджу в помощь консулу специального уполномоченного чиновника — пристава у казахов Старшего жуза подполковника М. Р. Перемышльского (которого сопровождал Ч. Ч. Валиханов) [Валиханов, 1985а, с. 171–172]. И лишь к 1858 г. кульджинскому консулу И. И. Захарову удалось решить с цинскими властями вопрос о денежной компенсации за причиненные убытки в размере 200 тыс. руб., за что он был возведен в ранг генерального консула: это должно было расширить его возможности по взаимодействию с китайскими властями [Васильев, 1885, с. 15].

Рост авторитета российских дипломатов существенно повлиял на отношение местного (некитайского) населения к русским подданным, чем время от времени старались воспользоваться и представители цинских властей. Так, П. Я. Рейнталь, побывавший в Кульдже летом 1864 г., в период между двумя витками антикитайского восстания дунган, отмечал, что цинские чиновники, принимавшие его миссию, всячески старались подольше продержать российских эмиссаров в Кульдже, поскольку восставшие дунгане не атаковали китайцев, пока русские находились в их укреплении. Кроме того, китайцы просили вновь направить в Кульджу консула «с большим отрядом», надеясь, что факт присутствия русских в городе устранит опасность его захвата восставшими [Рейнталь, 1866, с. 147–148, 153, 156]. На этот раз, впрочем, российским представителям удалось воспользоваться своим особым положением в Кульдже: 25 сентября 1864 г. был подписан очередной русско-китайский договор, известный как Чугучакский протокол, которым четко устанавливалась граница владений обеих империй и упорядочивался статус населения по обе ее стороны, устраняя проблему двоеданничества кочевников — казахов Старшего жуза и киргизов [РКО, 1958, № 15, с. 46–49][170].

Итак, анализ сообщений российских путешественников позволяет сделать вывод, что в рассматриваемый период Кульджа, формально являясь частью империи Цин, фактически была особым «буферным» регионом, в котором устанавливался специальный правовой режим как для местного населения, так и для иностранцев, в том числе и русских, связи с которыми были выгодны не только для населения, но и для маньчжурской администрации региона. Статус Кульджи, таким образом, является ярким примером подобных «буферных зон» между крупными континентальными державами, в которых их представители могли устанавливать и развивать отношения, прежде всего в торговой, а затем и в дипломатической сфере (при формально-юридических ограничениях на взаимодействие), со временем постепенно закрепляя их и на международно-правовом уровне.

Вместе с тем сохранение региональной специфики во многом облегчило местным мусульманам отделение Илийского края от империи Цин во время вышеупомянутого мусульманского восстания 1864–1877 гг. Вскоре после отъезда П. Я. Рейнталя маньчжурские власти были изгнаны из Кульджи, и здесь возник Кульджинский (или Таранчинский) султанат, некоторые сведения о государственности и праве которого мы находим в записках А. В. Каульбарса, побывавшего в Кульдже в 1870 г. с дипломатической (и одновременно разведывательной) миссией по поводу улаживания пограничного инцидента с нападением казахов из числа подданных Кульджи на российский отряд.

Российский дипломат отмечает особенности новой системы управления: главой государства стал султан Алахан Абиль-оглы, по происхождению таранчи (мусульманское население Восточного Туркестана), ставший во главе Кульджи после разгрома местных дунган (уйгуров), которые пришли к власти в начале восстания — в 1864–1865 гг. Соответственно, таранчи занимали все высшие посты в государстве — как непосредственно при султане, так и во главе отдельных городов и селений. Пограничные же разъезды, в отличие от «маньчжурского» периода, состояли теперь из казахов и калмыков, т. е. ойратов [Каульбарс, 1873, с. 234, 239]: маньчжуры, китайцы и восточные монголы были либо изгнаны, либо поставлены в подчиненное положение.

Сам султан не был абсолютным монархом, что нашло отражение даже в его переговорах с российской миссией: он не дал ни одного четкого ответа на предъявленные требования, по всем вопросам заявляя, что ему надо обсудить их с беками [Там же, с. 243]. Когда же султан согласился передать миссии Каульбарса виновных в нападении на русский отряд, ильбеги, т. е. предводитель казахов, отказался выполнять этот приказ и был вынужден подчиниться лишь в силу настойчивости самого главы российского посольства [Там же, с. 243–244].

Как и в Восточном Туркестане, система высших органов власти в Кульджинском султанате во многом копировала кокандскую. Сановники и управители отдельных селений носили чины мирахур, датха и проч. При султане находились мин-беги (высший сановник) орда-беги (управляющий дворцом), мураб-беги (чиновник для поручений), а также несколько казначи, которых сам Каульбарс характеризует как «высших светских сановников». Во главе селений, по которым проезжали российские дипломаты, находились шан-беги [Там же, с. 235–236, 239–241]. Как можно увидеть, из административной иерархии исчезли только хаким-беки и аксакалы, тогда как большинство остальных чиновников остались и даже сохранили свои названия![171]

В отличие от цинской администрации, в течение столь длительного времени ограничивавшей возможности торговли местного населения с иностранцами, султанское правительство дало подданным больше свободы в экономической сфере. Когда в одном из селений А. В. Каульбарс и его спутники выразили намерение приобрести какие-то товары, к ним немедленно сбежалось местное население, активно предлагая нужную и ненужную продукцию и охотно принимая в качестве оплаты русское серебро. Вместе с тем султан, по-видимому, держал под контролем выезд своих подданных за границу: население неоднократно обращалось к российским дипломатам, чтобы они убедили султана позволить им свободно ездить в Россию для торговли [Там же, с. 237].

Поскольку главной целью поездки, как уже отмечалось, было улаживание дела о нападении на российских военных и привлечении виновных к ответственности, Каульбарс упоминает о кульджинских тюрьмах и некоторых процессуальных действиях. Как оказалось, подозреваемых уже перед приездом российской делегации посадили в тюрьму — зиндан, в которой их традиционно содержали в цепях и колодках, не позволяя ни мыться, ни бриться. Допросы султанские чиновники проводили публично, применяя к подозреваемым «инквизиционные меры» — били их плетью, подвешивали за ноги и проч. Поэтому как для подозреваемых, так и для представителей власти султаната стало сюрпризом, что русские проводили допрос не только без физического воздействия, но даже и не повышая голоса [Каульбарс, 1873, с. 244].

Отмечая, что практически все административные должности в султанате были заняты таранчами, А. В. Каульбарс упоминает и о представителях других групп населения. К большинству, наряду с таранчами, относились также и дунгане, об остальных же он практически ничего не говорит, ограничившись лишь краткими сообщениями о том, что среди подданных Алахана Абиль-оглы были даже выходцы из российских владений: в частности, с посольством общались один беглый казак и один сарт из Верного (совр. Алматы): оба находились на службе у султана [Там же, с. 245]. Примечательно, что когда сарт изъявил желание вернуться в российское подданство, Каульбарс уточнил у сопровождавшего его султанского сановника, не находится ли тот под судом или следствием и не должен ли кому-то в Кульдже; получив отрицательные ответы, глава российской миссии даже не счел нужным согласовывать с султаном отъезд русско-подданного из его владений [Там же, с. 247].

Анализ сведений А. В. Каульбарса позволяет увидеть попытки мятежных властей Кульджинского султаната сблизиться с соседними мусульманскими государствами — даже за счет копирования системы органов власти и управления, реализации принципов мусульманского права и проч. Однако (что, опять же, вытекает из сообщений дипломата) обстановка в многонациональном государстве оставалась весьма напряженной, а сам монарх не имел возможности реализовать свои намерения в полной мере, поскольку зависел от собственных сановников и родоплеменной знати. Поэтому неудивительно, что после серии очередных враждебных действий на границах с Российской империей (чаще всего совершавшихся отнюдь не по воле султана), султанат был быстро и бескровно упразднен, а его территория на 10 лет вошла в состав России и была возвращена империи Цин лишь после подавления мусульманского восстания и восстановления контроля маньчжурских властей над остальной частью Синьцзяна.

В течение 1868–1873 гг. Российская империя победила Кокандское ханство, Бухарский эмират и Хивинское ханство, установив над ними протекторат. Юридически это означало, что ханства сохраняют независимость, но лишаются права самостоятельной внешней политики и создают режим наибольшего благоприятствования для российских торговцев и других русско-подданных в своих владениях. Фактически же российские власти рассматривали протекторат как возможность постепенной интеграции ханств в состав империи, повышая их политический, экономический, правовой и культурный уровень, т. е. планировали реализацию процесса фронтирной модернизации[172].

В силу политических причин Кокандское ханство просуществовало под протекторатом очень недолго, с 1868 по 1876 г., когда оно было упразднено и полностью вошло в состав Туркестанского края. Бухара и Хива находились под протекторатом с 1868 и 1873 г., соответственно, до Октябрьской революции 1917 г., когда большевистское правительство предоставило им полную самостоятельность. Однако насколько удалось российским властям осуществить запланированную фронтирную модернизацию за эти десятилетия?

Отчасти ответ на этот вопрос дают официальные документы и труды представителей российских властных структур, а также свидетельства среднеазиатских современников. Однако первые нередко склонны выдавать желаемое за действительное, последние же, напротив, негативно воспринимают любые попытки имперской администрации внести какие-то изменение в традиционные государственные и правовые отношения, драматизируя действия российских властей и представляя их исключительно в негативном свете.

Поэтому в очередной раз нам на помощь приходит корпус записок путешественников, которые имели возможность лично наблюдать, имели ли место существенные изменения в государственности и праве Бухары и Хивы в результате российского протектората. Безусловно, следует учитывать такие факторы как позиция каждого автора, цели его поездки, отношение к российской политике фронтирной модернизации в Центральной Азии. Однако в целом, как представляется, изучение и сравнение широкого круга записок путешественников из разных стран, в разное время побывавших в среднеазиатских ханствах, позволит сформировать более-менее объективную картину об изменениях, происшедших в Бухаре и Хиве под российским влиянием.

В 1868 г. Бухарский эмират был вынужден признать зависимость от Российской империи. Однако процесс превращения среднеазиатского государства в имперский протекторат оказался довольно длительным и противоречивым, пройдя несколько этапов. Первый этап нашел отражение в записках российских дипломатов и исследователей, побывавших в эмирате в 1870-е — первой половине 1880-х годов, т. е. в тот период, когда у власти находился эмир Музаффар (первый правитель Бухары, признавший протекторат Российской империи (прав. 1860–1885)), и еще не было создано постоянное российское представительство — Императорское Русское политическое агентство, открытое в 1886 г.

В рассматриваемый период в Бухарском эмирате побывало довольно большое число российских путешественников, подготовивших по итогам своих поездок официальные отчеты или записки мемуарного характера. Среди них были дипломаты, военные чиновники (фактически разведчики), а также и ученые. Некоторые из авторов записок являлись членами официальных посольств или иными дипломатическими представителями (С. И. Носович, Л. Ф. Костенко, Н. П. Стремоухов, И. Л. Яворский, Г. А. Арендаренко, В. В. Крестовский); их информация в большей степени посвящена политической ситуации в Бухарском эмирате, организации высших органов власти, характеристике правителя, членов его семейства и высших сановников и проч. Впрочем, некоторые члены дипломатических миссий обращали внимание и на отдельные аспекты жизни эмирата, интересующие их в силу профессиональных причин — например, доктор И. Л. Яворский, естественно, достаточно подробно осветил состояние медицинского дела в Бухаре (см.: [Арапов, 1981, с. 53–57; Левтеева, 1986, с. 51–55; Обзор, 1971, с. 42–43]). Другие (Н. А. Маев, полковник Матвеев, капитан Быков) совершали поездки с научной целью — для исследования отдельных регионов ханства, сосредоточивая внимание на экономических реалиях, системе транспортных коммуникаций, но при этом нередко приводя важные сведения касательно особенностей регионального управления в эмирате, взаимоотношений между представителями различных национальностей и сословий и т. п. (см., например: [Обзор, 1962, с. 84–90]). Из русских путешественников, побывавших в Бухарском эмирате в рассматриваемый период, именно как путешественники («туристы»), можно назвать, наверное, только известного российского дипломата и востоковеда Н. Ф. Петровского. Его «неофициальный» статус позволил ему более свободно перемещаться по эмирату (хотя, конечно, контроль его передвижений со стороны официальных бухарских чиновников и тайных шпионов был очень жестким) и собрать немало ценных сведений о самых разных сторонах жизни Бухары.

Поражение в войне с Россией и подписание сначала мирного договора 1868 г., а затем и Шаарского договора 1873 г. (юридически закрепившего протекторат России над Бухарой) существенно подорвали положение эмира и на международной арене, и в глазах его собственных подданных. Собственно, и сам Музаффар не был до конца уверен в своем будущем, что отразилось и на его отношении к представителям российских властей, приезжавших в Бухару в рассматриваемый период.

Первые российские посольства (и даже отдельные представители имперской администрации, не обладавшие статусом официальных послов), побывавшие в эмирате в 1870-е годы, встречались бухарскими властями с высокими почестями. Так, миссию полковника С. И. Носовича, побывавшую в эмирате в 1870 г. (впервые после заключения мирного договора 1868 г.) встречал уже на границах эмирата мирахур — фактически «министр иностранных дел» Бухары [Костенко, 1871, с. 43]. Аналогичным образом мирахур встретил и Н. Ф. Петровского, несмотря на то что тот, по его словам, ехал в Бухару как путешественник [Петровский, 1873, с. 212]. А для того чтобы пообщаться с Н. П. Стремоуховым, который в 1874 г. официально всего лишь сопровождал возвращавшегося домой бухарского посла, эмир Музаффар сам прибыл из столицы в город Китаб [Стремоухов, 1875, с. 640]. Г. А. Арендаренко, как официальный представитель туркестанского генерал-губернатора при дворе эмира Музаффара, пользовался не только почетом со стороны самого монарха и его сановников, но и фактически выполнял функции эмирского советника, выражая позицию российских имперских властей по различным вопросам — в первую очередь относительно внешней политики Бухары, ее связей с Афганистаном, британскими властями Индии и т. д. [Арендаренко, 1974, с. 44–45].

Впрочем, убедившись со временем, что российские власти не намерены ни присоединять Бухару к империи, ни свергать его самого, эмир Музаффар стал относиться к российским дипломатам с меньшим пиететом. Так, если в первой половине 1870-х годов он лично принимал каждого российского представителя, прибывавшего в эмират, обменивался со всеми дипломатами рукопожатием, нередко даже выезжая им навстречу из столицы и встречая в каком-либо из городов на пути следования, то в начале 1880-х ситуация несколько меняется. С вышеупомянутым Г. А. Арендаренко в период его пребывания в эмирате (январь — июль 1880 г.) Музаффар общался преимущественно через своих чиновников — даулетханов [Там же, с. 96]. В. В. Крестовский, описывая прием, оказанный посольству во главе с князем Ф. А. Витгентштейном, сообщает, что, встречая членов миссии, эмир на их приветствия лишь «отвечал одним общим полупоклоном, слегка привстав с места, и тут же сел опять и протянул князю руку». При этом сам русский дипломат дает объяснение подобному поведению эмира: поскольку его положение в глазах подданных после договора 1868 г. было сильно поколеблено, он старался «возвратить себе вид самостоятельности хотя бы только в манере своего обращения с русскими» [Крестовский, 1887, с. 136][173].

Тем не менее нельзя не отметить, что формальное признание российского протектората существенно изменило положение российских представителей в Бухарском эмирате. Раньше не только рядовые русско-подданные (в первую очередь торговцы), но и дипломаты не могли себя чувствовать в безопасности и должны были опасаться за свою жизнь[174]. Теперь же основные проблемы пребывания российских дипломатов в Бухаре сводились к тому, в какой степени им следовало выполнять требования местного посольского церемониала, чтобы при этом не ронять престиж представляемой ими Российской империи.

В результате прием послов эмиром с точки зрения соблюдения протокола стал неким компромиссом между российскими и бухарскими дипломатическими традициями. С одной стороны, для русских послов был отменен унизительный обычай падать ниц (что сохранялось в отношении мусульман) и даже кланяться эмиру — он «по английскому обычаю» стал пожимать руку членам российских миссий [Стремоухов, 1875, с. 646; Яворский, 1882, с. 56; Крестовский, 1887, с. 136]. С другой стороны, русские соглашались присутствовать на эмирском приеме в халатах, которые он жаловал им, а также должны были выходить из зала, пятясь, чтобы не поворачиваться спиной к эмиру [Костенко, 1871, с. 50; Крестовский, 1887, с. 139–140; Носович, 1898, с. 286–287; Яворский, 1882, с. 56][175]. Претерпела эволюцию и еще одна традиция: ранее иностранные послы должны были сходить с коня на площади перед резиденцией эмира и дальше идти на прием пешком, но уже в конце 1870-х годов бухарские чиновники оставляли это действия на усмотрение российских дипломатов. Так, доктор И. Л. Яворский и его спутники в 1879 г. предпочли сойти с лошадей, выказав тем самым уважение бухарскому монарху, при этом впоследствии, в своих записках, доктор выразил недоумение по поводу отказа некоторых русских офицеров делать это, удивляясь, что они считали спешивание на площади перед дворцом унизительным [Яворский, 1883, с. 332] (см. также: [Глуховской, 1869, с. 75–77]).

Подобные нюансы можно было бы счесть не более чем забавными фактами из истории русско-бухарских отношений, однако нельзя забывать, что на традиционном Востоке любая мелочь могла иметь значение. Малейшая уступка, в том числе и в области дипломатического протокола, могла быть сочтена бухарцами слабостью российских властей в целом, а этого допустить было нельзя, учитывая, что система протектората еще не была в полной мере разработана и введена в Бухарском эмирате.

Сложность положения эмира после подписания мирного договора 1868 г. заключалась не только в том, что его статус абсолютного монарха был подорван в глазах собственных подданных. Он также находился в весьма противоречивом международном положении, поскольку, будучи союзником и, по сути, вассалом России, по определению должен был выступать противником политики британских властей в Индии и Афганистана, находившегося под их контролем. Между тем вооруженные силы Бухары, существенно подорванные после русско-бухарской войны, не имели возможности противостоять англо-афганскому союзу, поэтому эмиру Музаффару приходилось лавировать между разными политическими силами.

Неудивительно, что в первые годы пребывания под российским протекторатом бухарский монарх активно вел переговоры с афганскими властями, стараясь обезопасить свои владения. Так, С. И. Носович упоминает, что во время его пребывания в Бухаре там находился и афганский посол, который был оскорблен оказываемыми русским почестями и намеревался уехать, однако бухарский эмир уговорил его остаться и даже намекал на возможность объединения для «священной войны» против русских [Носович, 1898, с. 276, 278, 279–280, 282] (см. также: [Костенко, 1871, с. 71–72])[176]. О лавировании Бухары между Россией и Афганистаном упоминает Н. П. Стремоухов в 1874 г. и даже Г. А. Арендаренко в 1880 г. [Арендаренко, 1974, с. 100, 121–122; Стремоухов, 1875, с. 641, 642]. Лишь в последующие годы, убедившись, что Россия готова оказывать покровительство Бухаре в противостоянии внешним угрозам, власти эмирата стали проводить более последовательную пророссийскую политику.

В зависимости от того, какой политики в отношении русских придерживались эмир или его первый министр кушбеги, вели себя и беки — сыновья эмира или родственники его приближенных. Так, например, гузарский бек Акрам-хан, сын эмира и номинальный предводитель «антироссийской» партии в эмирате, попытался уклониться от встречи миссии под руководством генерала Н. Г. Столетова, следовавшей через Бухару в Афганистан, однако глава миссии настоял на оказании ей всех необходимых почестей и эмирскому сыну пришлось явиться, сделав вид, что прежде ему просто нездоровилось [Яворский, 1882, с. 64–67]. Аналогичным образом, правитель бекства Карши, внук бухарского кушбеги (также недружелюбно относившегося к России), не захотел приехать к русскому послу, князю Ф. А. Витгенштейну, который, подобно генералу Столетову, настоял на оказании ему необходимых почестей [Крестовский, 1887, с. 224–228][177].

От взаимоотношений эмира с русскими порой зависела карьера сановников эмирата. Так, еще до установления протектората Российской империи над Бухарой видный сановник Музаффара, носивший чин шигаула, был снят с должности и попал в опалу, когда эмир узнал, что он плохо обходится с русским посольством. Другой чиновник, некий Баба-бек, напротив, возвысился из мелких секретарей именно благодаря тому, что хорошо проявил себя во взаимодействии с российскими миссиями. Вместе с тем «прорусская позиция» не всегда являлась гарантией карьеры. Так, вскоре после поражения от русских в 1868 г. эмир приказал казнить начальника своей стражи за то, что тот советовал не воевать с русскими. Главнокомандующий Шаралы-бек, потерпевший поражение от русских, был смещен с самой почетной в эмирате должности самаркандского бека и отправлен наместником в гораздо меньшую область. Урак-мирза (Урак-Ишан-ходжа), в течение ряда лет эффективно взаимодействовавший с русскими, был нелюбим эмиром за его прямоту и в конечном счете отстранен от дипломатической деятельности [Арендаренко, 1974, с. 96; Глуховской, 1869, с. 81; Маев, 1879а, с. 107; Стремоухов, 1875, с. 654–655, 684; Татаринов, 1867, с. 46, 108–109].

Важным аспектом политико-правовой жизни Бухарского эмирата, привлекавшим внимание путешественников на первом этапе пребывания его под российским протекторатом, было правовое положение отдельных слоев местного населения и национальных меньшинств, поскольку, исходя из этой информации, российские власти могли принимать решения относительно направлений собственной политики в Бухаре. Правда, на раннем этапе пребывания эмирата под протекторатом Российской империи активных действий для изменения их положения не принималось, и российские путешественники в большей степени анализировали их текущий правовой статус и ожидания.

Так, многие русские путешественники, отмечая ограниченный правовой статус бухарских евреев, сообщают, что те надеялись: с приходом русских не только расширятся их права в Бухаре, но и будет дано разрешение на постройку новой синагоги, на что упорно не соглашались бухарские власти прежде [Костенко, 1871, с. 93–94; Маев, 1879а, с. 93; Носович, 1898, с. 638; Стремоухов, 1875, с. 678–670]. Также ограничены в правах были и индусы, традиционно являвшиеся в Бухаре менялами и комиссионерами при оптовых закупках. В силу своего немусульманского вероисповедания они нередко подвергались риску невыполнения обязательств со стороны мусульманских клиентов или партнеров перед «неверными», и надеялись, что при русских их денежные операции станут более безопасными [Костенко, 1871, с. 94; Крестовский, 1887, с. 315].

По результатам общения российских дипломатов с местным населением оказалось, что большинство подданных эмира связывали с установлением российского протектората положительные изменения в Бухаре. В частности, торговцы (и ранее более открытые к иностранному влиянию, нежели другие сословия в эмирате) надеялись на получение дополнительных льгот и преимуществ, крестьяне — на более упорядоченную систему налогов (и, следовательно, их уменьшение), рабы — на освобождение, представители национальных меньшинств и немусульманских конфессий — на расширение своих прав. Кроме того, основная часть населения надеялась, что русские ограничат произвол эмира, а также систему внутреннего шпионажа и доносительства. Фактически против усиления влияния России в Бухаре были лишь духовенство, боявшееся лишиться доходов от вакуфного имущества, и чиновничество, жившее за счет многочисленных налогов и сборов, и потому не желавшее ничего менять [Костенко, 1871, с. 85–86; Носович, 1898, с. 281, 629].

Уже в 1870–1880-е годы имело место усиление «российского фактора» политико-правового развития эмирата. Примечательно, что на данном этапе власти и население эмирата связывали российское влияние преимущественно с контролем распределения водных ресурсов: ведь после вхождения в состав России Самарканда под имперским контролем оказались верховья р. Зеравшан, и именно от воли администрации Зеравшанского района (затем — Самаркандской области) зависело водоснабжение Бухары и ее окрестностей. Этот факт нашел отражение и в отношении бухарцев к представителям российских властей, и в позиции эмира Музаффара в процессе переговоров с ними.

Так, С. И. Носович в своих записках приводит слова эмира, который был «рад приезду своих друзей-русских, и что вода пришла в Бухару вместе с ними» [Носович, 1898, с. 636]. В разговоре с князем Витгенштейном в 1883 г. он также подчеркивал, что понимает свою зависимость от России, которая в любой момент может навязать Бухаре свою волю, пригрозив оставить ее без воды [Крестовский, 1887, с. 167]. В свою очередь, простые бухарцы, по воспоминаниям Н. Ф. Петровского, уже в 1872 г. выражали недовольство русскими, задерживавшими, по их мнению, подачу воды в эмират или подававшими ее в недостаточном количестве [Петровский, 1873, с. 217].

Однако «водным вопросом» влияние России на дела эмирата не исчерпывалось. В период относительной неопределенности судьбы эмирата — продолжит ли он существование в качестве самостоятельного государства или будет присоединен к России — в Бухаре ходили самые разные слухи в связи с приездами российских посольств или даже отдельных представителей имперской администрации. Н. Ф. Петровский выразительно охарактеризовал ситуацию в эмирате, когда базарные слухи нередко влияли на принятие решений бухарскими властями, тогда как их решения, в свою очередь, влияли на экономическую ситуацию в стране; причиной тому, по словам дипломата, была неспособность бухарцев хранить даже самые важные государственные секреты: высшие сановники сообщали их своим родственникам и друзьям, через которых информация вскоре распространялась по всей стране [Петровский, 1873, 230–231].

Так, когда С. И. Носович и члены его миссии в 1870 г. прибыли в ханство с эскортом из 50 казаков, среди населения сразу же стали распространяться слухи, что этот отряд намерен захватить крепость, свергнуть эмира и присоединить Бухару к России — эти слухи дошли до эмира, который тоже разделял подобные опасения [Носович, 1898, с. 276]. Прибытие в Бухару в 1880 г. Г. А. Арендаренко, эмиссара туркестанского генерал-губернатора также породило самые разнообразные слухи, и каждый из них широко распространялся в Бухаре: по одной версии, он прибыл в эмират для организации совместных военных действий против Афганистана, по другой — чтобы восстановить в Шахрисябзе бывшего правителя Джура-бека (не желавшего подчиняться Музаффару и поэтому захваченного в плен русскими в 1870 г.), по третьей — чтобы разместить для постоянного пребывания в Бухаре отряд из 600 казаков (хотя у Арендаренко их было всего 10!) и тем самым закрепить над ней российский контроль. Эмир, в свою очередь, опасался, что его заподозрили в нелояльности к России и переговорах с англичанами. И лишь убедившись, что российский представитель не предпринимает никаких силовых действий, он успокоился и вернулся к своим прежним занятиям [Арендаренко, 1974, с. 99–101].

Как бы то ни было, и власти, и население Бухары уже в 1870-е — начале 1880-х годов стали воспринимать рост российского влияния в эмирате как неотъемлемую часть его политической жизни. И отсутствие со стороны империи решительных действий (которых бухарцы одновременно и ожидали, и опасались[178]) создавало неопределенную и в какой-то мере даже рискованную для России ситуацию: ведь убедившись в пассивности имперских властей в связи с укреплением своего влияния и обеспечения своих интересов в Бухаре, и власти, и население эмирата могли вновь вернуться к антироссийским настроениям, тем самым сыграв на руку британским властям в Индии и Афганистане.

Надо полагать, подобные соображения и заставили власти Российской империи принять более энергичные меры по обеспечению своих интересов в Бухарском эмирате во второй половине 1880-х годов — путем создания Императорского Русского политического агентства и образования российских поселений на территории эмирата. С их появлением русско-бухарские отношения перешли на новый уровень: «переходный период», когда протекторат России над Бухарой являлся, по сути, символическим, закончился и зависимость эмирата от империи стала более явной. Соответственно, путешественники, побывавшие в Бухаре в конце 80-х годов XIX в. — 10-х годах XX в., имели возможность отметить более существенные изменения в самых разных сферах политической и правовой жизни эмирата.

На втором этапе пребывания Бухары под протекторатом в эмирате побывали не только военные специалисты и разведчики (И. Т. Пославский, Н. Н. Покотило, Д. Н. Логофет и др.), но и дипломаты — руководители и сотрудники Русского политического агентства (Н. В. Чарыков, П. М. Лессар, В. О. Клемм, М. Н. Никольский), другие дипломатические чиновники (А. А. Семенов, И. И. Гейер), ученые (Б. Н. Литвинов, В. И. Липский, Р. Ю. Рожевиц, А. В. Нечаев, П. Гаевский, М. А. Варыгин), торговцы (С,И. Мазов, Н. А. Варенцов), государственные деятели (военный министр А. Н. Куропаткин и член сенатской ревизии Туркестанского края И. С. Васильчиков) и даже «туристы» (В. П. Панаев и В. Н. Гартевельд). Их записки позволяют проанализировать различные точки зрения по поводу изменений в Бухаре в рассматриваемый период.

Прежде всего, новый эмир Абдул-Ахад (1885–1910), сменивший своего отца Музаффара, в отличие от него, однозначно являлся российским ставленником. Весьма показательно, что он не был основным претендентом на трон, поскольку был третьим по старшинству сыном покойного эмира, да еще и не от высокородной матери. В связи с этим российские власти, поддерживавшие его кандидатуру, опасались, что бухарская элита воспрепятствует его воцарению, и были готовы срочно ввести в Бухару во время коронации войска, перебросив их из Самаркандской области. Однако, как оказалось, коронация прошла весьма спокойно: к концу 1885 г. решение российских властей стало определяющим фактором в выборе преемника бухарского монарха [Лессар, 2002, с. 110; Чарыков, 2016, с. 141–142]. Однако сами же российские дипломаты в Бухаре отмечали, что хотя новый эмир проявил себя лояльным России и в целом имел меньше недостатков, чем его отец, он, в отличие от Музаффара, не чувствовал своей ответственности за судьбу страны и подданных, с готовностью переложив ее на Русское политическое агентство и администрацию Туркестанского края, что не всегда было политически выгодно Российской империи [Лессар, 2002, с. 99].

Тем не менее однажды сделав в выбор в пользу того или иного своего ставленника, имперская администрация старалась всячески поддерживать его. Так, не слишком эффективный и решительный эмир Абдул-Ахад провел на троне четверть века, фактически не бывая ни в столице, ни в регионах: спокойствие в эмирате обеспечивало присутствие российских войск в специально устроенных для них военных поселениях — Новой Бухаре, Керки, Чарджуе и др. [Там же, с. 112]. Такой же политики придерживались российские власти и в отношении сына и преемника Абдул-Ахада — Сейиду Алим-хана (1910–1920), также пришедшего к власти при поддержке Российской империи. Как отмечали путешественники, уже в середине 1910-х годов, население не жаловало нового монарха, но сила русских штыков спасала его от открытого возмущения подданных [Варыгин, 1916, с. 802][179].

Рост российского влияния проявился и в том, что новый эмир, вопреки обыкновению, не заменил сановников своего отца собственными ставленниками, оставив на своих постах все ключевые фигуры: «премьер-министра» — кушбеги, «министра финансов» — главного зякетчи, наиболее значительных беков-наместников, высшее военное командование, а также и высшее духовенство. Объяснение этому дает в своих записках П. М. Лессар, коротко упоминая, что эти сановники продемонстрировали лояльность России и умение договариваться с имперскими властями [Лессар, 2002, с. 101–102][180].

Со временем бухарские сановники научились находить общий язык не только с представителями российских властей, но и с русскими предпринимателями — к обоюдной выгоде. Например, крупный российский торговец и промышленник Н. А. Варенцов вспоминал, что в его первый визит в Бухару в 1891 г., когда он остановился в караван-сарае, к нему вскоре явились оба высших сановника эмирата — кушбеги и диван-беши. Формально они пришли для проверки товаров и сбора соответствующих пошлин, однако в реальности их интересовали возможности обсуждения будущего торгового сотрудничества [Варенцов, 2011, с. 279–280].

В некоторых случаях российское присутствие в эмирате могло сыграть определенную роль в судьбе и представителей местного управления. Так, ученый А. В. Нечаев вспоминал, что незадолго до его приезда в Горную Бухару, один из местных амлякдаров был отстранен от должности, потому что на него пожаловался проезжавший через его владения русский капитан, оставшийся недовольным оказанным ему приемом и пожаловавшийся беку — начальнику амлякдара [Нечаев, 1914. с. 17]. Даже могущественный гиссарский бек-кушбеги Астанакул, дядя эмира Абдул-Ахада, в начале своего правления ставший притеснять местное население, был вынужден изменить свою политику после того, как гиссарцы пожаловались российским властям (хотя и избегая прямых обвинений): бек мотивировал изменение политики тем, что его подданные — «люди дикие и их раздражать не следует» [Лилиенталь, 1894б, с. 314].

Выбор российской администрации в пользу эмира Абдул-Ахада был сделан потому, что он еще при жизни отца демонстрировал большую готовность провести в эмирате реформы, чем другие претенденты [Мазов, 1883, с. 57] — тем самым его воцарение облегчало процесс модернизации Бухары.

В самый день своего воцарения (1 (13) ноября 1885 г.) новый монарх издал указ об окончательной отмене рабства в эмирате. Как отмечал политический агент Н. В. Чарыков, несмотря на то что уже русско-бухарским договором 1868 г. предусматривалась отмена рабства[181], еще и в 1870-е годы туркмены захватывали персидских подданных и продавали их в Бухару — такие пленники неоднократно обращались к самому Чарыкову, который предпринимал все меры, чтобы освобождать их и доставлять домой. Его постоянные контакты по этим вопросам с эмиром Музаффаром и его сановниками были учтены Аюд ал-Ахадом, который, следуя им же изданному указу, освободил всех рабов в своих владениях, включая несколько сотен принадлежавших ему лично. Впрочем, сам Н. В. Чарыков, похоже, не испытывал иллюзий в отношении намерений и действий эмира, поскольку лишь отметил по поводу упомянутого указа и последующих событий, что «полная отмена рабства в ханстве мирно и постепенно готовилась» [Чарыков, 2016, с. 139–141] (см. также: [Чернов, 2010, с. 64–65]).

Пессимизм дипломата оказался вполне оправданным: еще и в 1910-е годы российские путешественники отмечали фактическое существование рабства в Бухаре — правда, в форме долговой кабалы. Композитор и путешественник В. Н. Гартевельд сообщает, что подобное явление было весьма распространено в эмирате, причем 90 % были должны эмирской казне. Самым простым и распространенным способом взять человека в кабалу было наложение на него представителями властей крупного штрафа, который он не мог выплатить. Долговые обязательства весьма скрупулезно записывались в специальные книги, так что привлечь недобросовестного плательщика к ответственности было несложно. В результате должник попадал в кабальную зависимость либо от властей, либо от того, кто готов был внести за него соответствующую сумму. С этого момента должник как бы «приписывался» к своему дому и не мог без разрешения своего «хозяина» никуда отлучиться. Отныне все свое время он должен был посвящать отработке долга, который нередко еще и рос: сам хозяин определял, сколько отработал должник за определенное время, не забывая вычитать стоимость, якобы потраченную на его «содержание»; при этом многие должники, лишившиеся своих домов, нередко жили в хлеву вместе со скотом. Даже пожаловаться на несправедливое обращение заимодавца должник не мог, поскольку не имел права отлучаться куда бы то ни было без его согласия. Как отмечает Гартевельд, подобные проявления «скрытого рабства» были вполне очевидны российскому политическому агентству, но оно не могло ничего изменить, поскольку любые такие попытки стали бы вмешательством во внутреннюю жизнь эмирата [Гартевельд, 1914, с. 112–116].

Важной реформой тот же Н. В. Чарыков также считает отмену эмиром Абдул-Ахадом наиболее жестоких наказаний, которые неоднократно описывались прежде путешественниками[182]. К концу пребывания Чарыкова на посту политического агента в эмирате перестали практиковаться публичное перерезывание горла преступникам на базарной площади, передача убийцы для самосуда родственникам убитого (которые порой буквально разрывали его на части), сбрасывание преступников с минарета (Башни смерти) [Чарыков, 2016, с. 143][183].

С одной стороны, подобные решения эмира свидетельствовали о его намерении «модернизировать» уголовно-правовую систему Бухары, однако с другой — имели и некоторые отрицательные последствия. Так, Н. А. Варенцов вспоминал, что в 1880-е — начале 1890-х годов в Бухаре было немного краж и грабежей: торговцу, покидавшему свою лавку на время и даже на ночь, было достаточно, не закрывая ее, просто перетянуть поперечной веревкой. А в 1890-е годы число краж стало возрастать, равно как и количество деяний, ранее признававшихся религиозными преступлениями и сурово наказывавшимися — пьянство, открытое посещение публичных домов, азартные игры [Варенцов, 2011, с. 280–281]. Сам коммерсант связывает ухудшение криминальной обстановки в эмирате с тем, что со временем в нем появилось много выходцев из России, в том числе с Кавказа, однако как представляется, и сами бухарцы могли себе позволить совершать противоправные деяния, уже не опасаясь столь суровых наказаний, которые предусматривались раньше.

Русско-бухарские договоры 1868 и 1873 г. предоставляли российским торговцам существенные льготы при ведении дел в Бухарском эмирате, однако лишь в конце XIX в. началось существенное увеличение числа русских торговых предприятий и представительств крупных российских промышленных фирм в эмирате [Клемм, 1888, с. 4]. Однако при их открытии нередко возникали казусы, связанные с отсутствием четкого юридического оформления русско-бухарского экономического сотрудничества. Так, например, еще и в начале XX в. статус российских предприятий на территории эмирата был довольно противоречив: одни из них располагались на территории российских поселений (Новая Бухара, Чарджуй, Керки) и, соответственно, действовали на основании имперского законодательства, не неся никаких обязательств перед эмиратом, другие же (или даже филиалы и отделения этих же фирм) находились уже в пределах владений эмира, который, конечно же, не собирался упускать возможность взимания с них налогов, пошлин и проч. [Логофет, 1911б, с. 207].

Порой для обеспечения более высоких платежей с российских фирм бухарские власти шли на хитрости и злоупотребления. Так, один из российских очевидцев сообщает, что русским торговым агентам, арендовавшим контору в Бухаре, запретили прорубать окно в здании под предлогом, что из него можно будет видеть местных женщин в соседнем дворе, на самом деле всего лишь желая получить от русских взятку за разрешение. Однако торговцы оказались людьми опытными: ночью они прорубили окно, вставили раму и стекло — и никаких санкций со стороны властей не последовало [Л. С., 1908, с. 100]! Но такие явные злоупотребления со стороны властей могли иметь место только в Бухаре — в провинции сам факт российского подданства торговца уже ограждал его от вымогательств со стороны властей. Как сообщает Р. Ю. Рожевиц, в Кулябе один русско-подданный выходец с Кавказа открыл лавку, с которой местные власти даже не осмеливались взимать налоги [Рожевиц, 1908, с. 624–625].

Впрочем, далеко не всегда представители российских предпринимательских кругов в Бухаре выступали в качестве «пострадавшей стороны», порой также злоупотребляя своим привилегированным положением в эмирате. Так, пользуясь своим особым статусом в Бухарском эмирате русские подданные и даже некоторые иностранцы (в частности, французы) стали брать многочисленные подряды на поставку леса для строительных работ. В результате истребление горных рощ в эмирате приобрело такой массовый характер, что даже российская администрация запретила эту практику своим подданным. Любопытно, что бухарские власти, вслед за российскими, «не совсем понимая его [этого запрета. — Р. П.] смысл», стали запрещать выдачу подобных подрядов и в отношении других местностей, где рубка леса не влекла столь тяжелых экологических последствий [Стеткевич, 1894, с. 253–254]. Пользуясь льготами в торговле, татары-перекупщики фактически захватили монопольное положение на закупку хлопка у крестьян-производителей по крайне низким ценам, перепродавая его затем гораздо дороже, чем могли бы покупать сами владельцы ткацких фабрик [Ситняковский, 1899, с. 153].

Естественно, подобные факты приводили российских предпринимателей к конфликтам не только с властями Бухары, но и с торговыми партнерами. В связи с этим в правовой жизни эмирата появилось еще одно нововведение — появление у Российского политического агентства права осуществлять суд над русско-подданными (или с их участием) в пределах Бухарского ханства и над приравненными к ним иностранцами немусульманского вероисповедания [Лессар, 2002, с. 114; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 146]. Сами же российские чиновники видели в этом ограничение суверенных прав эмира [Никольский, 1903, с. 44–45]. Однако вместо того, чтобы привести к недовольству местного населения, судебные полномочия российских чиновников вызвали прямо противоположный эффект: бухарцы сочли российский суд более справедливым и стали массово обращаться к русским судьям даже в тех случаях, когда обе стороны спора были подданными эмира. Большинство русских чиновников в таких случаях просто-напросто отклоняли такие иски, лишь Д. Н. Логофет, занимая военно-административный пост в г. Сарай и выполняя также судебные функции, предпочитал действовать иначе: он отправлял спорщиков из числа местных жителей к мировому судье, либо прямо к политическому агенту. Поскольку до первого было ехать 700 верст, а до второго и всю тысячу, спорщики делали соответствующие выводы и оставляли Логофета в покое [Рок-Тен, а, с. 2].

Вместе с тем тяжкие преступления российские судьи разбирали со всем тщанием и выносили суровые приговоры. Так, российский дипломат и публицист Э. Э. Ухтомский подробно описывает суд над тремя местными жителями, которые при ограблении ювелирной лавки в Чарджуе убили еврея-приказчика. Поскольку преступление было совершено на российской территории и в отношении русско-подданного, судья был вправе вынести решение на основе российских законов: убийца был приговорен к повешению (приговор привели в исполнение на следующий день), а двое других, укрыватели преступника и краденого, отделались менее суровым наказанием [Ухтомский, 1891, c. 165–170].

В 1895 г. Бухара (как и Хива) была включена в таможенную черту Российской империи, что имело следствием, во-первых, освобождение бухарцев от уплаты таможенных пошлин при пересечении российской границы; во-вторых, передвижение российских таможен к границам эмирата с Афганистаном (при этом сам эмир не пострадал, поскольку продолжал взимать пошлины с ввозимых и вывозимых товаров в свою пользу) [Чарыков, 2016, с. 143] (см. также: [Почекаев, 2016а]). Появление на границе российских таможенников вместо бухарских чиновников стало настоящим шоком как для бухарцев, так и для афганцев: как вспоминает туркестанский чиновник (впоследствии выдающийся советский востоковед) А. А. Семенов, местные торговцы на таможне под Кулябом пытались торговаться с русскими пограничниками и просто-напросто отказывались поверить, что таможенный тариф является фиксированным [Семенов, 1902, с. 100].

Налоговая система эмирата, как отмечалось выше, после установления протектората Российской империи фактически не подверглась никаким изменениям, однако бухарские власти нашли возможность ввести некоторые дополнительные повинности, «прикрываясь» политикой имперской администрации. Так, например, в конце 1880-х годов в ряде бекств население более массово и на более длительный срок стало привлекаться к строительству и ремонту дорог и мостов. Правда, как отмечает российский военный чиновник Н. Н. Белявский, побывавший в эмирате в 1889 г., это никоим образом не ухудшило отношения простых бухарцев к России — напротив, они были благодарны русским за улучшение состояния дорог, что стимулировало дальнейшее развитие торговли и проч. [Белявский, 1894, с. 121][184].

Начиная с 1890-х годов представители российских властей уже не ограничивались сбором сведений о положении национальных меньшинств в Бухаре, начав принимать меры по улучшению их правового положения. Правда, учитывая формально сохранявшуюся самостоятельность эмирата, старались делать это путем «рекомендаций», создавая впечатление, что решения в этой сфере принимает сам эмир. Весьма характерный пример подобных действий приводит Н. А. Варенцов. Примерно около 1893 г. эмир решил приобрести роскошный фруктовый сад у крупного бухарского торговца-еврея А. Пенсахова, который, согласно традиции, предложил властителю принять его в дар. А на вопрос, что же он хочет получить взамен, попросил, чтобы его сородичей избавили от прежде наложенных на них ограничений — обязательства носить особую одежду и проч. Как сообщает Варенцов, эмир не только выполнил эту просьбу, издав соответствующий указ, но и заплатил полную стоимость сада. Если учесть тесные связи А. Пенсахова с российскими торговыми кругами, такая покладистость эмира становится вполне понятной [Варенцов, 2011, с. 278]. Впрочем, как отмечали В. П. Панаев в 1897 г. и даже И. С. Васильчиков в 1908 г., определенные ограничения для бухарских евреев (и тем более индусов), в том числе и в отношении одежды, продолжали сохраняться — при том что в правовом отношении власти относились к ним достаточно терпимо [Васильчиков, 2002, с. 67; Олсуфьев, Панаев, 1899, с. 166–167] (см. также: [Л. С., 1908, с. 11; Ржевуский, 1907, с. 279–280]).

Уроженцы Персии по-прежнему оставались востребованными в качестве высших администраторов, успешно строя не только свою карьеру, но и «пристраивая» своих родственников, а также заботясь о других жителях эмирата персидского происхождения. В связи с этим не приходится удивляться, что они пользовались влиянием при дворе, неизменно сохраняя милость эмира и, соответственно, вызывая негодование и ненависть местного суннитского большинства. Результатом стали весьма драматически события, получившие название «суннитско-шиитской резни» 1910 г. (см. подробнее: [Тухтаметов, 1977, с. 30–50]), приведшие к беспорядкам в столице и ряде регионов и урегулированные лишь при помощи срочно вызванных российских войск, принявших сторону шиитов. Один из русских очевидцев приводит интересные подробности этих событий, позволяющие понять, каково было положение персов в Бухаре в начале XX в. Во-первых, хотя столкновения инициировали сунниты, их пострадало больше, поскольку персы-шииты оказались лучше вооружены и организованы. Во-вторых, хотя кушбеги Астанакул и был отправлен в отставку, он не утратил милости эмира и не лишился своих богатств [Диноэль, 1910, с. 189–191].

Убедившись, что русские не ведут себя в эмирате как завоеватели, представители властей и даже население в целом изменили отношение к подданным Российской империи, бывавшим в Бухаре. Военный специалист И. Т. Пославский, посетивший эмират в 1886 г., отмечал, что почтительное и радушное отношение местные жители выказывали только тем русским, кто обладал высоким статусом и передвигался по городу в сопровождении многочисленной охраны, тогда как лица без официального статуса могли испытать грубое обращение со стороны бухарцев — брань, плевки, толчки и проч. [Пославский, 1891, с. 77–79]. Российский исследователь М. А. Варыгин, побывавший в эмирате уже в 1915 г., также отмечает, что в провинции ходили слухи про «дурной глаз уруса», так что, при приближении его экспедиции все калитки каждого кишлака запирались и жизнь, казалось, замирала [Варыгин, 1916, с. 786–787]. Очевидцы упоминают случаи, когда бухарские чиновники позволяли себе применять телесные наказания в отношении местных жителей, являвшихся русско-подданными [Рок-Тен, а, с. 3].

Зато если речь шла о путешественнике, который совершал поездку по личному разрешению эмира или кушбеги, ситуация существенно менялась. Их сопровождал специальный уполномоченный чиновник[185], готовый выполнить любое их пожелание, а представители региональных властей и население демонстрировали к ним уважение и желание всячески услужить. Русский ученый А. В. Нечаев, посетивший эмират с научной экспедицией, вспоминает, что приставленный к нему мирза-баши, чтобы повысить статус своего гостя, пугал местных беков и амлякдаров тем, что русский «тура» (т. е. господин, начальник) путешествует по указанию кушбеги — с целью выявить недостатки в управлении. Естественно, те старались оказать ему наиболее щедрое гостеприимство и выполнить любую его просьбу [Нечаев, 1914, с. 13–14].

Итак, на основании свидетельств современников можно сделать вывод, что российское влияние стимулировало определенные изменения в политической и правовой жизни Бухарского эмирата. Однако можно ли говорить об эффективности процесса фронтирной модернизации? Ответ на это также содержится в записках путешественников. Так, в частности, И. С. Васильчиков уже по итогам поездки констатировал, что Россия никоим образом не изменила ни структуру управления эмирата, ни систему налогов и сборов. Более того, сам он признавался, что во время поездки планировал поднять перед центральными властями вопрос об активизации преобразований в Бухаре, однако вскоре убедился в их невозможности, если не будет сделан решительный шаг, и эмират не станет частью Российской империи [Васильчиков, 2002, с. 68, 70]. А именно этот шаг имперские власти и не планировали, хотя дискуссии по данному вопросу шли в центральных властных кругах не одно десятилетие.

Подчинение Бухары Российской империи сделало пребывание иностранцев в эмирате безопасным, а строительство Среднеазиатской железной дороги в 1888 г. стимулировало интерес представителей западного мира к таинственной Средней Азии — в особенности к тем ее государствам, где до сих пор сохранялись средневековые традиции. Неудивительно, что с конца 1880-х годов в Бухаре побывало большое количество европейцев — англичан, испанцев, французов и др. [Ney, 1888, p. 424].

По подсчетам исследователей, только за 1890–1898 гг. Русский Туркестан и Бухарский эмират посетили более 250 европейцев с самыми различными целями — от туристических поездок до религиозных миссий [Горшенина, 1999, с. 98–99]. Соответственно, в рассматриваемый нами период (1870–1910-е годы) западных путешественников в Бухарском эмирате было гораздо больше. Естественно, далеко не все из них оставили отчеты или мемуары о своих поездках. А те записки путешественников, которые дошли до нас, различаются по глубине наблюдений, охвату различных аспектов политико-правовой жизни и проч. Кроме того, некоторые авторы ограничивались исключительно записью собственных впечатлений, другие же сочетали личные наблюдения со сведениями местных информаторов (в том числе и российских чиновников), превращая таким образом путевые заметки в исследовательские труды.

Записки западных путешественников о Бухаре неоднократно привлекались исследователями истории эмирата, однако их правовая составляющая до сих пор не становилась предметом исследования. А в них немало сведений о статусе российских чиновников в Бухаре, их влиянии на политику и экономику эмирата и т. д. Соответственно, ниже мы намерены проанализировать сведения западных (европейских и американских) путешественников о российском влиянии в различных сферах политического и правового развития Бухарского эмирата.

Начнем с того, что противоречивый характер правового статуса эмирата и его правителя по отношению к России не остался незамеченным иностранными путешественниками, что и отразилось в их свидетельствах. С одной стороны, иностранцы (видимо, по словам представителей русских властей) отмечали, что Россия не вмешивалась во внутреннюю политику, экономику и быт Бухары, оставив все как было до протектората [Olufsen, 1911, p. 1–2]. Более того, если российские власти считали необходимым реализовать меры по «вестернизации» Бухары, они делали это так, будто инициатива исходила от эмира и его высших сановников [Skrine, Ross, 1899, p. 379, 385]. С другой стороны, иностранцы отмечают, что по мере укрепления позиций России в Средней Азии эмират превратился если не в часть России, то по крайней мере в ее колонию de facto. Так, Д. У. Букуолтер писал, что Бухара лишь номинально являлась самостоятельным государством, а ее эмир «вряд ли более, чем вассал царя» [Bookwalter, 1899, p. 466]. По словам путешественницы И. Фиббс, русские предписывали эмиру воздерживаться от «варварских и тиранических действий» [Phibbs, 1899, p. 164, 167]. Г. Норман прямо заявляет, что формат протектората позволял России контролировать политику и экономику эмирата, не принимая при этом на себя никаких обязательств, и приходит к парадоксальному выводу, что революция в Бухаре возможна — но не против России, а, наоборот, для дальнейшей интеграции в состав империи [Norman, 1902, p. 287, 291]. Западные современники четко выделяли в бухарской правящей элите консервативное крыло, полностью поддерживавшее интеграцию с Россией (вплоть до свержение эмира и переход Бухары под власть империи — подобно Кокандскому ханству), и либеральное, выступавшее за независимость эмирата, но по образцу европейских конституционных монархий. Естественно, имперские власти, как отмечают западные авторы, под предлогом дальнейших преобразований старались укрепить позиции консервативного правительства эмирата [Curtis, 1911, p. 141, 143–144].

Лорд Д. Керзон (впоследствии приобретший известность как непримиримый враг Советской России) характеризует эмира Музаффара последовательно как врага, затем союзника и, наконец, марионетку России [Curzon, 1889, p. 163–164]. А его наследники в еще большей степени являлись даже не вассалами, а фактически подданными, российских императоров. Так, для иностранцев не являлось секретом, что даже вступление Сейид Абдул-Ахада, наследника Музаффара, на бухарский трон обеспечивалось, во-первых, его связями с российскими властными кругами (в молодости по воле своего отца он учился некоторое время в Санкт-Петербурге); во-вторых, присутствием в Бухаре генерала Анненкова, ставшего залогом мирного вступления нового монарха на престол [Ibid., p. 158][186]. У. Э. Кертис цинично называет его «позолоченной марионеткой» в руках российского политического агента [Curtis, 1911, p. 120–121]. Английский журналист Д. Добсон еще более прямолинейно пишет, что «в действительности теперешний эмир вряд ли является чем-то большим, чем русский чиновник, и не может помочь даже сам себе» [Добсон, 2013, с. 138].

Вызывает интерес еще одно наблюдение иностранных путешественников — о резиденции эмира. Известно, в частности, что Абдул-Ахад за время своего правления практически не бывал в своей столице, предпочитая ей Кермине. Однако если, согласно русской официальной историографии, эмир опасался собственных подданных, у которых не пользовался популярностью (см., например: [Логофет, 1911а, с. 232]), то иностранцы прямо заявляют, что русские годами удерживали эмира вдали от столицы, чтобы население эмирата не сделало монарха знаменем борьбы за независимость [Olufsen, 1911, p. 539, 585] (см. также: [Phibbs, 1899, p. 156]).

Итак, далеко не все в отношениях бухарцев с Россией было гладко, что не ускользало от внимания западных свидетелей. А. Вамбери отмечал, что после того, как эмир Музаффар ад-Дин при помощи русских войск подавил восстание своего сына-наследника Абд ад-Малика (Катта-торе), подданные стали испытывать к нему неприязнь [Вамбери, 1873, с. 192]. Датчанин О. Олуфсен отмечал случаи вооруженного нападения бухарских «разбойников» на русские военные посты [Olufsen, 1911, p. 239–240]. При этом сами иностранцы свидетельствовали, что враждебные действия узбекских и туркменских подданных эмира по отношению к русским во многом связаны с чрезмерным либерализмом самих русских — ведь население Средней Азии признает сильным лишь жестокого правителя (см., например: [Yate, 1887, p. 256, 303]).

Тем не менее даже представители враждебных Российской империи государств — соперников в борьбе за влияние в Центральной Азии, вынуждены констатировать, что в целом бухарцы за годы протектората имели возможность убедиться, что русские не намерены покушаться на их религиозные ценности и бытовой уклад. Кроме того, они видели, что население бывших владений среднеазиатских ханств (в частности, Ташкента и Самарканда) никоим образом не притеснялось имперскими властями, которые, напротив, способствовали росту благосостояния, уменьшению преступлений и проч. Все это заставляло бухарцев смириться с зависимостью и даже желать большей интеграции в состав России (см.: [Curtis, 1911, p. 122]). Поэтому, несмотря на вышеупомянутые случаи вооруженных нападений, представители российских властей в эмирате не держали при себе крупных войск: так, российский политический агент в Бухаре имел при себе охрану в количестве 20 казаков, а железнодорожная станция охранялась небольшим отрядом — несмотря на то что в случае нападения ближайшие войска из Самарканда достигли бы Бухары только через сутки [Curzon, 1889, p. 169; Биддюльф, 1892, с. 207–208].

Довольно противоречиво выстраивались отношения русских властей с представителями бухарской элиты, что также не преминули отметить иностранные путешественники. Поначалу российские власти демонстрировали всяческую поддержку эмиру как верховному правителю и даже помогли ему покончить с сепаратизмом ряда беков и провести административные преобразования в целях укрепления вертикали власти (например, создание Гиссарского бекства) [Lansdell, 1875, p. 52; Olufsen, 1911, p. 568]. Однако уже на раннем этапе российского протектората наметилась тенденция прямого взаимодействия между русскими властями и отдельными влиятельными эмирами — например, заключением генералом К. П. фон Кауфманом отдельного мирного договора с Джура-беком, правителем Шахрисябза [Гедин, 1899, с. 57–58][187]. Впоследствии русские власти непосредственно контролировали деятельность бухарских наместников на Памире, являвшемся стратегически важным регионом [Olufsen, 1911, p. 70].

В дальнейшем русские власти также часто напрямую предпочитали общаться с видными бухарскими сановниками, игнорируя эмира или заставляя его лишь формально одобрять своими указами их решения и действия. Новый этап отношений между Россией и Бухарой начался в 1886 г., после учреждения в эмирате Императорского политического агентства (которое иностранцы именовали «посольством» [Добсон, 2013, с. 138]). Именно политические агенты напрямую взаимодействовали с кушбеги — «премьером» и остальными семью или восемью «министрами» эмира [Благовещенский, 2005, с. 269; Curtis, 1911, p. 123; Ponteve de Sabran, 1890, р. 335]. По воспоминаниям лорда Керзона, бухарские чиновники каждый день приезжали к русскому агенту, буквально заваливая его своими делами [Curzon, 1889, p. 170]. Любопытно, что, хотя согласно условиям русско-бухарского договора 1873 г. [Сборник, 1952, ст. 15, с. 138], пребывание агента в Бухаре должно было финансироваться имперской казной, даже иностранцы отмечали, что он фактически считается «гостем» эмира и, как следствие, находится на полном его обеспечении [Добсон, 2013, с. 140; Curzon, 1889, p. 155–156][188].

Весьма ценным наблюдением иностранных путешественников представляется характеристика «неофициальных» каналов воздействия представителей Российской империи на бухарские власти. Д. Добсон писал, что после 7 часов вечера никому не позволено входить или выходить через любые из одиннадцати городских ворот Бухары, однако это позволено русским или их гостям [Добсон, 2013, с. 137]. У. Э. Кертис отмечал, что русский агент не имеет права формально вмешиваться в дела эмирата (за исключением попыток нарушения status quo), но, например, может дать свою карточку какому-либо лицу, и того могут впустить в бухарский арк (цитадель) или выпустить из нее, несмотря на то что любым иностранцам официально проникать в арк запрещено [Curtis, 1911, p. 121–122, 125]. О. Олуфсен упоминает, что его посредниками между русскими и бухарскими властями являлись, в частности, его собственные проводники, а также некий аптекарь, близко общавшийся с чиновниками обоих государств. А переводчиком при встрече датчан с эмиром был не его подданный, а драгоман русского политического агентства [Olufsen, 1911, p. 176, 503][189].

Соответственно, использование официальных полномочий и неформальных контактов делало русское влияние весьма важным фактором политико-правовой жизни Бухары, чем пользовались и знавшие об этом иностранцы. Так, Г. Лансделл, отправляясь в Бухару, захватил рекомендательное письмо от русского посольства в Лондоне и генерала М. Г. Черняева, причем, как он вспоминал, русские сами говорили ему, что с письмом от губернатора никаких проблем у него в Бухаре не будет [Lansdell, 1875, p. 128, 160]. Аналогичным образом поступил и американский путешественник Ю. Скайлер, отправившийся в Бухару из Самарканда, «вооружившись» письмом генерала Анненкова [Schuyler, 1877, p. 61]. По словам Д. Добсона, когда бы ни возникали трудности в отношениях с бухарскими властями, было достаточно произнести фамилию русского «посла» (политического агента) Н. В. Чарыкова, который «был более всевластен, чем сам эмир» [Добсон, 2013, с. 138] (см. также: [Skrine, Ross, 1899, p. 382]).

Такая власть de facto политического агентства, в полной мере устраивала российскую администрацию[190]. О. Олуфсен отмечает, что русские даже не пытались реформировать систему управления эмиратом, поскольку существующая была экономичнее и позволяла эффективно проводить преобразования в различных сферах, не встречая противодействия со стороны эмира и его «министров» [Olufsen, 1911, p. 575]. Осталась неприкосновенной и система местного самоуправления, которая, как отмечали иностранные путешественники, даже имела некоторые параллели с русской: аксакалы городов и селений в какой-то мере напоминали «мировые» институты, возникшие в России в результате «Великих реформ» [Curtis, 1911, p. 124].

Российские власти не вмешивались в систему налогообложения, однако ловкие бухарские беки умели пользоваться изменением статуса эмирата в собственных интересах. Они увеличивали налоги с подвластного им населения под предлогом, что должны делать подарки русским чиновникам и офицерам — а если таких подарков не будет, то придут русские войска [Благовещенский, 2005, с. 268–269][191].

Сведения иностранных путешественников, касающиеся экономических изменений в Бухарском эмирате под влиянием «российского фактора», позволяют проследить не только факты, но и эволюцию этих изменений. Прежде всего это касалось русского торгового присутствия в Бухаре. В середине 1870-х годов Г. Лансделл и Ю. Скайлер отмечали, что в эмирате было всего два-три русских торговца [Lansdell, 1875, p. 88; Schuyler, 1877, p. 94–95] (см. также: [Hellwald, 1874, p. 285]). А уже в конце 1880-х годов лорд Керзон писал, что Россия установила в эмирате монополию на торговлю иностранными (даже английскими) товарами, что в Бухаре открылись представительства Императорского русского банка, ряда государственных и частных торговых фирм [Curzon, 1889, p. 189–190]. Вторит ему и Д. Добсон, отмечающий, что после проведения железной дороги русские взяли под контроль всю торговлю Бухары [Добсон, 2013, с. 200].

Путешественники также отмечают, что русские банки и торговые агенты существенно влияли на развитие даже внутренней торговли Бухарского эмирата, а из местных торговцев преуспевали лишь несколько наиболее состоятельных, способных на равных взаимодействовать с представителями имперской экономики [Curzon, 1889, p. 152; Graham, 1916, p. 36; Norman, 1902, p. 294; Olufsen, 1911, p. 230]. Русские компании арендовали в Бухаре недвижимость под торговые конторы, склады, производство тканей и табака [Le Messurier, 1889, p. 176; Olufsen, 1911, p. 497], брали в разработку золотые копи (платя при этом эмиру роялти в размере 5 % от добычи и ренту за пользование землей) [Norman, 1902, p. 295]. Ими было также стимулировано развитие виноделия и виноторговли в Бухаре, а торговля шкурами и мехами (в том числе и ввозившимися в Бухару) осуществлялась через российских дилеров [Norman, 1902, p. 295–296; Skrine, Ross, 1899, p. 382]. Все эти действия никоим образом не регламентировались международно-правовыми актами, а оформлялись на уровне частноправовых договоров, правда, в присущем Востоку порядке: путем издания бухарским эмиром соответствующих указов-ярлыков[192]. Даже сам эмир вложил 9 тыс. руб. в создание в Бухаре телеграфа (плюс 3 тыс. руб. зарплаты его работникам); при этом он имел по 10 коп. с каждого слова, однако немало терял при обмене русской валюты на местную [Le Messurier, 1889, p. 164].

Из иностранных источников становится известным и изменение отношения в Бухаре к российскому рублю. Юридически его хождение в эмирате закреплено не было, однако менявшиеся со временем обычаи делового оборота сделали его, пожалуй, даже более значимым средством платежа, чем бухарская таньга. Уже в середине 1870-х годов бухарские торговцы применяли в качестве платежного средства русские золотые полуимпериалы [Lansdell, 1875, p. 185]. И если лорд Керзон по итогам своей поездки по Центральной Азии писал, что бухарские торговцы с подозрением относились к бумажному рублю, предпочитая ему серебро (которое для ведения расчетов возилось даже из Гамбурга) [Curzon, 1889, p. 152][193], то другой европейский путешественник, побывавший в Бухаре чуть позже, прямо утверждает, что русские рубли ходят по всему Бухарскому эмирату по курсу 1 руб. за 4 таньга [Le Messurier, 1889, p. 163][194]. Уже на рубеже 1880–1890-х годов власти эмирата оценивали в рублях торговый оборот государства [Добсон, 2013, с. 205–206], а в начале ХХ в. богатые бухарские торговцы вели дела почти исключительно в рублях [Olufsen, 1911, p. 204–205].

Развивая торговлю и производство, представители российских властей и предпринимательских кругов много внимания уделяли и развитию коммуникаций: в 1880–1890-е годы начинается активное строительство дорог и мостов по всему ханству [Ibid., p. 18–19, 23][195]. Несомненно, важнейшим событием стало строительство на территории Бухарского эмирата железной дороги, связавшей Бухару с Ташкентом, Оренбургом и европейской частью России. В связи с этим нельзя не упомянуть сообщений иностранцев о появлении в Бухарском ханстве «русских колоний» с особым статусом.

Уже вскоре после подчинения Бухары в ней появляются российские укрепленные поселения с гарнизонами: американский корреспондент Мак-Гахан, участвовавший в походе на Хиву 1873 г., упоминает укрепление Св. Георгия в бухарском селении Хала-Ата, в 1880-е годы такие же укрепления появляются в Чарджуе и Керки. Как и предоставление торговцам земли и строений, подобные вопросы тоже решались путем издания личных указов («позволений») эмира представителям русских властей [Мак-Гахан, 1875, с. 90; Olufsen, 1911, p. 567; Skrine, Ross, 1899, p. 357].

А после открытия железной дороги и постройки станций в самой Бухаре, Чарджуе и Кермине русские обособленные поселения стали появляться и там[196]. Формально это объяснялось благоразумным нежеланием русских беспокоить местных жителей видом непривычного им железнодорожного транспорта [Olufsen, 1911, p. 502], почему станции и строились в нескольких километрах от городов. Однако вскоре вокруг них стали возникать настоящие «русские города» с соответствующим населением, инфраструктурой и проч. Так появляется Новая Бухара, возникшая вокруг столичной железнодорожной станции, а также обособленный русский город в Чарджуе, во главе которого стоял district governor[197] (см.: [Curtis, 1911, p. 127; Norman, 1902, p. 288; Olufsen, 1911, p. 152, 570; Phibbs, 1899, p. 180; Rickmers, 1899, p. 598; 1913, p. 112]). Особое же негодование англичан вызывали русские пограничные посты и таможни на границах Бухарского эмирата: они опасались, что значительное увеличение таможенных пошлин подорвет британскую торговлю в Средней Азии [Добсон, 2013, с. 201, 202; Graham, 1916, p. 32; Rickmers, 1899, p. 617][198].

Как отмечали западные путешественники, русским удалось внести некоторые изменения в регулирование статуса отдельных слоев общества. Например, было запрещено оскорбление словами и действием со стороны бухарцев представителей национальных и религиозных меньшинств — в частности, путешественники упоминают о существенно улучшившемся в этом отношении положении бухарских евреев [Olufsen, 1911, p. 298, 300], что совпадает со сведениями российских путешественников 1880-х годов, которые мы анализировали в предыдущем разделе. Представители религиозных меньшинств апеллировали к политическому агентству при возникновении проблем с эмирскими властями и мусульманским духовенством [Ibid., p. 546].

Самым главным событием в социальной сфере стала отмена рабства, предусмотренная ст. 17 Договора 1873 г. [Сборник, 1952, с. 139] (см. также: [Olufsen, 1911, p. 574]), хотя на практике этот процесс затянулся на долгие годы. Иностранные путешественники свидетельствуют, что формально работорговля была под запретом, но фактически она — по-прежнему распространена во всем эмирате, причем и эмир за ее счет пополнял свой гарем [Lansdell, 1875, p. 185]. Достаточно сказать, что официальный указ эмира о запрете работорговли был издан лишь в 1886 г. [Curzon, 1889, p. 160; Yate, 1887, p. 151] (см. также: [Чарыков, 2016, с. 143])! Соответственно, представителям русских властей приходилось «собственным примером» подталкивать бухарские власти к выполнению этого обязательства: известно, что они выкупали пленников и освобождали их [Добсон, 2013, с. 140] (см. также: [Чарыков, 2016, с. 139–140]).

Зато, как постоянно имели случаи убедиться иностранцы, весьма скрупулезно бухарские власти соблюдали другое договорное положение — о том, что все внешние контакты эмират будет осуществлять исключительно при посредстве России [Curtis, 1911, p. 122; Rickmers, 1913, p. 111]. Уже с середины 1870-х годов существовал запрет на въезд иностранцев в Бухару без согласования с русскими властями [Мак-Гахан, 1875, с. 104]. А когда в Бухаре появилось Русское политическое агентство, то именно его представители стали встречать всех прибывавших в Бухару иностранцев (в противном случае бухарские власти направляли иностранцев в российское представительство), и сопровождали их в поездках по эмирату (см., например: [Добсон, 2013, с. 139, 146–147; Bookwalter, 1899, p. 466; Curzon, 1889, p. 154, 170; Olufsen, 1911, p. 105, 114]). Лишь очень немногих из иностранцев сопровождал эскорт, предоставленный самим эмиром [Phibbs, 1899, p. 156; Rickmers, 1899, p. 596][199]. Интересно отметить, что чрезмерные трудности в получении иностранцами разрешения русских властей на поездку в Бухарский эмират (отмечаемые, впрочем, и в отечественной историографии (см., например: [Горшенина, 1999, с. 98])) являлись, по-видимому, расхожим стереотипом, который опровергали сами путешественники. Так, англичанин Биддюльф утверждал: «Затруднения в получении от русского правительства разрешения посетить Закаспийский край далеко не так велики, как их обыкновенно себе представляют» [Биддюльф 1892, с. 211].

Соответственно, по всем вопросам, так или иначе связанным с международными отношениями, эмир Бухары и его приближенные отсылали иностранцев к политическому агентству. Д. Добсон вспоминал, что когда его спутник-француз предложил бухарским сановникам отправить на Парижскую выставку местные товары, ему пообещали, что его предложение будет передано эмиру, а ответ получен через русское представительство. Аналогичным образом по всем остальным вопросам, касавшимся торговли Бухары с другими странами, гостям было предложено обращаться непосредственно к агенту Н. В. Чарыкову [Добсон, 2013, с. 147–148] (см. также: [Ney, 1888, p. 426]).

Однако в некоторых случаях бухарцы пытались обходить русский контроль. Так, по свидетельству О. Олуфсена, русские власти всячески старались пресекать связи бухарских властей с Османской империей, однако многие бухарцы все же бывали в Стамбуле [Olufsen, 1911, p. 366–373, 285–386, 390]. Подобное игнорирование имперских запретов можно было формально объяснить тем, что бухарцы поддерживали связь с османскими султанами не как светскими монархами-союзниками, а как со своими духовными лидерами-халифами[200].

Еще одной сферой правоотношений Бухарского эмирата, в которой, как отмечали иностранцы, Российской империи удалось добиться значительных успехов, была уголовно-правовая. Не имея формальных полномочий вмешиваться в эти отношения, русские власти тем не менее использовали официальные и неофициальные методы воздействия на местные правящие круги, чтобы улучшить существующую уголовную систему. Поначалу российские представители могли лишь выражать свое неодобрение. По воспоминаниям Д. Добсона, когда в Бухаре был убит крупный эмирский сановник — диван-беги, его убийца, в соответствии с древним обычаем, был передан родственникам и слугам убитого, которые подвергли его длительным мучениям, а затем жестоко казнили. Российские представители пытались отговорить бухарские власти от столь варварского способа казни, но, не преуспев в этом, удалились на время казни из столицы [Dobson, 1890, p. 272–273]. Однако со временем представителям имперских властей удалось убедить эмира отказаться от подземных тюрем-зинданов и отменить ряд мучительных пыток. Начиная с 1888 г. в Бухаре не применялось сбрасывание с «Башни смерти» [Boutrue, 1897, p. 24; Olufsen, 1911, p. 337, 548; Phibbs, 1899, p. 163–164]. Однако и в начале ХХ в. путешественники констатировали, что в Бухаре, несмотря на усилия русских властей, сохранялись такие наказания, как привязывание к шесту, при котором наказываемому не давали уснуть до самой смерти, жестокие изощренные пытки с целью добиться признания и т. д., что продолжало вызывать жалобы Русского политического агентства [Olufsen, 1911, p. 574].

Действия русских в этом направлении не остались незамеченными населением Бухары. Как отмечалось выше, Русское политическое агентство осуществляло свой суд для разрешения гражданских и уголовных дел, в которых пострадавшей стороной оказывались русские подданные или другие иностранцы, причем решение суда являлось окончательным и не могло быть обжаловано даже в суде эмира[201]. Этот суд пользовался большой популярностью у бухарцев, которые пытались решать в нем даже свои внутренние споры [Skrine, Ross, 1899, p. 383][202].

Специфика правовых взаимоотношений России и Бухары заключалась в том, что они в очень незначительной степени регулировались нормативными правовыми актами: и российские чиновники, и западные современники отмечали, что правовую основу взаимоотношений двух государств составляют всего лишь два договора между Россией и Бухарой — заключенные в 1868 и 1873 г. (см.: [Лессар, 2002, с. 98, 107; Curzon, 1889, p. 155–156; Curtis, 1911, p. 122]). Тем не менее, как мы убедились, многие преобразования в Бухаре в результате русского воздействия закреплялись не нормативными актами международно-правового характера (как должно было быть в отношениях двух формально независимых, суверенных государств), а правоприменительными актами — указами-ярлыками эмира, распоряжениями высших сановников и проч. В некоторых же случаях существенные изменения фиксировались на уровне частноправовых договоров и даже в обычаях делового оборота. Особое место в выстраивании правоотношений с бухарскими властями нередко занимали рекомендательные и сопроводительные письма представителей русских властей и даже просто обращения русских политических агентов к бухарским сановникам: не принимая никаких формально юридических актов, они таким образом добивались совершения правовых действий.

Подобная правовая политика преследовала цель продемонстрировать (прежде всего, другим державам) независимость Бухарского эмирата, его равноправие в отношениях с Российской империей, самостоятельность его правителя[203]. Однако тот факт, что решения, касавшиеся политико-правовых изменений в эмирате, принимались русскими властями, свидетельствует, что намерение со временем включить эмират в состав Российской империи — подобно Кокандскому ханству в 1876 г. — постепенно реализовывалось, что отмечалось и иностранцами.

В заключение же хотелось бы отметить одну интересную особенность: представители иностранных держав, обвинявшие Россию в подчинении эмирата, монополизации среднеазиатской торговли, угрозе британским владениям в Индии и проч., полностью одобряли ее «цивилизаторскую миссию». Даже англичане считали, что именно русские, благодаря своим завоеваниям, принесли в Среднюю Азию культуру и цивилизацию — в рамках «мировой битвы за закон, порядок и цивилизацию». Не одобряя расширения территориальных владений Российской империи в ущерб интересам Британской империи, они признавали, что действия русских в «варварских» регионах Средней Азии способствовали пресечению грабежей и распространению порядка и гуманизма [Baxter, 1893, p. 20–21, 23, 28–29] (см. также: [Hellwald, 1874, p. XI]). Улучшение жизни населения Бухарского эмирата напрямую связывалось с тем, что русские чиновники становились советниками бухарского эмира [Olufsen, 1911, p. 1–2]. Уже тот факт, что русское управление обеспечило «безопасность для жизни и имущества» там, где до сих пор царили «жестокий деспотизм, безначалие и грабежи», заслуживал, по мнению европейских современников, полного одобрения и оправдания установления российского протектората над Бухарой и вмешательства Российской империи в политико-правовое развитие эмирата [Биддюльф, 1892, с. 208][204].

Таким образом, можно увидеть, что наблюдения иностранцев, побывавших в Бухаре в 1870–1910-е годы, во многом пересекаются с сообщениями российских путешественников, что свидетельствует о существенных изменениях в политической и правовой жизни эмирата, которые были очевидны даже иностранным наблюдателям, не ставившим целью подробное изучение бухарских политико-правовых реалий и далеко не всегда расположенных к России.

Хивинское ханство, протекторат над которым Российская империя установила в 1873 г., как уже отмечалось, в географическом отношении было гораздо более труднодоступным для иностранцев, чем Бухарский эмират. Поэтому в 1870–1910-е годы его посетили не так уж много российских и, тем более, западных путешественников. Тем не менее даже это небольшое число оказывается довольно представительным: помимо русских военных (Л. Ф. Костенко, Н. И. Гродеков, А. С. Стеткевич, А. П. Хорошхин и др.), дипломатов и чиновников (А. Л. Кун, П. М. Лессар, А. Д. Калмыков и др.) и даже туристов (Л. Е. Дмитриев-Кавказский и К. В. Афанасьев) в ханстве побывали представители США (Я. Мак-Гахан), Великобритании (Ф. Барнеби и Р. Джефферсон), Швейцарии (А. Мозер), Дании (О. Олуфсен). Обращая внимание на разные аспекты политико-правового развития ханства, они тем не менее не могли обойти стороной вопрос о российском влиянии на него.

Казалось, это влияние сразу же после похода на Хиву под руководством туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана в 1873 г. окажется весьма значительным — ведь речь шла ни более ни менее как о коренном преобразовании высших органов власти ханства. Мы имеем в виду образование и деятельность так называемого государственного совета, или «дивана», в состав которого были включены три русских офицера, один русско-подданный мусульманин из Ташкента и три хивинских сановника, а председателем считался сам хан Мухаммад-Рахим II. По мнению и русских членов совета, и других очевидцев, деятельность этого совета, несмотря на ее кратковременность (он просуществовал около трех месяцев летом 1873 г., фактически действуя лишь в течение июня — начала июля), оказала положительное влияние на статус хана и ситуацию в ханстве. Во-первых, его созданием туркестанский генерал-губернатор К. П. фон Кауфман продемонстрировал, что не планирует свергать хана и присоединять Хиву к России. Во-вторых, совет принимал решения, позволившие стабилизировать ситуацию в ханстве и обеспечить доверие регионов к центральной власти, тем самым усилив ее. Наконец, в-третьих, регулярное привлечение хана к деятельности этого органа[205] позволило ему осознать свой статус и свои обязанности, которые ранее он практически полностью перепоручил всесильному диван-беги Мухаммад-Мураду, и наконец взять власть в собственные руки [Гродеков, 1883, с. 272–275; Мак-Гахан, 1875, с. 204–206; Хорошхин, 1876а, с. 477–481]. Таким образом, следствием завоевания Хивы русскими войсками и установления российского протектората над ханством стало укрепление статуса хана и централизация власти.

Подкрепляло отныне положение хана и то, что он теперь, как вассал российского императора, имел не только обязанности, но и права — в частности, прибегать к помощи русского оружия для подавления мятежей и выступлений против его власти. Естественно, в таких условиях он с готовностью признавал себя «музафат-факим», тем самым приравнивая себя к имперским администраторам во главе территориальных единиц на левом берегу Амударьи, который отошел к России также по условиям договора 1873 г. [Стеткевич, 1892, с. 192].

С установлением российского протектората большие надежды связывали персы-рабы, которых по условиям русско-хивинского договора предполагалось освободить и вернуть на родину [Сыроватский, 1874, с. 159]. Правда, как отмечалось участниками событий 1873 г., само заключение договора и издание 12 июня ханом специального указа-фирмана о том, что рабство в Хиве отменяется, оставило их равнодушными, поскольку они посчитали себя свободными сразу же, как только русские вступили на территорию ханства, т. е. еще в мае. Более того, сочтя себя свободными и находящимися под покровительством России, они стали самовольно покидать своих хозяев и в некоторых случаях даже предпринимали попытки расправиться с ними [Гродеков, 1883, с. 278–279] (см. также: [Терентьев, 1906, с. 263]). Неудивительно, что хан вместе с советом поспешил издать соответствующий указ, хотя К. П. фон Кауфман рекомендовал ему не торопиться и все обдумать [Мак-Гахан, 1875, с. 205].

Российское влияние способствовало также отмене ряда ограничений в отношении национальных и религиозных меньшинств. В частности, если еще в конце XIX в. евреев в ханстве практически не было, то теперь они стали приезжать для ведения дел даже из Бухары [Афанасьев, 1915, с. 17].

Ряд иностранцев, которые, мягко говоря, не приветствовали усиление контроля Российской империей над Центральной Азии в ущерб британским интересам, склонны видеть в российском влиянии больше отрицательных, чем положительных черт. Так, британский офицер Ф. Барнеби, умудрившийся, несмотря на запрет российской администрации, на несколько дней пробраться в Хиву в 1875 г., в своих записках несколько раз упомянул, что хан платит дань русскому царю, что заставляет его облагать дополнительными налогами своих подданных, в результате чего средний сбор с кибитки в хивинских владениях составляет 11 руб., тогда как русско-подданные кочевники на другом берегу Амударьи платят лишь 4 руб. Соответственно, хивинцы не расположены к своим завоевателям [Burnaby, 1876, p. 273, 307, 315]. Вторит ему и швейцарец А. Мозер, который связывает обеднение хивинских подданных с огромной контрибуцией, наложенной русскими на Хиву [Moser, 1885, p. 281–282]. Еще один англичанин, Р. Джефферсон, побывавший в Хиве в самом конце XIX в., также описывает ханство как государство, пребывающее в упадке, приводя при этом целый ряд причин: отторжение Россией хивинских территорий, наложение огромной контрибуции, проведение железной дороги в обход Хивы, что лишило ее статуса транзитного центра и проч. [Jefferson, 1900, p. 274–276].

Однако, как справедливо указывали российские современники, утратив ряд владений на Амударье (и, соответственно, некоторое количество налогоплательщиков), хан укрепил свою власть над мятежными прежде туркменскими племенами, которые должны были ему с лихвой компенсировать эти потери [Стеткевич, 1892, с. 193].

И хан, и его подданные с той же целью поправки своего благосостояния изучили новые приемы зарабатывания денег, в том числе и в ущерб интересам России, и ее подданных. Так, туркестанский чиновник В. Г. Янчевецкий (впоследствии — известный советский писатель В. Ян) сообщает о покровительстве ханом Мухаммад-Рахимом II контрабандистам, которые ввозили заграничные товары в имперские владения империи через Хиву, пользуясь тем, что с 1895 г. ханство было включено в таможенную черту Российской империи, и товары, провозимые через русско-хивинскую границу, не досматривались [Ян, 1989, с. 524]. Городская администрация в ханствах всячески старалась создавать барьеры для нормальной деятельности и расширения российских предприятий, вышедших на хивинской рынок — исключительно с целью заставить их владельцев или представителей раскошелиться на взятки. Так, власти города Ханка (в 27 верстах от Хивы) перекрыли въезд в здание «Восточного общества» и заявили, что для его открытия надо будет платить ежегодный сбор за пользование прилегающим участком, через который и осуществлялся въезд. Правда, когда то же самое попытались проделать хивинские городские власти с обществом «Кавказ и Меркурий», российские бизнесмены оказались предусмотрительнее и заранее выкупили соответствующий участок земли [Икс, с. 76–77].

Подобные действия властей, конечно же, способствовали снижению уважения к закону и у рядовых хивинцев. Российский писатель К. В. Афанасьев, побывавший в Хиве в начале XX в. передает свой разговор с местным евреем, который констатировал, что в ханстве стали больше воровать: теперь стало опасно считать деньги на улице или не запирать на ночь лавки, как это практиковалось ранее [Афанасьев, 1915, с. 17].

Вместе с тем даже недоброжелатели России все же вынуждены признать, что, благодаря усилиям русских, уже в 1870-е годы в ханстве были отменены многие жестокие наказания, запрещены работорговля и грабительские набеги туркмен [Burnaby, 1876, p. 296; Moser, 1885, p. 282]. Примечательно, что враждебно относившийся к России Ф. Барнеби более высоко оценил достижения России в изменениях в Хиве в сфере наказаний, чем российский же подданный В. Г. Ян, который отметил, что в ханстве сохранились все феодальные законы, «лишь отчасти смягченные русским влиянием», обратив внимание, в частности, на отмену лишь членовредительских наказаний (отрезания носа и ушей), битья палками и отрубания головы. Сам будущий писатель связывает незначительность изменений с тем, что Россия сама себя ограничила в праве активно влиять на ханство. Так, когда он после посещения хивинской тюрьмы описал тяжелые условия содержания в ней заключенных в письме своему начальнику — военному губернатору Закаспийской области Е. Е. Уссаковскому, тот весьма гневно выразил свое недовольство вмешательством подчиненного во внутреннюю жизнь ханства [Ян, 1989, с. 522, 526].

Наконец, еще одним следствием установления российского протектората стало появление на территории ханства значительного числа русских. И если с торговцами, как уже отмечалось выше, и власти, и простые хивинцы не только примирились, но и научились извлекать прибыль из взаимодействия с ними, совершенно иная ситуация сложилась в отношении чиновников и ученых, многие из которых прибывали в Хиву по приглашению хана для решения внутренних хивинских проблем.

Например, с целью повышения эффективности сельского хозяйства и изучения возможностей расширения ирригационного земледелия в Хиву в начале XX в. прибыли русские землемеры. По распоряжению хана они были объявлены его «гостями» и, в качестве таковых, должны были содержаться за счет наместников регионов, в которых проводили изыскания. В результате местному населению приходилось содержать самих русских «тура», т. е. начальников, а также приставленных к каждому из них дивана (секретаря), переводчика и пятерых рабочих [Афанасьев, 1915, с. 31–32]. Естественно, подобные случаи не увеличивали популярности русских в ханстве.

Таким образом, в Хиве, как и в Бухаре, влияние России можно оценить как противоречивое. А причины этой противоречивости крылись в незаконченности и непоследовательности имперской политики в протекторатах, которые были проанализированы и раскритикованы еще одним российским путешественником, произведениям которого посвящен завершающий параграф этой главы.

Проанализированные выше сообщения российских и западных путешественников по Бухарскому эмирату дают основание для выводов о существенном влиянии России на его политическое и правовое развитие на рубеже XIX–XX вв. Вместе с тем нельзя не отметить определенную противоречивость действий российских властей в протекторате, результатом которой стали совершенно не те политические и правовые последствия, на которые они рассчитывали. Так, условия договоров 1868 и 1873 г., оформивших зависимость Бухары от России, давали основания считать, что были созданы условия для интеграции эмирата в имперское политико-правовое пространство. Однако и десятилетия спустя эмир правил как абсолютный монарх, взимая с населения многочисленные налоги и все более разоряя его.

В результате не только иностранцы, но и сами же российские чиновники порой позволяли себе довольно жестко критиковать действия имперских властей. Ситуация в Бухаре была ярко описана в книге высокопоставленного военного чиновника и известного востоковеда Д. Н. Логофета «Страна бесправия. Бухарское ханство и его современное состояние» (1909), в которой резкой критике подверглись власти эмирата, система управления и имперская администрация, не пытавшаяся влиять на государство, находившееся под российским протекторатом.

«Страна бесправия», немедленно после выхода получившая несколько рецензий и вызвавшая даже полемику в прессе [Д. Н. Логофет, 1908; Мустафин; Ответ Мустафину], уже вскоре стала использоваться как источник по истории Бухарского эмирата и русско-бухарских отношений. Но специалисты расходились в ее оценках: одни подчеркивали, что автор подробно, на основе конкретных фактов и цифр, сумел показать отсталость бухарской системы управления и экономики, злоупотребления чиновников, пороки российской «политики невмешательства»; другие критиковали Логофета за фактические ошибки и намеренное искажение фактов (см. подробнее: [Брежнева, 2009, с. 14]; ср.: [Азизов, 2014]). Большинство исследователей согласно в том, что целью книги была не забота о населении Бухары, а стремление убедить имперские власти в целесообразности присоединения эмирата к России [Арапов, 1981, с. 71; Глущенко, 2010, с. 380–381; Тухтаметов, 1966, с. 69–70]. Автора книги характеризовали как поборника активной завоевательной политики России в Средней Азии, выразителя интересов крупной российской буржуазии и даже черносотенца [Арапов, 1981, с. 69; Левтеева, 1986, с. 56; Pierce, 1960, p. 59].

Таким образом, Логофета оценивали как востоковеда и эксперта по Средней Азии, при этом забывая о его официальном статусе. Но если мы обратим на него внимание, причины и цели написания книги предстанут совсем в ином свете. Д. Н. Логофет в первую очередь был профессиональным военным и с конца XIX в. служил в Туркестанском крае. На рубеже 1890–1900-х годов он командовал пограничным отрядом на территории Бухарского эмирата, проведя там несколько лет, и ко времени написания «Страны бесправия» имел чин подполковника [Басханов, 2005, с. 142]. Естественно, принадлежа к военному ведомству, он не мог не быть выразителем его интересов в регионе.

Впрочем, к такой позиции Логофет пришел не сразу. В 1908 г. его очерк под тем же названием был опубликован в «Биржевых ведомостях» и перепечатан в «Закаспийском вестнике»: автор давал мрачную картину положения в Бухарском эмирате и жестко критиковал российские власти за невмешательство в его дела — причем власти в целом. Публикация попала к туркестанскому генерал-губернатору П. И. Мищенко, охарактеризовавшему ее как «фельетон» и «статью нежелательного направления» [Левтеева, 1986, с. 117]. Видимо, Логофету дали понять, что принадлежность к военному ведомству не позволяет ему критиковать деятельность своего прямого руководства. Поэтому в книге, увидевшей свет в следующем году, акценты были расставлены более определенно.

Так, Д. Н. Логофет заявляет, что эмир Бухары при поддержке русского оружия покончил с противниками внутри эмирата, присоединил области, ранее не признававшие его власти, и стал более самовластным монархом. Это отразилось даже на процедуре приема им имперских чиновников: если в 1870–1880-е годы во время приезда туркестанского генерал-губернатора эмир встречал его далеко от своей столицы, то в начале ХХ в. уже ожидал высокопоставленного гостя в своем дворце[206]. Конечно, рассуждает Логофет, к этому можно отнестись как к мелочи, но на Востоке из таких мелочей и складывались отношения между государствами [Логофет, 1909, с. 6, 17–18]. Эмир облагал народ непосильными налогами, а чиновники, отвечавшие за их сбор, брали с плательщиков и сверх установленных ставок, утверждая, что делают это по поручению российских властей, тем самым возбуждая среди населения антироссийские настроения [Там же, с. 51].

Российские же власти никоим образом не контролировали деятельность эмира и его чиновников, что воспринималось последними как слабость России. В результате русско-подданные, которым по договорам 1868 и 1873 г. предоставлялись многочисленные льготы и привилегии в эмирате, всячески притеснялись местными властями, испытывали ограничения в торговле, не имели права приобретать недвижимость на территории Бухары и т. д. [Логофет, 1909, с. 23].

Кто же, по мнению Логофета, был виноват в сложившейся ситуации? Ответ однозначен: дипломатическое ведомство России, с конца XIX в. «перехватившее» у администрации Туркестанского края (подведомственной Военному министерству) полномочия по контролю за Бухарой[207]. Имея туманные представления о географии и политико-правовой ситуации в эмирате, МИД выработал «особую систему невмешательства», чтобы не вызвать негативной реакции со стороны Англии. В результате руководство МИД и его представители в Бухаре воспринимали эмират как самостоятельное государство и считали, что не вправе вмешиваться в его внутреннюю политику [Там же, с. 7, 141–142, 207, 208].

Обвиняя дипломатическое ведомство, Логофет не ограничился констатацией того, что его представитель в Бухаре (русский политический агент) получил «удобную, хорошо оплачиваемую должность», но и развивает тему с так называемыми бухарскими подарками. Согласно восточной традиции, бухарские власти вручали высоким гостям богатые дары, что, по мнению автора «Страны бесправия», побуждало российских дипломатов закрывать глаза на бедственное положение эмирата. И когда политический агент узнавал о проблемах в эмирате и направлял своих чиновников для выяснения ситуации на местах, эмир давал указания наместникам областей оказывать содействие этим чиновникам. Наместники же понимали содействие, как организацию торжественной встречи, богатый ужин («достархан») и вручение даров [Там же, с. 159–164]. Логофет прямо не обвиняет дипломатических представителей во взяточничестве, но всячески намекает, что именно эти дары усиливали пассивность позиции российских чиновников в Бухаре[208].

Единственное, что способствовало укреплению российского влияния в Бухаре, продолжает автор, было создание в 1880–1890-е годы российских поселений на территории эмирата — благодаря усилиям Военного министерства, а не МИД. Это не только обеспечило безопасность границ (большинство русских поселений было создано для размещения воинских гарнизонов на бухарско-афганской границе), но и позволило бухарцам, непосредственно взаимодействуя с русскими, убедиться в их благих намерениях [Там же, с. 171].

Завершает свою книгу Логофет призывом к III Государственной Думе пересмотреть договоры 1868 и 1873 г., передать фактическое управление эмиратом компетентным российским чиновникам (не дипломатам!), поначалу оставив эмира в качестве «внешнего декорума», а затем — прямо включив территорию эмирата в состав России [Там же, с. 211–213].

Итак, автор вполне четко обозначил свою позицию, жестко критикуя деятельность в Бухаре МИД России и полностью одобряя действия Военного министерства. Столь «некорректные» высказывания в адрес внешнеполитического ведомства со стороны военного чиновника, высокопоставленного в Средней Азии, но незначительного в имперском масштабе, объяснялись поддержкой его непосредственного начальства. Причиной тому — многолетние разногласия Военного министерства и МИД по вопросам центральноазиатской политики Российской империи: военные выступали за широкую экспансию России, тогда как дипломаты, опасаясь осложнений с Англией, добивались уменьшения активности империи в регионе. Неслучайно книгу издал «комиссионер» В. Березовский, получавший специальные субсидии от Военного министерства на свои издания [Левтеева, 1986, с. 56].

А уже 2–3 февраля 1909 г. туркестанский генерал-губернатор Мищенко провел так называемое ташкентское совещание, на котором эта, в общем-то, публицистическая работа была подробно разобрана представителями военного и дипломатического ведомств. Еще до совещания книгу было поручено изучить представителям обоих министерств — генералу М. Дрягину и дипломатическому чиновнику А. Калмыкову, на основании заключений которых и разгорелась бурная дискуссия, нашедшая отражение в «журнале» совещания. Каждый из «обвинительных пунктов» Логофета вызывал бурные обсуждения, в ходе которых генерал-губернатор, по сути, повторял его критические замечания (это является еще одним подтверждением того, что автор «Страны бесправия» выражал официальную позицию военного ведомства), а русский политический агент в Бухаре Я. Я. Лютш старался их опровергать [ЦГА РУз, ф. И-2, оп. 31, д. 251/24, 251/29].

На замечание Мищенко о том, что невмешательство русских властей способствует росту антиэмирских и антироссийских настроений, Лютш ответил довольно неопределенно, что «политическое агентство делает шаги к сближению бухарцев с формами более культурной жизни». Так же он отреагировал на сведения об ограничении прав русских в эмирате, заявив, что ему о таких фактах неизвестно, но если бы они обнаружились, то «политическое агентство приняло бы против этого меры». Наиболее противоречиво Лютш отвечал на обвинение, что политическое агентство игнорирует факты злоупотреблений бухарских чиновников при сборе налогов, в результате чего ухудшалось отношение населения к русским (в пользу которых якобы эти налоги собирались). Лютш отмечал, что в его полномочия не входит контроль бухарского бюджета, однако «по сведениям, добытым частным путем и заслуживающим доверия», масштабных злоупотреблений в этой сфере нет, и доходы эмира в несколько раз меньше, чем утверждает Логофет.

Активно обсуждался вопрос о статусе российских поселений в эмирате. Мищенко отметил неопределенность их правового положения и предложил Лютшу добиться от центральных властей империи передачи ему (агенту) полномочий «начальника области», т. е. главы этих поселений. Тем самым генерал-губернатор пытался упрочить собственное влияние в эмирате: ведь поселения, как отмечалось выше, являлись преимущественно военными гарнизонами, и если бы Лютш возглавил их, он должен был бы формально подчиняться начальнику этих гарнизонов — туркестанскому генерал-губернатору, являвшемуся и командующим Туркестанского военного округа! Однако агент, вероятно, понял намерения Мищенко и ограничился обещанием поднять вопрос, чтобы при нем была учреждена должность чиновника, который и стал бы исполнять обязанности «начальника области».

Совещание окончилось ничем: представители МИД раскритиковали книгу Логофета, а представители военного ведомства не без иронии посоветовали им более внимательно прочесть ее. Примечательно, что деликатный вопрос о «бухарских подарках» не был затронут на совещании: его обсуждали уже на уровне центральных органов власти, причем Военное министерство выступало за полное прекращение практики одаривания русских чиновников (впервые подобную позицию озвучил военный министр А. Н. Куропаткин еще в 1898 г.), но МИД выступил за ее сохранение: подарки в глазах эмира и его сановников — это разновидность дани и, следовательно, признания зависимости Бухары от России, и если от них отказаться, то бухарские власти сочтут это за отказ империи от сюзеренитета над эмиратом (см. подробнее: [Дмитриев, 2008, с. 119–128]).

Еще одну попытку использовать «Страну бесправия» в августе того же 1909 г. предпринял новый туркестанский генерал-губернатор А. В. Самсонов, однако с тем же итогом: участники согласились с необходимостью включения Бухары в состав России, но представители МИД остались при мнении, что пока этот шаг преждевремен, поскольку Бухара по своему уровню развития не готова стать частью империи, хотя военное ведомство придерживалось противоположной точки зрения [Брежнева, 2009, с. 14; Дмитриев, 2008, с. 121; Тухтаметов, 1966, с. 69–70]. Таким образом, результаты публикации книги и ее обсуждения в Ташкенте оказались скромными: МИД удалось «спустить на тормозах» все инициативы Военного министерства: эмиру лишь было «рекомендовано» начать процесс преобразований.

Можно согласиться, что позиция Д. Н. Логофета отнюдь не была оригинальной, и «Страна бесправия» привлекла внимание лишь потому, что была написана ярким и выразительным языком [Becker, 2004, p. 167–168]. Однако вышесказанное позволяет предположить, что она могла быть «информационным проектом» Военного министерства, целью которого было четкое определение его полномочий в решении «бухарского вопроса». Для этого к «Стране бесправия» и было привлечено столь широкое внимание, инициированы «ташкентские совещания» и т. д.

Удостоившись резкой критики со стороны представителей МИД, Логофет продолжил публикацию работ о Бухаре, в том числе фундаментального двухтомного исследования «Бухарское ханство под русским протекторатом» (1911) и ряда публицистических книг. Продолжая отстаивать интересы Военного министерства, он перенес критику с дипломатического ведомства в целом на его представителя — политического агента в Бухаре. Именно его деятельность Логофет считал бесполезной и даже вредной для распространения российского влияния в эмирате, обвинял агента в том, что тот занимается какими угодно вопросами, но только не способствует упрочению положения России в эмирате [Логофет, 1911б, с. 181–183]. Он ссылался на мнения и российских военнослужащих в эмирате, и местных жителей, связывавших с приходом русских окончание междоусобиц, восстановление спокойствия в эмирате и т. д. [Он же, 1910, с. 211–212; 1912, с. 174]. Большинство новых работ Д. Н. Логофета публиковались либо в изданиях Военного министерства («Военный сборник»), либо вышеупомянутым комиссионером В. Березовским: это также дает основание считать, что они готовились с одобрения военного ведомства. Однако такого резонанса, как «Страна бесправия», эти публикации уже не имели.

Ценность трудов Д. Н. Логофета как источника по истории Бухары в эпоху российского протектората до сих пор остается высокой. Однако их также следует рассматривать и как источник сведений о российской политике в Средней Азии и противоречиях в ней между военным и дипломатическим ведомствами Российской империи, в значительной степени и обусловившими неопределенность статуса Бухарского эмирата в отношении России и ее противоречивую политику в протекторате.

Таблица 1

Таблица 2

Таблица 3

Таблица 4

Таблица 5

Таблица 6

Таблица 7

Таблица 8

В словаре в алфавитном порядке представлены сведения о российских и западных путешественниках, чьи материалы были использованы при написании данной книги. Приводятся сведения биографического характера, основные труды (с характеристикой информации, которая была использована в книге), в ряде случаев — наиболее значительные публикации, посвященные самим путешественникам[210].

При составлении словаря в основном были использованы следующие издания:

Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917 г. Биобиблиографический словарь. М.: Восточная литература, 2005.

Греков В. И. Очерки из истории русских географических исследований в 1725–1765 гг. М.: Изд-во АН СССР, 1960.

Жуковский С. В. Сношения России с Бухарой и Хивой за последнее трехсотлетие. Пг.: Типолит. Н. И. Евстифеева, 1915.

История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах. Т. 1–5. М.: Книга; Книжная палата, 1976–1989.

История Узбекистана в источниках. Известия путешественников, географов и ученых XVI — первой половины XIX в. / сост. Б. В. Лунин. Ташкент: Фан, 1988.

История Узбекистана в источниках. Узбекистан в сообщениях путешественников и ученых (20–80-е годы XIX в.) / сост. Б. В. Лунин. Ташкент: Фан, 1990.

Колесников А. А. Русские в Кашгарии (вторая половина XIX — начало ХХ в.): миссии, экспедиции, путешествия. Бишкек: Раритет, 2006.

Колесников А. А. Русские военные исследователи Азии. Душанбе: Дониш, 1997. Левтеева Л. Г. Присоединение Средней Азии к России в мемуарных источниках (историография проблемы). Ташкент: Фан, 1986.

Лунин Б. В. Из истории русского востоковедения и археологии в Туркестане. Туркестанский кружок любителей археологии (1895–1917 гг.). Ташкент: Изд-во АН Узбекской ССР, 1958.

Лунин Б. В. Средняя Азия в дореволюционном и советском востоковедении. Ташкент: Наука, 1965.

Лунин Б. В. Средняя Азия в научном наследии отечественного востоковедения. Историографический очерк. Ташкент: Фан, 1979.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. Т. III–IV. Изд. 3-е, перераб. и доп. М.: Просвещение, 1984–1985.

Обзор русских путешествий и экспедиций в Среднюю Азию / сост. О. В. Маслова. Ч. I–IV. Ташкент: Изд-во САГУ; Фан, 1955–1971.

Туркестанский сборник. Т. 1–591. СПб.; Ташкент, 1867–1916.

Халфин Н. А. Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX в.). М.: Наука, 1974.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром / пер. с англ. И. И. Кубатько. М.: Рипол Классик, 2004.