Перевод с иврита Вениамина Ванникова

Он приедет на тракторе прямо по полям, так и сказал, мысленно повторяла Вивиан, причесываясь перед зеркалом в туалете банка. Обидно, что волосы никак не желают укладываться, да еще в день свадьбы! Правда, платья у невесты нет, и церемонию проведут на максимальной скорости в доме каркурского раввина, но все же это свадьба! Будет разбит стакан, будут произнесены обеты. И она сравняется со всеми, с подругами из «египетского ядра»[1]. Некоторые уже беременны, а кое у кого и ребенок бегает, и не за материной юбкой, а сам по себе! И сестрам она больше не будет завидовать, хоть обе выходили замуж в «Небесных вратах» – роскошной каирской синагоге. Какая жалость: не могла она тогда приехать, жила в Стране Израиля, в кибуце.

В свои двадцать шесть Вивиан ужасно отставала от других, хоть плачь.

Чарли был младшим из пяти братьев, которые родились у Флор и Давида Кастиль еще в Египте, в первой половине прошлого века. Первыми родились три дочери, но они умерли одна за другой: не было тогда хороших лекарств. Одна в семь лет от тифа, другая в десять от черной оспы, третья в одиннадцать от аппендицита. Сама Флор умерла от горя в пятьдесят, ее похоронили в Каире, а не в Газе, как сначала думала Вивиан.

Мать Вивиан тоже звали Флор, но их семья жила в Египте много сотен лет, может, слишком много сотен лет, а то и тысячелетия, ведь, по словам матери, они происходили от того единственного семейства, что не упомянуто в истории народа Израиля: во время великого Исхода это семейство отказалось следовать за Моисеем и осталось в рабстве. Только спустя столетия они освободились и стали вольными охотниками, а когда изгнанные из Испании евреи добрались до Египта, этот род поспешил соединиться с ними, ибо мистическим образом ощутил древние узы крови.

Чарли был худой и очень молчаливый, погруженный в себя. Он так и не оправился от потери трех сестер и особенно от того, как мать вела себя после их смерти. Она до последнего дня не отпускала от себя Чарли – младшего, восьмого ребенка, отраду своей старости.

Вивиан догадывалась, что Чарли все еще в плену прошлого – он молчал, часто моргал и очень много курил, но она верила, что как раз из-за таких утрат ее избранник станет образцовым семьянином. Уж конечно Чарли постарается найти постоянную работу и будет приносить деньги в свою единственную семью и не станет орать во все горло, как ее парочка братьев: их вопли разносились по всему каирскому кварталу Гелиополис, маленькая Вивиан и ее сестры Сесиль и Соланж не смели нос на улицу высунуть от стыда.

А еще Вивиан надеялась, что муж не склонен к побоям и изменам. Бить – ну это она еще, может быть, стерпит, хотя, наверное, постарается побольнее отомстить, а если муж обманет? Если у нее соперницы появятся, и ведь все будут знать, что она обманута? Такого позора ей не вынести.

Вовек не забыть, какую сцену закатила мать, когда отец был разоблачен и вдобавок выяснилось, что он делил свои доходы на две части, притом не совсем равные. Чуть ли не двадцать лет отец вытворял свои фокусы у всех под носом, об этом никто не упоминал, но почти все знали. Нет, с Вивиан ничего подобного не случится. Она с Чарли глаз не спустит ни днем ни ночью. Ну максимум одна измена, ну максимум две, но чтобы такое тянулось пятнадцать-двадцать лет, чтоб он завел детей на стороне? Уж Вивиан будет всегда начеку, уж она-то не проглядит ни малейшего признака измены; все эти тревожные сигналы они с сестрами в свое время обсудили в кафе «Рич». Девушки недоумевали, как это мама могла ничего не замечать, и, тщательно разобрав всю историю, пришли к выводу, что мать была слишком поглощена заботами о первенце.

Не только сестры Вивиан обзавелись уже семьями. Вита, брат Чарли, тоже был женат. Его Адель не любила яичный желток и рассказывала всему «египетскому ядру» кибуца, что наполовину она ашкеназка. Все знали, что Адель ест только белок, поэтому в столовой ей давали два яйца. Желток она отдавала мужу, который теперь станет деверем Вивиан. Что общего между ашкеназским происхождением и нелюбовью к желтку, не поймешь, однако Адель всегда упоминала об этих двух своих свойствах одновременно.

В Адели сионизма не было ни капли. Кибуц или Сталин – ей все равно. Сионизм, коммунизм, социализм казались ей чем-то вроде тараканов, которых надо извести, чтобы обеспечить чистоту и освободить место для значимых вещей. К их числу относились любовь, покой, красота, здоровая и умеренная пища (она никогда не переедала), красивая одежда, а при надобности, как постепенно выяснилось, и врачи.

Адели не так уж хотелось в Израиль. Да, она не пропускала ни одной встречи «Га-шомер га-цаир» в ячейке Жавеса в Каире, но только из-за наставника, из-за Виты. В будущем она планировала переехать во Францию, поселиться рядом с Беатрис, своей сводной сестрой, и поступить на химический факультет Сорбонны.

Все планы порушила любовь к прекрасному и благородному Вите. Усердный и преданный активист «Га-шомер га-цаир» в Каире, проповедник равенства и братства обещал Адели верность до гроба, если она присоединится к нему в Израиле, куда он страстно стремился. Так Адель оказалась в Израиле и начала строить свою жизнь здесь.

Еще подростком она поняла, что Вита человек необыкновенный, редкий, ради него стоило отказаться от любых правил и пропитаться любыми идеалами, лишь бы завоевать его сердце.

Когда отец Адели женился на ее матери, ашкеназке из Германии, сефардская семья отреклась от него. Отец умер, едва Адели исполнилось два месяца, а теперь у нее самой настоящий чистокровный сефард. Эдипов комплекс, или как его. Адель знала о семейной истории Виты больше, чем Вивиан о семье Чарли. История-то была та же самая, но Чарли никогда ничего не рассказывал, семейные корни его мало интересовали. А Вита снова и снова пускался повествовать о своих предках.

В пору изгнания евреев из Испании семеро братьев после долгих мытарств сели на корабль, а потом перешли на другой корабль, и, скорее всего, потом еще на один, и наконец добрались до порта Газы, где и поселились. Праотцы Виты боролись с саббатианцами[5] и после того, как удалось их победить, рабби Шмуэль Кастиль построил в Газе первую синагогу.

Хотя Адель ничего не знала о саббатианцах, пока не услышала о них из уст своего любимого Виты, она сразу же признала историческую истину. Будущий химик с научным складом ума, она уважала факты и никогда не кривила душой. А если не оставалось выбора и надо было солгать, тут же меняла тему.

Романтическая история о семи братьях, изгнанных из Испании и переходящих с корабля на корабль, пока не добрались до берега Газы, да и сам Вита, пышноволосый, смуглый от природы, с медным оттенком загара (признак светлой пигментации в роду), Вита и его беззаветная преданность – все это покорило Адель. Она знала: на руках у нее козырь, которого хватит на всю жизнь.

Ради его уверенных и убедительных речей, ради обещания защищать ее от всего на свете она забыла о Сорбонне и о Париже – но не о химии. Если понадобится заползти под брюхо к корове и подоить ее, она ляжет на солому, подоткнет под спину чистую подушку в наволочке с цветочками, вышитыми маминой рукой. Она будет лежать там, среди репатрианток из Румынии, которых она не переносит, и дергать коровье вымя голыми руками, потому что в перчатках не получается извлечь ни капли молока. Только незащищенными пальцами, невзирая на завещанные мамой правила немецкой гигиены.

– Ни то ни другое, – ответила Адель на вопрос раввина из Пардес-Ханы, который явился в общежитие «египетского ядра» кибуца Эйн-Шемер, чтобы сочетать Адель браком с ее Витой. «Мой Вита» – именно так чувствовала Адель! Одновременно женились еще шесть пар, и вовсе не каждая невеста могла сказать «мой» о своем женихе, но большинство все-таки могли. Раввин привез одно кольцо для всех, которое переходило от одной пары к другой.

Раввин повторил вопрос. Адель учила иврит в кибуцном ульпане[6] и прекрасно поняла, что он спросил – сефардка она или ашкеназка.

– Ни то ни другое, – повторила Адель, а потом сказала: – Я знаю, что отец умер, когда мне было два месяца.

Раввин принялся расспрашивать: девичья фамилия матери, полное имя отца – и выяснил, что Адель сефардка по отцу и ашкеназка по матери, происходившей из Германии.

Вивиан училась в католической школе для девушек – Школе Непорочного зачатия, каирское отделение. В эту же школу ходили и дети соседей-армян. Вивиан очень нравилась школьная форма. Глянешь – сразу видно: элитарная школа. А еще там учили английский. Вивиан очень любила английский язык.

В школе думали, что отец у нее христианин, а отцу, еврею и атеисту, было все равно, в какой школе учится дочь. Он был инженер-мостостроитель, всегда с тетрадью и карандашом в сумке. Со временем некоторые его мосты будут разбомблены Израилем. Мать была набожна – они с отцом страшно ссорились из-за веры, – но все-таки согласилась отдать дочь в христианскую школу с условием, что та не будет заходить в церковь и осенять себя крестом, а если уж придется, пусть крестится в противоположную сторону. Разумеется, Вивиан заходила в церковь, этого никак нельзя было избежать, но креститься не крестилась ни в ту, ни в другую сторону.

Форма и впрямь прекрасная. Зимой – темно-синяя юбка-плиссе хорошего качества и того же цвета блузка из плотной ткани, а на ней витиевато вышито английское название: The Immaculate Conception School. Летом – большая соломенная шляпка со школьным гербом, юбка та же самая, а блузка – хлопковая, кремовая, с круглым воротником. И галстук на шее в любое время года.

Преподавали монахини-францисканки, миссионерки из Ирландии. Они вели занятия по-английски. Хор девочек выступал тоже на английском языке, пела в нем и Вивиан. На одной из репетиций ее похвалили перед всеми, сказали, соловьиный голос, поставили в первый ряд петь сопрано. Потом она много раз исполняла соло. Монахини относились к ней как к обладательнице Божьего дара.

Восхищение монахинь пробудило в Вивиан огромную гордость, несовместимую, казалось бы, с побоями и унижениями, которым подвергал ее старший брат, а отчасти и мать, превратившаяся в тень при своем первенце. Монахини внушали, что Вивиан предстоят великие дела, что она будет выступать перед полными залами, а дома ей говорили, что она должна сидеть тихо, не открывать рта и делать, что велят. Наверное, из-за этого противоречия и разочарования – в итоге она собирала не огромные залы, а всего лишь банковские квитанции – у Вивиан, уже когда она стала взрослой, начались внезапные вспышки ярости. В безжалостном «плавильном котле»[8] Государства Израиль эта банковская служащая, не поднимавшая глаз от бумаг, могла при случае мгновенно взорваться и обрушиться на коллег. У себя дома она управляла дочерьми по принципу «разделяй и властвуй».

Большую часть жизни Вивиан не здоровалась и не прощалась, просто из принципа, просто потому, что ей не нравилось произносить «шалом». В доме само собой понятно, что прощаться незачем, достаточно просто закрыть дверь, и не обязательно тихо. В банке и в других местах, где приходилось здороваться, она заставляла себя это делать, еле слышно и совершенно неестественно, на языке, так и не ставшем для нее родным: «Всем шалом». Иногда ей потом приходилось долго спорить, сказала она «шалом» или нет.

С дочерьми она не здоровалась, но начинала разговор с какого-нибудь эпитета или предлога, за которым шло дополнение, и оно-то как раз и было для нее главным, как бы подлежащим. Иногда она начинала фразу словно после запятой, опустив то, что должно было стоять до того, – пусть дочери подключаются к потоку ее сознания, других сознаний для Вивиан не существовало, для девушек же такая форма общения была довольно-таки изнурительной. Иногда внезапно, без предуведомления, упоминалось название обанкротившейся компании, или даже часть названия обанкротившейся компании, или имя покойника, чью одежду делят наследники, сведения о погоде в далекой стране, просмотренные накануне телепрограммы, имя выступившего с речью президента Соединенных Штатов – а потом шел набор слов, из которого было трудно воссоздать ситуацию. Вивиан соединяла эти слова синтаксисом, совершенно не похожим на общепринятый: предложения без главных членов, с эмфазисом, предшествующим основной мысли.

Не исключено, что этому синтаксису ее научили монахини в школе, или же такая затейливая манера выражаться получилась из сочетания синтаксических правил английского, французского и арабского.

В доме главенствовал французский. Арабский и иврит пребывали в подполье. Вивиан учила своих дочерей французским строфам, которые привезла с собой из Египта. Например,

Чарли и Вивиан с двумя дочерьми проживали на углу проспекта Нордау и улицы Александра Янная, неподалеку от проспекта Ибн-Гвироля. Вита и Адель с единственной дочерью жили в начале улицы Йеуды Маккавея, тоже неподалеку от проспекта Ибн-Гвироля, только с восточной стороны. Обе квартиры размещались на четвертом, верхнем этаже. У Чарли и Вивиан балкон выходил на запад, а у Виты и Адели – на восток. Мужчины не мыслили своего существования без изрядной доли солнца. К Вите солнце приходило в первой половине дня, а к Чарли – во второй.

Старшая Дочь Чарли и Единственная Дочь Виты все детство постоянно курсировали между двумя квартирами. Единственной Дочери очень нравились блюда, которые готовил Чарли, и она приходила подкормиться, потому что в их доме насчет съестного царила жесткая дисциплина.

Смерть трех дочерей побудила Флор Кастиль, мать Чарли, цепляться за младшенького, не заставшего сестер в живых. Целые дни он проводил вместе с ней на кухне, пока горе не одолело мать и смерть не унесла ее. Всего пятьдесят лет прожила Флор. Уцелела ли поныне могила на еврейском кладбище Каира?

Флор Кастиль научила Чарли готовить пятничную и субботнюю трапезы и на каждый день недели тоже что-нибудь особенное. Ее блюда из года в год становились все острее. Она учила сына регулировать огонь, использовать тмин и куркуму, а главное – побольше черного перца.

В итоге блюда, которые готовил Чарли, были остры и неподражаемо вкусны. Благодаря такой выучке он полностью взял на себя стряпню в квартире на проспекте Нордау. Обвязавшись фартуком, он резал, строгал, жарил, перемешивал на маленькой кухне с таким суровым видом, словно речь шла по меньшей мере о предотвращении семейной катастрофы. Все его движения – к полке, к холодильнику, к плите – были стремительными и нервными. Категорически запрещалось его отвлекать.

Когда Чарли, отлучившись от плиты, выходил на балкон выкурить несколько сигарет подряд, Вивиан пробиралась на кухню и отливала немного соуса в раковину, разбавляя остаток подсахаренной водой. Застав ее на месте преступления, Чарли разражался страшным криком, а потом долго возился с пострадавшим блюдом, исцеляя его с помощью куркумы, горчицы и черного перца.

Квартира Чарли и Вивиан была всего лишь двухкомнатной, зато с огромным балконом, намного шире и выше, чем у Виты и Адели. Сюда залетал морской бриз, и дух захватывало от вида: угловой балкон одной стороной выходил на проспект, усаженный красивыми кряжистыми деревьями, а другой – на маленькую кипарисовую улочку. Толстые стволы кипарисов снизу были облеплены белыми грибами-паразитами. Дети давили грибы, пытались извести их, но безуспешно: симбионты появлялись снова и снова.

Существенным недостатком квартиры на проспекте Нордау было отсутствие комнаты для родителей. Им приходилось спать в гостиной на раскладном диване. От продавленного матраса у Чарли болела спина. «У меня люмбаго», – говорил он.

Большой западный балкон был разделен ровно пополам несущим столбом. В углах посадили растения, за которыми Чарли усердно и преданно ухаживал. Время от времени наведывался садовник Захария, подрезал кусты, добавлял удобрение. Он был дальним родственником певицы Шошаны Дамари и жил вместе с матерью на улице Пророка Амоса, у детского сада, куда ходила Старшая Дочь. Его мать была помешана на алюминии, она заполнила весь двор алюминиевыми кастрюлями и тазами. Иногда она лупила по ним, и в детском саду все застывали в изумлении.

Вивиан и Чарли мало в чем придерживались единого мнения. Он остался, как был, социалистом, а она со временем стала прожженной торговкой, умеющей биться за свой интерес и брать противника измором. Она интуитивно боялась капитализма, который может лишить человека всего, и потому берегла каждый грош. Обоих больше всего страшили долги, а поскольку Чарли имел странную склонность покупать всякую всячину, вовсе не так уж необходимую, вроде полок, металлических уголков, инструментов «Блэк энд Декер», в результате ночных дискуссий было принято решение предоставить Вивиан монопольное право распоряжаться доходами и расходами. Под ее умелым руководством удавалось сводить концы с концами и даже появилась надежда скопить кое-что дочерям. Кухню Вивиан практически полностью уступила мужу. За покупками они ходили все вместе и брали с собой девочек, только одежду в «Ата» и в «Бейт Романо» покупали без Чарли. Иногда Вивиан покупала в этих дешевых аутлетах одежду второго сорта. Это было разумно, ведь оба они наемные служащие, хотя и получали подарочные сертификаты к праздникам и тринадцатую зарплату, которую откладывали на отдельный сберегательный счет.

Будущее квартиры на проспекте Нордау тоже виделось ими совершенно по-разному. Вивиан рассматривала ее как промежуточный этап на пути к трехкомнатной квартире с двуспальной кроватью, которую не придется раскладывать, но Чарли никуда переезжать не собирался.

Заветной мечтой Чарли было получить от муниципалитета разрешение на постройку комнаты на крыше, а может, еще и прикупить участок крыши у соседей для второго балкона и этот балкон заполнить кадками с кустами, чтобы они стояли на солнце весь день, в отличие от кустов на их большой лоджии, которым солнце доставалось лишь во второй половине дня. Однажды Чарли взял остро очиненный карандаш и уселся чертить план: где разместить деревянную, но прочную спиральную лестницу в комнату на крыше, как соединить комнату с открытым балконом, чтобы белье тоже оказалось под прямыми лучами солнца и быстро сохло, а проволоку для белья не требовалось делить с соседями.

