Жизнь великих композиторов

А. С. Курцман

Иоганн Себастьян БАХ

Представьте себе... горный край. Отдаленный и малодоступный. В нем и жизнь дорога, и проезд неудобен, и сообщения медленны, и обычаи странны. Как исследовать этот край? Как сделать понятнее и доступнее?

Так, сравнивая музыку Баха с Гималайским хребтом — далеким и прекрасным, писал о ней замечательный русский музыкальный критик Г. А. Ларош. С безумной смелостью пытаясь мысленно проникнуть в следующее столетие, он стремился увидеть в нем то место, которое займет Бах в жизни людей второй половины XX века. Он страстно мечтал. Он мечтал о том времени, когда мир музыки, созданный одним из величайших немецких музыкантов, станет для русского человека близким и понятным, станет частицей его собственной души. Ларош писал: «Труден путь, и цель далека, но с каждым днем становятся виднее отдаленные снежные вершины, и хотя мы с вами, наверное, не доживем... наши внуки, наверное, доживут до того дня, когда произведения Баха будут петься в каком-нибудь большом приволжском селе хором из двух тысяч человек, съехавшихся из отдаленных и близких городов и местечек, сел и поселков необъятной России».

Да, многое в стране Баха уже освоено нами. Однако мы, люди начала XXI века, все еще в пути. Мы в пути к великому титану мысли, могучему философу, гению, у которого можно вечно учиться. Мы в беспрестанном пути.

И сейчас мы отправимся в далекую страну и в еще более далекую эпоху, чтобы попытаться войти в мир музыки, создателем которого был Иоганн Себастьян Бах. Могучим философом, музыкантом, стоявшим на вершине художественной культуры своей эпохи, называют Баха современные музыканты. Чудеса поэзии, необъятная глубина мысли и неисчерпаемое разнообразие форм восхищали в творчестве Баха музыкантов прошлого, считавших его реформатором музыки, у которого можно вечно учиться. Поражаясь необычайной силе этой титанической натуры, некоторые из них сравнивали Баха с такими выдающимися художниками, как Шекспир, Микеланджело, Лопе де Вега, которых подарила человечеству одна из величайших эпох расцвета его гения — эпоха Возрождения.

Размышляя о значении Баха в истории музыкального искусства, невольно вспоминаешь слова замечательного американского писателя Э. Хемингуэя, объясняющие, казалось бы, непостижимую загадку творчества многих гениальных художников. «Когда появляется... великий мастер, он берет все то, что было достигнуто и открыто в искусстве до него, и с такой быстротой принимает нужное ему и отвергает ненужное, словно он родился во всеоружии знания... а затем великий художник идет дальше того, что было открыто и сделано ранее, и создает свое новое».

Эту же мысль высказывали уже о самом Бахе многие музыканты последующих поколений. «Наступит время, когда про него скажут: „Это не один человек сотворил, а многие“», — писал русский композитор и пианист Антон Рубинштейн. А композитор и музыковед Б. В. Асафьев сравнивал Баха с целой творческой лабораторией, в которой выковывались искания его времени.

Главная притягательная сила музыки Баха — в необыкновенной глубине и страстности, с какими он выражал сокровенные чаяния своего народа и прославлял величие Человека, раскрывая в нем самое благородное и прекрасное. В мощных драматических полотнах он передавал и минуты величайшего страдания человека, и его восторженное воодушевление, радость, упоение природой, заразительное веселье. В то же время, постигая всю сложность и противоречивость человеческой натуры и окружающей его жизни, Бах яростно восставал против всего жестокого и несправедливого.

Творчество Баха было почти не понято его современниками, и лишь постепенно, с вершин достижений нового искусства, стали обозримы блистательные пики его творений. Однако каждая эпоха в грандиозном мире музыки Баха выделяла наиболее близкие ей черты. И мы тоже постараемся открыть своего Баха — натуру могучую, гигантскую и вместе с тем простую и человечнейшую.

Так распахнем же свое сердце навстречу прекрасному, навстречу глубочайшей возвышенной поэзии и войдем в мир музыки, уже давно достигшей славы и бессмертия.

...Шел 1727 год. 11 апреля в Страстную Пятницу в церкви Св. Фомы города Лейпцига исполнялось новое произведение лейпцигского кантора и музыкального директора Иоганна Себастьяна Баха «Страсти по Матфею»¹. Скорбные и тревожные, мерные и щемящие звуки оркестра и органа заполнили строгие своды протестантского храма. Затем послышались призывные слова: «Придите, дочери, помогите мне оплакивать, смотрите, как Он терпелив». «Кого? Как? Кого?» — спрашивал второй хор. К одним голосам постепенно присоединялись другие, звучание музыки все нарастало, создавая картину нескончаемой процессии. Толпа, как о том повествует Евангелие от Матфея, сопровождала на казнь Христа.

Предание о жизни и смерти Сына Бога, который в образе человека был послан на землю, чтобы своими страданиями искупить грехи людей, в течение многих столетий вдохновлявшее искусство европейских художников, было близко и Баху. Обратившись к этому сюжету, он стремился выразить свое преклонение перед нравственным подвигом человека, размышления о жизни и смерти, о вечно волнующих проблемах добра и зла. Он хотел воплотить образ Спасителя, исполненного неиссякаемой любви к людям, мужественно принимающего свой жребий и идущего на смерть ради счастья грядущих поколений.

Чтобы сразу же завладеть вниманием слушателей, Бах начал «Страсти по Матфею» не с начала легенды, а с одного из завершающих, но самых драматических ее моментов.

Этот знакомый слушателям евангельский сюжет еще пять веков назад разыгрывался на улицах города народными музыкантами, ремесленниками, студентами, странствующими монахами. Театрализованное действо начиналось шествием за город, повторявшим путь Иисуса, который шел, склоняясь под тяжестью креста, на Голгофу. И Бах начал свой рассказ о последних днях жизни Христа именно с этой картины, чтобы сразу же определить настроение боли и сострадания, которыми окрашено все произведение.

Внимание слушателей «Страстей» переключалось со скорбной фигуры Христа на толпу, в репликах которой слышались недоумение, любопытство, жалость. Однако возвышенно-печальная мелодия хорала «О невинный агнец Божий» и оркестровая партия, создающая ритм шага и вместе с тем вызывающая ощущение неотвратимости трагедии, объединяли эту сцену.

Как это принято в жанре страстей (или иначе — пассионов), роли главных действующих лиц трагедии исполняли певцы-солисты: партию Евангелиста пел тенор, Иисуса — бас, отдельным певцам поручались также роли учеников Христа и римского наместника в Иудее — Понтия Пилата. Реплики народа исполнял хор, который был расположен на двух противоположных галереях, что создавало особый, стереофонический эффект.

Но хотя Бах, казалось бы, следовал в своем произведении традициям жанра страстей, музыкальное воплощение этого предания поражало своей новизной. Прежде всего, огромен для того времени был состав исполнителей этого грандиозного музыкального полотна. Он включал два четырехголосных хора, каждый со своими солистами, тридцать четыре музыканта входили в оркестр, отдельно выделялась партия органа. Поражал огромный размах произведения. «Страсти по Матфею» состояли из семидесяти восьми номеров и исполнялись в течение четырех часов!

Совершенно необычен был и характер изложения евангельского сюжета. Оно исполнено драматизма, почти зримой сценической яркости.

Так, огромным напряжением пронизан уже рассказ Евангелиста об одной из последних бесед Христа с учениками, о той Тайной вечере, когда Иисус открыл им то, о чем думал с болью беспрестанно:

— Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня.

— Не я ли? Не я ли? — спрашивали потрясенные ученики. Их реплики звучали в смятенных возгласах хора.

— Не я ли? — спросил и Иуда, который уже получил за свое обещание выдать Христа тридцать сребреников.

— Ты сказал, — ответил ему Учитель, и слушатели погрузились в муки нечистой души Иуды, которые раскрывались в хорале «Это я, кто должен каяться».

Затем внимание прихожан сосредоточивалось на предсказании Учителем судеб его учеников, звучало и последнее горькое предсказание Христа, обращенное к любимому ученику Петру на горе Елеонской:

— В эту ночь, прежде чем петух пропоет, трижды ты отречешься от Меня.

Глубоким трагизмом потрясали сцена в Гефсиманском саду и моление Иисуса, когда Он, томимый страхом перед теми мучениями, которые, как Он знал, ожидали Его, обратился к Богу-Отцу:

— Да минует Меня чаша сия, впрочем, не как Я хочу, а как Ты. — Слова Христа прерывались арией тенора «О боль, дрожит измученное сердце», еще больше подчеркивающей охватившее Его чувство ужаса, а в сопровождающих ее звуках оркестра будто слышалось учащенное и прерывистое биение сердца.

В быстрой смене реплик Евангелиста, Иисуса и Иуды разворачивалась драматическая картина предательства, за которой следовали дуэт и хор «Открой огненные пропасти, о преисподняя, поглоти неверного предателя, кровавого убийцу!», а также могучий хорал «О человек, оплакивай твой великий грех». Так заканчивалась первая часть.

Далее в «Страстях» рассказывалось о том, как Христа судили, как Петр, испугавшись наказания, отрекся от Учителя, но, услыхав пение петуха, вспомнил о Его словах и, раскаявшись, горько заплакал.

Затем слушатели переносились к сцене суда над Иисусом в Претории и узнавали о последних часах жизни распятого Спасителя, о Его смерти.

В речитативах Евангелиста Бах передавал чувства человека, который был взволнованным свидетелем разворачивающихся событий, и поэтому речь его звучала эмоционально открыто и была пронизана искренностью сопереживания. Будто захлебываясь в рыданиях, повествовал Евангелист о предательстве и раскаянии Петра. Потрясенный, с ликованием сообщал он, что после смерти Иисуса завеса в храме разорвалась надвое сверху донизу, земля содрогнулась.

Живым и глубоко человечным представал в произведении Баха Христос. С каким глубоким сочувствием передавал композитор томление Его души в последнюю гефсиманскую ночь, какая мука слышалась в Его словах «Душа Моя скорбит смертельно»! А мягкие, «светящиеся» гармонии скрипок, вступающих при репликах Иисуса, казалось, создавали эффект нимба, что возвышало и приподнимало над всеми фигуру Мессии (так называли Христа).

Много еще необычного было в этом произведении Баха. Например, прием временного отстранения повествования: чтобы подчеркнуть настроение данного момента, Бах вводил арии сопрано, альта, тенора и баса, которые воспринимались как голос самого автора, размышляющего, горько оплакивающего невозвратимость человеческих потерь.

Повествование прерывалось и многочисленными хоралами, привносящими настроение возвышенности, философского раздумья.

Однако величественное произведение было необычайно цельно: оно как бы покоилось на огромных «сводах» — хоровых фресках вступления, завершения первой части и просветленной колыбельной «Отдохни немного спокойно», заключающей всю ораторию.

А сколько можно было бы еще рассказывать о необычайной живописности и красотах оркестрового сопровождения, о беспредельном мастерстве создателя «Страстей»!

Эйзенах

Однако оценили это произведение немногие. Большинству слушателей оно показалось слишком необычным. В нем и в помине не было того отстраненно величавого тона, к которому они привыкли в сочинениях подобного рода. Наоборот, создавалось впечатление, будто в церковь ворвалась толпа людей — негодующих и сострадающих. Поэтому успеха «Страсти по Матфею» не имели.

— Что это может быть?! — воскликнула одна благородная вдова. — Боже упаси нас, дети мои! Мы как будто пришли в комическую оперу!

Таково же было заключение церковных властей. «Нам всем эта музыка чрезвычайно не понравилась, — гласил их приговор, — и мы по справедливости выражаем наше неудовольствие».

«Страсти по Матфею» исполнялись при жизни Баха еще несколько раз, но так и не были поняты современниками.

С тех пор прошло более трехсот лет. Теперь, думая о судьбе Баха и возвращаясь к главной мысли «Страстей», невольно приходишь к выводу, что жизненный и творческий путь композитора был также своего рода нравственным подвигом — борьбой за утверждение достоинства человека и справедливости, высоким служением искусству.

И хотя произведения Баха часто встречали непонимание, а самому ему приходилось бороться с окружающей его косностью, он твердо шел своим путем.

Мы постараемся заново пройти этот путь, отмечая в нем то, что в дальнейшем стало неотъемлемой частью имени и искусства Баха, до сих пор освещающего жизнь людей счастливейшими минутами познания высших духовных радостей, приобщения к величайшим глубинам человеческой мысли, к миру красоты.

В одном из живописнейших уголков Германии — воспетой поэтами «певческой стране» Тюрингии, холмы и горы которой покрыты лесами, в течение более чем двухсот лет жили члены обширного рода Бахов. Все они получили в дар музыкальный талант. Известность их была так велика, что всех городских музыкантов в Тюрингии называли «Бахами», а всех Бахов — «музыкантами».

Поиски истоков этой замечательной династии уводят нас к середине XVI века в небольшое местечко Вехмар, где жил член опекунского совета Иоганнес Бах. Однако первым музыкантом этой династии сам композитор считал булочника Фейта Баха. «Самое большое удовольствие, — писал Иоганн Себастьян в составленной им родословной своей семьи, — доставляла ему его цитра; он брал ее с собой даже на мельницу и здесь играл на ней под непрерывный стук жерновов. Хорошенькое сочетание! — приписал композитор в скобках. — Зато научился играть в такт».

Около пятидесяти музыкантов перечисляет Бах в родословной. Здесь и веселый сын Фейта Иоганнес, который играл на трубе и на скрипке, и сыновья Иоганнеса, в том числе Кристоф Бах — дед Себастьяна, известный в свое время композитор, произведения которого внук изучал и хорошо знал.

Памятник И.С.Баху в Эйзенахе у дома, где он родился

Сын Кристофа Иоганн Амброзиус, получив право работать самостоятельно, женился на дочери скорняка Элизабет Лиммерхит, переехал с ней в Эйзенах и здесь оставался уже до конца своей жизни.

У Амброзиуса и Элизабет Бах было шесть сыновей и две дочери. Младший, Иоганн Себастьян родился в субботу 21 марта 1685 года.

Отец Себастьяна — городской музыкант — слыл человеком добрым и веселым. Никакие невзгоды не могли сломить его.

Иоганн Себастьян был похож на отца. Тот же упрямый подбородок, та же волевая складка крепко сжатого рта, крупный нос, широкий, невысокий лоб.

Отец запомнился ему таким, каким его изобразил на портрете один из художников. В домашней рубахе, поверх которой накинут камзол. Лицо обрамляют густые русые волосы. Они не покрыты, вопреки тогдашней моде, пышным париком с буклями.

Иоганн Амброзиус Бах — отец композитора

Изготовление портрета маслом стоило в то время очень дорого, и уж если кто отваживался заказать его, обязательно требовал изобразить себя парадно одетым, в «приличной», гордой позе. Но Иоганн Амброзиус презирал условности и чванство. Веселый, задорный взгляд и жест правой руки как бы говорили: «Посмотрите, вот я каков!».

Отец стал рано заниматься с Себастьяном музыкой, обучая его игре на скрипке. Когда же Себастьяну исполнилось семь лет, его приняли в Эйзенахскую латинскую школу, где уже учились два его родных брата — Иоганн Якоб и Иоганн Николаус.

Обычно ученики, поступая в школу, оставались в каждом классе в течение двух или трех лет, до тех пор, пока не были готовы к переходу в следующий. Но Себастьян не засиживался долго в одном классе. Он быстро догнал брата Якоба, который был на три года старше его, и даже занимал в списке прилежания учеников место выше, чем он, хотя часто пропускал школьные уроки, потому что они совпадали с занятиями в приходском хоре. А ему так нравилось там петь!

Вскоре способного мальчика перевели из хора, исполнявшего одноголосные молитвы, в хор «симфонический», выступавший в церкви с исполнением более сложных произведений.

Но когда Себастьяну исполнилось девять лет, умерла его мать, а через год умер и отец. Осиротевшая семья распалась. Себастьян и его брат Якоб были отправлены к их старшему брату Иоганну Кристофу в Ордруф.

Как горестно и одиноко, должно быть, чувствовал себя мальчик в чужой семье! Ведь братья совсем не знали друг друга. Вскоре после рождения Себастьяна Кристоф отправился учиться игре на органе к знаменитому органисту и композитору Иоганну Пахельбелю, а затем поселился в Ордруфе, где работал органистом в церкви.

Когда Себастьян и Якоб прибыли к брату, его жена уже ждала ребенка. А так как денег Кристоф зарабатывал мало, материальное положение семьи было трудным. Поэтому Якоб, окончив через год школу, вернулся в Эйзенах и поступил в обучение к городскому музыканту, унаследовавшему место его отца.

Себастьян же оставался в Ордруфе еще в течение пяти лет. Здесь он учился в лицее, который пользовался немалой известностью.

Как и другие школьники его времени, он изучал теологию, латынь, греческий язык, риторику, арифметику, а также занимался музыкой.

Большое значение придавалось тогда школьному хору. В его обязанности входило участие в воскресных и праздничных богослужениях, исполнение различных произведений на свадьбах и похоронах, пение на улицах города. И так как у Себастьяна было высокое красивое сопрано, он выступал в хоре в качестве солиста и получал некоторую долю от выручки. Для мальчика это было очень важно! Ведь он мог внести свою лепту в скудный бюджет семьи, которая все больше разрасталась.

Иоганн Кристоф выбивался из сил. Для того чтобы заработать побольше, он согласился преподавать еще и в школе. Однако он не любил и не умел заниматься с детьми, быстро раздражался, уставал и потому, наверное, бывал порой с Себастьяном груб и несправедлив. «Не я ли, — думал, возможно, Иоганн Кристоф, — был прилежен и трудолюбив, не я ли переписал все лучшие произведения современных органистов и своего учителя Пахельбеля. А этот мальчишка, кажется, знает все, что я мог ему рассказать, но все еще пристает с расспросами и хочет узнать что-то большее».

Церковь в Ордруфе

Себастьян быстро выучивал на клавире все те маленькие пьески, которые Кристоф задавал ему, и его тянуло знакомиться с новыми, более трудными произведениями. И хотя музыкальный талант брата, несомненно, поражал Кристофа, он считал, что нечего слишком спешить... Однако упорство Себастьяна было столь велико, что однажды толкнуло его на хитрость. Мало кто из биографов композитора обходится без упоминания о столь характерной для Себастьяна истории. Ведь в ней проявились все те черты характера, которые определили потом всю жизнь композитора, — настойчивость в преодолении препятствий и всепоглощающая тяга к знаниям и совершенствованию. История эта такова.

«У брата его был целый том нот, — пишет первый биограф Баха И. Н. Форкель, — с произведениями самых знаменитых в то время авторов: Фробергера, Керля, Пахельбеля, который он неизвестно по какой причине не давал в руки Себастьяна, несмотря на его просьбы. Книга хранилась в шкафу, закрытом лишь решетчатой дверцей. Переплетена она была не твердым картоном, а обычной бумагой. Однажды ночью, когда все спали, Себастьян протянул свою ручонку сквозь решетку, достал нужный том, свернул его, что было легко, и вытащил из шкафа. Он переписывал его при лунном свете, так как у него не было под рукой даже лампы. Через шесть месяцев страстно желаемая музыкальная добыча уже благополучно была в его руках. С жадным нетерпением, тайно он стремился использовать малейшую возможность для своей работы, но, к величайшему его огорчению, брат застал его на месте преступления и жестокосердно отобрал копию, изготовленную ценой стольких трудов».

Как много рукописных нот с произведениями композиторов прошлого и его современников обнаружили потом сыновья и ученики мастера в его архиве и каким примером неиссякаемого трудолюбия будут они поражать потомков! А если вспомнить, что у будущего композитора не было учителя в сочинении музыки, то станет особенно понятной эта его вечная тяга к изучению творчества других мастеров. Ведь их музыка была для него той школой, благодаря которой он овладевал тайнами композиции!

Пятнадцатилетний подросток быстро взрослел. Представим себе юного музыканта. Сколько было в нем неисчерпаемых сил, как жаждал он самостоятельности и новых художественных впечатлений! Как хотелось вырваться из-под мелочной опеки старшего брата!

И случай помог ему.

Молодой талантливый кантор школы, где учился Себастьян, Элиас Херда полюбил старательного способного мальчика. Когда он узнал, что в городе Люнебурге в знаменитом хоре при церкви Св. Михаила, где он сам когда-то пел, есть вакантные места, он рекомендовал туда Себастьяна и его друга Георга Эрдмана. Себастьян учился тогда в последнем классе. Окрыленный возможностью испробовать наконец свои силы, он в весенние апрельские дни 1700 года покинул Ордруф.

Пешком, а где-нибудь, возможно, и на попутной телеге друзья достигли Люнебурга. Это был такой же маленький уютный городок, как и многие городки Германии, — с высокими крышами и устремленными в небо шпилями соборов, со своим тихим размеренным укладом жизни.

Как невыносима вскоре станет для Себастьяна эта ограниченная размеренность, невозможность любых духовных дерзаний! Но пока в нем бурлили молодость и радость. В Люнебурге мальчики были зачислены в школу при монастыре Св. Михаила, а также «учениками-всенощниками», то есть солистами в детском церковном хоре. Им полагалось уже небольшое жалованье и место за столом в трапезной монастыря.

Жизнь вновь вошла в раз и навсегда установленную колею — учеба и пение в церкви в дни простых богослужений и праздников.

На школьных занятиях Бах продолжает изучать латинский язык, читает в подлиннике произведения римских авторов — Вергилия, Цицерона и Горация, постигает математику и греческий язык, упражняется в риторике.

Так закладываются основы его образованности, рождается тяга к истории и литературе.

Однако вскоре, когда Себастьян пел в хоре, неожиданно для него самого в его голосе одновременно с высокими нотами стали прорываться звуки на целую октаву ниже обычных. Так он навсегда потерял свой красивый дискант и больше не мог петь в хоре. И все же начальство, заметившее разносторонне образованного юношу, не лишило его места. Себастьян аккомпанировал на чембало², когда кантор разучивал с хором новые произведения, во время концертов играл в оркестре на скрипке, а порой вместе со своими товарищами скрипачами, создавшими своеобразный инструментальный ансамбль, давал концерты на улицах города, которые пользовались у населения большой популярностью. Кроме того, Себастьян стал помощником дирижера и иногда управлял хором.

В Люнебурге Бах мог многому научиться!

В короткий срок он должен был овладеть искусством исполнения духовной, церковной музыки и светской, развлекательной, которая звучала в княжеских капеллах, а также в театре.

Церковная музыка была преимущественно полифонической (многоголосной).

...Представьте себе, что на рассвете вы вошли в лес. Прислушайтесь. Вот раздался стук дятла, ему вторит кукушка, со своей чарующей трелью вступает соловей, где-то хрустнула ветка, зашелестел в листве ветерок — все эти голоса и звуки создают музыку летнего утра — безмятежную и вечно прекрасную.

Это полифония — такое сочетание голосов, в котором каждый очень важен сам по себе, но только в единстве они создают свой яркий неповторимый мир...

Так и в музыке. Подчиняясь закону равноправия голосов, создавали свои полифонические произведения такие величайшие мастера, как итальянцы Джованни Палестрина и Джироламо Фрескобальди, представитель нидерландской школы Орландо Лассо, немецкие композиторы Якоб Фробергер, Иоганн Пахельбель, Дитрих Букстехуде, Генрих Шютц. Они писали хоровую музыку — духовную (церковную) и светскую, органные композиции, хоралы — обработки церковных песнопений, произведения для хора и оркестра — духовные кантаты, страсти (пассионы). Кантаты звучали во время праздничных богослужений, посвященных рождению Христа и Его воскрешению из мертвых. Пассионы — в те дни, когда оплакивали страдания и смерть Иисуса.

Светское искусство было связано с иным стилем музыки. Он постепенно складывался в глубинах полифонического искусства и утвердился лишь в XVII веке. Его возникновение было обязано тому интересу к человеческой личности и самой жизни во всем ее многообразии и полноте, который проявился уже в предыдущую эпоху ХV-ХVI веков — эпоху Возрождения.

Сложный, богатый мир человека наиболее ярко мог быть выражен не полифонической музыкой, а эмоционально открытой одноголосной мелодией, которой подчинялись все остальные голоса, ставшие теперь ее сопровождением. Так родился гомофонно-гармонический стиль музыки. Появились и новые жанры: опера, концерты (скрипичный, оркестровый), сюита. Самыми прославленными авторами скрипичных и оркестровых концертов были итальянские композиторы Антонио Вивальди и Арканджело Корелли. В гомофонно-гармоническом стиле написаны и многие произведения для клавесина современниками Баха — французскими композиторами Франсуа Купереном и Жаном-Филиппом Рамо. Интересные клавесинные сочинения, которые он называл сонатами, писал немецкий мастер Иоганн Кунау.

Весь этот огромный музыкальный мир Баху предстояло не только изучить, но и, выбрав самое ценное, претворить в своем творчестве. И Себастьян жадно набрасывается на нотные сокровища люнебургского монастыря, в котором находились сочинения известных композиторов прошлого и настоящего. Нотная библиотека монастыря содержала и множество произведений знаменитых немецких композиторов Самуэля Шейдта и Генриха Шютца. Глубокое проникновение в стиль этих музыкантов не прошло бесследно для творчества будущего автора «Страстей».

В то же время он мог знакомиться со многими сочинениями и в их «живом» исполнении.

Французская музыка часто звучала, например, в замке герцога Брауншвейгского Георга Вильгельма, который жил в городе Целле. Хозяин этого замка, как и другие вельможи Германии, следовал французской моде. Бах присутствовал на репетициях тамошней придворной капеллы и в ее исполнении мог слышать пьесы Рамо и Куперена.

Участвуя в хоре при церкви Св. Иоанна в Ордруфе, он познакомился с замечательным композитором и органистом Георгом Бёмом. Тридцатидевятилетний Георг Бём был тогда в расцвете сил и таланта. Его хоральные прелюдии, казалось, дышали самой жизнью. Музыка Бёма была совершенно непохожа на произведения Пахельбеля с их суровостью и драматизмом, и Бах с интересом изучал их, а потом некоторые приемы использовал в своих произведениях.

Огромное впечатление производили на юношу посещения одного из самых крупных центров Германии — вольного города Гамбурга. Здесь жили многие покровители искусств, и поэтому Гамбург считался «землей обетованной» для музыкантов. В этом городе впервые в Германии был открыт оперный театр, где исполнялись произведения итальянских мастеров, а также немецкого композитора Рейнхарда Кайзера. Сюжеты опер часто не отличались серьезностью и не могли по-настоящему заинтересовать юношу, но оперная музыка привлекала его, и он при каждом посещении города стремился попасть в театр.

В Гамбурге жил также знаменитый органист Адам Рейнкен. Себастьяну очень хотелось познакомиться с ним и послушать его игру. Когда Себастьян пришел к Рейнкену, пятидесятилетний мастер был, наверное, поражен талантом и знаниями шестнадцатилетнего подростка. Он устроил для него настоящий двухчасовой концерт. Среди других произведений Рейнкен сыграл для Себастьяна хоральные обработки и виртуозную органную токкату. Эти произведения поразили Баха необузданным полетом фантазии, красочностью, хотя и показались ему не очень стройными. И совсем неожиданно было завершение концерта. Рейнкен сыграл юноше два цикла вариаций на темы из опер. Ведь он был горячим поклонником нового искусства!

Старый мастер и начинающий подмастерье подружились. Себастьян переписал несколько произведений Рейнкена и затем, в знак уважения, использовал некоторые его темы в своих сочинениях. Так благодаря трудолюбию юноши музыка Рейнкена дошла до потомков. Кроме переписанных Бахом сочинений сохранилась лишь одна пьеса, опубликованная мастером при жизни: сюита для двух скрипок, виолы и клавира.

Гамбург находился в сорока пяти километрах от Люнебурга, и Бах ходил в этот город пешком. Но никакие трудности — ни холод, ни голод — не могли остановить его, а природное чувство юмора и находчивость выручали в трудные минуты. Многие биографы композитора рассказывают о случае из жизни композитора, который, вероятно, запомнился ему на всю жизнь.

Адам Рейнкен

«Однажды, когда он задержался в Гамбурге дольше, чем могло позволить содержимое кошелька, оказалось, что ко времени возвращения в Люнебург у него осталось всего несколько шиллингов. Не преодолев и половины обратного пути, он так проголодался, что не мог пройти мимо трактира, а от аппетитных запахов, доносившихся из кухни, положение его показалось ему в десять раз более горестным, чем до того. Погруженный в тягостные мысли о безутешности своей участи, он услышал вдруг скрип открывающегося окна: кто-то выбросил наружу, в кучу мусора, несколько селедочных голов, при виде которых у него, как истинного сына Тюрингии, что называется, слюнки изо рта потекли, и он, не долго думая, подобрал ниспосланное. Но — о чудо! — только начал он эти головы разламывать, как обнаружилось, что в каждой из них спрятано по одному датскому дукату! Находка эта позволила ему не только пополнить свою трапезу порцией отменного жаркого, но и безотлагательно предпринять еще одно паломничество в Гамбург к господину Рейнкену».

Несколько позже, в 1703 году, в Гамбурге появился ровесник Себастьяна — начинающий композитор Георг Фридрих Гендель. Пути этих двух музыкантов, составивших гордость своего отечества, так никогда и не пересеклись. Уже будучи зрелым мастером, Бах дважды пытался познакомиться с Генделем, когда тот в ореоле славы приезжал в родной Галле из-за границы. Но их встреча не состоялась.

...Незаметно прошло два года. Люнебургская школа была окончена, о поступлении в университет нечего было и думать — приходилось самому зарабатывать себе на жизнь, и Себастьян отправился бродить по родной стране в поисках работы...

Какая судьба могла ожидать его?

Тяжелое это было время для его родины! Лишь за два года до рождения композитора закончилась Тридцатилетняя война. Войска Дании, Швеции, Франции и Голландии, борясь за свое господство на немецких землях, сносили целые деревни, разрушали города, убивали людей, и по окончании войны население Германии уменьшилось вдвое. Страна была растоптана, растерзана, она истекала кровью. Поля лежали разоренные и невозделанные. Голод и болезни губили тех, кто остался в живых. Один из немецких поэтов того времени Мартин Опиц так описывает бедствия своей страны:

Все поглотил, пожрал кровавый зев. Серны и плуги ныне сменены мечами, Таков удел села. Какими же словами Мне описать судьбу несчастных городов, Что отданы во власть безжалостных врагов!

Жалкое существование влачили в то время и немецкий язык, который казался властителям страны слишком простонародным, и немецкое искусство. Бесправно было и положение немецкого музыканта. По рукам и ногам его опутывали предписания цеха, требования церковного начальства, произвол князя.

В результате Тридцатилетней войны государство оказалось раздробленным на триста шестьдесят княжеств, где каждый правитель был полновластным хозяином, имел штат придворных и армию. Все князья старались подражать правившему в то время французскому королю Людовику XIV, получившему прозвище Короля-Солнца. Дворцы немецких князей убранством были похожи на резиденцию Людовика XIV — Версаль. Немецкие властелины, согласно французской моде, одевались в шелка и кружево, приглашали из-за границы музыкантов, которые получали огромное жалованье, в то время как немецкие музыканты жили в нищете. Развитие немецкого национального искусства не интересовало правителей Германии. Научным ее языком был латинский. Поэтому, когда один из первых немецких просветителей Кристиан Томазий начал читать лекции на родном языке, это событие явилось одним из важнейших в истории культуры Германии.

Уже на склоне лет Бах, сравнивая положение иностранных и отечественных музыкантов, напишет горькие слова, продиктованные всем его трудным жизненным опытом: «Немецкие музыканты предоставляются собственным нуждам и заботам, многие из них в борьбе за пропитание не могут и думать о своем совершенствовании или о том, чтобы выдвинуться».

Одним из печальных фактов немецкой истории стал и тот, что немецкие бюргеры, в течение долгого времени подчиняясь власти князей, прониклись чувством преклонения перед всяким начальством, ощущением собственной беспомощности, приниженности, равнодушия, боязни нового. «Мы — как скоты, хуже, чем скоты!» — восклицал один из немецких философов.

Эта вечная борьба поэтов, художников, музыкантов с равнодушием и косностью немецких буржуа, получивших прозвище «филистеров», станет на многие века одной из самых драматичных сторон жизни всех величайших представителей немецкого народа, а во многом послужит и темой их творчества.

Между тем в нищей, отсталой Германии ХVII-ХVIII веков роль музыкантов была очень велика. Эти люди воздействовали на душу народа, из поколения в поколение передавая все богатство немецкой песни, ставшей основой церковного хорала. Они создавали богатейшее профессиональное немецкое искусство.

Чтобы выстоять в борьбе со всеми трудностями и невзгодами, немецкие музыканты с давних времен объединились в добровольный цеховой союз, в уставе которого определялись все стороны жизни каждого члена цеха: в течение пяти лет он должен был сначала учиться у какого-либо музыканта, потом еще три года совершенствоваться в качестве подмастерья под руководством мастера и только сдав все экзамены мог получить должность.

Цеховой устав обязывал всех членов общества быть скромными, служить примером честности и благородства. Однако в нем были и такие пункты, которые строго ограничивали свободу действий музыкантов. Так, ни один член коллегии не имел права выступать в городе по собственному желанию, без разрешения. А чтобы, например, занять место органиста в какой-либо церкви, будущий мастер должен был жениться на дочери своего предшественника. Некоторые из этих традиций жизни немецких музыкантов, связанные с историческим прошлым Германии, сохранились из-за ее отсталости вплоть до XVIII века и предопределили путь одного из ее величайших композиторов.

У Баха было лишь две возможности — либо стать органистом в церкви и школьным учителем пения в церковных хорах, либо — исполнителем и композитором при дворе какого-либо князя. Но где бы ни работал немецкий музыкант, каждый его шаг был под контролем, каждый поступок — строго ограничен. И поэтому чем более могучим становился со временем гений Иоганна Себастьяна, тем более оскорбительной казалась ему мелочная опека и заранее отведенная роль слуги, судьба которого зависела от прихоти князя или высших церковных чиновников. Тем тяжелее становилась его борьба за независимость, за утверждение своих идеалов...

Он менял должности, переезжал из города в город, но каждый раз наталкивался на непонимание, равнодушие, косность, жестокость. Его судьба не могла не быть драматичной.

Но... сейчас Себастьян только вступал на самостоятельный путь, он был полон энергии и надежд, сознания своей силы.

На некоторое время биографы теряют его след, потом обнаруживают молодого музыканта в Веймаре, где он работает в должности скрипача в инструментальной капелле герцога Иоганна Эрнста. Затем Бах перебирается в Арнштадт, где служит органистом.

В небольшом городке Тюрингии Арнштадте Баху было суждено прожить четыре года. В 1703 году здесь вновь отстроили сгоревшую сто лет назад церковь. Теперь она получила название Новой. Ее огромный орган был гордостью горожан. Бах приглашался в качестве эксперта Новой церкви на освящение органа и произвел такое впечатление, что на этот раз обычай приглашать нескольких претендентов для прослушивания был отменен. Музыканта не только немедленно приняли на службу, но и изыскали возможность назначить ему довольно большое жалованье. Однако, так как восемнадцатилетний органист казался все же очень молодым, служители церкви составили торжественное наставление, в котором Себастьян призывался к прилежанию и служебной верности всему, что «подобает по отношению к Богу, высшей власти и начальству со стороны честного служителя и органиста».

14 августа 1703 года Себастьян приступил к исполнению новых обязанностей. Они не были слишком обременительными. В воскресенье утром с 8 до 10 часов, в четверг и понедельник от 7 до 9 утра во время богослужений Себастьян играл на органе в церкви. Кроме того, он занимался с учениками, разучивая с ними новые церковные произведения.

В остальное время он был совершенно свободен. Звуки органа часами заполняли высокие своды Новой церкви, и как органист Бах постепенно достиг такого мастерства, которое было доступно немногим уже зрелым исполнителям.

Бах и раньше пробовал свои силы в сочинении небольших пьес для органа, теперь же он создает праздничную кантату «Ты не оставишь души моей в аду» для хора, солистов и оркестра, а также произведение для клавесина, которому суждено было стать очень популярным.

Оно было написано по такому поводу. Брат Себастьяна Иоганн Якоб, обучавшийся в Эйзенахе игре на духовых инструментах, приехал проститься с Себастьяном перед новым долгим путешествием. Армии молодого шведского короля Карла XII требовались музыканты. Иоганн Якоб, плененный романтическим ореолом, окружавшим подвиги короля, и, конечно, привлеченный выгодными условиями, решил вступить в шведскую гвардию в качестве гобоиста. Долго уговаривал Себастьян брата отказаться от опасного предприятия, рисовал ему всевозможные затруднения и беды, которые могут с ним случиться. Горячо печалился он о продолжительной разлуке с Якобом. Но тот был неумолим.

И тогда в память об этом событии Себастьян написал сюиту для клавесина, которая так и называлась: «Каприччио на отъезд возлюбленного брата». Сюита состояла из нескольких частей, каждая из которых отражала этапы этого печального прощания.

Первая часть называется «Ласковые увещевания друзей, чтобы удержать его от путешествия». Она проникнута чувством нежной любви и грусти, а ее мелодия вырастает из повторяющегося в разных вариантах одного и того же коротенького мотива, и поэтому создается впечатление, что все друзья Якоба, отговаривая его от опасной затеи, настойчиво повторяют одно и то же.

Потом они рассказывают «О различных казусах, которые могут приключиться с ним на чужбине». Так называется вторая часть каприччио. Для этой части девятнадцатилетний композитор сочинил мелодию, как бы воспроизводящую шаг усталого человека.

Видимо, создавая музыку этой части, Себастьян не ставил перед собой задачи изобразить какие-то конкретные события, а стремился лишь передать свое чувство тревоги. Поэтому «мелодия шага», погружаясь во все более низкий регистр, создает настроение нарастающей печали. Друзья Якоба, захваченные этим чувством, тоже предаются скорбным раздумьям — третья часть каприччио называется «Всеобщий плач друзей». Ее музыка, напоминающая выразительную оперную арию, соткана из мотивов-вздохов. Повторяясь в разных голосах, они звучат особенно трогательно.

Однако молодой путешественник неумолим, и четвертую часть Бах называет так: «Здесь приходят друзья и, видя, что ничего не поделаешь, прощаются с ним». Они, конечно же, желают ему удачи и счастья, и в торжественных аккордах музыки четвертой части слышится перезвон колоколов, без которого не могло обойтись ни одно по-настоящему важное событие.

Якоб садится в почтовую карету, и почтальон трубит в рожок, давая сигнал об отъезде. Пятая часть — «Ария почтальона». В ней молодой композитор соединил мелодию одной из немецких песен с мотивом старинного сигнала, который почтальоны, сопровождавшие дилижанс, наигрывали на своих рожках.

Новая церковь в Арнштадте

Заканчивается каприччио «Фугой в подражание рожку почтальона». Ее музыка полна юношеского задора. Наверное, в глубине души Себастьян не сомневался, что его брата ждет еще много интересных приключений, что все кончится хорошо, и поэтому в конце каприччио в плотных аккордах последних тактов фуги слышатся как бы мощные органные звуки, прославляющие отвагу и мужество дерзающей юности.

Орган в Новой церкви

Много лет спустя, когда эту фугу услышал великий немецкий поэт Вольфганг Гёте, он, захваченный ею, воскликнул: «Трубача не только слышишь то вблизи, то вдали, но будто явственно видишь, как он скачет в поле, останавливается на пригорке, обращается на все четыре стороны света и затем возвращается назад, — и не можешь до конца насытить этим чувство и разум!».

Дом «Под золотым венцом» в Арнштадте, где жил И. С. Бах

Это первое клавирное произведение Баха не утратило своего очарования и сегодня. Изучая его, совершенствуют свое мастерство будущие музыканты-профессионалы. Оно звучит и на концертах, поражая слушателей зрелостью мастерства, юмором, глубиной и поэтичностью выраженных в нем чувств.

Первое время жизни в Арнштадте Себастьян чувствовал себя совершенно счастливым. Причиной тому были самостоятельность, материальная независимость и любовь.

В Арнштадте жила тетка Себастьяна. Трое ее детей были его ровесниками. Особенно Себастьян подружился с Иоганном Эрнестом и с Марией Барбарой, младшей дочерью покойного органиста Иоганна Михаэля Баха. Родители девушки умерли, и она жила со своими дядей и теткой в доме, где находился кабачок «Золотая корона». Питаясь здесь в течение нескольких лет, Себастьян и познакомился с Марией Барбарой. Оба они воспитывались в семьях музыкантов, оба были сиротами.

Маленький зеленый Арнштадт, в котором росло так много лип, что город получил название «липового», был устроен по образцу французских городов. Сады с их цветочными клумбами, гротами и фонтанами окружали замок. Замечательная романская Либфрауенкирхе и ренессансная Ратуша считались красивейшими архитектурными сооружениями Тюрингии. Себастьян и Барбара бродили по узким зеленым улицам, а по вечерам любили музицировать. Они решили, что должны пожениться. Но не раньше, чем Себастьян сумеет создать собственный дом.

Между тем отношения Себастьяна с учениками начали постепенно осложняться. И можно себе представить положение молодого кантора, если в одном из документов того времени рассказывается, что ученики часто дерутся в присутствии учителей, а во время богослужения и уроков играют в мяч. Себастьян был требователен и вспыльчив, и его насмешки порой больно задевали этих недорослей. Ведь восемнадцатилетний учитель был ровесником своих учеников, а иногда и младше их. И наконец долго накапливавшееся раздражение вылилось наружу.

Однажды, когда Себастьян со своей двоюродной сестрой Катариной шли по площади у ратуши, им навстречу выбежал фаготист Гейерсбах, которого Себастьян за его плохую игру назвал фаготистом-пискуном. Его вид не предвещал ничего хорошего.

— Проси прощения, грязная собака,— прошипел Гейерсбах. — Не то худо будет, — добавил он, поднимая палку.

Но в этот момент Себастьян выхватил шпагу и, размахивая ею, набросился на противника. На их крик сбежались люди и драчунов разняли. Себастьян, вышедший победителем из боя, чувствовал некоторое время удовлетворение своей силой и находчивостью.

Молодой органист подал жалобу на Гейерсбаха в консисторию, в которой писал, что «коль скоро ему не подобает терпеть такие выходки, он всеподданнейше просит подвергнуть означенного Гейерсбаха наказанию, какового тот заслуживает, дабы удовлетворить его оскорбленное самолюбие, а также вразумить оного и всех остальных, чтоб впредь он мог ходить спокойно и никому чтоб не повадно было его оскорблять или же бить».

Но как равнодушны были судьи этого царства умеренности и аккуратности! Как унизителен был суд, который продолжался несколько дней! Непонятно даже было, кого судили — учителя или ученика.

Члены консистории выслушивали оправдания Гейерсбаха, отрицавшего, что он начал драку, его свидетелей, которые, как выяснилось потом, при драке даже не присутствовали; вызвали как свидетельницу и Катарину.

В конце концов было принято решение: «Поскольку никого из господ священнослужителей при сем не было, оба они на этот раз могут быть свободны, а по получении разъяснения им будет сделано соответствующее внушение».

Постепенно стали осложняться и отношения Баха с церковным начальством. Слишком много юношеского пыла и фантазии, слишком много новшеств вводил он в органные прелюдии и в сопровождение хоралов. И разве можно было сравнить его с обычными музыкантами, о которых русский писатель В.Ф. Одоевский в своей чудесной новелле «Себастьян Бах» рассказывает: «Сорок лет он прожил органистом одной и той же церкви, сорок лет каждое воскресенье играл почти один и тот же хорал, сорок лет одну и ту же к нему прелюдию и только по большим праздникам присоединял к ней в некоторых местах один форшлаг и два триллера, и тогда слушатели говорили между собой: „О! Сегодня наш органист разгорячился!“».

Постоянно испытывая недоброжелательность, Себастьян все более охладевал к своим обязанностям. Он жаждал новых художественных впечатлений и поэтому обратился с просьбой дать ему на месяц отпуск. Его взгляд был обращен к Любеку, где жил и работал знаменитый органист Дитрих Букстехуде.

Главной целью своей деятельности Букстехуде считал организацию вечерних концертов, которые устраивались в церкви каждое воскресенье в ноябре и декабре. Букстехуде играл в концертах на органе, а также подготавливал большую программу с оркестром для исполнения инструментальной музыки и аккомпанемента певцам. Сохранилось предание, что однажды, когда состав оркестра и хора достиг невиданного для того времени числа — сорока человек, Букстехуде все же, как он делал это и обычно, сам переписал для него все партии. Эти концерты, превратившиеся со временем в грандиозные музыкальные празднества, были единственными в своем роде. Слава о них быстро разнеслась по Германии, и молодежь стекалась в Любек отовсюду.

Церковь в Любеке

В конце 1705 года устремился в Любек и Себастьян. Весь путь он проделал, как обычно, пешком.

Игра Букстехуде захватила Баха. Прелюдируя на органе на тему хорала, Букстехуде сочинял неслыханные дотоле по красочности и виртуозности фантазии, и Себастьян понял, что ему многому можно поучиться у этого мастера.

Как и Рейнкен, Букстехуде сразу ощутил, что молодой музыкант духовно близок ему и необычайно талантлив. Хотя прославленный композитор был почти на пятьдесят лет старше своего юного коллеги, между ним и Себастьяном завязалась искренняя дружба.

Отпуск Себастьяна незаметно подошел к концу, но он решил, что не покинет Любек, пока не постигнет всего, чему может научиться. Назначенный срок возвращения уже давно истек, и Себастьян наконец отправился в обратный путь. Он уносил с собой увесистую нотную тетрадь, в которую были переписаны многие произведения Букстехуде.

Когда Себастьян в середине февраля 1706 года вернулся в Арнштадт, его ждало приглашение явиться на заседание консистории, чтобы объяснить свое поведение.

На этом заседании церковные служители припомнили юноше все: и небрежные занятия с хором, и долгое отсутствие, и даже... слишком вольное сопровождение хоралов.

«Допрашивается органист Новой церкви Бах, — записано в протоколе, — относительно того, где он недавно пробыл так много времени и у кого он на сие получил дозволение.

Он: Был в Любеке с тем, чтобы там узнать кое-что по части своего искусства, но предварительно испросил дозволение на то у господина суперинтенданта.

Господин суперинтендант: Он просил таковое только на четыре недели, а отсутствовал же в четыре раза больше.

Он: Надеется, что тем временем тот, кого он здесь поставил вместо себя, справлялся с игрой на органе настолько хорошо, что по сему поводу не могло быть никаких нареканий.

Мы: Ставим ему на вид, что до сих пор он делал в хорале много странных вариаций и примешивал к оному много чуждых звуков, что приводило общину в смущение».

Члены консистории выразили недовольство и тем, что Бах не занимался с учениками. Они просили в течение восьми дней дать ответ, будет ли он учить с ними молитвы.

Однако Бах так и не собрался с ответом. Он решил попытать счастья в другом городе и весной 1707 года переехал в Мюльхаузен.

Так же как и в Арнштадте, его игра на конкурсе органистов, хотевших получить должность в этом городе, произвела на слушателей такое впечатление, что на ближайшем же собрании церковной общины все присутствующие единодушно сошлись в одном мнении:

— Не стоило бы прежде всего подумать об арнштадтском И. С. Бахе?

Церковную общину волновал лишь один вопрос, не потребует ли такой виртуоз слишком большую плату. И потому было вынесено решение: «Нужно стремиться к тому, чтобы договориться с ним как можно дешевле». Однако, ко всеобщей радости, Себастьян попросил такую же плату, как и в Арнштадте. Он был одержим только одной идеей — улучшить музыкальное церковное искусство, и энтузиазм юноши, казалось, заразил всех.

Здесь, в Мюльхаузене, молодой музыкант решил, что может наконец обзавестись собственной семьей, и в Арнштадте, где его ждала Мария Барбара, начались приготовления к свадьбе.

К этому торжественному событию Себастьян сочинил свадебный кводлибет³ и исполнил его на прощальном мальчишнике, устроенном для него его старшей сестрой Саломе Виганд.

Кводлибет состоял из нескольких номеров. Первой исполнялась веселая песня, в которой обыгрывалась фамилия Бах, — она могла переводиться и как ручей, и как квашня:

Мне не нужны ни мечта, ни парус, Сижу в моей квашне, Ничего мне больше не надо. .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   . Был бы я португальский король, Не было бы мне дела до того, Что кто-то другой перевернулся Вместе с квашней в ручей.

Затем следовала нежная лирическая ария «О думы, зачем вы терзаете мою душу», которая переходила в забавную фугу. Постепенно ее музыка становилась все более фальшивой, и тут вступал хор: «Эх, до чего же хороша эта фуга!». Заканчивался кводлибет заманчивым приглашением:

Все, кто голоден, Приходите на жаркое.

Мария Барбара и Иоганн Себастьян венчались в скромной, небольшой церкви недалеко от Арнштадта. Здесь, в деревушке Дорнхейм, священником служил Иоганн Лорен Штаубер, будущий родственник Бахов. Он и вписал в церковную книгу торжественные слова: «17 октября 1707 года достопочтенный господин Иоганн Себастьян Бах, холостой, органист церкви Св. Блазиуса, в Мюльхаузене, законный сын умершего в Эйзенахе достойного уважения известного муниципального органиста и музыканта Амброзиуса Баха, и достойная девица Мария Барбара Бах, законная младшая дочь блаженной памяти геренского муниципального органиста Иоганна Михаэля Баха, весьма достойного всякого почитания и ставшего известным своим искусством, вступил в брак с соглашения нашего милостивого повелителя, объявив об этом должным образом в Арнштадте».

Через три месяца квартира в Мюльхаузене была готова, и молодые супруги зажили очень весело. Барбара постепенно привыкала к своей роли хозяйки дома, а денег и продуктов вполне хватало. В консистории им выдавали три меры пшеницы и две сажени дров. По обычаю Мюльхаузена они получали каждый год в подарок три фунта рыбы, и кроме того, шесть раз в году им доставляли домой шестьдесят вязанок хвороста. Днем, когда Себастьян работал, Барбара хлопотала в их маленьком доме, а вечерние часы они посвящали музыке.

По воскресеньям и в праздничные дни Себастьян играл на органе и дирижировал церковным хором, сопровождавшим богослужение. Он быстро обнаружил, что репертуар хора был очень ограничен, а в церковной библиотеке слишком мало нот. И вновь, со свойственным ему пылом, принялся усердно переписывать произведения лучших немецких мастеров, да и вообще наметил массу дел. Так, орган церкви Святого Блазиуса нуждался в реставрации. Мехи его были слишком слабы, да и количество их было недостаточно. Бах предложил присоединить к органу изобретенный им педальный металлофон — инструмент, имитирующий перезвон двадцати четырех колокольчиков, и члены общины проявили к этому новшеству такой интерес, что решили сделать его на собственные средства.

Церковный хор и оркестр также были слабы. Они нуждались в пополнении. Побывав в находившейся недалеко от Мюльхаузена деревушке Лангуле, Бах обнаружил, что там на церковную музыку отпускалось гораздо больше средств. И, ссылаясь на это обстоятельство, просил магистрат об увеличении ассигнований.

В Мюльхаузене Бах много сочинял. В марте 1708 года Себастьян по случаю избрания нового Совета написал выборную кантату «Бог — мой король». Выборы Совета отмечались каждый год как большой праздник, и 4 февраля кантата была исполнена в Мариенкирхе. Она имела такой успех, что партитуру ее решено было издать. Эта кантата оказалась единственной, опубликованной при жизни композитора.

Однако уже через год Себастьян начал сознавать, что и здесь он не сможет осуществить свои планы. Жители Мюльхаузена не могли простить молодому органисту, что в пример им он ставит уровень музыкальной жизни в Лангуле, с которой они враждовали, что он не «свой». Постепенно церковь, где играл Себастьян, стало посещать все меньше и меньше прихожан. А вскоре город захватила война между приверженцами различных религиозных направлений. И так как Бах не хотел примкнуть ни к одной из враждующих сторон, церковное начальство также восстало против него.

Летом 1708 года Бах подал в Совет прошение об отставке. «Неприятности, с которыми я столкнулся, трудно устранить, — писал он в прошении, — так как невозможно улучшить качество исполняемой музыки в условиях, которые не позволяют надеяться на то, чтобы обстоятельства изменились к лучшему».

Это письмо Бах написал после посещения Веймара, где был принят и выслушан герцогом. Композитору предложили место придворного органиста и камерного музыканта с жалованьем почти вдвое большим, чем в Мюльхаузене.

«Как будто по воле Бога, — продолжал он в прошении Совету, — в судьбе моей произошло неожиданное изменение, и мое материальное состояние стало вдруг обеспеченным: я могу добиваться своей конечной цели — не досаждая другим, творить настоящую, хорошую церковную музыку».

Сколько было боли в последних словах! Ведь и здесь, в Мюльхаузене, его творчество стало постепенно вызывать враждебное отношение.

Совет Мюльхаузена поручил Себастьяну проследить до конца за реставрацией органа церкви Св. Блазиуса, и на этом условии город расстался со своим органистом.

...Шел 1715 год. В один из зимних воскресных дней в большой церкви при дворе веймарского герцога Вильгельма Эрнста было организовано праздничное музицирование. Придворный органист Иоганн Себастьян Бах импровизировал на органе на темы хоралов, а также играл свободные фантазии и токкаты, которые завершались вдохновенной фугой.

Мощные патетические возгласы органа сменялись захватывающими виртуозными пассажами, светлые звучания — суровыми, исполненными глубокого драматизма; мелодии, чарующие проникновенным лиризмом, сметались вдруг мощной лавиной аккордов, которые, разрастаясь, переходили из одного регистра в другой, заполняя церковь и вселяя чувство всепоглощающего восторга.

Музыка эта, магически притягивая к себе, казалось, то уносила слушателей в небесные дали, то обращала к самым глубинам человеческого духа, а быть может, вызывала размышления о жизни. Раннее детство с его неомраченной радостью. Юношеские надежды. Пора любви. Зрелые годы с их разочарованиями, с философским осмыслением мира и своего «я» в сложном сплетении различных судеб. Окружающая природа. Скорбь, потери близких и снова жизнь, ослепляющий свет солнца, величие человека, его жизненного подвига, его титанической силы духа!

Весь этот мир звучал в органных произведениях Баха, раскрывая сокровенные глубины и необычайное величие души самого композитора.

Подобные музицирования часто устраивались в Веймаре. Этот город был одним из центров художественной жизни Германии. Пышный двор правящего герцога Вильгельма Эрнста, так же как и дворы других вельмож того времени, был устроен по французскому образцу, а сам герцог, считавшийся образованным человеком, любящим музыку, по праву гордился своей капеллой. В хоре капеллы участвовали, помимо взрослых певцов, еще и мальчики, а для исполнения некоторых особенно сложных произведений приглашался городской оркестр.

Бах жил в этом городе уже семь лет. Его обязанности концертмейстера и органиста были очень многообразны.

В герцогской капелле он играл на скрипке и чембало, сочинял для этих инструментов, а также писал кантаты для исполнения в придворной церкви. Это требовало умения работать быстро и хотя поглощало массу времени, но и приносило неоценимую пользу: композиторская техника Себастьяна заметно совершенствовалась. Кроме того, сочиняя оркестровые произведения, Себастьян впервые писал светскую музыку и мог пробовать свои силы в самых разных жанрах.

Бах продолжал изучать произведения французских композиторов. И может быть, самое большое впечатление произвели на него сочинения «великого», как его тогда уже называли, Франсуа Куперена. Учась на его произведениях, Бах совершенствовал свои приемы клавирного письма.

Огромное благотворное влияние оказало на композитора искусство итальянских мастеров — Арканджело Корелли и Антонио Вивальди. Чтобы овладеть новым жанром концерта, который разрабатывался этими музыкантами, Бах перекладывал для органа и клавесина концерты Вивальди.

Но особенно много времени Себастьян проводил за органом, который стоял на верхнем этаже придворной церкви. И в области органной музыки он, как всегда, неутомимо совершенствовал свое мастерство, продолжая изучать произведения других композиторов.

Веймар. Старый замок

Философичность, склонность к созерцательности и самоуглублению, идущие от немецких мастеров, ясность и солнечность искусства, свойственные итальянским композиторам, сплавляясь в единое целое, находили в его сочинениях новое, высшее выражение.

Для исполнения во время богослужений Бах сочинял хоральные прелюдии, которые звучали в перерывах проповеди. Мелодии их подхватывались затем всеми прихожанами. Тесно связанные с народными песнями, они были всегда простыми и очень выразительными. И Бах, создавая хоральные обработки, всегда старался подчеркнуть их неизбывную напевность, глубину и поэтичность.

Сорок пять таких хоралов, предназначавшихся для различных церковных праздников, композитор собрал затем в «Органную книжечку», которая должна была помогать в работе начинающим органистам.

Однако как далеко еще было то время, когда она была оценена по достоинству! Сознавая, что это «истинные шедевры» и что каждый хорал свидетельствует о непостижимых знаниях великого человека, современники композитора считали, что ими можно только восторгаться, но не исполнять в церкви. Музыка органных обработок казалась слишком сложной и для воспроизведения, и для восприятия слушателей.

Для праздничных концертов Бах создавал органные произведения совсем иного рода.

Это были большие виртуозные сочинения, состоящие из двух частей. Их первой частью могла быть прелюдия, токката или фантазия, а заканчивались они фугой. Развивая традиции немецкого органного искусства, Бах впервые отделил импровизационный раздел пьесы от строго полифонического и создал двухчастный музыкальный цикл.

Благодаря особой протяженности органных тем Бах в своих произведениях мог так захватывающе длительно пребывать в одном настроении, что время словно останавливалось в каждом миге его музыки, которая приобретала силу особого эмоционального внушения.

Одно из самых прекрасных и потому наиболее популярных произведений такого рода — Токката и фуга ре минор. Когда вы будете слушать ее, постарайтесь проникнуться величием и мощью токкаты, изяществом и прозрачностью темы фуги, набирающей все большую силу и завершающуюся торжественными, праздничными аккордами.

Орган, поражающий красотой звучания, названный Моцартом королем всех музыкальных инструментов, бесконечно могучий и величественный, способный издавать звуки не только такой захватывающей силы, с какими не мог сравниться ни один существующий в то время оркестр, но и величайшей прозрачности и трепетности, оказался для Себастьяна самым родным, самым близким инструментом. Именно ему доверял он свои сокровенные размышления и чувства.

Так тридцатилетним музыкантом были созданы органные произведения, которые даже теперь, спустя почти триста лет, не превзойдены никем из композиторов, писавших для этого инструмента.

Первые годы жизни в Веймаре Бах, по-видимому, мог считать себя счастливым.

Всмотримся в его портрет этого времени. Он в нарядном камзоле, шею украшает красиво завязанный бант. На открытом, с умным высоким лбом лице, обрамленном длинными по моде локонами, — полуулыбка, а глаза смотрят весело и проницательно. Он приветлив, исполнен достоинства и доброты.

Семейная жизнь Баха складывалась счастливо. Его поначалу маленькая семья все увеличивалась — рождались дети. Это событие всегда было очень радостным для Себастьяна. В его праздновании принимали участие и друзья Баха, которые становились крестными его детей. Больше всех Себастьян любил своего старшего сына Вильгельма Фридемана. И внешне, и по характеру он был похож на отца и очень музыкален. Филипп Эммануэль казался копией своей матери, он тоже обладал большими музыкальными способностями.

Бах заботился о своих детях, занимался с ними. Ему приходилось также уделять много внимания мальчикам, которые приезжали к нему, чтобы учиться музыке. Первым в Веймаре появился Иоганн Каспар Фоглер. Он уже учился у Баха в Арнштадте и теперь приехал, чтобы заниматься композицией и игрой на органе.

Окончив учение у Баха, Каспар стал таким замечательным мастером, что герцог Эрнст Август, чтобы удержать его при себе, даже назначил его вице-бургомистром города.

В 1715 году в семье Баха поселился его племянник, сын Иоганна Кристофа — Бернхард. Себастьян учил его игре на клавире⁴ и композиции, и когда Бернхард вернулся в родной Ордруф, то занял место умершего отца.

И. С. Бах в 1715 году

Много радости доставляло Баху и общение с музыкантами, жившими в Веймаре. Здесь он подружился с композитором Иоганном Готфридом Вальтером. Они часто приходили друг к другу в гости и устраивали дружеские состязания в сочинении произведений на одну тему.

Некоторое время Себастьян работал в должности концертмейстера в Веймарской гимназии и здесь познакомился и подружился с проректором школы Иоганном Маттиасом Геснером, который был не только широко образованным человеком, но и большим любителем музыки, высоко оценившим сочинения Баха.

Однако как ни плодотворна была жизнь в Веймаре, Себастьян не мог ограничиться интересами только этого небольшого городка. Его тянуло в другие музыкальные центры Германии, где он мог познакомиться с последними достижениями искусства, продемонстрировать свои произведения, выступить с игрой на органе и клавесине. Жажда творческого общения была в нем неугасима, и начиная с 1713 года он стал каждую осень выезжать из Веймара.

Так как Себастьян был большим знатоком органа, а его неподкупность и честность хорошо всем известны, мнение музыканта ценилось очень высоко, и местные власти часто приглашали его для проверки этого инструмента. Так, он дважды побывал в городе Галле, где с успехом играл на знаменитом органе в Либфрауенкирхе, а в начале 1714 года был приглашен в Кассель.

По желанию молодого принца Фридриха, будущего короля Швеции, Бах после испытания органа должен был играть на нем. Себастьян исполнил виртуозное соло на педали, которая представляла собой своеобразную клавиатуру для ног. Это соло, вспоминал один из современников, «повергло наследного принца в такое изумление и восхищение, что он снял с пальца кольцо с драгоценным камнем и подарил его музыканту. Ноги органиста, как птицы, метались с одного клавиша педали на другой, и в ушах слушателей раздавались тяжелые, гулкие, как раскаты грома, звуки. И если он заслужил такой подарок только за ловкость своих ног, что же пожаловал бы ему принц, если бы он призвал на помощь ногам еще и руки?».

Очень интересной для Себастьяна была и поездка в Лейпциг — один из самых больших городов Германии и один из ее музыкальных центров. Жители его славились своей любовью к музыке.

Руководил музыкальной жизнью города композитор Иоганн Кунау. Бах знал его произведения и хотел познакомиться с композитором. В декабре 1714 года он исполнил в одной из главнейших церквей Лейпцига — церкви Св. Фомы — свою кантату «Приди язычникам, Спаситель». Кроме того, он сопровождал на органе все богослужение.

Но самым большим триумфом для Баха оказалось его посещение осенью 1717 года города Дрездена. Здесь при дворе короля Августа II Фридриха творили многие замечательные музыканты, с некоторыми из них Себастьян был хорошо знаком. В Дрездене находился оперный театр, и Себастьян решил взять с собой в эту поездку Вильгельма Фридемана. Мальчику исполнилось уже семь лет, и ему было полезно послушать игру лучших мастеров Германии. К тому же Себастьян был так привязан к сыну, что не хотел расставаться с ним даже на короткий срок.

Кроме немецких мастеров в Дрездене жили и французские музыканты, которым Август II, стремившийся устроить свой двор на французский манер, особенно покровительствовал.

Среди этих музыкантов наибольшим успехом пользовался тщеславный и надменный Луи Маршан — модный во Франции композитор и педагог. Он завоевал особую благосклонность короля и уже получил от него в подарок две медали.

Игра Баха в Дрездене, как и всюду, произвела огромное впечатление. Вскоре между придворными, близкими ко двору и поддерживающими французов, и приверженцами немецких художников разгорелся спор: искусство какой страны стоит на более высоком уровне. И чтобы разрешить этот спор, друзья Себастьяна уговорили его — лучшего органиста и исполнителя на клавесине — вызвать на состязание Луи Маршана, который считался одним из лучших органистов и клавесинистов Франции. Бах согласился.

Однажды, когда Маршан выступал на концерте с импровизацией на тему французской народной песни, которую он много раз изящно варьировал, чем заслужил похвалы и аплодисменты присутствующих, на пробу клавесина был приглашен Бах.

Начав с короткой прелюдии, Бах неожиданно для присутствующих повторил песенку, которую только что сыграл Маршан, и изумленные слушатели услышали еще двенадцать совершенно новых вариаций на ее тему. Но как преображалась нехитрая мелодия под руками музыканта! Она то будто искрилась юмором, то приобретала черты грозного величия и силы. Закончив импровизировать, Бах подошел к Маршану и предложил ему принять участие в состязании в игре на клавире. Дав французу свою тему для импровизации, Себастьян попросил того же и для себя.

Города, в которых жил И. С. Бах

Был назначен день и час состязаний, избраны арбитры. В тот день в зале одного из могущественных министров дрезденского двора, большого любителя музыки, собралось многочисленное общество. Волнение спорящих сторон еще больше увеличилось, когда вместе с семьей прибыл король. Точно в назначенное время появился с судьями и Бах. Воцарилось напряженное ожидание. Где же Маршан? Его ждали довольно долго, а затем при все увеличивающемся волнении к французскому клавесинисту был отправлен посыльный.

И снова напряженные минуты ожидания. Наконец принесенная посыльным новость стала достоянием всех присутствующих: монсиньор Маршан ранним утром на скором почтовом дилижансе покинул Дрезден.

Минуты молчания сменяются для друзей Баха радостным возбуждением. Немецкий музыкант победил! Иначе зачем же господину Маршану понадобилось столь внезапное бегство?!

Бах подошел к клавиру и с блеском импровизировал на тему, предложенную Маршаном.

Затем музыканта с почетом подвели к королю, и тот, благосклонно глядя на Себастьяна, спросил, как он достиг такого мастерства.

— Мне пришлось прилежно трудиться, ваше величество, — отвечал Себастьян. — Кто пожелает быть столь же трудолюбивым, сможет продвинуться так же далеко.

Довольный своей поездкой, Бах покидал город. Он не знал, что король предназначил ему в подарок 500 талеров, которые остались в карманах придворных. «Какое странное стечение обстоятельств! — восклицает один из его сыновей. — Француз добровольно отказывается от предложенного ему долговременного жалованья более чем в тысячу талеров, а немец, которому тот уже самим своим бегством недвусмысленно уступает пальму первенства, даже не может заприходовать пожалованное ему милостию короля единовременное вознаграждение!»

Однако этот неслыханный триумф, прославивший немецкого мастера по всей стране, видимо, не повысил авторитета музыканта в глазах просвещенного веймарского князя.

В 1716 году умер семидесятидвухлетний капельмейстер Дрезе, обязанности которого Себастьян иногда исполнял. Перед композитором открывалась возможность получить заслуженное повышение в должности.

Но не так думал Вильгельм Эрнст. Для удовлетворения своего тщеславия он хотел заполучить знаменитого в то время композитора Георга Филиппа Телемана, а когда тот отказался от предложения князя, назначил на этот пост сына Дрезе.

Такой «награды» за десять лет самоотверженной службы Бах не ожидал. Глубоко оскорбленный, он подал в отставку. И так как князь не хотел отпускать своего концертмейстера, переговоры между господином и слугой затянулись. Когда же Себастьян все-таки продолжал настаивать на отставке, князь посадил строптивого музыканта под арест, который длился целый месяц.

«6 ноября, — гласит один из документов того времени, — концертмейстер, придворный органист Бах за проявленное упрямство и за требование отставки был посажен под арест в помещении земельного суда, а затем, 2 декабря, вместе с изъявлением немилости, ему через придворного секретаря была дана отставка с одновременным освобождением из-под ареста».

В конце 1717 года Себастьян вместе с женой и детьми переехал в Кётен. Представим себе один из дней его жизни в этом городе.

Вот мы видим композитора, сидящего за клавесином рядом с Вильгельмом Фридеманом. Фридеман играет упражнения, которые, по мнению его отца, должны помочь ему добиваться певучего звука, правильной постановки рук и умения подкладывать большой (первый, как он называется у пианистов) палец. (Бах и тут был новатором, ведь до него исполнители совсем не пользовались этим пальцем при игре.)

Однако мальчику быстро надоедают скучные упражнения. Тогда Себастьян берет в руки большую толстую тетрадь, на которой его крупным почерком выведены слова: «Сборник для клавира Вильгельма Фридемана Баха». Он перелистывает первые страницы тетради (на них занесены названия нот, ключей и маленьких упражнений) и тут же сочиняет небольшую мелодичную пьесу — инвенцию. В этой полифонической пьесе «разговаривают» два голоса. И Фридеман сразу оживляется. Ведь перед ним стоит интересная задача — исполнить инвенцию так, чтобы все услышали разговор двух равноправных собеседников!

Общий вид Кётена

Затем Вильгельма Фридемана сменяет за клавесином другой мальчик — один из тех учеников, которые по мере роста славы Баха все чаще приезжают к нему, чтобы учиться музыке, и Себастьян любит некоторых из них почти так же, как собственных детей.

Этот ученик более продвинут, и композитор сочиняет для него инвенцию посложнее, которую он называет симфонией. В ней участвуют уже не два, а три голоса.

Так возникают маленькие педагогические шедевры, которым суждено было стать затем основой репертуара всех начинающих пианистов. Сколько детского простодушия и вместе с тем подлинного драматизма и мягкой лирики заключено в этих жемчужинах баховского гения! А ведь соприкосновение с подлинным искусством так важно для всех, кто впервые открывает его для себя.

И. С. Бах в 1720 году

Старшим ученикам Бах предназначал прелюдии и фуги, которые явились потом основой «Хорошо темперированного клавира» — этой настоящей энциклопедии полифонического искусства.

Работая над циклом «Хорошо темперированный клавир», Бах ставил перед собой не только педагогические цели, но и задачу утверждения нового типа инструмента, настроенного так, что все его соседние звуки были расположены на равном расстоянии в полтона. Это давало композиторам возможность пользоваться всеми тональностями, тогда как раньше они обращались лишь к некоторым из них — самым простым.

Первая страница фуги до минор из I тома «Хорошо темперированного клавира». Автограф И. С. Баха

Поставленную перед собой задачу Бах объяснял в предисловии к своему произведению: «Хорошо темперированный клавир, или прелюдии и фуги, расположенные по всем тонам и полутонам... написаны для пользы и употребления жадной до учения музыки молодежи...»

Это огромное произведение состоит из двадцати четырех маленьких циклов, каждый из которых содержит прелюдию и фугу, написанные в одной тональности. Иногда настроение прелюдии захватывает и фугу, порой же в этом цикле соседствуют контрастные образы. Здесь и интимные лирические высказывания, и выражение празднично приподнятых чувств, и глубокие философские размышления, и наивные пасторальные картины. И если раньше звонкий и суховатый звук клавесина ограничивал для композиторов выбор тем и образов, к которым они обращались в своих произведениях, то Бах доказал, что клавирная музыка может раскрывать необъятный мир чувств.

Какой необходимой школой мастерства и каким неисчерпаемым источником вдохновения для всех композиторов последующих поколений явилось это создание музыканта!

...Незаметно в занятиях протекает день. Бах надевает пышный парик и бархатный камзол, чтобы вечером принять участие в концерте капеллы князя Леопольда, при дворе которого он теперь служит.

Вглядимся в его портрет этой поры. Перед нами лицо человека, находящегося в расцвете своего дарования. Он уже узнал горечь разочарований, но они не сломили его. Лицо Себастьяна поражает огромной силой воли, энергии, глубины мысли.

...Вот композитор уже на улице и направляется во дворец. Однако музыка продолжает звучать в нем, да и весь мир кажется наполненным ею. И когда Баха неожиданно окружает несколько нищих, которые просят подаяния, он чувствует, что может почерпнуть для себя еще одно музыкальное впечатление, и решается на шутку.

Нищие громко нараспев причитают, и в сочетании их голосов композитору слышатся интересные созвучия. Тогда Себастьян делает вид, что хочет что-то дать, но ничего не может отыскать у себя в карманах. Нищие же тем временем начинают причитать еще более настойчиво, и Себастьян дает им сначала немного мелочи, чтобы еще раз вслушаться в это своеобразное пение, и наконец отсыпает так много денег, что голоса просителей сливаются в стройный радостный аккорд. Удовлетворенный этой музыкальной шуткой, Себастьян направляется дальше.

Служители дворца встречают капельмейстера почтительно. Все знают здесь, с каким уважением относится к нему князь. И действительно, Бах и князь Леопольд испытывают друг к другу чувство огромной взаимной симпатии.

Молодой князь Леопольд — талантливый и высокообразованный человек — хорошо играл на клавесине, скрипке, виоле да гамба⁵. У него был приятный бас, и он неплохо пел.

Князь ценил Баха и всячески старался приблизить его к себе и выказать чувство признательности.

Жалованье Себастьяна соответствовало жалованью второго по рангу придворного чина. Дважды, отправляясь на курорт в Карлсбад, Леопольд брал с собой и своего директора музыки. А когда у Марии Барбары родился седьмой ребенок, князь вместе с приближенными присутствовал на его крестинах — честь, оказывавшаяся лишь избранным.

Обязанности Себастьяна были необременительными: он должен был аккомпанировать Леопольду при его пении и игре на скрипке, а также руководить капеллой. Капелла Леопольда состояла из восемнадцати исполнителей. Это были очень хорошие музыканты, и работа с ними доставляла композитору большую радость. Поэтому теперь по роду его службы перед Бахом открылись неизведанные ранее возможности писать в тех жанрах музыки, которых он раньше касался мало. Композитор обратился к сочинению произведений для клавира, скрипки и оркестра.

Некоторые из них были написаны Бахом по заказу. Так, например, возникло одно из чудес музыкального искусства — шесть оркестровых сочинений — Бранденбургских концертов, посвященных маркграфу Бранденбургскому Кристиану Людвигу.

Написанные в то время, когда состав симфонического оркестра еще окончательно не определился, а до возникновения жанра симфонии было еще очень далеко, Бранденбургские концерты наряду с другими сочинениями этого жанра в какой-то мере подготовили появление новой разновидности симфонического произведения.

...По окончании вечернего музицирования у князя Себастьян возвращается домой, и вся семья готовится ко сну. День композитора также завершался музыкой. По заведенному порядку его сыновья поочередно играли на клавесине, и под их музыку композитор засыпал.

Как-то раз очередь дошла до Филиппа Эмануэля. Он начал импровизировать, но вскоре увидел, что отец спит. Не закончив импровизации, Филипп Эмануэль остановился на неустойчиво звучащем аккорде и убежал. Однако Себастьян тут же проснулся. Диссонирующий аккорд звучал в его сознании, вызывая раздражение. Пришлось ему встать с постели и завершить импровизацию. «Он терпеть не мог ничего половинчатого, нечистого, незавершенного, несовершенного, — вспоминал о Себастьяне один из его современников. — Короче, он... больше всего на свете ненавидел неразрешенный диссонанс! Он — я уверен — при виде непорядка в этом мире подвигнул бы самого Господа Бога на то, чтобы тот извлек ему из всей этой неразберихи септаккордов⁶ Совершенное Трезвучие, и не успокоился бы до тех пор, пока это не было бы сделано...»

Так среди семейных забот, в поездках, в творчестве прошли для Баха два с половиной года жизни в Кётене. Но неожиданно, когда он вместе с князем Леопольдом вернулся после второй поездки в Карлсбад, оказалось, что дома его ждало страшное известие: 7 июля 1720 года Мария Барбара неожиданно умерла, и Себастьян приехал уже в день похорон жены...

Это было огромное горе, и, может быть, вызванные им переживания запечатлелись в одном из замечательнейших произведений, законченных в этом же году, — «Хроматической фантазии и фуге».

До тех пор клавирная музыка еще никогда не становилась выразительницей столь острых драматических переживаний, столь пламенного пафоса протеста против несправедливости судьбы и столь глубокой скорби. Будто тоскующий голос самого автора звучат в фантазии захватывающие по своей страстности и печали речитативы-жалобы. Состояние глубокой отрешенности вновь сменяется горестными размышлениями и всплесками отчаяния.

Беспомощно и сиротливо, как воспоминание о чем-то далеком, звучит тема фуги. Ее мелодия, развиваясь, неумолимо спускается во все более низкий регистр, вбирает в себя, быть может, ненадолго затихшую скорбь, которая возвращается затем с новой силой, и лишь последний заключительный мажорный аккорд звучит как слово утешения и ласки.

Отказавшись в это печальное время от поездок в другие города, Бах все же побывал в Гамбурге, где в церкви Св. Катарины все еще служил органист Адам Рейнкен, которому теперь было уже девяносто семь лет.

Бах выступил в этой церкви с игрой на органе, и концерт его продолжался более двух часов. Особый восторг слушателей вызвала получасовая импровизация композитора на предложенную ему присутствующими тему хорала «У рек Вавилонских». Чтобы выразить уважение к престарелому Рейнкену, Бах построил импровизацию в том стиле, какой был свойствен композиторам северогерманской школы. К этой же школе принадлежал и сам Рейнкен, поэтому игра Баха привела его в огромное волнение.

— Я думал, что это искусство уже давно умерло, но теперь я вижу, что оно еще живет в вас, — воскликнул он, обнимая Себастьяна.

Эти слова были такой неожиданностью для окружающих, знавших о завистливости старого органиста, что его высокая похвала всем запомнилась и вошла в историю.

А Рейнкен пригласил молодого композитора к себе, и пребывание Себастьяна в Гамбурге закончилось торжественным ужином в его честь.

3 декабря 1721 года Себастьян венчался во второй раз. Его невесте, дочери трубача Анне Магдалене шел двадцать второй год. Она была на пятнадцать лет младше своего будущего мужа.

Добрая и веселая, Анна Магдалена очень нравилась Себастьяну, и он сочинил для нее свадебную песню:

Ваш слуга, девушка-невеста. Желаю счастья в радостный день! Кто видит Вас в венце И в прекрасном подвенечном платье, У того сердце смеется от радости При виде Вас. Не чудо, что и я улыбаюсь от счастья, И грудь переполняется радостью.

Анна Магдалена любила мужа и старалась быть ему верной подругой. Себастьян же стремился развивать музыкальные способности своей жены. Он занимался с ней на клавесине, аккомпанировал, когда она пела, наслаждаясь ее красивым голосом, и даже учил ее правилам сочинения музыки.

Анне Магдалене композитор посвятил две нотные тетради со своими сочинениями, которые так и называются — «Нотные тетради Анны Магдалены Бах». В них Себастьян вписывал незамысловатые песенки, различные легкие пьесы, а также и более серьезные произведения, например цикл «Французские сюиты». Их музыка проникнута особенной поэтичностью, душевной теплотой и непритязательностью.

Каждая сюита состоит из шести танцевальных пьес, а весь цикл — из шести сюит.

Трудно сказать, откуда возникло название «Французские сюиты». Может быть, их так называл сам Иоганн Себастьян или его ученики из-за близости музыки цикла к тем сюитам, которые создавали современные Баху французские музыканты.

Как и его предшественники, Бах в своих сюитах обращался к танцам разных народов, старинным и современным, но их ритм и характер служили для него лишь толчком к созданию тех или иных образов и настроений. Эта задача поэтизации бытовых жанров встала затем перед многими композиторами следующих поколений.

Основу цикла Французских сюит составляют четыре танца: аллеманда, куранта, сарабанда и жига. Так, начиная произведение медленной пьесой, Бах по традиции завершает его быстрой, стремительной.

Старинный немецкий танец аллеманда играет обычно у Баха роль прелюдии ко всему циклу. Когда слушаешь ее, часто начинает казаться, что пианист, сидя за инструментом, в задумчивости перебирает клавиши, и будто из случайного перелива пассажей возникает музыка светлого покоя или элегической созерцательности.

За аллемандой следует более быстрая куранта. Само слово «куранта» происходит то ли от французского «courir» — «бегать», то ли от итальянского «corrente» — «течение, текучий», и исполнялась куранта парой танцоров, которые должны были обежать весь зал. Соединяя танцы сюиты в одну цепочку, Бах в куранте, как и в аллеманде, создавал впечатление непрерывного течения музыки. Только теперь она получала оттенок большей стремительности.

Третий танец цикла, сарабанда, стал в XVII веке медленным и торжественным бальным танцем. Однако в сюите у Баха сарабанда служит для выражения чувства скорби. Ее страстные патетические мелодии, напоминающие по характеру баховские арии из его вокально-инструментальных произведений, трогают глубиной и открытостью чувства. Поэтому сарабанда часто становится своеобразным лирическим центром сюиты.

Чтобы подготовить переход к быстрой заключительной пьесе, Бах вводит после сарабанды более подвижные танцы: один или два менуэта — очень модных в то время французских танца, или французские же гавот, бурре. Затем следуют ария и другие танцевальные пьесы.

Кётен. Вид на княжеский замок

Музыка менуэта всегда отмечена величавостью, особенной, благородной простотой. И вместе с тем Бах возвращается в нем к непрерывному текучему движению, которое становится уже неудержимо захватывающим в заключительной жиге.

Жига была танцем английских моряков. Она дышит задором, отличается особой размашистостью и, может быть, больше, чем другие пьесы цикла, носит откровенно танцевальный характер.

Позже Бах дважды обращался к жанру сюиты, и им были созданы циклы «Английские сюиты» и «Партиты». Первой частью Английских сюит стала виртуозная прелюдия, а в Партитах нередко — токката. И если Французские сюиты по скромности и простоте своего языка предназначались, видимо, для домашнего музицирования, то Английские сюиты и особенно Партиты, в которых Бах использовал прием чередования тех же танцев, что составляли и цикл Французских сюит, являются уже произведениями более сложными, развернутыми, им свойствен яркий концертный характер.

Прошло еще четыре года жизни Себастьяна в Кётене. Это были годы спокойные и радостные, и композитор, как он признавался в одном из писем, предполагал пробыть в Кётене до конца своих дней.

Однако все сложилось иначе. Через неделю после женитьбы Баха женился и князь Леопольд. Жена его была совершенно равнодушна к музыке. И тут обнаружилось, что привязанность к музыке Леопольда тоже была не столь уж глубокой, как это казалось Баху. Новые увлечения оттеснили ее на второй план. Это заставило композитора задуматься о неизбежности перемен в его жизни. Волновала его и судьба подрастающих сыновей. Он мечтал дать им университетское образование, и взор Баха обратился к Лейпцигу.

В июле 1722 года в Лейпциге освободилось место кантора в школе Св. Фомы, и в начале следующего года Бах должен был предстать перед комиссией, которой поручили выбрать наиболее достойного из претендентов.

Должность эта считалась очень почетной, так как в крупных городах кантор являлся одновременно и музыкальным директором города. Для Себастьяна открывалось огромное и очень интересное поле деятельности.

И все же как, наверное, тяжело было тридцативосьмилетнему композитору вновь выступать в роли просителя и вести переговоры с чиновниками! Как хорошо он уже знал этих самоуверенных бюргеров, для которых важна была не сущность дела, а лишь неукоснительное выполнение их предписаний!

И действительно, вступление в новую должность вылилось для него в целую цепь испытаний.

7 февраля Бах продирижировал в Лейпциге своей кантатой «Иисус призвал двенадцать апостолов», и хотя музыка ее всем понравилась, назначение на должность последовало не сразу. Члены Совета еще вели переговоры с композитором Телеманом и капельмейстером Граупнером, и только после того, как оба музыканта отказались занять предлагаемое место, лейпцигский Городской совет собрался для того, чтобы принять окончательное решение. Имя Баха было хорошо известно, так как многие еще помнили его приезд в город в 1717 году для испытания нового большого органа, а слава Себастьяна как непревзойденного исполнителя на органе и клавесине давно уже распространилась по всей стране. Составив подробный протокол заседания, члены Совета приступили к голосованию, и Бах был избран единогласно.

Однако ритуал введения в должность кантора еще только начинался.

Вначале Себастьяну пришлось подписать Устав — обязательство в том, что он будет подчиняться всем требованиям начальства.

«Уважаемый муниципалитет города Лейпцига назначил меня кантором школы церкви Святого Фомы, — читал Бах предъявленный ему документ, — и просит моего согласия относительно нижеследующих пунктов...»

От него требовалось служить честно и добросовестно; старательно выполнять все служебные обязанности; уважать школу и магистрат; не писать слишком длинные в духе оперы церковные произведения; обучать мальчиков не только пению, но и инструментальной музыке; гуманно обращаться с учениками; не брать в церковный хор неподходящих певцов; не уезжать без разрешения бургомистра и согласия магистрата; не работать в университете.

Некоторые из этих пунктов были тягостными, и Бах, подписывая обязательство, видимо, пожалел о вольной жизни кётенского придворного. Он дал себе клятву не зависеть от чиновников.

Для композитора наступила новая пора борьбы за независимость, за право сочинять музыку так, как этого требовал его гений.

После подписания Устава Себастьяну нужно было еще пройти проверку религиозных взглядов в консистории. И наконец 31 мая состоялось его торжественное введение в должность в помещении самой школы.

Представим себе этот день.

В девять часов утра ректор школы Иоганн Генрих Эрнести вводит в зал членов магистрата, где уже присутствуют все учителя, а также проповедник церкви Св. Фомы. В нарядном облачении, исполненные сознания важности происходящего, собравшиеся в соответствии со своим рангом занимают места. С одной стороны зала — пастор и оба представителя Совета, с другой — преподаватели. У дверей располагается хор, и после того как он исполняет традиционное музыкальное приветствие, входят все ученики.

Начинаются поздравительные речи. После их окончания Бах, поблагодарив всех за оказанную ему честь, обещает честно выполнять свои обязанности.

Хор мальчиков повторяет приветственную песню, и преподаватели школы подходят к композитору с поздравлениями.

...Через неделю из Кётена прибыли четыре повозки с вещами, а затем и две коляски, в которых расположился новый кантор со своей семьей. Бах занял служебную квартиру в левом крыле здания школы. Она находилась на втором этаже, и окна ее выходили на «Свободную площадь». Посредине площади был большой каменный колодец, у которого женщины могли перекинуться словами и узнать последние новости.

Как и в Кётене, Анна Магдалена стремилась украсить их квартиру и сделать ее более уютной. Она разводила цветы, а канарейка, которую прислал Анне в подарок двоюродный брат Себастьяна, целыми днями заливалась веселыми трелями.

Руководил домом Себастьян, а жена помогала ему всем, чем могла. Анна Магдалена не только шила, готовила, убирала. Она переписывала рукописи Себастьяна и постепенно так прониклась его мыслями и настроениями, так была духовно близка своему мужу, что ее почерк стало трудно отличать от почерка Себастьяна. Много часов они проводили вместе у клавира.

Церковь и школа Св. Фомы в Лейпциге

Портал церкви Св. Фомы

Семья Себастьяна продолжала расти, и главной заботой музыканта были, конечно, дети.

22 декабря 1723 года, через полгода после переезда в Лейпциг, Бах отправился в университет и занес в список студентов имя Вильгельма Фридемана — в то время существовал обычай записывать детей в университет заранее. В Рождественскую ночь он преподнес ему книжечку студента университета — матрикулу. И хотя Вильгельм Фридеман тогда еще был мал и смог начать занятия в университете только через шесть лет, в ту ночь и отец и сын были одинаково счастливы. Заветная матрикула служила залогом осуществления мечты, в которую оба они безгранично верили.

Школа Св. Фомы была самым старинным учебным заведением Лейпцига, основанным еще в XIII веке. В нем обучались мальчики, которые становились певчими в церковном хоре. Однако школа, существовавшая на скудные пожертвования, была очень бедной. Она предназначалась для детей малосостоятельных родителей, и плата за учебу была небольшой. Правда, участие в уличных музыкальных процессиях давало возможность ученикам немного подработать, но даже в холодное осеннее время они ходили босиком, часто простуживались и болели.

Табель о рангах школы отводил Баху среди учителей почетное третье место. Он должен был проводить в день три урока — утром с семи до десяти или днем с двенадцати до трех. В понедельник, вторник и среду кантор один час посвящал латинскому языку и два часа уроку пения. В пятницу, в семь часов утра Бах вел детей в церковь, где они пели в хоре, помогая проводить богослужение. В субботу он изучал с учениками третьего класса латинский катехизис. Четверг и воскресенье были свободны от занятий.

По принятым правилам Бах по очереди с другими учителями должен был время от времени жить в школе, подчиняясь распорядку дня своих учеников. Вместе с ними он вставал в пять утра летом и в шесть — зимой, в десять часов обедал, в пять ужинал и в восемь часов ложился спать.

Должность кантора являлась столь же важной, как и должность ректора: основной целью обучения учеников являлась подготовка их для участия в церковном богослужении. И Бах, как и всегда, принялся за работу с энтузиазмом.

Прежде всего он стремился воспитать из учеников школы широко образованных музыкантов. Поэтому он обучал их не только пению, но и игре на разных инструментах — органе, клавире и скрипке, а также знакомил с произведениями других композиторов. Это было необходимо, так как в церковном оркестре не хватало исполнителей.

Кроме преподавания в школе Бах подолгу занимался распределением хористов для четырех церквей города. Так, в церковь Св. Павла, где исполнялись только хоралы, он направлял начинающих и наиболее слабых учеников, которые выступали под управлением самых старших, талантливых, называвшихся префектами хора.

В Новую церковь посылались более продвинутые ученики, которые могли петь не только хоралы, но и кантаты.

Музыкальной частью богослужений в церквях Св. Фомы и Св. Николая Бах руководил сам. Здесь пели наиболее подготовленные ученики и ученики старших классов. Каждое воскресенье в какой-либо из этих церквей исполнялась кантата, а в праздничные дни программа, прозвучавшая утром в церкви Св. Фомы, повторялась вечером в церкви Св. Николая или наоборот.

И все же условия работы в школе были очень тяжелыми. Ректор школы Иоганн Генрих Эрнести занимал также должность профессора в университете. Видимо, именно университетские обязанности привлекали его больше, поэтому на школу у ректора оставалось совсем мало времени, да и характер у него был слишком мягким. Члены магистрата никак не откликались на его просьбы. Учителя школы ссорились между собой из-за распределения доходов. Ученики были недисциплинированными, и Бах с трудом добивался выполнения своих распоряжений.

Да и что он мог требовать от больных и голодных детей! Жизнь их была малорадостной, а обязанности обширны. Кроме участия в различных церковных богослужениях в особо торжественные праздники они обходили город с песнопениями, а также участвовали во всех похоронных обрядах. Возглавляемые своим кантором, ученики и в дождь и в снег шли к кладбищу впереди похоронной процессии и пели хоралы.

Внутренний вид церкви Св. Фомы

Выступление хора учеников школы Св. Фомы

Здание школы Св. Фомы было слишком маленьким. Поэтому, например, пятые, шестые и седьмые классы, каждый под руководством своего педагога, обучались в одном помещении. К тому же для занятий музыкой отводилось очень мало времени, а ведь далеко не все ученики школы обладали хорошими способностями.

Заметив одаренного мальчика, Себастьян приглашал его к себе домой и занимался с ним отдельно.

Как благоговели перед композитором его ученики! Как ловили они каждое его слово, как мечтали о том моменте, когда он сядет за инструмент и сыграет какое-нибудь свое произведение.

Тогда, как вспоминали потом некоторые из них, часы превращались в минуты.

А как ценили ученики Себастьяна его бескорыстие, умение внушить им веру в собственные силы! «Нет ничего невозможного, — не уставал повторять он. — Нужны лишь труд и терпение». И если у ученика, который приезжал к нему из другого города, не всегда хватало денег, чтобы оплатить уроки, Бах всегда утешал его: «Мне ничего от вас не нужно, — кроме одного: в свое время вы должны будете передать то немногое, что получили от меня, другим хорошим людям».

Помимо всего прочего, Бах знал особый секрет такого перехода ко все более сложному материалу, что ученики порой даже не замечали, какие они делали большие успехи.

Из учеников школы Св. Фомы композитор особенно выделял Иоганна Тобиаса Кребса. Когда Тобиас поступил в школу, ему было тринадцать лет. «Он обладает хорошим сильным голосом и прекрасными данными», — записал Бах, прослушав мальчика на вступительном экзамене.

Правда, в дальнейшем Тобиас отказался от карьеры музыканта, но он прислал к Баху двух своих сыновей, и Иоганн Себастьян особенно полюбил Людвига.

— Это единственный рак в моем ручье, — говорил он смеясь, так как фамилия Кребс означала слово «рак», а фамилия Бах — слово «ручей».

Когда Людвиг окончил школу, Бах дал ему очень хорошую характеристику, в которой высоко оценил успехи юноши: «Считаю его учеником, который добился особенных успехов в музыке, овладев искусством игры на клавире, скрипке, лютне, и поднаторевшим в композиции».

Высоко оценили игру Людвига Кребса и прихожане города Цвиккау, где он служил органистом.

Обязанности Баха как музыкального директора города были многообразны. Однако, несмотря на все трудности, первое время композитор чувствовал себя окрыленным благодаря открывшемуся для него новому широкому полю деятельности. Ведь одним из главных пунктов его обязательства было усовершенствование музыкального исполнения в главных церквях Лейпцига.

А силы для этого у него еще были!

Прежде всего, он должен был проверять всех церковных органистов и городских музыкантов, входивших в состав оркестра, сопровождавшего богослужение.

По условиям контракта Бах был обязан также каждую неделю создавать к воскресному богослужению новую кантату. И он делал это, хотя времени на сочинение музыки у него оставалось не более трех-четырех дней. Ведь нужно было еще выучить произведение с учениками! Но лишь отзвучала в воскресенье одна кантата, как Бах в понедельник принимался за следующую, и так — много лет подряд.

Как и обычные воскресные службы, торжественные церковные праздники также сопровождались новыми музыкальными произведениями. И Себастьян с огромным внутренним горением сочинял беспрерывно. Только в первые полтора года он написал более двадцати кантат, а также исполнил написанные еще в Кётене «Страсти по Иоанну». Всего же Бах создал в Лейпциге около трехсот вокально-хоровых произведений.

Первые сочинения, предназначенные Бахом для Лейпцига, дышали радостью. Это была кантата «Небеса возносят хвалу Господу», хор «Санктус» и величальная оратория «Магнификат». Эта оратория, которая должна была исполняться в церкви на Рождество Христово, кажется созданной для праздничного концерта на большой площади при огромном скоплении народа.

Ее трубные возгласы, блеск оркестрового звучания, ликующие переливы голосов, разнообразные танцевальные мелодии создают ощущение такой захватывающей радости, такой веры в торжество человеческого разума, что невольно заставляют вспомнить о произведении другого немецкого композитора — Девятой симфонии Бетховена и ее знаменитом финале «Ода к радости», — отделенном от «Магнификата» промежутком в сто лет.

Поразительно мастерство Баха в передаче различных оттенков радости жизни. Здесь и возгласы ликования, и светлые лирические раздумья, и душевная умиротворенность, и бушевание могучих неисчерпаемых сил.

Необычайно трогательны те страницы оратории, что пронизаны лирическими мелодиями, исполненными широкого дыхания: ария сопрано с солирующим гобоем д’амур, дуэт альта и тенора в сопровождении флейты, терцет для двух сопрано и альта в сопровождении гобоя.

А как замечательна стройность произведения, связанного, будто невидимыми арками, постоянно возникающими близкими образами, которые получают все новое и новое воплощение и развитие. Проникновенные лирические эпизоды сменяются танцевальными в ритмах менуэта, гавота и сицилианы. А весь цикл скреплен повторением в конце «Магнификата» темы первой части.

Искусно пользуется Бах и приемами противопоставления светотеней, чередуя, например, сверкающую первую часть с несколько затененными второй и третьей, подготавливая подъем от мрака к свету погружением одиннадцатой части в глубокие низкие регистры. И поэтому финальный номер воспринимается как вспышка света, как вознесение к небесам.

Беспрерывно работая над созданием богослужебных произведений, Бах еще успевал найти время для сочинения музыки, предназначенной для различных знаменательных городских событий.

Так, 9 августа 1723 года Иоганн Себастьян принял участие в торжествах, посвященных дню рождения герцога Фридриха II. Описывая это «великолепное празднование», состоявшееся в университете, и блестящую латинскую речь, произнесенную на память одним из бакалавров философии в присутствии профессоров, магистров, высоких чиновников, а также многочисленных господ студентов, газета рассказывала: «Сей акт сопровождался превосходной музыкой, каковую сочинил... Иоганн Себастьян Бах... так что торжество, доставившее всем удовольствие, нашло удачное завершение».

Новая ратуша в Лейпциге. Современный вид

А вот еще один день из жизни лейпцигского музикдиректора и кантора школы Св. Фомы.

В мае 1727 года снова празднуется день рождения короля Августа II, и Бах руководит серенадой, исполненной под окнами ратуши, где тот остановился. Это событие, подробно описанное газетой, мы можем ясно представить себе.

На площади перед ратушей собираются студенты, которые должны исполнять написанную Бахом кантату «Удалитесь, звезды ясные». Под руководством двух церемониймейстеров они подходят к окнам переднего покоя, и главный оратор передает через депутатов свою красиво переписанную речь, после чего король выражает готовность выслушать музыкальное приветствие, «каковое и было засим совершено, ко всемилостивейшему удовлетворению, при большом стечении людей, с успехом ограждаемых заслоном из солдат-стражников их королевского величества».

Затем студенты, все также возглавляемые церемониймейстерами и своим кантором, возвращаются по торжественно иллюминированным улицам города в университет.

В ноябре того же года в Лейпциге отмечается еще одно, на этот раз печальное событие — умирает королева, и Бах сочиняет одно из лучших произведений — Траурную оду. Торжественная церемония отпевания проходила в церкви Св. Паулины, где был установлен катафалк, украшенный различными надписями и эмблемами. Высокие своды собора заполнялись скорбными звуками органной прелюдии. И в то время как княжеские особы, высокие духовные лица, кавалеры и иноземцы с многочисленными знатными дамами занимают свои места, им раздается текст Оды. Исполнением ее первой части панихида началась, а затем, после произнесения траурной речи, прозвучала вторая часть. Бах, сидя за клавесином, руководил оркестром и хором.

В тридцатые годы Бах создавал кантаты ко дню коронования и именин нового курфюрста Саксонского и короля Польского Августа III, ко дню рождения его сына и его жены.

Прибытие в Лейпциг в 1734 году короля Августа III отмечалось пушечными залпами и фейерверком. В девять часов вечера шестьсот студентов, неся перед собой горящие факелы, под звуки труб и литавр подошли к резиденции, отведенной для короля с супругой и наследным принцем. Здесь под руководством Баха они исполнили его новую кантату «Славь свою участь, благая Саксония». Их королевские величества, как рассказывает газета, «не отходили от окна, пока продолжалась музыка, милостивейше оную выслушали, и их величеству весьма таковая понравилась».

Ноты кантаты были преподнесены обоим королевским величествам.

Кроме того, почти каждый год Бах создавал произведения, посвященные избранию нового магистрата города. Вот, например, его собственное стихотворение, предназначенное для очередной кантаты и посвященное этому событию:

Сердце мое полно музыки и песни. О Лейпциг, славу твою я пою уже давно! Потому что я нашел здесь дом, и клянусь небом, Что и покой в конце моей жизни Небо уготовит мне здесь.

«Сердце мое полно музыки». Быть может, в этих простых словах кроется разгадка неиссякаемого творческого порыва композитора, выражено его ощущение радости жизни.

Особенно значительным для Баха был 1729 год. В этом году прозвучало одно из величайших его произведений — «Страсти по Матфею». Однако, как мы знаем, успеха оно не имело. Можно только представить себе, как расстроен был композитор, который, конечно, надеялся найти у слушателей отклик и понимание.

Но он не отчаивается. В том же году Иоганн Себастьян берется за еще одно важное дело — начинает руководить студенческим музыкальным обществом Collegium musicum, и его влияние на студенческую молодежь становится еще сильнее. Летом, каждую среду, с четырех до шести часов вечера он дирижировал концертами в саду Циммермана, а зимой, по пятницам, с восьми до десяти часов — в закрытом помещении его кафе. Благодаря этим концертам общество приобрело большую популярность. Студенты выступали даже по различным торжественным случаям, например, это могло быть бракосочетание короля или день рождения королевы. Они принимали участие и в исполнении баховских церковных произведений.

Роль Collegium musicum оказалась очень важной — общество стало неотъемлемой частью культурной жизни Лейпцига, и газеты уделяли ему большое внимание. Они называли его «баховским». «17 июня сего года в 4 часа пополудни в Циммермановском саду, — было напечатано в одной из заметок, — будет положено прекрасное начало возобновлению концертов, каковые будут продолжены еженедельно, причем будет новый клавесин, подобного коему здесь никогда еще не слышали, и да будет угодно любителям музыки, равно как и виртуозам, на оные концерты являться». «Баховский Collegium musicum всеподданнейше исполнит сегодня пополудни в 4 часа в Циммермановском саду... — читаем мы в другой газете, — торжественную музыку с трубами и литаврами».

Работа в студенческом музыкальном обществе очень увлекала Баха и заставляла его мириться со многими неприятными сторонами лейпцигской жизни. И неудивительно: ведь это были не нерадивые ученики школы Св. Фомы, а взрослые образованные юноши, увлеченные искусством. Некоторые из них потом становились учениками Баха и на всю жизнь посвящали себя музыке.

Композитор часто обрабатывал для исполнения на этих концертах свои произведения, а иногда сочинял новые.

...Попробуем представить себе Циммермановское кафе. Вот за столиками сидят нарядно одетые мужчины. Они пьют вино или кофе. Некоторые из них курят трубки.

Начинается концерт. Сначала звучит оркестровая сюита, потом инструментальный концерт, потом ария, а завершается вечер исполнением кантаты.

Так, зимой 1732 года была исполнена «Кофейная кантата» Баха. Ее действующие лица — отец и дочь. Приверженец старины, отец, которого зовут Рутинёр, пытается заставить свою дочку Лизхен отказаться от удовольствия пить новый любимый напиток — кофе. Рутинёр обрисован смешными ворчливыми ариями и речитативами, а Лизхен — танцевальными изящными мелодиями, поэтому музыка кантаты напомнила всем сценку из оперы, в которой дочке удается перехитрить старого отца. В ответ на его угрозу никогда не выдать ее замуж, если она не согласится отказаться от кофе, Лизхен уступает отцу, но ставит ему условие, что выйдет замуж только за того, кто разрешить ей пить кофе.

А летом 1731 года под открытым небом исполнялась кантата «Состязание Феба и Пана», действие которой тоже разворачивалось на лоне природы. Ее тема — спор о том, какое искусство важнее, народное или профессиональное — была близка композитору.

Народное искусство в кантате олицетворяет бог лесов Пан. Он играет на свирели так, что «горы и звери пускаются в пляс». Пан вызывает на состязание бога Феба, который, аккомпанируя себе на лире, поет лирическую арию. Между судьями этого состязания разгорается спор. Но так как бог Олимпа сильнее Пана, он побеждает. Мнение же самого композитора выражается в заключительном хоре, который прославляет всякое искусство, доставляющее людям радость: «Тешьте сердце вы, милые струны».

А быть может, однажды Иоганн Себастьян объявил слушателям, что сыграет сейчас Итальянский концерт для клавесина.

До Баха композиторы писали только концерты для скрипки, и все хорошо знали эти произведения итальянских мастеров — Корелли и Вивальди. Бах же явился родоначальником нового жанра — концерта для клавесина.

Как и произведения итальянских композиторов, это сочинение Баха состояло из трех частей, и его автор как бы подчеркивал в названии, что стремится следовать именно этой традиции.

Правда, концерт был написан для клавесина соло, но уже его первая часть сразу же приковывала внимание торжественностью и мощью начальных аккордов, которые напоминали звучание целого оркестра. Разные образы возникали перед слушателями первой части. Они слышали страстные призывные фразы, как бы обращенные к большой аудитории, и простодушные мелодии, покоряющие изящными украшениями. Вторая часть концерта звучала как скорбный монолог. Его мелодия покоряла приподнятостью, открытостью тона. И в то же время бурный разлив ее сдерживался неуклонно повторяющимся басовым голосом, что придавало музыке этой части характер особенной значительности и глубины. Затем захватывающим потоком виртуозных пассажей врывалась третья часть. Она будоражила искренней радостью, заражала бодростью и энергией.

«Вполне естественно, что именно такой большой мастер музыки, как Бах, почти безраздельно царствующий на поприще клавирного искусства, создал в данном роде композиции столь выдающееся сочинение, заслуживающее того, чтобы примеру сему следовали все наши крупные композиторы; иноземцы же напрасно будут пытаться подражать ему». Таково было заключение одного из современников композитора, слышавшего этот концерт.

Жизнь Баха в Лейпциге способствовала дальнейшему развитию и мужанию его таланта. Однако чем ревностней выполнял Бах свои обязанности как музыкальный директор города, тем больше неудовольствий и нареканий навлекал на себя со стороны городских властей. Ведь для того чтобы беспрерывно сочинять музыку и разучивать ее с исполнителями, Баху порой не хватало времени для выполнения своих обязанностей школьного учителя.

Это противоречие между широкими правами музыкального директора и обременительными обязанностями кантора вызывало раздражение Баха. Вероятно, он полагал, что начальство оценит его важную роль в организации музыкальной жизни города, но магистрат увидел в нем не гениального композитора, а лишь нерадивого учителя. Поэтому отношения Баха с членами городского Совета стали все более осложняться.

Сколько сил, например, отняла у Баха и борьба за право руководить торжественными богослужениями, которые устраивались студентами университета в университетской церкви.

По традиции обязанности музыкального директора этой церкви исполнял кантор церкви Св. Фомы. Однако перед приходом Баха на место кантора должность музыкального директора занимал органист Гернер. Заручившись поддержкой многих влиятельных лиц магистрата, он не уступил Баху место директора, которое Бах считал очень ответственным. Ведь как музыкальный директор университетской церкви он мог еще больше влиять на развитие вкусов студентов. И Бах решил вступить в борьбу за свои права.

Сражение, оскорбительное для композитора, длилось с переменным успехом два года... В конце концов часть богослужений осталась в ведении Баха, а часть — в ведении Гернера. В особо торжественных случаях оба музыканта приглашались по очереди.

Даже работа Себастьяна в обществе студентов из-за вмешательства магистрата стала все больше осложняться. Раньше для привлечения студентов к участию в церковных богослужениях городские власти давали им небольшую стипендию. После же вступления Баха на должность руководителя общества увлечение молодежи этим музицированием стало так велико, что Совет счел возможным сначала сократить и без того незначительные суммы, а потом и вовсе отменить их.

Мало того! Члены магистрата часто присылали в школу учеников, неспособных к музыке. А ведь Бах так дорожил каждым одаренным мальчиком, который мог участвовать в исполнении хоровых произведений. Поэтому произвол членов магистрата глубоко возмущал его.

Некоторой разрядкой в этой напряженной жизни служили для Баха поездки в другие города.

Несколько лет, например, продолжалась его тесная связь с Кётеном. Так как первая супруга князя Леопольда скоро умерла, князь женился во второй раз. Его жена княгиня Шарлотта оказалась большой любительницей музыки, и начиная с июля 1724 года Иоганн Себастьян стал часто приезжать в Кётен то один, то с Анной Магдаленой. Так, однажды он исполнил кантату ко дню рождения молодой княгини, в другой раз преподнес новое сочинение ее новорожденному сыну вместе со стихотворением собственного сочинения:

Однако пожелания композитора не сбылись. Через два года маленький принц умер, а вскоре за ним последовал и его отец. Бах еще раз посетил Кётен, но теперь уже для того, чтобы исполнить там траурную мессу.

Как придворный композитор Саксонско-Вейсенфельсского курфюрста (Бах получил и это звание), он должен был принимать участие в торжествах этой семьи. Поэтому в 1725 и в 1729 годах он приезжал в Вейсенфельс для исполнения своих произведений в честь дня рождения курфюрста.

Много раз Иоганн Себастьян посещал Дрезден, где выступал как органист и композитор. В 1731 году он побывал там для того, чтобы послушать новую оперу композитора Адольфа Хассе, который недавно вернулся из Венеции и занял пост дирижера Дрезденской оперы. Его жена, прославленная певица Фаустина Хассе, исполняла партии главных героинь в операх своего мужа, и восторженные слушатели говорили, что хвалить ее — столь же напрасный труд, как зажигать свет на солнце.

На следующий день после премьеры новой оперы Бах играл для знаменитой четы на органе в церкви Св. Софии, и его триумф был равен вчерашнему триумфу оперы. Бах очень подружился с семьей Хассе, а они иногда навещали Иоганна Себастьяна в Лейпциге.

Перед отъездом из Лейпцига Бах не всегда обращался к бургомистру с просьбой об отпуске. Мелкая унизительная опека над его действиями, принятая в Совете, всегда вызывала в душе Баха гневный протест. Однажды он даже «осмелился» послать в деревню своего ученика для руководства хором, не испросив на то разрешения. Дело было срочное и не терпело отлагательств.

Столь гордый и независимый характер человека, не считавшего нужным давать объяснения своим «дерзким» поступкам, вызывал в членах Совета чувство мстительного озлобления. Нарушавший инструкции кантор был неисправим, и на одном из заседаний они даже решили снизить ему жалованье.

В ответ на это решение Бах представил в магистрат обширное послание: «Краткий, но в высшей степени необходимый проект хорошей постановки дел в церковной музыке с присовокуплением непредвзятых соображений относительно упадка оной». На десяти страницах этого обвинительного акта музыкальный директор города пытается заставить членов магистрата понять, в каком тяжелом положении находится дело воспитания будущих музыкантов и как поэтому трудна и ответственна его роль. Ведь из пятидесяти учеников школы только семнадцать обладают музыкальными способностями, а хороших инструменталистов совсем мало. Можно ли с такими исполнителями сопровождать богослужение?!

Между тем члены магистрата выделяют слишком мало средств на поднятие немецкого национального искусства, в то время как иноземные музыканты получают беспримерно большее жалованье, чем отечественные.

Дрезден

Составляя это волнующее послание, Бах, вероятно, понимал, что оно не будет принято во внимание.

«Я принужден жить среди зависти и преследований», — жаловался композитор в одном из писем к своему другу юности Эрдману и, называя свое начальство странным и мало преданным музыке, приходил к выводу, что «служба сия не так ценна, как мне ее описали».

И все же в жизни Баха наступил некоторый просвет.

В 1729 году ректор школы Иоганн Генрих Эрнести умер. Его преемником оказался тот самый Геснер, с которым Иоганн Себастьян подружился еще в Веймаре. Школа наконец обрела человека, в котором давно нуждалась.

Вступив в должность, Геснер принялся за работу со свойственной ему энергией. Он начал с ремонта и перестройки помещения школы, и Бах вместе с семейством временно покинул свою квартиру. Через год здание стало на этаж выше. В квартире кантора тоже произошли большие изменения. Она стала просторнее, а это было так важно для композитора!

Семья Баха все увеличивалась. Кроме того, у него, как всегда, жили ученики, а затем поселился и двоюродный брат Иоганн Элиас, который выполнял роль домашнего учителя детей композитора.

Недаром один из сыновей Баха вспоминал потом, что по своей оживленности их квартира в Лейпциге напоминала голубятню. В ней было пять спален, столовая и комната для прислуги. А так как на втором этаже одна комната была ликвидирована, Бах получил за нее новую. Она называлась «комнатой для сочинений». Здесь, уединившись, Бах мог спокойно работать.

Завершив перестройку школы, Геснер принялся также за реорганизацию самой школьной жизни. Удивительные качества сочетались в его характере. Он был мягок и тверд, любезен в отношении к Совету и вместе с тем решителен, и потому среди членов Совета скоро завоевал огромное уважение и полнейшее доверие.

В учительской среде Геснер тоже добился согласия. Редкостью стали нарушения дисциплины, но если и случалось какое-нибудь неприятное событие, оно становилось поводом для обсуждения его всеми преподавателями и учащимися, а когда в конце недели ученики получали табель с отметками, почти каждый из них находил замечание, написанное рукой ректора: «Молодец, стараешься» или: «Начинаешь лениться».

5 июня 1732 года вся школа Св. Фомы праздновала открытие отремонтированного и расширенного здания. Это действительно был радостный день.

Торжественный акт начался речью Геснера, который произнес ее на латинском языке. Рассказав об общих успехах, он коснулся и музыкального обучения, высоко оценив деятельность кантора, и похвала Геснера была тем более приятна Себастьяну, что никто не сомневался в ее искренности. Свое дружески-восторженное отношение к Баху ректор не раз уже доказывал и словом и делом.

Иоганн Маттиас Геснер

В последнее время он даже добился у Совета ассигнования денег на публикацию составленного Себастьяном сборника мотетов и песнопений, предназначавшегося для обучения мальчиков, а также восстановления его прежних денежных прав и освобождения от преподавания латинского языка.

В отличие от всех остальных ректоров Геснер часто бывал на музыкальных занятиях Баха. Он любил музыку и понимал, каким изумительным педагогом был кантор школы Св. Фомы и как много он мог дать своим ученикам.

Канторы того времени по-разному управляли хором. В церкви они дирижировали, стоя у органа или среди певцов. Некоторые канторы пользовались скрипкой, чтобы иметь возможность вовремя прийти на помощь певцам, другие руководили хором, сидя у чембало, то подыгрывая на нем, то дирижируя.

Бах также предпочитал управлять хором с помощью чембало.

На репетициях Иоганн Себастьян бывал порой несдержан. Рассказывают, что однажды он сорвал с себя парик и, швырнув его в фальшиво играющего органиста, в неистовстве закричал: «Сапожник, вам бы только сапоги латать!».

Но во время концерта он проявлял изумительную выдержку. Много лет спустя Геснер, вспоминая о дирижерском искусстве Баха, говорил: «Если бы кто-нибудь видел, как Бах не только играет свою партию, а следит сразу за всеми музыкантами и при тридцати или даже сорока исполнителях одного призовет к соблюдению ритма и такта кивком головы, другого притоптыванием ноги, третьего предостерегающим пальцем, этому задаст тон в высоком регистре, тому в среднем, еще одному в нижнем, — как он, исполняя труднейшую из всех партий, в то же время, при самом громком совместном музицировании, тотчас же замечает, кто и где нарушил стройность звучания, — как он поддерживает всеобщий порядок, везде и всюду успевает предотвратить неполадки, а если где-то был допущен промах — восстановить точность, — как он, до мозга костей пронизанный ритмом, выверяет тонким ухом все гармонии и один, при всей ограниченности своего голоса, воспроизводит все голоса... Я думаю, что мой друг Бах — или тот, кто ему подобен, если таковой имеется, — один в несколько раз превосходит Орфея или в двадцать раз — Ариона».

«Светлейший курфюрст, милостивый государь. В глубоком почтении приношу я Вашему королевскому величеству настоящую скромную работу мастерства моего, коего я достиг в музыке, и всеподданнейше прошу Вас воззреть на оную благосклонным взором не по достоинству самой композиции, которая сочинена плохо, но исходя из Вашей, известной миру, милости, — и принять меня под могущественное покровительство Ваше... Это милостивое внимание к моей смиренной просьбе обяжет меня к бесконечной благодарности, и я сочту за свой долг всякий раз но милостивому требованию Вашего королевского высочества доказать свое неустанное прилежание в сочинении церковной и оркестровой музыки, посвящая все свои силы служению Вашему. Пребываю в неизменной верности Вашему королевскому высочеству, всеподданнейше покорный слуга

Иоганн Себастьян Бах».

Последние годы жизни Баха в Лейпциге были самыми печальными. В 1734 году Геснер покинул Лейпциг. По вызову университета Гёттингена он перебрался в этот город, где прожил до конца своих дней. Благодаря разносторонним дарованиям Геснер вошел в историю немецкой литературы как выдающийся педагог и литературовед, создавший много интересных трудов, посвященных древнегреческим писателям и поэтам.

Геснер никогда не мог забыть о том огромном впечатлении, которое произвела на него музыка Баха, и того восхищения, с которым он слушал игру великого музыканта. Поэтому в примечаниях к книге древнеримского писателя Марка Фабиуса Квинтилиана, посвященной ораторскому искусству, он, в ответ на восторженные описания Квинтилианом игры исполнителей на цитре, которые одновременно поют, играют и отбивают ногой такт, восклицает: «Все это, Фабиус, ты счел бы незначительным, если бы, воскреснув, мог увидеть Баха... Как он обеими руками и всеми пальцами играет на клавире⁷, вмещающем в себя звуки многих цитр и являющемся инструментом инструментов. Многочисленные свистящие звуки его смягчаются педалями, и он обеими руками проносится оттуда и отсюда по клавиатуре проворными пальцами, создавая каскад различных, но всегда гармоничных звуков».

После ухода Геснера из школы Св. Фомы ее ректором был назначен Иоганн Август Эрнести, который уже два года работал в школе проректором. Баху казалось, что Эрнести стремится продолжить дело Геснера по улучшению школьных порядков, это удавалось ему, и между старым мастером и молодым ученым вскоре установились теплые дружеские отношения. Однако через два года произошло событие, открывшее Баху истинные качества нового ректора.

В 1736 году руководителем хора в младших классах был молодой человек по имени Готфрид Теодор Краузе, который в то время готовился к поступлению в университет. Тихий и мечтательный, он плохо справлялся с оравой непослушных учеников, и Бах неоднократно говорил ему:

— Постарайтесь навести порядок, Краузе, не то не миновать беды.

Иоганн Август Эрнести

Правда, при этом он очень сочувствовал юноше, так как сам нередко терялся от неожиданных выходок расшалившихся мальчишек. Но, как Бах и предчувствовал, беда не заставила себя ждать. Во время одной из свадебных церемоний Краузе, выведенный из себя, бросился на учеников с розгами, и им попало несколько больше того, чем полагалось. И хотя наказания в школе допускались, родители учеников пожаловались на Краузе Эрнести, и тот распорядился высечь молодого человека в присутствии всей школы. Весть о решении ректора распространилась мгновенно. Преследуемый иронически-любопытными взглядами учеников и чувствуя, что не в силах больше оставаться в школе, Краузе обратился к ректору с просьбой об отставке, однако Эрнести обещал удовлетворить его просьбу только после того, как приговор будет исполнен.

Растерянный, в полном отчаянии юноша рассказал обо всем случившемся Баху и разразился слезами.

Необычайная жестокость ректора поразила Баха не меньше самого «виновного». Он тут же отправился к Эрнести, пытаясь убедить его, что своим решением он подрывает авторитет всех учителей школы. Себастьян возмущался, просил, настаивал на помиловании юноши, пользовавшегося до сих пор безупречной репутацией. Говорил, что готов взять вину на себя. Но напрасно.

На следующую ночь, после того как Эрнести вторично отклонил просьбу Краузе об отставке, юноша сбежал.

Вскоре произошло еще одно событие, которое рассорило друзей окончательно.

Уволив Готфрида Краузе, ректор решил взять на место юноши его однофамильца — Иоганна Готлёбе Краузе. И так как по правилам школы назначать руководителя хора мог только кантор, Эрнести завел с Бахом разговор о новом префекте, когда оба они возвращались со свадьбы одного из педагогов школы. Поздно вечером они ехали в коляске, благодушно настроенные после весело проведенного ужина, и Эрнести решил воспользоваться случаем, чтобы добиться желаемого. После некоторого колебания Себастьян согласился испробовать молодого музыканта. Однако уже через несколько уроков он убедился, что тот не справляется со своими обязанностями. Краузе не слышал фальшивых звуков, и ученики пели кто во что горазд, наслаждаясь полной свободой и безнаказанностью.

Увидев, в какой упадок пришел хор, Бах, не задумываясь, понизил Краузе в должности, назначив его вторым руководителем хора, а место Краузе занял способный старательный юноша Самуэль Кютлер.

Как и полагалось, Бах доложил обо всем Эрнести, однако тот, движимый чувством болезненного самолюбия, вопреки правилам, восстановил Краузе. Так между ректором и кантором начался бой, который продолжался два года. Бах, являясь на репетиции вместе с Кютлером, прогонял Краузе, а ректор заявлял ученикам, что подвергнет жестокой порке всех, кто осмелится петь под руководством Кютлера. Баху пришлось самому дирижировать мотетами.

Оба, и ректор и кантор, обращались в Совет с жалобами. Бах справедливо утверждал, что поведение Эрнести подрывает его авторитет среди учеников, а Эрнести отвечал клеветой. Он даже осмеливался обвинять кантора во взяточничестве. Но не в характере Баха было сдаваться!

Как раз в это время из Дрездена пришел долгожданный декрет о назначении Иоганна Себастьяна Баха придворным композитором при капелле саксонского королевского двора, а в октябре 1738 года в Лейпциг приехал сам король. По случаю этого торжества была исполнена «Вечерняя музыка» Баха. Она очень понравилась всем слушателям.

Измученный борьбой с ректором, кантор решил обратиться с письмом к королю и добился своего. Однако его отношения с Эрнести уже не наладились никогда. Эрнести стал преследовать учеников, которые отдавали предпочтение музыке перед научными дисциплинами, и, встречая мальчика, занимавшегося на каком-нибудь инструменте, всякий раз ехидно спрашивал: «Вы хотите стать уличным музыкантом и играть в пивных?».

Правда, и Бах, уже уставший и ожесточившийся, недолюбливал тех, кто отдавал предпочтение латинскому языку. А так как все учителя школы стали на сторону своего начальника, то старый кантор почувствовал себя одиноким и никому не нужным. Постепенно он все больше замыкался в кругу своей семьи.

Трудно представить себе, сколько забот требовали от Баха его домочадцы. «Я добрый отец, принимающий близко к сердцу судьбу своих детей и старающийся всеми силами способствовать их благополучию», — говорил он в одном из писем. И все же частыми гостями в его семье были болезнь и смерть. Только шестеро его детей — три сына и три дочери — пережили отца.

Все старшие сыновья композитора учились в школе Св. Фомы, а потом закончили университет, и Бах стремился найти для них интересную работу. Так, когда в Дрездене умер органист церкви Св. Софии, Бах предложил на этот пост своего первенца, Вильгельма Фридемана, который уже в двадцать три года славился как законченный мастер. Вскоре Фридеман получил эту должность, и любящий отец сопровождал его в поездке.

В 1740 году Филипп Эмануэль стал придворным музыкантом в капелле прусского короля Фридриха Великого.

Радостным событием в жизни семьи Баха было и замужество его дочери Элизабет Юлианы Фридерики. Себастьян очень любил свою Лизхен, и, может быть, поэтому почти все героини его светских кантат носят это имя. Элизабет стала женой одного из лучших учеников Себастьяна, его преданного друга Иоганна Кристиана Альтниколя. По ходатайству Баха Кристиан получил место органиста в Наумбурге.

Жизнь Лизхен с мужем складывалась очень счастливо, и 4 октября 1749 года у Себастьяна появился внук, названный в честь дедушки его именем.

«Все мои дети — прирожденные музыканты», — рассказывал Бах в одном из писем. И потому одной из неколебимых традиций его семьи было домашнее музицирование.

Лизхен, так же как и Анна Магдалена, обладала хорошим голосом, а исполнителей-инструменталистов всегда было много. Иоганн Себастьян собирал различные инструменты (в его домашней коллекции кроме нескольких клавесинов были скрипки, альты, виолончель, виола да гамба), так что их могло хватить на целый оркестр. Поэтому по вечерам в доме Баха звучали не только концертные пьесы, но и кантаты, в которых мать и дочь исполняли главные партии.

В доме Себастьяна часто бывали гости. Многие музыканты из разных городов, зная о доброжелательности и простоте композитора, приезжали в Лейпциг, чтобы познакомиться с ним, показать свои произведения, спросить совета. А однажды Фридеман, который знал об интересе отца к такому инструменту, как лютня (Себастьян даже сконструировал своеобразный инструмент — лютню-клавицимбал), вернувшись домой из Дрездена, привез с собой двух знаменитых лютнистов. «В это время у нас в доме особенно хорошо музицировали», — вспоминал потом Иоганн Элиас.

Кроме того, по сложившейся вековой традиции члены рода Бахов раз в году обязательно собирались в одном из городов, чтобы укрепить родственные узы, поделиться мыслями и впечатлениями, помузицировать и вообще провести в обществе друг друга несколько приятных часов.

Начиналось празднество пением хорала. Это был необходимый момент ритуала, но на этом торжественная часть семейного спектакля заканчивалась. Самым любимым его моментом было исполнение народных песен. Постепенно настроение собравшихся становилось все веселее, и лирические песни сменялись шуточными, прерывавшимися остроумными репликами. И когда веселье было уже в самом разгаре, начиналось самое интересное — исполнение кводлибета. Все присутствующие одновременно пели разные песни, но их мелодии должны были сливаться в красивых созвучиях. Это было очень трудно, но ведь собравшиеся были не просто музыкантами, а мастерами своего дела!

Музыкальные инструменты И. С. Баха в Доме-музее композитора в Эйзенахе

И все же случалось, наверное, что кто-то ошибался, вступал не вовремя, и тогда исполнение кводлибета прерывалось взрывом смеха.

Как и в прошлые годы, Бах часто выезжал из Лейпцига. Особенно он любил поездки в Дрезден, где у него давно уже появилось много друзей и почитателей. Одним из таких почитателей творчества композитора был граф Кайзерлинг. В его доме собиралось много артистов, художников и музыкантов. Почетными гостями в нем были и члены семьи Баха.

По просьбе Кайзерлинга Иоганн Себастьян написал цикл вариаций, получивших название «Гольдберговских». Гольдберг — один из учеников Баха — играл их графу поздними вечерами, чтобы скрасить часы изматывающей его бессонницы.

В «Гольдберговских вариациях», произведении сложном, требующем огромного виртуозного мастерства и вместе с тем очень глубоком, Бах тридцать раз преобразует мелодию лирической народной песни «Так долго не был я у тебя». Он чередует пьесы спокойные, трогательно-печальные с танцевальными, виртуозными. Среди них время от времени возникают миниатюры, образующие особый полифонический цикл, в котором композитор полушутливо-полусерьезно демонстрирует свое мастерство. Тема вариаций проводится в разных голосах пьесы, перемещаясь сначала на соседний звук (это называется канон в секунду), потом на второй, третий, и постепенно этот разрыв увеличивается до двенадцати звуков.

Заканчивается цикл кводлибетом, в котором Бах соединяет тему вариаций с мелодией шуточной народной песни.

Особенное удовольствие доставляли Баху посещения сына Филиппа Эмануэля, также радовавшего его внуками. Последний раз он побывал у него в Потсдаме в 1747 году, куда приехал по приглашению Фридриха Великого, который слыл большим любителем музыки и сам играл на флейте. Правда, Филипп Эмануэль хорошо понимал показной характер этого увлечения. «Вы думаете, что король любит музыку, — говорил он, — нет, он любит только флейту; но если вы думаете, что он любит флейту, то вы и тут ошибаетесь, он любит лишь свою флейту».

Король содержал капеллу музыкантов, многие из участников которой были учениками Баха. Имя и образ лейпцигского кантора то и дело приходили на память многим, и Фридриху казалось, что он уже знаком с кантором. Ему рассказывали о таланте Баха как органиста и композитора, о доброте и величии старого мастера. Фридрих решил, что Бах должен посетить его резиденцию, и через Эмануэля, ездившего навещать отца, послал композитору приглашение. Бах чувствовал себя не расположенным к столь дальней поездке, и его пришлось долго просить, прежде чем он согласился. Наконец в мае 1747 года композитор в сопровождении Фридемана прибыл в Потсдам и остановился в квартире Эмануэля.

В 7 часов вечера музыканты капеллы приготовились, как обычно, к концерту, а король уже настраивал флейту, когда ему принесли список прибывших гостей. Держа флейту в руках, Фридрих пробежал его глазами и тут же, отложив инструмент в сторону, воскликнул: «Господа! Приехал старик Бах». Он приказал немедленно позвать его.

Так в пыльном дорожном костюме Бах появился перед королем. Композитор стал было извиняться за несоответствующий случаю наряд, но Фридрих прервал его, подведя музыканта к фортепиано, и предложил ему продемонстрировать свое искусство импровизатора. Бах охотно согласился исполнить эту просьбу и, в свою очередь, попросил короля дать ему для этого тему. Фридрих оживился и наиграл мелодию. Бах, выразив полное удовольствие, подошел к инструменту.

Вдохновенная музыка, рождавшаяся в присутствии слушателей, привела всех в волнение. Король подошел к Баху со словами восхищения и благодарности, но сам музыкант остался собой недоволен. Он попросил разрешения прислать и посвятить королю новое произведение, написанное на его тему. Так возникло «Музыкальное приношение» — многочастное сочинение, написанное для разнородного состава инструментов, в котором Бах с блеском демонстрировал разнообразные приемы полифонического мастерства.

Вообще в последние годы проблемы полифонии очень занимали Баха, и он часто беседовал с различными музыкантами о фуге как венце композиторского творчества. Полифония была поэтическим языком Себастьяна, и ее законы были для него столь же важны, как и законы стихосложения для поэтов.

В то же время свойственные эпохе Просвещения культ человеческого разума, размышления об особой организованности, которая должна быть присуща всякому художественному творению, были, видимо, также близки Баху. Поэтому в своих последних произведениях он стремился как бы обобщить свой опыт. Этой цели послужило и его последнее сочинение — полифонический цикл «Искусство фуги», который исследователи творчества Баха называют завещанием великого мастера контрапункта. Для многих музыкантов последующих поколений «Искусство фуги» стало, как и два цикла «Хорошо темперированного клавира» (в 1744 году Бах написал второй цикл «Хорошо темперированного клавира», построенный по тому же принципу, что и первый), школой полифонического мастерства. Но лишь совсем недавно современные исполнители смогли распознать всю глубину философской мысли «Искусства фуги», все разнообразие выраженных в произведении чувств.

И. С. Бах в последние годы жизни

...Вглядимся в портрет Баха этой поры его жизни. Лицо композитора притягивает. Как и раньше, оно поражает огромной силой воли. Но сколько скорби придают ему горько сжатый рот и сурово сдвинутые брови! Какая необычайная глубина мысли читается в его глазах!

Вместе с тем это лицо человека, сознающего свою роль в искусстве и привыкшего к признанию своих заслуг. Ведь современники, не скупясь на восторженные слова, называли среди крупнейших мастеров музыки, составивших славу своего отечества, три имени: Бах, Гендель и Телеман.

В последние годы жизни Бах стал быстро терять зрение, и друзья посоветовали ему обратиться к знаменитому глазному врачу. Однако назначенные им две операции прошли неудачно, а неверное лечение окончательно подорвало прежде могучее здоровье Себастьяна. Шестидесятисемилетний композитор не только полностью ослеп, но уже почти не мог вставать с постели.

В эти дни Бах диктовал обработку хорала, который он начал со слов об исцелении от болезни и слепоты, но затем вернулся к самому началу молитвы и тихо прошептал: «Я предстаю перед Твоим престолом». Старый мастер прощался с жизнью.

Правда, спустя некоторое время Себастьяну стало казаться, что зрение его улучшается, и как-то утром он вдруг совсем прозрел. Однако это были грозные признаки. Через несколько часов композитору стало плохо, и два лучших врача Лейпцига уже ничем не могли ему помочь.

28 июля 1750 года, во вторник, в сумерки длинного летнего вечера, в восемь часов пятнадцать минут сердце Баха перестало биться. Рукопись хорала оборвалась на двадцать шестом такте.

...Когда-то, вскоре после женитьбы на Анне Магдалене, Себастьян вписал в ее тетрадь трогательную песню:

Если ты рядом, я с радостью Встречу смерть и вечный покой. Как счастлив был бы я, если б по кончине Твои прекрасные руки Закрыли мои верные глаза.

Эта мечта композитора сбылась. Его жена и друг, мать его тринадцати детей была с ним до последнего вздоха. Когда-то веселая, доверчивая и добродушная, она стояла у постели своего мужа, убитая горем, беспомощная, с четырьмя несовершеннолетними детьми, которые оставались на ее попечении.

В пятницу 31 июля ранним утром на церковном дворе церкви Св. Иоганна при похоронном перезвоне колоколов собрались все педагоги и школьники церкви Св. Фомы, чтобы проводить в последний путь кантора, отдавшего школе двадцать семь лет своей жизни.

Гроб с телом усопшего был внесен в церковь, и священник произнес над ним заупокойную молитву. Затем тело Баха было захоронено у южной стены церкви Св. Иоганна.

Лейпцигские газеты с болью откликнулись на смерть музыкального директора города. И хотя в полной мере величие Баха-композитора открылось лишь его потомкам, но и его современники остро ощущали всю тяжесть постигшей их утраты. «О потере этого неслыханно талантливого и славного человека глубоко скорбит каждый настоящий знаток музыки», — говорилось в некрологе, посвященном Баху одной из лейпцигских газет. А Музыкальное общество, организованное учеником и почитателем Баха Мицлером, почтило память своего умершего члена проникновенными строками стихов:

Великий Бах, который никогда не ленился Увеличивать славу нашего города, На которого смотрел весь мир и которого Мы не можем никем заменить, увы! мертв.

И лишь в протоколе магистрата были занесены слова, полные иронической насмешки: «Кантор школы Св. Фомы, или, вернее, капельмейстер Бах умер». Было также вписано замечание бургомистра Штиглица: «Школе нужен кантор, а не капельмейстер, а господин Бах был большим музыкантом, но не учителем».

Так немецкие филистеры оценили самоотверженный подвиг их великого соотечественника.

Заканчивая повествование о жизни Баха, один из его первых биографов И. Н. Форкель восклицает: «Этот человек был немцем. Гордись им, отечество, гордись, но будь и достойно его!».

К сожалению, Германия не всегда достойно чтила память гениального музыканта. На его могиле даже не было памятника, и только спустя более чем сто лет после смерти Баха была установлена мемориальная доска, приблизительно отмечавшая место захоронения композитора:

В этой части

бывшего кладбища Святого Иоганна

31 июля 1750 года

похоронен Иоганн Себастьян Бах.

Могильная плита с именем И. С. Баха в церкви Св. Фомы

Позже, когда старое кладбище уже перестало существовать и на месте его прокладывалась дорога, при раскопках был обнаружен дубовый гроб с хорошо сохранившимися останками какого-то человека. Ученые пришли к выводу, что это прах Баха. Его поместили в саркофаг, который захоронили под алтарем церкви.

Однако история, связанная с захоронением великого музыканта, на этом не закончилась. Во время Второй мировой войны в церковь Св. Иоганна попала бомба. Здание ее было разрушено. И все же каким-то чудом склеп, в котором стоял саркофаг Баха, уцелел.

В 1950 году, спустя двести лет после смерти композитора, его останки были перенесены туда, где он работал все последние годы своей жизни, — в церковь Св. Фомы и захоронены в специальной усыпальнице.

Анна Магдалена на десять лет пережила мужа. Она некоторое время с трудом перебивалась на небольшие денежные пособия, которые то собирались за счет общественной благотворительности, то выдавались ей магистратом, а потом была помещена в дом для престарелых, где 27 февраля 1760 года умерла. За ее гробом шли четверть учеников школы, как это бывало при погребении самых бедных людей. Вскоре в большой бедности умерли и две ее дочери. Только самой младшей из них — Регине Сусанне удалось дожить до того времени, когда Германия вновь вспомнила о своем великом гражданине. В 1800 году исследователь творчества Баха Ф. Рохлиц обратился к читателям «Лейпцигской музыкальной газеты» со следующими словами: «Семья Баха уже вся вымерла, за исключением единственной оставшейся в живых дочери великого Себастьяна Баха. Она уже достигла преклонного возраста и сейчас бедствует. Очень мало кто знает об этом; ведь она не может — нет, не должна — и не будет побираться! Не будет. Ибо люди, конечно же, не смогут не внять призыву не оставить ее без попечения, не дать погибнуть последней ветви этого рода, принесшего нам столь щедрые плоды».

Обращение это не осталось без ответа. Одним из первых на него откликнулся из Вены Бетховен, и последние дни жизни Регины были скрашены его дружеским участием.

Эпоха Просвещения взывала к окончательному освобождению человека от влияния церкви, а вера в его разум определяла светлые настроения. Все большие права приобретало светское искусство, поначалу далекое от высоких философских помыслов, прославляющее бесхитростные человеческие чувства. Французский философ и композитор Жан-Жак Руссо считал, что музыка должна стать естественной, обращаться от чувства к чувству, вести задушевную беседу. И действительно, композиторы и художники этой эпохи часто увлекались незамысловатыми бытовыми сценками. Вспомним изящные зарисовки Ж. Грёза, картины Ф. Буше.

Музыка того времени стала гораздо более простой и непритязательной по сравнению с искусством Баха. Поэтому вскоре после смерти композитора его произведения были надолго преданы забвению. Его сочинения утеряны, распроданы за гроши. Искусство полифонии, связанное во многом с церковными обрядами, стало чуждо новому поколению музыкантов и слушателей. Безраздельное господство завоевал гомофонно-гармонический стиль. Рождались новые жанры: соната, симфония, струнный квартет.

Наступала новая музыкальная эпоха. В ее утверждении большую роль сыграли сыновья Баха. По-разному сложилась их судьба. Почти никто из сыновей композитора не продолжил его направления искусства, однако некоторые из них были такими талантливыми музыкантами, что уже при жизни завоевали огромное уважение, а затем даже затмили славу своего отца. Недаром один из сонетов, посвященных памяти Иоганна Себастьяна Баха, заканчивался такими словами:

И хотя никто из сыновей Иоганна Себастьяна по силе своего дарования не мог сравниться со своим отцом, роль их в дальнейшем развитии истории музыкального искусства оказалась очень важной.

Одним из самых одаренных был любимый сын Баха Вильгельм Фридеман. «Вот сын мой возлюбленный, — говорил он, — в нем мое благоволение».

Вильгельм Фридеман Бах

Вильгельм Фридеман служил органистом сначала в Дрездене, а потом в Галле (почему и был прозван «галльским Бахом»). Глубокий и вдохновенный музыкант, он по характеру своего дарования был наиболее близок Иоганну Себастьяну. «При его игре на органе, — пишет И. Н. Форкель, — меня охватывает священный трепет». Его клавирные концерты, сонаты, фантазии проникнуты огромной импровизационной свободой, красочностью, полифоническим мастерством.

Однако Вильгельм Фридеман оказался человеком безвольным. Полжизни он провел в бесцельных скитаниях, забыв о семье, работе, о творческом долге. «Трагизм положения Вильгельма Фридемана, — пишет один из исследователей творчества Баха, — усугубляется еще и тем, что он как художник не смог и не захотел приноровиться к новым требованиям музыкальной современности... Не сохранив старого, не примкнув к новому, он потерял себя».

Вильгельм Фридеман не только не берег рукописи своих сочинений, но и с преступной беспечностью продавал за бесценок сочинения отца. Он умер нищим, забытый всеми.

Совершенно противоположным Вильгельму Фридеману по характеру и дарованию был Филипп Эмануэль, прозванный «берлинским» или «гамбургским» Бахом, — именно о нем говорится в приведенном выше стихотворении.

Оставив службу в Берлине при дворе Фридриха II, он переехал в Гамбург, который был тогда центром немецкой музыкальной культуры.

Филипп Эмануэль Бах

Произведения Филиппа Эмануэля, порывисто-страстные, подчеркнуто чувствительные, невольно напоминают о таких литературных созданиях его современников, как «Страдания молодого Вертера» Гёте или «Разбойники» Шиллера. Их герои — сильно и глубоко чувствующие молодые люди — остро протестуют против несправедливого уклада жизни.

Филипп Эмануэль обращался к только что зарождавшемуся тогда жанру классической сонаты, и его произведения оказали большое влияние на творчество Гайдна, Моцарта и Бетховена, которые с увлечением изучали их.

Филипп Эмануэль был не только композитором, но и педагогом и писателем. В своей большой книге «Руководство к истинному искусству игры на клавире» он развивал те теории о необходимости связной певучей манеры игры, которые усвоил от отца. Так же как и Себастьян Бах, с презрением относившийся к тем музыкантам, которые удовлетворялись «одним только треньканьем» на инструменте, Филипп Эмануэль горячо восставал против пустого «виртуозничества», призывая к глубокой содержательности и выразительности исполнения. Поэтому основные его идеи сохранили значение и в наше время.

Именно Филиппа Эмануэля называли при жизни «великим Бахом», и современники композитора посвящали ему восторженные слова: «Его [Карла Филиппа Эмануэля Баха] сегодняшняя игра убедила меня в том, о чем прежде я мог судить по его произведениям: он не только величайший из когда-нибудь живших на свете творцов музыки для клавишных инструментов, но и лучший исполнитель по части выразительности. Что касается учености, то тут он, по-моему, превзошел даже своего отца». Так писал известный английский музыкант Ч. Бёрни в «Дневнике путешествий».

Иоганн Кристиан Бах

Иоганн Кристоф Фридрих Бах работал всю жизнь придворным капельмейстером у бюккебургского графа и потому получил название «бюккебургского». Относительно недавно, когда были найдены и опубликованы его произведения, оказалось, что они очень интересны. Младший же сын Себастьяна Иоганн Кристиан, последняя огромная привязанность композитора, вначале учился под руководством отца. Когда Иоганн Себастьян умер, ему было пятнадцать лет, и мальчик отправился в Берлин, чтобы продолжить учебу у своего брата Филиппа Эмануэля.

«Мой Кристиан — глупыш, так что уж он-то наверняка когда-нибудь добьется в жизни счастья», — шутливо говорил Себастьян о своем младшем любимце.

И действительно, судьба Кристиана оказалась одной из самых интересных.

В отличие от остальных братьев, проведших всю жизнь на родине, он уехал в Италию, где занимался в Милане у знаменитого теоретика музыки падре Мартини и писал оперы, которые ставились там и пользовались большим успехом.

Затем Иоганн Кристиан поселился в Лондоне, где и прожил до конца своих дней. (Поэтому его принято называть «миланским» или «лондонским» Бахом.) Его произведения, спокойные, безмятежно-ясные, знал и любил Моцарт. Несмотря на разницу в возрасте (Иоганну Кристиану было двадцать девять лет, а Вольфгангу Амадею всего восемь), оба музыканта, встретившись в Лондоне, стали настоящими друзьями.

Благодаря простоте и искренности симфонии Иоганна Кристиана нравились Моцарту больше, чем его оперы, и под их влиянием он написал свои первые произведения в этом жанре, которые с успехом были исполнены.

Так творения сыновей Баха, отразив характерные искания художников современной им эпохи, подготовили венский классический стиль музыки, главными представителями которого были Гайдн, Моцарт и Бетховен.

Музыканты XIX века уже ничего не знали о судьбе потомков Баха. Однако когда в апреле 1834 года в Лейпциге состоялось торжественное открытие памятника Иоганну Себастьяну Баху, оказалось, что еще жив его внук. Роберт Шуман, рассказывая об этом событии в «Новой музыкальной газете», писал: «Виновником торжества, кроме Иоганна Себастьяна, был его единственный оставшийся в живых внук, довольно еще крепкий и энергичный старик восьмидесяти четырех лет с белоснежной головой и выразительным лицом, который приехал на празднество вместе с женой и двумя дочерьми из Берлина. Никто ничего не знал о нем, хотя этот человек жил в Берлине более сорока лет. Об условиях его жизни мы не могли узнать ничего, кроме того, что он был капельмейстером супруги Фридриха III».

Это был Вильгельм Фридрих Эрнст, сын «бюккебургского» Баха. Он умер в декабре 1845 года, и прямая мужская ветвь рода Баха оборвалась.

Шли годы. Память о Бахе свято хранили его ученики. Вот какой случай произошел, например, с одним из них — композитором и теоретиком Кирнбергером: «У Кирнбергера был портрет его учителя Себастьяна Баха, которым я часто любовался, — рассказывал один из друзей музыканта. — Он висел в комнате между двух окон на колонне, над роялем. Однажды какой-то зажиточный торговец полотном из Лейпцига, который видел Кирнбергера, когда тот, еще воспитанником школы Св. Фомы, с пением проходил мимо лавки его отца, приехал в Берлин и решил почтить визитом теперь уже известного Кирнбергера. Но едва лейпцигский бюргер сел, как вскочил, закричав: „Господи, Боже мой! Да ведь это наш кантор висит, Бах! Этот портрет есть и у нас в Лейпциге, в школе Фомы. Очень глупый, должно быть, человек был. Вишь, какой тщеславный глупец, приказал нарисовать себя в таком роскошном бархатном одеянии!“.

Кирнбергер спокойно встал, обхватил со спинки свой стул, поднял его обеими руками и замахнулся им на гостя, крича: „Марш отсюда, собака! Вон отсюда, собака!“. Бедный добропорядочный лейпцигский бюргер, до смерти перепугавшись, бросился за своей шляпой и палкой, обеими руками схватился за дверь и выбежал на улицу. Кирнбергер снял картину, вытер с нее пыль, приказал вымыть стул, на котором сидел филистер, и снова повесил картину на старое место...»

Медленно, но неуклонно музыка Баха приобретала все большую известность. Уже будучи зрелым композитором, с ней познакомился Моцарт, и она глубоко потрясла его. «Сейчас я как раз составляю коллекцию фуг Баха», — рассказывал Моцарт в одном из писем. А когда он услышал в церкви Св. Фомы мотет Баха, сразу же, взглянув вверх, закричал: «Что это такое?». Когда же хор умолк, Вольфганг Амадей произнес: «На этом можно учиться». Он попросил себе копии голосов мотета и бережно хранил их.

Исследователи Моцарта считают, что благодаря соприкосновению с музыкой Баха в его творчестве произошел важный стилевой перелом.

Бетховен, видимо, был знаком с произведениями Баха еще лучше. Он был первым из композиторов, оценивших его значение в полной мере. Слова Бетховена о Бахе стали крылатыми: «Не ручей, а океан должно быть ему имя».

Память о композиторе жила и в том городе, где он провел все последние годы своей жизни. Когда в 1791 году в Лейпциге было завершено строительство концертного зала Гевандхауз, организаторы которого продолжили традиции Collegium musicum, на одной из росписей потолка художник изобразил великого немецкого композитора с листом нотной бумаги в руке.

Феликс Мендельсон-Бартольди

И все-таки для большинства музыкантов творчество Баха оставалось слишком сложным и непонятным. Так, один из берлинских профессоров Карл Фридрих Цельтер писал, что пытается исправлять баховские композиции.

Цельтер был любителем старинной музыки и часто разучивал с учениками Академии пения хоры Палестрины, Орландо Лассо и Баха. Среди многих ценных рукописей его библиотеки находилась и партитура «Страстей по Матфею». Однажды он показал ее своему ученику Феликсу Мендельсону, посещавшему занятия в Академии, как произведение, удивлявшее его сложностью полифонического искусства.

Когда двадцатилетний композитор познакомился с музыкой «Страстей», то кроме интересных творческих находок лейпцигского мастера обнаружил в его музыке такой сложный и волнующий мир человеческих чувств, такие необычайные музыкальные краски, что решил понемногу разучивать «Страсти» с небольшим хором любителей, собиравшихся в его доме.

Чем глубже проникал Мендельсон в это произведение, тем больше поражался тому, что оно пролежало в безвестности сто лет. Вместе со своим другом Эдуардом Девриентом он уговорил Цельтера дать разрешение на разучивание «Страстей» членам Академии.

Цельтер не верил в возможность осуществления столь дерзкой затеи.

— Один раз на репетицию, может быть, придет человек десять, — шутил он, — но на другой день двадцать из них будут уже отсутствовать.

И тем не менее работа закипела, а желающих принять участие в исполнении этого произведения становилось все больше. Скрипач Эдуард Рид вместе со своим братом и тестем переписал оркестровые партии и руководил репетициями оркестра. Певцы Берлинской оперы согласились бесплатно участвовать в концерте. С каждым днем увеличивался и состав хора. К небольшому кружку любителей прибавлялось все больше желающих, и в конце концов количество исполнителей достигло трехсот человек.

Слухи о необыкновенном произведении распространялись все шире. «Всеобщая музыкальная газета» помещала статьи с разбором «Страстей», а предстоящее событие называла праздником искусства.

Билеты на концерт были проданы в один день, и наконец настала среда 11 марта 1829 года — день премьеры.

Как только двери зала открылись, стремительный поток хлынул в них, и через пятнадцать минут не осталось ни одного свободного места. «Были такой шум и давка, — рассказывал потом Мендельсон, — каких я никогда не видал на концертах духовной музыки».

И снова, как сто лет тому назад, прозвучали первые мерные и скорбные звуки оркестра, вводившие слушателей в трагически напряженное действие, а хор вступил со словами «Придите, дочери, помогите мне оплакивать».

Правила этикета того времени не позволяли дирижеру становиться спиной к публике, и Мендельсону пришлось расположиться между двумя хорами так, что один из них оказался сзади него. Однако он успешно справился с этой трудностью. Он дирижировал «Страстями» наизусть, а слушатели концерта заново переживали так хорошо известные всем события, рассказанные евангелистом Матфеем.

Но с какой потрясающей силой заставляла музыка этого произведения сочувствовать несчастным и негодовать! Каким необычайным откровением красоты и сострадания звучала ария альта с солирующей скрипкой «Сжалься». Как потрясала полная вздохов мелодия заключительного хора «Сладко, спокойно спи». Она лилась на фоне мрачного сопровождения органа и струнных, напоминавшего похоронный звон колокола.

Памятник И. С. Баху около церкви Св. Фомы в Лейпциге

Смолк последний аккорд. Повернувшись к публике, чтобы поклониться, Мендельсон увидел блестевшие от слез глаза и взволнованные лица.

По требованию берлинцев концерт был повторен. Следующее исполнение «Страстей» состоялось в день рождения Баха — 21 марта. Энтузиазм исполнителей и восторженный отклик слушателей оказались на этом концерте еще большими, чем на предыдущем.

Музыку Баха «открыло» следующее за венскими классиками поколение композиторов-романтиков, одним из первых представителей которого был Мендельсон. В эпоху романтизма интерес к внутреннему миру человека был особенно велик, поэтому творчество Баха с его глубоким психологизмом и сложнейшим миром философских образов вдруг явилось во всем своем величии. И тут обнаружилось одно из чудес произведений Баха: они воздействовали тем сильнее, чем чаще их слушали и чем больше познавали. «Благодаря заключенному в них громадному богатству мысли и после тысячекратного прослушивания они открывают нам всегда нечто новое, и мы не устаем восхищаться и даже удивляться», — писал немецкий музыковед Иоганн Форкель.

Исполнение «Страстей» явилось толчком к возрождению музыки композитора, к организации Баховского общества, которое ставило своей целью собирание, изучение и публикацию произведений лейпцигского кантора. Началось торжественное шествие музыки Баха по всем странам мира.

«Только из одного источника все могут вечно черпать. Этот источник — Иоганн Себастьян Бах», — пророчески восклицал современник Мендельсона немецкий композитор Роберт Шуман.

И действительно, произведения Баха явились для всех музыкантов последующих поколений подлинной школой мастерства и неизменно служили им источником вдохновения.

...И вот мы в сегодняшнем Лейпциге. Идем по той священной для нас земле, по которой когда-то ступал Иоганн Себастьян Бах, и подходим к церкви Св. Фомы — простому и в то же время торжественно-величественному зданию. Перед входом в церковь — скульптурная фигура Баха. Композитор стоит со свертком нот в одной руке, в очень живой позе, как бы делая шаг навстречу нам. Левая рука отброшена назад, что придает всей фигуре особенную динамичность. Мы поднимаем глаза к его лицу, живому и сильному, и долго всматриваемся в его мужественное и светлое выражение.

На высоком постаменте высечены слова: «Иоганн Себастьян Бах». Внизу — ваза с цветами.

Наконец мы входим в здание церкви с белыми гранеными колоннами, и когда вечером зажигается свет, эти уходящие ввысь колонны кажутся бесконечными. Сквозь длинные узкие окна, украшенные витражами, падают мерцающие блики света. Звуки органа, то торжественные, мощные, то прозрачные, мягкие, заполняют зал. Мы подходим к алтарю и застываем перед скромной плитой в полу — это могила Баха.

Звуки органа продолжают литься. Мы узнаем в них музыку Баха, и нам кажется, что и через века он посылает нам слова любви и утешения.

Серия «Жизнь великих композиторов»

Курцман Алиса Сигизмундовна

ИОГАНН СЕБАСТЬЯН БАХ

Редактор К. Кондахчан

Художественный редактор Д. Аникеев

Верстка Л. Иванова

Корректор В. Голяховская

Формат 60x90/16. Объем печ. л. 7,0 Изд. № 15421. Заказ № К-8093.

АО «Издательство «Музыка», 123001, Москва, ул. Большая Садовая, д. 2/46, стр. 1

ООО Издательство ГАММА-ПРЕСС, 123056, Москва, ул. Красина, д. 27, стр. 2

Тел.: +7 (499) 503-77-37, +7 (499) 254-65-98, +7 (495) 609-07-93

www.musica.ru

www.music-izdat.ru

Отпечатано в АО “ИПК “Чувашия”, 428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13.

Матфей — один из четырех апостолов, описавших жизнь Христа. Слово «страсти» означает «страдания».

Чембало — разновидность клавесина.

Слово «кводлибет» означает в переводе с немецкого «что угодно» или «кто во что горазд». Кводлибет представляет собой шуточное музыкальное произведение (цикл, состоящий из нескольких частей), построенное на популярных мелодиях.

Клавирами называются все струнные клавишные инструменты — клавикорд, клавесин, рояль.

Виола да гамба — старинный струнный смычковый инструмент, предшественник виолончели.

Септаккорд — неустойчивое сочетание четырех звуков, требующих перехода к звучащему спокойно аккорду из трех звуков — трезвучию.

Видимо, Геснер имел в виду орган.