Маленький Юрка приехал из города в деревню к бабушке в гости.

Старая бабушка обрадовалась приезду внука и, конечно, стала его расспрашивать, как он ехал и как доехал, долго ли, хорошо ли.

Внук про дорогу рассказывал подробно: ехал долго, хорошо, мягко. За постель в вагоне мама заплатила десять рублей и за яблоко пять…

Бабушка ахнула:

— Пять рублей за яблоко! То-то, я вижу, ты вроде голодный. А ну, погоди!

Она мигом открыла подпол и на глазах у внука провалилась под землю. Юрка поглядел на чёрную дырку в полу с недоверием и опаской: в городе, где он жил с матерью на восьмом этаже большого серого дома, никаких таких фокусов нельзя было устраивать. Разве только если прорубить дыру из восьмого этажа в седьмой, в чужую квартиру, за что по головке не погладят.

Бабушка под полом задержалась. Юрка помрачнел и позвал сначала тихонько:

— Бабка! А, бабка! Иди домой!

Бабушка не отвечала. Она была глуховата, старая бабушка, да и видела не очень уж хорошо и сейчас вот никак не могла найти в тёмном подвале банку со сметаной и горшок с творогом.

Вместо бабки из подпола вылез толстый пёстрый кот чёрной, жёлтой и серой шерсти. Розовый кошачий нос был к тому же наполовину белым. Этот пятицветный котище намного раньше старой бабушки нашёл в подполе сметану. Неспроста он сейчас мурлыкал на весь дом и очень вкусно облизывался.

Юрка, глядя на пёстрого кота, повеселел и перестал бояться.

— Бабка! — позвал он громко. — Вылезай сейчас же! Что ты там в темноте делаешь?

Из подвала донеслось глухо:

— Сиди, милый! Сметанку ищу.

— Не буду я есть сметану! — заявил Юрка и забубнил потихоньку: — Бабка Макабка! Бабка Макабка!

Этот хитрый человек знал, что бабушка не может услышать такое тихое дразненье. Он только не знал, Юрка, что со двора в комнату в открытое окошко в это самое время глядела соседская девочка Маша и всё слышала. На широких подоконниках бабушкиного дома в горшках и кадках густо росли цветы. Солнце играло. Листья и травинки на окне шевелились, и среди такой зелени и цветов трудно было разглядеть Машу.

— Ай-яй-яй! — громко сказала она, просовывая в комнату голову. — Ай-яй-яй! Сидит мальчишка и дразнится. И кого дразнит? Бабушку!

— Уйди! — попросил Юрка, оглядываясь, и тут же схитрил: — Я вовсе не бабушку дразню, а тебя. Я тебя давно вижу, только молчу. Уходи отсюда, бабка Макабка!

— Это я-то бабка? — удивилась Маша. — Ну, уж это ты врёшь, дрянной мальчишка! Да я с тобой после этого и играть никогда не буду! Какая же я бабка? А ты сам кто? Старый дед?

Юрка подумал, подумал и неожиданно сказал с удовольствием:

— А что? Дед! Дед Макабка — это я и есть.

Маша фыркнула, цветы на окошке закачались, и девочка исчезла.

Бабушка вылезла из подпола со своими горшками и крынками. Юрка съел три блюдца творога со сметаной и отправился гулять. На улице перед домом вместе с Машей стояли разные мальчишки и девчонки. Все они, когда увидели Юрку, закричали громко и весело, и Маша громче и веселей всех:

— А, дед Макабка! Здравствуй!

— Это не я — дед, — сказал было Юрка, — это вот она — бабка!

Но его никто не слушал.

Всем очень понравилось, что в деревне появился такой маленький дед. Даже самый настоящий старый дед Семён обрадовался и говорил теперь с Юркой уважительно: «А ну давай, кум, садись, посидим, покурим. Нашего с тобой полку прибыло. А то уж в деревне вроде маловато стало нас, дедов!..»

Так и прозвали Юрку с тех пор дедом Макабкой. Так его долго звали. Ему уж давным-давно надоело быть дедом, а всё звали.

Вот что значит дразниться!

А ведь он был неплохой человек — Макабка!

Маша жила совсем рядом, в соседнем доме, и у неё был братишка Колька, немного постарше деда Макабки годами и повыше ростом. Этот Колька часто дразнил деда Макабку и даже один раз ни за что ни про что стукнул по шее. Так что любить этого Кольку деду Макабке было не за что.

И вот однажды утром Колька сорвался с крыши. Что ему там понадобилось, никто не знал. То ли он отправился гонять голубей, то ли разыскивать отцовские удочки.

Все видели, как он полетел с самого верха головой вниз, размахивая руками и болтая ногами, и с ужасом думали, что Колька вдребезги разобьётся во дворе о дрова или старую телегу. Колькина мать, Наталья Сергеевна, стоя у колодца, выронила ведро из рук и чуть сама не упала в колодец от страха. Шутка ли — единственный сын летит, а куда, неизвестно.

К счастью, всё обошлось благополучно. Колька нырнул в кадку с дождевой водой, что стояла возле крыльца, вылез оттуда мокрый, целый и невредимый и долго ошалело стоял у всех на виду и плевался головастиками и жуками, которых за лето расплодилось в этой кадке видимо-невидимо. И вот в тот самый момент, когда Колька выплюнул изо рта последнего головастика, он увидел, что мать стала нащупывать в заборе возле себя хворостину подлинней и покрепче. Сразу было заметно, что испуг её прошёл безвозвратно.

— Гули-гули! — сказала она страшным голосом. — Полез, голубчик, за голубями? А ну, снимай штаны!

Колька открыл рот пошире, собираясь зареветь во весь голос. Что ему ещё оставалось делать?

Дед Макабка, как лев, кинулся со своего крыльца на соседский двор. Только он один видел всё, как было с самого начала. Зря и не по своей вине попал в беду товарищ.

— Тётя, не тронь! — закричал он ещё на бегу. — Это вовсе даже и не Колька сначала полез на крышу. Это наш кот полез за птицами. Колька за ним, кот от него! Кот вверх, на дерево, Колька вниз, в кадку!

— Заступник! — сказала Наталья Сергеевна. — А ну, пошли со двора хоть вверх, хоть вниз, чтоб вашего здесь духу не было! Парашютисты!

Ну и, разумеется, два друга, не дожидаясь лишних напоминаний, удалились от сердитой этой женщины.

На улице Колька долго глядел на товарища.

— Выручил, Макабка! — сказал он с удивлением. — Хм!

Вот тебе и «хм»!

Дед Макабка был справедливым человеком.

Однажды дед Макабка поймал ерша. Маша и Колька смастерили ему удочку, совсем настоящую, с крючком, поплавком и грузилом. Вместе с Машей он отправился на реку, на мост, сел рядом с настоящими рыбаками, поглядел по сторонам, поплевал на червяка и закинул длинную леску в воду.

Ёрш схватил приманку. Поплавок нырнул, рыбаки со всех сторон закричали: «Тащи! Тащи!» Дед Макабка дёрнул удилище, и колючий растопыренный ёрш пулей вылетел из воды и упал на мост.

Дед Макабка ухватил свою добычу обеими руками и кинулся бежать к дому, позабыв на мосту удочку и банку с червяками. С разбегу он влетел в калитку и едва не ушиб до смерти щенка Шарика и кота Ваську.

— Вот! — сказал Макабка и положил ерша на крыльцо. — Поймал!

Все домашние тогда подошли к крыльцу ближе — глядеть на улов: бабушка, Шарик, две безымянные курицы, гусь Кепка, кот Васька и петух Павлин.

Дед Макабка с подозрением поглядел на кота: не украл бы Васька ерша. Кот с малолетства был на лапу нечист. Но Васька хорошо знал ершову породу и связываться с колючей рыбёшкой не захотел.

На дереве во дворе сидели знакомые воробьи: они и без того нехорошее чирикали про Ваську.

Беда пришла неожиданная и нечаянная.

Петух Павлин высунулся вперёд, клюнул ерша в голову, перехватил поперёк и, хлопая крыльями, полетел по двору. У всех на глазах Павлин вознёсся на курятник и в три глотка управился с ершом вместе с колючками. Даже кот Васька, сам жулик, не ожидал от петуха такой прыти.

Конечно, дед Макабка должен был заплакать. Никакой ведь он был не дед, а просто маленький мальчишка, и ерша он поймал первого в своей жизни.

Дед Макабка не заплакал. Он погрозил петуху Павлину кулаком, повернулся, поправил, как полагается, свои штаны с белыми пуговицами и зашагал вон из дому. Маша побежала за ним следом.

На мосту, на речке, он нашёл свою удочку и банку с червяками, сел и поймал второго ерша.

Все тогда сказали: «Рыбак!»

Щенок Шарик заболел. Он сидел у ворот один-одинёшенек и печально смотрел на гуся Кепку. У этого гуся на голове была такая нашлёпка с козырьком, потому его и прозвали Кепкой. Кепка, переваливаясь, бродил по дороге и подбирал арбузные корки под самым носом у Шарика. Кепка никак не мог понять, почему лохматый Шарик не лает и не прыгает. Вчера только они бегали вместе и ловили друг друга за хвосты, а сегодня — вот.

Кепка захлопал крыльями и закричал по-гусиному:

— Нехорошо! Эй, люди!

Дед Макабка вышел из дому. Кепка скрылся в подворотне, а Шарик не двинулся с места и посмотрел на Макабку строго и непонятно. Большая, мутная слезинка ползла по щенячьему носу.

Чистая, блестящая шёрстка Шарика стала пыльной и тусклой.

Макабка сейчас же побежал к бабушке и доложил, что Шарик плачет, и бабушка очень обеспокоилась. Она знала, что собаки, маленькие и большие, никогда не плачут зря.

К вечеру Шарик слёг. Бабушка принесла ему молока в плошке. Он понюхал плошку и лизнул бабушке руку, а пить молоко не стал.

Деду Макабке стало так жалко Шарика! Еле-еле он дождался утра и, как только бабушка ушла на огород полоть картошку, тотчас же побежал к Маше. У неё во дворе стояла старая детская тележка. Дед Макабка положил в тележку соломы, на солому уложил Шарика и сверху накрыл щенка собственным своим одеялом. Наружу торчали только чёрный шершавый собачий нос, одно ухо и один глаз. А потом Макабка смазал сливочным маслом колёса у тележки, чтобы они не скрипели и не беспокоили Шарика, и они поехали.

Дед Макабка хорошо знал, где помещается колхозная лечебница для коров, лошадей и поросят. В эту лечебницу Маша ещё вчера носила своего ягнёнка, а дед Семён водил козу. Туда вот и приехал поутру со своей тележкой дед Макабка.

— Шарик заболел, — сказал он коротко ветеринарному фельдшеру Фёдору Фёдоровичу. — Надо лечить.

Фёдор Фёдорович посмотрел на деда Макабку и на Шарика. Шарик тоже посмотрел на фельдшера одним глазом, и дед Макабка посмотрел… Оба они хорошо и жалобно посмотрели на фельдшера.

— Ладно, — сказал тогда Фёдор Фёдорович. — Сейчас я поставлю поросёнку компресс и дам чёрной корове касторку, а потом займёмся Шариком…

Этот колхозный фельдшер долго лечил Шарика. Шарик был тяжело болен, и ему впрыскивали лекарство — пенициллин. И каждый день дед Макабка привозил Шарика в лечебницу на приём и увозил обратно домой. И три раза в день кормил щенка сахаром.

И вот как-то незаметно Шарик стал поправляться. Он понемножку пил молоко и вилял хвостом, и шёрстка на нём опять посветлела и заблестела на солнце.

А потом вдруг в лечебнице, во дворе, Шарик вылез из тележки, вильнул на прощанье хвостом фельдшеру и побрёл, пошатываясь, домой на своих четырёх лапах. Хватит, мол, поболел, пора и честь знать. До свиданья, товарищи доктора, привет!

Гусь Кепка и петух Павлин подняли крик на всю улицу, когда увидели, что Шарик сам, на своих ногах, идёт домой. Бабушка вышла на крыльцо встречать щенка. Колька и Маша прибежали поздравлять Шарика с благополучным возвращением.

Бабушка долго потом благодарила фельдшера Фёдора Фёдоровича, а он смеялся и отвечал:

— Не за что! Вылечил Шарика вовсе не я, а знаменитый доктор Макабка!

Все это слышали.

Макабка проснулся рано. Солнце светило в окна прозрачным холодным светом. Горшки и кастрюльки возле печки стояли вверх донышками, — стало быть, бабка ещё не поднималась.

Дед Макабка надулся и повернулся на левый бок, лицом к стенке. Он уже собрался засыпать заново, досматривать сон про Ворошилова и Будённого, но под окном в саду кто-то вздохнул и фыркнул, и Макабка перекатился с левого бока на правый.

Цветы на подоконнике шевельнулись, чёрная страшная морда просунулась в комнату и зацепила длинными губами куст колючего столетника. Столетник — Макабка это знал по собственному опыту — горчил отвратительно, как самое плохое лекарство от лихорадки. Чёрная морда пожевала его немного, сморщилась и в негодовании выплюнула на пол мятые колючки. Ага! Не любишь!

Макабка в азарте вскочил на ноги.

Морда глядела на Макабку в упор чёрными добрыми глазами. Макабка всё понял и вылетел на улицу пулей. Лошадь председателя Ивана Антоновича отвязалась у коновязи и забрела к Макабке в палисадник. Лошадь под седлом и с уздечкой! Раз в сто лет такие лошади отвязываются и попадают в руки Макабкам! Прощай, бабка! Прощай, Маша!

Очень долго Макабка, пыхтя, в поту, влезал на карего иноходца. После многих зряшных усилий он догадался подвести Карего к скамейке под окнами и уже оттуда, перекинув поводья на шею коню, взобрался в седло. Где-то далеко внизу оказалась земля и трава, и на полдороге до земли болтались великолепные недосягаемые стремена. Ну и ладно! Тпру! Поехали!

Карий вышел из калитки боком, косясь и фыркая на Макабку, — это ещё что за птица уселась на спину? Конь понимал и осуждал своё нехорошее поведение — ни с того ни с сего удрал от хозяина, как жеребёнок-стригунок. Но, с другой стороны, надоедает и коню стоять на одном месте!

— Куда? — Макабка потянул на себя левый повод.

Конь удивлённо выгнул шею — повод тянул за околицу. Макабка сидел в седле неслышный и лёгкий, как пушинка. Карий повернул в поле.

Вот это был день! Никогда ещё Макабка не видел землю с такой высоты и такую большую.

Они не успели проехать и первое поле жёлто-золотистого льна, когда их с отчаянным лаем догнал Шарик. Щенок кубарем покатился под копыта коню. «Куда ты его везёшь, лошадиная твоя морда? Слезай, куда залез! — лаял он на Макабку. — Матушки! Батюшки! Гав! Гав!»

Еле-еле Макабка и Карий успокоили Шарика. Карий что-то по-своему, по-лошадиному, объяснил щёнку, а дед Макабка бросил ему ещё и кусок сахару.

Шарик сразу перестал лаять и прыгать. Когда человеку худо, он сахаром не швыряется. Они втроём отправились путешествовать: дед Макабка, конь и щенок.

Карий старался не вспоминать о председателе Иване Антоновиче. Седок ему попался легче и по весу и по характеру. Никто не видел из колхозного начальства, как конь за бугром с удовольствием схрупал две метёлки молодого овса, и Карий проникся к Макабке любовью и нежностью. Попробовал бы кто хрупать колхозный овёс при самом председателе!

По всей широкой колхозной земле катал в этот день Карий Макабку.

В лес привёз, где столько растёт грибов и ягод. Шарик выгнал из-под одного куста рыжего зайца, а из-под другого — серую лису, и Макабка очень удивился: на лето звери поменялись цветом.

В поле привёз, где косили высокую рожь. Даже комбайнер Пётр Иванович остановил свой громадный корабль-комбайн и долго смотрел с великим удивлением, как едет на председателевом иноходце по колхозному полю богатырь-путешественник Макабка.

И на полевой стан привёз в конце концов. На этом самом стане сидел у палаток председатель Иван Антонович и охал и ахал: конь у него пропал неизвестно куда!

— Шутка ли дело? — тосковал председатель. — Убежал! Вернётся, говорите? А вчера в Чёрном овраге видели волка…

Он даже пообещал высокую колхозную награду тому человеку, который приведёт ему коня живого и здорового. И как только вымолвил председатель такие слова, показался из-за бугра на карем коне дед Макабка!

Выдали ему награду!

Утром в воскресенье бабушка заметила, что её дорогой внук Макабка сидит за столом, молчит и во все глаза смотрит в одну точку. Бабушка тоже поглядела в эту точку.

На самом светлом окошке у бабушки рос большой куст крымской камелии, весь покрытый белыми красивыми цветами. Дед Макабка глядел на этот куст не отрываясь и для чего-то зажимал в кулаке острый столовый ножик.

— Смотришь? — спросила бабушка ласковым и проникновенным голосом. И вдруг не выдержала: — На что смотришь? Зачем ножик прячешь под скатертью? Я тебя, ты не думай, насквозь вижу, такого-сякого!..

Дед Макабка поплотней застегнул на животе две пуговицы — просматриваться насквозь ему не хотелось — и посмотрел на бабушку добрыми и послушными глазами.

— А я все цветы и не буду отрезать, — сказал он добродушно. — Я половину тебе оставлю. Ты, бабушка, садись… садись… не кричи!

Тут же выяснилось, что сегодня у Маши день рожденья и ей исполнилось ужасно много лет — целых восемь. И деду Макабке неудобно идти к Маше в гости без подарка.

Он сам видел, как одной дачнице дарили на рожденье цветы, целую охапку.

— Хм! — сказала теперь бабушка. — Цветок-то мне, внучек, разорять жалко.

Но и с пустыми руками к Машке ходить не след.

Бабушка задумалась и думала о чём-то долго, целый час, а может быть, и больше. А потом она взяла чистую тряпку и вытерла пыль с цветка, с каждого листика…

— Дарить так дарить, — сказала бабушка. — Тащи уж тогда весь горшок. Поднимешь?

— Подниму, — сказал дед Макабка. — Подниму и не разобью, не беспокойся.

Все так и ахнули, когда он появился на пороге Машиного дома с огромным цветочным кустом в руках, за которым и не видно было самого Макабки.

— А ведь ты, дед Макабка, кавалер! — сказал дед Семён.

— А что? — ответил Макабка невозмутимо. — Конечно, кавалер.

Все засмеялись, а Маша сказала:

— Спасибо тебе, Юрик!

Ну, и тогда все наперебой стали хвалить деда Макабку:

— Товарищ он?

— Товарищ!

— Рыбак?

— Рыбак!

— Доктор?

— Доктор!

— Путешественник?

— Путешественник!

— Кавалер?

— Кавалер!

Ну, так какой же он Макабка? Просто он хороший мальчик.