Когда он поднялся и стал мерить гостиную шагами, Вивиан сказала, что нет ни малейшего шанса получить разрешение от муниципалитета, что все соседи будут против, зачем же ссориться с ними. Он ответил, что все возможно, если подмазать нужных людей в муниципалитете.

В начале семидесятых Чарли без ведома Вивиан обратился к работавшему вместе с ним в «Эль-Аль» архитектору, и тот с очень большой скидкой выполнил самый настоящий профессиональный план комнаты на крыше. План на пергаментной бумаге долгие годы хранился в полке секретера в особой коричневой папке с черной резинкой, среди других пергаментных бумаг, на которых не было никаких чертежей. На полях чертежа красивым почерком Чарли с наклоном вправо было надписано: «Нордау».

Он напрасно взывал к соседям, убеждая их одобрить постройку на крыше. Соседи не понимали, чего хочет этот худой нервный усач, который возвращается домой в пять, а по субботам вешает белье на крыше и целиком занимает общую проволоку. Чарли прекрасно понимал, что, если он попытается заплатить кому-то в муниципалитете, Вивиан его застукает. Поэтому он попросил троих своих братьев – в Тверии, Хайфе и Кирьят-Моцкине – заплатить вместо него члену муниципальной Комиссии по строительству, но все трое ответили: если нынешняя квартира стала тесна, пусть переедут в квартиру побольше.

Через несколько месяцев после войны Судного дня цены на недвижимость, к радости Вивиан, упали. В пику Чарли, отказавшемуся покидать проспект Нордау, она приобрела трехкомнатную квартиру в Бат-Яме в двухстах метрах от пляжа. Квартира пока существовала только на бумаге, но строительство уже началось.

Она скрыла покупку от всех, указав в договоре свое имя и имена двух дочерей.

Лишь когда у квартиры уже появились прочные стены, Вивиан призналась Чарли. От изумления он лишился дара речи. Вивиан сказала в свое оправдание, что рассуждала так: когда большая трехкомнатная квартира в Бат-Яме недалеко от моря станет свершившимся фактом, Чарли и девочки радостно устремятся туда, в эту новую, просторную квартиру на четвертом этаже в доме с лифтом.

Установилось новое семейное расписание. Раз в неделю, каждую субботу, Вивиан и Чарли с дочерьми садились в «Фиат-600» и ехали взглянуть, как подвигается строительство в Бат-Яме. Каждую субботу они вчетвером взбирались по доскам, установленным временно вместо лестницы, и входили в квартиру через отверстие без двери. Отец и две дочери получали от Вивиан подробные объяснения: здесь будет ваша комната, а здесь спальня родителей. Она особенно гордилась балконом. Вдвое меньше балкона на проспекте Нордау, зато с него видно море. Судя по размаху строительства вокруг, было понятно, что любоваться морем с балкона придется недолго.

Чарли рассказал о квартире в Ват-Яме своему брату Вите, Вита – своей жене Адели, а та распространила эту новость дальше, через Бруно, Лизетту или Анриетту, среди всех членов «ядра». Вивиан стали считать специалисткой по недвижимости. Это бесило, но и было лестно, добавляло румянца на щеках.

Перед друзьями по «ядру» Вивиан отрицала, что стала владелицей собственности, но Чарли не помогал жене выбраться из затруднительного положения. Она выдумала, будто купила квартиру для матери, это мать просила ее присмотреть жилье в Израиле. Та действительно как-то приехала из Парижа и, на взгляд Вивиан, чересчур сблизилась со Старшей Дочерью.

Старшая Дочь решительно противилась переезду в Бат-Ям и подстрекала Младшую, обе сделались пламенными ненавистницами новой квартиры.

В итоге много лет квартира служила летним пристанищем для родственников Вивиан, ежегодно приезжавших из Франции в Израиль, провести тут отпуск.

Перед их приездом вся семья отправлялась в Бат-Ям убирать и отмывать квартиру. Драили пол и натирали до блеска краны из нержавейки. Поднявшись в лифте с ведрами и тряпками, они проводили субботу за уборкой квартиры. Родители, не дочки. Те удирали на ближайший пляж, из квартиры уже не видный.

Через два-три года после того, как они переехали в Бат-Ям, им приглянулся угловой коттедж в Рамат-га-Шароне, две основные спальни и гостевая, удачное приобретение. Правда, Старшая Дочь кривилась: оказывается, к одной из стен примыкал дом ее учительницы Писания. Старшая Дочь никак не могла понять, что все меняется: сегодня она твоя учительница, а завтра – соседка.

Чарли казалось, что они нашли идеальный дом: два этажа, большой сад. Не надо проводить отпуск за границей на дальних островах. Тут все под рукой, есть сад и солнце. Он очень хотел, чтобы садовник Захария приезжал в Рамат-га-Шарон подрезать и удобрять кусты. Все прочие работы он готов был выполнять сам. Чарли знал, что здесь на него снизойдет покой и он сможет переносить тяготы жизни и напряженную обстановку в «Эль-Аль».

Они ответили согласием подрядчику и вернулись домой, чтобы снова провести все расчеты. За ночь курс фунта резко упал, и инфляция победила мечту.

В конце концов Вивиан и Чарли купили трехкомнатную квартиру на четвертом этаже в Вавилонском квартале. Как было принято, они сразу же сломали стену между гостиной и балконом, чтобы расширить гостиную. Так завершилась балконная эпоха. Цветы не выживали в кадках Вавилонского квартала, хотя и здесь солнце светило на них с запада: без облегчающего летнюю жару бриза солнце выжигало растения. Уцелели только кактусы и суккуленты.

Девять лет прожил Чарли в квартире в Вавилонском квартале. Но без проспекта, без больших развесистых деревьев, без морского ветра, без симпатичной маленькой улочки, без балкона с растениями, без Захарии это была совсем другая жизнь.

На большом участке напротив дома высились три огромные акации, каждый год покрывавшиеся желтыми цветами. На поле за участком росли красные маки, желтые хризантемы и полевая горчица. Иногда на поле неведомо откуда забредал пастух-бедуин с козами.

К югу от поля находилась автобусная остановка. Раз в полчаса приезжал автобус номер 14 до центра. Несколько лет угроза «упустить четырнадцатый» преследовала мать и дочерей: это означало утомительную прогулку до улицы Хайфы и изматывающее ожидание автобусов номер 24 или 25, которые приезжали из Рамат-Авива набитые битком.

Уже ясно, что заброшенное здание бывшего кинотеатра «Декель», с которого никто не удосужился снять рекламные афиши вышедшего много лет назад фильма, однажды будет разрушено, а на его месте возведут небоскребы, что только увеличит стоимость квартиры на Вавилонской улице.

Будь Вивиан помоложе, она бы поспешила вместо нынешней купить квартиру в одном из небоскребов. Ей нравилось здесь все: интенсивное движение, хорошее соседство, ощущение респектабельности – ведь это как-никак Вавилонский квартал.

Поле напротив давно исчезло, на его месте появились невысокие здания со стенами, отделанными белой мозаикой, а не простой штукатуркой. Правда, несмотря на мозаику и иные приметы престижа, из окон отлично видно все, что делается у соседей напротив. Чарли уже не было в живых, когда дома с мозаикой заполнили поле.

Вивиан пятьдесят два года проработала в центральном отделении банка в центре города. Она поступила туда на должность машинистки, а под конец перешла в международной отдел. И, выйдя на пенсию, продолжала работать почасовиком в кредитном отделе, но тут грянула эра новых технологий и компьютеризации. Юмор и жизнелюбие на сей раз не выручили: для этой усердной женщины больше не осталось дела.

Начинались осенние субботние сумерки. Почти вся листва на проспекте облетела за три ночи непрекращающегося листопада. Дворники целыми днями подметали улицы, работали сверхурочно.

Снизу послышался свист товарищей, два коротких свистка и один длинный. Все семейство пришло в состояние полной готовности.

Чарли отправил дочерей в другую комнату, чтобы не болтались под ногами, и позвал Вивиан на кухню. Оба надели фартуки, он – клетчатый, она – с большими цветами.

Поднимаясь на третий этаж, приятели разговаривали во весь голос. Бруно не умолк и входя в открытую дверь с красивой ручкой из нержавейки. Эта ручка была зафиксирована по диагонали на тонкой металлической пластинке в форме прямоугольного треугольника: если дверь захлопывалась, а кто-то застревал снаружи, с помощью ручки открыть ее не удавалось.

Никто не мог состязаться с жизнерадостностью Бруно Леви. Душа их компании, хотя в «египетском ядре» были и другие заводилы – например, Анриетта, а еще Одетта, жена Бруно, с темными, коротко постриженными по моде волосами. Одетта единственная избрала себе специальность, связанную с эстетикой: сначала работала парикмахером, а потом прошла курсы и стала торговать недвижимостью в Холоне и окрестностях.

Друзья все прибывали. Раскрывали складные алюминиевые стулья со спинками и сиденьями из поблекших перекрещивающихся красных и белых пластиковых нитей. Разложили хорошо сочетавшийся со стульями стол – его красное пластиковое покрытие выцвело под падавшими с западной стороны солнечными лучами. Чарли уже нес из кухни первую порцию красиво нарезанных и аккуратно разложенных на тарелках закусок.

Друзья высыпали на балкон, и Чарли широко распахнул асбестовые ставни, чтобы все могли подышать морским бризом и ощутить высоту.

Вивиан не хотела открывать ставни из-за шума с проспекта и из-за шума с балкона: дружеские разговоры и смех могли помешать соседям. Но кто-то уже сказал: «Какой у вас здесь воздух!» – и стало ясно, что ставни останутся открытыми.

За друзьями тянулись их дети. Взрослые быстро отправляли их во вторую комнату. Там дети восхищались новой мебелью, приобретенной Вивиан и Чарли для дочерей. Сверху книжные полки, а внизу две откидные кровати. Когда их убирают, появляются два письменных стола: их можно разложить, если сложить кровати. Под каждой столешницей два вращающихся деревянных треугольника для упора, но все же небольшой наклон остается, и если положить карандаш, он обязательно скатится. Книги, а также тетради в прозрачных обложках тоже скользили по пластиковому покрытию.

Единственная Дочь всегда повторяла: «Дни мои сочтены».

У нее были страшные боли. Теперь она от них избавилась, думала Старшая Дочь, стоя у ее тела. Она вошла в палату Единственной Дочери, чтобы забрать ее большую сумку и вещи, и, бросив взгляд на обожаемую двоюродную сестру, заметила, что у той волосы все еще завязаны в хвост. Она слегка потянула за хвост, потом сказала себе: «Черт, она умерла, она ничего не чувствует», – и потянула сильнее, но все-таки осторожно. Она суетилась у тела Единственной Дочери, словно они все еще там, на улице Маттафии-первосвященника, как когда-то в семидесятые, а не в больнице «Ихилов», в начале двухтысячных. Единственная Дочь была мертва. Больше ничего нельзя сделать.

В больнице принято оставлять тело на два часа в палате за ширмой, а потом приходит санитар и увозит его в морг. Через полтора часа после смерти Единственной Дочери в терапевтическое отделение вошел ее отец Вита с букетом цветов. Старшая дочь и Амация, муж Единственной Дочери, ждали его и бросились навстречу, чтобы не дать ему войти в палату. «Несчастье, случилось несчастье!» – сказали они хором, а он спросил: «Какое несчастье?» Они молчали и ждали, пока он поймет сам. Он понял и тут же сказал: «Теперь она умрет», – имея в виду Адель.

Но Адель умерла не так быстро. Она только стала ходить на бесконечные медицинские проверки, чтобы у нее нашли неизлечимую болезнь, и это объяснило бы ее самочувствие. Она не упустила ни одной проверки и всюду ездила на такси в сопровождении мужа, Виты, всецело преданного своей миссии. Но результаты всякий раз были нормальными, врачи говорили, что она физически здорова, и прописывали разные таблетки от депрессии. Она отказывалась их глотать и принимала лишь полтаблетки вабена против тревоги и бессонницы.

Раз в три недели, поздним утром, Адель и Вита ездили на могилу дочери в Кирьят-Шауле. Постоянный водитель отвозил их и потом ожидал неподалеку, на узкой дорожке между тесно расположенными могилами, не выключая мотора, чтобы работал кондиционер. Они приезжали общаться с Единственной Дочерью, но Вита не произносил ни слова, потому что был уверен, что говорить не с кем, а Адель упорно говорила с ней, рассказывая хорошие и плохие новости, чтобы та была в курсе. Вита стоял рядом, наготове: если Адель рухнет, он позовет водителя на помощь, они отнесут ее в машину и поедут прямо в больницу.

Он всегда был деятельным, особенно по сравнению с женой и дочерью. Когда Единственная Дочь еще была жива и у нее был тяжелый период в жизни, он говаривал ей: «Вперед, вперед, на Килиманджаро» или: «Вперед, на Эверест».

Адель часами рыдала на могиле. Вита ворчал и покачивал головой из стороны в сторону. Потом помогал жене убирать могилу и попутно ссорился с ней из-за всякой ерунды. Давило в груди – он знал, что ожидает его дома: плач на весь день, до отвращения к жизни.

Чарли и Вивиан отдали дочерей в школу имени А. Д. Гордона[13]. Там учились дети рабочих, уроки шли до без пяти час, обед до полвторого, а потом до четырех дети выполняли домашние задания – словом, ученики пребывали в учреждении по максимуму.

Располагалась школа на улице Лассаля, между улицами Бен-Йегуды и Га-Яркон, неподалеку от проспекта Бен-Гуриона, который тогда еще назывался проспектом Керен-Кайемет. На Бен-Йегуды, возле магазина дорогих ковров, покупали круглую синюю жевательную резинку. Продавщица была родом из Персии, как и ковры.

Обеды в школе – «рациональные» и скудные. Школа исповедовала идеологию социалистического сионизма, но сохраняла еврейский колорит в виде странных, непонятно к кому обращенных молитв. Если бы не иудео-христианская среда дома, Старшая Дочь решила бы, что совершает языческие камлания.

В те дни, в Израиле периода холодной войны, кое-кто сдвинулся левее левого, и в школе учились дети родителей, которые уже тогда верили, что два государства для двух народов есть жизненная необходимость. В школе это даже считалось бонтоном. Впрочем, такая идеология уравновешивалась непрестанным потоком песен «о Стране Израиля», которые исполняли в любую свободную минуту под руководством учителя музыки Меира Мора. Он играл на аккордеоне, нагоняя страх на всех учеников, и, похоже, на себя самого. Неудивительно: всю Вторую мировую войну он скрывался в яме.

Из-за того, что пережил Меир Мор, ни один ученик и ни одна ученица не осмеливались взбунтоваться. Всякий раз, когда он вешал на грудь аккордеон, двести учеников средних классов школы, с четвертого по восьмой, покорно подхватывали куплеты, хотелось им того или нет. Например, каждый день в столовой перед обедом или целый час в воскресенье утром, чтобы неделя началась «с правильным настроением».

Вивиан, работавшую мать, весьма устраивало, что девочки пристроены до четырех. Чарли обедал в закусочной авиакомпании, девочки обедали в школе, самой ей хватало бутерброда, который она получала на работе к чаю. Так что дома даже раз в день не приходилось накрывать на стол: с легким ужином можно примоститься перед телевизором. Если Вивиан что-то и ненавидела в этом мире, так это (помимо еще некоторых вещей, которые она тоже ненавидела) необходимость накрывать на стол – ведь потом же все убирать, поясняла она.

Из банка Вивиан возвращалась в полчетвертого, уработавшаяся, с головной болью, терзавшей тело и душу, и тут же принимала таблетку. Чарли, который в глубине сердца был феллахом, или пастухом, – только флейты и книги ему недоставало, – доставлял домой служебный автобус «Эль-Аль» ровно без четверти пять. За три четверти часа, отделявшие начало действия таблетки от прибытия Чарли, Вивиан должна была убрать квартиру до блеска, и горе ей, если не успеет. Этот человек не способен понять, что она весь день работала в банке, а не сидела дома нога на ногу. Но она драила только то, что ей под силу.

До пятого класса Старшая Дочь отвечала за благополучное возвращение домой Младшей Дочери. В шестом классе, как раз когда она избавилась от этой обязанности, в классе появилась новенькая, с очень длинными распущенными волосами. Они подружились. Бойкая, полная энергии, новенькая то и дело что-нибудь себе ломала, ногу или руку, и тогда в школу вызывали маму, у которой волосы тоже были длинные и распущенные. Девочка отказывалась собирать волосы в хвост даже на физкультуре. По этому поводу у них с учительницей постоянно шли ожесточенные споры. Но главное, она ломала руки и ноги и неделями сидела дома, а Старшая Дочь приносила ей уроки и рассказывала новости. Поэтому вся семья девочки с длинными волосами считала Старшую Дочь подругой дивной, преданной, сущим ангелом в человеческом обличье. Это до невозможности нравилось Старшей Дочери и утешало ее в сомнениях о собственном праве на существование.

По правде говоря, Старшая Дочь родилась после смерти настоящей Старшей Дочери, которая – так рассказывала ей Вивиан – умерла через несколько часов после рождения, потому что была слишком маленькой. Услышав в детстве о другой Старшей Дочери, Старшая Дочь заключила, что само ее право на существование проблематично. С годами умершая превратилась в «Настоящую Старшую Дочь», вторая старшая дочь стала просто «Старшей Дочерью», ну а младшая как была, так и осталась «Младшей Дочерью».

Длинноволосая подруга была младшей дочерью в семье. Ее длинные волосы были каштановыми, как у матери. У средней сестры были каштановые волосы средней длины, а у старшей сестры – каштановые короткие. Все три сестры и мать пользовались популярным кондиционером «Кройтер». От них исходил его запах. