© Алексеев И.В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В коллаже на обложке использована фотография: © Kozlik / Shutterstock.com

В квартире 97-летнего ветерана раздался телефонный звонок. Сиделка подала трубку:

– Вас, Евгений Александрович.

Ему звонили нечасто. В основном перед 9 Мая и в сам праздник. В эти дни вспоминали сразу все: телеканалы, газеты, школы, активисты. Впрочем, был ещё один день – 7 Ноября. Накануне он традиционно получал приглашение от правительства Москвы на реконструкцию парада, в котором участвовал в далёком 1941 году. И неизменно откликался на это приглашение, каждый раз переживая своё прошлое.

Правда, в последний раз его сильно подморозили. Посадили на пластиковый стул и оставили одного. Ветер был пронизывающий. Он сидел и дрожал. Вспомнили, когда появился мэр. Помогли привстать, поздороваться. Затем репортёры, как всегда… Не слушают… Прерывают на полуслове… Всё быстрей, быстрей… Никто из них и не поинтересовался, как он себя чувствует. А его буквально колотило от холода. И несколько дней потом он провёл в постели с температурой и кашлем.

Да, вспоминали нечасто. Всё свободное время он в основном проводил в компании сиделок, которые работали посменно и в вечерние часы покидали его квартиру. Далее для него начиналась мука. Он оставался один в пустом, безлюдном пространстве. От этого одиночества хотелось выть.

Всю жизнь занимавшийся интеллектуальным трудом, профессор, доктор философских наук, он не выносил умственного бездействия. Его мозг требовал постоянной подпитки. И хотя немного спасали книги и свежие газеты, ему надо было не только брать, но и отдавать. Не хватало живого общения с заинтересованным собеседником. Хотелось рассказывать и рассказывать о пережитом. Пока жив, поскольку в его возрасте каждый прожитый день был подвигом.

Неужели никому не интересна правда о войне? То, что он видел собственными глазами? Сколько лжи и грязи заполонило экраны телевизора. Сколько сомнительных книг и публикаций выпущено о том времени. Сколько непотребностей вылезло наружу. Одну из таких статей не так давно он прочитал в своей любимой «Литературке». «Правда солдата Никулина» – так, кажется, она называлась. Он читал и задыхался от возмущения. Ну разве можно печатать такое!

Вот он действительно никогда не врал. Говорил только правду. Всегда. Всю жизнь. В глаза. Любому. Таков характер. Такая закалка. Военная. «Жить не по лжи» – хороший девиз, жаль, принадлежит одному из самых подлых людей современности. Если бы конкретно его, Евгения Ануфриева, спросили, какое напутствие он хотел бы адресовать потомкам, он бы ответил: «Живите честно!» Это было его кредо. Прислушается ли кто-нибудь к нему сегодня? Вряд ли. Времена другие…

– Евгений Александрович, вы слышите? Вас спрашивают, – повторила Галина.

Ах, да! Он взял трубку.

– Алло.

– Здравствуйте, Евгений Александрович.

Хотя Ануфриев и пользовался слуховым аппаратом, но сумел различить приятный мужской голос.

– Здравствуйте, – ответил он.

– Моя фамилия Аверкин. Не могли бы мы с вами встретиться? Я хочу подробнее узнать о своём дяде. Я знаю, вы воевали вместе с ним…

– Какая ночь! Это просто сказка!

Тоня подпрыгивала от радости, цепко ухватившись за его руку. Подол её платьица развевался от этих движений, оголяя коленки. Белые туфельки гармонировали с тканью в мелкий горошек, а каштановые локоны делали и без того миленькое личико настолько очаровательным, что он постоянно пытался найти предлог приблизиться к ней на расстояние дыхания, а может, и ближе.

Сегодня уже третья ночь, которую они, гуляя по Москве, проводят вместе. Третья после успешной сдачи экзаменов и получения аттестата о среднем образовании. Очередная тёплая июньская ночь. И ему кажется, что сегодня он непременно должен её поцеловать.

– Даже не верится, что всё позади! Все эти экзамены, переживания, зубрёжки… – Тоня кружила и кружила не переставая. – Ты хоть понимаешь, что мы вступаем во взрослую жизнь? Настоящую взрослую жизнь! Где все решения предстоит принимать самим!

– Эка невидаль! Получается, я чуть ли не с семи лет живу взрослой жизнью. – Он улыбнулся, чтобы его слова не выглядели бахвальством.

– А и правда, Жень, расскажи о своей семье. Я только слышала, что ты с малых лет без родителей. Каково оно? Трудно небось?

«Какая она наивная, эта Тонька, – подумал он, – наивная и непосредственная». Может, этим она и подкупила его. А ещё лёгким характером и неугасимым оптимизмом.

– Пойдём-ка присядем, – предложила она, видя, как ухажёр от такого предложения слегка сконфузился. – Давай рассказывай! Мне правда интересно.

Это прозвучало так доверительно, что он невольно сдался.

– Маму я вообще не помню. Два года мне было, когда её не стало. Знаю, что трудолюбивая была очень. Да у нас вся семья трудолюбивая. Мы же родом из-подо Ржева, тверские. Дед с бабкой ещё в крепостных ходили, но потом выкупили у помещика землю и такую ферму отгрохали, ты бы видела! Хутор практически! И всё своим трудом. Пять коров, три лошади, овцы, пасека своя. Двухэтажный дом.

– Ух, куркули какие! – незлобно сказала Тоня.

Но, видно, эта тема для Жени была болезненной.

– Какие ж куркули? Нас, почитай: дед, бабка, мать с отцом и девять детей от мала до велика. И все с утра до вечера либо в поле, либо на хозяйстве. Всё своим горбом. А после революции свою же землю и свой же хутор пришлось у государства взять в аренду. Второй этаж в доме заняла коммуна. Так вот представь, наши старшие уже с поля идут, а коммунары только глаза продирают. Из-за них небось отец-то и пошёл по этапу. Кто-то во время продразвёрстки в его зерно грязь подсыпал. Сам бы он никогда такого не сделал. Пять лет с конфискацией. 1928 год. Вот с этого времени я и остался без родителей. Отец хотя и вернулся потом, но прожил недолго.

– Так ты, наверное, должен люто ненавидеть советскую власть?

– По логике, вроде так, но на самом деле в нашей семье этот вопрос даже не поднимался. Все всё понимали. Лес рубят – щепки летят. А власть – она народная, своя власть. Как её не любить? Мы всегда были патриотами.

Женя вдруг осознал, что от рассказа об истории семьи незаметно перешёл к пролетарским лозунгам и решил немедленно исправиться.

– А знаешь, какие у меня братья и сёстры? Это же просто уникальные люди. Все получили воспитание и хорошее образование, достигли больших успехов. Старший брат, Иван, который мне практически вместо отца, так как разница у нас в возрасте двадцать лет, окончил МВТУ. Инженер-строитель. Правда, не могу тебе сказать, каким он строительством занимается, это закрытая информация. Второй брат, Иннокентий, тоже инженер, только литейщик, на «Станколите». Третий – Николай – геодезист. Ну и сёстры от них не отстают. Татьяна окончила сельскохозяйственный институт, Шура – педагог, а ещё Мария, Тоня, Нина… Что-то я тебя совсем заговорил. Ты небось из вежливости поинтересовалась, а я и давай распинаться.

– Ну что ты, что ты, очень интересно!

– Да? – усмехнулся Женя. – А хочешь, скажу, к чему меня братья пристрастили?

– Угу, – почти по-детски заморгала глазами подружка.

– К охоте! – многозначительно сказал Женя. Было видно, что он придаёт этому очень важное значение и считает чуть ли не главным достижением для своего молодого возраста.

– Мы и на уток, и на зайцев ходили. Знаешь, как сложно в бегущего зайца попасть, когда он из стороны в сторону по кочкам шарахается? А в утку? Надо уметь высчитывать траекторию её полёта. Я и белок бил. Не в глаз, конечно, но добывал.

– Ой, Жень, они же все такие милые. Как можно? Жалко же!

– Знаешь что, Тонь, это извечное мужское занятие. Можно сказать, самая древняя мужская профессия. Мужчина – всегда добытчик. Да и навыки, между прочим, очень даже могут пригодиться, всё-таки в неспокойное время живём. А природу я не меньше любого другого люблю. А подмосковную природу так вообще обожаю.

– Слушай, Жень, – Тоня вдруг решила перевести разговор в другое русло, – давно хотела тебя спросить… Не знаю, удобно ли?

– Валяй, чего там… – Жене было хорошо с ней, не напряжно. По крайней мере, какого-то подвоха с её стороны ждать не приходилось.

– Что у тебя с пальцем? Чем это ты его?

– Ах, это… – сказал Женя в задумчивости. Он даже демонстративно повертел перед глазами указательным пальцем правой руки. Фаланга была укороченной и слегка искривлённой. – Да уж, красивого мало…

– Да я не об этом, ты не подумай! Больно, наверное, было?

– А я и не помню даже. Мне ещё и двух лет не было, когда это случилось. Говорят, кричал как оглашенный. Ну ещё бы!

– А что произошло-то?

– Что произошло? А вот ты, к примеру, знаешь, что такое медогонка?

– Нет.

– Ну да, откуда тебе? Ты ж городская, – ухмыльнулся он незлобно. – Это такой металлический бак для отжимания мёда. Я же тебе рассказывал, что у нас пасека была. Так вот, к баку приделана ручка, при вращении которой центробежная сила выталкивает из сот мёд. Но, кроме ручки, в этом баке ещё есть шестерёнки, и все такие красивые. Я в детстве очень любил наблюдать за их вращением, а однажды просто не сдержался и сунул палец. А брат знай себе крутит, не сразу остановился.

Тоня даже поморщилась, представив эту жуткую картину. Женя, заметив это, решил приободрить подружку.

– Но ничего, как видишь, жив-здоров, – сказал он весело. – Даже неплохим охотником заделался.

– Как же ты стреляешь? Это же как раз этим пальцем и надо давить…

– Приспособился другим, средним. Вот, правда, само ружьё сложновато на двух оставшихся удерживать, но при определённой сноровке и с этим можно справиться.

Женя улыбался открытой улыбкой. Ему нравилось выглядеть перед сверстницей, к которой он испытывал симпатию, не лишённым мужества человеком.

– Слушай, я о тебе так много узнала. А то обычно всё хиханьки да хаханьки. А сегодня ты мне открылся совершенно другим. Интересным. Глубоким. Надёжным.

Глаза молодых людей встретились. Он разглядел в её взгляде что-то такое, что и без слов заставляет следовать взаимному притяжению…

Блаженство первого поцелуя прервал грубый старческий голос:

– Эй вы, голубки! Ишь ты, расселись тут! Ещё неприличия всякие вытворяют. А ну кыш, пока не наподдал!

Парочка вскочила и понеслась от свирепого ревнителя нравов, который хоть и махал им вслед метлой, но делал это без злобы и даже посмеивался в густые прокуренные усы.

Женька Ануфриев был не из тех, кто пасовал в подобных ситуациях. При других обстоятельствах он бы нашёл что ответить напустившему на себя суровость дворнику, но тут сработали молодецкое озорство и солидарность с не на шутку испугавшейся спутницей.

Пробежав не меньше квартала, Женя и Тоня остановились и на сбивчивом дыхании стали в голос смеяться.

– Хорошо провели время, – немного отдышавшись, сказал Женя.

– Ага, и даже с приключениями, – как всегда, сверкнула белозубой улыбкой Тоня.

– Смотри-ка, шесть уже, – глянул он на часы. – А спать совершенно не хочется. Сейчас забегу домой, позавтракаю и махнём с ребятами куда-нибудь. Воскресенье всё-таки.

– Куда, если не секрет?

– Ну, либо на «Динамо», либо в Сокольники. На «Динамо» сегодня парад и массовые соревнования физкультурников. В Сокольниках тоже какое-то молодёжное гулянье.

– К институту-то готовиться думаешь?

– А как же! Обязательно! Сейчас от школы немного отдохну – и вперёд!

– Ну ладно, пока. Ты не подумай ничего такого…

– Да что ты! Это была самая сказочная ночь в моей жизни! Вечером на этом же месте?

Тоня ничего не ответила, за неё говорила её улыбка.

Психологически уже многие были готовы к предстоящей войне. Не был исключением и Женя Ануфриев. Наступление войны было всего лишь вопросом времени. Вот только никто не мог представить, что это будет за война, какого неимоверного масштаба бедствие для всех и для каждого. Испытание на живучесть, на твёрдость характера, на силу воли.

Всё плохое из людей война вытащит наружу. Так же станет и с хорошим. Просто в подобных испытаниях невозможно быть наполовину хорошим или наполовину плохим. В таких случаях полумер не бывает. Ты либо опускаешься до низости и предательства, либо возвышаешься в каждом своём поступке, не преследуя какой-либо выгоды, просто потому, что не можешь иначе. Только самоотдача, только жертвенность, чаще всего ведущая к погибели. Но именно в такой жизни и есть какой-то смысл. Не прозябание, а поступок!

Как потом запишет в своём дневнике его будущий однополчанин Семён Гудзенко: «Война – это камень преткновения, о который спотыкаются слабые. Война – это камень, на котором можно править привычки и волю людей. Много переродившихся людей, ставших героями».

А пока Женя находился на стадии постижения этих незыблемых истин. Впрочем, как и каждый человек, ставший на путь суровых испытаний.

В конце концов дело было сделано – своим близким Евгений показался, его решение, пусть и с определённой долей смятения, все одобрили. Теперь со спокойным сердцем можно было погружаться в службу.

Ануфриев начал потихоньку собирать сведения о соединении, в котором ему предстояло проходить службу. Это были войска Особой группы при НКВД СССР, впоследствии переименованные в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН).

Формирование группы началось 27 июня 1941 года. О ней сразу было заявлено как об элитном соединении, поскольку в ряды чекистского спецназа влились настоящие легенды советского спорта. Назывались имена Анатолия Капчинского, конькобежца, многократного чемпиона страны; боксёров Николая Королёва и Сергея Щербакова, знаменитых легкоатлетов Георгия и Серафима Знаменских, штангиста-рекордсмена Николая Шатова, лыжницы Любови Кулаковой, восьмикратного чемпиона страны борца Григория Пыльнова и многих других. Конечно же, было почётно оказаться среди таких именитых людей.

Структурно соединение состояло из двух бригад. Женька был зачислен во вторую, имевшую непосредственное отношение к Коминтерну. В этой бригаде проходили службу представители коммунистических партий Испании, Италии, Польши, Болгарии, Китая, Вьетнама, Чехии, Румынии, не исключая и Германии. Для кого-то лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был просто лозунгом, а Ануфриеву волей-неволей пришлось воплощать его в действие, воюя плечом к плечу с этими пролетариями против общего врага.

Более того, на первых порах советские патриоты учились у коминтерновцев переполняющей их ненависти к фашизму. Особенно у испанцев. Эти смуглые ребята с ослепительными улыбками мгновенно преображались, как только речь заходила о нацистах. Более других Евгению запомнились партийные работники и представители испанской республиканской армии Анфель Эррайс, Паулино Гонсалес, Фелипс Артуньо, Рональд Эскрибано, неугомонный шутник Хесус Ривас, большеглазая курчавая девушка Хуанита Прот, высокая стройная Мария Фернандес. Вспоминая расстрелянных жён и мужей, голодных детей в лачугах Бильбао, все они рвались в бой с немецкой нечистью.

Всё, что происходило с личным составом войск Особой группы, было результатом решений, принимаемых руководством и конкретно генералом Судоплатовым. Именно этот легендарный человек был мозговым центром чекистского спецназа. Хотя само соединение находилось в непосредственном подчинении наркома внутренних дел Лаврентия Берии, а Павел Анатольевич Судоплатов числился всего лишь куратором, без его участия и по большому счёту без его инициативы не принималось ни одно судьбоносное решение.

Войска Особой группы при НКВД отвечали за всю разведывательно-диверсионную работу в тылу германской армии. Перед подразделениями группы ставились задачи развития массового партизанского движения и помощи советскому подполью на временно оккупированных территориях, глубокой разведки в тылу противника, выявления планов командования немецкой армии, помощи Красной армии диверсиями в тылу врага, совершения актов возмездия над изменниками Родины.

Реформирование соединения, особенно на начальном этапе, происходило чуть ли не ежемесячно. Если немного забежать вперёд, можно проследить эту трансформацию. До октября 1941 года войска Особой группы структурно были разделены на две бригады. Затем бригады переформировали в полки: четырёхбатальонный и трёхбатальонный со специальными подразделениями (сапёрно-подрывная рота, авторота, рота связи, отряды спецназначения, школа младшего начсостава и специалистов). Эти два полка и составили Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения – ОМСБОН. Самих же бойцов стали звать омсбоновцами.

Командиром ОМСБОНа был назначен полковник Михаил Фёдорович Орлов, комиссаром – капитан государственной безопасности Алексей Алексеевич Максимов, начальником штаба – подполковник Фёдор Иванович Седловский. Первым полком командовал подполковник Вячеслав Васильевич Гриднёв, вторым – майор Сергей Вячеславович Иванов.

Все решения о реорганизациях и назначениях принимались в высоких кабинетах, бойцам оставалось только исполнять директивы и подстраиваться под стиль руководства командного состава. Впрочем, именно командиры на протяжении всего существования ОМСБОНа являлись гордостью соединения. Каждый был незаурядной личностью и пользовался высочайшим авторитетом среди личного состава. Их послужные списки говорили сами за себя.

Например, уроженец Тульской губернии Михаил Фёдорович Орлов был самого что ни на есть рабочего происхождения. В 1919 году вступил в РКСМ и начал работать уполномоченным укома комсомола (так тогда называлась эта должность), а затем стал председателем райкома комсомола. В декабре 1920-го добровольно вступил в Красную армию и участвовал в боях по разгрому антисоветских мятежей. Был кремлёвским курсантом в Объединённой военной школе им. ВЦИК; в 1924 году по Ленинскому призыву вступил кандидатом в члены ВКП(б), а в феврале 1926 года – в члены партии. В 1930–1931 годах принимал участие в борьбе с бандитизмом в Азербайджане и с басмачеством в Средней Азии. Длительное время служил в войсках НКВД, работал в военных учебных заведениях. Перед началом Великой Отечественной войны возглавлял Себежское военное училище НКВД и заочно учился в Военной академии им. М. В. Фрунзе. На посту командира ОМСБОНа полковник Орлов пробыл с октября 1941 по август 1942 года и с ноября 1943 по октябрь 1945 года.

С августа 1942 по ноябрь 1943 года действиями соединения руководил полковник Вячеслав Васильевич Гриднёв, ещё один достойнейший человек и уважаемый командир. Вехи его жизненного пути весьма примечательны. Он был среди солдат электротехнического батальона при захвате Петроградского телеграфа во время Октябрьской революции. В 1918 году вступил в ряды РКП(б), воевал на Восточном фронте, подавлял контрреволюционный мятеж в Саратове. В 1921 году начал работать в Московской чрезвычайной комиссии. С этого времени вся его дальнейшая жизнь связана с безопасностью страны. После окончания Высшей пограничной школы стал комендантом погранучастка, нёсшего охрану советско-иранской границы. Сражался с басмачами, неоднократно пытавшимися перейти границу. В биографию Гриднёва вписана и ликвидация банды Кябила Касум-оглы. В общей сложности 12 лет прослужил Гриднёв на границе. Коммунист, чекист, в дальнейшем член ЦК Компартии Азербайджана. В лице Гриднёва ОМСБОН имел отличного командира, большевика с огромным опытом партийно-политической работы, пример для подражания молодым бойцам.

Говоря о самых авторитетных командирах бригады, нельзя не упомянуть Михаила Сидоровича Прудникова. Родился он в 1913 году. Детство и юность провёл в сибирской деревне. Работал в колхозе. В 1930 году по путёвке ЦК ВЛКСМ пошёл матросом на буксирный пароход «Новосибирск». В 1931-м добровольно вступил в ряды Красной армии. Каракумские пески. Пограничная застава. Борьба с басмачами. В 1940–1941 годах – слушатель ордена Ленина Высшей школы войск НКВД СССР.

Основная учебная база ОМСБОНа была развёрнута в северо-восточном пригороде Мытищ. Формирование и обучение спецназа НКВД проходило в лесопарковой зоне близ Пироговского водохранилища на стрелковом полигоне НКВД «Динамо» и военно-спортивной базе Осоавиахима.

Это слово в то время знал каждый советский школьник. За ним стояло Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. В рамках программы Осоавиахима устраивались спортивные состязания, в учебных заведениях вводились специальные уроки начальной военной подготовки. Но едва ли не главный упор делался на привлечение молодёжи в самые по тем временам технически оснащённые виды вооружённых сил – моторизованные части, авиацию и артиллерию. Не случайно перед самой войной в Мытищинском районе появились аэроклуб и учебно-тренировочный лагерь Осоавиахима, а вместе с ними школа по подготовке военных водителей и артиллерийский полигон.

Артиллерийский полигон находился к северу-востоку от Мытищ, в районе платформы Строитель. Возле платформы Челюскинская располагался учебно-тренировочный лагерь Осоавиахима. Аэроклуб и аэродром Осоавиахима – на юго-западной окраине Мытищ.

К стрельбищу были проложены удобные подъездные пути, в том числе железнодорожные. С одной стороны, как уже отмечалось, находилась платформа Строитель, с другой – платформа Динамо железнодорожной ветки Мытищи – Пирогово. Эта дорога вела к жизненно важному объекту для всей Москвы – плотине Пироговского водохранилища.

Помимо ОМСБОНа, в Мытищах дислоцировался 18-й истребительный батальон УНКВД по Москве и Московской области, одной из задач которого была охрана подходов к секретной учебной базе. Каждая из трёх рот батальона прикрывала по одной автомагистрали, ведущей к объектам размещения ОМСБОНа. Крупные силы подразделения выделялись также на патрулирование укрепрайонов и точек противовоздушной обороны, созданных инженерными частями в окрестностях Мытищ.

Лучшее место для тренировочной базы, чем Мытищи, трудно было представить. Полигон под открытым небом в окружении векового хвойного леса был окантован брустверами и рвами. В часы затишья звуки леса лишь слегка заглушались отдалённым шумом электропоездов. В остальное время по территории разносились хлопки одиночных выстрелов, грозные раскаты пулемётных очередей, разрывы гранат и мин. Всё это сопровождалось командами инструкторов и гулко отзывалось в густом лесу.

Стрельбище было разделено на участки. Один из них занимала сапёрная школа, которой руководил начальник инженерной службы бригады энергичный майор Шперов. На северной площадке неуклюже передвигались химики в противогазах и защитных костюмах, толкая перед собой тачки с хлорной известью. В специальном секторе занимались штурмовые группы, тренируясь в метании гранат, а также истребители танков и охотники за «языками» – разведчики.

Партии добровольцев прибывали в Мытищи одна за другой. Попадая в этот заповедный уголок, изнывающие под лучами палящего солнца новобранцы невольно впадали в соблазн насладиться прелестями природы.

– Эх, сейчас бы в водичку с головой окунуться, – говорил кто-то, мечтательно поглядывая на водохранилище.

Все сочувственно вздыхали, и только сержант, как и положено, одёргивал болтунов:

– А ну, отставить разговоры! Водичкой скоро своей начнёте умываться. Она с вас ручьями потечёт.

Через день-два его слова каждый из вновь прибывших прочувствовал на себе. По несколько часов тактики в день! Ох, какая же это была изматывающая процедура! При полной выкладке, а это ни много ни мало 38 килограммов. Перебежки, атаки, наступления. Форсирование водных преград вплавь.

Пловец, мастер спорта Георгий Мазуров и другие инструкторы, обучавшие бойцов тактике форсирования рек, никого не щадили.

– Товарищ сержант, мы уже звеним, как металл.

– Ничего, это только начало! – ухмылялся наставник.

Личный состав первой бригады размещался в одноэтажных бараках, рядом с которыми были сооружены домики для командного состава. От деревянных бараков и домиков вдоль беговой дорожки стадиона протянулись ровные ряды армейских палаток. Этот палаточный городок был местом дислокации второй бригады, в которую и попал служить Евгений Ануфриев. Изначально в палатках были сооружены деревянные нары, но затем их заменили двухъярусными железными кроватями со стандартным набором постельных принадлежностей. И хотя условия быта в бригадах несколько отличались, никто особо не заострял на этом внимания. О благах цивилизации думали меньше всего, потому что каждый день был расписан буквально по минутам.

В 6.45 – подъём личного состава. До 7.10 – физзарядка, общая для обеих бригад. 10 минут отводилось на утренний туалет, и ровно к 7.25 все должны быть готовы к утреннему осмотру. Затем – завтрак в течение 40 минут. За ним, видимо, для утрясания съеденного, – строевая подготовка. Те же 40 минут солдатские сапоги утрамбовывали земляной плац.

Начиная с 9.00 проводились учебные занятия, которые состояли из восьми 50-минутных уроков с перерывами в 5–10 минут. В 16.40 – часовой обед, после которого каждый боец полчаса занимался чисткой оружия. И только после этого давался час на послеобеденный отдых.

Самое интересное начиналось в 19.25. Два часа бойцам отводилось на массовую работу или, проще говоря, культурный досуг. В это время силами личного состава или приглашённых артистов проводились концерты и прочие развлекательные и пропагандистские мероприятия.

Потом довольно продолжительный ужин, минут 40 личного времени и, наконец, вечерняя перекличка. Ровно в полночь красноармейцы отходили ко сну.

По рассказам «старожилов», на первых порах москвичам было разрешено вечером возвращаться домой. Но после нескольких опозданий эту практику прекратили, и в дальнейшем разрешение на выезд домой можно было получить только у полковника Орлова. А для этого требовались веские основания. Евгений не мог припомнить, чтобы кто-то из москвичей особо старался выехать за пределы лагеря, потому что за день все выматывались так, что думать могли только об отдыхе.

Что радовало буквально всех, так это питание. У каждого бойца соединения довольствие было на уровне командного состава Красной армии. Ещё бы, напряжённый учебный процесс требовал повышенного расхода калорий, поэтому продовольственное снабжение спецназовцев осуществлялось по самому высокому разряду. Женя целый день нагуливал аппетит, так что за время пребывания в лагере успел даже поправиться.

Усиленное питание некоторым отчасти вскружило головы, люди забыли, что в это самое время страна голодала. Командование Особой группы в какой-то момент обратило внимание на разбросанные по территории тренировочной базы куски хлеба. Вскоре был издан приказ, который определял виновных в этой непростительной безответственности и требовал обеспечить тщательный контроль за расходованием продуктов. Этим же приказом командирам, военкомам батальонов, командирам отрядов и политрукам предписывалось «провести среди личного состава соответствующие беседы и добиться ясного понимания всем личным составом бригады серьёзности переживаемого нами момента и необходимости экономного расходования продовольствия и других материальных средств».

При всех плюсах не последним было и то, что бойцам выплачивалась зарплата. Для всех добровольцев она составляла 300 рублей. А тем, кто пришёл с производства, первые месяцы сохранялась средняя заработная плата. Так, инженерам платили около 700 рублей.

Наличие денег давало возможность время от времени побаловать себя чем-то вкусненьким. Женя, например, не отказывал себе в лишней шоколадке. Но кое с кем этот невольный соблазн сыграл злую шутку. Например, совершенно случайно выяснилось, что среди бойцов завёлся воришка.

Фамилия этого человека была Сафронов. Он приноровился покушаться на сбережения сослуживцев, когда те занимались отработкой разведки боем. Для курсантов создавались условия, приближенные к боевым, поэтому, уходя в «тыл противника», они сдавали документы, награды и личные вещи, включая деньги.

Как Сафронов погорел, было непонятно, но однажды, вернувшись от командира, он молча забрался на нары и долго сидел там в ожидании своей дальнейшей участи. Оставлять такого, конечно же, не стали.

Воспоминание у Ануфриева об этом случае осталось самое неприятное, и только потому, что ему с этим самым Сафроновым приходилось быть в нарядах по кухне. И на Женьку Василий производил неплохое впечатление, но на деле оказался нечистым на руку.

Жене всегда была интересна природа человеческого поведения, мотивация поступков. Как приличный с виду человек ни с того ни с сего становится подонком? Самым показательным примером подобного перерождения оказался тот самый Жиленков, который набирал их в ополчение.

В июне 1941 года он был назначен членом Военного совета 32-й армии с присвоением ему звания бригадного комиссара. А уже в октябре он попал в плен. И вот этот ярый в прошлом коммунист, пусть и не сразу, не без давления, но в конце концов сделал у немцев головокружительную карьеру – стал правой рукой Власова, лично встречался с Геббельсом. Впрочем, за что и поплатился – сразу после войны вместе с Власовым Жиленков был повешен.

Но как это стало возможным? Почему человек кардинально поменял мировоззрение? Струсил? Или всегда был готов к этому и только ждал подходящего момента? Эти вопросы мучили Евгения на протяжении всей жизни и впоследствии стали сферой его научных интересов.

На овладение ремеслом диверсантов, сапёров и разведчиков курсантам отводилось всего три месяца, хотя по самым минимальным подсчётам времени требовалось в три раза больше. Но все понимали, что через девять месяцев экзамены сдавать, скорее всего, будет уже некому – страна может просто перестать существовать, а её народ превратится в расходный материал. Поэтому – только здесь и сейчас и в самые минимальные сроки!

От бойцов требовались знания минно-подрывного дела и тактики ведения лесного боя, умение стрелять из различных видов оружия, навыки вождения мотоцикла и автомобиля, практика ночных прыжков с парашютом. Их обучали радиоделу, оказанию медицинской помощи, самообороне с оружием и без него, топографии, маскировке на местности, специфике боя в одиночку и малыми группами, тактике засад и особенностям борьбы с танками. Солдат готовили к суровым условиям жизни и борьбы в подполье и в партизанских отрядах.

Стрелковая подготовка проводилась не только на стрельбище, но и в лесу. Овладевать тонкостями этого ремесла помогала команда инструкторов под руководством капитана Старосветова, в которую входили мастер стрелкового спорта Василий Гордюк и чемпион страны по стрельбе Иван Черепанов. Самых метких стрелков комплектовали в отдельные команды снайперов и периодически отправляли для стажировки на фронт.

Благодаря сообщениям в прессе и по радио, а также проводимой с омсбоновцами активной агитационной работе, они были хорошо осведомлены о положении дел на фронтах. Однако возвращавшиеся из фронтовых стажировок сослуживцы были ещё одним источником информации, нередко самой достоверной, без прикрас.

Евгений по стрельбе имел хорошие результаты. Но лучшими стрелками в роте числились Михаил Соловьёв, Николай Худолеев и, конечно же, Лазарь Паперник. Лазарю вообще не было равных ни в чём. Он был лучшим и в прыжках с парашютом.

– Держись меня, пацаны! – говорил он при посадке в самолёт. – Я на этом деле собаку съел.

– Зачем же тогда тебя привлекают к прыжкам? – интересовался кто-то из сослуживцев.

– Для галочки, должно быть. Да и вас, салаг, поддержать, – светился Лазарь открытой улыбкой. – А я и не возражаю, мне лишний раз прыгнуть только в удовольствие.

Его подготовленность и некоторое возрастное превосходство над многими сослуживцами позволяли смотреть на них свысока, но он никогда не злоупотреблял этим. Только в шутку мог назвать кого-нибудь салагой или желторотиком, а потом со всеми над этим посмеяться.

С самолёта сбрасывали по 12 человек. Было важно, с кем ты попадёшь в звено. Например, Семён Гудзенко, даже зависая на стропах в воздухе, умудрялся распевать песни. И те бойцы, что летели рядом, обычно с удовольствием подпевали ему. Поэтому попадавшие в компанию с ним получали от таких прыжков двойную дозу удовольствия.

Посмотреть на десантирование выходили местные жители, а для мальчишек это вообще была своего рода игра в войнушку. Как только парашютисты касались земли, их окружала ватага сельских ребятишек и начинала атаковать с криками: «Немцы! Десант!» При этом они весьма нешуточно орудовали камнями и палками. Но всё равно бойцами это воспринималось с должной долей юмора.

Тема немецких диверсантов была отнюдь не безобидной. За ними охотились и периодически отлавливали. Эта местность была привлекательна для германских лазутчиков в основном из-за мытищинско-московского участка водопроводной трассы, через которую в столицу поступала питьевая вода. По оперативной информации, имевшейся у командования группы и истребительного батальона, гитлеровцы давно вынашивали планы провести диверсию через местный канал водоснабжения – отравить жителей столицы. Собственно, и размещение одной из тренировочных баз спецназа НКВД на мытищинской земле было предопределено не только учебными целями, но и реальной борьбой с вражескими диверсантами.

Ануфриеву запомнился один из таких случаев. Среди ночи батальон был поднят по тревоге. Ставилась задача прочесать лес в районе Зеленоградской, в который, согласно оперативной информации из штаба, был сброшен парашютный десант противника.

Задачу ставил Прудников. После того как прозвучал приказ «Приступить к выполнению!», Женя мимолётом услышал, как Михаил Сидорович дал распоряжение военврачу Илье Давыдову проследить, чтобы санинструкторы захватили сумки. Каким же он всё-таки был предусмотрительным и внимательным, этот Прудников. Очень человечно относился к личному составу.

По лесу бойцы старались двигаться как можно тише, хоть и не у всех это получалось – натыкались на пни, падали в ямы. Под ногами хрустели сучья, ветви деревьев хлестали по лицу. Лес, который был вдоль и поперёк исхожен во время дневных тактических занятий, ночью казался незнакомым и враждебным. Никто никого не видел, слышалось только тяжёлое, как у астматиков, дыхание.

В какой-то момент тишину ночи разорвал выстрел. Он гулким эхом прокатился по лесу и заставил всех замереть. Красноармейцы приготовились к бою, но тут же последовала команда «Отставить!». Оказалось, кто-то из бойцов неаккуратно обошёлся с винтовкой. «Вот где могла бы понадобиться санинструкторская сумка!» – вспомнил поручение Прудникова Женька. Но, слава богу, обошлось.

Под утро, промокшие и озябшие, прочесавшие огромный участок леса бойцы вышли на указанный рубеж. Вражеского десанта не обнаружили. Как и следовало ожидать, это была проверка боеготовности подразделений.

Подобные тревоги повторялись довольно часто. Солдаты должны были учиться!

Ануфриеву тяжелее всего давались силовые тренировки. Всякие турники и брусья были не для него. Он был шустрым, выносливым, но особой силой не обладал. Но что его особенно раздражало, так это методичное протыкание ненавистного соломенного чучела. Сама винтовка с примкнутым к ней штыком была Женьке в тягость из-за травмированного пальца, а ещё приходилось делать эти бессмысленные возвратно-поступательные движения с одновременным выпадом ноги и подачей корпуса вперёд. Какая же это была мука! Но Женя был дисциплинированным воином и гордился этим. Потому соплей не распускал и тяготы службы преодолевал стойко. Надо было учиться штыковому бою – учился, и у него это получалось не хуже, чем у остальных.

Кстати, занятия по штыковому и рукопашному бою проводили мастера-спортсмены. Одним из них был заслуженный тренер СССР по фехтованию и рукопашному бою Семён Колчинский. Помимо него, среди инструкторов и курсантов было немало рекордсменов спорта СССР и мира. Одно отделение, состоящее из таких чемпионов, так и называлось – богатырским. Бойцы «богатырского отделения» легко справлялись с полной боевой выкладкой в дальних походах. Если молодые красноармейцы макет танка обычно «поражали» только одной учебной гранатой, то легкоатлет Митропольский «баловался», как правило, связкой из пяти штук. Именно благодаря целой команде легендарных спортсменов деятельность ОМСБОНа впоследствии покрылась поистине неувядаемой славой.

На занятиях по рукопашному и штыковому бою учили действовать не только штыком и прикладом, но и лопатой, кинжалом, пистолетом. Помимо этого, оттачивались приёмы самбо, вольной борьбы и бокса. Каждое движение отшлифовывалось до автоматизма. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже, но эти тренировки впоследствии спасли немало жизней.

Где точно был в своей тарелке Женька, так это на лекциях по теоретической подготовке, поскольку обладал прекрасной зрительной и слуховой памятью. Ему было проще запомнить материал, как говорится, с лёту, чем тратить время на бессмысленную писанину и зубрёжку.

Однажды на занятиях по изучению устройства пулемёта, проходя мимо него, инструктор спросил:

– А вы почему не конспектируете, товарищ боец? – В его голосе прозвучали нотки зарождающегося конфликта: к нарушениям воинской дисциплины в подразделении относились предельно строго.

– Нет необходимости, товарищ лейтенант.

– Во-первых, когда к вам обращается старший по званию, необходимо вставать и представляться! Вы что, Устава не знаете?

– Виноват! Красноармеец Ануфриев! – вскочил Евгений.

– Во-вторых, что значит «нет необходимости»?

– Память хорошая.

– Ах, вон оно что, – ухмыльнулся инструктор, предчувствуя неминуемое разоблачение. – В таком случае скажите мне, красноармеец Ануфриев, какова масса ручного пулемёта Дегтярёва.

– Восемь с половиной килограммов, – отчеканил боец.

– Хорошо. Масса магазина?

– Два килограмма семьсот граммов!

– Та-а-ак… Длина пулемёта с пламегасителем?

– Метр двадцать три!

– Ёмкость дискового магазина?

– Сорок семь патронов!

– Прицельная дальность?

– Полтора километра!

– Темп стрельбы?

– Шестьсот выстрелов в минуту!

– Ладно. И последний вопрос. Начальная скорость полёта пули?

Сослуживцы замерли. Ответ на этот вопрос даже в конспектах был отражён не у каждого. Выдержав небольшую паузу, Ануфриев отрапортовал:

– Восемьсот метров в секунду!

– Точно! – выдохнул Сорокин. – Вот, учитесь! – обратился он к остальным, показывая на Евгения. – Молодец, Ануфриев! Садитесь. Разрешаю не записывать.

– Есть!

Правда, не все были настолько покладисты и сметливы. На одном из занятий изучали ведение пулемётного огня из различных положений.

– Итак, товарищи бойцы, мы с вами рассмотрели несколько способов ведения огня из ручного пулемёта Дегтярёва, – подвёл итог занятию лейтенант Сорокин. – Но знайте, что в боевой ситуации, чтобы одержать верх над противником и в первую очередь сохранить свою жизнь, вам придётся импровизировать. Например, если обстановка никак иначе не позволяет, можно установить пулемёт на спину товарища и вести огонь по врагу из такого положения.

– Пулемёт не пушинка, товарищ лейтенант! Да и оглохнуть можно от его боя, когда он у тебя на спине-то, – возразил боец Кузнецов.

– Можно, – согласился Сорокин. – Но зато вы выполните боевую задачу и останетесь живы.

– И всё равно, мне кажется, это не очень гуманный способ, – продолжал спорить Кузнецов.

Сорокин намеренно не прерывал полемику: важно было, чтобы каждый осознал, что в бою не пристало думать о собственном благополучии.

– Кто ещё так считает? – обратился он к аудитории.

– Да не слушайте вы его! – выкрикнул с места Гудзенко. – Ему лишь бы поспорить.

И правда, есть такая категория людей, которые всё принимают в штыки. Именно к таким и относился Юрий Кузнецов, или Кузнечик, как его звали в роте.

– А тебя никто в бою уговаривать не собирается! – резонно заметил самый старший из бойцов, командир звена Василий Кнопов. – Командир прикажет – выполнишь как миленький. Иначе сам знаешь что…

– Ну что? Что? – не унимаясь, вызывающе крикнул Кузнецов.

– Ты из себя дурака-то не строй. За невыполнение приказа командира – вплоть до высшей меры!

– Да я его вперёд застрелю! – в горячке выпалил Кузнечик.

– Что? Что вы сказали, товарищ боец? – Сорокин изменился в лице. – А ну, встать!

Кузнецов вскочил:

– Виноват, товарищ лейтенант! Вырвалось.

– Слово не воробей, товарищ боец. – Подумав, Сорокин добавил: – Я отстраняю вас от занятий. Приказываю вам доложить о данном инциденте и моём решении командиру отряда. Повторите.

– Есть доложить командиру отряда! – отчеканил Кузнецов. Но тут же, снизив голос, умоляюще попросил: – А может, не надо, товарищ лейтенант. Я просто погорячился… Я исправлюсь.

– А ну отставить разговорчики! Вы забыли, где находитесь? Кругом! Выполнять! Занятие окончено! – сказал он остальным, когда Кузнецов покинул палатку. – Кнопов, командуйте построение!

Пару дней после этого Ануфриев ещё встречал Кузнечика в столовой, а потом тот пропал, и никто не мог ответить куда. Несомненно, его исчезновение стало следствием инцидента на занятиях.

Нет, не место таким на передовой и в тылу – предаст в самую трудную минуту. А в бою важна взаимовыручка. «Сам погибай, а товарища выручай!» – это незыблемое правило не уставали втолковывать инструкторы. Ещё с суворовских времён оно доказало не только свою живучесть, но и абсолютную неоспоримость. Да и воевать как-то легче, когда знаешь, что в случае чего тебя не бросят, не оставят один на один с твоей бедой. В будущем Евгению не раз предстояло в этом убедиться.

Едва ли не самое пристальное внимание уделялось минно-подрывному делу. На теоретических занятиях Евгений был предельно внимателен. Рядом по записным книжкам шуршали карандашами его товарищи, а он вслушивался и впитывал: нормы расхода тола, конструкция взрывателя, тактико-технические данные мин – всё это было ценно и требовало вдумчивого отношения. Он понимал, что небольшие, похожие на куски мыла толовые шашки, в которых скрыта огромная энергия, различные системы детонаторов и взрывателей станут впоследствии их главным оружием. А умение производить расчёты будет залогом успеха при осуществлении диверсионной деятельности.

В военном лагере Осоавиахима рядом со стрельбищем было оборудовано тактическое поле с установленными на нём фрагментами железнодорожного полотна со стрелками, фермами мостов и переездами. Омсбоновцев обучали вязать и закладывать мины и фугасы, производить разминирование. В ночное время тренировки проводились непосредственно на железнодорожных путях Ярославской железной дороги – в обстановке, максимально приближенной к реальной.

Но минирование и разминирование – это только полдела. Не произведя взрыва, невозможно почувствовать себя настоящим подрывником. Евгению понадобилось немало времени, чтобы появилась уверенность и пропала боязнь перед этим смертоносным оружием. Только полностью осуществив закладку тола, умело замаскировав его и в конце концов подорвав «объект» с помощью бикфордова шнура или подрывной машинки ПМ-2, он ощутил себя готовым к настоящим испытаниям.

Практически каждый вечер в расположении бригады объявлялась воздушная тревога. По этому сигналу личный состав был обязан занимать места в специально вырытых для этого так называемых щелях, то есть небольших окопах. Они появились сразу после первого массированного налёта вражеской авиации на Москву. Но служили щели не только для защиты от бомбоударов, а ещё и для тренировок по уничтожению танков. Железная махина, грозно лязгая гусеницами, переезжала через окоп прямо над головами сидящих в нём людей. Вдогонку танку, имитируя броски гранат и бутылок с горючей жидкостью, летели деревянные болванки. Так вдали от фронта бойцы учились тому, что потребуется выполнять на войне.

Но всё-таки главное предназначение щелей состояло именно в защите от вражеских авианалётов, хотя при объявлении сигнала «воздушная тревога» было непонятно, учебная она или боевая.

Конечно, сидеть молча в щели, особенно во время тренировки, желания ни у кого не было. И в этом плане самой шумной считалась рота старшего лейтенанта Мальцева. Из их первой от барака щели всегда слышались какие-то споры, а чаще всего песни. А всё потому, что в роте Мальцева было много ифлийцев, которые любили порассуждать. Их также называли философами, что было недалеко от истины.

– Из ифлийцев, пожалуй, труднее всего будет воспитать исполнительных и расчётливых бойцов, – говорил военврач Давыдов.

– Но почему же? – возражал ему политрук Михаил Егорцев. – Они просто более эмоциональны, а геройства у них хоть отбавляй.

Время расставило всё по местам. И, пожалуй, Егорцев оказался ближе к истине.

Но если на территорию учебно-тренировочного лагеря попадали в основном залётные бомбы, то юго-западную окраину Мытищ бомбардировщики утюжили с особой тщательностью. После каждой атаки немецкой авиации зарево от горящих строений поднималось на десятки метров. Но этот факт, напротив, только радовал всех, кто был посвящён в детали происходящего. Во время таких бомбёжек от военных да и от местных жителей порой можно было услышать ехидное:

– Смотри! Стараются! Ну-ну, бог в помощь!

Чем же была вызвана такая странная реакция? А объяснялось всё просто. С первых же месяцев войны, едва немецкая авиация стала совершать массированные налёты на Москву, было принято решение замаскировать аэродром Мытищинского аэроклуба под большой военный аэродром. На взлётной полосе и самом поле были установлены макеты ангаров и самолётов, сделанные из фанеры.

О, как же этот ложный аэродром спасал столицу! Сколько он принял на себя бомбоударов, предназначавшихся Москве! Немецкие бомбардировщики порой сбрасывали на фанерные конструкции весь свой арсенал, не донося его до главной цели. А если учесть, что таких бутафорских аэродромов по всему Подмосковью было разбросано множество, то вот и ещё одно объяснение, почему Москва не была стёрта с лица земли в первые месяцы войны.

Сколько ещё таких ребусов создавали защитники Москвы неприятелю, и не сосчитать. «Кто ж это всё придумывает? – размышлял Евгений. – Это ж какой фантазией и смелостью мысли надо обладать!» А придумывали эти ложные объекты и невиданную по своим масштабам маскировку главных городских строений Москвы, изменившую её до неузнаваемости, такие же незаурядные люди, как его брат Иван и многие другие знатоки своего дела. Женя всегда гордился своей страной и её людьми, а в такие моменты особенно.

Не менее значимую часть омсбоновского быта, помимо дневных занятий, составляли ночные дежурства по кухне. За чисткой картошки и другими занятиями шёл своеобразный культурный обмен в виде обращения к песенному фольклору, но чаще просто велись долгие разговоры о довоенной жизни.

– А откуда ты, Володя? – вырезая глазки у картофелины, интересовался у Аверкина Миша Ястребов, светловолосый красавец с тонкими чертами лица.

И начинался подробный рассказ о родных местах рязанского паренька, в котором нет-нет да проскакивали ностальгические нотки. Каждый скучал по дому и близким.

– Село Берёзово Михайловского района. Слышали про такое?

– Я думаю, сёл с таким названием на наших бескрайних просторах и не сосчитать. Но название красивое, ничего не скажешь.

– Наверное, и природа под стать? – вопрошал Ануфриев, питавший давнюю слабость к животному и растительному миру, особенно средней полосы России.

– Ты прав, природа у нас изумительная. Больше скажу – просто чудо, а не природа! Летом всё утопает в зелени. В речушке чистейшая вода. В селе ещё три пруда. Из деревьев в основном клёны да липы. И ивы ещё. Красотища!

– Странно, Берёзово, а берёз нет! – удивился Володя Захаров, совсем ещё юный боец, попавший в бригаду чуть ли не со школьной скамьи.

– Извели берёзовый лес. Лет сто уж как. А название осталось.

– Неужели такое старое село? – не унимался Захаров.

– Если мне память не изменяет, основано ещё в середине прошлого века.

– И большое?

– Когда уезжал, было больше четырёхсот дворов. И народу проживало тысячи две с половиной.

– Да, крупное селение! А сами селяне чем промышляют? – опять включался в разговор Ястребов.

– Хлебопашеством в основном. Овощи, опять же, выращиваем. А ещё камень у нас всегда добывали отменный. Для постройки домов – самое оно. Народ мастеровитый – печники, бондари и прочие. После коллективизации первые трактора появились, комбайны. Потом МТС организовали. Растёт моё Берёзово, развивается. Это я вот, вишь, блудный сын, в Москву подался. – Он виновато улыбнулся.

– Чего ж тебе там не жилось? Приключений захотелось?

– Ну да, жизни бурной, интересной. Профессией, опять же, овладеть полезной.

– Что ни говори, а с профессией ты угадал. Самая востребованная сейчас. Как тебя вообще отпустили? У железнодорожников же бронь.

– В том-то и дело, что не успел я стать полноценным железнодорожником, только обучение начал. К тому же в райкоме комсомола бил себя в грудь, дескать, спортсмен и охотник. Так и проскочил. А мои ребята в депо сейчас действительно пашут не покладая рук. Эшелоны идут сплошным потоком.

– Это точно. Эвакуация… – с сожалением вставил Захаров.

– А как вообще в город переехать сумел? Насколько я знаю, не отпускали же из колхозов. – Женя Ануфриев был посвящён в дела деревни, поскольку какое-то время прожил в Подмосковье.

– О, это целая история. Идея-то появилась давно. Но как? Ты прав, паспорта же не дают, чтоб не разъезжались. Что делать? Тут либо на учёбу, либо в армию, либо…

– …по комсомольской путёвке! – подсказал Женька.

– Точно! Ну я и давай капать на мозги то председателю колхоза дяде Матвею, то главному механику МТС Лаврентьичу. А вода, как известно, камень точит. Пришла в колхоз разнарядка, и меня, стало быть, первым делом…

Володе невольно вспомнился тот день, когда ему объявили, что направляют его на комсомольскую стройку. Тогда, идя домой, он весь сиял от переполнявших его чувств.

«Батя, в Москву еду! – прямо с порога заявил он. – На стройку посылают. Отпустите или как?»

Павел Карпович задумался. Подле него сидела и матушка, но в разговор не вступала – в семье всё решал отец.

«Хорошо подумал, Володька? Сдюжишь ли?»

«Сдюжу, батя. Вот начну зарабатывать и вам ещё стану помогать».

Любовь Фёдоровна чуть слышно всплакнула.

«Цыц, мать! – одёрнул её супруг. – Сын во взрослую жисть идёт».

«Это по этому поводу тебя в сельсовет вызывали?» – снова обратился он к сыну.

«Да. Комсомольскую путёвку вручили. Буду в железнодорожном депо работать. А там поглядим…»

«Ну, дело хорошее. Мы, Аверкины, завсегда трудом себя обеспечивали. И уважение от того имеем. – Он встал, подошёл к сыну. Володя, помнится, привстал ему навстречу, осознавая всю серьёзность момента. – Ладно, смотри не балуй там. Москва, она как поднять, так и поломать может. Смотря как себя поставишь».

Он обнял сына, потрепал его за чуб и вышел из хаты. Только тогда мать позволила себе подать голос: «Сыночек! Как же?»

«Мам, да чего ты в самом деле? Всё ж нормально. Не пропаду! Слесарному делу обучен. Поселят в общежитии. Эх, жизнь начнётся! Тут радоваться надо, а ты плачешь».

«Ладно, ладно, это я так… Не обращай внимания… Ты хоть не забывай весточки слать…»

– Эй, Аверкин, чего замолчал? – вернул его к жизни голос Ануфриева.

– Да нахлынуло чего-то…

– Семья-то большая, спрашиваю?

– Отец с матерью, да нас пятеро братьев. Я средний.

– Остальные тоже воюют?

– Младший только непризывного возраста. А остальные – да. Старший, Алексей, в пехоте. Второй, Павел, уже служил, когда началась война. Финскую прошёл. Сейчас лейтенант, командует артиллерийской батареей. Третий, Яков, тоже срочную служил на Балтийском флоте. Ему, как и Павлу, даже мобилизоваться не пришлось. Он из нас самый богатырь. Под два метра ростом, около ста кило. На кузнице молотобойцем работал. Да и во флот, видимо, не случайно попал. Дыхание мог больше пяти минут задерживать! Нырнёт, бывало, на спор, думают, утонул уже, а он тут как тут. У всех аж глаза на лоб, а ему весело.

– И правда богатырь! Да и ты здоровьем не обижен. У вас, видимо, косточка в семье такая, богатырская.

– Что есть, то есть, – не без гордости согласился Аверкин, бросив очередной ловко очищенный клубень в гигантскую алюминиевую кастрюлю.

В следующий раз о себе рассказывал Лазарь Паперник. Даже не столько о себе, сколько о любимом заводе, на котором прошёл путь от ученика до начальника цеха.

– Эх, ребята, знали бы вы, какое это увлекательное дело – собирать часы! И насколько интересен сам по себе часовой механизм, каждый элемент – залог работы сложной системы. Особенно завораживает, когда смотришь на всё это в микроскоп, разглядываешь, как работает одномоментное зацепление или как передаётся импульс от вилки к эллипсу баланса. Сама база, на которой крепятся мосты, детали и опоры часовых колёс, называется «платина». Она как скелет у млекопитающих, на котором держатся внутренние органы. Самая большая деталь каркаса. Так вот, мой цех как раз занимался изготовлением платин и корпусов. Ребята все как на подбор – комсомольцы и ударники. Лучший цех на заводе! Вот, правда, подвёл я их очень…

– Чем же это, Лазарь? – поинтересовался дежуривший с ним Алексей Олесик.

– Да тем, что на войну ушёл, никому ничего не сказал. Ох и обиделись они на меня, крепко обиделись. И Валя Сибиряков, и Николай Пискарёв, и Вася Ерохин, и Борис Рейзин, Рубинчик, Катя, Люся, Зельма… У всех же бронь! А я к директору – так, мол, и так, хочу воевать. Он поначалу в штыки, а потом сдался. Ну, я ноги в руки – и на «Динамо». Ребята, как узнали, бойкот объявили. А мне что, весь завод за собой тащить? Кто-то же должен работать. А я не мог, раз такая ситуация. Даром, что ли, тренировался.

– И то верно, Лазарь. Такой лоб здоровый, а будешь часики клепать, когда вся страна воюет, – решил подначить его Храпин.

– Э, не скажи. Без часов тоже много не навоюешь. Думаешь, зря, что ль, у каждого командира часы? Для шика? А как атаку одновременно начинать с разных флангов? Так что ты часы не трожь! Это вещь на века. На нашем Первом часовом заводе лучшие в мире часы делают. Куда там немцам и швейцарцам!

– Как ты вообще попал туда? – интересовались товарищи.

– Не поверите. Приехал из своей Славуты в Москву с пятнадцатью рублями в кармане. Мне тогда ещё четырнадцать лет было. А вместе с деньгами лежал заветный адресок дяди-москвича. Он-то меня и определил учеником фабзавуча. Ну и пошло: токарь, фрезеровщик, наладчик станков, техник по инструменту, диспетчер и, наконец, начальник платино-корпусного цеха. Возглавлял заводской комитет комсомола. Эх, интересная жизнь была! Да и сейчас интересно. Только горя много вокруг…

Не менее важное значение, чем учёбе и практическим занятиям, придавалось в бригаде пропагандистской работе. Помимо политинформирования, проводимого чаще всего силами самих бойцов, организовывались встречи с интересными людьми.

Однажды политотдел бригады пригласил выступить перед личным составом Героя Советского Союза чекиста-пограничника Николая Матвеевича Руденко. На сцену поднялся худощавый, уже не молодой человек со шпалой на зелёных петлицах и звездой на рукаве – старший политрук.

Он рассказал, как на границе, в Карелии, в начале войны он с группой бойцов выдержал бой с вражеским подразделением. Потом вдвоём с фельдшером они прикрывали отход своей группы. Немцы окружили его товарища и потребовали сдаться. Но тот крикнул: «Чекисты не сдаются!» – и ответил гитлеровцам яростным огнём.

После гибели фельдшера Николай Руденко продолжал отбиваться в одиночку. Он плохо помнил, что случилось дальше. Но только когда пограничники подобрали потерявшего сознание политрука, на его теле насчитали семнадцать ран! Через три-четыре месяца Руденко снова был в строю.

Рассказ Николая Матвеевича глубоко запал в душу бойцам. Предсмертные слова его друга-героя «Чекисты не сдаются!» моментально сделались крылатыми. Их потом не раз повторяли омсбоновцы, насмерть дравшиеся с врагом.

В начале сентября омсбоновцев из летних лагерей перебросили на приспособленные для зимнего проживания объекты Московской области. Ими стали детский городок близ Пушкина, дом отдыха «Московский артельщик» на станции Зеленоградская и дом отдыха «Парижская коммуна» в Болшеве.

Батальон, в котором служил Ануфриев, попал в Зеленоград.

– Курорт! – воскликнул кто-то из сослуживцев, оценив новые условия проживания.

Но первое впечатление оказалось обманчивым, и вскоре этот «курорт» повернулся к бойцам одним местом. Отопление было очень плохое, поэтому спать приходилось в шинелях. От ночного холода спасали разговоры.

– Семён, трави давай, – обращаясь к Гудзенко, говорил кто-то из темноты. – Не спится.

Семён никогда не артачился. Если просили почитать стихи, читал не просто с удовольствием, а с упоением и присущим ему темпераментом. Если говорили «трави», значит, просили рассказать историю из жизни или байку, которых у него было множество.

– А вот вы знаете, например, ребята, как мы в бригаду поступали? – немного поразмыслив, начинал Семён.

– Нет, – чуть ли не хором отвечали бойцы.

– О, это, я вам скажу, история так история! Похлеще любого детектива. В общем, слушайте. – Все устраивались поудобнее и приготавливались слушать. – Пришли, значит, мы на стадион. Я, Серёжка Чернов, Эмиль Кардин и Толик Юдин. Не торопимся. Пристроились на травке, ждём. Я посмотрел на них. «Да, – говорю, – хлопцы, дела у нас – швах. Верные шансы только у Сержика. Остальные с дефектами». Тут Эмилька начал говорить что-то про своё отменное здоровье. Я ему: «Знаешь, баки врачам будешь забивать! А нам не надо». В общем, говорю, хлопцы, спасти нас может только взаимовыручка. Главное – не робеть! Врать, не стесняясь. Все согласились. Опасность номер один, говорю, – Толин глаз. Толик на один глаз слеповат был – последствия травмы. «Беру на себя!» – отозвался Эмиль. Смотрю, Толя кивает. Значит, принято! Ладно, говорю, будешь ему подсказывать. А мы уж как-нибудь выкрутимся. А там, вы же помните, главное, заветный номерок получить. Получил – значит, годен. Не получил – привет родителям.

Стоим перед кабинетом, ребят слегка потряхивает. Врач выглянул: «Ну, чего встали? Заходите!» – «Что, все?» – «Все, все…» Сам холёный такой, из-под халата новенькие сапоги гармошкой. Вошли. Тут уж, что скрывать, и меня колотить начало. Ладно, думаю, авось прорвёмся, где наша не пропадала. А врач видит наше состояние и давай подначивать: «Богатыри. Побочные дети Новака, внуки Поддубного». «Ну всё, погорели», – говорю я своим. «Ты чего там бормочешь?» – прицепился ко мне врач. Я делаю вид, что не слышу. «Так, – говорит, – а ну, снимайте-ка рубашки!» Как мы их снимали, это надо было видеть: руки трясутся, половина пуговиц отлетела. А врач встал напротив Чернова, посмотрел на него внимательно и говорит: «Тебе здесь вообще делать нечего». Это Серёжке-то, единственному среди нас спортсмену! «Да, – говорит, – знаю: штангист, спринтер, тяжелоатлет. Но не трудись. Дверь открывается на себя». Мы так и обалдели. Стоим, переглядываемся. Серёжка голову опустил – и на выход. «А ты чего щуришься?» – напал он опять на меня. Ну, тут я не выдержал: «От блеска ваших сапог», – говорю. «Так ты ещё и хохмач! Ну-ну… Я заметил, что хохмачи обычно страдают близорукостью. Вот мы сейчас и проверим. Давайте-ка все к окну!» А сам встал у двери, на которой лист с буквами разной величины. «Это что за буква? – спрашивает. – Эта… эта…» А я что, зоркий сокол? Ну и завалился, естественно. «Ясно, – говорит. – Вместе с вашим другом штангистом будете ковать победу в тылу». И взялся за Толика. Э, нет, думаю, не на того попал. И пока он Толю пытал, я у него со стола номерок-то и увёл.

Бойцы смеются, уж больно рассказ Гудзенко забавен своей непосредственностью.

– Так на что ж ты рассчитывал, Семён? С плохим-то зрением много не навоюешь.

– А очки на что? Это мой оптический прицел. Да к тому же пулемёт не винтовка, знай шмаляй по движущимся целям.

– Ну, а остальные-то как? – подзадоривают рассказчика бойцы.

– Ну вот, я же и говорю. После того как я вышел, эскулап принялся за Толю. Когда проверялся больной глаз, Эмиль ему подсказывал, и всё вроде шло гладко. Но стоило Кардину отойти, как Толян засыпался на здоровом.

Все опять смеются. А Гудзенко продолжает:

– Сам Эмиль отстрелялся, естественно, на отлично. Спускается, довольный такой, в раздевалку, а я там уже гимнастёрку примеряю. У него так челюсть и отвисла. «Серебряные ложечки, – говорю, – при мне можно оставлять на столе, но номерки от вешалки – ни-ни…» Доктор ещё больше близоруким, чем я, оказался. Такое притупление бдительности, когда враг хитёр и коварен.

Хохот стоит уже на всю казарму.

– А ты не заливаешь, часом, Семён? – спрашивает кто-то, давясь от смеха.

– Можете у Кардина спросить. Всё так и было.

– А это не тот ли Кардин, что в первом батальоне?

– Точно, он!

– Да, знатный воин!

Война шла полным ходом. С конца сентября 1941 года ожесточённые бои развернулись в 300 километрах от Москвы. Линия фронта проходила через смоленские Ярцево и Ельню и далее – на юг по руслу Десны.

Но ситуация очень быстро менялась. Со стороны Брянска Гудериан танковыми боевыми частями инициативно начал осуществление гитлеровского плана «Тайфун». Обстановка на фронтах не могла не сказываться на моральном климате в бригаде.

– Как же так! – бил кулаком по столу Семён Гудзенко. В двадцатых числах сентября он узнал, что немцы вошли и в его родной Киев.

Немного успокоившись и уже обращаясь к политруку роты Михаилу Егорцеву, он говорил:

– Вот нам каждый день твердят: «Помните: вы бойцы Красной армии!» Но ведь бойцы – это те, кто ходит в атаки, стреляет. А мы вот уже второй месяц или изучаем уставы, или маршируем на плацу. А ночью, как прозвучит сирена, втискиваемся в щели.

Егорцев был в звании сержанта госбезопасности, что в переводе на армейское звание соответствовало лейтенанту. И звание, и должность обязывали его проводить с личным составом разъяснительную работу, но в данной ситуации он даже не пытался спорить.

– Согласен с тобой, Семён. Воевать надо. Надеюсь, в ближайшее время командование ответит на наши с тобой чаяния. А нет, так я подскажу.

7 октября бригаде было приказано сформировать отряд подрывников для минирования важных объектов и сооружений государственного и оборонного значения в Москве и на подступах к ней. Это была первая серьёзная работа. Хотя от самой специфики работы ни сапёры, ни те, кто остался в расположении тренировочной базы, восторга не испытывали. Такое решение могло означать только одно: Москва близка к сдаче.

Минирование объектов началось 8 октября, то есть буквально на следующие сутки. Поскольку приказ исходил от самого высшего руководства, необходимое количество боеприпасов выделили в течение 24 часов. А это десятки тонн взрывчатки. Были заминированы главные железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, правительственные здания, станции метрополитена, стадионы «Динамо» и «Сталинец», гостиницы «Националь» и «Метрополь», некоторые жилые строения.

Для минирования объектов, подпадавших под категорию памятников культуры, представляющих историческую ценность, таких как Дом союзов, Большой театр, Дом Пашкова и даже некоторые помещения Кремля, использовались телефугасы, позволявшие производить отложенные взрывы.

Также минированию подверглись несколько правительственных дач под Москвой. Но, как ни странно, дачи Сталина в этом списке не было.

Сапёры трудились круглые сутки не покладая рук. Даже при таких темпах весь объём запланированных работ был выполнен только к 20 ноября.

Москва поразила Евгения своим новым обличьем. За те месяцы, что он пробыл вдали от столицы, она сильно преобразилась. Встречу с этой новой для него Москвой даже психологически переживать было непросто. Пять месяцев назад он гулял по её улицам, ходил в кино, встречался с девушкой. Ему и в голову не могло прийти, что когда-то здесь придётся готовиться к бою.

Первые этажи домов и витрины магазинов на улице Горького, где ему с товарищами предстояло держать оборону, были укреплены в основном мешками с песком и кирпичами. Саму улицу перегораживали баррикады. На всём протяжении главной городской магистрали их было несколько.

Самая ближняя к центру была возведена в районе Пушкинской площади и растянулась от кинотеатра «Центральный» до большого недостроенного здания. Баррикада представляла собой нехитрое с точки зрения инженерной мысли сооружение: мешки с песком, кирпичи, обхваченные стальными обручами, верёвками и другим связывающим и цементирующим материалом. Это нагромождение венчали ряды бетонных свай, металлических швеллеров, труб и арматуры.

Справа и слева от баррикад были оставлены коридоры для проезда троллейбусов и прочего транспорта, в частности военных машин, мчавшихся в сторону фронта. На период военных действий эти проёмы планировалось заглушить тем же строительным материалом и усилить противотанковыми ежами.

ОМСБОН сразу же после прибытия в столицу включился в создание городского оборонительного рубежа. Для обустройства огневых точек бригаде выделили сектор, осью которого была улица Горького от Белорусского вокзала до Кремля. Передний край проходил вдоль выемки Московско-Белорусской железной дороги и соединительной ветки. На правом фланге – Бутырская застава, на левом – Ваганьковское кладбище. На площади Маяковского оборудовались огневые точки с широким сектором обстрела. В угловых домах окна магазинов и квартир закладывались мешками с песком и кирпичами. Вдоль выемки железной дороги рыли окопы.

Места для огневых точек выделялись не только в квартирах и чердаках, но и на крышах. В боевой расчёт, как правило, входили три человека, только пулемётное звено состояло из двух номеров.

Евгений попал в компанию с Борисом Перлиным и Валерой Москаленко. Им досталась квартира на втором этаже с видом на баррикаду у Пушкинской площади.

Все трое были ровесниками, в одном звании, поэтому Жене показалось странным, что в процессе работы по обустройству огневой точки в голосе Бориса вдруг начали проскакивать командные нотки. Ведь старшим в их группе всё-таки был Валера.

– Так, ребята, моё место будет здесь, – сказал он без обиняков, показывая на старый кожаный диван с высокой спинкой.

Москаленко с Ануфриевым переглянулись, но промолчали. Предстояло принести и грамотно расположить в оконном проёме мешки с песком.

– Пошли за мешками, – скомандовал Валерий. Но Борис, уже удобно устроившийся на диване, даже не двинулся с места.

Когда ребята подняли по два мешка, он привстал со своего ложа и начал руководить процессом укладки мешков.

– Нет-нет, не так, – входил он постепенно в роль старшего по строительству амбразуры. – Внахлёст давай, так устойчивее.

Валера по натуре был весельчаком, поэтому проявление высокомерия воспринял с иронией.

– Борь, а ты ничего не перепутал? Старшим как-никак назначили меня.

– Да что ж, я подсказать не могу? – возмутился Борис.

– Можешь, – улыбнулся Валерий. – Вот только принеси пару мешков, как мы. Для начала.

Женя оценил такт и выдержку Москаленко. В ближайшем будущем им предстояло вступить в бой, в котором без взаимовыручки пришлось бы туго. Поэтому негоже было ссориться с первого дня.

Правда, Перлин, судя по всему, замечанием остался недоволен:

– Да боже мой! Тоже мне трудность нашли!

С этими словами он пошёл на выход, видимо намереваясь побить стахановский рекорд по переноске мешков. Когда Борис скрылся в дверном проёме, Валера подмигнул Евгению:

– Видал? – И добавил чуть серьёзнее: – Поосторожнее с ним.

Работа над бойницей продолжилась. Чуть позже подвезли гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На боеприпасы не скупились. В квартире стояло четыре ящика с противотанковыми гранатами и восемь с горючими бутылками. Позднее обещали повезти ещё.

– Куда столько? – забеспокоился Перлин. – А если сдетонируют?

– Много – не мало, – как всегда отшутился Москаленко. Было видно, что ему неприятны реплики Бориса.

Инспектирование боевых точек проводил начальник штаба батальона старший лейтенант Шестаков. Его сопровождали командиры рот.

– Ну, как дела, орёлики? – первым делом спросил он, войдя в их импровизированную крепость.

– Смирно! – тут же отреагировал на появление командиров Москаленко.

Ануфриев с Перлиным вскочили и приготовились было вытянуть руки по швам.

– Вольно, вольно, – остановил их начштаба.

Всегда опрятный, подтянутый, он был примером военной выправки для подчинённых. А его любимое обращение «орёлики» обычно сигнализировало о хорошем расположении духа.

– Ну что, неплохо расположились, – продолжил Анатолий Петрович, осматривая помещение.

Подойдя к оконному проёму, он попросил у Москаленко карабин. Положил его то в одном, то в другом месте, попробовал прицелиться.

– Ну вот, смотрите, – заключил он, – вас здесь трое. У каждого по карабину. А если всем троим одновременно придётся вести огонь, вы же друг другу мешать будете. Почему бы не сделать бойницы отдельно для каждого?

– Думали об этом, товарищ старший лейтенант, – смело вступил в дискуссию с командиром старший боевого расчёта. – Но посчитали, что втроём тесно. Решили в соседней комнате соорудить отдельную амбразуру. А здесь максимум двое помещаются.

– Показывайте, – сказал Шестаков и направился за Валерием.

Похлопав по мешкам, прикрывающим оконный проём соседнего помещения, он одобрительно сказал:

– Ну, тогда другой вопрос. Что думают командиры? – обратился он к сопровождающим.

– Надо бы часть боеприпасов перенести в эту комнату, – включился в разговор старший лейтенант Мальцев. – Так сказать, равномерно распределить их на территории объекта.

– Согласен, Алексей Петрович. Ну, слышали, орёлики? – обратился он к бойцам.

– Так точно! – ответил за всех Москаленко.

– Как говорится, не надо класть все яйца в одну корзину, – улыбнулся Шестаков и направился к выходу.

– Кто ещё у нас тут? – спросил он на ходу у Мальцева.

– На чердаке пулемётный расчёт Гудзенко и Левитанского.

– Пошли на чердак.

Два друга, два поэта, воевали бок о бок. Как в поэзии, так в пулемётном звене Семён был первым номером, Юрий – вторым.

Встретив Евгения на лестнице накануне визита проверяющих, Гудзенко буквально завопил:

– Ануфриев, дружище, выручай! Нет ли у тебя какого листка бумаги? Понимаешь, тетрадку в казарме забыл, несколько строк записать надо.

Женя вспомнил про оторванный ещё в Зеленограде календарный листок. «Это я его кстати тогда прихватил». Он извлёк из кармана обрывок и протянул Сарику:

– Такой пойдёт?

Семён взглянул на листок.

– Маловат, конечно, но на безрыбье и рак – рыба.

Пока поднимались по затоптанной, как после ремонта, лестнице, Сарик рассказывал:

– Решили с Юркой песню написать. А то куда дело годится – у бригады нет своей песни. Да и время, видишь, какое. Песня нужна просто позарез. И мелодия уже есть. Осталось только слова придумать. Сунулись, а ни одного листка под рукой. И тут ты как раз.

– Хорошее дело, Сарик! – подбодрил его Ануфриев. – С песней оно как-то сподручней. Успехов вам!

Евгений втайне завидовал таким людям и преклонялся перед их способностью сплетать из обычных слов сюжеты. А сложение стихов для него было вообще тайной, покрытой мраком. Не только подбирать рифмы к словам, но и не лишать повествование смысла.

Стихи Семёна нравились всем. Его часто просили почитать что-то. Он никогда не отказывался и делал это самозабвенно, с воодушевлением. Читал как своё, так и других поэтов. Обычно в тишине казармы голос его звучал взволнованно, как будто он вновь и вновь переживал события, описанные в стихотворных строчках.

В этот же день Евгений и его товарищи стали свидетелями посещения оборонительных сооружений ОМСБОНа командиром бригады полковником Орловым. Из своего окна со второго этажа они наблюдали, как заместитель начальника инженерной службы капитан Гомберг с гордостью демонстрировал Михаилу Фёдоровичу своё изобретение, предназначенное для уничтожения немецких танков.

– Вот, товарищ полковник, – говорил он, показывая стоящую перед ними тележку, – загружаем на неё тол и прячем в подворотне. А трос протягиваем на другую сторону улицы. Когда появятся танки, тросом вытягиваем тележку на середину улицы прямо им под гусеницы, и бабах!

– Ну что ж, толково, Иосиф Ильич, – похвалил Орлов капитана.

Они направились в подворотню, из которой планировалось вытягивать телегу с толом. Маневрируя между противотанковыми ежами, которыми было заставлено всё вокруг, командиры вдруг наткнулись на бойца, вылезающего из раскрытого люка.

– А это ещё что такое? – Орлов был несколько озадачен появлением красноармейца. – Вы чего там забыли?

– Вот, товарищ полковник, примеряюсь. Думаю, если отсюда по танку гранатой или бутылкой с горючей смесью шандарахнуть. По-моему, здорово получится.

– Тоже ваша идея? – Орлов вполоборота обратился к Гомбергу.

– Нет, это они уже сами, – улыбнулся капитан.

– Но всё равно возьмите под контроль, чтобы не было анархии.

– Есть взять под контроль, товарищ полковник!

К вечеру обещанная Семёном песня была готова. Вернувшись в казарму, авторы исполнили её сначала в роте, а потом на бис всем желающим. Чуть ли не полночи бойцы переписывали друг у друга текст песни. Наутро, идя на завтрак, уже весь строй пел знаменитую в то время «Бригантину», но с другими, самыми что ни на есть актуальными словами:

Время незаметно приближалось к самой значимой для всего советского народа дате – 7 Ноября. По многолетней традиции каждая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции отмечалась в стране ярко, с размахом. Накануне праздника повсеместно проходили торжественные мероприятия, венчавшиеся неизменным парадом на Красной площади.

Но в устоявшийся порядок неожиданно вмешалась война. Линия фронта находилась в нескольких десятках километров от столицы, поэтому праздничные мероприятия ограничились торжественным заседанием Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями. Проведение парада вообще было под вопросом. На город каждый день совершались налёты вражеской авиации, в результате которых гибли люди и рушились здания. В связи с этим советскому руководству предстояло крепко подумать, не станет ли попытка проведения парада своеобразным подарком врагу, мечтавшему уничтожить одним ударом всех и сразу.

По сути, всё зависело от решения одного человека. И это решение, как оказалось, созрело не в последний момент. Уже в конце октября во все воинские части, и не только московского гарнизона, был разослан секретный приказ о подготовке к праздничному параду, который, как и в довоенные годы, был намечен на 7 Ноября.

Поступил такой приказ и в ОМСБОН. Как раз в эти дни после процедуры переформирования из войск Особой группы НКВД СССР формирование стало называться Отдельной мотострелковой бригадой особого назначения.

Состав парадного расчёта, представляющего войска НКВД, куда входили подразделения бригады, определял военный комендант Москвы Синилов. С командирами и комиссарами задействованных в параде частей он провёл совещание, на котором были оговорены детали предстоящего события, обсуждены варианты действий в случае непредвиденных обстоятельств, особенно связанных с налётом немецкой авиации.

И вот наступило 6 ноября. Поскольку здание Большого театра, в котором обычно проходили особо значимые мероприятия, было к тому времени заминировано, торжественное заседание Моссовета, посвящённое 24-й годовщине Октября, было решено провести в метро. Для этих целей больше всего подходила станция «Маяковская», вестибюль которой вмещал около двух тысяч человек. К тому же «Маяковская» была на тот момент самой глубокой станцией Московского метрополитена.

Для придания подземному вестибюлю соответствующего событию вида пол платформы устлали коврами и ковровыми дорожками, развесили между колоннами плакаты. Установили ряды стульев. Президиум расположили с обратного от эскалаторов торца платформы, установив высокую трибуну и массивный стол. Радиофицировали зал.

В 16.50 участники заседания заняли свои места, а спустя пять минут на «Маяковскую» прибыл весь состав Государственного комитета обороны во главе со Сталиным. Они приехали со станции «Белорусская» в специальном поезде. На противоположной стороне платформы стоял другой состав из 10 вагонов, в котором размещались оркестр, гардеробы, буфеты, а также звукозаписывающая студия.

Вечером накануне праздника бойцы второго батальона, базирующегося в Литературном институте, собрались у репродукторов. Во всех комнатах и коридорах здания, где висели динамики, установилась тишина. Трансляцию торжественного заседания слушали очень внимательно. Слышимость была такая, будто оно проходило совсем рядом.

Доклад Сталина был недолгим, но содержательным. Начав с того, что вместо традиционного подведения итогов года, прошедшего с прошлой годовщины революции, приходится говорить о тяжёлых итогах первых месяцев войны, он быстро перешёл к анализу ситуации в стране и на фронтах. Говорил о провале «молниеносной войны» и о причинах временных неудач Красной армии, о том, что представляет собой немецкий национал-социализм, и о том, что никаких переговоров или соглашений с ним не может быть, а главное, о том, что наша победа в этой войне неминуема.

Поздней ночью, несмотря на воздушную тревогу, батальон не ушёл в убежище. Бойцы и командиры чистили оружие, приводили в порядок обмундирование.

Аверкин с Ануфриевым сидели на соседних табуретах, один натирал пряжку на ремне, другой – пуговицы.

– Жень, а ты Сталина видел? – поинтересовался бывший деревенский паренёк.

– Видел. Правда, издалека.

– Расскажи.

– Да особо и рассказывать-то нечего. Во время первомайской демонстрации на Красной площади, в 1940-м. Он стоял на трибуне Мавзолея, как сейчас помню, в пальто типа шинели и своей обычной фуражке. Сначала прошли парадные расчёты, а в конце – колонны трудящихся. Я шёл в колонне своего района. Сталин улыбался, время от времени помахивал рукой.

– Надо же, повезло тебе. У меня самая заветная мечта – увидеть его хоть краешком глаза. Вот сижу и думаю, неужели завтра получится… Даже не верится.

– Всё может быть. Но ты особо не обольщайся. Если пойдёшь по левому флангу, и сам Мавзолей можешь не увидеть, не то что Сталина. Да и смотреть-то недосуг, ты ж не на прогулке будешь.

– Понимаю. Но всё-таки…

– Ладно, поживём – увидим. Ещё бы с погодой повезло. Вишь, чего на улице творится.

Погода и вправду разбушевалась не на шутку. Завывал ветер, оконные стекла царапала снежная круговерть.

В третьем часу неожиданно раздалась команда «Отбой!».

Кто-то попытался возмутиться:

– А как же парад?

– Всем спать! Парада не будет.

Вот те на! Бойцы, разочарованные, разошлись по своим местам. Больше всех, судя по виду, был расстроен Аверкин. Рухнула его мечта, и неизвестно теперь, когда исполнится, да и исполнится ли вообще.

Но часа через три казарму вновь огласил зычный голос дневального:

– Подъём!

Поправляя ремни на шинелях, бойцы строились и чуть слышно переговаривались:

– Может, на парад?

– Сказали же: отменён!

Едва забрезжил бледный рассвет, строй омсбоновцев от здания Литературного института двинулся к Пушкинской площади. Затем прошёл к Петровским воротам, а дальше по Петровке вниз к Большому театру. Здесь к батальону присоединился парадный расчёт первого бригадного полка, расквартированного в Доме союзов, а со Старой площади подошёл батальон 9-го полка 2-й дивизии внутренних войск НКВД. Сводный полк был в сборе. Теперь он состоял из трёх батальонов по четыре роты в каждом.

Колонна начала движение в направлении Красной площади, куда тянулись и другие расчёты – пехотные, кавалерийские, тачанки, полуторки с прицепленными к ним артиллерийскими орудиями. Где-то позади слышался гул танковых моторов.

Несмотря на раннее утро, на тротуарах уже скопился народ – старики, женщины, школьники. Никто не говорил им о параде, но многие москвичи этой ночью не ложились. Большинство пришли прямо из бомбоубежищ. При виде такого количества войск они ликовали, плакали от радости, махали руками, приветствуя своих защитников.

Снег шёл не переставая. Его постоянно приходилось смахивать с лица, а особенно протирать глаза, чтобы хоть как-то различать впереди идущих.

– Погодка – как на заказ, – комментировал происходящее шедший рядом с Ануфриевым Бриман. – «Мессеры» точно не сунутся.

Участники сводного полка были проинструктированы, что в случае удара противника с воздуха ни один боец во время прохождения по Красной площади не имеет права покинуть строй.

У Исторического музея сделали остановку. Обходя шеренги, комиссар полка Сергей Трофимович Стехов, которого бойцы за глаза называли «наш майор», не преминул напомнить подчинённым о важности возложенной на них задачи. Голос его звучал взволнованно, но свою мысль он, как всегда, выражал ясно и чётко:

– Товарищи, вы все прекрасно понимаете, какая высокая честь выпала нам сегодня. Это честь представлять на праздничном параде не только нашу бригаду, не только войска НКВД, но и всю сражающуюся Красную армию! Сегодня с нами в строю незримо пройдут и те, кто в это самое время, не щадя своих жизней, бьёт врага на всех рубежах и направлениях нашей необъятной Отчизны. Я бы хотел, чтобы каждый из вас проникся этим фактом и тем высоким доверием, которое всем нам оказано.

«Лучше не скажешь, – подумал Евгений. – Всё в точку! Комиссар умеет подбирать нужные слова, которые волей-неволей западают в самое сердце. Молодец он, этот Стехов!»

– У всех штыки отомкнуты? – после своей короткой проникновенной речи комиссар переключился на организационные вопросы. – Старшим групп проверить выполнение распоряжения командира полка!

Омсбоновцам перед прохождением в парадном строю была дана команда отомкнуть от винтовок штыки, тогда как общевойсковые соединения шли в полной боевой выкладке. Впоследствии на кадрах кинохроники только по этой несущественной детали и можно узнать бойцов сводного полка НКВД. Во всём остальном они мало чем отличались от обычных красноармейцев.

К 7.30 парадные расчёты выстроились напротив Кремлёвской стены. Коробочка сводного полка НКВД оказалась третьей по счёту с правого фланга всей пешей части парада.

Как только построение закончилось, снегопад начал стихать и буквально за считаные минуты сошёл на нет. Это произошло так неожиданно и так вовремя, что впору было поверить во вмешательство высших сил.

Взорам участников парада предстал во всей своей красе Мавзолей Ленина – фанерный павильон, маскирующий усыпальницу вождя, за ночь был разобран. Теперь он стоял в прежнем своём виде, сверкая полированным гранитом, и казался особенно торжественным и величественно-строгим.

– Смотри, и звезды расчехлили, – шепнул на ухо Ануфриеву Бриман. – И не только расчехлили, но и зажгли.

Женя уважал Бримана за целеустремлённость и въедливость в учёбе. А ещё Сашка умел подмечать детали, что для разведчика было важным качеством.

Преобразования, произошедшие за ночь на Красной площади, не остались незамеченными и их товарищами. Многие вскинули головы и с удовольствием разглядывали сверкающих над кремлёвскими башнями пятиконечных красавиц.

В 7.50 на трибуну Мавзолея поднялись Сталин и члены правительства. Несмотря на холод, Иосиф Виссарионович был не в шапке, а в фуражке. Евгений сразу вспомнил Аверкина. Ануфриев точно знал: где бы сейчас ни находился его товарищ, он во все глаза смотрит на трибуну. Судя по ночному разговору, сегодня для него был один из самых важных моментов в жизни.

Женя и сам пытался всматриваться в стоявших на Мавзолее людей. По правую руку от Сталина можно было различить Молотова, по левую – Берию. Остальных Ануфриев не мог разглядеть. Но обратил внимание, что Сталин периодически обменивается репликами то с одним, то с другим соседом. Из чего следовало, что вождь был возбуждён.

Евгению почему-то подумалось, что вот от этой горстки стоящих сейчас на трибуне людей зависят судьбы миллионов соотечественников. От них зависит, выживет ли страна в этой жесточайшей по своему накалу бойне. Простым гражданам, солдатам, как он, остаётся только уповать на мудрость, дальновидность и хитрость этих незаурядных личностей. Вершители судеб! На них направлены сейчас все взоры.

В 8.00 через громкоговорители по Красной площади разнёсся торжественный голос Левитана: «Говорят все радиостанции Советского Союза. Центральная радиостанция Москвы начинает передачу с Красной площади парада частей Красной армии, посвящённого двадцать четвёртой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции…»

Под бой курантов из ворот Спасской башни на красивом рыжем коне, ноги которого были элегантно оторочены белыми чулками, выехал Будённый. С густыми, вздыбленными усами, в неизменной папахе, маршальском одеянии, со сверкающей на боку шашкой, он выглядел величественно.

Выслушав рапорт командующего парадом генерала Артемьева, Семён Михайлович вместе с ним объехал строй парадных расчётов. Время от времени, останавливаясь перед шеренгами, он зычным голосом обращался к солдатам: «Товарищи красноармейцы! Поздравляю вас с двадцать четвёртой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!» Строй отвечал троекратным «Ура!», и Будённый со своим сопровождением двигался дальше.

Подъехав к Мавзолею, командующий парадом спешился, поднялся на правительственную трибуну и доложил Сталину, что парадные расчёты к торжественному шествию готовы. После этого Будённый занял место среди первых лиц государства. Он встал по правую руку от вождя, Молотов при этом сделал шаг в сторону.

Сталин придвинулся к микрофону и начал речь. Говорил он, как всегда, мягко, без напора, но от этого, как ни странно, его слова звучали острее и значимее. Верховный главнокомандующий выражал, по сути, мысли, которые в этот момент ждал от него народ.

Главные слова в речи Сталина отметил для себя Ануфриев: «тяжёлые условия», «навязанная война», «временная потеря ряда областей», «временные неуспехи», «бывало и хуже» – и важные сегодня: «богатые промышленность, продовольствие, сырьё», «союзники», «замечательные армия и флот», «людские резервы неисчерпаемы». И далее: «не так страшен чёрт, как его малюют», «немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой», «Германия истекает кровью», «ей не выдержать долго такого напряжения», «на нас смотрит весь мир», «великая освободительная миссия» и так далее. Такие слова не могли не вселять уверенность в безусловной победе. Содержание речи было оптимистичным, именно оптимизма не хватало сейчас гражданам страны.

Затем для выстроившихся напротив Кремля военных прозвучала команда «К торжественному маршу!». Далее последовал ещё ряд команд, колонны повернулись направо и, возглавляемые командирами, начали движение. Не доходя до Исторического музея, они делали левый разворот для захода на отведённую для главного шествия полосу.

Парад войск открывали курсанты артиллерийского училища. Идущие в авангарде пешего строя, они, несомненно, ощущали весь груз ответственности, которая легла на их плечи, и поэтому чеканили шаг с особым рвением.

За ними двигалась колонна матросов. На снежном фоне их чёрные бушлаты и шапки смотрелись очень эффектно. Необходимый ритм движению парадных расчётов задавал оркестр штаба Московского военного округа.

Третьим шёл сводный полк НКВД, в основном состоящий из бойцов ОМСБОНа. Возглавлял колонну командир второго полка бригады майор Иванов. След в след за ним на расстоянии полутора метров так же порывисто и энергично вышагивал Стехов. В его руках развевалось знамя спецназа НКВД с вышитыми на нём словами «Победа за нами!» – девизом бригады. Бойцы, выстроенные в шеренги по 32 человека, шагали уверенно и чётко.

– Левой! Левой! – слышались в строю голоса взводных Лаврова и Слаутского.

Когда сводный полк почти поравнялся с трибуной, Сталин приветственно поднял руку. Буквально через секунду Евгений чуть позади себя, но где-то совсем рядом, услышал сдавленный окрик Паперника:

– Аверкин, ногу держи!

«Володя всё-таки отвлёкся на трибуну, – догадался Ануфриев, – не пошли впрок ему мои наставления».

Дальнейшее прохождение сводного полка не сопровождалось никакими сбоями. Бойцы отлично справились с поставленной задачей.

– Полк, вольно! – послышалась команда Иванова, как только расчёт ступил на Васильевский спуск.

– Во-о-ольно! – более зычно и протяжно продублировал команду Стехов.

Бойцы дружно выдохнули и, отчеканив по инерции ещё несколько шагов, перешли на обычный шаг.

Ануфриев огляделся: шедшие рядом с ним товарищи не скрывали довольных улыбок. Всё самое трудное было позади.

– Здорово дали, а, ребят? – послышалось сзади. Голос Семёна Гудзенко нельзя было спутать с чьим-то другим.

– Ага! Сильно! – ответил его друг и соавтор Юра Левитанский.

– Разговорчики в строю! – осадил говорунов старший лейтенант Лавров.

Дальше шли молча. Только ныряя под Москворецкий мост, снова позволили себе развязать языки.

– Домой напишу, что видел Самого! – послышался голос Аверкина.

– Кто же тебе даст об этом написать?

– Ну, тогда расскажу, когда вернусь.

– А вот это – пожалуйста!

– Правда, вряд ли поверят…

– Ничего, мы подтвердим.

Никто уже больше не пытался сдерживать лавину охвативших чувств. Лавров тоже расплылся в улыбке, слушая озорные реплики подчинённых. Он понимал, что каждый из них испытывает сейчас сильный эмоциональный подъём. Что же касается боевого духа личного состава, то в этот момент он был высок как никогда.

– Эх, попадись мне сейчас этот хвалёный ганс! А лучше не один, а сразу с десяток фрицев! Уж я бы их приголубил! – потирая кулаки, выражал свою нетерпимость чемпион по боксу Полынов.

– Не хотел бы я оказаться на месте этих несчастных, – под смех товарищей подзадоривал его неунывающий Копытов. – Под твой знаменитый правый хук попасть – всё равно что оказаться между молотом и наковальней.

– Да уж, никогда ещё так кулаки не чесались! С превеликим удовольствием приложил бы сейчас дюжину-другую!

– Да вас двоих с Чехвадзе выпусти – всем планам Гитлера капут! Вы же голыми руками перекокошите половину его войска!

– Вот и я говорю, чего нас держат? – подыгрывал Копытову именитый боксёр. – Так и война без нас закончится.

Слушая этот разговор, многие бойцы смеялись в голос – уж очень по душе им была эта наигранная бравада.

– А ну, бригадную запевай! – очень кстати скомандовал Лавров.

Бойцы будто бы только этого и ждали. Сначала Гудзенко, а потом и все остальные затянули полюбившиеся уже слова, положенные на мотив известной «Бригантины». И снова над Москвой в сотни голосов разнеслось: «В бой за красную столицу, москвичи!»

Маршрут убытия сводного полка ОМСБОНа с парада после преодоления Васильевского спуска и арки Москворецкого моста пролёг по Москворецкой набережной, затем по Яузскому и Покровскому бульварам и далее – к местам дислокации. Основной же поток войск двинулся с Кремлёвской набережной и улицы Разина к Ленинградскому шоссе, а по нему – на фронт. Впрочем, часть омсбоновцев на следующий день тоже оказалась в прифронтовой полосе. Остальные, в том числе Евгений Ануфриев, присоединились к ним только через неделю.

Парад длился в общей сложности 1 час 2 минуты. Но сколько за это короткое время было пережито теми, кто был на самой площади, и теми, кто слушал репортаж по радио, не только в стране, включая временно оккупированные немцами территории, но и за рубежом.

Задуманная и осуществлённая самым смелым образом, эта, по сути, стратегическая операция сделала своё дело. Парад поднял воинский дух всей армии, всего народа, который был неотделим от своего героического войска. В то же время «грохот советских сапог» по Красной площади произвёл по-настоящему деморализующее воздействие на врага. Сразу же после московского парада в дневниковых записях, письмах и донесениях немецких генералов, офицеров и солдат впервые за все кампании Второй мировой войны появились пораженческие настроения.

Парад советских войск в осаждённой Москве стал колоссальным ударом по престижу гитлеровского вермахта. Фашистская армия, несмотря на все свои победы, не смогла помешать советскому народу отметить очередную годовщину рождения советской власти.

Пока весь мир с разными чувствами и настроениями внимал радиорепортажу из осаждённой столицы Советского Союза, в ставке Гитлера происходило непонятное. Из опасения ранить «нежное» сердце своего фюрера никто из приближённых не рискнул уведомить его о московском параде. Гитлер сам узнал об этом, случайно включив приёмник, и, даже не владея русским языком, понял, что происходит.

В припадке дикой ярости он схватил трубку телефона и велел соединить его с командиром бомбардировочной эскадры, базировавшейся под Москвой. Фюрер отчитал генерала как мальчишку, не слушая его доводов по поводу нелётной погоды. Он велел срочно поднять в воздух самолёты и разбомбить парад. «Немедленно вылетайте всем вашим соединением! Ведите его сами! Лично!» – после этих слов Гитлер в бешенстве бросил трубку. Потом ещё некоторое время скрипел зубами, уставившись в одну точку.

Для немецкого генерала приказ главнокомандующего был равносилен смертному приговору: погодные условия действительно были таковы, что поднимать в небо самолёты, а тем более вести их самому было сродни самоубийству.

Над Москвой бушевала метель. Тем не менее приказ есть приказ: соединение взлетело и со страшным гулом направилось в сторону советской столицы. Но ни один бомбардировщик до неё не добрался. Для защиты парада с воздуха было задействовано более 500 истребителей Красной армии, предварительно отозванных с фронта.

Как сообщили на следующий день в сводке Совинформбюро, на подступах к городу силами 6-го истребительного корпуса и зенитчиками ПВО Москвы было сбито 34 немецких самолёта.



К началу ноября советскому командованию стала окончательно ясна тактика немцев: «оседлать» главные автомагистрали и, используя преимущества механизированных частей и танковых групп вермахта, в кратчайшие сроки выйти к окраинам Москвы. Военный совет московской обороны предложил командованию соединений, оборонявших столицу, приступить к устройству на подмосковных рубежах сплошной зоны заграждений. На тот момент специально подготовленных сапёрных частей было ещё мало, поэтому ключевую роль в выполнении этих работ предстояло сыграть минёрам ОМСБОНа.

Для создания минно-взрывных заграждений в полосе Западного фронта из бойцов сапёрно-подрывной роты и боевых групп первого и второго полков бригады был создан сводный отряд, который в приказах Западного фронта фигурировал как Отряд инженерных войск НКВД. В оперативное подчинение отряда также было передано несколько сапёрных батальонов из инженерных сил фронта. Командование сводным отрядом было возложено на начальника инженерной службы ОМСБОНа майора Михаила Шперова. На время выполнения задания отряд поступал в распоряжение штаба 30-й армии.

Состоящий из 770 бойцов, сводный отряд должен был заградить Ленинградское шоссе на участке Ямуга – Клин – Солнечногорск и дорогу Клин – Рогачёво – Дмитров с целью максимально сдержать продвижение главной немецкой группировки к каналу Москва – Волга.

К слову сказать, на юго-западном фланге под Тулой действовал ещё один омсбоновский отряд в составе 290 минёров. Отдельные сапёрные группы бригады были задействованы также на можайском, наро-фоминском, подольском, осташковском и волоколамском направлениях.

Ануфриев попал в боевую группу, руководимую молодым и энергичным старшим лейтенантом Мальцевым, командиром первой роты. Среди подчинённых кавалер ордена Красной Звезды Алексей Петрович Мальцев за свою храбрость и решительность пользовался заслуженным авторитетом. Все испытания на тренировках он проходил наравне с бойцами, был с ними, как говорится, в радости и горе, и за это его уважали и любили. Рота Мальцева была самой сплочённой и боевой не только в полку, но и во всей бригаде.

Перед отправкой на ответственное задание омсбоновцев решили дополнительно поднатаскать в сапёрном деле, тем более что с передовой поступала свежая оперативная информация, которая напрямую касалась минно-подрывных работ. Исследовались, например, новые образцы немецких противотанковых мин, которые имели существенные конструктивные отличия от стоящих на вооружении в Красной армии.

В перерывах между учёбой оставалось немного личного времени. Правда, навещать Евгению было уже некого: все его родственники и Тоня с семьёй к тому времени покинули Москву. Справедливости ради следует заметить, что после нашумевшего парада 7 Ноября жизнь в городе более или менее успокоилась. Хотя и народу заметно поубавилось, но вместе с тем исчезла и та откровенная нервозность, которая присутствовала в середине октября, когда подразделения ОМСБОНа, поднятые по тревоге, экстренно прибыли на защиту родных рубежей.

Во время редких и коротких прогулок Евгений замечал уважительное и даже предупредительное отношение граждан к людям в военной форме. Некоторые, проходя мимо него, почтительно здоровались, на что Евгений дипломатично отвечал воинским приветствием, прикладывая правую руку к головному убору. Людям явно нравилось такое поведение молодого красноармейца.

Как-то зайдя в продовольственный магазин, Женя привычно встал в очередь. Продавщица, оторвавшись от работы, тут же спросила:

– Товарищ боец! Что вы хотите купить?

Несколько смущённый таким вниманием, Женя ответил:

– Булочку за семь копеек.

– Проходите, пожалуйста, без очереди, – сказала продавщица тоном, не допускающим возражений.

Стоявшие в очереди женщины тоже энергично стали толкать его к прилавку. В итоге продавщица дала ему не одну, а две булочки, наотрез отказавшись брать деньги.

– Набирайтесь сил, товарищ боец! – сказала она так, будто речь шла о самом необходимом, без чего солдат точно не победит врага.

– Да-да, – поддержали её остальные, – вдарьте по этим гадам, чтобы им неповадно было!

Женя вышел из магазина смущённый, но с горячим нестерпимым желанием оправдать надежды этих женщин.

Колонна машин с омсбоновцами, направлявшаяся в Завидово Калининской области, выдвинулась от здания школы на Малой Бронной 17 ноября в 7.00. Отряд Мальцева в количестве 30 человек разместился в кузовах двух полуторок с открытым верхом, которые ехали в середине растянувшейся почти на километр колонны.

Миновав Белорусский вокзал, автомашины сразу же за мостом нырнули в своеобразный туннель. Его образовывала сетка, натянутая вдоль шоссе на уровне фонарных столбов. Поверх сетки были набросаны ветки и жёлтые листья. Маскировка казалась немного наивной. В районе Сокола она заканчивалась.

Проезжая под сеткой, бойцы смотрели по сторонам. Шоссе возле стадиона «Динамо» и Боткинского проезда пересекала железобетонная баррикада с пулемётными амбразурами. Так же как и на других баррикадах, в ней были оставлены два проёма для проезда машин. Вдоль дороги торчали бетонные колпаки, противотанковые ежи и надолбы.

На развилке в направлениях к Волоколамску и Ленинграду кипела работа. Сотни женщин, девушек и подростков копали противотанковый ров, укладывали в штабеля мешки с песком.

После парада в городе почти не осталось военных. При виде военизированной колонны у работавших на дороге людей, видимо, создалось впечатление, что Москву покидают последние армейские формирования. Они махали красноармейцам платками, косынками, шапками и кричали:

– Не пропускайте немцев! На вас последняя надежда!

Машины ехали быстро. Жгучий ветер сёк обветренные лица минёров. Бойцы поднимали воротники, нахлобучивали поглубже на глаза шапки, снег прилипал к лицу и плавился, застилая обзор. Но это не мешало сидящим в кузове петь песни и травить солдатские байки. С шутками-прибаутками дорога переносилась легче, и время летело почти незаметно.

– Во время Финской войны, – рассказывал Гудзенко, – на один из участков фронта был направлен корреспондент фронтовой газеты. И вот после успешно проведённой атаки он пишет бойкий репортаж в свою многотиражку и отдаёт в очередной номер. Редактор придумывает к заметке высокопарный заголовок: «Наши красноармейцы выбили до батальона белофиннов!» Всё вроде отлично. Да только при наборе в типографии в текст заголовка закралась ошибка. Наборщик случайно в слове «выбили» поменял местами две буквы в середине.

– Подожди, Семён! И что ж это получилось? – перебил Сергей Копылов.

– А вот и соображай, – ехидно улыбнулся рассказчик.

В кузове дружно засмеялись – бойцы догадались, о чём идёт речь.

– Да, всё понятно! Продолжай, Семён!

– Ну так вот. То, что наборщик ошибся, – это ещё полбеды. Самый ужас был в том, что в таком виде был отпечатан весь тираж газеты!

– Ха-ха-ха! Представляю картину! – давился от хохота Жозев Гречанник.

– Редактора явно по головке не погладили… – вторил ему Василий Лапинский.

– Точно! А знаете, что его спасло? – нагнетает интригу Семён.

– Ну, не тяни!

– Номер газеты и, в частности, крамольную заметку решили показать маршалу Будённому. Семён Михайлович прочитал и остался вполне доволен названием: «А что, – сказал он, – лихой заголовок!»

– Ха-ха! Очень на него похоже! – продолжал заливаться смехом Гречанник.

– Это ещё не всё! Потом, задумавшись, маршал добавил: «Только это слово, по-моему, пишется через букву «е»…»

Бойцы от смеха повалились друг на друга.

– Эй! Вы чего там гогочете? – кричали из едущей следом машины. – Аж здесь слышно!

– Ладно, ребята, – начал успокаивать всех Паперник. – Действительно, как будто бы не на войну едем. Давайте-ка лучше споём.

И затянул любимую:

С момента гибели Алексея Мальцева командиром роты числился старший лейтенант Шестаков, продолжавший фактически выполнять обязанности начальника штаба батальона, поэтому неотлучно с сапёрной группой первой роты находился политрук Михаил Егорцев.

Бойцы успели по достоинству оценить человеческие качества Михаила Тимофеевича. Проявляя неустанную заботу о личном составе, он стал тем человеком, к которому в случае надобности обращались не только по служебным вопросам, но и с житейскими проблемами. Он никогда никому не отказывал.

Формирование личности Михаила Тимофеевича можно проследить по его биографии. Родился в 1911 году. Сын смоленского крестьянина, в 16 лет он переехал в Москву, где выучился на токаря и был направлен на строительство Сталинградского тракторного завода. Заочно окончил рабфак. В 1933 году был призван на срочную службу. После армии вернулся в Москву и четыре года работал литсотрудником в редакции газеты «Лёгкая индустрия». В 1939 году вступил в партию, после чего по путёвке райкома его направили на службу в органы НКВД. С началом войны Егорцев трижды подавал рапорт с просьбой отправить его на фронт. В конце концов просьбу удовлетворили и Михаила зачислили в войска Особой группы при НКВД, где в полной мере раскрылись его незаурядные способности политработника и командира.

В наполненные боевой учёбой жаркие дни лета 1941 года сержант госбезопасности Егорцев с раннего утра до позднего вечера находился с личным составом вверенного ему взвода. На стрельбище и тренировочных полигонах, во время марш-бросков, занятий по штыковому и рукопашному бою – всюду он был вместе с бойцами. Вот и в дни гитлеровского наступления на Москву, будучи политруком роты, он не оставлял личный состав ни на минуту.

Но роте всё-таки нужен был действующий командир. И такой человек нашёлся. Им стал старший лейтенант Кирилл Лазнюк. Невысокого роста, коренастый, с широким лбом и слегка оттопыренными ушами, новый ротный располагал к себе. К тому же, как уроженец небезызвестной Жмеринки, он был не лишён чувства юмора. Но когда дело касалось службы или дисциплины, он становился предельно требователен и строг. К этому Лазнюка обязывал и солидный возраст – 32 года, и имевшийся за плечами командирский опыт. В бригаду он перешёл с должности начальника заставы 30-го пограничного отряда НКВД Казахского округа.

Позднее выяснилось, что Кирилл Захарович, как никто другой, пострадал от фашистских захватчиков. Немцы расстреляли всю его семью – жену, детей и брата…

Благодаря работе сапёров практически все дороги на Москву перед фронтом наступающих германских войск покрылись сплошными воронками и глыбами развороченного асфальта. Группы немецких танков и мотопехоты, лавирующие вдоль разрушенных дорог, медленно продвигались по лесам, неся большие потери при преодолении искусно минированных лесных завалов. По неполным данным, на фугасах и минах, установленных сводными отрядами ОМСБОНа в Подмосковье, подорвались 30 немецких танков, 20 бронетранспортёров, 68 машин с мотопехотой, 19 легковых автомобилей с офицерами, 53 мотоцикла.

Темп наступления немцев в последних числах ноября 1941 года снизился до одного-двух километров в сутки. Однако полностью остановить наступление гитлеровцев советские войска пока ещё не могли.

С падением Рогачёва создалась прямая и непосредственная угроза выхода противника к каналу Москва – Волга. Канал стал бы серьёзным противотанковым препятствием, если бы не Яхромский мост. В случае прорыва немцев к Яхроме мост планировалось взорвать и тем самым преградить путь на восточный берег, к Перемиловским высотам, преодолев которые враг имел бы выход на Дмитров и далее – на Загорск и Ногинск.

Перемиловские высоты получили своё название в честь располагавшейся здесь деревни Перемилово. Они представляли собой крутой изрезанный склон протяжённостью два километра и высотой более 50 метров, буквально нависающий над Яхромским мостом. С противоположного западного берега канала к высотам вёл пологий затяжной подъём. Наступающий противник был виден на нём как на ладони.

Яхромский мост уже был подготовлен к взрыву, но в ночь на 28 ноября подразделения полка «Бранденбург-800» неожиданным налётом захватили его и затем разминировали. Танковые соединения немцев начали переправляться по мосту на восточный берег. В случае их дальнейшего продвижения по Дмитровской и Ярославской автомагистралям создавалась угроза почти полного окружения Москвы.

Командованию ОМСБОНа поступил приказ Ставки: отбросить немцев за канал, а мост в Яхроме взорвать. Спецназ НКВД действовал самоотверженно. В помощь ему были приданы подразделения 1-й ударной армии. Противник быстро был отброшен за канал.

В ночь на 30 ноября две подрывные группы из состава сводного отряда ОМСБОНа на глазах у немцев взорвали мост, чем создали барьер на пути вражеских войск. Одновременно со взрывом моста открыли шлюзы Яхромского и Икшинского водохранилищ, и вода затопила пойму реки Сестра и все дороги, выходящие к Яхроме. Таким образом, перед фронтом наступающих гитлеровцев появилось дополнительное препятствие.

Наступление фашистов на Москву в этом направлении захлебнулось, а 5 декабря 1941 года именно с этого рубежа началось историческое контрнаступление советских войск, был окончательно и бесповоротно развеян миф о непобедимости германской армии.

С криком «Ребята! Наступаем!» в казарму ворвался Гудзенко.

Его моментально обступили: «Что? Как?»

В руках Семён держал обрывок газеты с приказом Военного совета Западного фронта командующим 20-й, 16-й и 5-й армиям.

– Вот, читайте, – восторженно проговорил Семён, размахивая бумажкой. – От обороны перейти к решительному наступлению!

Радости однополчан не было предела. С начала войны это был первый приказ о наступлении наших войск.

Далее последовал другой приказ – о разграждении установленных отрядом инженерных войск НКВД минных полей в полосе наступающих армий. Пробывших несколько дней в Москве омсбоновцев возвратили фактически на те же позиции. Только теперь предстояло проводить обезвреживание как наших, так и немецких мин.

Подмосковье после немецкой оккупации стало неузнаваемым. Вдоль дорог и в населённых пунктах стояло много брошенной вражеской техники. Всё вокруг было усеяно проводами – это немцы тянули связь. На земле валялись какие-то шланги, видимо, для подачи горючего.

Семён Гудзенко отреагировал на увиденное следующими строками:

Развивая декабрьское наступление, Красная армия преследовала и громила вражеские полчища уже за сотни километров от столицы. Советское информбюро ежедневно называло крупные населённые пункты, освобождённые от врага.

Но войска вермахта отчаянно сопротивлялись. Они спешно создавали крупные узлы обороны, подкрепляя их свежими силами. К концу 1941 года такой узел образовался в районе Сухиничей Калужской области. Здесь, в зоне действия 10-й армии Западного фронта, оказалась заблокированной фашистская дивизия, на помощь которой с разных сторон спешили подкрепления.

В Сухиничах сходилось три железных и восемь грунтовых дорог. Они вели на Вязьму, Смоленск, Рославль, Брянск, Белёв, Тулу, Калугу. Овладев этим узлом, 10-я армия и весь Западный фронт значительно улучшали базирование своих войск и маневрирование их силами.

Высшее гитлеровское командование хорошо понимало значение Сухиничей и не хотело терять этот стратегически важный объект. 216-й пехотной дивизии генерала фон Гильза, закрепившейся там, была поставлена задача любой ценой удерживать город. Бои за Сухиничи приняли затяжной и напряжённый характер.

На тот период город представлял собой осаждённую крепость, которую гитлеровцы ни при каких условиях не собирались сдавать. Более того, они готовились, перебросив дополнительные силы из Жиздры (в том числе две дивизии из Франции), внезапным ударом пробить 60-километровый коридор и деблокировать Сухиничи, сохранив город в своих руках.

Потеря Сухиничей лишала немцев важной базы, а с перехватом войсками Западного фронта железной дороги Вязьма – Брянск нарушалась оперативная связь двух основных группировок врага, действовавших против Западного и Юго-Западного фронтов.

В январе 1942 года ОМСБОН приступил к формированию четырёх лыжных отрядов для проведения диверсионной деятельности на временно оккупированных немцами территориях Жиздринского и Людиновского районов Калужской области, с последующим выходом отрядов к выгоничским лесам Брянской области для связи с действовавшими там партизанами.

Схема комплектования была следующей. Назначались командир и комиссар отряда, после чего объявлялась запись добровольцев. Если список превышал требуемое количество, среди записавшихся производился отсев, чаще всего по физическим данным и медицинским показателям. Окончательный состав отряда утверждался командиром бригады полковником Орловым.

В первом полку командирами отрядов были назначены капитан Николай Васин и старший лейтенант Михаил Бажанов, во втором – капитан Никита Горбачёв и старший лейтенант Кирилл Лазнюк. Замполитом к Лазнюку назначили сержанта госбезопасности Михаила Егорцева.

Евгений Ануфриев, успевший повоевать под началом того и другого, без особых раздумий записался к ним в отряд. Это же сделали и другие проверенные в боях красноармейцы его роты. Таким образом, первая рота вошла в отряд Лазнюка почти в полном составе.

Медицинский осмотр лазнюковцев проводили военврач второго батальона Илья Давыдов и назначенный военфельдшером во вновь созданный отряд Алексей Молчанов. Увидев знакомые лица, Давыдов не преминул заметить присутствующему на медосмотре командиру подразделения:

– Как же заметно все возмужали и повзрослели!

– Что есть, то есть, – согласился Кирилл Захарович.

И всё-таки у докторского стола многие волновались, как дети. Побаивались, как бы кого-либо не исключили из списков формируемого отряда.

Валерий Москаленко, сняв гимнастёрку, стоически переносил холод. Он был здоров, но Давыдов всё же задал обязательный вопрос:

– Жалобы есть?

– Что вы, что вы!

– Можете одеваться.

Валерий медлил. Военврач не сдержал улыбки, заметив, как он, вытянув голову, словно студент на экзамене, смотрел то на него, то на командира, пытаясь угадать по лицу, какую ему поставили «отметку». Хитровато сощурившись, старший лейтенант Лазнюк сказал:

– Одевайтесь, пойдёте.

К столу шагнул Николай Худолеев.

– Тоже пойдёт. Боксёр и снайпер, – заключил командир.

Один за другим подходили к столу – Соловьёв, Паперник, Лягушев, Захаров. Против фамилии каждого доктор писал по-латински «здоров», а старший лейтенант Лазнюк давал свою аттестацию:

– Орёл! Можете одеваться.

Дешин, как обычно, был немного бледным, в связи с чем его осмотр затянулся.

– Кожа у меня такая… – взмолился боец. – Вы же знаете!

– У него частенько случается так, – подтвердил Молчанов. Пока шёл осмотр, он параллельно что-то записывал в свой блокнот.

– Ну вот и военфельдшер знает! – обрадовался Евгений.

Лазнюк, сдерживая улыбку, посмотрел на своего замполита Михаила Егорцева.

– Дешин не подкачает, – поддержал Михаил Тимофеевич. – Он отлично действовал против танков. К тому же туляк. А туляки – народ стойкий.

Подошла очередь Ануфриева. От зоркого взгляда военврача не ускользнуло его давнее увечье.

– А это что такое? – округлил глаза Давыдов. – Как он вообще попал в войска?

Но все, включая Лазнюка, были уже в курсе дела.

– Ну, что случилось, то случилось, Илья Юльевич, – миролюбиво прокомментировал Кирилл Захарович. – Перехитрил он всех на медкомиссии. Зато бравый вояка! А ещё специалист в топографии. Стрелок опять же отличный.

– Вот мне и интересно, как он умудряется стрелять? Ведь у него почти нет трети фаланги указательного пальца.

– Средним приспособился, – признался Ануфриев.

– Странно, – покачал головой Давыдов. – Ну, если командир роты не возражает…

– Пиши-пиши, Илья Юльевич. Всю ответственность беру на себя.

Вскоре отряд Лазнюка был укомплектован. Списочная численность диверсионного подразделения составила 80 человек. Большое внимание уделялось вооружению и экипировке омсбоновцев.

Каждому выдали лыжи и белый маскхалат. На ноги – валенки. Вот только крепления на лыжах для валенок были неудобные. На это обратили внимание многие, но делать нечего, приходилось приспосабливаться.

Под маскхалатами были тёплые цигейковые куртки, но, что удивительно, гражданского образца, однотонные, чаще всего тёмно-синего цвета. Из ближнего круга знакомых Ануфриева лишь Володе Аверкину досталась клетчатая куртка. Многие обращали внимание на необычный рисунок Володиного полушубка, но на предложение обменять его на обычный с «доплатой» в виде шоколада или консервов Аверкин отвечал неизменным отказом, поскольку необычная расцветка позволяла быстро находить свою куртку среди других.

Основным оружием омсбоновцам служили карабины. Как укороченный вид винтовки, они были удобнее при передвижении на лыжах. Полагающийся к карабину боекомплект составлял 240 патронов. Имелись в отряде и несколько автоматов ППД. Казалось бы, спецподразделение – и автоматы должны быть у каждого. Но ввиду острой нехватки этого вида оружия в войсках обеспечить каждого омсбоновца автоматом не представлялось возможным. Да и те, что имелись, достались обходными путями.

Ануфриев помнил, что поначалу автомат на весь полк вообще был только один. Его доверили чемпиону страны по стрельбе младшему лейтенанту Ивану Черепанову, который ходил по подразделениям, объясняя устройство ППД, а некоторым, но далеко не всем, даже разрешал подержать его в руках.

Позднее командование ОМСБОНа вступило в «частную сделку» с директором одного из предприятий. Он обратился в бригаду с просьбой о выделении людей для пристрелки автоматов. В ответ ему было выдвинуто условие: за каждую тысячу пристрелянных автоматов двадцать единиц передаются на баланс бригады. С этого момента монополия Черепанова на ППД закончилась.

Комичная ситуация возникла при получении первой партии автоматов. На ящиках чёрной краской было выведено: «Московская фабрика металлической игрушки».

– Ну, теперь поиграем! – смеялись бойцы.

В общем, на момент отправки отрядов во вражеские тылы автоматов катастрофически не хватало. Боекомплект везунчиков, которым всё-таки достались ППД, составлял шесть барабанов по 73 патрона в каждом.

Ну и какой диверсант без взрывчатки? Восемь-десять килограммов тола, по шесть гранат – обязательное удовольствие.

Таким образом, каждый боец, отправлявшийся в командировку, был навьючен как мул. Кроме боевого снаряжения, выдавался десятидневный запас продовольствия: консервы, концентраты, сухари, сахар. А ещё санпакет, финка, котелок, фляжка…

Понятное дело, иметь при себе документы во время выполнения задания диверсантам-разведчикам не полагалось. В одежде у каждого были зашиты небольшие справочки, предъявление которых в случае необходимости позволяло подтвердить свою принадлежность к Красной армии.

– Расписок не выдаю, всё равно вам их некуда девать, – поговаривал старшина, принимая у бойцов на хранение документы и кое-что из личных вещей.

Перед отправкой отряда командование организовало тактическое учение «Взрыв моста и ведение боя с превосходящими силами противника». Тренировка проводилась в условиях, максимально приближённых к боевым. Занятие позволило сделать вывод, что подразделения готовы к успешному выполнению стоящих перед ними боевых задач.

Бить оккупантов в их же тылу мечтали если не все, то большинство омсбоновцев. Не случайно количество добровольцев превышало требуемые нормы раза в два. Некоторые особо расторопные при удобном случае обращались непосредственно к руководству бригады с просьбой отправить их на задание.

Накануне убытия отрядов из Москвы в расположение второго полка, дислоцировавшегося в соседнем с Белорусским вокзалом здании, наведался командир бригады полковник Орлов.

– Почему у вас так шумно? – спросил он, едва переступив порог.

На лице дежурного появилась улыбка.

– Отправляем две роты, товарищ полковник, а ехать просится весь полк.

Михаил Фёдорович вскоре и сам в этом убедился. Первый такой желающий перехватил Орлова прямо на лестнице. В его голосе одновременно звучали решимость и отчаяние:

– Товарищ полковник! Красноармеец Строков. Разрешите обратиться! – И, не давая комбригу ответить, выпалил: – Прошу зачислить меня в роту, убывающую на боевое задание!

При всей серьёзности момента Орлов едва сдержал улыбку и как можно строже ответил:

– Во-первых, отряды уже сформированы. Во-вторых, разве вы не знаете, что положено обращаться по команде?

Известный в батальоне радист несколько сник и торопливо, словно боясь, что его уже больше не будут слушать, затараторил:

– Я подавал. Но пока до вас дойдёт по команде, они уедут. Пошлите меня, товарищ полковник, – прибавил он с мольбой в голосе.

Но Орлов был непоколебим:

– Ничего страшного, поедете чуть позже с другими отрядами. А пока занимайтесь по распорядку.

Ещё несколько раз в длинных коридорах здания то робким, то грозным «разрешите обратиться» останавливали Михаила Фёдоровича его подчинённые. В эти январские дни бойцы, остававшиеся в расположении части, по-доброму завидовали тем, кому вскоре предстояло сесть в машины и отправиться в сторону фронта.

Организация и координация заброски подразделений ОМСБОНа в тыл противника легла на плечи комиссара бригады капитана госбезопасности Максимова и заместителя командира бригады полковника Третьякова. Именно они должны были договориться с командованием 10-й армии о месте и времени перехода советских диверсантов через линию фронта.

Тому, что участком для проникновения на занятую врагом территорию избрали именно район наступления 10-й армии, способствовали по крайней мере два обстоятельства. Во-первых, действовавшая на левом фланге Западного фронта 10-я армия глубже других вклинилась в расположение группы фашистской армии «Центр», и поэтому здесь был кратчайший путь в тыл врага. Во-вторых, переход облегчался отсутствием сплошной линии фронта и укреплённых полос.

Первым предстояло выехать отряду капитана Васина. Отряд в количестве 77 человек покинул расположение бригады 12 января. Перейдя в тыл противника, васинцы должны были пройти через Жиздру к Брянску, затем в Рославль и Кричев. На всём пути им предстояло подрывать мосты, дороги, нарушать другие коммуникации противника, включая связь.

Спустя два дня вслед за ними выехали остальные. Подразделение Горбачёва по численности было таким же, как и у Лазнюка. Отряд старшего лейтенанта Бажанова насчитывал 77 бойцов. Таким образом, общий людской ресурс, задействованный ОМСБОНом в предстоящих операциях, составил 314 человек.

Перейдя через линию фронта, отряды Горбачёва, Лазнюка и Бажанова должны были, растворясь в районе Вязьма – Дорогобуж, так же как и васинцы, заниматься нарушением коммуникаций противника, разрушением железных и шоссейных дорог, мостов, уничтожением обозов и мелких групп противника.

В Гульцово прибыли утром 20 января. Командование дивизии размещалось в более комфортных условиях, нежели командование армии. Пётр Антонович Ерёмин принял Горбачёва и Лазнюка в чистой, светлой, отапливаемой избе, устланной вязаными дорожками. На стоящем посередине комнаты столе была разложена карта. Кроме комдива в избе находились ещё несколько представителей командного состава дивизии.

Ерёмин представил им вновь прибывших:

– Это командиры двух лыжных отрядов: капитан Горбачёв и старший лейтенант Лазнюк. Прошу любить и жаловать. – Лазнюк с Горбачёвым переглянулись, но ничего не сказали. – Лыжники переданы нам в помощь до нормализации ситуации с прорывающимися к Сухиничам немецкими частями. А проще говоря, пока мы не погоним эти части с наших рубежей. Позволить им дойти до Сухиничей категорически нельзя. Вы понимаете, что в случае деблокировки города о дальнейшем продвижении 10-й армии можно будет забыть, а это дестабилизирует ситуацию на фронте в целом. Поэтому так важно отбросить противника как можно дальше от Сухиничей.

По имеющимся сведениям, на соединение с засевшей в Сухиничах 216-й пехотной дивизией фон Гильза через наши позиции движутся 208-я пехотная и 18-я танковая дивизии вермахта. Им уже удалось захватить районный центр Думиничи и несколько близлежащих деревень. Командармом Голиковым поставлена задача во что бы то ни стало удерживать рубеж Хлуднево – Гульцово – Брынь. Согласно последним разведданным, передовые части противника заняли находящийся неподалёку населённый пункт Кишеевка. Эта деревня располагается на возвышенности, поэтому наш штаб в любой момент рискует оказаться под обстрелом. – Полковник Ерёмин сделал небольшую паузу, оглядел собравшихся и твёрдо сказал: – В связи с этим слушайте боевой приказ. Частями 1105-го стрелкового полка при содействии приданных нам лыжных команд в ночь с 21 на 22 января овладеть Кишеевкой. Общее командование операцией возлагаю на начальника оперативного отдела штаба дивизии капитана Горшкова. Вопросы есть?

– Разрешите, товарищ полковник! – не замедлил воспользоваться предложением Лазнюк.

– Слушаю вас, – неохотно отозвался комдив.

– Имеются ли разведданные о силах противника, засевшего в Кишеевке?

Было заметно, что вопрос старшего лейтенанта застал Ерёмина врасплох. Помедлив немного, он ответил:

– Эту информацию вам предоставит руководитель операции. Если вопросов больше нет, приказываю приступить к подготовке и выполнению задания!

– Есть! – хором ответили подчинённые.

Ануфриев никогда не завидовал командирам, потому что на них лежала громадная ответственность. Неправильно принятое решение на войне не только грозило проигранной битвой, но и неизбежной гибелью личного состава. Брать на себя ответственность за судьбы людей решался не каждый. По крайней мере, Евгений не относился к тем, кто готов был влезть в шкуру командира. Быть рядовым бойцом всё-таки проще: за тебя думают, знай воюй.

Он по-доброму сочувствовал Кириллу Захаровичу, ему действительно было непросто. С одной стороны, Лазнюк не мог не подчиняться приказам командования, с другой – всё внутри него противилось недооценке уровня подготовки омсбоновцев и важности той миссии, которая была изначально на них возложена.

Тон не совсем корректному отношению к отрядам ОМСБОНа, конечно же, задавал комдив Ерёмин, называя спецназовцев просто «лыжниками», а их диверсионные группы – «лыжными командами». Что это – неумышленные оговорки или намеренное пренебрежение? Понять было трудно. Только его отношение передавалось и остальным.

«Ладно, – думал Ануфриев, – в бою мы вам покажем, какие мы лыжники». Он был уверен за ребят, как за себя самого. Каждый из них действительно стоил десятерых.

После обсуждения с Горшковым плана предстоящей операции Лазнюк объявил личному составу:

– Выступаем завтра в ночь. Пойдут первый и второй взводы. Прошу подготовить боеприпасы, проверить исправность оружия и как следует отдохнуть.

Он умолчал о том, что ввиду отсутствия достоверных данных о численности вражеского гарнизона, засевшего в Кишеевке, на общем совещании командиров договорились провести накануне наступления разведку боем. Осуществить её было поручено горбачёвцам, так что отряду Лазнюка в каком-то смысле повезло: осталось больше времени на отдых.

– В бой берём только самое необходимое, всё лишнее оставляем по местам расквартирования, – продолжал давать указания Кирилл Захарович. – Ответственными за подготовку боевой группы назначаю комиссара отряда и его заместителя.

21 января отряд Горбачёва вернулся с задания в 14.00. В результате учинённого омсбоновцами в Кишеевке переполоха удалось выяснить, что немцев в деревне не так уж и мало – до 300 солдат и офицеров. Все вооружены до зубов, в основном автоматическим оружием, а также миномётами.

– Однако… – поцокал языком Кирилл Захарович.

– Но есть и слабые места, – лукаво прищурился Горбачёв. – Численность и вооружение – это одно, но по такой погоде в летней форме особо не повоюешь.

Оказывается, боеготовность вражеских войск была заметно подорвана повальным гриппом и обморожениями, вызванными отсутствием тёплой одежды.

– Не по нутру им наши морозы, – подмигнул Никита Семёнович. – Когда мы подходили к Кишеевке, вся деревня кашляла.

– Это, конечно, меняет дело, но ненамного, – справедливо заметил Лазнюк. Он привык учитывать все факторы, и новость о заболевших немцах не была лишней, вот только численность вражеского гарнизона всё равно велика. – Пожалуй, выбить-то их будет трудновато. Но попробовать можно.

Атаковать договорились в 2.00. Перед этим пушкари обещали провести артподготовку.

Окончательный план операции выглядел следующим образом. Отряду Лазнюка ставилась задача зайти с тыла и овладеть южной окраиной деревни. Отряд Горбачёва и батальон 328-й стрелковой дивизии должны были атаковать с фронта.

Батальон трудно было назвать батальоном, потому что он насчитывал не больше 40 бойцов. Тем не менее общая численность атакующих не лишала их шанса на победу.

Ночь была тёмная. Мела метель. Атакующие приблизились к деревне метров на 300 и залегли в снегу. Слово было за артиллеристами. Однако в условленное время артподготовка не началась. Ждать не имело смысла, и отряды начали наступление.

Как только группы Горбачёва и Горшкова подошли на 50–60 метров к крайним домам, хаты вспыхнули как свечки, и вокруг стало светло, будто днём. Немцы догадались, что дневным переполохом дело не ограничится, и к очередному нападению русских подготовились заранее. В свете пламени на открытой местности они расстреливали увязающих в снегу красноармейцев, как в тире. «Фоер! Фоер!» – слышалось со стороны засевших в домах фашистов.

Батальон, не выдержав плотного огня, незамедлительно отступил. Горбачёвцы тоже продержались недолго, но всё же успели нанести противнику некоторый урон. Старший сержант Борисевич, уничтожив гранатой пулемётный расчёт, прорвался в тыл обороняющимся немцам, где, сея панику в их рядах, поспособствовал лазнюковцам занять южную окраину деревни. Красноармеец Засосов, будучи раненным в ногу, не оставил поля боя и, прежде чем погиб, успел кинуть гранату в дом, где находилось около десятка вражеских солдат. Из роты Горбачёва также отличились старшие сержанты Свинцов и Минченко, уничтожившие каждый по несколько фрицев.

Но основная схватка развернулась в тылу гитлеровцев, где наступал отряд Лазнюка. Услышав первые выстрелы, лазнюковцы стремительным броском вышли к южной окраине деревни. Здесь немцы тоже применили тактику поджигания домов, но, к тому времени как постройки запылали, отряд уже вёл бой внутри деревни. В дома летели гранаты, а выскакивающие из них фашисты попадали под разящий оружейный и автоматный огонь.

В первые же минуты боя было уничтожено около 30 фашистов. Большинство из них – на счету Лазаря Паперника. Снайперская стрельба была его специализацией. Он и его товарищи винтовками действовали более эффективно, чем их противники автоматами и пулемётами. Конечно, каменные дома служили немцам хорошей защитой, но стоило кому-нибудь высунуться из укрытия или выбежать из дома, как меткие пули Паперника, Худолеева, Ануфриева, Соловьёва, Аверкина и других стрелков разили их наповал.

Зафиксировав чутким ухом пограничника, что стрельба на противоположной стороне деревни стихла, Лазнюк направил туда двоих связных. Вернувшись, бойцы доложили, что батальон и отряд Горбачёва отступили к лесу. Естественно, в сложившейся ситуации противник всю мощь своего огня сосредоточил на зашедшем в тыл отряде.

Положение лазнюковцев ухудшалось с каждой минутой, возникла реальная угроза окружения. Развивать свой первоначальный успех отряд уже не мог, поскольку силы были слишком неравные. А отходить по открытой местности, через поле, под обстрелом противника значило обречь себя на верную гибель. Выход оставался один – с боем прорываться через деревню к своим.

Тактика продвижения омсбоновцев была такова. Если на пути их следования попадался дом, служивший немцам опорным пунктом, его закидывали гранатами, а выбегавших немцев добивали из стрелкового оружия. После этого перебегали к следующему дому. Двигались в основном по правой стороне улицы.

Когда очередной опорный пункт был замечен на левой стороне, туда ринулись помкомвзвода Николай Худолеев с бойцами Головахой и Аверкиным. По ним бил пулемёт, но каким-то чудом они сумели перебежать дорогу, оставшись при этом невредимыми, и подавить огневую точку противника, попутно уничтожив нескольких автоматчиков.

Помкомвзвода и мастер спорта Николай Худолеев в этом бою проявил не только храбрость и навыки спортсмена, но и незаурядную фантазию. Оказавшись в окружении, он принялся блефовать, подавая команды несуществующим подразделениям.

– Первая рота – справа, вторая рота – слева, третья – прямо! Гранаты к бою! Вперёд! – кричал Николай, наводя панику на немцев.

Благодаря этой тактике ему удалось не только выйти из окружения самому, но и вывести с собой четырех бойцов. Присоединившись к группе командира второго взвода лейтенанта Михаила Диденко, они продолжили продвижение.

До окраины деревни оставалось совсем немного, когда Лазнюк заметил, что немцы пытаются сомкнуть перед ними кольцо окружения.

– Егорцев, оставь мне шесть-семь человек, и пробивайтесь с основными силами к лесу! – скомандовал он.

Смельчаки тут же нашлись сами. Сформированный заслон помешал немцам окружить отряд. Несмотря на то и дело вспыхивавшие осветительные ракеты, группа под командованием Егорцева успешно завершила отход.

Лазнюк приказал остававшимся с ним бойцам догонять остальных, а сам принялся прикрывать их отход. Ведя огонь по врагу, Кирилл Захарович не сразу заметил, что в нескольких метрах от него так же методично расстреливает свои обоймы сержант Худолеев.

– Николай, почему не выполнил приказ? – начал было командир, но вражеская очередь прижала его к взрыхлённому снежному покрову.

«Не время сейчас для разбирательств», – решил Лазнюк.

– Отходим, Коля! – окликнул он старшего сержанта.

Оба почти добежали до спасительного оврага у самой кромки леса, но тут в небо взмыла очередная осветительная ракета, и сражённый вражеской пулей Николай Худолеев упал навзничь…

По возвращении в Гульцово лазнюковцы пребывали в подавленном состоянии. К потерям сложно привыкнуть. Только вчера ты сидел с товарищем за одним столом, разговаривал, шутил, а сегодня его уже нет…

Командир отряда по телефону связался с полковником Ерёминым и доложил ему о результатах ночного боя. Комдив приказал к 23.00 прибыть в расположение 1105-го стрелкового полка в село Которь, кратко оповестив, что предстоит отбить у фашистов деревню Хлуднево.

– Какие силы нам следует задействовать в бою? – уточнил Лазнюк.

– По данным разведки, у них там до двух рот пехоты и несколько танков. Возьмите, пожалуй, человек тридцать. Поддержите моих ребят.

Кирилл Захарович не стал докладывать Ерёмину о противоречивых действиях его «ребят» в бою за Кишеевку. На войне бывает всякое. Мало ли, по какой причине бойцы могли спасовать, в бой-то они всё-таки вступили.

Ближе к вечеру, когда его подчинённые поели и немного отдохнули, Лазнюк объявил:

– В ночь снова идём в бой. Задействованы также первый и второй взводы, кроме раненых и обмороженных. Пулемёты не брать, идём налегке. Побольше патронов и гранат.

В принципе, остальное бойцам знать и не требовалось. Кирилл Захарович и сам до конца не был посвящён в подробности стоящей перед отрядом задачи. Это предстояло выяснить у командира 1105-го стрелкового полка.

Оставив в Гульцово резерв под командованием старшего лейтенанта Кривцова, группа, насчитывавшая 27 лыжников, отправилась в деревню Которь. Раненный накануне Михаил Соловьёв не захотел оставаться в резерве и догнал отряд, таким образом став 28-м бойцом группы.

Своими ближайшими помощниками Лазнюк назначил комиссара Егорцева и его заместителя Паперника. Из командиров в группу также вошёл старший лейтенант Лавров.

Шли полем на север между чернеющими по сторонам лесными массивами. У разъезда Воймирово перевалили через железную дорогу, свернули вправо и углубились в лес. Дальше двинули лесом, то и дело сверяясь по компасу. В головном и боковом дозорах группу прикрывали сержант Серяков, бойцы Аулов, Ястребов и Бриман.

Достигнув Котори, Лазнюк доложил о прибытии отряда командиру полка майору Зарубину. Задача заключалась в следующем: батальону, состоящему из 80 красноармейцев, при поддержке группы лыжников нанести удар по противнику с юго-западной стороны Хлуднева. С северной стороны деревни будет действовать спецрота.

– Можно ли рассчитывать на артподготовку? – поинтересовался Лазнюк.

– Организуем, – сказал майор. – Тем более что местность нашими пушкарями пристреляна. Другой вопрос, что в наличии всего десять снарядов.

Погода была морозная, но безветренная. Лыжники достаточно быстро преодолели расстояние до Хлуднева и бесшумно подошли вплотную к населённому пункту. На месте они застали готовящийся к наступлению дивизионный батальон. Договорившись с комбатом о взаимодействии, Лазнюк со своим отрядом занял колхозную конюшню метрах в 100 от деревни и установил наблюдение.

Деревня Хлуднево была немаленькой. Располагалась она в низине и тянулась вдоль большого природного оврага. Евгений Ануфриев обратил внимание на дым, идущий из печных труб: он поднимался вертикально вверх – верный признак хорошей устойчивой погоды. Такой дым бывает при безветрии и отсутствии плотной облачности.

Немцы были начеку – то и дело тишину ночи нарушали осветительные ракеты. Перед началом наступления требовалось провести разведку. Командир отряда поручил это ответственное дело Соловьёву и Москаленко.

– Задача – выяснить численность живой силы противника, количество техники и вооружения, – наставлял Кирилл Захарович разведчиков. – Понятное дело, что в каждый дом вы заглядывать не будете. Поэтому попробуйте найти кого-нибудь из местных жителей. Они наверняка прячутся где-то рядом, в землянках или сараях. Набросайте план деревни и отметьте на нём расположение штаба, танков и караульных постов. Часовых пока не трогайте, их нейтрализуем перед самым наступлением.

– Всё понятно, командир, – заверил Лазнюка Соловьёв.

Разведчики ползли осторожно, периодически замирая под вспышками осветительных ракет. Белые маскхалаты обеспечивали бойцам почти стопроцентное укрытие.

Окна большинства домов светились, что было необычно для деревенского быта. Приблизившись к крайней избе, Соловьёв подал Москаленко знак подползти поближе.

– Видишь? – показал он маячившую возле избы одинокую фигуру часового. – Берём левее.

Добравшись до противоположного угла избы, который был для часового слепой зоной, бойцы поднялись и, пригибаясь, продолжили скрытное продвижение.

Проходя вдоль стены одной из деревянных построек, разведчики ясно услышали за дощатой перегородкой женский голос. Соловьёв подал напарнику знак замереть на месте. Прислушались. Убедились, что в постройке нет мужчин. Переглянувшись, два опытных бойца поняли друг друга без слов.

Дверь подалась со скрипом. Тесная изнутри постройка освещалась тлеющей керосиновой горелкой. В блеклом свете пламени были едва различимы несколько ютящихся в копне сена фигур.

– Кто тут? – спросил шёпотом Михаил.

– А вы кто? – послышался настороженный женский голос.

На долгие разговоры времени не было, поэтому Соловьёв решил говорить прямо:

– Бойцы Красной армии.

– Ой, миленькие, – запричитала женщина.

– Тихо ты! – осёк её Москаленко.

Фигуры зашевелились навстречу нежданным гостям.

– Меня зовут Ксения… Ксения Трифонова, – перейдя на шёпот, затараторила одна из женщин. – А это дочка моя, Зойка, – добавила она, показывая на испуганную девочку.

– Почему не в доме ночуете?

– Так выгнали нас фрицы проклятущие. Почти все дома в деревне позанимали. А хозяев – на мороз! Хорошо, вот соседи пригрели, пустили в свою сараюшку. А то бы точно замерзли…

– Подожди, тётка, не части! Времени у нас мало, – перебил Москаленко женщину. – Сколько немцев в деревне, сказать можешь?

– Ой, много, солдатик! Шибко много. Почитай, полтыщи будет.

Соловьёв и Москаленко переглянулись.

– Ты, Ксения, не путаешь чего? Неужто пятьсот?

– Может, не пятьсот, чуть поменьше. Да ты сам считай, касатик. В деревне домов шестьдесят. Заняли почти все. Разве что на крайние избы не позарились. Трухнули, видать. Ну, пусть пятьдесят дворов осадили. Да нет, пожалуй, и того меньше – сорок пять. В каждом человек пять-восемь. В бывшем сельсовете фрицев двадцать разместилось. Там у них кто поглавнее. По выправке видно.

– Штаб… – шепнул Москаленко Соловьёву.

– Ну вот, почитай, сотни четыре наберётся. Танки у них есть. Я два видела. Как раз у сельсовета.

– Мам, на окраине деревни ещё два, – встряла в разговор девчушка.

– Молодец, пацанка! – похвалил Соловьёв Зойку.

– Пушки у них есть, – продолжала Ксения. – Сколько, сказать не могу, не считала. Мотоциклеты, опять же… Страшные они, злые. Только и слышно: «Сухиничи! Сухиничи!» Уж очень волнует их наша узловая. Когда наших выбили, было их человек восемьдесят. А сегодня вечером понаехали остальные.

Бойцы опять переглянулись. Вроде маленькая деталь, а как много она объясняла разведчикам.

– Ну, спасибо тебе, Ксения, – сказал Москаленко. – Очень ты нам помогла. А вот оставаться вам здесь больше небезопасно. Уходите-ка вы в лес. Но очень тихо, не попадитесь кому на глаза. Скоро всё закончится, тогда и вернётесь.

– Что ж, опять в бега, – вздохнула женщина. – Ладно, нам не привыкать. Спасибо, миленькие.

– Бывай, тётка! – сказал на прощание Соловьёв. – Береги дочку.

Бойцы вышли. Соловьёв достал планшет и при слабом свете луны набросал схему деревенских построек, выделив предполагаемый штаб и возможные места расположения танков. Записал сведения о количестве живой силы противника.

– Надо бы перепроверить, – нарушил молчание Москаленко.

– Пошли, – скомандовал Соловьёв.

Они ещё некоторое время пробирались между домами, проводя рекогносцировку и отмечая на схеме вражеские позиции, в том числе посты часовых.

Картина складывалась сложная. Вместо обещанных двух рот нападающим противостоит враг, значительно превосходящий их по численности, к тому же занимающий укреплённые позиции.

Лазнюк обсудил с командиром батальона сложившуюся ситуацию. Было решено отослать в Которь связных для корректировки задания.

Время ожидания ответа командования тянулось медленно. Бойцы скучали, теряли боевой настрой.

Лазнюк решил действовать.

– Аверкин! Ануфриев! Ко мне!

Он показал им на рукописном плане Соловьёва места, где у немцев были выставлены часовые.

– Снимите вот этих двоих. Остальные вас не касаются. Но смотрите, если начнётся артобстрел, сразу возвращайтесь назад.

Командир знал, что Аверкин неплохо орудовал финкой, а Ануфриев был лёгкий и быстрый. Они друг друга неплохо дополняли.

По дороге Володя задал Ануфриеву вполне резонный вопрос:

– Послушай, а как же жители? Если начтут бить из пушек, им ведь тоже достанется.

– Не дрейфь! У них всего десять снарядов, – подмигнул Женька.

Это, конечно, успокаивало, но только отчасти.

Они спустились по склону и скрытно приблизились к крайнему дому. Часовой, нахлобучив на себя всё что только можно, прохаживался у угла постройки, периодически постукивая сапогами и подпрыгивая на месте.

– Я пошёл! В случае чего открывай огонь, – шепнул Аверкин напарнику.

Женька видел, как Володя прокрался вдоль стены, дождался, пока фриц появится из-за угла, и набросился на него. Удар ножом пришёлся в шею, поэтому немец даже пикнуть не успел.

– Ловко ты его! – сказал Евгений, когда Аверкин вернулся.

Только они направились ко второму посту, как послышался характерный вой, сопровождающий полёт снаряда, и где-то в центре деревни раздался взрыв.

– Началось! – крикнул Ануфриев. – Отходим!

Пока они добежали до своих, взрывы прекратились. Но деревня ожила – немцы забегали и, применяя излюбленную тактику, запалили крайние дома.

В то время как Аверкин снимал часового, Ануфриев успел рассмотреть, что все дома со стороны планируемого наступления были заняты фрицами. Он доложил об этом командиру.

– Пойдём с запада! – решил Лазнюк.

Для того чтобы атаковать деревню с запада, надо было пройти километра полтора. Лыжи оставили в конюшне. Без них пробираться по снежной целине было намного тяжелее, но в бою лыжи стали бы обузой.

Пока шли, Ануфриев решил поделиться своим запасом гранат с товарищами. Эти 800-граммовые дуры надо было ещё суметь кинуть, чтобы самому не пострадать. Поскольку особенной силой он никогда не отличался, решил избавиться от ненужного балласта. «Пусть кидают те, кто посильней», – справедливо рассудил Евгений.

– Держи-ка, дружище, – протянул он Аверкину пару штук. – В бою пригодятся.

– А ты чего ж? – спросил Володя.

– Не по мне это, – улыбнулся Женька.

Ещё две гранаты он передал Мише Головахе. Тот, как и Аверкин, был крепким парнем и гостинцу обрадовался. Себе Ануфриев на всякий случай оставил только одну гранату.

Лазнюк по ходу движения определил несколько групп и показал направление их действий. Рассредоточившись на 50–60 метров по фронту, омсбоновцы приблизились к домам. Командир со своей командой, в которую вошли сержант Алексей Кругляков, бойцы Владимир Захаров и Михаил Ястребов, взяли на себя немецкий штаб.

Кругляков так удачно кинул первую гранату, что похоронил в здании бывшего сельсовета едва ли не дюжину фрицев. Правда, досталось и Круглякову – от своей же гранаты он получил осколочное ранение в руку.

Тем не менее, дело пошло. Пространство вокруг наполнилось грохотом взрывов и треском автоматных очередей. Фашисты с криками «Рус! Рус!» выскакивали из домов и сразу же попадали под прицельный огонь омсбоновцев.

Ануфриев находился на правом фланге. Он рассчитывал, что как раз с этой стороны должна подойти спецрота, которую собрали им в помощь.

С позиций немцев вёлся мощный огонь, в основном трассирующими пулями. Темень прорезали яркие чёрточки очередей – зрелище по своей красоте завораживающее. Но эта красота была смертельной. Вскоре одна из таких пуль ранила командира. Получили ранения и другие бойцы.

Ануфриев стрелял из своего карабина, как только появлялись цели. В предыдущем бою он уже потратил около полусотни патронов, теперь у него оставалось чуть менее двухсот штук. Евгений чувствовал себя как на охоте и представлял, что стреляет не в людей, а в зайцев. От интенсивности огня даже нагрелась ствольная накладка. «Что уж говорить о самом стволе, если дерево накалилось», – мелькнула у него мысль.

Евгений видел, как ребята ловко орудуют гранатами, и уже сбился со счёта, пытаясь фиксировать вражеские потери.

Но постепенно беспорядочная стрельба со стороны противника сменилась прицельной: немцы оправились от замешательства и начали действовать осмысленно.

Совсем другая обстановка в это время сложилась на участке боевых действий стрелкового батальона. Встретив на своём пути мощный огневой заслон, батальон отступил. Воспользовавшись этим, противник все свои силы бросил на отряд Лазнюка. Была ещё надежда на спецроту, но и она скоро улетучилась, так что с севера не раздалось ни одного выстрела. Что-то подобное было совсем недавно…

В какой-то момент раздался голос командира:

– Егорцев, нас обходят слева!

Женька посмотрел налево и увидел немецкие каски. Фрицы пробирались по лощинам, сжимая вокруг отряда кольцо.

Не сговариваясь, наступающие открыли шквальный огонь по противнику. Это заставило немцев залечь. Однако плотность стрельбы с их стороны только усилилась. В ход пошли миномёты. В довершение из-за домов показался танк – наш советский Т-26!

«Трофейный», – отметил про себя Ануфриев.

Испоганенная немецкой свастикой, машина выглядела непривычно.

– Отходим к конюшне! – закричал Лазнюк. Несмотря на ранение, он не прекращал руководить боем.

Женька настолько вошёл в азарт, что не сразу среагировал на приказ командира. Лишь обратив внимание на отползающих товарищей, он понял, что надо отходить.

Добравшись до заранее присмотренной конюшни, Ануфриев увидел на снегу следы – бойцы уже забаррикадировались в колхозном строении. Стены конюшни, как и большинство домов в деревне, были из плитняка и вполне могли защитить от мин, не говоря уже о пулях.

Женя решил осмотреться. Он подполз к одному из двух одиноко стоящих деревьев и взял на изготовку карабин. Не прошло и пары минут, как метрах в 15 от него мелькнуло несколько чёрных касок. Фрицы подбирались осторожно, и если стреляли, то наверняка.

– Жень, ты? – услышал он сзади. Это был автоматчик Миша Ястребов.

На весь отряд было всего два ППД, тогда как у немцев – почти у каждого автомат.

– Я, кто ж ещё…

Миша пристроился рядом. Но только он приготовился к бою, как по дереву полоснула очередь.

– Чего ты сюда подлез? Тебе что, места мало? – почему-то рассердился Ануфриев.

Ястребов спорить не стал и отполз к другому дереву. Женьке в какой-то момент стало неудобно за свой резкий тон, но извиняться было некогда.

Из конюшни вёлся интенсивный огонь. Её небольшие оконца стали амбразурами, а в дверном проёме залёг второй автоматчик – Миша Аулов. Каменная постройка превратилась в крепость.

«Молодцы ребята! – подумал Евгений. – Вот только надолго ли нас хватит…»

Видя, что пули против засевших в конюшне бессильны, немцы снова пустили в ход миномёты. Если каменные стены ещё сдерживали разрывы мин, то крыша постройки оказалась её слабым местом – вскоре она загорелась и начала проседать.

Почуяв явное преимущество, немцы начали вести себя наглее, всё чаще высовываясь из укрытий.

– Цели, цели давайте! – слышал Ануфриев голос Паперника. Лазарь бил почти без промаха. Женьке это было известно еще по прошлому бою в Кишеевке. Так что он не завидовал сейчас тем, кто попал в снайперский прицел заместителя политрука.

Ястребов тоже короткими очередями неплохо сдерживал врагов. Да и сам Женька не зевал, производя прицельные выстрелы. Беспокоило другое: патроны заканчивались. Большую часть он расстрелял ещё до отхода к конюшне.

– Беречь патроны! – дал указание Егорцев.

В какой-то момент Ануфриев обратил внимание, что автомат Ястребова умолк. Женя глянул в его сторону и увидел Михаила лежащим на спине.

– Миша! – окликнул он. Но Ястребов не подавал признаков жизни.

Происходящее начинало тревожить всерьез.

Женька посчитал: у него оставалось всего шесть патронов. «Ну что, Ануфриев, вот и пришёл твой час. Начался обратный отсчёт. Но разве ты не знал, на что шёл? Поэтому чего тут горевать…» Страха не было. Его подавляла ненависть к врагу.

Вдруг он увидел перед собой ползущего по снегу человека. Маскхалат выдавал в нём одного из бойцов отряда. Но кто это, опознать было нельзя.

«Куда ж ты, родной? – забеспокоился Ануфриев. – Тут же кругом гансы».

Боец находился как раз между ним и укрывшимися в снегу фашистами. Было понятно, что он направляется к нашим позициям, чтобы присоединиться к кучке забаррикадировавшихся товарищей.

Бойцу оставалось уже немного, когда очередь трассирующих пуль вспорола его маскхалат. Ранение пришлось в нижнюю часть туловища. То ли от боли, то ли по инерции он на секунду запрокинул голову, затем упал лицом в снег.

«Всё, – решил Евгений, – ещё один…»

Немцы возликовали от такого удачного попадания и на какое-то время потеряли бдительность. Женька воспользовался моментом и выстрелил в одну из касок. Он стрелял чуть ниже цели, практически в снег и, скорее всего, попал, поскольку каска резко откинулась назад.

Только он начал перезаряжать карабин, как увидел, что боец, прошитый очередью, зашевелился.

«Жив? Ну надо же! А я тебя уже похоронил, браток. Рано, видать».

Жене во что бы то ни стало захотелось прийти на помощь товарищу, оттащить его с линии огня, хотя это и было небезопасно.

Тем временем боец повёл себя странно: начал копошиться, задвигал локтями.

«Что происходит? – не понимал Евгений. – Неужто решил окопаться?»

Но тут раненый приподнялся и сделал резкое движение. Через пару мгновений раздался взрыв. Взрывной волной лыжника подбросило, а когда дымка рассеялась, Евгений увидел его лежащим в неестественной позе. Снег вокруг бойца покрылся бурыми пятнами.

В первый момент Ануфриев подумал, что это прилетела немецкая мина, но, осознав, что на его глазах товарищ подорвал себя сам, испытал потрясение.

«Кто же это мог быть?»

С какими героями, оказывается, ему довелось служить!

Конюшня горела. Крыша её уже обвалилась. Казалось бы, в такой жаровне что-то живое находиться уже не может. Но, судя по голосам, долетавшим до Женькиного слуха, ребята ещё держались.

В какой-то момент он услышал крик Егорцева:

– Лазарь, стой! Не делай этого!

«Чего «не делай?» – не понял Женька. – Что такого мог замыслить Паперник, чтобы Егорцев решил его остановить?»

– Не смей! – снова услышал он крик замполита.

«Да что там у них происходит?» – подумал Ануфриев, но моментально переключился на врага – немцы подобрались совсем близко.

Наконец последний патрон был выпущен по противнику. Оставался только револьвер. Но одним наганом много не навоюешь…

Женька прислушался. Голосов из конюшни уже не было слышно. Впереди голое поле, по которому подбирались гансы. Один из бойцов на его глазах взорвал себя. Что оставалось делать?

Он достал револьвер, взвёл курок и приставил ствол к виску. Последние мысли всегда о главном… «Вот ведь какой короткой оказалась жизнь. А столько было планов. Но всё перечеркнула чёртова война. Что я успел? В принципе, немало. Мог, конечно, больше. Но такова судьба…»

Когда Женька уходил на фронт, он и не предполагал, что всё может закончиться так быстро и просто, что ему самому придётся ставить точку в своём земном существовании. Он ведь не был даже ранен. Но оттягивать развязку уже не имело смысла.

Только он приготовился нажать на спусковой крючок, как краем глаза уловил возле конюшни какое-то движение. Двое наших буквально вывалились из-за угла горящей постройки и упали в снег. Он узнал их. Это были командир отряда и сапёр, а по сути, адъютант командира Алексей Кругляков. Судя по их движениям и пятнам крови на маскхалатах, оба были ранены.

Заметив Женьку, Кругляков махнул рукой:

– Иди сюда!

Женька тут же забыл, что всего секунду назад готов был пустить пулю в висок. Он спрятал револьвер и ползком направился к своим. Проползая мимо распростёртого на забрызганном кровью снегу бойца, Евгений невольно бросил на него взгляд в надежде увидеть лицо. Но, как назло, убитый лежал к нему затылком. Единственное, на что обратил внимание Ануфриев, это торчащий из-под разорванного маскхалата полушубок. Он был клетчатый…

– Давай помогай! – велел Кругляков, как только Ануфриев приблизился.

Они подхватили Кирилла Захаровича под руки и повели в сторону оврага. Пистолет Лазнюка, висящий на ремешке, волочился за ним по снегу.

Лицо командира было в крови. Окровавленным было и плечо. Кругляков ранен в руку. Слава богу, ноги командира были целы. Он переступал ими самостоятельно, хотя это и давалось ему с трудом. Глубина снега была сантиметров 30–40, а в некоторых местах и больше. Они делали несколько шагов и падали.

В какой-то момент Ануфриев заметил впереди маячащую в снегу немецкую каску. Это значило, что в любой момент по ним могли открыть огонь. Женька достал наган и, продолжая поддерживать Лазнюка, с ходу несколько раз выстрелил во врага. Каска исчезла и больше не появлялась.

Преодолев простреливаемый участок, они вышли к оврагу. Спустившись, обнаружили там горстку красноармейцев во главе с командиром, а также лошадь и сани. Это была та самая спецрота, которая должна была поддержать их огнём. Бойцы выглядели растерянными.

– Почему не вступили в бой? – строго спросил Лазнюк лейтенанта.

В этот момент на Лазнюка было страшно смотреть. Окровавленное лицо, верхняя челюсть разворочена, он исторгал гортанные звуки, разбрызгивая кровавые сгустки.

Летёха попятился, ему стало явно не по себе.

– Почему, я спрашиваю? – наседал Кирилл Захарович.

– Я… мы… – промямлил лейтенант.

– Ты понимаешь, что предал моих ребят? Они из-за тебя погибли!

С этими словами Лазнюк схватил пистолет и выстрелил лейтенанту в живот. Прикрыв обеими руками рану, лейтенант начал оседать. Его подчинённые в страхе отпрянули. Краем глаза Ануфриев заметил, как кто-то из них потянулся за оружием, лязгнул затвор.

Мгновенно оценив ситуацию, Ануфриев толкнул Лазнюка с Кругляковым к саням. Ещё немного, и кровавой расправы было бы не избежать. Но Женьке удалось быстро справиться с вожжами, и, пока красноармейцы обихаживали своего командира, он пустил лошадь в галоп.

Вот где пригодились его детские забавы в Бологом, когда они с ребятами шутки ради угоняли у колхозного развозчика молока его лошадь с телегой, а потом катались на ней по полям и лугам. Им, конечно, доставалось за эти шалости, но оно того стоило. И вот теперь эти навыки оказались как нельзя кстати. Не сориентируйся Женька вовремя, неизвестно, чем бы всё могло закончиться.

Ануфриев не осуждал Лазнюка за этот поступок, поскольку видел его состояние и знал вспыльчивую натуру командира. Более того, он и сам был зол на бойцов приданной им роты. Из-за их трусости на глазах Женьки один за другим гибли его товарищи, а оставшихся, как скот, загнали в сарай и безжалостно добили.

Лазнюк не простил предательства. Но надо обладать его характером, чтобы пойти на такое. Смог бы он, Женя Ануфриев, поступить так же? Вряд ли. Не потому, что чего-то боялся в этой жизни. Он уже доказал сегодня обратное. У него бы не поднялась рука на своего. Не успел он ещё зачерстветь сердцем в этой кровавой мясорубке.

Лошадь, насколько ей хватало сил, везла их в Которь, где командиру и Круглякову должны были оказать помощь. Женька помнил, что у них там был развернут медсанбат.

– Как вы, Кирилл Захарович? – поинтересовался Ануфриев.

– Жив пока, – после некоторой паузы угрюмо ответил Лазнюк.

Было заметно, что слова даются ему с трудом. Женя решил больше не беспокоить командира. Тем более что до деревни оставалось совсем чуть-чуть.

– Срочно нужна медицинская помощь! – крикнул он постовому на въезде в село.

– Держись правее, – махнул красноармеец в сторону одного из домов.

Увидев в санях раненых, медики принялись за дело. Дальше от Ануфриева уже ничего не зависело. Он хотел было уже гнать лошадь обратно – вдруг кто-то из ребят ещё жив, но его окликнули:

– А вы, товарищ боец, чего там сидите?

– Так я вроде не ранен.

– Заходите. Мы это сейчас проверим, – настоял военврач.

«Вот те на! – подумал Евгений. – Ни на что не жаловался, а туда же. Ну что ж, хотите проверять – проверяйте».

Он последовал за врачом.

– Люба, осмотри бойца, – военврач дал команду одной из подчинённых.

Женьку усадили на лавку, покрытую белой простыней.

– Жалобы есть? – первым делом спросила приятной наружности сестричка.

– Только на недостаток женского внимания, – улыбнулся Евгений.

Она улыбнулась в ответ, но повторила свой вопрос.

– Да нет, цел я вроде, – заверил Ануфриев.

– А это что? – показала она на рукавицу.

В правой рукавице и впрямь зияла дыра. Отверстие было пулевое. Женя посмотрел на правую руку – она была цела. Он продемонстрировал ладонь Любе:

– Меня пули не берут, я заговорённый.

– Так уж и заговорённый, – усмехнулась медсестра. – А ну, снимайте своё одеяние.

Маскхалат был ещё совсем новенький, Женя не успел его даже испачкать.

– А может, так посмотрите? – предложил он. Уж больно не хотелось ему разоблачаться. Он всё-таки не оставлял намерения ещё раз наведаться в Хлуднево.

Сестра пошла навстречу. Попросила подняться, потом повернуться.

– Поднимите руки, – командовала она. – Здесь не больно?

– Нет.

– А здесь?

– Тоже нет.

Ничего не сказав, она неожиданно вышла и вернулась уже с военврачом и ещё одной медсестрой – женщиной лет на двадцать постарше.

– Вот, смотрите, – стала она показывать им форму Ануфриева. – Рукавица прострелена, но рука не повреждена. Вот здесь, под мышкой на маскхалате, тоже свежий прострел. На теле также повреждений нет. Но самое интересное здесь.

Она подняла капюшон маскхалата.

– Да уж… – сказал военврач задумчиво.

– Что там, доктор? – не выдержал Евгений.

– Что-что! В рубашке вы родились, голубчик! – сказал эскулап. – На вашей одежде в общей сложности четыре отверстия от пуль, а у вас ни одного ранения. Вот смотрите, под мышкой – раз. На капюшоне в двух местах. Как только голову не задело. Ну, и в рукавице. Это же надо было так попасть, чтобы рука осталась невредимой.

– Так я же сказал сестричке, что заговорённый, – опять улыбнулся Евгений.

Ему было приятно, что по его поводу собрался целый консилиум.

– Заговорённый не заговорённый, а жизнь вам, судя по всему, предстоит долгая, – похлопал его по плечу военврач. – Люба, покажи бойцу, где у нас столовая. Пусть накормят от души этого непобедимого вояку.

Всё равно больше одной порции чуть подсоленной картошки Ануфриев не осилил. Ну не охотник он был до еды. Зато чай пил с удовольствием. Горячий напиток приятно обжигал нутро.

Повару уже успели сообщить о необыкновенной везучести лыжника, а тот, в свою очередь, оповестил артиллеристов. Так что вскоре Ануфриева обступили любопытные бойцы.

– А ну, дай глянуть на твои пробоины, – попросили они и громко потом восторгались: – Ну, везунчик! Ну, пострел!

Женьке это быстро надоело, да и надо было заканчивать с посиделками.

– Ладно, ребята, пойду я. Мне, покуда не стемнело, до своих надо добраться.

В Хлуднево он решил уже не возвращаться. В его ситуации важнее было дойти до штаба и сообщить командованию об итогах операции. К тому же в Гульцове оставался резерв – третий взвод под командованием Кривцова. Важно ещё было не отстать от своих.

На войне нет ничего хуже, чем беспризорный солдат. Он, как инородный предмет, вызывал подозрение у всех, с кем бы ни встретился. Все кому не лень начинали его «пинать», ни к чему хорошему это обычно не приводило. Так что одному оставаться никак нельзя.

Артиллеристы показали направление на Гульцово, и Евгений двинулся в путь. Благо он хорошо ориентировался на местности, поэтому шёл уверенно.

Зимний лес был необыкновенным. Несмотря на события прошедшего дня, Женька не мог оставаться равнодушным к красоте природы. Его чуткий слух волей-неволей улавливал каждый звук. Откуда-то сверху, с мохнатых еловых лап, доносилось слабое попискивание. «Корольки», – определил он. Различил и переливные присвисты клестов. По более длинным отрывистым свистам узнал поползня. То и дело попадались заячьи и лисьи следы. В одном месте меж стволов он увидел борозду в глубоком снегу, проложенную сохатым. Лес жил своей, не зависимой от влияния человека жизнью. Хотя мысли о событиях прошедшего дня не отпускали Ануфриева, он шёл, любуясь этой сказочной красотой.

Когда Женька достиг Гульцова, начали опускаться сумерки.

«Кажется, дотопал», – выдохнул он, различив невдалеке деревенские постройки. Это было настоящее облегчение после безумных по своему накалу испытаний.

Он, конечно же, устал – больше морально, чем физически. Пока шёл, перебирал в памяти отдельные эпизоды случившегося за день. Его мозг отказывался верить, что всё это происходило с ним, что всего несколько часов назад он был в такой заварухе, где за его жизнь никто бы не дал и ломаного гроша. Каждый миг мог оказаться последним.

Мозг вообще странная штука. Иной раз Евгению казалось, что его думательный аппарат живёт сам по себе, отправляя в закрома памяти только то, что нужно ему самому. Поэтому, как ни пытался Ануфриев вспомнить в подробностях свои действия в течение последних суток, впечатлений набиралось минут на десять-пятнадцать, не больше.

«Как так? – недоумевал он. – Один только бой длился почти шесть часов! Не говоря уже о переходах и приготовлениях к нему…»

Ему вспоминалось, как ходил в разведку, как после команды Лазнюка по полуметровому снегу подбирались они всем отрядом к занятым фашистами домам, как бросали гранаты, стреляли. Огонь, взрывы, немецкие каски… Потом отход к конюшне, растерзанный гранатой боец, попытка застрелиться и, наконец, спасение командира. Но происходило же ещё много чего!

«Может, просто надо успокоиться, полежать и подумать. – Он надеялся, что в Гульцове ему представится такая возможность. – Лишь бы наши оставались ещё там».

Евгений уже привык к каждодневной резкой смене обстановки, поэтому ни в чём не был уверен до конца.

Прежде чем войти в деревню, Женька понаблюдал за ней издали. Патрульные исправно несли службу. В свете луны были различимы штыки на винтовках.

«Наши!»

Женька смело двинулся к ближайшему дому.

– Стой, кто идёт! – услышал он знакомый голос Осипова.

– Красноармеец Ануфриев!

– Пароль! – Боец взял оружие на изготовку.

– Боря, не знаю я пароля. Я из Хлуднева иду…

– Из Хлуднева… – Борис вгляделся и, различив знакомые черты, воскликнул: – Женёк, ты? А мы тут гадаем: где вы? Что с вами? Вырвались, значит.

– Не совсем. Потом, Боря, потом. Где Кривцова найти?

Осипов указал на дом неподалеку.

Обстучав о ступени валенки, Женька приоткрыл дверь в хату. В свете керосиновой лампы он различил до боли знакомые лица товарищей.

– Женька! Ануфриев! – кинулись к нему ребята. Кто-то обнимал, кто-то одобрительно похлопывал. Встреча была очень тёплой.

Кривцов тоже обнял его как родного. Подскочил Гудзенко:

– Ну, старина! Ну, хорош! Проходи, рассказывай.

Женя воспользовался приглашением Сарика. Но не торопился говорить главное. Сел на лавку. Привалившись к стене, на секунду закинул голову и сомкнул веки. Когда он их открыл снова, на него выжидающе смотрели восемь пар глаз.

– Что с остальными? – за всех спросил Кривцов.

– Нет их больше, – с трудом выдохнул Евгений. – Все погибли. Почти все…

В избе воцарилась тишина. Боевые друзья были ошарашены такой новостью. Никто не мог произнести ни слова.

Тишину снова нарушил Кривцов:

– Знаешь что, садись-ка за стол. Поешь. Отдышись, а потом расскажешь всё по порядку.

Его накормили гречневой кашей из брикетов, напоили чаем. В теле и на душе снова приятно потеплело. Веки постепенно стали наливаться тяжестью. Борясь с навалившейся истомой, он по-военному кратко изложил события прошедшего дня и отправился на печку. До утра его уже никто не беспокоил.

Утром вернулись несколько человек из батальона, принимавшего участие в бою. Остальных, видимо, разбросало по округе. Вернувшихся спрашивать о чём-то было бесполезно. После первого же боестолкновения они отошли к лесу и больше не появлялись. Весь удар принял на себя отряд Лазнюка. Поэтому Женьку то и дело допытывали сослуживцы, что да как там было. Он терпеливо рассказывал, что знал.

А через день появились Борис Перлин и Иван Корольков, что стало неожиданностью и для самого Евгения. Теперь всё внимание с Ануфриева переключилось на них. Они рассказали много того, чего Евгений не мог знать, потому что во время боя находился на другом фланге.

Больше остальных любопытствовал Гудзенко. Слушал и сетовал:

– Эх, меня бы туда! Я бы своим «дегтярём» дал жару этим гадам!

И это была не рисовка. Семён действительно был бесстрашным воином.

Между тем Корольков, который до конца находился с засевшими в конюшне, открыл наконец глаза Ануфриеву на то, что стояло за криками Егорцева, адресованными Папернику.

– Лазарь получил тяжёлое ранение. Тимофеич увидел, что он достал маузер, и пытался его остановить. Но Лазарь сказал: «Я умер честным человеком!» – и выстрелил себе в голову.

– Какой парень! – не сдержался Семён. – Какая воля!

Он всегда восхищался Паперником. Они крепко дружили. Семён, как и все, остро переживал эту утрату, но в то же время он испытывал гордость за поступок друга. Действительно, надо быть очень волевым человеком, чтобы совершить такое.

– А ты что же, Борис? – любопытствовал Гудзенко, обращаясь к Перлину. – Как тебе удалось выжить?

Все обратили внимание, что Борис неохотно вдавался в подробности своего участия в бою. Суть его рассказа сводилась к тому, что, получив ранение в шею, он вынужден был залечь в каком-то сарае. Шея у него на самом деле была перебинтована, но раны никто не видел.

Когда перестрелка стихла, Перлин вышел из сарая и направился к месту недавнего кровопролития. Там среди убитых обнаружил раненого Королькова. Иван был босиком. Впрочем, валенки фрицы поснимали со всех убитых. Кое с кого стянули даже уцелевшие полушубки. Королькова пожалел пожилой немец, не стал добивать, только пробормотал: «Юнге, юнге…»

Ивану соорудили из портянок и обмоток подобие обувки, и они с Перлиным пошли прочь из деревни. Дальнейший рассказ об их похождениях больше походил на выдумку. Хотя на войне чего только не бывает.

Выбираясь из Хлуднева, они по пути встретили какого-то низкорослого фрица, несущего под мышкой валенки. Немца обезоружили и забрали его трофеи. Врага решили пристрелить, но неожиданно карабин дал осечку. Коротышка, воспользовавшись заминкой, дал ходу, только его и видели. Но зато Иван снова облачился в валенки, и они с Борисом благополучно достигли Гульцова.

26 января, так же как и Ануфриев, на ночь глядя в Гульцове появился ещё один выживший после боя в Хлудневе – старший лейтенант Николай Лавров.

Со всех вернувшихся взяли объяснения. После изучения свидетельств особистами бумаги легли на стол члена военного совета 16-й армии дивизионного комиссара Лобачёва, прибывшего с командармом Рокоссовским принимать под своё начало то, что осталось от армии Голикова.

Придавая большое значение Сухиничам, Ставка Верховного главнокомандования, чтобы парировать удар противника и освободить город, 22 января приняла решение перебросить в этот район командование 16-й армии. Соединения армии после завершения операции на гжатском направлении были переданы соседней 5-й армии, а на новое место назначения прибыл практически только «мозг» одной из лучших армий начального периода войны во главе с её командующим Константином Константиновичем Рокоссовским и начальником штаба Алексеем Андреевичем Лобачёвым.

23 января они со своим штабом были в Калуге, а уже на следующий день прибыли в расположение 10-й армии, где занялись решением вопросов, связанных с приёмом войск. С момента передачи командующим 10-й армией Голиковым имевшихся в его распоряжении войск Рокоссовскому фактически состоялось формирование новой 16-й армии. С 27 января все дальнейшие действия под Сухиничами и в окрестных районах вела она.

Отряд Лазнюка после боя за Хлуднево оказался обезглавлен: сам командир попал в госпиталь, а двое его ближайших помощников – Михаил Егорцев и Лазарь Паперник – погибли смертью храбрых. Примерно в это же время геройски погибли и командиры двух других отрядов – Никита Горбачёв и Николай Васин. Среди личного состава потери тоже были большими.

В третьей декаде января 1942 года оставшиеся бойцы из подразделений Горбачёва и Лазнюка в количестве 68 человек были объединены в один отряд, командование которым принял лейтенант Кривцов.

Евгения Ануфриева во вновь сформированном подразделении назначили командиром отделения. Теперь в его подчинении находились 13 бойцов. Одним из них стал Борис Перлин. Евгений не хотел его брать. Почему? Не видел он в нём воина. Не мог на него положиться. Он помнил Перлина ещё по московским баррикадам. А после хлудневских событий окончательно утвердился в мысли, что Борис ненадёжный человек, если не сказать больше. Но Перлин надавил на жалость. К тому же принёс от медиков справку о своём странном ранении. И Ануфриев сдался.

Бои на думиничской земле продолжились. Немцы не теряли надежды соединиться с окружёнными в Сухиничах подразделениями, но эта надежда таяла с каждым днём, поскольку советские воины, сражаясь мужественно и самоотверженно, не оставляли фашистам шансов на прорыв.

В отделении Ануфриева в целом были неплохие ребята. Все дрались смело и азартно. Но на душе новоиспечённого младшего командира тяжким грузом лежало ощущение незавершённости чего-то важного. Он ожидал того часа, когда они снова войдут в Хлуднево, прогонят засевших там фрицев и отдадут последние почести погибшим товарищам.

И вот 30 января возмездие свершилось. Около 200 оставшихся в Хлудневе фашистов были выбиты из деревни одним ударом. В операции, помимо омсбоновцев, были задействованы и общевойсковики. Немцы потеряли 15 человек убитыми, а из красноармейцев никто не пострадал.

Отступив из удерживаемого целую неделю населённого пункта, солдаты вермахта побросали имевшуюся у них технику и вооружение. А это ни много ни мало три танка, пять орудий и целый арсенал стрелкового оружия, не говоря уже об инвентаре и провианте.

На следующий день после взятия деревни красноармейцы разыскали место гибели своих товарищей. Когда разгребли снег, взорам собравшихся предстала ужасная картина: около десяти тел лежали на небольшом пятачке, полураздетые и обожжённые. Рядом в куче валялось переломанное оружие.

Многие поначалу недоумевали: зачем немцам понадобилось сжигать трупы? Неужели из мести? Но объяснение крылось в обстоятельствах гибели омсбоновцев и было связано с пожаром на их последнем оборонительном рубеже.

Ануфриев смотрел и пытался узнать хоть кого-то из друзей. «Вот Дешин… Вот Москаленко… А это Миша Соловьёв…» У Соловьёва была прострелена голова. По фрагментам клетчатой куртки Евгений опознал Аверкина.

«Так вот каким ты оказался, Володя…» – картина гибели товарища на всю жизнь запечатлелась в его памяти. Скромный, неразговорчивый, только с ним, Ануфриевым, позволявший себе быть чуть многословнее, он просто и обыденно подвёл итог своей солдатской жизни. Впрочем, как учили. До конца выполнил долг солдата.

Смотреть на эту картину было очень тяжело. Чувства, переполнявшие в тот момент Ануфриева и его товарищей, как нельзя лучше выразил их собрат по оружию, поэт Семён Гудзенко: