Затем следовало описание жизни стального магната и список его филантропических деяний.

– Незадолго до того, как вы пришли, мне позвонил Джек Флетчер из Грейт-Нека. Возможно, вы не знаете, но в узких университетских кругах было известно, что старый Флетчер намеревался оставить большую часть своего состояния на создание школы профилактической медицины, и единственное условие состояло в том, что руководить школой должен его племянник. Профессор сообщил мне, что завещание исчезло из сейфа, и это была единственная пропажа. Судя по его волнению, я заключил, что по телефону он не может рассказать мне всего. Джек сообщил, что его машина направляется в город, и спросил, не могу ли я выбраться и помочь ему. Правда, он не сказал, какая нужна помощь. Поскольку я знаю профессора довольно хорошо, хочу попросить вас поехать со мной, но не сообщать ничего в газету, пока мы не докопаемся до сути.

Спустя несколько минут зазвонил телефон, и слуга объявил: «Профессора Кеннеди ждет машина, сэр». Мы быстро и несколько суетливо спустились к ней, водитель спокойно занял свое место, и мы с удивительной скоростью поехали через город, в Грейт-Нек.

Мы обнаружили, что Флетчервуд находится прямо на берегу залива, и длинная дорога ведет к двери поместья. Профессор Флетчер встретил нас у porte-cochère.[2] Я был рад тому, что он не воспринимал меня как вероятного злоумышленника и, кажется, испытывал облегчение от того, что кто-то понимает силу прессы и позаботился пригласить посредника между ним и другими репортерами.

Джек провел нас в библиотеку и закрыл двери. Казалось, что он не может дождаться возможности рассказать кому-нибудь свою историю.

– Кеннеди, – начал он, – посмотрите на дверь сейфа.

Дверь была просверлена так, чтобы взломать замок. Оказывается, и столь надежный современный сейф можно было открыть.

Флетчер распахнул дверь и указал на маленький отсек внутри – стальная дверь в него была взломана. Затем Джек осторожно поднял стальной ящик и поставил его на стол в библиотеке.

– Полагаю, этот ящик трогали все? – тут же спросил Крейг.

– Кеннеди, я подумал об этом, – улыбнулся Флетчер. – Я помню, как вы однажды рассказывали мне об отпечатках пальцев. К нему прикасался только я, причем я был осторожен и брал его только за ребра. Завещание лежало в этом ящике, а ключ от него обычно был в замке. Теперь завещание исчезло. Только оно – больше ничего не пропало. Но на коробке я не могу найти не то что отпечатки пальцев, но и вообще хоть какой-нибудь след. Сейчас жаркий вечер с влажным воздухом, вчерашний вечер был точно таким же. Любой, прикоснувшийся к ящику, должен был оставить отпечатки пальцев. Кеннеди, разве не так?

Кеннеди кивнул и, продолжив изучать взломанный сейф, резко присвистнул. Подойдя к столу, Крейг вырвал лист бумаги из лежавшего на нем блокнота и поместил на него пару мелких соринок.

– Я обнаружил их на зазубренных краях отверстия, – сказал он, а затем вынул из кармана увеличительное стекло. – Не от резиновой перчатки, – добавил он, обращаясь к самому себе. – Господи, с одной стороны на них линии, как у отпечатка пальца, а вторая сторона совершенно чистая. Нет никакого шанса использовать их как улику, кроме как… но я не знаю ни одного американского преступника, который был бы знаком с таким трюком.

– Каким трюком?

– Знаете, насколько современные детективы увлечены дактилоскопией? Так что нынешние преступники в Европе первым делом принялись носить резиновые перчатки. Но работать в них не очень-то удобно. Прошлой осенью в Париже я услышал о парне, который доставил полиции немало хлопот. Он никогда не оставлял отпечатков, по крайней мере таких, с которыми можно что-то сделать. Он обмакивал руки в изобретенный им же раствор жидкого каучука. В результате его руки были словно в перчатках, которые в то же время не мешали легкости движений пальцев. Флетчер, что бы ни лежало в корне вашего происшествия, я уверен – мы имеем дело с необыкновенным преступником.

– Как вы думаете, есть ли здесь еще какие-либо родственники покойного, помимо тех, о которых нам уже известно? – спросил я у Кеннеди, когда Флетчер вышел из комнаты, чтобы позвать слуг.

– Нет, – ответил ученый. – Думаю, нет. Только Флетчер и Хелен Бонд, его троюродная кузина, с которой он помолвлен.

Кеннеди продолжил изучать библиотеку. Он зашел и вышел из дверей, изучил окна и осмотрел сейф со всех сторон.

– Спальня старого джентльмена здесь, – сказал он, указав на дверь. – Шум или даже свет в веерообразном окне над дверью библиотеки могли бы разбудить его. Предположим, что он внезапно проснулся и заглянул в эту дверь. Он мог увидеть, как вор трудится над сейфом. Старик был сильно взволнован, так что злоумышленнику не потребовалось идти на убийство, чтобы избавиться от него. Природа и волнение сделали это сами. Эту часть просто реконструировать. Но вот кто был злоумышленником?

Затем вернулся Флетчер вместе со слугами. Их опрос был долгим и не выявил ничего, кроме того, что дворецкий был не уверен, что окна в библиотеке были заперты. Садовник был довольно бестолков, но, наконец, смог добавить один, вероятно, важный факт. Утром он заметил, что выходящие на заброшенную дорогу к бухте задние ворота были открыты. Ими редко пользовались, и обычно они были заперты только на крючок. Очевидно, что тот, кто открыл их, забыл запереть их за собой. Садовник удивился тому, что ворота открыты. Закрыв их, он заметил следы в грязи на дороге, указывавшие на то, что там стоял автомобиль.

После того как слуги ушли, Флетчер попросил нас извинить его, так как он хотел заглянуть к Гринам, которые жили по ту сторону залива. Он сказал, что мисс Бонд совершенно обескуражена смертью дяди и пребывает в крайне нервном состоянии. А если нам потребуется машина, то мы можем взять автомобиль его дяди и добраться на нем в любое необходимое нам место.

– Уолтер, – сказал Крейг после того, как Флетчер ушел, – я хочу съездить в город, и у меня есть поручение для тебя.

Вскоре мы мчались по роскошным улицам Лонг-Айленда, и он излагал программу на вечер.

– Отправляйтесь в редакцию «Стар» и пересмотрите все вырезки о семье Флетчер. Также составьте полное описание жизни Хелен Бонд – чем она занималась в обществе, с кем ее видели чаще всего, совершала ли она поездки за границу и была ли когда-нибудь помолвлена – все, что может иметь хоть какое-то значение. Я же собираюсь в нашу квартиру за камерой и заеду в лабораторию, где возьму довольно громоздкие принадлежности, которые собираюсь отвезти в Флетчервуд. Встретимся на станции «Колумбус-серкл», скажем, в половине одиннадцатого.

Так мы разделились. Мои поиски показали, что мисс Бонд всегда вращалась в модных кругах, а прошлое лето провела в Европе, большей частью в Швейцарии и Париже, вместе с Гринами. Насколько я мог судить, она никогда не была помолвлена, хотя вокруг подопечной стального магната вертелось множество богатых кавалеров и титулованных иностранцев.

В назначенное время мы встретились с Крейгом. С ним было так много принадлежностей, что возвращаться нам было не очень комфортно, но уже менее чем через полчаса мы снова были в Лонг-Айленде.

Вместо того чтобы направиться прямо в Флетчервуд, Крейг велел водителю остановиться у электроэнергетической компании, там он спросил, можно ли посмотреть записи о количестве энергии, потребленной прошлой ночью.

Кривая на листе бумаги была очень неровна и показывала взлеты и падения потребления электричества, которое резко возрастало после захода солнца и постепенно уменьшалось после девяти вечера, когда тушили свет. Однако между одиннадцатью и двенадцатью часами спуск линии сменился заметным скачком вверх, а в полночь компания прекращала работу, и график обрывался.

Крейг спросил, часто ли такое случается. Служащий был уверен, что обычно кривая постепенно снижалась до полуночи, когда потребление энергии прекращалось.

Но он не видел ничего примечательного:

– Полагаю, в одном из больших домов были гости, – сказал он, – и хозяева просто для того, чтобы похвастаться, могли включить освещение на полную. Сэр, не знаю, что это было, но это не был сильный всплеск, иначе мы заметили бы, да и свет бы горел тускло.

– Ну, пронаблюдайте, не случится ли то же самое и этой ночью, в то же самое время, – распорядился Крейг.

– Хорошо, сэр.

– Когда вы закроетесь на ночь, не принесете ли вы учетную карточку в Флетчервуд? – спросил Крейг, сунув купюру в карман служащего.

– Принесу, спасибо, сэр.

Когда Крейг установил свое оборудование в библиотеке Флетчервуда, была уже половина двенадцатого. Затем он выкрутил из люстры все лампочки и установил на их места коннекторы, от которых шел заизолированный гибкий трос. Потом он подсоединил его к инструменту, который выглядел как дрель, укутал его войлоком и приложил к дверце сейфа.

Я мог слышать монотонное тарахтенье дрели. Пройдя в спальню и закрыв дверь, я обнаружил, что звук все еще слышно, но пожилого человека, склонного к глухоте и уснувшего, такой шум бы не разбудил. Спустя примерно десять минут Крейг продемонстрировал аккуратную маленькую дырочку в дверце сейфа – как раз напротив той, что сделал взломщик.

– Я рад, что вы честный человек, иначе за вас нужно было бы беспокоиться – например, о том, сможете ли вы подтвердить свое алиби на прошедшую ночь!

Крейг проигнорировал мое подтрунивание и сказал таким тоном, словно выступал перед классом студентов, изучающих искусство научного взлома:

– Если теперь электроэнергетическая компания предоставит нам точно такую же кривую, как и прошлой ночью, то мы сможем объяснить, как все произошло. Я хочу увериться в этом, так как я испробовал аппарат, привезенный мной в прошлом году из Парижа. Думаю, пожилой человек проснулся и услышал его.

Затем Крейг сорвал взломанную дверцу.

– Возможно, мы сможем что-нибудь узнать, если осмотрим дверь и изучим следы от фомки – все-таки это новый инструмент для меня, – сказал он.

Он установил на библиотечном столе устройство из двух вертикальных стоек и циферблата – он назвал его «динамометром». Конструкция прибора из циферблата над стойками чем-то напоминала мне миниатюрную гильотину.

– Ну, Крейг, снимаю шляпу! – воскликнул я. – Вы наверняка решите и дело Керра Паркера.

– Я бы приложил к нему руку, если бы мне позволили, – коротко ответил он.

Тем вечером я, не говоря ни слова, отправился к внушительному новому зданию полиции, возвышавшемуся над убогостью Сентрал-стрит. Очевидно, что штаб-квартира полиции была очень загружена, но будучи сотрудником «Стар», я без проблем прошел внутрь. Инспектор Барни О`Коннор осторожно перекинул сигару в другой угол рта, когда я высказал свое предложение.

– Джеймсон, вы думаете, что тот профессор – это то, что нужно?

Я не стал преуменьшать своего мнения о Кеннеди. Я бы рассказал о деле Флетчера, не будь оно секретным, так что я сообщил лишь о деле Прайса и показал ему копию телеграммы. Она решила вопрос.

– Сможете привести его сюда этим же вечером? – спросил полицейский.

Я поспешил к телефону и наконец разыскал Крейга в его лаборатории, и менее чем через час был с ним в полиции.

– Это очень непонятное расследование, профессор Кеннеди, все это дело Керра Паркера, – сразу же начал инспектор. – Вот брокер, сильно интересовавшийся мексиканским каучуком. Казалось, что он хорош: плантация как раз в том же месте, где и «Рабер-Траст». Также он расширял свои интересы в области прибрежных пароходных линий. Другой связанный с ним человек активно участвовал в железнодорожном проекте линии из США в Мексику. И пароходы, и поезда перевозили резину, масло, медь и невесть что еще в другие регионы. Здесь, в Нью-Йорке, они скупали акции, заняв деньги у контролируемых ими же трастовых компаний. Это распространенная схема, полагаю, вы читали о ней. Также вы должны были читать о том, что они конкурировали с группой капиталистов, известных как «Система».

А затем на рынке началась депрессия. Появились слухи о слабости трастовых компаний; они коснулись их обоих. А «Система» показала, что поддерживает рынок. Но проблемы в компаниях продолжились. Кто знает, что будет после сегодняшних событий: трудности либо усилятся, либо компании все выдержат. Хорошо, что когда все произошло, рынки были уже закрыты.

Керр Паркер был окружен людьми, вовлеченными в его схему. Они проводили «военный совет» в кабинете дирекции. Внезапно Паркер встал, побрел к окну и упал. К тому моменту, когда доктор добрался до него, он был уже мертв. Предпринимались все усилия, лишь бы сохранить спокойствие. Было сказано, что он покончил с собой. Но кажется, что газеты не поверили в самоубийство. Как и мы. Работающий с нами коронер держит рот на замке и ничего не скажет до самого дознания. Профессор Кеннеди, это из-за того, что первый же полицейский, оказавшийся на месте выяснил: Керр Паркер был убит.

Теперь самая удивительная часть рассказа. Двери в офисы по обе стороны все это время были открыты. В каждом из офисов было много людей. Было обычное щелканье пишущих машинок, гудение телеграфного аппарата, печатавшего последние биржевые новости, гул разговора. У нас есть сколько угодно свидетелей, но никто из них не знает о выстреле, не видел ды­ма, не слышал шума и не находил оружия. Но все же – на моем столе пуля тридцать второго калибра. Сегодня медик вынул ее из шеи и передал нам.

Кеннеди потянулся за пулей и какое-то мгновение задумчиво вертел ее в пальцах. По-видимому, одна из ее сторон столкнулась с костью и была примята. Вторая сторона была идеально гладкой. Кеннеди достал лупу и внимательно осмотрел пулю со всех сторон. Я с тревогой смотрел на его лицо и заметил, что он очень увлечен и очень взволнован.

– Необычно, весьма необычно, – говорил он сам себе, переворачивая пулю то так, то этак. – Куда, вы сказали, попала пуля?

– В мясистую часть шеи, за ухом, чуть выше воротника. Сильного кровотечения не было. Думаю, она поразила основание мозга.

– Не задев ни воротник, ни волосы?

– Не задев, – ответил инспектор.

– Я думаю, что мы сможем взять убийцу; инспектор, я думаю, что мы сможем добиться и его осуждения на основании доказательств, которые я получу, исследовав пулю в моей лаборатории.

– Совсем как в книжке, – недоверчиво протянул инспектор, покачав головой.

– Возможно, – улыбнулся Кеннеди. – Но и для полиции останется достаточно работы. У меня есть лишь ниточка к личности убийцы. Но чтобы следовать по ней, потребуется задействовать целую организацию. Теперь, инспектор, не уделите ли время на то, чтобы пойти со мной в офис Паркера и снова все там пересмотреть? Вне всяких сомнений, там мы сможем найти что-нибудь еще.

– Конечно, – ответил О`Коннор, и мы отправились на место в одном из автомобилей полиции.

Мы обнаружили, что кабинет охраняет один из полицейских, а в это же время за пределами кабинета доверенный клерк Паркера и еще несколько ассистентов продолжали работать, пусть и в благоговейной манере. Той ночью и во мно­гих других офисах на Уолл-стрит кипела паническая работа, но ни в одном из них для нее не было больших оснований, чем здесь. Позже я узнал, что упорство этого доверенного клерка спасло ту небольшую часть его имущества, которая досталась его вдове. Никто никогда и не узнает, что он сумел сохранить для остальных клиентов фирмы. Так или иначе, Джон Дауни понравился мне с того самого момента, когда я был представлен ему. Мне он показался типичным доверенным клерком – из тех, кто может хранить секреты стоимостью в миллионы долларов.

Увидев инспектора, дежурный полицейский коснулся фуражки, а Дауни поспешил предоставить себя к нашим услугам. Было ясно, что убийство озадачило его, и он хотел бы, чтобы мы раскрыли это дело.

– Мистер Дауни, – начал Кеннеди, – насколько я понимаю, вы присутствовали во время печальных событий.

– Да, сэр, я сидел здесь, прямо за столом, – ответил тот, выдвигая стул. – Вот так.

– Вы можете вспомнить, что делал мистер Паркер, когда его застрелили? Вы можете… занять его место и показать нам, что произошло?

– Да, сэр, – ответил Дауни. – Он сидел здесь, во главе стола. Мистер Брюс, его компаньон, сидел справа от него; я сидел слева. У инспектора есть список остальных присутствовавших. Дверь справа была открыта, в том помещении была миссис Паркер и некоторые другие леди…

– Миссис Паркер? – переспросил Кеннеди.

– Да. Как и у многих других брокерских фирм, у нас есть комната для леди. Среди наших клиентов много леди. Мы заботимся об их удобстве. Я помню, что в то время эти двери были открыты – все двери были открыты. Встреча не была секретной. Мистер Брюс как раз пошел к женщинам, думаю, для того, чтобы попросить их оставаться верными фирме – он просто виртуозно смягчает страхи клиентов, особенно женщин. Как раз перед этим я заметил, что группа женщин направилась в дальнюю часть комнаты – посмотреть вниз, на улицу, где стояла очередь вкладчиков, длинная очередь, думаю, доходившая до угла. Я как раз заполнил бланк, который нужно было передать в другой офис, и нажал кнопку под столом – вызвать посыльного. Мистер Паркер только что получил письмо экспресс-доставкой и выглядел сильно озадаченным. Нет, я не знаю, о чем там было написано. Внезапно я увидел, как он вздрогнул, неуверенно поднялся с места, хлопнул ладонью по затылку, пошатнулся – вот так – и упал на пол.

– Что происходило после?

– Ну, я бросился подымать его. Все смешалось. Припоминаю, как кто-то позади меня сказал: «Парень, возьми все эти бумаги со стола и отнеси их в мой кабинет, пока они не затерялись в суматохе». Думаю, это был голос Брюса. Затем кто-то сказал: «Отойдите, миссис Паркер упала в обморок». Но я не обратил особого внимания, поскольку советовал кому-то не вызывать врача по телефону, а спуститься на шестой этаж, где есть приемная врача. Я устроил мистера Паркера настолько удобно, насколько сумел. Я смог сделать не так уж много. Казалось, что он хочет что-то мне сказать, но он так и не смог заговорить. Он был парализован, по крайней мере, его горло было парализовано. Но, наконец, мне удалось разобрать что-то вроде: «Скажи ей, я не верю в скандал, я не верю». Но прежде чем он сообщил, кому именно это передать, он снова потерял сознание, а ко времени прибытия доктора он уже был мертв. Догадываюсь, что об остальном вы знаете не хуже меня.

– Вы не слышали, с какого направления был произведен выстрел?

– Нет, сэр.

– Ну, а как вы думаете, откуда стреляли?

– Это озадачивает меня, сэр. Единственное, что я могу предположить: выстрелили снаружи, из-за пределов офиса – возможно, это был потерявший деньги клиент, который хотел отомстить. Но здесь никто не слышал выстрела, ни в кабинете дирекции, ни в женской комнате.

– Насчет сообщения, – продолжил Кеннеди, проигнорировав то, что мне показалось самым важным в деле, а именно загадку бесшумной пули. – Вы не видели его, когда все окончилось?

– Нет, сэр. На самом деле я и позабыл о нем, и вспомнил лишь сейчас, когда вы попросили точно восстановить события. Нет, сэр, я ничего не знаю о нем. Не могу сказать, что тогда оно произвело на меня особое впечатление.

– Что делала миссис Паркер, когда пришла в себя?

– Ох, она расплакалась. Прежде я никогда не слышал, чтобы женщины так плакали. Конечно, к тому времени мистер Паркер был уже мертв. Мы с мистером Брюсом отвезли ее на лифте вниз – в ее машину. Появившийся к тому времени доктор сказал, что чем быстрее она окажется дома, тем будет лучше для нее же. Она была в истерике.

– Она сказала что-нибудь такое, что вы запомнили?

Дауни замешкал.

– Ну, в чем дело, Дауни? – подтолкнул его инспектор. – О чем она говорила, пока спускалась в лифте?

– Ни о чем.

– Рассказывайте. Я арестую вас, если вы не расскажете.

– Ни о чем, что касается убийства. Клянусь честью! – упорствовал Дауни.

Внезапно Кеннеди склонился над ним и выпалил:

– Значит, о письме.

Дауни был удивлен, но не настолько, как надеялся Кеннеди. Казалось, что он что-то обдумывал, и через мгновение он сказал:

– Не знаю, о чем это было, но чувствую, что обязан вам рассказать. Я слышал, как она сказала: «Удивлена, если он знал».

– И ничего больше.

– Ничего больше.

– Что произошло, когда вы вернулись?

– Мы вошли в женский отдел. Там никого не было. На стуле лежала скомканная дамская автомобильная накидка. Мистер Брюс подобрал ее. «Она принадлежит миссис Паркер», – сказал он. Он быстро сложил ее, а затем вызвал посыльного.

– Куда он ее отправил?

– Полагаю, к миссис Паркер. Адрес я не слышал.

Затем мистер Дауни провел нас по всем офисам. Я заметил, что Кеннеди внимательно заглянул в директорский кабинет через открытую дверь женского отдела. Он стал под таким углом, что, будь он убийцей, его бы смогли увидеть лишь те, кто сидел возле мистера Паркера. Окно на улицу было прямо перед ним, а позади него был тот стул, на котором была найдена автомобильная накидка.

Мы заглянули в личный кабинет Паркера, а затем потратили столько же времени на кабинет Брюса. Кеннеди искал письмо, но в обоих кабинетах он ничего не нашел, хоть и перерыл мусорную корзину Брюса. Даже после того, как он с большим трудом сложил несколько фрагментов порванной бумаги, похоже, они его не заинтересовали, и он снова переворошил мусор, и тут он заметил что-то, прилипшее к стенке корзины. Это было похоже на комок мокрой бумаги, им оно и оказалось.

– Странно, – сказал он, подобрав его. Затем он осторожно развернул его и сунул в карман. – Инспектор, можете одолжить на пару дней одного из полицейских? – спросил он, когда мы собрались уходить. – Этой ночью я хочу отправить его за город, а когда он вернется, мне, вероятно, тоже потребуются его услуги.

– Хорошо. Рили как раз такой человек. Вернемся в полицию, и я отправлю его вам на помощь.

Я снова увидел Кеннеди лишь следующим вечером. У нас в «Стар» был загруженный день. Тем утром, принимаясь за работу, мы ожидали увидеть, как обрушатся небеса финансового мира. Но без пяти десять, то есть перед открытием Фондовой биржи, наш человек на Брод-стрит телеграфировал нам новость:

– Мистер Кеннеди, я невиновна перед Богом, – взвизгнула Бриджет. – Не арестовывайте меня! Я невиновна. Я невиновна.

Крейг мягко, но решительно заставил ее снова сесть на стул. После чего снова щелкнул переключателем. Теперь на экране появилась последняя страница завещания мистера Бисби – концовка и подписи – его и свидетелей.

– Теперь я собираюсь показать вам эти два почерка в сильно увеличенном виде, – сказал он. – Автор многих научных трудов, доктор Линдси Джонсон из Лондона, недавно выдвинул новую теорию об индивидуальности почерка. Он утверждает, что при определенных заболеваниях пульс становится особенным, и что никто, страдающий от этих заболеваний, не может контролировать биение сердца даже в течение короткого времени, и оно отразится на графике, который может записать специальный прибор – сфигмограф. Он крепится на предплечье пациента и записывает иглой на специальной бумаге силу и частоту пульса. Также можно наблюдать за пульсом, отслеживая взлеты и падения жидкости, перемещающейся в вертикально расположенной стеклянной трубке. Доктор Джонсон полагает, что ручка в руке пишущего человека служит аналогом иглы сфигмографа, и если увеличить почерк этого человека, то в едва заметных неровностях линий почерка можно увидеть последствия его необычного пульса.

Чтобы доказать это, доктор провел эксперимент в госпитале Чаринг-Кросса. По его просьбе пациенты, страдающие заболеваниями сердца и почек, записали молитву «Отче наш». Рукописи были исследованы под микроскопом. При сильном увеличении были отчетливо видны рывки и непроизвольные движения, вызванные специфическим пульсом пациентов. В то же время, по словам доктора Джонсона, у людей с нормальным здоровьем не было видно такого подрагивания пульса. Однако, если почерк содержит признаки подрагивания пульса, тогда как прочие бумаги, написанные тем же человеком, не содержат их, то это показывает, что документ пытались подделать.

Итак, два увеличенных образца почерка на экране показывают что писавшие страдали от заболевания сердца. Более того, я могу доказать, что удары пульса, отразившиеся в одном из этих почерков, проявляются и в аналогичных строках другого документа. Из показаний семейного врача я узнал, что мистер Бисби не страдал ни от этого, ни от какого-либо другого заболевания сердца. Вдобавок мистер Касуэлл-Джонс телеграфировал мне, что после того, как в его загородном доме была вспышка тифа, он не стал писать рекомендательное письмо для Бриджет Фэллон. А также он сказал, что не страдает ни одним кардиологическим заболеванием. Исходя из того, что в обоих документах почерк немного дрожит (это видно лишь если его увеличить), я заключаю, что они подделаны, а также пойду немного дальше и заявлю: они сделаны одной и той же рукой.

Обычно для того, чтобы инфекция развилась, требуется пара недель. Этого времени вполне достаточно, чтобы отвести от себя подозрения – ведь если бы что-то произошло непосредственно перед проявлением болезни, то оно было бы более тщательно изучено. Также могу добавить хорошо известный факт: тучные люди плохо переносят заболевание тифом, особенно в пожилом возрасте. Мистер Бисби был одновременно и полным, и пожилым. Заболевание тифом было для него смертным приговором. Зная все эти факты, некто намеренно постарался найти способ заразить его семью тифом. К тому же за месяц до того, как болезнь пришла в Бисби-холл, сам этот человек трижды сделал себе вакцину от брюшного тифа – чтобы защитить себя, если вдруг потребуется посетить Бисби-холл. Я считаю, что этот человек, страдающий от аневризмы сердца, был автором, или скорее, фальсификатором, двух показанных вам документов – с помощью одного из них он (или она) собирается извлечь огромную выгоду из смерти мистера Бисби, основав школу в отдаленной части страны. Как вы помните, такая уловка уже использовалась в одном известном деле, но ныне тот преступник приговорен к отбыванию пожизненного наказания в стенах Синг-Синга.[8]

Я попрошу доктора Лесли взять стетоскоп, обследовать сердца всех, находящихся в этой комнате, и сказать, страдает ли аневризмой кто-либо из присутствующих здесь.

Проектор перестал издавать вспышки света. Комиссар поочередно обследовал собравшихся. Было ли это моим воображением или я на самом деле слышал, как бьется сердце? Оно дико подпрыгивало, словно пытаясь вырваться из заключения и сбежать при первой возможности. Но, возможно, это был всего лишь шум мотора в машине на парковке. Не знаю. Во всяком случае, доктор безмолвно переходил от одного человека к другому, ничем не показывая, что ему удалось обнаружить. Ожидание было мучительным. Я почувствовал, как мисс Бисби непроизвольно и судорожно схватила меня за руку. Не нарушая тишины, я взял стакан воды со стола Крейга и протянул его мисс Бисби.

Комиссар склонился над адвокатом, пытаясь получше приспособить стетоскоп. Голова юриста лежала на его руке, и он неудобно скрючился среди тесных стульев лекционного зала. Казалась, прошла вечность, прежде чем доктор Лесли настроил стетоскоп. В волнение пришел даже Крейг. Пока комиссар мешкал, Кеннеди протянул руку к выключателю, нетерпеливо зажигая электрическое освещение во всю силу.

Когда свет, на мгновение ослепив нас, залил комнату, между нами и адвокатом стояла массивная фигура доктора Лесли.

– Доктор, что сказал вам стетоскоп? – выжидающе подавшись вперед, спросил Крейг. Он так же, как и все мы, не знал ответа.

– Он говорит мне о том, что приговор нашему преступнику вынес Суд поважнее нью-йоркского. Аневризма лопнула.

Я почувствовал, как на мое плечо свалилось обмякшее тело. В итоге утренняя «Стар» так и не получила моего отчета об этой истории. Я пропустил самую крупную сенсацию в своей жизни, отвечая за то, чтобы Эвелин Бисби благополучно добралась домой после шока от разоблачения и наказания Денни.

– Кеннеди, что же мне делать? – умоляюще спросил доктор. – Помнишь, на днях я рассказывал тебе об этом деле – в нем было что-то странное, так что после нескольких процедур я побоялся продолжать и отказался от проведения терапии. У нее и в самом деле есть и дерматит, и нервный срыв – все точно так, как она указывает в иске. Но я не представляю, как она могла так пострадать от моих процедур. А сегодня, как раз когда я уже собирался домой, поступил звонок от адвоката ее мужа, Лоуренса. Он очень мягко известил меня, что дело будет доведено до конца. Ох, для меня это плохо кончится.

– Что они могут сделать?

– Что? Ты думаешь, что в глазах присяжных показания эксперта смогут перевесить трагедию прекрасной женщины? Они могут уничтожить меня, даже если я добьюсь оправдательного вердикта. У меня все равно останется репутация преступно-беспечного врача, и никакое решение суда ничего не исправит.

– Грегори, можешь положиться на меня, – ответил Крейг. – Я с радостью сделаю все, что смогу. Мы с Джеймсоном как раз собирались ужинать. Присоединяйся к нам, а потом мы пойдем в твой кабинет и все обсудим.

– Ты так добр, – пробормотал доктор. На его лице проступило облегчение.

– А теперь ни слова о деле, пока мы не поужинаем, – распорядился Крейг. – Я хорошо вижу, что это потрясение уже долго беспокоит тебя. Ну, что случилось, то случилось. Теперь нужно взглянуть на ситуацию и определить, где мы находимся.

Ужин окончился, и мы спустились в метро и отправились в центр города. Грегори провел нас в здание на Мэдисон-авеню, где у него был кабинет, состоявший из нескольких помещений. Мы сели в приемной, чтобы обсудить дело.

– Это настоящая трагедия, – начал Кеннеди, – почти столь же сильная, как если бы жертва была убита. Миссис Хатчингтон Клоуз является… или, скорее, являлась одной из самых известных красавиц в городе. Судя по написанному в газетах, ее красота безнадежно испорчена дерматитом, который, насколько я понимаю, практически неизлечим.

Доктор Грегори кивнул, и я не смог не заметить, как его взгляд скользнул на его собственные руки – они были покрыты шрамами.

– Также, – продолжал Крейг, прикрыв глаза и сложив кончики пальцев, словно проводя умственный учет фактов, – ее нервы так расшатаны, что на их восстановление уйдут годы, если только она вообще сможет когда-либо восстановить их.

– Да, – коротко ответил доктор. – Я и сам подвержен приступам неврита. Но, конечно, я подвергаюсь излучению по полсотни раз в день, тогда как она прошла всего несколько процедур с интервалом в много дней.

– Теперь рассмотрим другую сторону, – продолжал Крейг. – Грегори, я очень хорошо знаю тебя. Когда-то, еще до того, как об этом деле стало известно общественности, ты рассказал мне о своих страхах перед результатом. Я знаю, что адвокат Клоуза уже давно держит это, как меч, над твоей головой. Также я знаю, что ты – один из самых аккуратных рентгенологов города. Если этот иск против тебя пойдет в ход, то наука потеряет одного из самых блестящих ученых Америки. Но моих слов хватит, теперь позволь попросить тебя как можно точнее описать процедуры, которые проходила миссис Клоуз.

Доктор провел нас в соседнее помещение – собственно, рентгеновский кабинет. Рентгеновские трубки[9] аккуратно хранились в стеклянном шкафу, а в противоположном конце комнаты находился операционный стол с нависавшим над ним рентгеновским аппаратом.

– Сколько сеансов терапии прошла миссис Клоуз? – поинтересовался Крейг.

– Не более дюжины, – ответил Грегори. – В моих записях указаны даты. Определенно, ни их количества, ни частоты недостаточно, чтобы вызвать такой дерматит, как у нее. Кроме того, смотрите. Моя аппаратура – лучшая в стране по части безопасности для пациентов. При использовании рентгеновской трубки на нее надевается большая чаша из освинцованного стекла – она не пропускает излучения никуда, кроме нужной точки.

Доктор включил аппарат, и тот зашипел. Воздух заполнил едкий запах озона. Через освинцованное стекло я видел, как рентгеновская трубка засветилась. Но я знал, что это был всего лишь электрический свет, а не само рентгеновское излучение, так как оно невидимо для человеческих глаз. Доктор выдал нам пару флюороскопов – приспособлений, с помощью которых можно заметить рентгеновские лучи. Это такие коробки с прорезью для глаз. А на другом конце находится пластина, покрытая солями платино-бариевого цианида. Когда рентгеновские лучи попадают на эти соли, они заставляют их светиться или флюоресцировать, а находящийся между рентгеновской трубкой и флюороскопом предмет отбрасывает тень, зависящую от плотности материи, через которую не проникает рентген. Если освинцованный купол был снят, то рентгеновская трубка излучала невидимые рентгеновские лучи, заставляя заднюю часть флюороскопа светиться. Я смог увидеть кости собственных пальцев, когда поместил руку между рентгеновской трубкой и флюороскопом. Но когда освинцованный купол был опущен на трубку, флюороскоп превратился в черный ящик, и я не мог больше ничего увидеть. Из-под этого купола проходило так мало излучения, что его можно было не принимать в расчет. Естественно, за исключением одной точки под куполом – лучи попадали как раз в то место на пациенте, куда их нужно было направить.

– Говорят, что дерматит появился у нее по всему телу, а особенно на голове и плечах, – добавил доктор Грегори. – Теперь, когда я продемонстрировал вам свою аппаратуру, вы понимаете, что здесь она никак не могла получить заболевание. Я провел тысячи сеансов, и ни у кого не было ожогов, кроме как у меня самого. Но что касается меня, то я осторожен, но, как видите, я подвергаюсь облучению очень часто, тогда как пациенты – лишь изредка.

Чтобы проиллюстрировать это, он указал нам на обшитую толстыми свинцовыми листами кабину позади операционного стола. Из этой кабины он и проводил большую часть процедур. Маленький глазок позволял ему наблюдать за пациентом и рентгеновским аппаратом, а ряд зеркал и флуоресцентный экран давали ему, не покидая освинцованной кабины, видеть, что показывает рентген.

– Я не могу представить более совершенную защиту как для пациента, так и для врача, – с восхищением отметил Кеннеди. – Кстати, миссис Клоуз приходила одна?

– Нет, сначала вместе с ней приходил и ее муж. А затем она стала приходить со служанкой-француженкой.

На следующий день мы нанесли визит к самой миссис Клоуз – в частную клинику. Кеннеди думал над тем, под каким предлогом мы сможем прийти к ней, и я сказал, что мы можем назваться репортерами «Стар». Позвонив редактору, я получил разрешение воспользоваться названием газеты. К счастью, нас провели в палату больной вскоре после того, как мы передали ей мою визитку, на которой я дописал и имя Крейга.

Мы застали пациентку полулежащей в кресле, она была обмотана бинтами – ее прежняя личность была разрушена. Я остро прочувствовал трагедию. Социальное положение и красота так много значили для нее, и вот – все это было утеряно.

– Миссис Клоуз, простите мое вторжение, – начал Крейг, – но уверяю вас: я действую из лучших побуждений. Мы представляем нью-йоркскую «Стар» …

– Мало того, что я так страдаю, так еще и газеты преследуют меня. Разве это не ужасно? – перебила она его.

– Прошу прощения, миссис Клоуз, – сказал Крейг, – но вы должны знать: новости о вашем иске против доктора Грегори стали достоянием общественности. Я не могу остановить «Стар», как не могу запретить и всем остальным газетам писать об этом. Но, миссис Клоуз, я могу и намереваюсь сделать кое-что другое. Я прослежу за тем, чтобы справедливость воссияла как для вас, так и для остальных заинтересованных лиц. Поверьте мне, я здесь не как журналист желтой прессы, пытающийся состряпать статью о вашем несчастье. Я здесь для того, чтобы докопаться до истины. Помимо прочего, я смогу послужить и вам.

– Вы не можете оказать мне никакой услуги, кроме как посодействовать иску против того неосторожного доктора – я ненавижу его.

– Допустим, – сказал Крейг. – Но предположим, что кто-то сможет доказать совершенную невозможность вины доктора. Станете ли вы настаивать на своем иске, позволяя настоящему виновнику уйти от наказания?

– Чего вы от меня хотите? – прикусив губу, спросила миссис Клоуз.

– Я всего лишь прошу разрешения посетить вашу комнату и поговорить с вашей служанкой. Я вовсе не собираюсь шпионить за вами, вовсе нет; но, миссис Клоуз, подумайте: возможно, я смогу разобраться в причине вашего несчастья и выяснить, что вы стали жертвой чего-то более жестокого, чем простая небрежность. Неужели вы не позволите мне действовать? Я честно рассказал вам о своих подозрениях, что дело сложнее, чем вам кажется.

– Нет, мистер Кеннеди, вы ошибаетесь. Я знаю, в чем причина. Все из-за моей любви к красоте. Я не смогла противостоять искушению избавиться от небольшого дефекта. Если бы я оставила все, как есть, то не оказалась бы здесь. Друзья порекомендовали моему мужу доктора Грегори, и он отвез меня к нему. Сейчас мой муж хотел бы, чтобы я оставалась дома, но я сказала ему, что мне будет комфортнее в клинике. Я больше никогда не вернусь в тот дом – воспоминания о бессонных ночах там, о том, как я чувствовала, что моя красота уходит… – женщина содрогнулась, – я никогда этого не забуду. Муж сказал, что дома мне было бы лучше, но нет – я не могу. Хотя если вы поговорите с моей служанкой, вреда от этого не будет, – вяло добавила она.

Кеннеди внимательно ее слушал.

– Миссис Клоуз, спасибо, – ответил он. – Я уверен, что вы не пожалеете о том, что разрешили мне действовать. Не будете ли добры написать записку к вашей служанке?

Миссис Клоуз позвонила, продиктовала медсестре короткое послание, подписала его и отпустила нас.

Не знаю, чувствовал ли я когда-либо такую же подавленность, как после того разговора с женщиной, все амбиции которой были уничтожены. Пока Кеннеди говорил с ней, я все сильнее погружался в депрессию. Я поклялся себе, что если Грегори или кто-то другой ответственен за произошедшее, то я приложу все силы, чтобы его постигло возмездие.

Клоузы жили в роскошном большом доме на Марри-Хилл.[10] После того, как мы показали записку, к нам быстро вышла служанка миссис Клоуз. Она не отправилась с хозяйкой в клинику только потому, что миссис Клоуз посчитала, что ей будет вполне достаточно обслуживания медсестер.

Да, служанка заметила, как ее хозяйка ослабла, причем заметила это давно – примерно в то же время, когда та начала проходить курс рентгеновских процедур. Однажды, когда она на несколько дней уехала из города, ей полегчало, но едва она вернулась, как ей тут же снова стало хуже.

– А доктор Грегори, рентгенолог, когда-нибудь посещал миссис Клоуз у нее дома? – спросил Крейг.

– Да, один или два раза, но пользы из этого не вышло, – с ответила служанка. Она говорила с французским акцентом.

– У миссис Клоуз были другие посетители?

– Месье, у всех в высшем свете бывает много гостей. Что вы имеете в виду?

– Тех, кто приходил часто. Мистер Лоуренс, например?

– О, да. Мистер Лоуренс часто приходил.

– А мистер Клоуз в это время был дома?

– Да, он же приходил по делам. Но дела у него появлялись и тогда, когда хозяина не было дома. Он же адвокат, месье.

– И как миссис Клоуз принимала его?

– Ну, он же адвокат, месье.

– И он всегда приходил по делам?

– О, да, по делам, всегда по делам… но мадам была такой красивой женщиной. Возможно, ему нравятся красивые женщины, eh bien?[11] Это было до того, как доктор Грегори врачевал мадам. После того, как доктор обработал мадам, месье Лоуренс стал приходить не так часто.

– Вы всецело преданы миссис Клоуз? Не могли бы вы оказать ей услугу? – спросил Крейг.

– Сэр, я бы и жизнь за мадам отдала. Она всегда была так добра ко мне.

– Я не прошу вас пожертвовать жизнью, Мари. Но вы можете оказать ей услугу, очень большую услугу.

– Хорошо.

– Я хочу, чтобы этой ночью вы спали в комнате миссис Клоуз, – сказал Крейг. – Вы можете это устроить, ведь, как я знаю, до возвращения жены мистер Клоуз перебрался на проживание в клуб Св. Франциска. Завтра утром приходите ко мне в лабораторию, – Крейг протянул служанке визитку, – и я скажу вам, что делать дальше. Кстати, никому не говорите об этом и внимательно наблюдайте за действиями всех слуг, которые могут входить в комнату миссис Клоуз.

– Ну, прямо сейчас мы ничего больше сделать не сможем, – сказал Крейг, когда мы вышли на улицу.

Так молча прошли несколько кварталов.

– Да, – пробормотал Крейг. – Уолтер, ты сможешь сделать кое-что. Я бы хотел, чтобы ты разузнал о Грегори, Клоузе и Лоуренсе. Я уже знаю кое-что о них. Но ты, с твоими связями в газетном деле, сможешь это быстро выяснить. Мне бы хотелось узнать все, что возможно, о любом скандале, связанном с ними или с миссис Клоуз. Или со связывающим их с любой другой женщиной. Нет нужды говорить о том, что не должно быть опубликовано ни слова.

Собирать сплетни оказалось легко, хотя, по моему мнению, очень немногие из них могли иметь хоть какое-то значение. Заглянув в клуб Св. Френсиса, я встретил нескольких товарищей и невзначай упомянул о проблемах Хатчингтона Клоуза. К своему удивлению, я узнал, что он почти не бывал ни в клубе, ни дома, и лишь изредка заглядывал в клинику чтобы справиться о состоянии жены. Потом мне пришло в голову заглянуть в редакцию «Светских остряков» – я уже давно был знаком с их редактором. Тот, приняв безучастный вид циничного сплетника, поведал мне, что если я хочу узнать что-то о Хатчингтоне Клоузе, то мне следует обратить внимание на миссис Френсис Тулкингтон – очень богатую женщину с запада; она в разводе, и высший свет сходит по ней с ума – особенно, та его часть, благосостояние которой более не соответствует принятому в обществе.

– А перед трагедией, – добавил редактор, бросив еще один хитрый взгляд, словно он сообщал самую интересную часть сплетни, – в городе ходили слухи о том, что адвокат Клоуза уделяет миссис Клоуз слишком много внимания. Но, к ее чести, позвольте заметить, что сама они никогда не давала нам ни малейшего повода подозревать что-то такое. И, ну, вы знаете нас: чтобы сделать острую новость нам многого и не нужно.

Затем редактор стал говорить еще более доверительным тоном. Я давно выяснил: если сидеть и просто внимательно слушать, то часто удается выяснить намного больше, чем задавая настойчивые вопросы.

– Настоящий позор – этот Лоуренс играет собственную игру, – продолжал редактор. – Как я понимаю, это он познакомил Клоуза с миссис Т. И он, и она – его клиенты. Лоуренс вел ее дело, когда она подала на развод со стариком Тулкингтоном, и добился хороших выплат для нее. Говорят, его гонорар достигает сотен тысяч. Не знаю, в чем заключается его игра, – редактор понизил голос до шепота, – но говорят, что Клоуз задолжал ему немало денег. Я уверен, вы сможете допытаться, что к чему. Ну, а я сказал вам лишь то, что знаю. Джеймсон, заходи, если захочешь узнать еще что-нибудь остренькое, и не забудь упомянуть обо мне ребятам из «Стар».

На следующий день в лабораторию Кеннеди пришла служанка миссис Клоуз, а я как раз в это время отчитывался о своем расследовании.

Француженка выглядела осунувшейся и изможденной. Она провела практически бессонную ночь и просила Кеннеди больше не повторять этот эксперимент.

– Мари, могу пообещать вам: следующей ночью вы будете спать намного лучше. Но вы должны будете провести в комнате миссис Клоуз еще одну ночь. Кстати, не могли бы вы устроить так, чтобы я прошел через комнату сегодня утром, когда вы вернетесь?

Мари ответила, что сможет, и спустя час или около того мы с Крейгом под ее руководством проскользнули в резиденцию Клоузов. Крейг нес нечто, напоминавшее миниатюрный бочонок, а я – тщательно упакованный сверток. Дворецкий с подозрением оглядел нас, но Мари сказала ему несколько слов и, как я думаю, показала ему записку от миссис Клоуз. Как бы то ни было, но он ничего не сказал.

В комнате, которую занимала несчастная женщина, Кеннеди развернул то, что мы принесли. В упаковке был всего лишь портативный электрический пылесос. Кеннеди быстро собрал и включил его. Профессор водил его взад-вперед вокруг кровати и под ней. Для чистки штор, стен и даже мебели он использовал различные насадки. Особое внимание он обратил на плинтус за кроватью. Затем он осторожно извлек пыль из пылесоса и переложил ее в свинцовый коробок.

Когда он уже собирался разобрать и сложить пылесос, ему в голову пришла еще одна мысль.

– Уолтер, надо поработать и над этим, – сказал он, вновь запуская аппарат. – Я пропылесосил все, кроме матраса и латуной основы под ним. Теперь я займусь ими. Думаю, нам следует открыть бизнес по уборке – он приносит больше денег, чем работа детективом.

Пылесос прошелся над и под матрасом, а также по всем щелям латунной кровати. Сделав это и тщательно собрав полученную пыль, мы удалились. Это немало озадачило Мари и остальных слуг, которые, как я подозреваю, подглядывали в замочные скважины и дверные щели.

– В любом случае, – ликующе заявил Кеннеди, – думаю, мы перехватили инициативу! Я не верю, что они готовы к этому, по крайней мере, на данном этапе. Уолтер, не задавай мне вопросов. Тогда у тебя не будет секретов, и никто не сможет их у тебя выпытать. Помни лишь, что этот Лоуренс – хитрый тип.

На следующий день Мари снова к нам пришла, и теперь она выглядела даже более измученной, чем прежде.

– В чем дело, мадемуазель? – спросил Крейг. – Разве эта ночь прошла не лучше?

– Ох, mon Dieu, я хорошо отдохнула. Но этим утром, когда я завтракала, меня вызвал мистер Клоуз. Он сказал, что я уволена. Слуги говорят, что ваш визит привел его в ярость. И что теперь со мной будет? Даст ли теперь его жена мне рекомендацию?

– Уолтер, нас обнаружили! – с досадой воскликнул Крейг. Затем он вспомнил о бедной девушке, которая оказалась невольной жертвой нашего расследования. Обратившись к ней, он сказал: – Мари, я знаю несколько очень хороших семей, и я уверен, что вы не пострадаете в результате ваших действий. Но потерпите несколько дней. Отправляйтесь к родным. А я присмотрю за тем, чтобы для вас нашлось место.

Девушка рассыпалась в благодарностях.

– Я не ожидал, что придется форсировать события, – сказал Крейг после того, как служанка оставила нам адрес и ушла. – Но мы на верном пути. Уолтер, о чем ты говорил, когда пришла Мари?

– Крейг, я собирался рассказать то, что может оказаться очень важным, – ответил я, – хотя сам я всего не понимаю. На «Стар» оказывается давление с целью не пускать эту историю в печать, или хотя бы свести статью к минимуму.

– Я не удивлен, – заметил Крейг. – Но что ты имел в виду, говоря о «давлении»?

– Сегодня утром Лоуренс, адвокат Клоуза, позвонил редактору (не думаю, что вы об этом знаете, но у него есть связи с владельцами газеты). И он сказал, что деятельность одного из репортеров, некоего Джеймсона, была весьма неприятна мистеру Клоузу, и что этот репортер работает на человека по фамилии Кеннеди. Я не понимаю этого, Крейг, – признался я. – Сначала они сообщают обо всем газетам, но спустя пару дней угрожают нам, чтобы мы больше не публиковали ничего на эту тему.

– Это озадачивает, – сказал Крейг, но выглядел он при этом не озадаченно, а напротив – как человек, для которого все стало яснее.

Он трижды нажал на кнопку вызова посыльного, и какое-то время мы сидели молча.

– Тем не менее уже к вечеру я должен быть подготовлен, – в конце концов заключил Кеннеди.

Я ничего не сказал. Прошло несколько минут. Затем в дверь постучал посыльный.

– Я хочу немедленно отправить эти две телеграммы, – сказал Крейг пареньку. – Вот тебе четвертак – чтобы ты доставил сообщения, а не ушел с головой в чтение детектива. Если ты быстро доставишь мне квитанцию, то получишь еще один четвертак. А теперь – беги.

Затем, когда паренек-посыльный ушел, Крейг обратился ко мне:

– Сообщения для Клоуза и Грегори с просьбой присутствовать вечером с их адвокатами. Клоуз возьмет Лоуренса, а Грегори придет с молодым адвокатом Эшем – очень умным парнем. Приглашения сформулированы так, что они навряд ли захотят отказаться.

Я же тем временем принялся выполнять собственное задание для «Стар» – чтобы быть уверенным, что к вечеру я освобожусь и в решающий момент буду с Крейгом. Мне было очень интересно, каким же станет его ход в этой игре. Вечером я застал его в лаборатории: он прикреплял две катушки тонкого провода к разъемам на внешней стороне причудливого черного коробка.

– Что это? – спросил я, подозрительно присматриваясь к зловещей коробочке. – Адская машина? Я надеюсь, что ты не собираешься покарать виновного, отправив его в небытие?

– Уолтер, не беспокойся о том, что это. В свое время узнаешь. Это может быть «адской машиной», а может и не быть ей – но только в совсем другом смысле. Чем меньше ты знаешь, тем меньше вероятность, что ты сможешь невольно выдать тайну неосторожным взглядом или действием. Ну, примемся за дело. Возьми эти провода и помести их в трещины на полу – так, чтобы их не было видно. Если присыпать их пылью, это поможет замаскировать их.

Теперь Крейг переставил черный ящик с одного из стульев на пол, где на него никто не обратит внимания, если только ничего не заподозрит. Я тем временем провел провода к стенам, а потом вдоль них – к двери.

– Теперь я завершу работу, выведя их в соседнюю комнату, – сказал Крейг. – А пока я занимаюсь этим, снова пройдись вдоль проводов и убедись, что они надежно скрыты.

Тем вечером в лаборатории Кеннеди собралось шестеро мужчин. Совершенно не зная, что должно произойти, и я оставался так же спокоен, как и все остальные, помимо Грегори. Он был самым нервным, хотя его адвокат, Эш, неоднократно пытался успокоить его.

– Мистер Клоуз, – начал Кеннеди, – я думаю, мы лучше всего разместимся, если вы и мистер Лоуренс сядете с этой стороны комнаты, в то время как доктор Грегори и мистер Эш сядут напротив, а мистер Джеймсон – посередине. Полагаю, что, выслушивая меня, вы оба захотите проконсультироваться со своими адвокатами. Конечно, это будет очень неудобно, а то и невозможно, если вы сядете рядом друг с другом. Итак, если вы готовы, то я начну.

На стол в лекционном зале Кеннеди поместил свинцовый ящик.

– В этом контейнере, – прокомментировал он, – содержится некое вещество, собранное пылесосом в комнате миссис Клоуз.

Кто угодно мог заметить: атмосфера в комнате напряжена. Крейг вынул пару перчаток и осторожно открыл коробку. С помощью большого и указательного пальцев он извлек из нее стеклянную колбу – ее он держал на расстоянии вытянутой руки. Мой взгляд был прикован к ней, ведь донышко колбы светилось.

И Грегори с его адвокатом, и Клоуз с Лоуренсом зашептались между собой. Впрочем, они занимались этим на протяжении всего «представления», которое устроил Кеннеди.

– Никакая адская машина не может быть более изощренной, чем колба, которую я держу в руке, – заявил Крейг. – Любой из писателей, специализирующихся на сенсационных историях, пришел бы в восторг от загадок этой смертоносной колбы и ее способностей вершить страшные дела. Будь в этой колбе больше вещества, я получил бы неизлечимые ожоги – как это произошло с его первооткрывателем перед тем, как он умер. Меньшее количество, конечно, действует не столь быстро. То количество вещества, которое находится в колбе, может вызвать ожоги, если оставаться неподалеку от него достаточное время.

Крейг сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова.

– Джентльмены, в руке я держу цену женской красоты.

Он снова сделал паузу, а затем продолжил:

– Теперь, продемонстрировав ее вам, я ради собственной безопасности уберу ее обратно в свинцовый контейнер.

Снимая перчатки, он продолжал:

– Сегодня я получил каблограмму, в которой говорилось, что корпорация, производящая это вещество, получила заказ на сто миллиграммов бромида радия по тридцать пять долларов за миллиграмм. Определенный человек заказал его семь недель назад.

Крейг говорил, обдумывая каждое слово, и я почувствовал, как меня охватило волнение.

– В то же самое время миссис Клоуз начала проходить серию процедур у нью-йоркского рентгенолога, – продолжал Крейг. – За пределами научного сообщества это малоизвестно, но физиологическое действие радия и рентгеновских лучей совершенно одинаково. Но у радия есть «преимущество»: для того, чтобы им воспользоваться, сложная аппаратура не нужна. К тому же излучение радия является постоянным, в то время как рентгеновское излучение может меняться в зависимости от силы тока и вакуума в рентгеновской трубке. Но воздействие на тело остается точно таким же. Как я смог вспомнить, за несколько дней до того заказа в нью-йоркских газетах появилось сообщение. Я прочитаю его:

– Пока мне не довелось столкнуться с этим у одного из признанных авторитетов, я считал, что симметричное сокращение зрачков является отличительным симптомом отравления морфином. Профессор Кеннеди, мне кажется, что мы, наконец, можем признать наше дело одним из случаев отравления морфином.

– То, что здесь написано, является единственным основанием вашего вывода? – крайне учтиво спросил Крейг.

– Да, сэр, – неохотно ответил доктор.

– В таком случае, – тихо ответил Кеннеди, – если вы подробнее изучите случай, описанный профессором Тейлором, то обнаружите, что у пациента, как было выяснено позже, один глаз был стеклянным.

– Тогда мой вывод – вздор, и женщина не была отравлена?

– Этого я не говорил. Всё, что я говорю – заявления экспертов завели нас туда, где мы сейчас пытаемся что-то распутать. Но если вы позволите мне провести несколько собственных исследований, я с готовностью проясню положение дел, теперь я в этом уверен. Вы позволите мне забрать эти образцы в свою лабораторию?

Я был удивлён, когда в коридоре здания уголовного суда мы столкнулись с инспектором О`Коннором, поджидавшим нас. Он поспешил навстречу Кеннеди и сунул ему в руку коробочку, в которой перекатывались все шесть пилюль. Кеннеди внимательно осмотрел коробку, открыл её и задумчиво посмотрел на шесть белых капсул, невинно лежащих внутри.

– Одна такая капсула принесла бы «Джону» несколько сотен тысяч долларов, – задумчиво сказал Крейг, закрывая коробку и убирая её во внутренний карман жилета. – Мне кажется, что я даже не пожелал вам доброго утра, О`Коннор, – продолжил он. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать. Вы получили образцы чернил?

– Да, профессор. Вот они. Как только мы закончили утром наш разговор, я специально отправил своих людей, чтобы достать их. Вот чернила аптекаря, эти из библиотеки Вэндама, эти из комнаты Фаррингтона, а эти их апартаментов миссис Поппер.

– Спасибо, инспектор. Не знаю, что бы я делал без вашей помощи, – сказал Кеннеди, охотно забирая у него четыре маленьких флакона. – Наука – штука хорошая, но организация позволяет науке работать быстро. А скорость – самое необходимое в этом деле.

После полудня Кеннеди был занят в своей лаборатории, где я и нашёл его тем вечером после поспешного обеда, на котором его не было.

– Что, время обеда уже прошло? – воскликнул он, держа в руках стеклянную мензурку и наблюдая за какой-то реакцией с веществом, добавленным из пробирки.

– Крейг, я верю, что ты абстрагируешься от всего, когда занят чем-то важным, и предпочитаешь работу еде. Но ты хоть перекусил после того, как мы с тобой разошлись?

– Кажется, нет, – ответил он, больше обращая внимание на мензурку, нежели на свои слова. – Уолтер, дружище, я не хочу, чтобы ты обижался, но, в самом деле, я буду работать лучше, если ты не будешь мне постоянно напоминать о таких вещах, как еда и сон. Скажи, ты действительно хочешь мне помочь, верно?

– Конечно. Я заинтересован в этом деле так же, как и ты, но толку от меня мало, – ответил я.

– Тогда я бы хотел, чтобы ты встретился сегодня с миссис Поппер и провёл с ней личный сеанс. В особенности я хочу, чтобы ты узнал, как выглядит комната, в которой она работает. Я хочу продублировать её здесь, в этой лаборатории, как можно точнее. Затем я хочу, чтобы ты договорился с ней о частном сеансе на завтрашний вечер. Скажи, что будут присутствовать несколько профессоров университета, которые заинтересованы в парапсихологических исследованиях, и что будет присутствовать мистер Вэндам. Я бы предпочёл, чтобы она пришла добровольно, не хочу заставлять её. Кстати, обрати внимание на её ассистента Фаррингтона. Он должен сопровождать её во что бы то ни стало.

В тот вечер я мимоходом заглянул к миссис Поппер. Это была женщина с великолепным талантом и обладала деликатностью как физической, так и умственной, исключительно бодрая и сообразительная. Должно быть, она изучила меня более внимательно, чем я её, потому что она полагалась исключительно на то, чтобы отвлечь моё внимание всякий раз, когда хотела продемонстрировать мне один из своих действительно замечательных трюков. Само собой разумеется, я был совершенно озадачен её представлением. Она заставляла духа писать, что принесло бы честь даже бессмертному Генри Слейду, знаменитому медиуму, рассказывала мне много вещей, которые были правдой, и многое другое, что не поддаётся проверке или звучит слишком туманно и размыто. Это действительно многого стоило, и мне не нужно было симулировать интерес, чтобы она согласилась прийти на сеанс в лабораторию.

Конечно, я должен был договориться с Фаррингтоном. С первого взгляда на него у меня зародились подозрения. У него были зоркие глаза, лицо же было суровым, и выглядел он корыстным. Несмотря на моё отвращение к нему, а может и благодаря этому, мы быстро договорились, и когда я покидал его, про себя решил не спускать с него глаз.

Крейг пришёл поздно, потому что весь вечер занимался химическими анализами. По его поведению я сделал вывод, что они были удовлетворительными, и сам Кеннеди выглядел очень довольным, когда я сказал ему, что договорился о проведении сеанса.

Когда мы это обсуждали, пришёл человек с запиской от О`Коннора. Она была написана с его обычной краткостью:

– Что происходило дальше? – нетерпеливо спросил Крейг.

– Прибыл семейный врач, он немедленно вызвал коронера, а чуть позже и меня. Видите ли, он сразу же подумал об убийстве.

– Но мнение коронера, как я понимаю, отличалось, – вставил Кеннеди.

– Да, коронер объявил все несчастным случаем. По его словам, множество улик говорят об асфиксии. Но как же это может быть асфиксией, то есть удушьем? Они ведь могли в любое время выйти из комнаты, дверь была не заперта. Несмотря на то, что анализы ртов, желудков и крови не выявили следов яда, я все еще уверен: Джон Темплтон и Лора Уэйнрайт были убиты.

– Вы сказали мне достаточно, чтобы у меня появилось желание встретиться с коронером, – сказал Кеннеди, задумчиво глядя на часы. – Мистер Уитни, если мы сядем на следующий поезд в Уиллистон, сможете ли вы организовать для нас получасовую беседу с ним?

– Конечно. Но нужно начать прямо сейчас. Все свои прочие дела в Нью-Йорке я уже завершил. Инспектор О`Коннор (как я понял, вы знакомы с ним) пообещал уделить внимание всем, кого я приведу как важного свидетеля по этому делу. Господа, пойдем – если у вас остались вопросы, я отвечу на них в поезде.

Как только мы устроились в поезде, Уитни тихо заметил:

– Знаете, кто-то когда-то сказал, как тяжело расследовать преступление, к которому прилагается уйма улик – сложнее этого только расследование преступления, в котором нет вообще никаких улик.

– И вы уверены, что в нашем преступлении их нет?

– Профессор, в этом деле я уже ни в чем не уверен. В ином случае я не обратился бы к вам за помощью. Хотел бы я самостоятельно расследовать его, но оно выше моего понимания. Только подумайте: до сих пор у нас нет ни единой улики, по крайней мере такой, на которую можно было бы хоть немного надеяться, хотя мы вот уже неделю денно и нощно работаем над делом. Все покрыто тьмой. Факты дела до того просты, что нам не над чем работать. Это как чистый лист бумаги.

Кеннеди ничего не сказал, и окружной прокурор продолжил:

– Я не виню мистера Нотта, коронера, за то, что он считает произошедшее несчастным случаем. Но, на мой взгляд, вся эта простота – дело рук некоего мастерского преступника. Вспомните, что входная дверь не была заперта. Этот человек вошел в дом незамеченным, что было нетрудно, ведь дом Уэйнрайтов расположен довольно изолированно. Возможно, этот злодей принес некий яд в виде напитка и уговорил двух жертв выпить его. Затем наш преступник быстро удалил все улики, унеся их через все ту же дверь. Думаю, это единственное решение.

– Это не единственное решение. Это одно из решений, – перебил его Крейг.

– Ты думаешь, это сделал кто-то из домашних? – спросил я.

– Думаю, если им дали яд, то это сделал кто-то, кого они хорошо знали, – ответил Кеннеди, тщательно подбирая слова.

На это никто ничего не сказал, и, в конце концов, я нарушил тишину:

– Из сплетен в редакции «Стар» я знаю, что в Уиллистоне многие полагают, что Мэриан очень завидовала сестре, которая получила столь видного жениха. Уиллистонцы не сомневаются в этом.

Уитни вынул из своего вместительного портфеля еще один документ. Это снова были письменные показания. Он протянул нам бумагу. Она была подписана миссис Уэйнрайт, и в ней говорилось:

Моя дочь Мэриан не виновна перед Богом. Если вы хотите выяснить все, то сперва узнайте побольше о прошлом мистера Темплтона. Лора никогда бы не совершила самоубийства. Даже если бы мистер Темплтон разорвал помолвку, Лора была слишком светлой и слишком жизнелюбивой для этого. Мы с мужем всегда воспитывали Лору и Мэриан именно так. Конечно, между ними бывали ссоры, как между любыми другими сестрами, но, насколько я знаю, между ними никогда не было серьезных разногласий, а я всегда была достаточно близка к девочкам, чтобы все знать. Нет, Лора была убита кем-то со стороны.

Кажется, Кеннеди не придал этому заявлению особого значения.

– Посмотрим, – пробормотал он. – Во-первых, у нас есть молодая женщина, привлекательная как внешне, так и характером. Она собиралась выйти замуж, и, если верить сообщениям, ничто не омрачало ее счастье. Во-вторых, у нас есть молодой человек, касательно которого все соглашаются: у него был пылкий, энергичный и оптимистичный характер. По всей видимости, у него было все, ради чего стоит жить. Чем дальше, тем лучше. Насколько я понимаю, все кто расследовал это дело, пытались отработать теории о двойном самоубийстве или о самоубийстве и убийстве. Если факты таковы, как говорится, то эти версии отброшены. После того, как поговорим с коронером, посмотрим. Ну, мистер Уитни, вкратце расскажите нам, что вам удалось узнать о прошлом несчастных влюбленных.

– Уэйнрайты – старая уэстчестерская семья, не самая богатая, зато из аристократии. У них только двое детей – Лора и Мэриан. Темплтоны – семья такого же вида. Все дети учились в частной школе в Уайт-Плейнс, где они познакомились с Шайлером Вандердайком. Вчетвером они образовывали маленький аристократический круг школы. Я упоминаю об этом, поскольку Вандердайк впоследствии стал первым мужем Лоры. Брак с Темплтоном должен был стать вторым.

– Давно ли она развелась? – с интересом спросил Крейг.

– Около трех лет назад. Сейчас я расскажу об этом. Сестры вместе поступили в колледж, Темплтон – в юридический университет, а Вандердайк изучал строительное дело. Так что их близкой дружбе подошел конец. За исключением Лоры и Вандердайка. Вскоре после окончания учебы тот начал работать в железнодорожном строительном управлении – его дядя был там вице-президентом. Они с Лорой поженились. Как я узнал, в колледже у него была склонность к веселым пирушкам, и спустя два года после заключения брака его жена осознала то, что в Уиллистоне было хорошо известно – что Вандердайк уделял избыточное внимание некой мисс Лапорт из Нью-Йорка. Едва узнав об этом, Лора Вандердайк наняла частных детективов для слежки за мужем. При помощи их показаний она получила развод и вернулась к своей девичьей фамилии. Насколько мне удалось выяснить, Вандердайк исчез из ее жизни. Он ушел с работы на железную дорогу и присоединился к группе инженеров, исследующих верховья Амазонки. Позже он отправился в Венесуэлу. Мисс Лапорт в то же самое время также переехала в Южную Америку – сначала в Венесуэлу, а затем в Перу. Вандердайк, как кажется, полностью прекратил былые знакомства, хотя сейчас он находится в Нью-Йорке, собирая капитал для компании по разработке новой концессии асфальта в Венесуэле. Мисс Лапорт также появилась в Нью-Йорке – под именем миссис Ролстон, которой принадлежит участок для разработки недр в горах Перу.

– А Темплтон? – спросил Крейг. – У него был опыт предыдущего брака?

– Нет. Конечно, у него были романы, обычно в светских кругах. Также он довольно хорошо знал мисс Лапорт – с тех времен, как он учился на юриста в Нью-Йорке. Но устроившись на работу, он на пару лет забыл о девушках. Он жаждал пробиться повыше, и ничто не должно было ему мешать. Он был принят в коллегию адвокатов, став младшим партером «Темплтона, Миллса энд Темплтона» – туда его принял отец. Недавно он стал участвовать в деле против финансовой пирамиды, и, насколько я знаю, он делал успехи.

– А каков он был сам по себе? – спросил Кеннеди.

– Очень популярен как в загородном клубе, так и среди коллег в Нью-Йорке. У него был ярко выраженный властный темперамент – Темплтоны всегда были такими. Сомневаюсь, что среди молодежи найдется много таких, кто смог бы завоевать подобную репутацию к тридцати пяти годам, даже будь у них те же возможности, что и у него. В обществе он также был популярен – прекрасная цель для хитрых мамаш с дочерями на выданье. Ему нравились автомобили и спорт на свежем воздухе, да и в политике он был силен. Потому-то он и продвигался так быстро. В двух словах, он снова встретил сестер Уэйнрайт прошлым летом – на курорте в Лонг-Айленде.

Они только вернулись из заграничного путешествия на Дальний Восток, куда ездили вместе с отцом – у его фирмы были интересы в Китае. Девушки были очень привлекательны. Они катались верхом, играли в гольф и теннис лучше, чем большинство юношей, и к осени Темплтон стал частым гостем в уиллистонском доме Уэйнрайтов. Люди, которые хорошо их знают, сообщили: сначала он уделял особое внимание Мэриан – энергичной и амбициозной леди. Почти каждый день машина Темплтона останавливалась у дома девушек, и они вместе с кем-нибудь из приятелей Темплтона по клубу отправлялись покататься. Мне сказали, что в то время Мэриан садилась на переднее сиденье – как и Темплтон. Но спустя пару недель, согласно сплетням (без них в Уиллистоне не обходится), переднее место стала занимать Лора. Она и сама часто вела машину, и делала это неплохо. Как бы то ни было, вскоре объявили о помолвке.

Пока мы шли от маленькой уиллистонской станции, Кеннеди спросил:

– Мистер Уитни, еще один вопрос. Как Мэриан восприняла помолвку?

– Мистер Кеннеди, скажу прямо: несмотря на свои слова, окружной прокурор, тем не менее, мешкал. Люди из загородного клуба сообщили, что девушки относились друг к другу довольно прохладно. Именно поэтому я и получил то заявление от миссис Уэйнрайт. Я хочу быть справедлив ко всем, кого затрагивает это дело.

Придя к коронеру, мы обнаружили, что он готов к разговору, несмотря на довольно поздний час.

– Мой коллега, мистер Уитни, все еще придерживается теории отравления, – начал коронер, – несмотря на то, что все указывает на асфиксию. Если бы мне удалось найти в комнате хотя бы след бытового газа, я бы немедленно диагностировал асфиксию. С ней согласуются все симптомы. Но асфиксия не была вызвана утечкой газа. В комнате была антикварная угольная жаровня, и я убедился, что она использовалась. А при отсутствии надлежащей вентиляции такой предмет, как жаровня, выделяет углекислый либо угарный газ – он всегда присутствует в продукте сгорания и составляет от пяти до десяти процентов объема. Очень малого количества газа (настолько малого, что его даже не заметить по запаху) достаточно для того, чтобы вызвать сильную головную боль. Был известен случай, когда в Глазго целая семья отравилась этим газом, при этом даже не подозревая об этом. Всего одного процента газа в атмосфере хватит, чтобы вызвать смерть. Это продукт горения, и он очень смертоносен – например, эта ужасная газовая смесь образуется после взрывов в шахтах. Поделюсь с вами секретом, о котором я еще не говорил прессе. Сегодня я провел эксперимент и разжег жаровню в закрытой комнате. На некоторой дистанции от жаровни я поместил клетку с кошкой. Через полтора часа кошка была мертва.

Коронер закончил свою речь со столь триумфальным видом, что окружной прокурор оказался совсем подавлен. Кеннеди слушал со всем вниманием.

– У вас сохранились образцы крови мистера Темплтона и мисс Уэйнрайт? – спросил он.

– Конечно. Они в моем кабинете.

Коронер, бывший также и местным доктором, провел нас в свой кабинет.

– А кошка? – спросил Крейг.

Доктор Нотт предъявил нам закрытую корзину.

Кеннеди быстро взял немного крови у кошки и поднес ее к свету – вместе с образцами человеческой крови. Разница была очевидна.

– Дело в том, что окись углерода, смешиваясь с кровью, разрушает красные кровяные тельца – от этого и меняется цвет крови. Нет, доктор, боюсь, что влюбленных убил вовсе не угарный газ. Хотя кошку, конечно, убил именно он.

Доктор Нотт был удручен, но не поражен.

– На кону моя репутация медика, – повторил он. – Я все равно присягну, что была асфиксия. Я видел ее слишком часто, чтобы ошибиться. Угарный газ или нет, но Темплтон и мисс Уэйнрайт умерли от асфиксии.

Уитни воспользовался возможностью выдвинуть свою версию:

– Я всегда думал о цианистом калии: его либо ввели в питье, а может, и уколом. Один из химиков сообщил о возможности наличия малейших следов цианида во рту.

– Будь это цианид, – ответил Крейг, задумчиво осматривая две склянки на столе перед собой, – образцы крови посинели бы и стали комковатыми. Но этого не произошло. Помимо этого, в слюне присутствует участвующее в пищеварительном процессе вещество. Оно вызывает химическую реакцию, которую легко принять за слабый след цианида. Думаю, находка химиков объясняется именно этим. Не более и не менее. Теория о цианиде не подходит.

– Один из химиков упомянул рвотный камень, – вставил коронер. – По его словам, это не рвотный камень, но анализ крови говорит о чем-то подобном. Ох, мы искали морфин, хлороформ и прочие распространенные яды. Профессор Кеннеди, поверьте, это асфиксия.

По выражению лица Кеннеди я понял: тьму наконец-то пронзил лучик света.

– Есть ли в вашем кабинете скипидар? – спросил Крейг.

Коронер покачал головой и шагнул к телефону, словно собираясь позвонить в аптеку.

– А эфир? Подойдет и эфир.

– О, конечно, его у меня много.

Крейг взял немного крови из склянки в пробирку и добавил в нее несколько капель эфира. В ней быстро образовались темные пятна. Профессор улыбнулся и сказал, словно обращаясь к самому себе:

– Я так и думал.

– Так в чем дело? – нетерпеливо спросил коронер. – В рвотном камне?

Глядя на темный осадок, Крейг покачал головой.

– Доктор, вы были правы на счет асфиксии, – торжественно заметил он. – Но ошиблись относительно причины. Это не окись углерода и не бытовой газ. А вы, мистер Уитни, были правы насчет отравления. Но это яд, о котором вы оба еще не слышали.

– Так что это? – хором спросили мы.

– Позвольте взять эти образцы и произвести еще один анализ. Я уверен, но и для меня это в новинку. Подождите до завтрашнего вечера – к этому времени моя цепочка улик полностью сложится. Приглашаю вас посетить мою университетскую лабораторию. Мистер Уитни, вас я попрошу получить ордер на арест Джона или Джейн Доу.[15] Пожалуйста, проследите за тем, чтобы присутствовали Уэйнрайты, особенно Мэриан. Можете сообщить инспектору О`Коннору, что требуется присутствие мистера Вандердайка и миссис Ролстон – как важных свидетелей. Необходима уверенность в присутствии этих пятерых. Джентльмены, доброй ночи.

* * *

По пути обратно в город мы не говорили, но возле станции Кеннеди заметил:

– Уолтер, как видишь, эти люди похожи на газетчиков. Они барахтаются в море разрозненных фактов. Но за этим преступлением стоит что-то большее, чем то, о чем они думают. Я все прокручивал в голове, как бы получить представление о делах Вандердайка, шахте миссис Ролстон и путешествии Уэйн­райтов на Дальний Восток. Сможешь разузнать об этом для меня? Думаю, у меня весь завтрашний день уйдет на возню с ядом и приведение всего к убедительной форме. Если тем временем ты увидишься с Вандердайком и миссис Ролстон, то очень поможешь мне. Уверен, ты найдешь их очень интересными людьми.

– Я слышал, что она – дама-финансист, – ответил я, принимая просьбу Крейга. – Она претендует на участок, находящийся около шахты группы крупных американских капиталистов, настроенных против любых конкурентов. Это помогает ей разжиться деньгами. А о Вандердайке я ничего не знаю, так как ранее никогда не слышал о нем, но, вне всяких сомнений, он ведет не менее интересную игру.

– Но не дай ему заподозрить, что усматриваешь его связь с нашим делом, – предупредил Крейг.

* * *

Рано утром я начал поиски информации, а Кеннеди еще раньше отправился работать в своей лаборатории. Вызвать миссис Ролстон на разговор о ее проблемах с властями оказалось совсем не сложно. Фактически мне даже не пришлось упоминать смерть Темплтона. Она добровольно сообщила, что, ведя ее дело, он был очень несправедлив к ней, несмотря на то, что в старые времена они очень хорошо знали друг друга. Миссис Ролстон даже намекнула, что ей показалось, будто он представляет интересы капиталистов, отстаивающих свою монополию и пытающихся предотвратить разработку ее шахты. Я так и не смог понять, было ли это ее навязчивой мыслью или частью ее хитроумного плана. Однако я заметил, что говоря о Темплтоне, она старалась быть подчеркнуто беспристрастной и обвиняла в проблемах с шахтой в первую очередь своих конкурентов.

Я удивился, узнав из справочника, что офис Вандердайка находится в том же самом здании, этажом ниже. Как и кабинет миссис Ролстон, он был открыт, но в нем не велась никакая работа, так как все ждали разбирательства из-за иска почтовой компании.

Вандердайк принадлежал к тому типажу, с которым я уже часто сталкивался. Крайне хорошо одет, он излучал видимость процветания, являющегося признаком успешности бизнеса. Когда я сказал ему, что представляю интересы почтовиков, он ухватил меня за руку, словно знал меня всю жизнь. Он не обращался ко мне по имени только из-за того, что никогда прежде не видел меня. Я мысленно запечатлел, как много на нем было драгоценностей: булавка в галстуке была размером с алмаз Хоупа,[16] часы на груди были с очень массивной цепочкой, а на сжимавшей меня руке красовалось блестящее кольцо с печаткой из лазурита. Он улыбнулся, заметив, что я осматриваю его драгоценности.

– Дружище, мы обладаем месторождением этих камней, и будь у нас техника для его разработки, мы просто разбогатели бы. Ляпис лазури на нашем участке столько, что мы смогли бы обеспечить ультрамарином всех художников в мире до самого конца света, сэр. Мы могли бы позволить себе просто перемалывать его и продавать под видом краски. А ведь это не единственное ископаемое в нашей разработке. Асфальт – вот ее основа. На нем мы сделаем по-настоящему большие деньги. Сэр, как только мы начнем, старый асфальтовый траст просто испарится. Как пар!

Он выдохнул облачко табачного дыма и позволил ему рассеяться в воздухе.

Но когда речь зашла о деле, Вандердайк оказался не столь общителен, как миссис Ролстон, но не выказал и ожесточения ни против почты, ни против Темплтона.

– Бедняга Темплтон, – сказал он, – когда-то я знал его – тогда мы были еще мальчишками. Я ходил с ним в школу и все такое… Давно это было: пока я не перебежал ему дорогу в этом деле, вернее, пока он не перебежал мне дорогу, я почти не слышал о нем. А он был довольно умным парнем. Обвинение будет скучать по нему, но, по словам моего адвоката, мы все равно выиграли бы это дело, даже если бы с ним не случилась та трагедия. Непостижимо, не так ли? Я читал о нем в газетах, но так и не усек, что к чему.

Я ничего не ответил, но подивился тому, что он так легко пережил смерть женщины, которая когда-то была его женой. Тем не менее я ничего не сказал. В результате Вандердайк вновь пустился в рассуждения о богатстве своей венесуэльской концессии, нагрузив меня «документацией», которую я спрятал в карман, пообещав изучить ее.

Моим следующим шагом было посещение редакции испаноязычной газеты, редактор которой хорошо разбирался в южноамериканских делах.

– Знаю ли я миссис Ролстон? – задумчиво повторил он. – Да. Коротко расскажу о ней. Три или четыре года назад она появилась в Каракасе. Не знаю, кем был мистер Ролстон – может, такого никогда и не было. Так или иначе, но она вошла в круги вокруг правительства Кастро[17] и успешно проворачивала авантюры. Обладая деловыми способностями, она представляла некую группу американцев. Но если вы помните, после отстранения Кастро от власти все его окружение также было смещено. Концессионеры поддерживали разные стороны в политической игре. А Вандердайк из американской группы выступал против Кастро. И после ухода миссис Ролстон (она просто отправилась через Панаму на другую сторону континента – в Перу) Вандердайк принял на себя роль лидера. Да, миссис Ролстон и Вандердайк были близкими, очень близкими друзьями. Думаю, они познакомились еще в Штатах. В те времена они хорошо справлялись со своими задачами. Но когда в Венесуэле все успокоилось, концессионеры решили, что Вандердайк им также больше не нужен. Итак, сейчас и Вандердайк, и миссис Ролстон оказались в Нью-Йорке с двумя самыми рискованными схемами финансирования, которые только появлялись на Брод-стрит. Их офисы находятся в одном здании, и они проводят вместе много времени. Насколько я знаю, генеральный прокурор имеет претензии к ним обоим.

С этой информацией, а также с очень скудным отчетом о путешествии Уэйнрайтов на Дальний Восток (очевидно, они посещали какие-то отдаленные страны), я поспешил к Кеннеди. Он стоял в окружении пузырьков, склянок, реторт, бунзеновских горелок и прочих атрибутов химического искусства.

Мне не понравилось, как выглядел Крейг. Его рука дрожала, а глаза выглядели уставшими, и я предположил, что он слишком усердно трудится над этим делом. Я волновался о нем, но испугавшись обидеть его, сказав что-то не то, я оставил его до конца дня, заглянув к нему лишь перед ужином, чтобы убедиться, что он что-нибудь съест. К этому времени он уже заканчивал свои приготовления к вечеру. Они были самыми простыми. По сути я увидел лишь устройство, состоявшее из резиновой воронки, прикрепленной к резиновой трубке, которая, в свою очередь, вела в банку, на четверть наполненную водой. Из крышки банки выходила и еще одна трубка – она вела к баллону с кислородом.

На столе стояло несколько банок с различными жидкостями и химическими веществами. Среди прочего там было и что-то вроде тыквы, покрытой черной субстанцией, а в углу стоял ящик, из которого доносились звуки, словно в нем была какая-то живность.

Я не стал беспокоить Кеннеди вопросами и был только рад, когда он согласился на короткую прогулку в пивную.

В тот вечер в лаборатории Кеннеди собралась большая компания – одна из самых больших, что бывали там. Пришли мистер и миссис Уэйнрайт с мисс Мэриан (дамы в густых вуалях). Доктор Нотт и мистер Уитни прибыли одними из первых. Чуть позже подошел мистер Вандердайк, а последними были миссис Ролстон с инспектором О`Коннором. Причем почти все они пришли недобровольно.

– Я начну с краткого изложения фактов по делу, – начал Кеннеди.

Он быстро пересказал их, причем, к моему удивлению, акцентировав внимание на доказательствах асфиксии.

– Но это была не обыкновенная асфиксия, – продолжил он. – В этом деле мы столкнулись с самым трудноуловимым ядом, который только известен. Его частицы настолько малы, что невооруженным глазом их трудно различить, и они могли быть введены посредством почти неощутимого укола, оставшегося незамеченным, и если жертва ничего не заподозрила, то ее уже не спасти.

Крейг сделал паузу, но никто не выказал ничего большего, чем обычное внимание.

– Яд, который я обнаружил, действует на концевые пластинки двигательных нервов. Результатом является полный паралич, но не потеря сознания и восприятия мира, так как не останавливаются ни кровообращение, ни дыхание – конечно, пока человек не умрет. Это один из самых сильных седативных препаратов, о которых я только слышал. Даже от самого незначительного количества этого вещества наступает смерть – от паралича дыхательных мышц. Эта асфиксия и озадачила коронера. Сейчас я введу мыши немного сыворотки из крови жертв.

Из коробки, о которой я упоминал ранее, он вынул белую мышь и при помощи шприца ввел ей сыворотку. Мышь даже не вздрогнула, настолько незначителен был укол, но, как мы заметили, ее жизнь начала угасать, причем мягко – без судорог и признаков боли. Ее дыхание просто остановилось.

Затем Кеннеди взял тыкву и соскоблил с нее ножом немного черной лакрицеподобной субстанции. Он растворил ее в чем-то вроде спирта и повторил свой эксперимент со второй мышью. Эффект был тем же самым, что и в первый раз.

Как мне показалось, никаких эмоций не проявил никто, за исключением разве что мисс Мэриан Уэйнрайт, которая негромко вскрикнула. Я принялся размышлять, была ли причиной ее мягкосердечность, или же нечистая совесть?

Все мы сосредоточенно наблюдали за действиями Крейга, а особенно доктор Нотт – он даже перебил его вопросом:

– Профессор Кеннеди, можно спросить? То, что первая мышь умерла точно так же, как и вторая, должно доказать, что в обоих случаях был использован один и тот же яд? И если это так, то сможете ли вы доказать, что на людей он влияет так же, как и на мышей, и что в крови жертв яда было достаточно, чтобы вызвать их смерть? Другими словами, я хочу развеять последние сомнения. Откуда вам известно, что яд, который вы обнаружили вчера вечером, добавив в кровь немного эфира, откуда вы знаете, что он вызвал асфиксию у жертв?

– Я экструдировал его из крови, стерилизовал и опробовал на себе! 

Короткий ответ Крейга поразил меня. Мы слушали, затаив дыхание и глядя на него во все глаза.

– Из образцов крови обоих жертв мне удалось извлечь в общей сложности шесть сантиграммов яда. Начав с двух сантиграммов как с малой дозы, я ввел его себе подкожно в правую руку. Затем я медленно увеличил дозу до трех и четырех сантиграммов. Они не дали заметных результатов, кроме разве что головокружения, усталости и чрезвычайно сильной головной боли, которая к тому же была и очень продолжительной. Но пять сантиграммов дали совсем иной эффект – они вызвали самое ужасное головокружение и усталость, а шесть сантиграммов (то количество, которое я извлек из образцов крови) заставили меня испугаться за свою жизнь.

Возможно, было неразумно делать себе настолько крупную инъекцию, к тому же в день, когда я так устал из-за напряжения, вызванного этим расследованием. Как бы то ни было, последний сантиграмм произвел больший эффект, чем предыдущие пять, и какое-то время я опасался, что из-за этого дополнительного сантиграмма мои эксперименты окончатся навсегда. В течение трех минут после инъекции головокружение возросло настолько, что я больше не мог толком ходить. А еще через минуту на меня навалилась такая усталость, и дышать стало так тяжело, что стало ясно – мне нужно ходить, размахивать руками, проявлять какую угодно активность. Легкие словно слиплись, а грудные мышцы ни в какую не хотели работать. Перед глазами все плыло, и вскоре я, спотыкаясь, ходил взад-вперед по лаборатории, держась за край этого стола, чтобы не упасть. Мне казалось, что я часами ловил воздух ртом. Все это напомнило мне о путешествии на Ниагару, там, в Пещере Ветров, воды в атмосфере было больше, чем воздуха. Судя по моим часам, в таком состоянии я пробыл всего лишь двадцать минут, но я никогда не забуду эти двадцать минут ужаса. Так что могу посоветовать вам: если у вас хватит глупости повторить мой эксперимент, то ограничьтесь пятью сантиграммами.

Доктор Нотт, я не могу сказать, сколько яда получили жертвы, но, должно быть, его было намного больше, чем принял я. Те, шесть сантиграмм, что я извлек из образцов крови, составляют всего девять десятых грана.[18] И вы видите, какой эффект они оказали. Полагаю, это отвечает на ваш вопрос?

Доктор Нотт был слишком ошеломлен, чтобы что-то сказать.

– Что же это за смертельный яд? – продолжил Кеннеди, предвосхитив любые вопросы. – Мне посчастливилось получить его образец в «Музее естественной истории». Он хранится в небольших тыквах-калабасах. Вот такая тыква. Обратите внимание на черное и хрупкое вещество, покрывающее стенки тыквы, как будто бы ее облили чем-то жидким и оставили сушиться. Впрочем, это, и правда, дело рук тех, кто производит этот яд посредством долгого и секретного процесса.

Крейг поместил тыкву на край стола, чтобы мы смогли увидеть ее. Но я почти боялся даже просто смотреть на нее.

– Известный путешественник, сэр Роберт Шомбург, первым привез ее в Европу, а Дарвин описал ее. Сейчас они продаются в фармакопее как лекарство, хотя, конечно, используется оно в очень малых дозах – как сердечный стимулятор.

Крейг раскрыл книгу на заранее помеченном месте.

– Лишь один человек в этой комнате поймет колорит одного происшествия, о котором я собираюсь прочитать – как пример смерти от подобного яда. В той части света, откуда этот яд появился, два туземца однажды отправились на охоту. Они были вооружены духовыми трубками, а их колчаны были наполнены бамбуковыми дротиками, наконечники которых были смазаны этим веществом. Один из туземцев прицелился и выстрелил, но промахнулся, и дротик, отскочив от дерева, упал на самого стрелка. Его спутник описал результат вот так:

Квакка вынул дротик из плеча. Не говоря ни слова, он вернул его в колчан и сбросил его в ручей. Отдал мне трубку, чтобы я передал ее его младшему сыну. Велел мне попрощаться за него с женой и жителями деревни. Затем он лег и больше не говорил. В его глазах не было никакого выражения. Руки он сложил на груди и медленно свернулся. Его рот беззвучно зашевелился. Я слышал, как бьется его сердце – сначала быстро, а затем медленно. Потом оно остановилось. Тот дротик с вурали был для Квакки последним.

Мы смотрели друг на друга, и наши мысли были охвачены ужасом. Вурали. Что это было? Среди нас было много путешественников, побывавших и на Востоке – родине ядов, и в Южной Америке. Кто же из них привез яд?

– Вурали или кураре хорошо известен как яд, которым южноамериканские индейцы с верховьев Ориноко смазывают кончики стрел. Основной ингредиент этого яда получают из коры растения Strychnos toxifera, на котором также произрастают рвотные орехи.

Меня словно озарило. Я быстро обернулся к Вандердайку, сидевшему возле миссис Ролстон. Его каменный взгляд и тяжелое дыхание говорили мне, что он понимал смысл действий Кеннеди.

– Крейг, во имя всего святого! – вырвалось у меня. – Вандердайку срочно требуется рвотное!

На лице Вандердайка проскользнула слабая улыбка, показывающая, что он уже находится вне нашей власти.

– Вандердайк, так это вы были последним человеком, который видел Лору Уэйнрайт и Джона Темплтона живыми, – произнес Крейг с каким-то ледяным спокойствием. – Стреляли ли вы в них дротиком или нет, мне неизвестно. Но вы – убийца.

Вандердайк поднял руку, словно соглашаясь с ним. Обратно она упала безвольно, и я заметил кольцо с лазуритом. Миссис Ролстон бросилась к нему.

– Вы ничего не сделаете? Есть ли противоядие? Не дайте ему умереть! – кричала она.

– Вы – убийца, – повторил Кеннеди, словно отвечая на последний вопрос.

Рука снова шевельнулась в знак признания, и на ней сверкнуло кольцо. Наше внимание было приковано к Вандердайку. Миссис Ролстон, на которую никто не обращал внимания, метнулась к столу и взяла тыкву. Прежде чем О`Коннор успел остановить ее, она успела лизнуть черную субстанцию. Совсем немного – О`Коннор быстро выхватил у нее тыкву и швырнул ее в окно, разбив при этом стекло.

– Кеннеди! – отчаянно выкрикнул он. – Миссис Ролстон проглотила немного яда.

Крейг казался настолько сосредоточенным на Вандердайке, что я повторил фразу О`Коннора. Не поднимая взгляда, Кеннеди ответил:

– О, кто угодно может глотать его – странно, но яд никак не действует, даже если глотать его в больших количествах. Сомневаюсь, слышала ли об этом миссис Ролстон. Будь это так, то она бы скорее попыталась поцарапать или уколоть себя, но не глотать его.

Если прежде Крейг был равнодушен к состоянию Вандердайка, то теперь, получив признание, он начал действовать. Вскоре Вандердайк был уложен на пол, и Крейг взялся за аппарат, который я видел днем.

– Я подготовился к этому, – объявил он. – Это аппарат для искусственного дыхания. Нотт, держите этот резиновый раструб у его носа и запустите кислород из баллона. Вытащите его язык – чтобы тот не провалился в горло и не задушил его. А я буду работать с его руками. Уолтер, сделай жгут из носового платка и перетяни мышцы его правой руки. Это удержит яд от распространения по остальному организму. Единственное известное противоядие – искусственное дыхание.

Кеннеди лихорадочно выполнял те же движения, которыми оказывают первую помощь утопленнику. Миссис Ролстон стояла на коленях подле Вандердайка, тихо плача и целуя тому руки и лоб, если Кеннеди хоть на мгновение останавливался.

– Шайлер, бедняга, как ты мог сделать это?.. В тот день я была с ним. Мы катались на его машине, и когда мы проезжали через Уиллистон, он сказал, что хотел бы на минутку остановиться – чтобы пожелать удачи Темплтону. Я не подумала, что в этом есть что-то неестественное – ведь он говорил, что больше не имеет ничего против Лоры Уэйнрайт, а Темплтон, если и работает против нас, то лишь выполняет свой долг. Я и позабыла, что против нас выступал Джон, а вот Шайлер не забыл. Ох, бедняжка… зачем ты это сделал? Мы могли бы отправиться куда-нибудь еще и начать сначала – не впервой ведь.

Наконец, веки Вандердайка встрепенулись, и он самостоятельно вздохнул один или два раза. Очнувшись, он осознал, где находится. Приложив усилие, он поднял руку и провел по лицу. Затем он снова упал, утомившись от приложенных усилий.

Но в конечном итоге он все-таки оказался вне досягаемости закона. Не существует такого жгута, посредством которого можно удержать яд в царапине на лице. Сознание было при нем, он мог видеть и слышать, но не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Жизнь покинула его конечности, лицо, грудь, и в самом конце – глаза. Не знаю, можно ли представить более ужасную пытку, чем эта: понимать, что твое тело, орган за органом, постепенно умирает, тогда как твой разум теплится внутри будущего трупа.

Я в недоумении разглядывал царапину на лице Вандердайка.

– Как он поцарапался? – спросил я.

Крейг осторожно снял и обследовал кольцо с лазуритом. Возле ляпис-лазури он нашел полую точку, скрытую от постороннего глаза. При помощи пружины, иглы и небольшой емкости внутри кольца убийца мог поцарапать жертву, пожимая ей руку.

Я содрогнулся, ведь однажды и мою руку пожимал тот, кто носил это ядовитое кольцо, убившее Темплтона, его невесту, а теперь и самого Вандердайка.

Пока я торопливо читал письмо, Крейг с нетерпением смотрел на часы.

– Поспеши, Уолтер, – воскликнул он. – Мы ещё можем успеть на пассажирский Эмпайр Стейт Экспресс. Даже не думай идти бриться сейчас, у нас будет остановка в городе Ютика, там придётся подождать Монреальский экспресс. Вот, сложи остальные вещи в свою сумку и хорошенько закрой. Надеюсь, мы сможем что-нибудь поесть в поезде. Я отправлю телеграмму, что мы едем. Не забудь закрыть дверь.

Кеннеди был уже на полпути к лифту, и я с грустью последовал за ним, всё ещё думая об океане, причале, музыке и развлечениях.

Мы отправились в приятную десятичасовую поездку до небольшой станции, самой близкой к нашей конечной цели, и ещё около двух часов добирались до самого городка. У нас было достаточно времени для того, чтобы обдумать, чем могла обернуться смерть дяди Льюиса для Тома и его сестры, а также поговорить о том, как это могло случиться. Том и Грейс Лэнгли стали родственниками после брака Льюиса Лэнгли, который сделал их своими протеже. Насколько я помнил, Льюис Лэнгли был в основном известен тем, что являлся членом нескольких наиболее сплочённых клубов как в Нью-Йорке, так и в Лондоне. Ни я, ни Кеннеди не разделяли такого всеобщего мнения о нём, но мы точно знали, как хорошо он относился к Тому, пока последний учился в колледже, и уже от Тома знали, что он также хорошо относился и к Грейс. На самом деле, именно Льюис уговорил Тома взять фамилию Лэнгли и воспринимал его и Грейс так, словно они были его родными детьми.

Том встретил нас на станции в просторной двуколке – четкий признак труднопроходимой местности, в которой располагался роскошный адирондакский Кэмп Хэнг-Аут. Он был искренне рад нас видеть, но на его лице легко читалось беспокойство по поводу свершившегося.

– Том, мне ужасно жаль... – начал Крейг, но поймав предостерегающий взгляд Лэнгли, относящийся к любопытной толпе, которая всегда собирается около поездов на станции, оборвал себя на полуслове. Пока Том подготавливал для нас двуколку, мы стояли молча.

Как только мы миновали поворот, который скрыл нас от маленькой железнодорожной станции и толпящихся на ней людей, Кеннеди вновь заговорил.

– Том, прежде всего, давай договоримся, что в городке мы будем просто бывшими однокурсниками, которых ты пригласил за пару дней до того, как произошло несчастье. Это нас полностью устроит. Твои очевидные подозрения могут быть необоснованными, но также могут иметь большое значение. В любом случае, нужно обеспечить себе защищённость – не позволяй возникать чувствам, которые могут вызвать неловкость в дальнейшем, если окажется, что ты был не прав.

– Полностью с тобой соглашусь, – ответил Том. – Ты телеграфировал из Олбани, я думаю, для того, чтобы случившееся как можно дольше не попадало в газеты. Боюсь, слишком поздно что-то предпринимать. Случившееся каким-то образом стало известно в Саранаке, хотя сотрудники округа относились ко всему очень тактично. Сегодня утром к нам приехал корреспондент из Нью-Йоркской газеты «Рекорд» и взял у нас интервью. Не могу отрицать того, что теперь всё будет представлено в самом дурном свете.

– В очень дурном свете! – вырвалось у меня. – Я надеялся, что первые новости, пусть даже всего пара строк, появятся сначала в «Стар». Теперь же в «Рекорде» выйдет такая желтая статья, что мне придётся поднапрячься, чтобы донести до читателей истинное положение дел.

– Это точно, – согласился Крейг. Но пока отложим это. Сперва посмотрим, что опубликует «Рекорд». В редакции не знают, что ты здесь. Можешь пока не сообщать ничего в «Стар», и у нас будет время на то, чтобы осмотреться, понять, что произошло на самом деле и поправить ситуацию. В любом случае, новости разлетелись. Это точно. Мы должны работать быстро. Том, скажи, есть ли в городке ещё кто-то за исключением родственников?

– Нет, – ответил он, тщательно подбирая слова. – Дядя Льюис пригласил своего брата Джеймса вместе с племянницей и племянником – Изабель и Джеймс-младший, мы зовём его просто младший. Здесь живём также мы с Грейс и дальние родственники, Харрингтон Браун, и, конечно же, врач дяди, доктор Патнэм.

– Кто такой Харрингтон Браун? – спросил Крейг.

– Он родственник по другой линии семьи Лэнгли, со стороны матери дяди Льюиса. Мне кажется (да и Грейс так думает), что он влюблён в Изабель. Харрингтон Браун станет настоящей удачей. Конечно, он не богат, но у него хорошие семейные связи. Ох, Крейг, – вздохнул Лэнгли, – если бы дядя Льюис не приглашал его сейчас. Почему он именно сейчас пригласил сюда своего брата, когда ему нужно было оправиться после прошлогодних событий в Нью-Йорке? Вы знаете, или, может, не знаете, но когда они с дядей Джимом были вместе, то не занимались ничем, кроме выпивки. Доктор Патнэм был крайне недоволен этим, и он это открыто высказал, но Крейг, – он понизил голос до шёпота, как будто у леса тоже были уши, – все они, похоже, просто ждали, пока дядя Льюис сопьётся и умрёт. Из-за этого, – с горечью добавил он, – между мной и родственниками нет большой любви, могу вас в этом заверить.

– Как вы нашли его тем утром? – спросил Кеннеди, как будто выключил передачу с раскрытием семейных секретов незнакомцам.

– Это самое худшее во всём этом деле, – ответил Том, и даже в сумерках я увидел, как мышцы на его лице напряглись. – Вы знаете, дядя Льюис был алкоголиком, но он никогда не показывал этого. Мы провели на озере на моторной лодке весь день, ловя рыбу, и я должен признать, что оба дяди достаточно часто прикладывались к своим «карманным пистолетам», и помню, что каждый раз они называли это «приманкой». Затем, после ужина, было несколько коктейлей Физз и Рикки. Для меня это было отвратительно, я немного почитал и лёг спать. Харрингтон с двумя дядями и доктором Патнэмом сидели, как сказал дядя Джим, ещё пару часов. Затем они все пошли спать, оставив дядю Льюиса с выпивкой. Я помню, как проснулся ночью, и мне показалось, что в доме стоит какой-то своеобразный запах. Я никогда не встречал такого запаха. Поэтому я встал, завернулся в халат и вышел из комнаты. В холле я встретил Грейс, она принюхивалась.

«Чувствуешь, как будто что-то горит?» – спросила она. Я ответил, что чувствую, и спустился вниз, чтобы проверить. Огня нигде не было, но запах распространился по всему дому. Я осмотрел каждую комнату на первом этаже, но ничего не заметил. Кухня и столовая были в порядке. Я заглянул в гостиную, но хотя запах там чувствовался сильнее, я не увидел никаких признаков возгорания, кроме тлеющих углей в камине. Той ночью было прохладно, и мы зажигали камин. Я не осматривал комнату, для этого не было видимых причин. Мы вернулись в наши комнаты, а утром было обнаружено то, что я пропустил в темноте в гостиной.

Кеннеди внимательно слушал.

– Кто его нашёл?

– Харрингтон, – ответил Том. – Он нас и разбудил. Теория Харрингтона заключается в том, что дядя поджёг сам себя искрой от сигареты – на полу был найден окурок сигары.

Родственники Тома сидели вместе, опечаленные жестокой трагедией. Мы с Кеннеди извинялись за наше вторжение, но Том нас быстро прервал, и, как мы договорились, объяснил, что он настоял на нашем приезде, поскольку мы были старыми друзьями, на которых он мог положиться, к тому же мы могли поправить положение дел с газетами.

Думаю, Крейг отчётливо заметил сдержанность членов семьи по отношению к произошедшему, я бы даже назвал это подозрительностью. Было похоже, что они не знали, как относиться к произошедшему, считать это несчастным случаем или чем-то худшим. Казалось, что каждый из них относится с осторожностью ко всем остальным, и это создавало чувство неудобства.

Адвокат мистера Лэнгли в Нью-Йорке был уведомлён о случившемся, но, очевидно, его не было в городе, поскольку от него не было вестей. Казалось, члены семьи очень хотели получить от него хоть что-то.

Ужин закончился, семья разошлась, и у Тома появилась возможность отвести нас в гостиную. Конечно, труп вынесли, но в остальном комната выглядела так же, как и в момент обнаружения тела. Я не стал задерживаться у покойника, лежавшего в передней, но Кеннеди провёл у него какое-то время.

После того, как Кеннеди присоединился к нам, он осмотрел камин. В нём было полно пепла от дров, горевших той роковой ночью. Он внимательно отмерил расстояние от стула Льюиса Лэнгли до камина и заметил, что лак на стуле даже не вздулся.

Перед стулом, на полу, где было найдено тело, он указал нам на своеобразные следы пепла вокруг, но мне казалось, что его интересует что-то большее, чем эти следы пепла.

Мы были заняты осмотром комнаты около получаса. Наконец Крейг внезапно остановился.

– Том, – сказал он, – думаю, я подожду до рассвета, прежде чем смотреть дальше. Не могу с уверенностью ничего сказать при таком освещении, хотя, возможно, я увидел то, чего не рассмотрел бы при дневном свете. Нам лучше оставить всё как есть до утра.

Поэтому мы снова заперли комнату и через холл прошли в комнату вроде библиотеки.

Мы сидели в тишине, каждый был занят своими мыслями о таинственной смерти, когда зазвонил телефон. Это оказался междугородний звонок из Нью-Йорка Тому. Адвокат его дяди получил известие в своем доме на Лонг-Айленде и поспешил в город, чтобы заняться вопросом об имуществе. Но это были не те новости, из-за которых лицо Тома приняло серьёзное и беспокойное выражение, когда он вернулся к нам.

– Это был адвокат дяди, мистер Кларк, из компании «Кларк и Бардик», – сказал он. – Он сообщил, что открыл личный сейф дяди, хранившийся в офисе в поместья Лэнгли, – Крейг, ты помнишь это поместье, там всё имущество наследников Лэнгли хранится в ведении опекунов. Адвокат говорит, что не может найти завещание, хотя он знает, что оно есть, и что оно было в этом сейфе. Дубликатов завещания не было.

Весь смысл сказанного сразу же обрушился на меня, и я уже был готов выразить своё сожаление, когда увидел, как Крейг и Том обменялись взглядами и всё поняли без слов. Без завещания кровные родственники Лэнгли унаследуют всё имущество Льюиса Лэнгли в старом поместье, и Том с сестрой останутся без гроша.

Было уже достаточно поздно, но мы сидели ещё почти час, и я не думаю, что за это время мы обменялись и десятком предложений. Крейг казался погруженным в свои мысли. В конце концов, когда в полночь пробили часы в холле, мы разом поднялись, как по команде.

– Том, – произнёс Крейг, и я почувствовал, как его голос наполнился сочувствием, – Том, дружище, я разгадаю эту загадку, если это под силу человеческому разуму.

– Я знаю, Крейг, – ответил Том, пожимая руки каждому из нас. – Именно поэтому я так хотел, чтобы вы приехали сюда.

Кеннеди разбудил меня рано утром.

– Теперь, Уолтер, я попрошу тебя пройти со мной в гостиную и посмотреть на всё при свете дня.

Я быстро оделся, и мы вместе тихо спустились вниз. Начав точно с того места, где был обнаружен несчастный, Кеннеди осмотрел пол через карманную лупу. Каждые несколько минут он замирал, чтобы более пристально осмотреть пятно на ковре или деревянном полу. Несколько раз я замечал, как он что-то соскребает своим ножом и осторожно ссыпает соскобы на отдельный лист бумаги.

Я сидел без дела и не мог понять, ради чего я должен был пойти с Кеннеди, что я и высказал вслух, на что Кеннеди тихо рассмеялся.

– Ты свидетель, Уолтер. Возможно, однажды мне понадобится, чтобы ты засвидетельствовал, что я действительно обнаружил эти пятна именно в этой комнате.

В этот момент в дверь просунулась голова Тома.

– Я могу чем-то помочь? Почему вы не сказали, что собираетесь приступить к осмотру так рано?

– Спасибо за предложение, Том, но я уже закончил. Просто решил тщательно осмотреть комнату, пока никто не встал, чтобы члены семьи не подумали, что я слишком сильно заинтересован в этом деле. Хотя кое с чем ты мне очень поможешь. Мог бы ты описать, кто и во что был одет в тот вечер?

– Могу попробовать. Дай-ка подумать. Начну с того, что на дяде была куртка для охоты, она была, как вы знаете, практически полностью сожжена. Хотя мы все были в куртках. Дамы были в белом.

Крейг ненадолго задумался, но, казалось, не был склонен продолжать эту тему, пока Том не сказал, что со времени трагедии никто из них не надевал куртки.

– Мы все носили городскую одежду, – заметил он.

– Ты мог бы попросить дядю Джеймса и двоюродного брата пройтись с вами на час или два этим утром на озеро или в лес? – спросил Крейг после минутного раздумья.

– На самом деле, – с сомнением ответил Том, – мне нужно поехать в Саранак и подготовить всё для отправки тела дяди Льюиса в Нью-Йорк.

– Замечательно, убеди их отправиться с тобой. Всё, что угодно, только чтобы час или два мне никто не мешал.

Том согласился, и так как большинство членов семьи уже встало, мы отправились завтракать в молчании и подозрительности.

После завтрака мы с Кеннеди тактично оставили семейство и отправились к конюшне посмотреть на лошадей. Конюх, показавшийся нам смышлёным и приятным парнем, был не против поболтать, и вскоре они с Крейгом обсуждали забавы северного края.

– А много здесь кроликов? – спросил Кеннеди, когда большая часть развлечений была обсуждена.

– Да, сэр. Одного я видел сегодня утром.

– Правда? А вы могли бы поймать мне парочку?

– Думаю, да, сэр. Вы имеете в виду, живых?

– Конечно. Я не хочу, чтобы вы нарушали закон об охоте. Сейчас ведь сезон уже закрыт?

– Да, сэр, но здесь он не действует, мы же в поместье.

– Тогда принесите мне их сегодня днём, или... Нет, держите их здесь, в клетке, и сообщите, когда поймаете их. Если кто-то спросит, скажите, что это кролики мистера Тома.

Крейг дал конюху чек на небольшую сумму, тот с улыбкой взял её и коснулся рукой шляпы.

– Спасибо. Я дам вам знать, когда поймаю кроликов.

Когда мы не торопясь шли назад от конюшен, то увидели в лодочном домике Тома, собиравшегося отплывать на моторной лодке с дядей и двоюродным братом. Крейг помахал ему, и он подошёл к нам.

– Когда будешь в Саранаке, – сказал Крейг, – купи мне с десяток пробирок. Только пусть никто из домашних не знает, что ты их купил. Они могут начать задавать вопросы.

Пока их троих не было, Кеннеди проник в комнату Джеймса Лэнгли и через несколько минут вернулся в нашу комнату с охотничьей курткой. Он внимательно осмотрел её при помощи карманной лупы. Затем наполнил стакан тёплой кипяченой водой и добавил несколько столовых ложек поваренной соли. С кусочком стерилизованной марли из медицинских запасов доктора Патнэма он тщательно протёр несколько участков пальто и отложил в сторону стакан и марлю. Затем он вернул куртку в шкаф, откуда взял её.

Затем, так же тихо, он пробрался в комнату Джеймса-младшего и повторил все действия с его охотничьей курткой.

– Пока меня не будет в комнате, Уолтер, я хочу, чтобы ты взял эти два стакана, и пронумеровал их на листке бумаги. Сохрани этот листок бумаги и напиши туда имена владельцев курток. Не люблю эту часть, ненавижу играть в шпиона и предпочёл бы действовать напрямую. Но ничего не поделаешь, для всех заинтересованных сторон будет гораздо лучше, чтобы сейчас я делал всё тайно. Может, здесь и нет никаких оснований для подозрений. В таком случае я никогда не прощу себя за то, что разжёг семейный скандал. А дальше – посмотрим, как всё обернётся.

После того, как я пронумеровал и подписал стаканы, Кеннеди вернулся, и мы снова спустились вниз.

– Интересно получилось с завещанием, правда? – заметил я, пока мы задержались на широкой веранде.

– Да, – ответил Кеннеди. – Может быть, стоит вернуться в Нью-Йорк, чтобы разобраться, но я надеюсь, что это подождёт. И мы подождём.

В этот момент нас прервал конюх, сказавший, что он поймал кроликов. Кеннеди тут же отравился в конюшню. Там он засучил рукава, при помощи шприца взял у себя небольшое количество крови и ввёл его одному из кроликов. Второго он не трогал.

Был поздний вечер, когда Том вернулся из города со своим дядей и двоюродным братом. Он казался еще более взволнованным, чем обычно. Не говоря ни слова, он поспешил с пристани к нам.

– Что вы думаете об этом? – воскликнул он, открыв выпуск «Рекорд» и разложив его на столе в библиотеке.

На первой полосе было изображение огромной испуганной головы Льюиса Лэнгли и заголовок: «Загадочный случай самовозгорания».

– Всё кончено, что за история! – простонал Том, пока мы, склонившись над газетой, читали содержание статьи.

Вчерашняя Саранакская газета сообщала:

– Но тогда получается, что в этом случае причиной крушения стал не гироскоп? – заметил Кеннеди, повысив тон.

– Не гироскоп, – неохотно признал я.

Я уже понял, что поступил опрометчиво, так долго говоря на эту тему. Кеннеди разговорил меня только чтобы узнать, что пишут в газетах. Слова, прозвучавшие следом, всё объясняли.

– Нортон попросил меня разобраться, – тихо произнёс Кеннеди. – Если его изобретение окажется неудачным, он всё потеряет. Все его деньги вложены в этот проект, он сейчас подаёт иск за нарушение его патента, и он одновременно несёт ответственность за ущерб перед родственниками Брауна и Херрика по заключённому с ними договору. Мы с Нортоном когда-то были знакомы, он работал над своими идеями в физической лаборатории в университете. Я летал на его изобретении, биплане, и это был самый чудесный биплан, который я когда-либо видел. Уолтер, я хочу, чтобы ты получил командировку от «Стар» в Белмор-парк и встретился со мной на авиационном поле. Пройдёшься со мной, посмотришь на летательные аппараты. Ты найдёшь там достаточно красочного материала для десятка публикаций в газете. Ещё могу добавить, что создание летательного аппарата, способного зависать в воздухе, является предвестником революции, которая превратит все остальные аппараты в груду металлолома. С военной точки зрения, это та самая вещь, которая может дать аэроплану преимущество над дирижаблем во всех отношениях.

Запланированные соревнования начинались после полудня, но мы с Кеннеди решили погрузиться в это дело с самого утра. Поэтому на следующий день мы отправились в парк, где проходили полёты.

Самого изобретателя, Чарльза Нортона, и его механиков мы застали за беспокойной работой в большом сборном сарае, который был им отведён, и который гордо назывался ангаром.

– Я знал, что вы придёте, профессор, – воскликнул Нортон, спеша нам навстречу.

– Что вы, я не мог отказать, – ответил Кеннеди, – я слишком заинтересован вашим изобретением, Нортон, чтобы оставаться в стороне. Вы же знаете, каковым было и остаётся моё мнение – я часто говорил вам, что это самое важное достижение со времён открытия братьев Райт, и что аэроплан может быть сбалансирован путём изменения формы крыльев.

– Я сейчас ремонтирую свой третий аппарат, – сказал Нортон. – Если и с ним что-то случится, я не получу награды, если соревнование вообще состоится. И я не уверен, что смогу вовремя получить от конструкторов свою четвёртую, новейшую модель. А даже если и получу её, то не смогу заплатить – я разорён, если не выиграю эти двадцать пять тысяч долларов, составляющие премию Брукса. Несколько военных собираются осмотреть мой аэроплан и сделать о нём доклад в Военном министерстве. У меня был бы хороший шанс продать его, если бы испытания проходили как раньше. Но Кеннеди, я бы бросил всё это, если бы не был уверен в своей правоте. Погибли двое, подумайте только. Даже газеты начинают называть меня холодным учёным, бессердечно продолжающим свою работу. Но сегодня я им покажу – сегодня я полечу сам. Я не боюсь того, на что готовы пойти мои люди. Я умру, но не признаю поражения.

Было понятно, почему Кеннеди был зачарован таким человеком, как Нортон. Любой испытывал бы то же восхищение. Это было не безрассудство. Это была упорная решимость, вера в себя и в свою способность преодолеть любое препятствие.

Мы неспешно вошли в сарай, где двое мужчин работали над бипланом Нортона. Одного звали Жорет, он был французом, работавшим у Фармана, молчаливым, темнобровым парнем с обветренным лицом, выражавшим какую-то угрюмую вежливость. Другой мужчина был американцем, высоким, гибким и весьма подвижным молодым человеком с заострённым, морщинистым лицом. Его звали Рой Синклер. Своей беспокойной проворностью он напоминал птенца. Третий летчик, работавший у Нортона, Хамфрис, читал газету в дальнем углу сарая. Ему сегодня не нужно было садиться в аэроплан, чему он был несказанно рад.

Мы с Кеннеди были представлены ему, и он вёл себя вполне дружелюбно, хотя был не особо склонен к разговорам.

– Мистер Нортон, – сказал он после знакомства с нами, – тут в статье довольно подробно рассказывается о введении вами судебного запрета в отношении Деланна. Напечатано не в самом миролюбивом стиле.

Нортон прочитал статью и нахмурился.

– Ну что же, я докажу, что моё применение гироскопа запатентовано. Деланн постарается надавить на то, что юристы называют установлением приоритета на изобретение при одновременном поступлении нескольких заявок. Ну да, полтора года назад я подал ходатайство о невыдаче патента другому лицу. Если я не прав, то и он не прав, и все патенты на гироскопы недействительны. А если я прав, то ради всего святого, я первый занял эту нишу. Так ведь? – он обратился к Кеннеди.

Кеннеди беспристрастно пожал плечами, как будто никогда в жизни не слышал о патентном ведомстве или о гироскопе. Механики, работавшие над бипланом, прислушивались, но поддерживали они Нортона или нет, не могу сказать.

– Давайте посмотрим на этот ваш гироплан, или аэроскоп, как вы это называете, – сказал Кеннеди.

Нортон позволил себе пойти у него на поводу.

– Итак, вы первые люди из прессы, которым я позволил сюда войти. Могу ли я взять с вас обещание, что вы не опубликуете ни строчки без моего одобрения?

Мы пообещали.

По указанию Нортона механики вывели аэроплан из сарая. На поле никого не было.

– Это и есть гироскоп, – начал Нортон, указывая на предмет, находящийся под алюминиевой оболочкой, который весил, со слов изобретателя, всего фунтов четырнадцать или пятнадцать. – Как вы видите, гироскоп – это маховик, установленный на универсальных шарнирах, и любую из своих осей он может поворачивать в соответствии с углом в пространстве. Пока он в состоянии покоя, оси можно с легкостью вращать. Но в действии прибор сохраняет то положение, в котором он начал передвигать свои оси.

Я осмотрел прибор поближе и потрогал его. Оси легко вращались в любом направлении, и я чувствовал маленький маховик внутри аппарата. Нортон тем временем продолжал:

– Внутри алюминиевого корпуса находится вакуум. Благодаря этому трение сводится до минимума. Энергия для вращения осей поступает из небольшого генератора, питаемого газовым двигателем, который также вращает винты аэроплана.

– А если двигатель заглохнет? – скептически спросил я.

– Гироскоп будет работать ещё несколько минут. Так же как и монорельс Луи Бреннана будет сохранять равновесие через какое-то время после остановки двигателя. Я установил ещё и небольшую аккумуляторную батарею, она будет питать двигатель ещё некоторое время. Всё предусмотрено.

Жорет завёл двигатель с семнадцатью цилиндрами, торчащими, как спицы колеса без обода. Пропеллеры вращались так быстро, что я не мог различить лопасти – они двигались с таким громким, яростно гудящим звуком, который слышишь издалека, и который захватывает дух. Нортон подошёл к биплану и присоединил небольшой генератор, одновременно установив гироскоп под определённым углом и запустив его.

– Это механический мозг моего нового летательного аппарата, – Нортон с любовью провёл рукой по алюминиевому корпусу. Из-за гула ему приходилось кричать, – если заглянете вот в это окошко в корпусе, увидите внутри маховик. Он вращается со скоростью десять тысяч оборотов в минуту. Помните, как вы буквально минуту назад легко вращали его оси? Попробуйте теперь надавить на гироскоп.

Я положил обе руки на маленький аппарат, казавшийся очень хрупким. Затем надавил на него изо всех сил. Я практически поднялся на руках, перенеся весь свой вес на гироскоп. Казалось, что маленький аппарат возмущается, именно возмущается от того, что я к нему прикасаюсь. Это возмущение было почти как человеческое. Он и не собирался мне уступать, напротив, ось приподнималась там, где я давил на неё.

Наблюдавшие за мной механики смеялись над озадаченным выражением моего лица.

Я убрал руки с гироскопа, и его оси неторопливо и осторожно вернулись в исходное положение. Нортон продолжил рассказывать.

– Именно это свойство мы используем по отношению к рулю и элеронам (подвижным поверхностям крыльев аэроплана), укреплённым на шарнирах. Таким способом обеспечивается автоматическая устойчивость летательного аппа­ра­та. Не буду вдаваться в подробности, какие именно комбинации элеронов я использую, пока суд не решит дело с патентом. Но я уверен, моя правота будет доказана, и все поймут, что Деланн – мошенник, заявляющий, что моё изобретение не запатентовано и вообще практически не применимо! А правда в том, что это его изобретение не способно летать в своём нынешнем виде, но он ведь ещё и ущемляет мой биплан. Хотите полететь со мной?

Я посмотрел на Кеннеди, а в голове у меня вспыхнули фотографии обломков от двух предыдущих падений, сделанные фотографом «Стар». Но Кеннеди опередил меня с ответом.

– Хотим. Только без трюков, просто поднимемся в воздух.

Мы заняли места рядом с Нортоном. У меня всё же оставались некоторые опасения по поводу этой затеи. Биплан легко поднялся в воздух. Ощущение полёта захватывало дух. Свежий утренний воздух обжигал лицо. Под нами, словно в кинофильме, проносилась земля. Сквозь непрерывный грохот двигателя и пропеллеров Нортон рассказывал Кеннеди об автоматической балансировке гироскопа при изменении угла элеронов.

– А возможно летать на биплане без гироскопа? – прокричал Кеннеди. Гул был настолько оглушительным, что разговаривать было невозможно. Кеннеди пришлось дважды повторить свой вопрос, прежде чем Нортон смог его услышать.

– Да, – прокричал Нортон в ответ. Подавшись назад, он показал способ, которым можно было отсоединить гироскоп и запустить что-то вроде тормоза, который почти мгновенно останавливал вращение маховика. – Это слишком деликатная работа, чтобы проделывать её в воздухе. Будет безопаснее снять гироскоп на земле.

Вскоре мы приземлились и восхищались летательным аппаратом уже стоя на твёрдой поверхности, в то время как Нортон вслух размышлял о компактности своего маленького генератора.

– А что стало с обломками двух других бипланов? – спросил наконец Кеннеди.

– Они лежат в сарае возле железнодорожной станции. Это просто груда металла, хотя там есть некоторые детали, которые я смогу использовать ещё раз. Позже отправлю всё обратно на завод.

– Можно на них посмотреть?

– Конечно. Я дам вам ключ, но сам поехать не смогу. Хочу удостовериться перед полётом, что всё работает должным образом.

Дорога до сарая возле станции заняла достаточно долгое время, и вместе с осмотром самих бипланов мы потратили на это оставшееся утро. Кеннеди осторожно перевернул и осмотрел каждый обломок. Мне казалось, что поиски ни к чему не приведут, но для Крейга это была ещё одна задачка на дедукцию и научное решение проблемы.

– Эти гироскопы вышли из строя, – отметил он, глядя на помятые и побитые алюминиевые корпуса приборов, – но в них нет никаких неисправностей, за исключением повреждений, полученных во время аварии.

Я, со своей стороны, испытывал страх, глядя на обломки, среди которых погибли Браун и Херрик. Для меня всё это было чем-то большим, чем просто перемешанная груда проводов и обломков. С этими обломками были связаны две человеческие жизни.

– Двигатели полностью неисправны. Посмотри, как выгнуты и покорёжены цилиндры, – с большим интересом отметил Кеннеди. – Бензобак не повреждён, но покорёжен. Никакого взрыва не было. И посмотри на генератор. Провода в нём как бы переплавлены в одну массу. Изоляция полностью сгорела.

Кеннеди ещё какое-то время продолжал в задумчивости разглядывать эту массу, потом он закрыл сарай, и мы вернулись на поле, где уже начала собираться толпа. По другую сторону поля можно было увидеть разные летательные аппараты, выгнанные перед своими ангарами, и людей, работающих около них. Лёгкий летний ветерок разносил гул двигателей, похожий на гомон тысячи цикад, предвещающих хорошую погоду.

Два летательных аппарата были уже в воздухе – маленький желтый Демуазель, кружащий над землёй, как перепуганная курица, и Блерио, парящий высоко в небе и поворачивающийся плавно и грациозно, как огромная птица.

Мы с Кеннеди остановились около маленькой беспроводной телеграфной станции сигнального корпуса, находящейся рядом с трибунами, и наблюдали за работой оператора над его панелью с аппаратами.

– Ну вот, опять началось, – пробормотал оператор.

– В чём дело? Любители перебивают линию?

Оператор в ответ яростно закивал головой, потрясая трубкой, похожей на телефонную. Он продолжал настраивать телеграф.

– Будь оно всё проклято! – вскрикнул он, – Да, какой-то парень последние два дня перебивает линию каждый раз, когда я собираюсь отправить или получить сообщение. Уильям через минуту сядет в аэроплан Райта, не оборудованный беспроводной связью, а этот парень так и не пускает меня в эфир. Клянусь Юпитером, это из-за него. Слышите потрескивание? Такими мощными импульсами меня ещё никогда не перебивали. Приставьте к дверце нож.

Кеннеди так и сделал, вызвав при этом крупные искры, появлявшиеся с лёгким потрескиванием.

– Вчера и позавчера соединение было настолько плохим, что нам пришлось отказаться от попыток связаться с Уильямом, – продолжил оператор. – Это было ещё хуже, чем работать во время грозы. Обычно в такую погоду у нас возникают проблемы из-за того, что воздух наэлектризован, прямо как сейчас.

– Очень интересно, – отметил Кеннеди.

– Интересно? – откликнулся оператор, яростно записывая положение дел в журнале, – может и интересно, но я считаю это откровенной подлостью. Я будто работаю на электростанции.

– Правда? Извините, я смотрел на это чисто с научной точки зрения. Вы не знаете, кто может вас глушить? – спросил Кеннеди.

– Понятия не имею. Скорее всего, какой-то любитель. Ни один профессионал не станет таким заниматься.

Кеннеди вырвал листок из своей записной книжки и написал короткое сообщение Нортону: «Отключи свой гироскоп и генератор. Оставь их в ангаре. Лети сегодня без них, посмотрим, что получится. Сегодня нет смысла пытаться выиграть приз».

Мы неторопливо вышли на открытую часть поля за оградой и в стороне от трибун, какое-то время понаблюдали за пилотами. Трое были в воздухе, и я видел, как Нортон со своими ребятами готовились к полёту.

Мальчик-посыльный с запиской быстро пересёк поле. Кеннеди наблюдал за ним с нетерпением. Мы находились слишком далеко друг от друга, чтобы можно было увидеть, что именно там происходит, но казалось, что Нортон уже был готов занять своё место, когда получил записку, но аэроплан откатили обратно в сарай. Я предположил, что Нортон отсоединяет гироскоп и собирается лететь без него, как и просил Кеннеди.

Через несколько минут аэроплан снова выкатили. Толпа, с особым нетерпением ждавшая вылета Нортона, начала аплодировать.

– Пойдём, Уолтер, – воскликнул Кеннеди, – пойдём туда, на крышу трибуны, оттуда мы сможем лучше всё разглядеть. Я вижу там площадку с ограждением.

Пропуск Кеннеди позволял проходить куда угодно на поле, и через несколько минут мы уже были на крыше трибуны.

С вершины открывался захватывающий вид, и я так глубоко погрузился в наблюдение за толпой внизу, пилотами в воздухе и аэропланами, ожидающими своего полёта на поле, что совершенно забыл про Кеннеди. Когда я всё же обернулся посмотреть, что он делает, то увидел, что он намеренно отвернулся от авиационного поля и беспокойно оглядывал окрестности.

– Что ты высматриваешь? Мне кажется, скоро Нортон взлетит.

– Тогда смотри на поле. Скажешь, как он поднимется в воздух, – ответил Крейг.

В этот момент аэроплан Нортона медленно поднялся с поля. Под нами раздались громкие аплодисменты, адресованные героизму человека, решившегося полететь на этой новой, обречённой на крушение машине. После оваций наступила мёртвая тишина, как будто после всплеска энтузиазма толпа внезапно осознала всю опасность, которая нависла над неустрашимым авиатором. Станет ли Нортон третьим погибшим?

Внезапно Кеннеди дёрнул меня за руку.

– Уолтер, посмотри, через дорогу от нас стоит старый и обветшалый сарай. Вон тот, рядом с жёлтым домом. Что ты там видишь?

– Ничего, кроме столба на крыше, который похож на огрызок маленькой антенны. Должен сказать, что там сидит мальчик, смотрящий за сараем, он читает книгу по радиосвязи для начинающих.

– Может быть, – сказал Кеннеди. – Это всё, что ты видишь? Посмотри на маленькое слуховое окошко, с закрытыми ставнями.

Я внимательно присмотрелся.

– Кажется, я видел блеск чего-то яркого над ставнями, Крейг. Искру или какую-то вспышку.

– Это должна быть яркая искра, раз её заметно при таком ярком солнце, – размышлял вслух Крейг.

– А может, это маленький мальчик играет с зеркалом? Помню, когда я был маленьким, прятался за ставнями и запускал к соседям через дорогу солнечных зайчиков в их тёмную комнату.

Я, на самом деле, сказал это в шутку, потому что не мог объяснить вспышку света никаким другим образом, но я удивился, увидев, как горячо Крейг воспринял мой ответ.

– Возможно, ты в некотором смысле прав, – согласился он. – Думаю, всё же, это не искра. Да, должно быть, это отблеск солнца на куске стекла – угол как раз подходит. В любом случае, это привлекло моё внимание. Нужно будет посмотреть, что это за сарай.

Какие бы у Крейга ни были подозрения, он особо не распространялся на эту тему, а мы тем временем спустились. В это же время Нортон осторожно приземлился перед своим ангаром, не дальше десяти футов от места взлёта. Пока аэроплан загоняли целым и невредимым в сарай, публика оглушительно аплодировала.

Мы с Кеннеди протолкнулись сквозь толпу к оператору беспроводной связи.

– Ну как, работает? – спросил Крейг.

– Погано, – угрюмо ответил оператор, – всего пять минут назад работало хуже, чем когда-либо. Сейчас уже лучше, почти как обычно.

Как раз в этот момент мальчик-посыльный, пробиравшийся к нам через толпу, вручил Кеннеди записку. Это было сообщение от Нортона: «Кажется, всё хорошо. Попробую теперь с гироскопом. Нортон».

– Парень, – воскликнул Крейг, – у мистера Нортона есть телефон?

– Нет, сэр, телефон есть только в самом дальнем ангаре.

– Тогда беги со всех ног так быстро, как только можешь, и скажи мистеру Нортону, что если он дорожит своей жизнью, пусть не пробует.

– Что не пробует, сэр?

– Чего ты стоишь, парень, беги! Скажи ему, чтобы не летел с гироскопом. Получишь пять долларов, если добежишь до того, как он взлетит.

Пока Кеннеди говорил, аэроплан Нортона снова выкатили на поле. Через минуту Нортон занял своё место и начал проверять рычаги.

Успеет ли мальчик добежать? Он был еще только на сере­дине поля, бежал и размахивал руками, как сумасшедший. Но Нортон со своими механиками был слишком поглощён своим бипланом, чтобы обратить внимание на то, что происходит на поле.

– Господи, он собирается лететь. Беги, беги, парень! – кричал Крейг, хотя мальчик уже не мог его услышать.

По всему полю теперь разносилось отрывистое пыхтение двигателя. Аэроплан Нортона, на этот раз, действительно оснащённый гироскопом, медленно поднялся в воздух и полетел в нашу сторону. Крейг отчаянно подавал ему сигналы спускаться, но Нортон, конечно, не мог видеть его в толпе. Что касается самой толпы, люди смотрели на Кеннеди косо, будто он лишился рассудка.

Я услышал, как оператор беспроводной связи снова ругался из-за неисправной работы приёмника.

Нортон поднимался всё выше и выше по спирали, которая сделала его гироскоп знаменитым.

Человек с мегафоном перед трибуной судей в полный голос объявил, что мистер Нортон предупредил, что попытается получить премию Брукса за стационарное равновесие.

Мы с Кеннеди стояли безмолвные, беспомощные и потрясённые.

Аэроплан двигался всё медленнее и медленнее. Казалось, он парил как огромная механическая птица.

Кеннеди с тревогой наблюдал одним глазом за судьями, другим за Нортоном. Некоторые люди в толпе больше не могли сдерживать свои аплодисменты. Я помню, как сзади нас безумно, как сумасшедший, потрескивал приёмник беспроводной связи.

Внезапно по толпе прокатился стон. У Нортона что-то пошло не так. Самолёт полетел вниз с невероятной скоростью. Сможет ли он взять ситуацию под контроль? У меня перехватило дыхание, и я схватил Кеннеди за руку. Нортон падал всё ниже и ниже, и мне показалось, что он прикладывал все усилия, отчаянно сражаясь, чтобы изменить положение крыльев, поймать воздушный поток и предотвратить жёсткое падение.

– Он пытается отсоединить гироскоп, – хрипло прошептал Крейг.

Футбольный шлем, который был на Нортоне, слетел с его головы и теперь падал быстрее, чем аэроплан. Я закрыл глаза. Но следующее восклицание Кеннеди заставило меня их открыть.

– Он всё же сделал это!

Каким-то образом Нортону удалось частично вернуть контроль над своим летательным аппаратом, но он всё ещё продолжал стремительно падать прямо в центр поля.

Когда аэроплан ударился о землю, раздался грохот, и поднялось облако пыли.

Одним прыжком Кеннеди перемахнул через ограждение и побежал к Нортону. Нас опережали только двое мужчин с трибуны судей, и, не считая их, мы первыми добрались до места падения. Мужчины начали с остервенением сдвигать перекошенный каркас, пытаясь приподнять его и освободить Нортона, бледного и неподвижного, прижатого своим бипланом. Летательный аппарат был не так уж сильно повреждён, и, в конце концов, нам удалось сдвинуть его с тела Нортона.

Сквозь собравшуюся толпу пробрался врач, спешно приложил ухо к груди Нортона. Никто не произнёс ни слова, все с тревогой смотрели на врача.

– У него всего-навсего шок, придёт в себя через какое-то время, – наконец заключил он. – Принесите воды.

Кеннеди потянул меня за руку и прошептал:

– Посмотри на генератор гироскопа.

Я посмотрел. Как и два других, что мы уже видели, этот гироскоп пришёл в негодность. Изоляция на проводах сгорела, сами провода переплавились в одну массу, аккумуляторная батарея выглядела так, будто она сгорела.

Веки на глазах Нортона задёргались, и казалось, что он начал потихоньку приходить в себя. Теперь он снова переживал момент своего ужасающего падения.

– Почему они не прекращаются? Искры, искры! Я не могу отключить... Искры так и не...

Слышать его бормотание было невыносимо.

Теперь, когда Кеннеди удостоверился в том, что Нортон в безопасности и в хороших руках, он поспешил обратно к трибунам. Я последовал за ним. Полёты на этот день были закончены, и люди медленно шли в сторону железнодорожной станции, где стояли специальные поезда. На мгновение мы остановились около станции беспроводной связи.

– Правда, что Нортон поправится? – поинтересовался опе­ратор.

– Да. К счастью, у него просто шок! Вы вели записи о работе вашего приёмника с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Да, сэр. Я сделал для вас копию. Кстати, сейчас всё работает великолепно, только теперь это уже не нужно. Если бы Уильям сейчас поднимался в воздух, я бы вам продемонстрировал превосходный процесс сообщения с аэропланом.

Кеннеди поблагодарил оператора за копию записей и аккуратно сложил её. Присоединившись к толпе, мы вышли с поля, но вместо того, чтобы идти на станцию, Кеннеди повернул к сараю и к жёлтому дому. Какое-то время мы просто стояли рядом и ждали, но ничего не происходило. Наконец Кеннеди подошёл к сараю. Дверь была закрыта и заперта на замок. Он постучал, но никто не ответил.

В этот момент на крыльцо жёлтого дома вышел мужчина. Увидев нас, он жестом подозвал нас. Когда мы подошли, он крикнул:

– Он уехал на весь день!

– Есть какой-нибудь адрес в городе, место, где я мог бы застать его сегодня вечером? – спросил Крейг.

– Не знаю. Он арендовал у меня сарай на две недели и заплатил вперёд. Сказал, что если мне нужно будет с ним связаться, писать на имя доктора К. Ламара, до востребования, Нью-Йорк.

– Ага, в таком случае, думаю, мне лучше написать ему, – сказал Кеннеди, очень довольный тем, что узнал имя нужного нам человека. – Полагаю, он скоро заберёт свой аппарат?

– Не могу сказать. Достаточно и того, что я уже назвал. Сай Смит работает в электрической кампании в деревне недалеко отсюда. Говорит, этот доктор расходует много электроэнергии. Он хорошо заплатил, но этот Ламар ужасно неразговорчивый. На сегодня с полётами закончили, да? Тот малый сильно повредился?

– Нет, завтра он будет в порядке. Думаю, он снова полетит. Аэроплан в довольно хорошем состоянии. Он обязан выиграть этот приз. До свидания.

Когда мы отошли, я спросил:

– Откуда ты знаешь, что Нортон снова полетит?

– Я не знаю, но думаю, что полетит либо он, либо Хамфрис. Я хотел удостовериться, что этот Ламар поверит в это. Кстати, Уолтер, как думаешь, ты можешь отправить в «Стар» телеграмму с сообщением о том, что Нортон не поранился и, вероятно, полетит завтра? Я бы попросил оповестить и Ассоциацию городских новостных агентств, чтобы эта новость была напечатана во всех газетах. Не думаю, что стоит писать до востребования, вполне вероятно, что Ламар не станет заходить на почту, но он обязательно прочтёт хоть одну из газет. Оформи это как интервью с Нортоном – думаю, в этом не будет ничего страшного, и мы больше не будем прибегать к такому. Нортон не будет против, особенно когда я расскажу ему о своём плане.

Я связался с редакцией как раз к выходу вечернего выпуска, и ещё пара газет, публиковавшихся в такое позднее время, тоже напечатала этот материал. Все утренние газеты, конечно, перепечатали интервью на следующий день.

Нортон провёл ночь в госпитале Минеола. На самом деле, ему не было нужды оставаться там, но врач настоял, объяснив это возможными внутренними травмами, которые могли не заметить при первичном осмотре. Кеннеди тем временем занялся ангаром, в который отвезли повреждённый биплан. Хамфриса нигде не могли найти, механики были в своего рода панике, и единственной причиной, почему они до сих пор не ушли, как мне казалось, было то, что им ещё не заплатили за работу.

Кеннеди выписал им личные чеки на соответствующие суммы, но указал дату двумя днями позже, чтобы быть уверенным, что они не уйдут раньше. Он снял с себя маску человека, не разбирающегося в бипланах, и с разрешения Нортона руководил ремонтом повреждённого летательного аппарата. К счастью, биплан был в довольно хорошем состоянии. Шасси были повреждены, но основной корпус остался цел. Что касается гироскопа, их у Нортона было достаточно, так же как и генераторов, и заменить вышедший из строя гироскоп не составило большого труда.

Синклер работал с воодушевлением, и даже оставался после окончания своего рабочего дня. Жорет тоже работал, но делал это без особой охоты. Фактически, большая часть работы была проделана Синклером и Кеннеди. Жорет в основном угрюмо ворчал, по большей части на французском. Мне не нравился этот парень, и я относился к нему с подозрением. Я заметил, что Кеннеди не позволял ему делать слишком много, может, по этой же причине, а может и потому, что он вообще не любил просить помощи у тех, кто не выражал особого желания трудиться.

– Всё! – воскликнул Крейг где-то около десяти вечера. – Если мы хотим вернуться в город сегодня, то лучше поторопиться. Синклер, думаю, вы можете закончить ремонт шасси завтра утром.

Мы закрыли ангар и поспешили к вокзалу. Было довольно поздно, когда мы прибыли в Нью-Йорк, но Кеннеди настоял на том, что ему нужно попасть в свою лабораторию, а мне стоило поспешить в офис «Стар», чтобы удостовериться, что завтра интервью выйдет в утренних газетах в должном виде.

Мы больше не видели друг друга до утра, пока к моему дому не подъехал большой туристический двухдверный автомобиль. В глубине кузова лежал огромный, тщательно завёрнутый пакет.

– Это то, над чем я несколько часов работал этой ночью, – объяснил Крейг. – Если это не поможет, то я опущу руки.

Я сгорал от любопытства, но вместо того, чтобы поинтересоваться объектом работы Кеннеди, я упрекнул его в том, что ночью он толком не отдохнул.

– О, – улыбнулся он, – если бы я не работал этой ночью, Уолтер, я бы не смог отдохнуть и думал бы о нашем деле.

Когда мы приехали на поле, Нортон с перевязанной головой уже был там. Я подумал, что он немного бледен, но в целом всё было в порядке. Жорет был всё так же угрюм, а Синклер закончил с ремонтом шасси и был готов проверить каждый винт и провод. Хамфрис отправил записку, что ему сделали очень выгодное предложение в другом месте, и не появлялся.

– Мы должны найти его, – воскликнул Кеннеди. – Я хочу, чтобы он полетел сегодня. Его обязывает контракт.

– Я могу полететь, Кеннеди, – заявил Нортон. – Со мной всё в порядке.

Он взял два конца провода и на вытянутых руках сводил и разводил их, показывая, насколько хорошо он владеет собой.

– К полудню я буду чувствовать себя ещё лучше, – добавил он, – и смогу сделать этот трюк с зависанием в воздухе.

Кеннеди с серьёзным видом покачал головой, но Нортон настоял на своём, и Кеннеди согласился отбросить бесполезные попытки найти Хамфриса. После этого они долгое время переговаривались шёпотом, и было похоже, что Кеннеди рассказывал свой план.

– Понял, – наконец сказал Нортон, – вы хотите, чтобы я сначала положил на генератор и батарею этот свинцовый лист. Потом мне нужно убрать его и лететь без этой защиты. Всё верно?

– Да, – согласился Крейг. – Я буду стоять на крыше главной трибуны. В качестве сигнала я три раза помашу своей шляпой, и буду махать до тех пор, пока не удостоверюсь, что вы меня увидели.

После быстрого завтрака мы пошли на нашу позицию, которая была невероятно выгодной. По пути Кеннеди поговорил с начальником агентства Пинкертона, приглашённого руководством мероприятия, а также зашёл к оператору беспроводной связи, которого он попросил сообщить ему, если возникнут те же неполадки, что и днём ранее.

На крыше Кеннеди достал из кармана маленький прибор со стрелкой, которая ходила взад-вперёд по циферблату. Приближалось время начала полётов, аэропланы готовили к вылетам. Кеннеди спокойно покусывал сигару, время от времени бросая взгляд на стрелку и её колебания. Внезапно, как только Уильям поднялся в воздух на аэроплане Райта, стрелка резко изменила своё положение и при небольшом колебании указала прямо на авиационное поле.

– Оператор готовит свой аппарат для связи с Уильямом, – заметил Крейг. – Этот прибор называется волномером. Он указывает на источник и показывает магнитуду волн Герца, используемых в радиосвязи.

Прошло минут пять или десять. Нортон готовился к взлёту. Через бинокль я видел, что он что-то прикрепил поверх гироскопа и генератора, но не мог разглядеть, что это было. Его биплан будто подпрыгнул в воздухе, словно стараясь оправдать своё доброе имя. С белой повязкой на голове, Нортон был героем этого дня. Но как только он поднялся чуть выше деревьев, я услышал, как Крейг вскрикнул.

– Уолтер, посмотри на стрелку! Как только Нортон поднялся в воздух, она метнулась в противоположном от беспроводной станции направлении, и теперь показывает на...

Мы посмотрели в том направлении, куда смотрела стрелка. Она показывала на обшарпанный сарай.

Я ахнул. Что это могло значить? Предвещало ли это ещё один несчастный случай для Нортона, в этот раз уже с летальным исходом? Почему Кеннеди позволил ему лететь сегодня, если у него было подозрение об угрозе, распространявшейся по воздуху? Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, в порядке ли Нортон. Всё было хорошо, он кружил над нами по широкой спирали, поднимаясь всё выше и выше. Теперь казалось, что он остановился, практически завис в воздухе. Мотор был выключен, и я видел, что пропеллер не работал. Он как будто не летел, а плыл на корабле по просторам океана.

Вверх по лестнице взбежал мальчик-посыльный. Кеннеди развернул принесённую им записку и сунул её мне в руки. Она была от оператора: «Связь опять не работает. Уверен, это из-за того парня, который вмешивается в эфир. Веду записи».

Я бросил взгляд на Кеннеди, но он больше не обращал внимания ни на кого, кроме Нортона. В руке он держал часы.

– Уолтер, – воскликнул он, захлопнув крышку часов, – с того момента, как Нортон заглушил мотор, прошло уже семь с половиной минут. Для получения премии Брукса нужно продержаться только пять минут. Он перевыполнил это требование на пятьдесят процентов. Пора.

Он взял шляпу в руку и помахал ею три раза. Потом повторил сигнал.

На третий раз аэроплан как бы вздрогнул. Лопасти пропеллера начали движение, Нортон успешно возобновил работу мотора. Медленно, по спирали, он начал снижение. Приближаясь в земле, он спланировал, или, другими словами, аккуратно пришвартовался перед своим ангаром.

Толпа под нами разразилась бурными аплодисментами. Все взгляды были прикованы к Нортону и его биплану. Механики что-то делали с летательным аппаратом. Чем бы они ни занимались, через минуту всё было закончено, и они отошли от пропеллеров на достаточное расстояние. Нортон снова взлетел. Как только он поднялся над полем, Кеннеди в последний раз взглянул на свой волномер и бросился вниз по лестнице. Я старался не отставать от него. Обогнув толпу, он поспешил к выходу со стороны железнодорожной станции. У ворот стоял человек из агентства Пинкертона с ещё двумя мужчинами. Очевидно, они ждали нас.

– За мной! – крикнул Крейг.

Мы вчетвером побежали за ним так быстро, как только могли. Он свернул с дороги и побежал к жёлтому дому, чтобы подойти к сараю незамеченным, сзади.

– Теперь тихо, – предупредил он.

Мы были у двери сарая. За ней раздавался странный и резкий потрескивающий звук. Крейг попытался осторожно открыть дверь. Она была заперта с внутренней стороны. Нас пятерых было достаточно, чтобы соорудить что-то вроде человеческой катапульты. Дверь поддалась.

Внутри я увидел яркое сияние длиной в пятнадцать или двадцать футов – это был настоящий заряд молнии, полученной искусственным путём. У окна стоял человек, смотревший в телескоп. Когда мы ворвались, он с удивлением уставился на нас.

– Ламар, – крикнул Кеннеди, доставая пистолет, – малейшее движение ваших рук, и вы мертвец. Стойте, где стоите. Вас поймали с поличным.

Мы же вчетвером отшатнулись в молниеносном порыве страха перед невероятнейшей силой природы, которая, казалось, распространялась по всему помещению. Мысль, по крайней мере, у меня, была такая – что если эта чертовщина обратит свою смертоносную силу против нас? Кеннеди не отводил глаз от Ламара.

– Не бойтесь. Я видел эту штуку раньше. Она не повредит вам. Это высокочастотный ток. Человек перед вами просто присвоил себе изобретение Николы Тесла. Схватите его. Он не будет сопротивляться. Я держу его на прицеле.

Двое мужчин агентства Пинкертона осторожно, но быстро прыгнули прямо через электрическую молнию, и Ламар был схвачен и выведен из сарая с руками за спиной за такое быстрое время, что я дольше описывал произошедшее.

Пока мы стояли, ошеломлённые таким внезапным поворотом событий, Кеннеди поспешно объяснял.

– Теория Тесла состоит в том, что при определённых условиях атмосфера, которая обычно является хорошим изолятором, приобретает свойства проводника, и, таким образом, с её помощью становится возможна передача любого количества электрической энергии. Я сам видел подобные электрические колебания, как здесь, такой интенсивности, что они расплавляли провода на большом расстоянии, но при этом проходили через руки и грудь, не причиняя никакого вреда человеку. И человек не чувствует никакого дискомфорта при этом. Я наблюдал за петлёй, сделанной из тяжелого медного провода, по которому проходили такие колебания, и металлическое тело, помещаемое внутрь этой петли, нагревалось до температуры плавления. И при этом я помещал в это пространство свою руку и даже голову, и не чувствовал на себе этого разрушительного действия. В такой форме энергия от всех гидроэлектростанций на Ниагарском водопаде может пройти по человеческому телу и не причинить ему никакого вреда. Но в дьявольском стремлении этого человека это огромное количество энергии было направлено на то, чтобы расплавить провода в маленьком генераторе, питающем гироскоп в аэроплане Нортона. С этим покончено. А теперь идём на поле. Мне нужно рассказать вам ещё кое-что.

Мы шли по улице так быстро, как только могли, и пошли прямо по полю к ангару Нортона под изумлёнными взглядами толпы. Кеннеди оживлённо махал Нортону, находившемуся в нескольких сотнях фунтов воздухе, и он, казалось, всё понял.

Пока мы в нетерпении стояли перед ангаром, Кеннеди не смог больше сдерживать своё нетерпение.

– Я подозревал, что здесь был замешан какой-то фокус с беспроводной связью, когда обнаружил, что телеграф на поле не работал каждый раз, как Нортон поднимался в воздух, – говорил он, приближаясь к Ламару. – Мне посчастливилось увидеть вашу странную антенну. Моё внимание сначала привлекла небольшая вспышка света. Я думал, что это электрическая искра, но для этого вы слишком умны. Тем не менее, вы забыли учесть гораздо более простую вещь. Вас выдал солнечный блик от телескопа, через который вы наблюдали за Нортоном.

Ламар ничего не ответил.

– Я рад заявить, что здесь у вас не было сообщников, – продолжал Крейг. – Сначала я подозревал, что здесь замешаны несколько человек. В любом случае, вы и в одиночку постарались на славу. Два человека мертвы, два летательных аппа­ра­та превращены в металлический мусор. Полёт Нортона прошёл хорошо, когда он снял свой гироскоп и генератор, но когда он снова присоединил их, вы смогли переплавить провода в генераторе – вам почти удалось добавить к некрологам Брауна и Херрика ещё один.

Шум биплана Нортона говорил о его снижении. Мы быстро разошлись, чтобы освободить достаточно места для его приземления. Как только механики подошли к биплану, чтобы окончательно остановить его движение, Нортон легко спрыгнул на землю.

– Где Кеннеди – спросил он, и, не дожидаясь ответа, воскликнул: – Я сейчас наблюдал самое странное явление, с каким когда-либо сталкивался! Генератор не был защищён свинцовым листом, как во время первого сегодняшнего полёта. Я поднялся футов на сто, и услышал шум в генераторе. Ребята, изоляция сгорела полностью, и почти все провода переплавились в одну большую массу.

– Так было и в двух других аппаратах, которые разбились, – спокойно сказал Кеннеди, выходя вперёд. – Если бы у вас не было этой защиты, которую я попросил установить перед первым полётом, то полёт закончился бы так же, как и вчера, но, возможно, уже с летальным исходом. Этот человек направлял на вас энергию своего беспроводного электрического прибора всё время, пока вы были в воздухе.

– Какой человек? – требовательно спросил Нортон.

Двое мужчин агентства Пинкертона вытолкнули Ламара вперёд. Нортон смерил его презрительным взглядом.

– Деланн, я знал, что ты мошенник, ещё тогда, когда ты попытался нарушить права моего патента, но я не думал, что настолько малодушен, чтобы решиться на убийство.

Ламар, оказавшийся Деланном, подался назад, словно даже под стражей он чувствовал себя в большей безопасности, чем лицом к лицу с Нортоном.

– Боже, – воскликнул Нортон, провернувшись на каблуках, – какой же я дурак! Закон решит, что делать с таким негодяем, как ты. Чему там аплодируют трибуны? – спросил он, смотря на поле и пытаясь вернуть себе самообладание.

Раздался пронзительный, немного дрожащий голос мальчика откуда-то из-за толпы, от одного из ангаров:

– Вы были удостоены премии Брукса, сэр.

Конец этого письма был украшен зловещим черепом и скрещенными костями, грубым рисунком – кинжал пробивает кровоточащее сердце, гробом и, в конце концов, огромной черной рукой. Не было никаких сомнений относительно этого письма. Всё было так, как в последние годы становится все более распространенным во всех наших крупных городах.

– Я полагаю, вы не показали это полиции? – спросил Кеннеди.

– Естественно, нет.

– Вы собираетесь пойти туда в субботу?

– Я боюсь идти и в то же время боюсь не пойти, – послышалось в ответ, и голос тенора, получавшего пятьдесят тысяч долларов за сезон, был таким же человеческим, как и голос отца, получавшего пять долларов в неделю, потому что по своему существу все люди, вне зависимости от положения в обществе, одинаковы.

– «Мы не потерпим неудачу, как в среду», – перечитал Крейг, – что это значит?

Дженнаро снова порылся в своём бумажнике и, наконец, вытащил отпечатанное на машинке письмо со словами «Лесли Лабораториз Инкорпорейтед».

– После того, как я получил первую угрозу, – объяснил Дженнаро, – мы с женой вышли из отеля и направились к её отцу, банкиру Чезаре, вы его знаете, который живет на Пятой авеню. Я передал письмо в итальянский отряд полиции. На следующее утро дворецкий моего тестя заметил что-то необычное в молоке. Он попробовал его всего лишь кончиком языка, и с тех пор он сильно болеет. Я сразу же отправил молоко в лабораторию моего друга доктора Лесли на анализ. В этом письме говорится, чего удалось избежать моей семье.

Кеннеди прочитал:

Уважаемый Дженнаро, молоко, отправленное к нам на экспертизу, было тщательно исследовано, передаю вам результаты:

Удельный вес 1,036 при 15 градусах
Вода.	84,60 %
Казеин	3,49 %
Альбумин	0,56 %
Глобулин.	1,32 %
Лактоза	5,08 %
Зола	0,72 %
Жиры	3,42 %
Рицин	1,10 %

Рицин – это новый и малоизвестный яд, полученный из кожуры касторовых бобов. Профессор Эрлих утверждает, что один грамм чистого яда убивает 1 500 000 морских свинок. Рицин был недавно выделен профессором Робертом из города Росток, в примесях встречается редко, однако всё ещё представляет смертельную опасность. Он превосходит стрихнин, синильную кислоту и другие широко известные яды. Я поздравляю вас и ваших родственников с тем, что вы избежали такой участи и, конечно же, буду уважать ваши пожелания относительно того, чтобы сохранить в тайне это покушение на вашу жизнь. Вы можете верить мне,

Искренне ваш,

С. У. Лесли

Вернув письмо, Кеннеди заметил:

– Я прекрасно понимаю, почему вы не хотите, чтобы в вашем деле фигурировала полиция. Это выходит за рамки обычных полицейских методов.

– И завтра они сбираются продемонстрировать свою силу, – простонал Дженнаро, опускаясь на стул перед нетронутыми блюдами.

– Вы говорите, что вышли из отеля? – спросил Кеннеди.

– Да. Моя жена настаивала на том, что мы будем под более надёжной охраной в резиденции ее отца-банкира. Но с попытки отравления мы даже там находимся в страхе. Так что я тайно приехал сюда, к Луиджи, моему старому другу Луиджи, который готовит для нас еду, через несколько минут сюда подъедет один из автомобилей Чезаре, и я повезу еду жене – не жалея ни средств, ни усилий. Её сердце разбито. Если что-нибудь случится с нашей маленькой Аделиной, это убьет ее, профессор Кеннеди. Ах, сэр, я не беден. Месячная зарплата в оперном театре, вот что они просят у меня. Я бы с радостью отдал десять тысяч долларов – если бы они потребовали, всю сумму, на которую заключён контракт с директором Шлеппенкуром. Но полиция! Всё, что им нужно – поймать преступников. Какая мне польза от этого, если они их поймают, а моя маленькая Аделина вернется ко мне в гробу? Англосаксам хорошо говорить о справедливости и о законе, но я, как вы нас называете, эмоциональный итальяшка. Я хочу вернуть свою маленькую дочь – любой ценой. Я заплачу вдвое больше за их поимку, чтобы они никого больше не могли шантажировать. Но сначала я хочу вернуть дочь.

– А что по поводу вашего тестя?

– Мой тесть, он достаточно долго прожил среди вас, чтобы стать таким же. Он боролся с ними. В своем банковском доме он установил табличку «Никаких денег за вымогательство». Но я говорю, что это глупо. Я знаю Америку не так хорошо, как он, но одно я знаю точно: полиция никогда не добивается успеха – выкуп выплачивается без их ведома, и очень часто это их заслуга. Я считаю, сначала заплачу, потом, клянусь праведной местью – я привлеку этих собак к ответственности, когда деньги будут у них. Только покажите мне, как, скажите, как это сделать.

– Прежде всего, – ответил Кеннеди, – я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос, честно, безоговорочно, как другу. Я вам друг, поверьте мне. Есть ли у вас кто-то, знакомый, родственник вашей жены или тестя, кого вы подозреваете, может и безосновательно, в вымогательстве денег? Думаю, мне не стоит объяснять, что в большинстве дел с участием, так называемой, Черной Руки окружная прокуратура сталкивается именно с такой ситуацией.

– Нет, – тенор ответил без колебаний. – Это я знаю, и я думал об этом. Нет, не могу ни на кого подумать. Я знаю, что вы, американцы, часто говорите о Черной Руке как о мифе, придуманном газетным писателем. Возможно, такой организации нет. Но, профессор Кеннеди, для меня это не миф. Что если настоящая Чёрная Рука – это одна из банд преступников, которые решили использовать это удобное имя, чтобы вымогать деньги? Это не похоже на реальность? Моя дочь пропала!

– Вы правы, – согласился Кеннеди. – Вам противостоит не теория. Это серьёзный, холодный факт. Я это прекрасно понимаю. Какой адрес у этого Альбано?

Луиджи назвал номер на Малберри-стрит, Кеннеди его записал.

– Это игровой салон, – объяснил Луиджи. – Альбано – неаполитанец, проходимец, один из моих соотечественников, за которого мне очень стыдно, профессор Кеннеди.

– Как думаете, Альбано может быть как-то связан с письмом?

Луиджи пожал плечами.

Как раз в это время мы услышали, как снаружи подъехал большой лимузин. Луиджи поднял огромную корзину, стоявшую в углу комнаты и, вслед за синьором Дженнаро, поспешил вниз. Уходя, тенор двумя руками пожал наши руки.

– У меня есть идея, – сказал ему Крейг, как ни в чём не бывало. – Я постараюсь обдумать детали сегодня вечером. Где я смогу найти вас завтра?

– Приходите в оперу в полдень, или позже сможете найти меня в резиденции Чезаре. Доброй ночи, и огромнейшее спасибо вам, профессор Кеннеди, и вам, мистер Джеймсон. Я вам полностью доверяю, ровно как и Луиджи.

Мы сидели в маленькой столовой пока не услышали, как хлопнула дверь лимузина, и как с характерным дребезжанием переключения передачи отъехала машина.

– Ещё один вопрос, Луиджи, – обратился к нему Крейг, как только дверь открылась. – Я никогда не был в той части Малберри-стрит, где находится этот Альбано. Ты случайно не знаком с какими-нибудь владельцами магазинов поблизости?

– Мой кузен – владелец аптеки на углу улицы, ниже Альбано, на той же стороне.

– Замечательно! Как думаешь, он позволит мне воспользоваться аптекой на пару минут вечером в субботу – без риска для него самого, естественно?

– Думаю, я смогу это устроить.

– Очень хорошо. Тогда завтра, скажем, в девять утра, я зайду, и мы отправимся на встречу с ним. Доброй ночи, Луиджи, и спасибо, что вспомнил обо мне, когда речь зашла о таком деле. Я достаточно часто наслаждался пением Дженнаро на сцене оперы, чтобы отплатить ему своими услугами, и я буду только рад быть полезным всем честным итальянцам. Так и будет, если мне удастся осуществить план, который я задумал.

* * *

На следующий день незадолго до девяти мы с Кеннеди снова зашли в ресторан «У Луиджи». Кеннеди нёс с собой портфель, который он забрал из своей лаборатории прошлым вечером. Луиджи уже ждал нас, и мы, не теряя ни минуты, отправились на Малберри-стрит.

Извилистыми поворотами улиц в старой гринвичской деревне мы наконец-то вышли на Бликер-стрит и пошли на восток среди бурного потока рас нижнего Нью-Йорка. Мы еще не вышли на Малберри-стрит, когда наше внимание привлекла большая толпа на одном из оживленных уголков, сдерживаемая кордоном полиции, который пытался заставить людей разойтись с таким в высшей степени добрым видом, с каким шестифутовый ирландский полицейский направляется к пятифутовым грузчикам из южной и восточной Европы, которые заполонили Нью-Йорк.

Наконец, когда мы влились в толпу, увидели здание, весь фасад которого был буквально сорван и разнесен на куски. Толстые оконные стёкла россыпью зеленоватых осколков лежали на тротуаре, окна на верхних этажах и в нескольких домах по обеим сторонам вниз по улице также были разбиты. Некоторые толстые железные решетки, которые раньше защищали окна, теперь были погнуты. Огромная дыра зияла в полу внутри дверного проема, и, вглядываясь внутрь, можно было увидеть столы и стулья, превращённые в щепки.

– Что здесь произошло? – я обратился к стоявшему рядом полицейскому, показывая свою карточку журналиста, больше для морального эффекта, нежели в надежде получить какую-то ценную информацию в эти дни вынужденного молчания в отношении прессы.

– Бомба Черной Руки, – прозвучал лаконичный ответ.

– Ого, – выдохнул я, – есть пострадавшие?

– Они никого обычно не убивают, не так ли? – полицейский ответил вопросом на вопрос, проверяя мою осведомлённость в таких вещах.

– Не убивают, – согласился я. – Они уничтожают больше собственности, чем жизни. Но не причинили ли они вреда кому-либо в этот раз? Судя по всему, бомба была очень мощной.

– Было близко к этому. Банк только открылся, и тут – Бум! – взорвался динамит и газовая труба. Толпа собралась ещё до того, как дым рассеялся. Владелец банка получил ранения, но не серьёзные. А теперь можете зайти в штаб, если хотите узнать что-то ещё. И мне запрещено разговаривать с представителями прессы, – добавил он с добродушной ухмылкой, а затем обратился к толпе. – Разойдитесь! Вы перекрыли улицу! Продолжайте движение!

Я повернулся к Крейгу и Луиджи. Их глаза были прикованы к большой позолоченной вывеске, наполовину сломанной и покосившейся. На ней было написано:

Крио Ди Чезаре и Ко.

Нью-Йорк, Генуя, Неаполь, Рим, Палермо

– Вот и напоминание, о котором ни Дженнаро, ни его тесть не смогут забыть, – прошептал я.

– Да, – добавил Крейг, подталкивая нас дальше. – И сам Чезаре ранен. Возможно, это было напоминание о том, что произойдет, откажись Дженнаро платить. Возможно, что-то иное. Это необычное дело – как правило они закладывают бомбу ночью, когда никого нет. Здесь должно быть что-то ещё помимо обычного запугивания. Мне кажется, что они как будто преследуют Чезаре – сначала отравление, потом динамит.

Мы протолкнулись сквозь толпу и продолжили наш путь пока не вышли на Малберри-стрит, где жизнь била ключом. Ниже по улице мы прошли мимо маленьких магазинчиков, лавируя между детьми и уступая дорогу женщинам с огромными узлами фабричной одежды, удерживаемыми на головах или крепко прижимаемыми к телу под объёмными накидками. Здесь обитала лишь маленькая колония из сотни тысяч итальянцев – больше, чем итальянцев в Риме – о чьей жизни Нью-Йорк знал, но его эта ситуация не заботила.

Под конец мы подошли к маленькому винному магазинчику Альбано, темному, зловещему, зловонному месту, находящемуся на одном уровне с землей в пятиэтажном арендованном здании. Без каких-либо сомнений Кеннеди вошёл внутрь, и мы последовали за ним, изображая обитателей трущоб. В такой ранний час посетителей было немного, но достаточно, наёмные рабочие, выглядящие безобидными, всё же смотрели на нас косо. Сам Альбано оказался засаленным типом с низко посаженными бровями и плутоватым взглядом. Я легко мог представить такого человека, сеющего ужас в сердцах обычного народа, всего лишь прикладывая палец к виску или проводя большим пальцем по горлу – так называемый знак Черной Руки, который заставлял умолкать свидетелей на середине дачи показаний на открытом заседании суда.

Мы протолкнулись в заднюю комнату с низким потолком, она была пустой, и сели за стол. Мы молча сидели за бутылкой знаменитых калифорнийских «Красных чернил» Альбано. Кеннеди мысленно запоминал это место. Посередине потолка была одна газовая горелка с большим отражателем над ней. В задней стене комнаты было горизонтальное продолговатое окно, зарешеченное, со створкой, которая открывалась наподобие фрамуги. Столы были грязными, а стулья шатались. Стены были голые и пустые, с декорацией в виде балок. В целом это было самое непритязательное место, которое я когда-либо видел.

Видимо, довольный своими наблюдениями, Кеннеди встал, чтобы поблагодарить владельца за вино. Я увидел, что Кенне­ди принял решение относительно своего плана действий.

– Насколько омерзительна преступность, – заметил он, когда мы пошли дальше по улице. – Взять хотя бы это заведение Альбано. Я очень сильно сомневаюсь, что даже репортёр «Стар» умудрится найти здесь хоть подобие чего-то обаятельного.

Следующим местом, куда мы зашли, стал маленький магазин на углу улицы, который держал двоюродный брат Луиджи. Он провёл нас в помещение за перегородкой, где хранились рецепты, и рассадил нас на стулья.

После поспешного объяснения Луиджи на лице аптекаря появилась тень сомнения, так как он не решался поставить себя и своё дело под удар вымогателей. Заметив это, Кеннеди пояснил:

– Все, что я хочу сделать, это оставить здесь небольшое приспособление и воспользоваться им сегодня вечером в течение нескольких минут. В самом деле, для вас не будет никакого риска, Винченцо. Мне нужно остаться незаметным, так что никто об этом и не узнает.

Винченцо наконец был убежден, и Крейг открыл свой портфель. В нем почти ничего не было, за исключением нескольких катушек с изолированным проводом, нескольких инструментов, пары упакованных пакетов и пары рабочих комбинезонов. Через несколько минут Кеннеди был переодет в один из этих самых комбинезонов, а его лицо и руки измазаны грязью и жиром. Под его руководством я сделал то же самое.

Взяв сумку с инструментами, провода и один из маленьких пакетов, мы вышли на улицу, а затем вошли в темный и плохо проветриваемый коридор жилого дома. На полпути какая-то женщина остановила нас.

– Телефонная компания, – коротко сказал Крейг. – Вот разрешение от владельца дома, чтобы натянуть провода на крыше.

Он вытащил из кармана старое письмо, но оно было слишком темным чтобы можно было что-то прочесть, даже если женщина захотела это сделать. Так что мы пошли дальше, как и было задумано, без дальнейших вопросов. Наконец мы добрались до крыши. Парой домов ниже на одной из крыш играли дети.

Кеннеди начал с того, что бросил два провода на землю на заднем дворе за лавкой Винченцо. Затем он проложил два провода вдоль края крыши.

Мы проработали совсем немного, когда на крыше начали собираться дети. Однако Кеннеди продолжал до тех пор, пока мы не добрались до жилого дома рядом с тем, в котором находился магазин Альбано.

– Уолтер, – прошептал он, – отвлеките детей на какое-то время.

– Эй, дети, – крикнул я, – вы можете упасть, если будете играть рядом с краем. Держись подальше.

Это не возымело никакого эффекта. Видимо, они не боялись, зная, что под крышей висело головокружительное множество бельевых веревок.

– Скажите, в этом квартале есть кондитерская? – спросил я в отчаянии.

– Да, сэр, – послышался хор голосов.

– Кто спустится и принесет мне бутылку имбирного эля?

Ответом был ещё один хор голосов, глаза детей заблестели. Они все были готовы пойти в кондитерскую. Я достал полдоллара из своего кармана и протянул старшему из них.

– Тогда поторопитесь, и можете поделить между собой сдачу.

Раздался шум спускающихся шагов, и дети исчезли, мы остались одни. Кеннеди уже добрался до здания Альбано, и как только последняя голова скрылась за черепицей крыши, он бросил два длинных провода вниз на задний двор, как он это сделал у Винченцо.

Я начал собираться, но он остановил меня.

– О, так не пойдёт, – сказал он. – Дети увидят, что провода заканчиваются здесь. Я должен проложить их ещё в нескольких домах и довериться удаче, что никто не заметит провода, свисающие внизу.

Мы были в нескольких домах ниже по улице и все еще прокладывали провода, когда вернулась кричащая детвора, вся перемазанная липкими дешёвыми конфетами, сделанными из непонятно чего, и черным шоколадом Ист-Сайда. Мы открыли наш имбирный эль и заставили себя выпить его, чтобы не вызывать подозрений, и через несколько минут уже спускались по лестнице многоквартирного дома, находящегося чуть выше Альбано.

Мне было интересно, как Кеннеди снова попадет в его магазин, не вызывая подозрений. Он подошёл к этому осторожно.

– Итак, Уолтер, как думаешь, ты мог бы еще раз испробовать эти красные чернила Альбано?

Я сказал, что могу, но только в интересах науки и справедливости, никак не иначе.

– Что же, у тебя достаточно грязное лицо, – прокомментировал он, – и в комбинезоне ты выглядишь не так, как в первый раз. Не думаю, что они узнают тебя. Как я выгляжу?

– Как безработный шахтёр, – сказал я. – Едва могу сдержать своё восхищение.

– Замечательно. Тогда возьми эту маленькую стеклянную склянку. Зайдёшь в заднюю комнату и закажешь что-нибудь дешёвое, что будет тебе по вкусу. Когда останешься один, разбей склянку. В ней полно газовых капель. Твой нос подскажет тебе, что делать. Просто скажешь владельцу, что видел в соседнем квартале фургон газовой компании, и вернёшься сюда.

Я вошел в заднюю комнату. За столом сидел какой-то человек, угрожающего и недобросовестного вида, и что-то писал. Пока он занимался своим делом и дымил сигарой, я разглядел на его лице глубокий шрам, идущий от уха к уголку рта. Я знал, что это была метка, оставленная мафиозной бандой, Каморрой. Я сидел, курил и медленно пил на протяжении нескольких минут, проклиная этого человека больше за его присутствие, чем за его дурной образ жизни. Наконец он вышел, чтобы попросить у бармена печатку.

На цыпочках я тихо прошел в противоположный угол комнаты и каблуком раздавил склянку. Затем вернулся на своё место. Запах, распространившийся по комнате, был отвратительным.

Зловещий человек со шрамом вернулся в комнату и принюхался. Я поступил так же. Тут вошёл и владелец, и тоже втянул воздух.

– Скажи-ка, – произнёс я самым жестким голосом, на который только был способен, – а ведь у тебя течь. Я видел фургон газовой компании в соседнем квартале, пока шёл сюда. Сейчас приведу оттуда кого-нибудь.

Я выскочил и поспешил к месту, где Кеннеди с нетерпением ждал. Грохоча своими инструментами, он с явной неохотой последовал за мной.

Войдя в винный магазин, он фыркнул, следуя манерам газовиков:

– И где утечка?.

– Ты и ищи утечку, а, – проворчал Альбано. – За что деньги то получаешь? Хочешь, чтобы я сделал за тебя работу, а?

– Так, умники, убирайтесь отсюда. Или хотите, чтобы вас разорвало на кусочки от ваших трубок и сигарет? Очистите помещение, – прорычал Кеннеди.

Они поспешно отступили, и Крейг быстро открыл свою сумку с инструментами.

– Скорее, Уолтер, закрой дверь и держи её, – воскликнул Крейг. Он развернул небольшой пакет и достал круглый, похожий на диск прибор из черной вулканизированной резины. Вскочив на стол, он прикрепил его к верхней части отражателя над газовой горелкой.

– Ну как, заметно, Уолтер? – спросил он себе под нос.

– Нет, – ответил я, – даже при том, что я знаю, куда ты прикрепил его.

Затем он прикрепил к прибору пару проводов и провел их через потолок к окну, тщательно скрывая их, прикрепляя в тени от горелки. У окна он быстро соединил провода с двумя другими, свисавшими с крыши, и спрятал их.

– Будем надеяться, что никто ничего не заметит, – сказал он. – Это лучшее, что я мог сделать за столь короткое время. Во всяком случае, я никогда не видел такой голой комнаты. Нет другого места, где я мог бы поместить прибор и провода так, чтобы их не было видно.

Мы собрали битое стекло от бутылки с газом, и я открыл дверь.

– Все в порядке, – сказал Крейг, неспешно проходя мимо бара. – Только в следующий раз лучше звоните в компанию. Я не должен заниматься работой без заявки.

Через пару минут я пошёл за ним, радуясь тому, что покидаю эту гнетущую атмосферу, и мы встретились в задней комнате аптеки Винченцо, где я застал Крейга уже за работой. Из-за того, что в комнате не было окна, пришлось изрядно потрудиться, чтобы провести внутрь провода из заднего двора через окно на фасаде здания. Но наконец, и эта работа была выполнена так, что не возникало никаких подозрений. Кеннеди спрятал провода в специально сконструированной коробке из пластин высушенного дуба

– Теперь, – сказал Крейг, когда мы отмывались от пятен после работы и убирали рабочие комбинезоны обратно в чемодан, – всё сделано так, как мне нужно было. Я могу сообщить Дженнаро, что он может спокойно встретиться с представителями Черной Руки.

От Винченцо мы пошли к Сентер-стрит, где мы с Кеннеди расстались с Луиджи, и он пошёл в свой ресторан с инструкцией – быть у Винченцо в половине двенадцатого вечера.

Мы свернули в новое управление полиции и пошли по длинному коридору в Итальянское отделение. Кеннеди передал свою карточку старшему лейтенанту Джузеппе, и нас быстро приняли. Лейтенант был невысоким итальянцем с полным и мясистым лицом, светлыми волосами и глазами, которые как будто скучали, пока вы внезапно не замечали, что это была маска, за которой скрывалась не ослабевающая способность всё воспринимать и всё фиксировать.

– Я хочу поговорить о деле Дженнаро, – начал Крейг. – Могу добавить, что я довольно тесно работал с инспектором О'Коннором из центрального офиса по ряду дел, так что я думаю, что мы можем доверять друг другу. Не могли бы вы рассказать мне, что вы знаете об этом деле, если я пообещаю рассказать вам кое-что взамен?

Лейтенант откинулся назад и внимательно наблюдал за Кеннеди, не показывая этого.

– Когда я в прошлом году был в Италии, – начал подробно рассказывать полицейский, – я проделал большую работу по розыску подозреваемых в Каморре. У меня было задание – просмотреть некоторые записи о них. Не буду говорить, откуда были эти записи, но собраны они были добротно. Большая часть улик против некоторых подельников, которых судят в Витербо, была собрана карабинерами по моим наводкам, которые здесь, в Америке, мне предоставил мой источник. Я полагаю, что на самом деле нет необходимости скрывать этот факт. Самая первая наводка поступила от одного банкира, живущего здесь, в Нью-Йорке.

– Могу догадаться, кто это был, – кивнул Крейг.

– Тогда, раз вы догадываетесь, этот банкир – настоящий боец. Это человек, который организовал Белую Руку – организацию, которая пытается избавить итальянское население от Черной Руки. Его организация располагала большим количеством доказательств в отношении бывших членов Каморры в Неаполе и сицилийской мафии, а также банд Черной Руки в Нью-Йорке, Чикаго и других городах. Ну, Чезаре, как вы знаете, является тестем Дженнаро. Пока я был в Неаполе и просматривал записи об одном преступнике, я услышал об особенном убийстве, совершенном несколько лет назад. Был один честный старый музыкальный мастер, который, очевидно, жил самым тихим и самым безобидным образом. Но стало известно, что его поддерживал Чезаре, и получал от него красивые подарки. Старик был, как вы уже догадались, первым учителем музыки Дженнаро, человеком, который раскрыл его талант. Кто-то может и не поверить, что у такого человека могли быть враги, позарившиеся на его крохотное состояние. Однажды на него напали с ножом и ограбили. Убийца выбежал на улицу, крича, что беднягу убили. Естественно, через мгновение собралась толпа, потому что это было в середине дня. Прежде чем раненый смог объяснить, кто на него напал, убийца спустился вниз по улице и затерялся в лабиринте старого Неаполя, где он хорошо знал местонахождение домов своих друзей, которые его спрятали. Человек, который, как известно, совершил это преступление – Франческо Паоли – сбежал в Нью-Йорк. На данный момент мы разыскиваем его. Он умный человек, умнее обычного – сын доктора, проживающего в городе в нескольких милях от Неаполя, учился в университете, был отчислен за какую-то безумную шутку – короче, он был паршивой овцой в семье. Конечно, здесь он слишком высокого происхождения, чтобы работать руками на железной дороге или в шахте, и недостаточно образован, чтобы заниматься чем-либо еще. Таким образом, он выслеживал своих трудолюбивых соотечественников – типичный случай человека, живущего своим умом без видимых средств поддержки.

Теперь я не против рассказать вам по секрету свою теорию, – продолжал лейтенант. – Старик Чезаре увидел здесь Паоли, узнал, что его разыскивают в связи с убийством старого маэстро и дал мне наводку. Но Паоли исчез, не успел я вернуться из Италии, и с тех пор мы не можем его найти. Скорее всего, он каким-то образом узнал, что наводка пришла от Белой Руки. Он был членом Каморры в Италии, и мог разными способами получать информацию здесь, в Америке.

Лейтенант сделал паузу и повертел в руках какую-то карточку.

– В этом и заключается моя теория. Если бы мы могли найти Паоли, то быстро смогли бы решить дело о похищении Аделины Дженнаро. Вот его фотография.

Мы с Кеннеди наклонились, чтобы рассмотреть её, и я уставился на карточку в изумлении. Это был тот злобный мужчина со шрамом на щеке.

– Ну, – тихо сказал Крейг, возвращая фотографию, – независимо от того, он ли нам нужен или нет, я знаю, где мы можем поймать похитителей сегодня вечером, лейтенант.

Теперь настала очередь Джузеппе высказать удивление.

– С вашей помощью я достану этого человека и всю банду сегодня вечером, – объяснил Крейг, быстро обрисовывая свой план и недоговаривая ровно столько, чтобы заинтересованный в достижении своей цели лейтенант не смог всё испортить своим преждевременным вмешательством.

Окончательная договоренность заключалась в том, что четверо лучших сотрудников отделения должны были спрятаться в пустом магазине напротив Винченцо ранним вечером, задолго до того, как кто-нибудь мог бы наблюдать за ситуацией. Сигналом для их появления станет погасший свет за разноцветными склянками на витрине аптеки. Такси должно стоять у штаба отделения ещё с тремя проверенными людьми, готовое отправиться по определённому адресу, как только по телефону будет дан сигнал тревоги.

Мы нашли поджидающего нас с беспокойством Дженнаро, в оперном театре. Бомба у Чезаре стала последней каплей. Дженнаро уже взял из банка десять хрустящих тысячных банкнот, и у него уже был выпуск Il Progresso, между страниц которого он спрятал деньги.

– Мистер Кеннеди, – сказал он, – я собираюсь встретиться с ними сегодня вечером. Они могут убить меня. Видите, я взял с собой пистолет – я буду драться, если это необходимо для спасения моей маленькой Аделины. Но если они хотят только денег, они их получат.

– Мне нужно вам кое-что сказать, – начал Кеннеди.

– Нет, нет, нет! – закричал тенор, – я пойду, вы не сможете меня остановить.

– Я не собираюсь вас останавливать, – заверил Крейг. – Но мне нужно сказать – делайте в точности так, как я вам говорю, и я клянусь, что и ни один волос не упадёт с головы девочки, и мы также схватим шантажистов.

– Как? – нетерпеливо спросил Дженнаро. – Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Все, чего я прошу от вас, – это пойти к Альбано в назначенное время. Сядете в задней комнате. Вступите в разговор с ними, и, прежде всего, синьор, как только вы получите выпуск Bolletino, откройте третью страницу и притворитесь, что не можете прочитать адрес. Попросите человека прочитать его вам. Затем повторите за ним. Притворитесь счастливым. Предложите вина всем присутствующим. Всего несколько минут, всё, чего я прошу, и я гарантирую, что завтра вы будете самым счастливым человеком в Нью-Йорке.

Глаза Дженнаро наполнились слезами, и он схватил руку Кеннеди.

– Это лучше, чем иметь поддержку всех полицейских итальянского отдела, – сказал он. – Я никогда не забуду, никогда не забуду этого.

Когда мы вышли, Кеннеди заметил:

– Мы не можем винить их за то, что они держали свои проблемы при себе. Вот мы отправляем полицейского в Италию, чтобы просмотреть данные по некоторым из самых опасных подозреваемых. Он погибает. Другой занимает его место. Затем, после того, как он возвращается, начинает работать над простой канцелярской рутиной перевода этих данных. Одного из его напарников понижают в звании. И что же это за информация? Сотни документов становятся бесполезными, потому что три года, в течение которых преступники могли быть депортированы, истекли в бездействии. Чудесно, не так ли? Полагаю, уже установлено, что на пятьдесят депортированных примерно семьсот известных подозреваемых из Италии всё ещё находятся на свободе, и большая их часть проживает именно в этом городе. А остальное итальянское население находится под охраной отряда полиции, численность которых едва ли равна трети от числа преступников. Нет, это наша вина, что Черная Рука процветает.

Мы стояли на углу Бродвея, ожидая машину.

– Итак, Уолтер, не забудь. Встречаемся на станции метро Бликер-стрит в одиннадцать тридцать. Я иду в университет. У меня есть несколько очень важных экспериментов с фосфоресцентными солями, которые я хочу закончить сегодня.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросил я в недоумении.

– Никакого, – ответил Крейг. – Я не сказал, что это относится к делу. В одиннадцать тридцать, не забудь. Однако, ей-богу, я уверен, что Паоли должен быть умным – подумай о его знании о рицине. Я узнал об этом недавно. Ну, вот и моя машина. До встречи.

Крейг залез в машину на Амстердам-авеню, оставив меня убивать восемь нервных часов моего дня за недочитанной газетой «Стар».

Часы тянулись долго, но в точно назначенное время мы с Кеннеди встретились. С подавленным волнением, по крайней мере, с моей стороны, мы подошли к Винченцо. Ночью эта часть города действительно была окутана черной тайной. Огни в магазинах, где продавалось оливковое масло, фрукты и другие товары, погасли один за другим; время от времени из винных магазинов выплывали звуки музыки, и маленькие группы задерживались на углах улиц, оживлённо разговаривая. Мы прошли мимо магазина Альбано по другой стороне улицы, стараясь не смотреть на него, потому что рядом ошивалось несколько человек – очевидно, пикетчики, у которых был какой-то секретный знак, с которым новость о каких-либо тревожных действиях распространялась быстро и далеко.

На углу мы перешли улицу и украдкой бросили взгляд на темный пустой магазин, где должна была скрываться полиция. Затем мы вошли в аптеку Винченцо и как бы случайно зашли в комнату за перегородкой. Луиджи уже ждал нас. Однако в магазине еще оставалось несколько покупателей, и поэтому нам пришлось сидеть молча, пока Винченцо быстро заканчивал с рецептом и выпроваживал последнего посетителя.

Наконец двери были заперты и огни погасли, все, кроме окон в окнах, которые должны были служить сигналами.

– Без десяти двенадцать, – произнёс Кеннеди, ставя продолговатый ящик на стол. – Скоро придёт Дженнаро. Давайте опробуем эту машину сейчас и посмотрим, работает ли она. Если с тех пор, как мы проложили провода, кто-то их обрезал, то Дженнаро придётся справляться одному.

Кеннеди протянул руку и легким движением указательного пальца коснулся переключателя.

Мгновенный поток голосов наполнил магазин, все говорили одновременно, быстро и громко. Кое-где мы могли различить частичку разговора, слово, фразу, время от времени даже целое предложение. Слышался звон стаканов. Я мог различить стук костей на пустом столе и ругательства. С хлопком выскочила пробка. Кто-то чиркнул спичкой.

Мы сидели, глядя на Кеннеди с недоумением.

– Представьте, что вы сидите за столом в задней комнате Альбано. Это то, что вы бы там услышали. Это мое «электрическое ухо», иными словами, прослушка, используемая, как мне сказали, Секретной службой Соединенных Штатов. Подождите, через мгновение вы услышите, как входит Дженнаро. Луиджи и Винченцо, переведите то, что вы слышите. Мои знания итальянского довольно слабые.

– Они нас слышат? – изумлённо прошептал Луиджи.

Крейг засмеялся.

– Нет, не сейчас. Но мне нужно только прикоснуться к другому переключателю, и я смогу произвести в этой комнате эффект, который бы конкурировал со знаменитой надписью, появившейся на стене во время пира Валтасара – только это будет голос со стены вместо письмен.

– Кажется, они кого-то ждут, – сказал Винченцо. – Я слышал, как кто-то сказал: «Он будет здесь через несколько минут. А теперь убирайтесь».

Гомон голосов, казалось, успокоился, когда мужчины вышли из комнаты. Остались только один или два.

– Один из них говорит, что с ребенком все в порядке. Ее оставили на заднем дворе, – перевел Луиджи.

– На каком дворе? Он не сказал? – спросил Кеннеди.

– Нет, они просто сказали, на заднем дворе.

– Джеймсон, выйди в магазин к телефонной будке и позвони в штаб-квартиру. Спроси, готов ли автомобиль и люди.

Я позвонил, и через мгновение центр подтвердил, что всё готово.

– Тогда скажи центру, чтобы линия была свободна – мы не должны потерять ни минуты. Джеймсон, останься в кабинке. Винченцо, вы притворитесь, что работаете у окна, но так, чтобы не привлекать внимание, потому что у них есть люди, которые очень внимательно следят за улицей. Что там, Луиджи?

– Дженнаро подходит. Я только что слышал, как один из них сказал: «Он идёт»

Даже из кабины я мог слышать аппарат, повторяющий разговор в грязной маленькой задней комнате у Альбано.

– Он заказывает бутылку красного вина, – пробормотал Луиджи, приседая от волнения.

Винченцо так нервничал, что столкнул бутылку в окно, и я полагаю, что по телефону, который я держал, было слышно мое сердцебиение, потому что полицейский несколько раз обращался ко мне, чтобы уточнить, всё ли идёт по плану.

– Вот он, сигнал, – вскрикнул Крейг, – Паяцы – прекрасная опера. Ждём ответа.

Прошло мгновение, затем из аппарата прозвучал грубый голос – не без Дженнаро.

Последовало напряженное молчание.

– Подождите, стойте, – произнес голос, который я сразу же узнал, говорил Дженнаро. – Не могу разобрать. Что это, 23 1/2 Принс-стрит?

– Нет, 33 1/2. Ее оставили на заднем дворе.

– Джеймсон, – прокричал Крейг, – скажите, чтобы они ехали прямо на улицу Принс-стрит. Они найдут девочку на заднем дворе – быстро, пока у Черной Руки не появилась возможности претворить свои слова в жизнь.

Я передал адрес в штаб-квартиру полиции.

– Они выехали, – раздался ответ в трубке, и я повесил её.

– Что это было? – Крейг обратился к Луиджи. – Я не уловил. Что они сказали?

– Тот другой голос сказал Дженнаро: «Сиди, пока я пересчитываю».

– Тсс! он снова говорит.

– Если это будет хоть на пенни меньше десяти тысяч, или я найду помеченную банкноту, я позвоню Энрико, и ваша дочь останется у нас, – перевёл Луиджи.

– Теперь говорит Дженнаро, – сказал Крейг. – Хорошо, он тянет время. Он славный малый. Могу различить, что всё в порядке. Он спрашивает мужчину с грубым голосом, будет ли он ещё бутылку вина. Он говорит, что будет. Хорошо. Теперь они должны быть на Принс-стрит. Дадим им еще несколько минут, не слишком много, потому что новость распространится до Альбано быстро, как лесной пожар, и они все равно получат Дженнаро. Ах, они снова пьют. Что это было, Луиджи? С деньгами все в порядке, он сказал? Сейчас, Винченцо, туши свет!

В магазине на другой стороне улицы распахнулась дверь, и четыре огромные темные фигуры вылетели в направлении Альбано.

Кеннеди пальцем переключил второй выключатель и крикнул:

– Дженнаро, это Кеннеди! На улицу! Полиция! Полиция!

Послышался звук потасовка и возглас удивления. Другой голос, видимо, из бара, прокричал: «Свет! Нет света!»

Выстрел! Прозвучали выстрелы из пистолетов.

Аппарат, который издавал звуки ещё мгновение назад, сейчас был нем, как коробка сигарет.

– В чем дело? – я обратился Кеннеди, но он бросился мимо меня.

– Они выключили свет. Мой приемный инструмент не работает. Пошли, Джеймсон. Винченцо, можешь остаться здесь, если не хочешь быть замешанным в этом деле.

Мимо меня пронеслась маленькая фигура, быстрее, чем я мог бежать. Это был верный Луиджи.

Перед заведением Альбано шла захватывающая драка. В темноте раздавались выстрелы, а со всех сторон из окон многоквартирных домов высовывались головы. Когда мы с Кеннеди бросились в толпу, мы мельком увидели Дженнаро с кровью, струящейся из пореза на его плече, борющегося с полицейским, в то время как Луиджи тщетно пытался встрять между ними.

Мужчина, которого удерживал другой полицейский, убеждал:

– Этот человек, это он похититель. Я поймал его.

Через мгновение Кеннеди стоял перед ним.

– Паоли, ты лжешь. Ты и есть похититель. Обыщите его, у него должны быть деньги. Второй мужчина – сам Дженнаро.

Полицейский выпустил тенора и захватил с другой стороны Паоли. Остальные полицейские ломились в дверь, которая была забаррикадирована изнутри.

В этот момент по улице пронеслось такси. Трое полицейских выпрыгнули и добавили силы тем, кто разбивал баррикаду Альбано.

Дженнаро с криком запрыгнул в такси. Через его плечо я увидел спутанную массу темно-коричневых кудрей, и детский голос залепетал:

– Почему ты не пришел за мной, папа? Плохой дядя сказал мне, если я буду ждать во дворе, ты придешь за мной. Но если бы я плакала, он сказал, что пристрелит меня. И я ждала, и ждала…

– Всё, всё кончено, Лина, папа отвезет тебя домой к маме.

Раздался треск проломленной двери, и знаменитая банда Паоли оказалась в руках закона.