Редактор Татьяна Королёва

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Ю. Сысоева, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Фото на обложке Ева Абатова

Угрюмая трехэтажка, в которой родился и умер Маратик, напоминала похоронную контору. В предрассветные часы ее фасад был почти черным. Только с первыми лучами солнца дом вновь приобретал свой темно-багровый цвет – цвет потемневшего от времени кирпича.

Перед подъездами были разбиты клумбы, похожие на похоронные венки, с неподвижными восковыми цветами. К общему впечатлению добавлялось хмурое выражение окон, в которые, казалось, редко заглядывало солнце.

Раз в месяц перед одним из двух подъездов собирались жители поселка, чтобы проводить в последний путь своего друга, родственника или соседа. Мужчины, как правило, стояли поодаль, женщины молчаливо теснились вокруг высокого подъездного крыльца и с опаской и благоговением смотрели на окна квартиры, где накануне умер человек.

Купить или унаследовать квартиру в этом доме считалось редкой удачей. На фоне кривых потрескавшихся хибар трехэтажка смотрелась так солидно, что даже самые суеверные старухи закрывали глаза на то, с какой частотой из дома выносили ковры с покойниками.

Маратика, на удивление мусульманам, вынесли в гробу. Ящик размером с колыбель, обшитый красными рюшами, поставили головой в сторону запада. Засыпанный чернильными, розовыми и белыми астрами гробик напоминал цветничок – такие обычно разбивают у Вечного огня или у стелы на въезде в город. От асфальта, который длинной пыльной заплатой тянулся перед трехэтажкой, шел жар, как от печи.

Мужчины в тюбетейках морщились и жались от палящего солнца ближе к подъезду. В пятнистой желтой тени карагачей стояли женщины во главе с матерью Маратика, тридцатилетней Наиной. В длинном черном платье из тонкого сукна она казалась очень высокой. Ее бледное лицо светилось отрешенной скорбью. Из-под темного платка, завязанного слабым узлом, выбивались светлые волосы, похожие на стекловату.

На мать трехлетнего покойника зыркали черными глазами три суйекши. Все низкорослые, с горбиками жира, прокопченными лицами и странно бледными руками. Их в дом привела сестра мужа Аманбеке для последнего омовения. Сказала, что, если Наина не позволит соблюсти традиции, Маратику станет скучно и он придет за сестричкой.

Наина протянула самой молодой суйекше узел с одежкой Маратика, частично неношеной, и неожиданно завыла пересохшим ртом. Мужчины переглянулись, но продолжили читать молитву. Замер только Серикбай, отец Маратика. Он покосился на лицо жены в надежде увидеть слезы. Но покрасневшие глаза Наины оставались сухими. Ее горе выдавала только рука, что поднимала троеперстие ко лбу и бессильно падала, не совершив крестного знамения.

Серикбай все время плакал. Слезы его сливались с каплями пота на блестящих на солнце щеках и растворялись в черной бороде, оставляя едва заметный соляной налет. Тело била дрожь, и с мокрыми морщинами и трясущимися руками он казался этим утром немощным и старым, несмотря на неполные сорок лет.

Когда имам закончил читать молитву, Серикбай прошаркал к гробу и замер, пытаясь совладать с непослушными руками. На помощь пришел его напарник, тоже дальнобойщик. Плечистый и высокий, он взял гроб под мышку, будто коробку с куклой, и двинулся к катафалку. Серикбай благодарно кивнул и молча пошел рядом.

На кладбище по обычаю ездят только мужчины, но в поселке никто не удивился, когда Наина сказала, что должна проводить сына. Под руку с ней из тени на солнцепек вышла Аманбеке. Сухощавая, с живым блеском в темных глазках и птичьей верткой головой, она казалась самой энергичной в этом дворе. Уже залезая в катафалк, она быстро оглянулась, нашла глазами племянницу и подмигнула ей.

Катя не сводила глаз с матери и тетки, поэтому тут же поймала взгляд Аманбеке и нелепо вздрогнула. На нее впервые обратили внимание с тех пор, как Маратик умер. Она вытерла влажные ладони о теплый бархатный халат, который еще с утра в полутемной комнате точно был черным, а теперь на солнце переливался зеленым и фиолетовым, и снова приставила руку ко лбу козырьком, прячась от солнца.

Кате хотелось выпрыгнуть из жаркого платья и в одних трусиках побежать к речке. Или залезть на карагач и оттуда наблюдать за всеми: как страдает отец, как шаркает к катафалку мать, как перешептываются старики. Но больше всего Катя хотела услышать необыкновенный голос Маратика.

Родители так и не дождались, когда их сын заговорит нормально. То, что Маратик не говорил, а пел, расстраивало их так сильно, что они не замечали красоты его голоса и как безошибочно он пропевал взрослые слова, словно ему было не три года, а лет десять. Только Катя, услышав однажды по радио Робертино Лоретти, ахнула от мистического сходства ангельских голосов.

Когда катафалк скрылся из вида, женщины заторопились в квартиру, чтобы готовить поминальный обед. Катя сделала вид, что тоже идет, но, когда убедилась, что никто на нее не смотрит, бросилась к реке. В обычное время дорога занимала пять минут, она знала точно, потому что не раз бегала сюда на спор с мальчишками. Сейчас Кате казалось, что она передвигает ноги очень медленно. Из-за чужих заборов лаяли собаки. Они бросались на доски, гремели цепями, и Катя боялась, что они вот-вот схватят ее за пятки. Вязкая пыль, словно во сне, поднималась от дороги и мешала бежать.

Взрослые запрещали нырять в реку с подвесного моста. Сверху река выглядела не глубже ржавого бака для полива, что стоял на огороде у Аманбеке. Водовороты, которые каждый год забирали жизни нескольких человек, лениво закручивались в широкие плоские воронки.

Под развесистой ивой, слепящей на солнце серебром, Катя освободилась от платья и вошла в воду. Теплая, цвета куриного бульона, река не освежала Катю, а будто медленно варила. Она немного побарахталась и вышла на глинистый берег. Только сейчас, оставшись одна, девочка могла думать о том, как умер Маратик. Выжав косички, похожие на джутовые веревки, и улегшись на расстеленном халате, Катя подставила веснушчатое лицо солнцу. Под алыми веками поплыли радужные пятна, и Катя стала вспоминать вчерашнее утро.

Человейник, где Катя снимала однокомнатную квартиру, встречал жильцов, возвращающихся с работы, неприветливо. Нервно пищала домофоном железная дверь. Отворялась с собачьим скулежом и гремела за спиной. На лестничной площадке створки немытых окон дребезжали от постоянного сквозняка. Жильцы дома, уже сбившие глинистую кашицу с обуви на крыльце, дотирали подошвы об углы ступеней, чтобы не тащить набранную на бесконечных московских стройках грязь в квартиры. Те, кто проходил к себе на первый и второй этаж, хмурили брови и невнятным матом обдавали «чистоплотных» соседей.

Катя с хлипким зонтом над головой шла от метро по проторенной вязкой дорожке мимо двух стройплощадок. У подъезда нашла небольшую палку и сняла ею тяжелый фарш с промокших туфель. Подождала пару минут, пока сосед докурит, чтобы не сталкиваться с ним в подъезде и не ехать в одном лифте. Затем потянула тяжелую дверь, причудами коммунальщиков разрисованную пузатыми ягодами, и юркнула внутрь. Лифт с расплавленными кнопками содрогнулся и пополз вверх.

Кате двадцать пять, днем она выглядит моложе, а вечером после работы гораздо старше, когда рассматривает отражение в заляпанном зеркале лифта. Как ни старается она найти удачный ракурс, холодный свет лампочки упрямо накладывает густые тени под ее глаза и как будто прочерчивает морщинку между бровями. Любая одежда в этом свете выглядит изжеванной и выплюнутой рабочим днем. Катя тоже чувствует себя изжеванной и выплюнутой. Она прикрывает глаза и отсчитывает этажи. Вот и пятнадцатый.

В домашнем желтом свете дешевенькой люстры Катя как будто молодеет. Она сбрасывает промокшую одежду, пакуется в теплый халат и делает несколько глубоких вдохов в ванной. Кате нравится запах сырости, смешанный с ароматом мыла и чистящих средств. Она прохаживается щеткой по ногтям, как учила бабушка, и улыбается бегущей по пальцам горячей воде. Вибрирует телефон, но Катя догадывается, кто звонит, и не смотрит на дисплей, хотя внутри ощущает гадкое чувство тревоги. Быстро набирает воду в желтый эмалированный таз со сколами, несет его в комнату и ставит у дивана с таким торжественным видом, с каким отцы семейства под Новый год помещают сосновые ветки в заготовленные ведра с песком.

То ли любопытство, то ли то самое чувство тревоги заставляет ее выглянуть в окно. Даже не выглянуть, а припасть к подоконнику. И вот из-за угла по той самой глинистой дорожке, возможно, даже еще по не смытым дождем Катиным следам поспешает характерной походкой вприпрыжку хозяин квартиры Юрий.

Сам он нарочито добродушно просит называть его Юрком, словно между ним и Катей нет десяти лет разницы в возрасте. Завидев его длинную и щуплую фигуру, Катя сначала прячется за штору, стоит, как в засаде, несколько секунд и снова припадает к стеклу, словно сомневаясь, не обмануло ли ее зрение. Зрение не обмануло.

Юрок всегда обитал и работал в этом же районе. Единственный и поздний ребенок в семье, он жил с матерью, долговязой молчаливой старухой, которую Катя видела лишь однажды, когда в первый раз приезжала смотреть квартиру. В отличие от сына, она не пыталась выдать советскую мебельную стенку за винтаж, не называла шелкографией дешевые обои с оловянным блеском завитков, только попросила не выбрасывать собрание сочинений Солженицына и платить вовремя по счетчикам. Старушка мелким почерком написала номер карты на обрывке газеты, но потом все же добавила, что лучше наличкой сыну. Казалось, она боится Юрка.

Каждый месяц пятого числа Катя была вынуждена встречаться с Юрком лично, он наотрез отказывался принимать деньги на банковскую карточку, потому что боялся, что им заинтересуются мошенники или, что еще хуже, налоговая. В этом месяце пятое число выпало на понедельник, и, как назло, Кате задержали зарплату. Она хотела было соврать Юрку, что у нее проблемы с банковским счетом и деньги зависли, но что-то ей подсказывало, что такие люди, как Юрок, видят таких людей, как она, насквозь.

Работал Юрок в продуктовом магазинчике, расположенном прямо в соседнем человейнике. Катя заходила туда регулярно. Однажды молодцеватый, поигрывающий дубинкой охранник схватил ее за руку с криком «Попалась». Перепуганная Катя не сразу узнала своего арендодателя. Юрок заржал, обнажив крупные зубы, покрытые налетом цвета ржавчины. После того раза Катя стала покупать продукты в магазине у метро. Было далековато идти с тяжелыми сумками, но сталкиваться лишний раз с Юрком она боялась.

Катя опускает отекшие ноги в таз с теплой водой. Желанное расслабление не наступает. Она откидывается на ветхий раскладной диван и рассматривает старое пятно на потолке, формой напоминающее Южную Америку, и мутные плафоны люстры с дохлыми насекомыми внутри. Телефон жужжит. Сперло дыхание. Так звучит страх. Металлический скрежет в замочной скважине. Еле слышный скрип и щелчок – верный знак, что дверь сдалась и впустила постороннего.

Катя кое-как обтирает ноги полотенцем и на цыпочках крадется в прихожую. Черная униформа и коротко остриженные волосы делали Юрка похожим на сбежавшего из тюрьмы зэка.

– Ну, привет, Катюха! – деловито воскликнул Юрок и закрыл за собой дверь на ключ. Ключ демонстративно убрал в карман новенькой сатиновой куртки с логотипом ЧОПа. – Ты че трубу не берешь?

– Здравствуйте. Простите, сел телефон, наверное. – Катя потуже затянула халат. – Зачем зашли?

– Вопросики обкашлять. Скажи, я тебе что, пацан, названивать целыми днями, чтобы собственное бабло забрать?

– Юрий, я каждый месяц плачу вовремя, просто в этом месяце так вышло.

– Да что ты заладила, Юрий да Юрий. Я что, не человек? – Юрок быстро заглянул в комнату и увидал таз с водой. – Позвонила бы и сказала, мол, проблемы, завтра все будет.

– Простите, у меня действительно проблемы. Должны были на этой неделе перечислить зарплату, но…

– Поздняк трепыхаться! Я уже здесь, гони бабки.

Юрок по-хозяйски зашел в комнату, осмотрел диван, который еще хранил вмятину от сидевшей только что Кати, и хотел было устроить досмотр и компьютерного стола, единственного предмета мебели, который Катя привезла в его квартиру. Вдруг поскользнулся и растянулся посреди комнаты. Падая, пытался ухватиться за Катю, но она оказалась проворнее и вмиг отскочила к окну. Под ногу Юрку попался злополучный таз, плеснувший на линолеум. Квартиродатель с грохотом упал в лужу. Катя еще больше запахнулась в халат и съежилась.

Юрок вскочил и в два шага оказался рядом с Катей. Катя отшатнулась. Он поймал ее запястье и с силой сжал.

– Слышь, откуда таз здесь? Ты хочешь соседей затопить? Смотри, как вздулся паркет уже от воды!

– Это линолеум.

– Что ты сказала?

Юрок смотрел, как белеют костяшки на руке, придерживающей халат, и чувствовал себя невероятно сильным.

Это было редкое чувство в его жизни. Как и все его коллеги, Юрок пришел в охрану на время. Но, как и остальным охранникам, ему вдруг понравилась власть хотя бы над мелкими магазинными воришками. Он чуял волнение детей, когда проходил мимо полок со сладостями, поглаживая гладкую черную дубинку. В такие моменты его серые глаза как будто тоже становились черными, как его дубинка, как его форма, как черный пластиковый пакет, который выдавали на кассе.

– Это линолеум, не паркет, – неожиданно отчеканила Катя.

– А я хозяин здесь, а не хрен с горы.

– Мне кажется, вы перегибаете палку.

– Ты сейчас договоришься! – Юрок по привычке погладил бедро, где обычно у него висела дубинка, и по-хозяйски стал расхаживать по комнате, которая была гостиной, спальней и рабочим кабинетом одновременно. – Это что такое? Тебе ванны мало?

Он сверлил маленькими зрачками следы от мокрых ног на полу и сырое полотенце. Катя поджала губы и пальцы на ногах.

– Ладно, зато знаю, что деньги не на салоны красоты тратишь, – как будто смягчился Юрок.

– Мне вот-вот должна прийти зарплата, – сказала Катя уже не так уверенно, как минутой ранее про паркет. – Я вам сразу перечислю.

– Не, я на это не куплюсь. Или плати, или выметайся. Что-то не нравится – выметайся, но все равно плати.

Катя вытерла следы полотенцем и унесла его в ванную, куда еще не проник запах хвойного одеколона Юрка. Казалось, как только она покинет кафельный замок – окажется в его владении, где он будет осматривать ее, как витрину с деликатесами. Сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и поняла, что ей тяжело дышать от того, как туго она затянула на талии бабушкин махровый халат.

– Катюха, ну ты где? В Караганде? Выходи.

– Да, секунду.

Катя полезла в телефон и проверила в очередной раз банковское приложение. На карте по-прежнему было денег на одну поездку в метро. Она набросала несколько предложений в заметках, перечитала, добавила смайлик и разослала немногочисленным друзьям.

В комнате царил Юрок. Он рассматривал корешки книг, будто видел их впервые. Некоторые брал в руки, вертел и возвращал в шкаф, но не на прежнее место, а куда-нибудь рядом. Водил скрюченным пальцем по тоненьким деревянным рейкам на стекле, недовольно морщился и размазывал пыльный войлок по мешковине брюк.

– А я думал, ты чистюля. – Юрок облокотился на книжные полки. – Катюх, ну чего делать будем? Как договоримся? Может, ты мне педикюр сделаешь?

– Я уже написала друзьям, попросила в долг. – Катя решила не показывать Юрку, как она его боится.

– О, вот как раз узнаешь, кому ты нужна на этом свете. Хотя по своему опыту могу сказать, что никому.

Телефон завибрировал в махровом кармане. Рука Кати потянулась за новостями.

– Ну чего там? – Юрок цокнул языком.

– Мне перевели половину суммы. – Катя застучала пальцами по экрану телефона. – Я перекину вам сейчас. А остальное в понедельник, ладно?

– Ты в уши долбишься, что ли? Мне нужны все двадцать косарей. Не десять, не пятнадцать – двадцать. И не на телефон, а вот сюда. – Юрок вывернул карман брюк и улыбнулся, как будто довольный своей находчивостью и артистизмом.

– Юрий, простите, вы не могли бы выбирать выражения?

– Слушай меня сюда, коза, у меня пока еще глаза мандой не зашиты, и я вижу, во что ты хату превращаешь.

Юрок потел и кислым своим запахом постепенно проникал в Катю. Она сужала ноздри, будто настраивала фильтр. Но когда он взмахнул руками, показывая, «во что превратилась квартира», запах ударил по носу. Катя посмотрела на закрытую форточку. В наследство от предыдущих жильцов ей досталась сломанная ручка. Одна часть торчала из рамы, другая валялась между стеклами среди мертвых мух и выгорала на солнце. Катя склеила части, и теперь ей казалось, что сто́ит подойти к окну, как Юрок заметит пластиковый блеск скотча на пожелтелой ручке и обвинит ее в порче имущества.

– Ты хахаля, что ли, ждешь?

Приятно брякнуло банковское уведомление. Катя отвернулась, чтобы проверить баланс. Юрок схватил ее за локоть и силой развернул к себе. Он вдруг почувствовал себя отрицательным героем голливудского фильма, но только с хорошим для него финалом. Мысль так понравилась ему, что, прежде сутулый, он вдруг выпрямился, расправил грудь, потянулся макушкой к старой люстре и в зеркале заметил, как по-новому села на нем чоповская куртка.

«Наверное, стала мала. Я ведь качаюсь два раза в неделю», – подумал он и стал строить планы, как в выходной день после качалки будет приходить в эту квартиру и получать то, что принадлежит ему по праву. Деньги и все, что есть в его квартире. Катя не будет особо сопротивляться. Потому что, во-первых, она виновата и должна ему денег. А во-вторых, он не так уж и плох, да и какая бабам разница.

– Руки убрал! – неожиданно отрезала Катя и смахнула клешню Юрка.

– Не смей поворачиваться ко мне спиной. Что за неуважение? – процедил Юрок и уставился на оголившееся Катино плечо.

– Все! Отправила вашей маме на карточку. – Катя сначала перевела деньги, затем спрятала плечо.

– Куда ты отправила? – Юрок все еще зло, но уже не так уверенно спросил.

– Ваша мама дала мне карточку пенсионную, я туда перевела, – запинаясь, ответила Катя и пожалела. Она вдруг представила его мать, которая в ее фантазиях на фоне почерневшего от злости Юрка стала совсем белой. Представила, что он прохаживается по худой ее спине дубинкой, которую под страхом штрафа, прячась от камер видеонаблюдения, утаскивает с работы.

Юрок разочарованно хмыкнул и пошел к двери, на ходу заправляя мешковину в брючный карман. Пока он доставал ключ из куртки, которая снова стала по размеру сутулому Юрку, Катя решила, что завтра же потребует повышения зарплаты, продаст дом, в котором выросла с бабушкой, откроет счет в банке, где будет копить на собственную квартиру, а пока сменит замки в съемной. Юрок как будто услышал ее мысли и обернулся.

– Не вздумай поменять замки в моей хате. Сломаю дверь, и ты еще за нее заплатишь. Натурой.

Дверь за Юрком закрылась, и Катя поняла, что у нее есть месяц, чтобы найти новое жилье.

Всю ночь она крутилась на скрипучем диване, высчитывая, сколько денег можно получить с продажи бабушкиного дома. Цифры складывались столбиком на потолке, заслоняя собой пятно Южной Америки. Окончательно потеряв сон, Катя взяла ноутбук и открыла сайт агентства недвижимости. Листая фотографии человейников, где сдавались или продавались квартиры, она представляла, сколько таких Юрков прячется за серыми монолитными стенами.

«Еще не хватало, чтобы он мне приснился!» – подумала Катя и оставила заявку на сайте для связи с риелтором.

Аманбеке гадала. Она сжала кулак, который из-за перстней с камнями казался тяжелым и даже будто бы мужским. И мысленно задала гадальным косточкам вопрос, который не давал ей покоя последние несколько лет: «Когда у Тулина родится сын?» Лицо ее при этом сморщилось, седые усики задрожали. Встряхнула рукой и разжала кулак. На изрезанную клеенку вылетели косточки с подсохшими ошметками абрикоса. Аманбеке шепотом попросила Аллаха помочь ей и принялась складывать косточки в неравные кучки.

В комнату с визгом вбежали две смуглые девчонки. Та, что помельче, с ногами колесом, тут же плюхнулась на корпе к Аманбеке.

– Аже, а погадай мне? – попросила она.

– Аже, а погадай мне? – эхом повторила вторая, постарше. Волосы ее странного серого цвета были зачесаны в тугой хвост. Из-за этой ранней седины девчонка казалась взрослой, несмотря на детское пухлое лицо и диснеевских принцесс на выцветшем костюмчике.

– Никакая я вам не аже! – крикнула Аманбеке, склонилась над гадальными косточками, нахмурилась и вдруг резко стянула клеенку с низкого столика. – Хватит с меня Улбосын!

Одна отлетевшая косточка попала мелкой девчонке в глаз, и та, раззявив рот, заревела. Вторая расхохоталась. Девчонок звали Рстушка и Жанока, они были из разных семей, но к Аманбеке прибегали вместе. Их матери в свое время сбежали от родителей, их видели в плохих уличных компаниях, а потом одна за другой они оказались в обществе Тулина.

Он по очереди притаскивал их в дом Аманбеке. Девицы ели баурсаки, которые пекла хозяйка дома, и бутерброды с сервелатом, который Тулин воровал на мясокомбинате, где работал забойщиком скота. Пили чай с молоком и сахаром. Однажды на одну из таких посиделок заскочил Серикбай и, принюхавшись, словно пес, воткнулся носом в кисайку. Так Аманбеке узнала, что Тулин подливает девицам алкоголь. Она не хотела, чтобы сын водил этих одинаково некрасивых девчонок в ее дом, но скандалить с Тулином не было сил. Потом она узнала от соседей, что Тулин все же кого-то обрюхатил и скоро она станет бабушкой. Но что ее удивляло – забеременев, девицы как будто выбрасывали дурь из головы и возвращались к родителям.

То и дело к Аманбеке заявлялись рассвирепевшие отцы и требовали с Тулина денег. Когда забеременела первая девушка, Тулин уехал из поселка, а вернулся, только когда родители поняли – тут взять нечего. Со второй девицей он провернул тот же фокус. Несчастные рожали, и только по щели между передними зубами Аманбеке понимала, что перед ней очередной ребенок Тулина. И всегда девочка.

Аманбеке услышала шум на кухне и, хрустнув коленями и тяжело вздохнув, поднялась с пола. Девчонки переглянулись и, не сговариваясь, выбежали из комнаты. На кухне обнаружился Тулин. Он жрал. Опрокидывал бутылку с кумысом в рот, стирал белые усы рукавом и кусал колбасу.

– Ойбай! Да отрежь ты себе ломоть и ешь нормально! – воскликнула Аманбеке, потирая повязанную пуховым платком поясницу. – Девчонкам вон тоже дай! Трутся здесь с утра под ногами, скоро меня съедят.

Тулин сделал еще один большой укус и бросил початый батон девчонкам. Кривоногая поймала колбасу и просияла так, как если бы в ее руках оказалось что-то ценное. Аманбеке посмотрела на сына и почуяла недоброе. Он стоял, подпирая стену, и как будто решался наконец что-то сказать. Он всегда выбирал это место около окна, от него на побелке отпечатался сальный коричневый след. Словно Тулина однажды прислонили, обвели углем и растушевали контур.

– Я женюсь, мам! – заявил Тулин и громко рыгнул на забаву девчонкам.

«Ничего хорошего не будет, косточки никогда не врут», – подумала Аманбеке, но вслух ничего не сказала.

– Она не такая, как эти… – Тулин кивнул в сторону девчонок. – Как их матери. Она тебе понравится. Ее зовут Айнагуль.

Аманбеке знала только одну Айнагуль, которая по возрасту годилась бы в жены Тулину. Внучка ее старой, еле живой подруги из соседнего поселка. Та унаследовала от бабки белую кожу и красоту. Родители ее были богаты, держали два магазина, и все после них должно было достаться единственной дочери. Да и приданого, наверное, дадут немало. В пояснице у Аманбеке приятно потеплело от этих мыслей, но, вспомнив абрикосовые косточки, она снова нахмурилась. Несколько раз моргнула, словно прогоняла образ белокожей Айнагуль.

– Ты знаешь ее родных, – сказал Тулин с припасенной для особых случаев улыбкой.

– Да уж как облупленных.

Тулин наклонился и повернул голову левым ухом к матери, как будто настроившись на долгую беседу. В юности он лазал по крыше церквушки-вагончика и, свалившись однажды оттуда, порвал барабанную перепонку. Теперь он всегда нелепо водил головой, пытаясь поймать ускользающие от него звуки.

– Ты с ума сошел? – возмутилась Аманбеке. – Она за тебя никогда не пойдет.

– Пойдет как миленькая, – зло ответил Тулин. – Кто ее вообще будет спрашивать? Украду, и дело с концом.

– Балам, даже если украдешь, она сбежит через неделю.

– Ты же не сбежала от отца! – воскликнул Тулин, и голос его стал мягче. – Мама, не сбежала ведь!

– Не сбежала! – как будто сжалилась Аманбеке. – Но я-то с детства знала, что он меня украдет, а тут такая фифа, а ты такой…

– Какой такой? – Тулин отскочил от стены и навис над матерью. Обдал ее запахом сырого мяса, колбасы и чего-то мертвого. Пятно за спиной казалось теперь его грозной тенью. – Почему я тебе вечно не нравлюсь?!

– Я не хочу, чтобы ты выглядел посмешищем! И я вместе с тобой! – отрезала Аманбеке и поджала губы, словно запечатала рот изнутри.

Тулин замотал головой, как бык, и выскочил из кухни.

Марина гнала Милку и Краснуху в стадо. После гулянки у Аманбеке она проснулась с тяжелой головой и в дурном настроении, поэтому Милкиному теленку, который норовил идти своей дорогой, то и дело доставалось от нее большой палкой по хребту. Возле детской площадки он все-таки отстал от матери.

– Да что же ты за козлина такая! А ну иди сюда! – крикнула Марина и, подскочив к теленку, огрела его по гулкому боку.

Тот лишь глубже закопался мордой во что-то белое. Запыхавшись, Марина наклонилась над пакетом, над которым теленок равномерно работал челюстями. Внутри лежали нетронутые куски мяса и белые комки – остатки сухого творога. Неподалеку грудилось что-то большое. Увидала знакомую полосатую рубашку, собравшуюся на спине горбом. Чуть сдвинула со лба платок, который повязывала во время утренней дойки и снимала только после вечерней, и потерла пальцем разболевшийся висок.

– Эй, ты живой? – громко спросила Марина, решив, что это какой-то загулявший гость со вчерашней свадьбы.

Она сделала несколько шагов в сторону лежавшего и вздрогнула. Это был Серикбай. За ночь он стал похож на вырезанную из дерева куклу. Не решившись подойти, Марина потыкала в него палкой: деревянный Серикбай не шевельнулся. Огляделась и, легонько постучав по бокам теленка, погнала его к Милке и Краснухе. Как назло, дорогой ей не встретился никто из молодых, кто мог бы быстро донести до Аманбеке печальные новости. Отогнав коров в стадо, она снова прошла через детскую площадку и, убедившись, что Серик на месте, свернула к дому Аманбеке.

Аманбеке сидела за сепаратором и смотрела в одну точку. Вид у нее был такой, будто она уже знает о смерти брата и скорбит по нему.

– Серикбай… он… – начала Марина, но тут же замолкла, пытаясь отдышаться.

– Его нет здесь, – отчеканила Аманбеке, не поднимая глаз на гостью.

– Я знаю, он недалеко от детской площадки лежит. Мертвый.

Аманбеке нахмурила брови и посмотрела в глаза Марине.

– Ты так пошутить решила с утра?

Марина ничего не ответила, только помотала головой. Аманбеке неожиданно резко поднялась с места, чуть не опрокинув сепаратор, и скрылась в доме. Через минуту оттуда выскочил Тулин и, не поздоровавшись, рванул за ворота.

Марина заглянула в бидон под сепаратором и вскинула брови. Все соседи удивлялись, что из молока полудохлой коровы у Аманбеке получаются такие густые сливки. По краю бидона разгуливала, словно тоже прицениваясь, уже подмочившая лапки в молоке жирная муха. Марина огляделась, не смотрит ли кто за ней, щелбаном отправила насекомое в белый мушиный рай и, потянув дверь, вошла в дом.

Айнагуль сидела рядом с ребенком и, держа на коленях кастрюлю, взбивала масло. Аманбеке нарезала круги вокруг невестки. Завидев Марину, она схватилась за сердце и плюхнулась в подушки на пол.

– Нет, ну как он мог! Именно сейчас!

– Наверное, он не специально, – ласково произнесла Марина.

Аманбеке смерила ее презрительным взглядом.

– А ты и рада! Прилетела, как стервятник. Ждешь, когда и меня головой на запад уложат?

– Ойбай, совсем понесло! – вскинула руки Марина и уронила их обратно на живот. – Если бы я была такой плохой, как ты говоришь, наверное, вчера бы потребовала, чтобы ты долг вернула.

– Да вернем мы тебе твои деньги, не переживай, – отрезала Аманбеке. – Благо место на кладбище куплено, да и склеп построен.

– Когда успели? – удивилась Марина.

Она считала, что в поселке только богатые заранее скупают места на кладбище, а уж склепы возводят и подавно после похорон.

– Так он Маратика все мечтал выкопать с русского кладбища и захоронить на правильном мусульманском. Потому и место купил заранее для двоих. А склеп… Да у Тулина кирпича на мясокомбинате завались. Старый хозблок недавно снесли.

– Так это и дом можно построить из кирпича?

– Ох ты и прошаренная, Маринка! Всюду свою выгоду ищешь, – впервые со вчерашнего дня улыбнулась Аманбеке. – Это же с бойни кирпич, оно тебе надо, жить с такой аурой?

– Ну, братца твоего это не смутило, – сказала Марина и тут же пожалела, подумав, что Серикбая, который похоронил наследника, меньше всего волновала аура скотозабойника.

– Да и ты сравнила, склеп и дом. Под твои запросы целый мясокомбинат разобрать пришлось бы по кирпичику.

Женщины заулыбались, и на миг показалось, что ничего страшного не произошло.

Айнагуль сумрачно сдвинула брови, замерла над кастрюлей с желтоватой массой: значит, симпатичный горбоносый дядька, который еще вчера снимал с нее ритуальный белый платок, теперь мертв. Розовощекий Асхатик перевернулся, сел в подушках, скуксился и захныкал. Будто чужой рукой Айнагуль намазала хлеб то ли еще сметаной, то ли маслом, сверху густо посыпала сахаром и дала сыну. Асхатик моментально измазался. Аманбеке и Марина снова заулыбались, на этот раз малышу.

– Какой красивый сынок у тебя, Айнагуль! – сказала Марина и по пути к двери вежливо добавила: – В родителей пошел. Ладно, забегайте, если что. Буду дома.

Айнагуль поймала взгляд Марины в засиженном мухами зеркале и благодарно кивнула. Затем всмотрелась в свое отражение. Ей казалось, что за эту ночь, когда умер Серикбай, а она сама стала женой Тулина, что-то должно было измениться в ее лице. Но ни морщин, ни седых волос не появилось. Белое лицо, как и раньше, светилось здоровьем.

Вдруг навалились тягостные воспоминания прошлой ночи. Вот она полощет в тазу гору жирной скользкой посуды, которая все равно остается сальной и липнет к рукам.

Вот Тулин впивается ей в шею долгим поцелуем, как вампир. И вот он уже сверху, тяжелый, сопящий. В нос забивается запах волосатых подмышек. Когда все закончилось, Айнагуль тоже почувствовала себя грязной посудиной. Теперь ей тоже не отмыться. Может быть, это даже свойство вещей и людей этого дома. Но Айнагуль не собиралась сдаваться, она перелезла через тушу законного теперь мужа, который всхрапывал и присвистывал, будто громадный толстый младенец, и пошла мыться сама и заканчивать с посудой.

Айнагуль вытерла Асхатику мордочку и ручки, прижала к себе притихшего малыша и запела песенку из своего детства:

Глухая трель, которая доносилась из гостиной, показалась Кате смутно знакомой. Оказалось, телефон все это время работал. На миг мелькнула мысль, что это звонит бабушка напомнить про котлеты в холодильнике. Катя подбежала к тумбе, заставленной коробками, и сорвала трубку. Волшебство тут же улетучилось. Катя давно не ребенок, а из телефона донеслось грубое гортанное:

– Алло, Улбосын.

– Кто это? – спросила Катя, хотя знала ответ. Только один человек называл ее этим именем.

– Апашка твоя. Аманбеке. Ты куда пропала? – зло прошуршало из трубки.

– Я никуда не пропадала, – начала оправдываться Катя, но тут же поняла, что тетка ее не слушает, а говорит сама.

Катя стояла, нахмурив брови, и смотрела в дощатый пол, как это делала Ирина Рудольфовна, когда разговаривала по телефону с кем-то, кто был ей не особо приятен.

Аманбеке все бурчала, прерываемая треском проводов.

Катя уперлась взглядом в след от утюга на крашеном полу. Попыталась вспомнить, что она тогда гладила, брючки или юбку. Кто же знал, что от горячего утюга краска начнет плавиться и расползаться. Спасая утюг от рыжей кашицы, Катя принялась счищать краску брючками. Точно, это были брючки. Потом она нашла в кладовке растворитель и собралась реанимировать модные, почти доглаженные клеши, но вернулась Ирочка и, оценив масштаб ущерба, отправила Катю в ее комнату.

Воспоминания прервались внезапно.

– Отец так и умер с мыслью, что ты его бросила, – неожиданно ясным голосом, как будто стояла рядом, оповестила Аманбеке.

– Как умер? Когда? – опешила Катя и вдруг всхлипнула.

– Не перебивай старших! – отрезала тетка. – Мы с Тулином похоронили отца твоего…

Теперь не слушала Катя. Она вдруг вспомнила, как совсем маленькая шла с отцом по висячему мосту, и он, заметив, что она боится упасть, подтолкнул ее вперед. Старые доски раскачивались под их весом, и это было похоже на то, как сейчас уходит из-под ног пол цвета высохших мандаринов.

– У тебя есть деньги? – в трубку, а как будто в спину бежавшей по мосту Кате, кричит Аманбеке.

– Нет, нет у меня денег, – говорит Катя и представляет, как бежит по мосту, а за ней гонятся мужик и старуха, то ли Аманбеке с сыном, то ли Юрок с матерью. Они хотят от нее денег.

Мост раскачивается все сильнее, и Катя перестает бояться. Оглядывается на отца. Он улыбается, молодой и красивый. Ей даже кажется, что он самый красивый в поселке. Красивее него только мужчины из телика, но те актеры. По складке тонких губ, по темному блеску глаз Катя понимает, что отец любит ее. Теперь ей весело парить над теплым бульончиком, словно на качелях, и она смеется. Кажется, она хихикнула и вживую.

– Ты что там, смеешься? Тебя шайтан заберет за такие выходки! – зло воскликнула Аманбеке. – Надо бы тебе приехать. Квартирный вопрос решить.

Катя поднялась с рассветом. Всучила сонной проводнице мятое постельное белье с заскорузлым, похожим на черную коросту штампом российских железных дорог, полосатый матрац свернула колбаской и прижала к стенке. Поминутно оглядываясь на спящего соседа по купе, быстро скинула майку, пижамные штаны и запахнулась в льняное платье-халат. Ложка брякала в стакане и навязчиво напоминала об остывшем чае. Катя сделала несколько приторных глотков и замерла, увидев в окне знакомые подпаленные солнцем холмы.

«Я вернулась», – подумала она и, подхватив рюкзак, вышла из купе. Взбодрившаяся проводница спустила железные ступени, Катя выпрыгнула на мягкий от жары асфальт перрона. Воздух, горячий, будто из фена, тут же подхватил ее волосы. Прядь прилипла к прозрачной помаде на губах. С непривычки перед глазами замелькали кляксы.

Тулин обещал ее встретить. Не то чтобы она этого хотела или не помнила дороги домой. Просто Аманбеке сказала это отцовским тоном, чуть ли не его голосом, и Кате вдруг захотелось встречи с родственниками, хотя, как только она задумывалась о тетке с братом, плохое предчувствие начинало копошиться под ложечкой. «Это всего лишь детский страх», – успокаивала себя Катя и старалась думать о чем-нибудь приятном, о будущей квартире, например.

Казалось, железнодорожная станция уменьшилась. Катя почему-то помнила здание вокзала двухэтажным, чуть ли не дворцом, но городок встречал прибывших обветшалым бледно-желтым домиком с двумя тщедушными колоннами. Ленин, стоявший чуть поодаль на бетонном постаменте, выглядел не настоящим взрослым, скорее мальчишкой с приклеенной бородкой в папином длинном пальто.

За памятником вождю собиралась нарядная ребятня – фольклорный хор из местного Дома культуры железнодорожников. Катя помнила, что, когда они с Ирочкой уезжали, по перрону разносились казачьи песни. Интересно, что стало с теми детьми, кто, сам того не зная, провожал Катю в Москву. Она всматривалась в лица всех встречающих, не окажется ли кто знакомым. Вот один крепкий парень, такой же смуглый, каким она помнила Тулина, она было кивнула ему, но тот улыбнулся, и его простое лицо стало удивительно добрым. «Это не Тулин», – подумала Катя и отвернулась, чтобы не провоцировать знакомства.

Время шло, Катя стала сомневаться, что Тулин вообще приедет. Она присмотрелась к мужчине, что стоял недалеко от нее, как цапля на одной ноге, и тоже кого-то ждал. Тугое, словно мяч, пузо растягивало картинку на яркой футболке.

– Извините, вы не знаете, во сколько будет автобус в поселок? – неуверенно спросила Катя, ругая себя, что не предусмотрела вариант, что ее никто не встретит.

– Там посмотри. – Мужчина кивнул в сторону доски объявлений и сунул ногу в сланец, который все это время одиноко лежал под солнцем. – Твою ж мать, как горячо!

Собрал лицо в кучу в недовольной гримасе и цыкнул слюной сквозь щелку между передними зубами.

– Тулин?

Лицо тут же разгладилось, и Катя узнала загрубевшую линию рта и черные глазки двоюродного брата.

– Катюха, закинь соплю за ухо! Ты, что ль?

– Привет! Не узнала тебя, – пробормотала Катя, не зная, что еще сказать.

– Богатым буду, – с усмешкой ответил Тулин. – Поехали!

Тулин бросил на сестру оценивающий взгляд, и Катя поежилась, вспомнив, как на нее так же смотрел Юрок. До машины шли молча. Катя незаметно достала диктофон и нажала на запись. Резиновое шлепанье сланцев Тулина об асфальт, отдаляющийся гул перрона, казачий хор, кряхтенье и рев автомобильных моторов оцифровывались и оставались с Катей навсегда.

«Жигули», на которых приехал Тулин, были похожи на все, что составляло этот поселок. С разбитой мордой, угрюмые, кое-где подъеденные ржавчиной. Тулин как будто прочитал Катины мысли и буркнул:

– Это не моя тачка, у друга одолжил тебя встретить.

– Спасибо за это, – вежливо сказала Катя.

– Хотя если бы не твой папашка, я давно бы купил себе нормальную тачку.

Катя еще не решила, как отвечать на такие выпады, и молча села в раскаленную машину. Лобовое стекло украшало подобие елочных флажков, состоящее из фотографий девиц в открытых купальниках. Катя отключила диктофон и убрала его в рюкзачок. Оттуда достала бутылку воды и глотнула отдающей пластиком влаги. Тулин угрюмо скосил на нее глаза.

– Дай попить.

Катя отдала бутылку и сама отвернулась к окну. Иногда пейзаж был таким знакомым, что Кате казалось, будто она ребенком провела лето у Ирочки и теперь возвращается к отцу. Стойкие карагачи, потрепанные постоянными ветрами ивы, столбы, покосившиеся под тяжестью гудящих проводов.

Чем дальше они уезжали от вокзала, тем меньше людей встречалось на их пути. Изредка из-за кустов выпрыгивала какая-нибудь бойкая женщина с детьми и сумками и энергично махала руками. Тулин не брал попутчиков. Наоборот, набирал скорость и ржал, оставляя за собой сероватое облако пыли.

Больше всего Катю удивило, как изменилась река. В детстве каждую весну она выходила из берегов и затапливала старую часть города. Глубокая и страшная, она позволяла плавать только храбрым детям и пьяным мужикам. Их она как будто жалела и даже подстраивалась под них. Например, брел по поселку выпивший мужичок, зигзагами, касаясь чужих заборов: казалось, не дойдет до дома. Но стоило ему ступить на подвесной мост, как его шатания совпадали с амплитудой навесных дощечек, и не каждый трезвый мог пройти так ровно. А дети? Сколько раз Катя ныряла с этого моста, и хоть бы хны, ей даже казались выдумками истории, как кто-то прыгнул и головой воткнулся в какую-нибудь железяку или поранил ногу, а потом из-за столбняка лишился ее. Это потом она узнала, что на дне покоятся потерявший управление и скакнувший с обрыва «москвич» да еще затопленный и унесенный наводнением трактор.

В речушке, занимающей теперь только середку былого широкого русла, сложно было узнать прежнюю роковую достопримечательность. Купальщики уже не боялись водоворотов и плескались по пояс в воде. С ними она напоминала исхудалую суку, замученную собственными щенками, блохами и нерадивым хозяином. По мосту шел мужчина. На секунду Кате показалось, что это отец. Стало больно.

Тулин пропустил поворот к трехэтажке.

– Куда мы? Разве не домой? – удивилась Катя.

– Сначала к нам, мать хочет с тобой поговорить. А по дороге еще дельце есть.

И этот поворот Катя хорошо знала. За пыльной стекляшкой с гордой вывеской «Гипермаркет» раньше был пустырь. Теперь забитые фанерой окна магазинчика выходили на построенный и уже побитый ветрами храм Преображения Господня. На рисунке, висевшем на дверях церкви-вагончика, храм изображался пятиглавым, но то, что в результате получилось, поблескивало единственным крестом на единственном тускловатом куполе. Памятный вагончик уцелел и темнел неподалеку. Катя задумалась, как сложилась бы ее жизнь, если бы Наина – матушка Агафья – не пожертвовала деньги церкви и не бросила бы единственную дочь.

Из вагончика выбежал тощий паренек в рясе, подобрал ее двумя руками, замелькали ярко-голубые джинсы. Он исчез за дверью нового храма и быстро, как в компьютерной игре, появился в проемах невысокой колокольни. Катя выудила диктофон. Колокол забрякал, будто ботало на шее коровы. Совсем не так, как мощный колокольный благовест в монастыре матери.

Тулин резко затормозил и несколько раз посигналил. Катя вжалась в кресло.

– Ща, я быстро. – Тулин выскочил из машины и метнулся к багажнику.

От забора отлепился мужичонка. Он широко, но вымученно улыбнулся. Зубы и белки его глаз были желтые, как жир. Кивнул Кате и тоже прошел к багажнику, повис над ним дугой. В машине пахнуло смертью. Катя прикрыла глаза: может, это все сон? Или, может, она получила солнечный удар, как только вышла из вагона, и все, что происходит вокруг, – не больше, чем игра воображения.

– В бардачке полотенце есть, подай! – приказал Тулин, сев в машину.

Значит, это не сон, подумала Катя и вытащила из бардачка кусок махровой ткани, похожий на оторванный от халата карман. Протянула брату и только сейчас заметила темные разводы крови на его руках. Отшатнулась было к двери, но мимо как раз проходил желтозубый с подтекающим мешком на плече.

– Рахмет, брат, еще раз! – крикнул в Катино окно мужичок и ушел, не оглядываясь.

– Что это было? – спросила Катя, не сводя глаз с мокрого вишневого пятна, которое расплывалось по мешку и по спине приятеля Тулина.

– Где? – с издевкой спросил Тулин.

– В мешке.

– А-а-а, ты про это. Да пес, – спокойно ответил Тулин и закинул грязное полотенце обратно в бардачок.

– Какой еще пес?

– Мертвый. – Тулин выдержал паузу, пока разворачивал уставшие как будто именно от него «жигули». – Да кореш мой заболел туберкулезом, сдаваться врачам не хочет. Старухи говорят, что собачье мясо лечит.

– А ты что?

– А я что? Я этими руками быков мочу, что мне стоит суке шею свернуть.

Катя смутно почувствовала, что слова Тулина могут быть угрозой, и больше ни о чем не спрашивала.

«Жигули» кряхтели. Тулин ругался матом.

– Ты пропустил поворот опять! – воскликнула Катя.

– Так к отцу же твоему едем. Не хочешь? – вдруг приятным голосом спросил Тулин. – Я подумал, что тебе надо на кладбище.

– Да я не против, – малодушно согласилась Катя и тут же укорила себя за вранье. Больше всего ей хотелось сейчас оказаться в родительской квартире подальше от алчной родни.

– Ну, вот и я о чем. Как раз посмотришь на отцовский мавзолей. Увидишь, что я ничего не придумываю, отстроили мы и правда дворец, а не какую-нибудь будку собачью. А это все денег стоило.

– Да верю я.

– И потом, ты же не хоронила его и не видела сколько лет. Надо было сразу к мавзолею ехать, а не чаевничать сидеть.

Машина выползла из поселка и по-утиному закачалась по песчаным ухабам. Катя скользила по кожаному горячему сиденью и как будто жарилась.

– Как тебе женушка моя? Хорошая, да? – спросил Тулин.

– Хорошая, – подтвердила Катя, не глядя на брата. – Только ты нехорошо с ней поступил.

Тулин не ответил. Катя услышала характерный свист плевка. «Жигули» забуксовали, словно тоже недовольные.

– Ну, а у тебя есть кто? – Тулин не глядя переключил передачу и улыбнулся.

– Не-а.

«Жигули» сначала взревели, потом жалостливо хныкнули и умолкли. Из-под капота повалил белый пар. Тулин заглушил мотор и, матерясь, несколько раз ударил кулаками по баранке. Катя поежилась. Плохое предчувствие, которое с самого утра копошилось в груди, разрослось и раскрылось, будто темный цветок. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота.

Катя выскочила из машины и скрючилась возле распахнутой дверцы. Стошнило чаем.

– Блин, ну ты хоть бы отошла! Сама же будешь сейчас топтаться здесь! – заорал Тулин.

– Я не успела.

Тулин, ругаясь, осмотрел погрузившиеся почти наполовину в песок задние колеса.

– Чертова джуламейка! – Он стянул футболку и принялся толкать машину.

Крепкие руки налились мышцами. Коренастый и коричневый, он был похож на молодого быка. Даже резиновые тапки – и те будто затвердели и стали копытами. Только «жигули» не реагировали, покачивались на одном месте, как будто сдавшись.

Катя осмотрелась. Солнце палило над потрескавшейся равниной, покрытой песком и солью. Кое-где белели высохшие кусты, словно сделанные из костей. Кругом было тихо. Хотелось пить.

– У тебя нет воды?

– Ни воды, ни лопаты! – рявкнул Тулин и хлопнул крышкой багажника.

– А ты можешь позвонить кому-нибудь, чтобы нас вытащили отсюда?

– Ха, ты телефон свой проверь, здесь на пять километров вокруг связь не берет. Помощь придет, если только мимо кто будет приезжать, а это если только кто помрет в ближайшее время. Просто так на этот пустырь никто не суется.

Тулин скинул сланцы и протянул один Кате.

– Помогай давай.

Они выгребали из-под колес куски песчаного наста. Несколько раз Катя в сердцах отбрасывала гнущийся резиновый тапок и принималась рыть руками. Царапала пальцы о сухие колючки в песке, чертыхалась и снова бралась за горячий кусок резины. Солнце постепенно уходило. Катя умирала от жажды. Во рту был кислый привкус рвоты. Временами она хваталась за натруженную спину и оглядывалась по сторонам. Ни машин, ни забредших с пастбища животных, а вместе с ними надежды, что скоро за ними объявится и человек, не было. Верхушки небольших холмов, за которыми должно было быть кладбище, напомнили Кате иллюстрации к «Маленькому принцу» Экзюпери. Словно не холмы, а слоны, спрятанные от глаз гигантскими шляпами.

«Я, наверное, брежу», – подумала Катя и устало плюхнулась на песок.

– Что лежим, кого ждем? Меня? – Тулин нарисовался откуда-то снизу, словно из-под земли.

«Теперь ты не бык, а кабан», – подумала Катя, но вслух ничего не сказала – не хотелось открывать и без того вязкий от жажды рот. Сил хватило, только чтобы сесть.

Тулин нависал над ней с широко расставленными ногами, заслоняя красное закатное солнце. Его голое, уделанное в песке пузо напоминало только что выкопанную гигантскую картофелину. Темные, почти фиолетовые соски жадно смотрели на Катю.

– А ты симпатичная выросла.

Катя сощурилась на брата, разгоняя круглые разноцветные блики.

– Тулин, мне нехорошо, – жалобно проговорила она.

– Знаю.

Тулин расстегнул ширинку и прежде, чем Катя попыталась встать, насильно распахнул платье и тут же прижался к оголившейся коже горячим своим животом. Довольно закряхтел.

– Ты у меня с детства выпрашиваешь, дрянь, – сказал и сунул горячий толстый язык Кате в рот.

Катя вцепилась одной рукой в скользкие короткие волосы брата, другой пыталась оттолкнуть грузную тушу. Брыкалась, но не могла ни скинуть с себя тяжелого мужика, ни причинить ему боль. Только взбивала песок. Представилось лицо Айнагуль и хрупкая ее фигура. Тулин несколько раз потерся о Катю расстегнутой ширинкой и задрожал. Через минуту его мокрый язык выскользнул из ее рта, оставив на зубах кашицу налета. Тулин встал и, поморщившись, цыкнул слюной в сторону.

Катя вскочила и, запахивая платье, отерла рот подолом. По щекам потекли слезы.

– Щас будешь мне помогать, – бросил Тулин и вперевалку отправился к кустам.

Катя не смотрела в его сторону, но слышала сухой треск. Так стреляли в огне ветки, когда они с бабушкой разжигали печь. Теперь казалось, что вся эта жизнь в Подмосковье была у какой-то другой Кати, у Кати, которая смогла отсюда уехать. А Катя на пустыре будто никуда и не уезжала. На перепачканном мятом платье словно проступало жирное пятно из детства.

Тулин вернулся с полной охапкой бледно-серых засохших веток. Бросил ей в ноги колючий, пахнущий пылью куст.

– Будешь совать под колеса, – скомандовал он и, не глядя на Катю, обошел «жигули». – Я поднимаю, а ты подкладывай.

Тулин набрал полную грудь воздуха и потянул бампер на себя. Короткая, но широкая его шея вздулась венами, будто под коричневой кожей у него тоже были ветки. Лицо еще потемнело и залоснилось. Катя быстро и боязливо укладывала под задние колеса хрупкую подстилку, ожидая в любой момент подвоха от Тулина.

– Готово! – крикнула она и отпрянула от машины.

Тулин с рыком опустил машину и, сунувшись по пути на заднее сиденье, пошел к капоту. На шее у него болтался кусок махровой тряпки, а в руке хлюпала початая бутылка с водой.

– У тебя была вода все это время! – возмутилась Катя и бросилась к брату.

Тулин отмахнулся. Согнувшись над покрытыми черной жирной плесенью кишками автомобиля, он заливал воду в какую-то дырку. Остаток на пластиковом донышке протянул Кате.

– Как бы мы завелись, выпей ты всю воду?! – деловито спросил он и сел за руль. – Поехали, Катюха!

Катя с минуту колебалась, садиться ли ей в машину или идти пешком. Сдалась и плюхнулась рядом с Тулином. «Жигули» с ревом выползли из песчаной ямы.

– Не смей так больше делать. Никогда, слышишь? – угрюмо проговорила Катя, вытирая тыльной стороной ладони сопли под носом и глядя перед собой, будто обращалась в пустоту.

– Не буду. Никогда, – твердо ответил Тулин.

Стремительно темнело. Из-за холмов, как и обещал этот гад, показалось кладбище. Издалека оно напоминало городок в миниатюре. Маленькие постройки из серого и красного кирпича со ржавыми полумесяцами вместо флюгеров. На некоторых склепах, чаще детских, кирпичом были выложены имена: Ерлан, Венера, Карылгаш. Катя сообразила, что не была на здешнем русском кладбище и не знает, где похоронен Маратик. Ее так и не свозили на могилу братика. И она, похоже, единственная из всех, кто живет в поселке, не слышала, как Маратик поет после смерти.

Тулин криво приткнул «жигули» к какой-то полуразрушенной стене и уверенно зашагал вперед по выгоревшей хрупкой траве. Катя набросила рюкзак и засеменила сзади, пытаясь запомнить дорогу. Ей вдруг показалось, что после случившегося этот гад захочет оставить ее здесь. А бродить ночью среди могил ей не очень хотелось.

Наконец Тулин остановился. Впереди было три захоронения. Новенький склеп из желтого камня – большой купол, увенчанный золотым полумесяцем, словно спиленным с сережки Аманбеке. Высокая постройка из разномастного, местами побитого кирпича, похожая на уродливую коробку. И заброшенная могила с покосившейся оградкой, зато с молодым карагачем, который тянулся ровно по центру захоронения, словно это была не могила, а его персональная клумба.

Катя шагнула к каменному склепу, похожему на маленькую копию дворца из восточных сказок. Тулин кашлянул и зыркнул на громадную кирпичную коробку.

– Вот этот – дядин.

Катя сделала несколько неуверенных шагов. Невозможно представить, что в этой глухой коробке теперь лежит ее отец. Тулин вежливо распахнул железную, словно тюремную дверь, и в нос ударил знакомый перечный запах пыли и чего-то тошнотворно-сладкого.

– К папке-то подойди, хоть слезинку урони, – назидательно произнес Тулин и подтолкнул Катю в спину.

Лопатки будто стали чужими от прикосновения брата. Катя презрительно фыркнула и шагнула на утоптанный земляной пол. По центру кирпичной коробки словно плавало что-то светлое, в полумраке оно казалось серым и как будто живым, потрескивающим и шебуршащим. Тулин включил фонарик, и бледный луч, метнувшись по грубым стенам, заскользил по простыне на каменном столе.

– Он не хотел, чтобы его закапывали, – сообщил Тулин из-за спины. – Сейчас уже редко так хоронят. А мы все сделали честь по чести, положили головой на запад, как велит обычай.

– Можно мне фонарик? – Катя не глядя протянула руку.

Тулин отдал фонарь, скрестил руки на груди и сразу слился с полумраком склепа. Теперь его присутствие выдавал только звериный запах. Катя сделала еще полшажочка к мумии отца.

Вспомнилось, какой он был большой, пышущий здоровьем. Как спал после рейса, и, если прилечь рядом и положить голову ему на грудь, можно было задремать под ровное его дыхание. Собственное детство казалось ей теперь не куцым и обрывистым, а плавным и убаюкивающим. Выверенные движения матери и спокойный ее голос, еще без строгой церковности. Прогулки с отцом по висячему мосту, которые теперь перестали казаться страшными. Речушка с мягким глинистым дном. Вот отец поднимается в высоченную кабину фуры, подхватывает маленькую Катю и сажает к себе на колени, разрешает подержаться за гигантский руль механического зверя. Вот крепкие руки отца вскидывают хохочущего Маратика к самому потолку.

Катя прикрыла глаза и опустила руку с фонариком. Казалось, стоит их снова открыть – воспоминания сотрутся. Вдруг спиной она почувствовала пустоту, будто один шаг назад – и свалишься в пропасть.

Какой же гадкий и двуличный этот Тулин. После того, что он сделал, собрался, наверное, совершить намаз на земляном полу, даже не помыв руки. Вспомнился его язык и запах изо рта. Катя не успела почувствовать ни тревоги, ни страха. Гулко заныла тюремная дверь и с железным лязгом захлопнулась. Снаружи клацнул замок. Несколько секунд Катя стояла в растерянности. Круг света от фонаря на утоптанной земле напоминал дно стакана.

Очнувшись, Катя нащупала фонарем металлическую дверь, за которой исчез Тулин.

– Придурок, выпусти меня! – Она заколотила кулаком по железу. – Не смешно, кончай прикалываться!

Замолчала, прислушиваясь. Какое-то время было тихо. Потом вдалеке закашляли «жигули». Рокот мотора удалялся. Катя вслушивалась в этот звук, наконец ей показалось, что далекое порыкивание – уже галлюцинация. Она прислонилась спиной к двери, несколько раз ударила по ней пяткой и обессиленно сползла на пол, ширкнув по железу рюкзаком.

– Мы больше не в школе, – тихо сказала она. Хотела заплакать, но слез не было.

«Он вернется, обязательно вернется, Тулин, конечно, придурок, но не убийца. Хочет запугать меня. Думает, я перепишу на него квартиру. Как бы не так! Если в школе не удалось меня сломать, то сейчас тем более не получится. Выйду – еще и заявление на него напишу. Это похищение и уголовная статья. Хотя, наверное, это не в первый раз, должно быть, он и жену украл. Не похожа она на человека, которому нравятся унижения и побои».

Надо было что-то делать. Катя поднялась на нетвердых ногах, взяла фонарь и пошла направо, ведя ладонью по шершавой стене склепа. Старалась держаться спиной к мертвому отцу. Когда фонарь освещал углы постройки, становилась видна мощная паутина, полная засохших трупиков. Жара спала, и дышать стало легче.

Наконец Катя оглянулась на отца и тихо, словно боялась разбудить спящего, подошла к его посмертной кровати. Тулин говорил, что связь здесь не берет, но все-таки стоит попробовать. Катя стянула рюкзак, зажала его между ног, чтобы не потерять в темноте, и быстро открыла. На земляной пол вывались комья одежды: кофта, белье, что-то еще. Катя подхватила вещи и аккуратно положила их в ноги отцу. Рылась, пока на самом дне не нащупала гладкий ускользающий телефон. Теперь он был главным Катиным сокровищем.

Зажегся экран. Его холодный свет ударил по глазам. На дисплее не было ни пропущенных, ни значка сети. Чтобы сэкономить батарею, Катя отключила фонарь и бережно положила его среди других вещей, вынутых из рюкзака. Если вдруг телефон сядет, а фонарь укатится, она окажется в полной, непроглядной тьме. Зашагала по склепу с высоко поднятым телефоном, но на экране только менялись цифры, показывающие время. Скоро полночь. А еще утром она представляла, как хозяйкой будет устраиваться в родительской квартире. Разложит вещи в своем детском шкафу, примет душ, устроится спать на родительской кровати.

Катя открыла WhatsApp и первый попавшийся чат, написала сообщение, что приехала в родной поселок, а ее заперли в склепе на мусульманском кладбище. Коллегам такое отправлять стыдно. Представила, что эта история прилипнет к ней на долгие годы. Может, лучше умереть?

Скопировала сообщение и пошла по контактам. Не дождешься помощи от Аманбеке, Юрка, его мамы. Своя мама тоже не помощница. Осталась одна риелторша. Глубоко вздохнув, Катя вставила сообщение в чат и нажала «Отправить».

Телефон загорелся красным восклицательным знаком. Сообщение не ушло. Как ни вставала она на цыпочки, как ни подпрыгивала, как ни нажимала на кнопку «Повторить» – ничего не получалось. Был только один вариант – забраться повыше.

Задержав дыхание, Катя залезла на стол одним коленом, затем другим, осторожно встала на ноги. Замерла. Главное – не смотреть на отца. В памяти всплыло его смуглое лицо с беспокойными желваками. Теперь они, наверное, такие острые, будто ножики в кожаных чехлах. Катя задрала руку с телефоном и нажала «Повторить отправку». Опять восклицательный знак. Вдруг краем глаза она уловила движение на столе. Показалось? Саван натянулся под Катиными кроссовками, и на месте отцовского лица возникла будто бы посмертная гипсовая маска. Катя завизжала, неловко спрыгнула, ударившись лбом об угол стола, и откатилась к стене.

Открывать глаза было тяжело и страшно. Решила больше ничего не предпринимать до утра. Запихала комья одежды в рюкзак, нащупала фонарик, выключила телефон и спрятала сокровище в боковой карман. Хотела улечься на рюкзак, как на подушку, но что-то жесткое больно давило на висок. Диктофон. Вспомнился пленочный плеер из детства. Как много звуков он записал. Целую Катину жизнь. Новый цифровой вмещал гораздо больше. Но и разряжался быстро. Вытащив аппаратик, она побегала колесиком по трекам и включила недавний, записанный у матери в монастыре. По тесному душному пространству склепа разлился колокольный благовест. Неуместный на мусульманском кладбище, но почему-то несущий утешение. Ощутив приближение дремоты, Катя выключила диктофон. Сейчас нужно экономить все. Батарейки в фонарике и диктофоне, заряд в мобильном. Дремота наваливалась волнами, рюкзак сделался мягким и удобным. Уже засыпая, Катя ощупала пальцами свое лицо. Скулы были жесткие и тоже острые. Похожа ли она сейчас на отца?

…Веки щекотал приятный солнечный свет. Катя увидела силуэт отца, идущего ей навстречу по мощеной дорожке монастыря. Что он здесь делает? Неужели тоже приехал повидать матушку Агафью? На Кате все то же льняное платье, но чистое, еще с приятным запахом стирки, а на руке почему-то браслет Айнагуль. Она хочет рассмотреть украшение, но тут замечает рядом маленького мальчика. Сын Айнагуль? Ребенок поднимает к ней лицо, и Катя тут же узнает покойного братика. Форма глаз – мамина, а цвет – папин. Катя опускается на колени рядом с Маратиком. Не сводя глаз друг с друга, они обнимаются, заваливаются набок и смеются. Маратик совсем не изменился. Катя рассматривает его маленькие пальчики и плачет. На зубах скрипит песок.

«У меня тоже было много вопросов, и к матери, и к отцу, и к Богу!» – откуда-то твердит Наина.

Это сон. Больше всего на свете Катя не хочет просыпаться. Отец вдруг бледнеет и тает в воздухе, Катю с Маратиком, будто начинку пирога, накрывает тестом. Убежало все-таки, думает Катя.

Маратик что-то говорит, но она не может разобрать ни слова, потому что очень громко звенит чертова побрякушка – браслет Айнагуль. Вдалеке идиотски хохочет мультяшный дятел. Липкое белое тесто превращается в саван.

– Просни-и-и-ись, – пропел голос Маратика. – Просни-и-ись!

Катя открыла глаза. Песня мертвого братика – это сон или явь? И точно ли это его голос? Во сне Катя узнала Маратика безошибочно, но тут сообразила, что помнит не его мордашку при жизни, а его фотографию, что стояла у родителей в серванте. Мысленно вглядываясь в снимок, она поняла, что на месте лица Маратика слепое пятно.

В склепе снова невыносимо жарко. Тут и там бурую темноту пробивает несколько тонких солнечных лучей. Откуда-то доносятся голоса.

– Слышь, а тут точно что-то есть? Выглядит-то склеп не ахти.

– Ну говорят, он бабки копил, а заначку не нашли. Так что где им еще быть, как не здесь?

– Родня, что ль, с ним закопала?

– Да ну прям, но участок под склеп он еще при жизни купил. Явно не просто так. Скорее всего, где-то здесь и зарыл.

Катя окончательно просыпается. Первый порыв – закричать, позвать на помощь. Но тут же она понимает, что эти люди пришли на кладбище не с добром. Скорее всего, какие-то отморозки, грабители могил. Тут раздалось гулкое бряканье. Пришедшие дергали снаружи навесной замок. На всякий случай Катя гусеницей заползла под стол и легла ровно под отцом головой на запад. С ужасом поняла, что рюкзак остался у стены. Если вандалы взломают дверь, удастся ли ей убежать? Поймут ли они, что внутри кто-то есть, по брошенным вещам? Но замок побрякал и, видимо, не поддался. Снова раздались мужские голоса.

– Точно заначка там. Иначе на хера бы здесь замок был?

– Ну, от собак.

– Да не, у меня чуйка на такие вещи.

– И что будем делать? Попробуем кусачками замок снять?

– Ты что! Мало ли кого черт принесет! Еще явятся родню навестить. Лучше ночью. За болгаркой заедем ко мне в гараж…

Двое говорили что-то еще, иногда переходя на возбужденный хохот. Но голоса удалялись, и Катя перестала разбирать слова.

Нужно что-то предпринять, ночью они вернутся, и это будет конец. Катя подползла к рюкзаку. От жажды все вокруг стало казаться невыносимо сухим. Серая земля под ногами – словно утоптанный прах. Пористые кирпичи склепа источали тепло, как только что вынутые из печи сухари. Даже саван отца, изрезанный лучами солнца, напоминал пергамент.

Катя высыпала содержимое рюкзака на землю. Чихнула от поднявшейся пыли. Спазмы голода больно скрутили кишки. И тут же серебром блеснула фольга шоколадной плитки из поезда. Катя набросилась на подтаявшую находку. Думала, что вот еще разочек – и оставит сладость на потом, но не могла остановиться. Начисто вылизала фольгу, порезав кончик языка. Пить захотелось еще больше. Катя продолжила ревизию. Воды в рюкзаке не было, но в косметичке оставалось полфлакона увлажняющего спрея для лица. Брызнула в рот. Кончик языка защипало, рот наполнился горечью. Обильно оросила лоб и щеки, стянула трусы и насухо обтерла ими лицо, подмышки и между ног. Надела чистые. Грязные отправила в карман рюкзака, где неизвестно с каких времен хранилась бумажная труха – доказательства Катиного существования: чек от поездки в метро, когда потеряла проездной, смятый билет в музей, в который было завернуто что-то, похожее на маленький камушек. Катя развернула бумажку и тут же отправила в рот голубой комок высохшей жевательной резинки. На удивление, почувствовала слабый вкус мяты.

Еда и мало-мальский туалет придали ей сил. Теперь казалось, раз Маратик разбудил ее, значит, поможет и выбраться до прихода грабителей. Главное – не сдаваться.

– Прости, папа, – сказала Катя и решительно забралась на стол.

Она старалась ступать по краю, не отрывая взгляда от экрана телефона в поднятой руке. На голубом дисплее что-то изменилось. Катя сощурилась и не поверила своим глазам. Одно деление!

– О господи! Да! Слава богу! – сквозь слезы забормотала Катя.

Она поднялась на цыпочки и нажала на журнал вызовов. Включила громкую связь и снова высоко задрала руку. Тишина, потрескивание и наконец гудки.

– Алло? – Голос риелторши эхом разошелся по склепу.

– Здравствуйте! Это Катя, ваша клиентка, помогите мне, пожалуйста. Спасите! Меня хотят убить…

– Алло? Вас не слышно! Кто это?

Катя нетерпеливо потопталась на месте, отключила громкую связь и поднесла телефон к уху. В динамиках тихо. Снова посмотрела на экран – связь пропала. Чертыхнулась, вернула громкую связь и, подняв руку с телефоном повыше к потолку, наступила на что-то плотное.

– Алло! Вы меня слышите? – Катя топталась маленькими шажочками, стараясь не думать, что у нее под подошвами. Там что-то шевелилось и трещало.

– Катя? – наконец послышалось из трубки.

– Я не знаю, как вызвать здесь полицию, спасите меня! – прокричала Катя и на всякий случай еще приподнялась, наступив на округлое.

Под ногой мокро хрустнуло. Одновременно с этим телефон замолчал. Будто это он хрустнул, а не что-то внизу. И как ни вытанцовывала она на столе, не обращая внимания на треск и чавканье под подошвами, ни одного деления связи не появилось. Катя медленно слезла, а по ощущениям – будто сползла со стола. На белом саване, там, где она только что топталась, проявились темные влажные пятна. Сладковато запахло замоченной кастрюлей из-под подгоревшего борща.

Катю замутило, обдало холодом и мучительно стошнило шоколадом и желчью. Вытерла рот подолом. Отряхнула губы от песка. Тошнота не проходила. Голова гудела. Катя ковырнула носком кроссовки землю. Нужно было закопать рвоту, выдающую ее присутствие в склепе. Твердый земляной пол не поддавался. В какой-то момент она даже подумала использовать как лопату кость отца, но тут же прогнала мысль как бредовую. Вспомнила про ключи от квартиры Юрка в кармашке рюкзака. Железная входная дверь открывалась длинным, похожим на сверло, штырем. Катя достала связку и принялась ковырять штырем землю, думая, что в случае чего использует его и как оружие. Можно попробовать спрятаться под саван, а если грабители туда заглянут, то воткнуть ключ вандалу в глаз и бежать, пока они приходят в себя от шока. Это единственный шанс выжить, если риелторша ничего не предпримет.

Усмехнулась своим мыслям. Еще недавно репутация была для нее важнее жизни, и она колебалась, стоит ли отправлять мольбы о помощи коллегам. А теперь ходила по трупу отца и думала даже улечься на него и накрыться посмертным отцовским одеялом. Что бы сказала на это мать? Вернее, что сказала бы на это матушка Агафья? Катя устало забралась под стол, положила тяжелую голову на рюкзак и включила диктофон. Деловитый голос матери, записанный в нотариальной конторе, разнесся по склепу. Катя нахмурилась и нажала на паузу.

– Вся семейка в сборе, – сказала она в микрофон серебряного аппаратика. – Вот бы еще Марата записать.

Решила, что оставшееся время будет говорить сама с собой, фиксировать свои мысли и воспоминания на диктофон, чтобы не сойти с ума и чтобы оставить после себя хоть что-то. Расскажет о родной трехэтажке, которая была похожа на похоронную контору.

Раньше казалось, что люди умирают часто, а сейчас она сидит запертая в склепе и молится, чтобы в поселке кто-нибудь скончался и его привезли хоронить. Она бы закричала, ее бы нашли и освободили.

– Меня запер в склепе мой двоюродный брат Тулин, по дороге сюда он домогался меня. Повалил на землю, стал целовать и елозить по мне, – надиктовывала Катя в микрофон.

Вдалеке залаяла собака. Катя замолчала, но продолжила запись. Человека рядом нет. Если бы был, обязательно одернул бы пса. Тихо, фу, успокойся, заткнись. Люди не терпят пустого собачьего бреха рядом. Лай стал многоголосым. Собаки явно злые и голодные. Интересно, собирались ли они у склепа, чувствуя запах мертвого отца. Поморщилась от этой мысли. Вспомнился подмосковный поселок и соседский волкодав, чей рык Катя записала для школьного театра. Вспомнился и Пашка Постников. Интересно, какой он сейчас. «Если выберусь – найду его». Пообещала сама себе и вздрогнула. Неожиданно лай и ворчание прорезал щенячий вопль. Жалобный и почти детский. Вопль перешел в визг, а затем в тихий скулеж. Лай стих. Стая урчала и чавкала, видимо, разрывая несчастную шавку на куски.

Подумала, что тоже, как щенок, сидит в этой каменной будке, ожидая овчарок, которые обязательно ее порвут. По тому, как стало тихо, Катя поняла, что свора убежала. Выключила запись, убрала диктофон и прочую мелочь в рюкзак. Не сводила глаз с неровной щелки под железной дверью.

Вдруг раздались осторожные шаги. Не похожие ни на тяжелую поступь Тулина, ни на шарканье вандалов. Затем послышалось что-то очень знакомое. Катя все еще не понимала, на самом ли деле это происходит, или ей снова снится звонкий браслет Айнагуль. На всякий случай потрогала свою руку. Браслета не было, но звон усиливался.

– Катя, – певуче послышалось снаружи.

– Айнагуль, – прошептала Катя и рванула к двери. – Я здесь. Вытащи меня!

– Жива, Аллага Шикир!

– У тебя есть ключи? – Катя приникла губами к узенькой щели между дверью и косяком мавзолея.

Айнагуль загремела замком.

В день, на который был запланирован побег, Айнагуль проснулась раньше обычного. Занимая тушей почти всю скрипучую койку, тяжело храпел Тулин. Рядом на топчанчике мирно посапывал сынок. Поцеловала Асхатика несколько раз в губы и улыбнулась. Лицо заныло, и Айнагуль машинально коснулась переносицы. Стрельнуло болью.

Бесшумно надела новый спортивный костюм из синего бархата. На цыпочках вышла из спальни и заглянула в зеркало серванта. Оттуда на нее посмотрело одутловатое лицо с распухшим носом, похожим на сливу, и с темно-фиолетовым фингалом под левым глазом. С таким лицом сложно остаться незамеченной.

Нехорошее предчувствие появилось не сразу. Сначала Айнагуль подняла с пола брюки Тулина. Он велел постирать их, как только вернулся вчера, но была уже ночь, и Айнагуль не стала разводить стирку. Из кармана выпал грубый поцарапанный ключ. Притихла, прислушиваясь, не проснулся ли Тулин. Из спальни доносился его храп. Айнагуль вертела ключ перед глазами, вспоминая, могла ли она видеть его раньше. Решила на всякий случай взять железку с собой.

Пошарила по карманам. Один был дырявый. Айнагуль засунула руку по самое запястье и тут же брезгливо отдернула, разглядев в паху штанов белые пятна. На пол с брюк сыпался песок. Айнагуль вдруг испугалась, как в тот момент, когда Тулин неожиданно ударил ее. В памяти стали всплывать обрывки вчерашней ночной ссоры Тулина с матерью. Они старались говорить тише, но до комнаты, где она укладывала спать Асхатика, долетали кое-какие фразы.

– Зря ты ее отвез на нашу квартиру, надо было здесь оставить ночевать. Сидит там, уже корни пустила, наверное. Хрен выгонишь.

– Не волнуйся, квартира нам достанется.

– Все надо брать в свои руки! Я пойду сама с ней разберусь, раз ты не можешь!

В ответ Тулин что-то неразборчиво буркнул. Что-то злое, как показалось Айнагуль.

– Ты с ума сошел! – взвизгнула Аманбеке. – В тюрьму захотел?

– Ойбай! Кто ее тут хватится? Она родной матери-то не нужна. Вот тебе нужна? Вот и мне не нужна.

«А мне нужна», – подумала Айнагуль и удивилась этой мысли.

Теперь и Аманбеке перешла на шипящий шепот. Невозможно было разобрать, о чем речь. Любопытство сменялось страхом. Что все-таки они обсуждают и почему Тулин приехал так поздно, весь в песке и царапинах? Почему сперма на брюках? Айнагуль решила повременить с побегом и переговорить с Катей. Быть может, показать ей деньги и попросить в долг. Хотя что-то ей подсказывало, что сейчас Катя сама нуждается в помощи.

Погрузившись в свои мысли, Айнагуль вздрогнула, услышав скрипучий сонный голос Аманбеке.

– Ты что стоишь без дела? Чай завари.

– Апа, я хочу на рынок сбегать за питанием для Асхатика, – быстро соврала Айнагуль.

В поселке не было больших магазинов с отделами детского питания. Но была женщина Райхан, худющая, с кожей, напоминающей сухую хлебную корку. Та выходила иногда по утрам на рынок с творожками, соками и кашками для младенцев. Поговаривали, ее дочь бесплатно получает питание на ребенка в молочной кухне в райцентре, а предприимчивая Райхан забирает у внука деликатесы и перепродает в три цены в поселке.

– А, ну беги. Асхатику пора уже такую еду попробовать. А то с козьего молока у него живот пучит. Спит он?

– Нет, – снова соврала Айнагуль. – Я его с собой возьму, а вы отдохните еще.

Аманбеке с непонятной тревогой глянула на брюки Тулина, которые валялись на полу. При дневном свете они выглядели как с помойки. Заправила за ухо выбившуюся из косы прядь и кивнула. Уже повернулась уходить, но бросила взгляд на Айнагуль и поморщилась.

– Стой!

Айнагуль замерла перед свекровью, как кролик перед удавом. Неужели Аманбеке заметила оттянувшую карман железку или, еще хуже, нашла дубликат ключа от квартиры Кати? Аманбеке покопалась в ящике серванта и протянула Айнагуль солнечные очки, у которых одна дужка была замотана изолентой.

– Не позорь нас, куда с такой рожей-то? – прошипела она.

Айнагуль кивнула и, взяв очки, подошла к зеркалу. Они плохо держались за ушами, но хорошо прятали фингал. Наверное, так и правда лучше, лишнее внимание ей ни к чему.

По металлическому скрипу из комнаты свекрови Айнагуль поняла, что та вернулась в постель. Бросилась в спальню, из-под стопки белья выудила припрятанный дубликат ключа, сунула его в карман к железяке, что выпала из брюк Тулина. Переложила спящего Асхатика в коляску прямо в пижаме, укрыла пледом и выскочила из дома.

Солнце уже вовсю светило, но в воздухе еще было свежо. Айнагуль обернулась: не глядит ли кто в окно. Никого. Быстрыми шагами ушла со двора и повернула не к рынку, а в сторону трехэтажки.

Народу на улице было немного. Изредка попадались сухие старушки, погонявшие коров, или крепкие женщины с сумками-тележками, забитыми маслом и творогом, спешащие на автобус и на рынок в райцентр.

Клумбы у трехэтажки пестрели алыми и фиолетовыми, как фингал Айнагуль, красками. Затащила коляску в сумрачный подъезд. Асхатик только покряхтел и, по счастью, не проснулся. Дверь в квартиру покойного Серикбая словно вросла в стены. Затаив дыхание, Айнагуль нажала на дверной звонок. В глубине квартиры брякнуло. Никто не открыл. Позвонила еще раз и прислонила ухо к замочной скважине. А что, если Тулин убил Катю? Айнагуль ждала и надеялась услышать хоть какой-то шорох, чтобы страх наконец отпустил ее, но за дверью было мертво.

Дрожащей рукой вставила в скважину самодельный ключ. Тот провернулся не сразу. Наконец щелкнуло. Айнагуль, не отпуская ручку коляски, сделала шаг в глухой полумрак.

– Катя? Ты тут? – тихо позвала Айнагуль, оглянувшись на все еще спящего сына. Вспомнила, как в прошлый раз его усыпила колыбельная Маратика.

Никто не ответил.

Айнагуль поежилась, закрылась изнутри, оставив ключ в замке. Не разуваясь, прошла в комнаты. Все было ровно так, как она оставила в прошлый раз, когда приходила убираться. Разве что черные пакеты с мусором в прихожей покрылись легким слоем пепельной пыли.

Айнагуль прошла в большую комнату, присела рядом с корпе и прощупала ткань. Почувствовала, что деньги на месте. Подумала, что пропажа денег испугала и расстроила бы ее даже больше, чем если бы она нашла в квартире труп золовки. Стало стыдно за такие мысли. Из-под корпе торчал уголок пятитысячной. Как она в прошлый раз не увидела? И хорошо, что не заметил Тулин. Аллах не допустил.

Может, потому и не стоит испытывать судьбу? Взять себе одну бумажку, несчастные эти пять тысяч, и с ней сбежать? Хватит хотя бы на билет. Но куда? Не к родителям же. Айнагуль представила удовлетворенную ухмылку отца: «Так я и знал», «Я же говорил». Уж лучше тогда остаться с Тулином или, еще лучше, забрать все деньги и сбежать. Айнагуль на четвереньках подползла к сундуку, выудила оттуда тряпочную сумку, подтянула к себе корпе и стала быстро пересчитывать купюры.

Сначала она услышала за спиной даже не шорох, а что-то совсем тихое, как дыхание. Посмотрела на коляску, в которой уже неспокойно, как бывает перед пробуждением, ворочался Асхатик. Но звук шел не оттуда. Затем почувствовала легкий сквознячок. Словно кто дунул Айнагуль в затылок. Отдернула руки от корпе. Замерла.

– Природа одарила ее и солнцем, и луной, – запели тоненько. – Вот только спать положили с мертвым отцом.

Айнагуль узнала голос Марата. Голос стал громче и разбудил Асхатика. Тот сел в коляске и, потирая глаза, захныкал.

– Не гулять Айнагуль по бескрайним степям, если Улбосын отойдет червям.

Асхатик сморщился, покраснел и залился плачем. Но Айнагуль не могла пошевелиться. Краем глаза она уловила темноту, которая разрасталась из дрожащей точки и заполняла собой угол комнаты. Чем темнее становилось в зале, тем громче пел Маратик.

Малыш в коляске требовательно тянул руки к матери. Айнагуль стряхнула оцепенение и рванула к сыну. Прижав к себе Асхатика, она вдруг заметила в комнате еще одного ребенка. Тот стоял в потемневшем углу, одетый в какое-то заношенное рванье. Стена за его спиной поскрипывала, как будто тихонько стонала и покрывалась черной плесенью.

– Замолчи, Маратик! – закричала Айнагуль.

– Дочь богатого бая не сбежит, моя живая сестра в могиле лежит.

– Что тебе нужно от меня? Я поняла уже, что Катя в беде. Но что я могу сделать? Я – слабая. У меня ребенок на руках. – Айнагуль заплакала. – Позови мужчину какого-нибудь. Кто сильный – того зови на помощь.

Маратик замолчал.

Когда он пел, лицо его точно становилось старше, а теперь его щечки и губы налились детской пухлостью. Чем дольше Айнагуль смотрела на Маратика, тем сильнее он ей напоминал сына. Она переводила взгляд с давно умершего мальчишки на своего живого малыша. Казалось, Асхатик тоже замер и ждет решения матери. Она поняла, что, если сейчас уедет, Катя наверняка погибнет. А может, и Айнагуль вместе с ней.

– Заживо похоронена сестра, – грустно пропел Маратик и указал полупрозрачной ручкой на корпе.

Айнагуль быстро скосила глаза на деньги, а когда снова посмотрела в угол, никакого Маратика там уже не было. Плесень, покрывающая стену, исчезала на глазах, таяла, будто черный иней.

Айнагуль громко шмыгнула, вытерла ладонью слезы и похлопала себя по бархатному карману. Ключ из штанов Тулина был на месте. Маратик ясно подсказал, где искать Катю.

Затолкала корпе в тряпичную сумку и, усадив сына в коляску, выскочила из квартиры.

Хвала Аллаху, золовка жива! Голос только, доносящийся из-за железной двери, такой слабый и хриплый, что слов не разобрать. Так бы мог говорить не живой человек, а призрак.

Айнагуль вытащила из кармана утреннюю находку, воткнула в ржавую скважину и два раза прокрутила. Ключ удивительно легко провернулся. Айнагуль посмотрела на ладони и увидела следы масла. Значит, замок недавно смазывали. Стало дурно от мысли, что все это время она жила с убийцей. Айнагуль освободила засов и медленно потянула дверь на себя. Металл протестующе завопил.

Катя, бледная, как призрак, стояла так близко, что Айнагуль дернулась от испуга. В том самом платье из льна золовка теперь совсем не походила на москвичку. Такие лохмотья носят нищенки.

Очки Аманбеке свалились на землю, Асхатик заплакал.

– Что с тобой сделали? – с ужасом выдохнула Айнагуль.

– То же, что и с тобой. Украли, – дрожащим голосом ответила Катя, бросив быстрый взгляд на фиолетовый синяк Айнагуль, и тут же сощурилась. – Как на солнце ярко-то!

Айнагуль сняла очки с перебинтованной дужкой и подала их Кате. Вытащила из кармана коляски две детские бутылочки с молоком, одну дала сыну, вторую, открутив соску, протянула золовке. Асхатик громко зачмокал. Катя пила жадно. Из угла ее рта текла на грязную шею белая струйка.

– Нам надо уходить, – прошептала Катя, как только осушила бутылку и отдышалась.

Она попыталась натянуть рюкзак, но слабые руки не слушались. Айнагуль выхватила у нее поклажу и закинула себе за спину.

– Я бы сказала – бежать! – Айнагуль развернула коляску в сторону выхода с кладбища. – Только вот куда? В квартиру тебе нельзя, да и мне теперь тоже.

– Не знаю, но здесь я не останусь. Все, что касается квартиры, можно решить через суд, адвоката, доверенность.

– А полиция? Ты не хочешь написать заявление? – спросила Айнагуль. – Может быть, их накажут как-нибудь.

– Может быть, – усмехнулась Катя. – А может, нет, а может, накажут меня. А ты? Почему ты не позвонила участковому?

Айнагуль не знала, что на это ответить. Она и правда не обратилась в полицию – ни когда ее украли, ни когда муж стал распускать руки, ни сейчас, когда Тулин чуть не сломал ей нос.

– А они спросят обязательно и решат, что раз не обращалась раньше, значит, сама хотела, чтобы украли, и давала мужу повод для рукоприкладства, – ответила Катя тихо за Айнагуль.

Они медленно тащились в пыли мимо раскаленных надгробий. Тут и там полумесяцы, венчавшие мавзолеи, пускали в глаза злые лучи. Сухая трава цеплялась за ноги. Новые бархатные брюки Айнагуль были все облеплены колкими семенами. Вдруг Катя резко остановилась. Айнагуль проследила за ее взглядом.

За кривым кустом мокла в крови какая-то серая шерсть. Дальше валялась отгрызенная бурая лапка.

– Мне надо вернуться. – Катя тяжело вздохнула и указала на отцовский склеп, грубой коробкой возвышавшийся над другими мавзолеями.

– Ты шутишь? Зачем?

– Мы не закрыли дверь.

– И что?

– Здесь собаки, свора собак. Я не хочу, чтобы кости… – Катя сделала паузу, словно впервые произносила это слово, – отца, не хочу, чтобы кости отца разгрызли и разнесли по кладбищу.

Айнагуль понимающе кивнула.

– Я слышала, как свора одичалых собак бесновалась и раздирала этого несчастного щенка. А еще тут приходили…

– Кто? – встревоженно перебила Айнагуль.

– Вандалы какие-то, расхитители гробниц или кто они там, я не знаю. Они думают, что отец свои сбережения зарыл в землю, где сейчас стоит мавзолей. Бред полный!

Айнагуль побледнела и локтем прижала к себе сумку.

– Тогда не стоит нам туда возвращаться.

– Нет, они ночью придут. Еще есть время. Я не собираюсь оставлять эту дверь открытой, будто жду дорогих гостей.

– Ты очень смелая, – сказала Айнагуль уже в спину Кате и развернула коляску, чтобы идти за золовкой.

Тулин устало следил за котом. Тот вальяжно ходил по кухне, словно осматривал свои владения. Чесал спину о дверцу холодильника, пускал когти в ковер ручной работы, подаренный кем-то из гостей на свадьбу и разрезанный Аманбеке пополам. Вторую половину мать стелила в саду, когда сидела там с Асхатиком. Иногда Тулин сомневался, а будет ли мать любить своего родного внука? Ведь когда-нибудь жена должна понести и от него.

– Что, кошак, жрать хочешь? – Тулин залез в сшитую Аманбеке красную сумку и выудил оттуда завернутую в пленку говяжью мякоть.

Плюхнул прямо на стол небольшой кусок и резанул по волокнам, оставив на клеенке след от ножа. Кот боднул ногу Тулина и мяукнул.

– Держи! – Тулин бросил мясцо прямо в серо-коричневую морду.

Кот рыкнул как дикий зверь и с куском в пасти дернул из кухни.

– У-у-у, шайтан, чуть с ног не сбил, – проворчала Аманбеке, замерев на пороге. – А ты почему не на работе?

– Новенького оставил вместо себя, пусть тренируется телок мочить, – буркнул Тулин, вытирая кровавые руки о полотенце. – Мам, а где Айнагуль?

– Это я тебя спрашиваю, где мой внук? – Аманбеке посмотрела на настенные часы с мутным пластиковым циферблатом. – Эта пигалица, твоя жена, ускакала на рынок за детским питанием ни свет ни заря и давным-давно должна была вернуться! Ребенок голодный, в ее сиськах-то уже пусто. Хотя ты и без меня знаешь, слышала, как ночами присасываешься к вымени, как теленок…

Тулин нахмурился. Аманбеке схватила сумку, достала все мясо и стала быстро его разделывать большим ножом.

– Будешь и дальше таким теленочком, пришибут тебя, – Аманбеке сделала паузу, словно подбирала слова, чтобы сильнее задеть сына, – как на бойне мясокомбинатовской. Иди и верни мне внука.

Аманбеке указала ножом на дверь. Тулин замер, вытаращившись, и впервые в жизни замахнулся на мать, та вскинула брови и задребезжала проклятиями.

– Чтобы у тебя, дурака, рука отсохла, которую на мать поднял!

Тулин помотал головой и выбежал из дома. Попадись ему сейчас кто под горячую руку, свалил бы и забил до смерти. Он даже подумал, не вернуться ли на работу и не выплеснуть ли злобу на очередную Буренку. Представил широкий коровий лоб в мелких кудряшках, похожих на кипящее молоко, и чуть успокоился.

Детское питание можно было достать только у одной торговки. Тулин смачно плюнул и направился к аккуратному коттеджу Райхан. От остальных домов он отличался ровной кладкой новых кирпичей. На стройке у торговки работала специальная бригада, а не местные умельцы, как обычно в поселке. С завистью Тулин посмотрел на настоящие пластиковые окна, на фигурный козырек над крыльцом и заколотил кулачищами по железным воротам. Собака во дворе взбесилась, громко звякнула цепью и, захлебываясь лаем, встала на дыбы. Сквозь щель в заборе Тулин увидел Райхан. Она, не торопясь, выходила из деревянной сарайки, ведя в поводу верблюдиху Машу. Старая Маша прихрамывала. Прекрасные темные глаза ее гноились. С морды свисала свалявшаяся шерсть. И все же верблюдиха была главной достопримечательностью поселка.

Тулин не раз давал деньги Рстушке и Жаноке на билет в домашний зоопарк Райхан, хоть и считал, что торговка слишком дорого берет. Да и на что там смотреть!

Наконец Райхан доковыляла до ворот и отворила засов.

– Салам, Райхан! Ты жену мою не видела? – посмотрел строго густой чернотой. – Она за питанием должна была к тебе прийти сегодня.

– Айнагуль? Так не присла, – проговорила торговка наполовину беззубым ртом. – Но я ее видела, в марсрутку шадилашь.

– А куда она собиралась, не знаешь?

– Откуда ж? – Райхан засмеялась, брызнув слюной в Тулина. – Ой, прошти, шынок.

Тулин брезгливо поморщился и обтер щеку о плечо. Дать бы по лбу кувалдой этой старой верблюдихе! Обеим верблюдихам. Маша, глядя поверх головы Райхан, меланхолично варила в пасти белую слюну – тоже вот-вот плюнет. Тулин тряхнул тяжелой головой и собрался бежать дальше, но Райхан топталась, будто хотела еще что-то сказать. Тулин посмотрел вопросительно и зло.

Райхан заметила эту неприязнь и поджала губы. Рот будто зашит толстой коричневой ниткой.

– Кладбишше, – уже прикрыв отсутствие зубов рукой, сказала Райхан. – Думаю, что на кладбишше она поехала. Прибрасса, может, или еще што, она же у тебя хозяйштвенная.

– Хозяйственная, – повторил Тулин и развернулся в сторону дома, ругая себя, что сразу не поехал на машине.

– Эй, подосди! – крикнула Райхан в спину Тулину. – У меня ешть таблетки с кальсием для твоих девчонок, пришли их ко мне, я бешплатно дам. Будут пить, может, и жубы ровными штанут. Им же еще жамуж выходить! Надо ше было в тебя пойти, жубы как ваш жабор. Ашхатику-то повежло, видать, это он в мать…

Тулин уже не слушал.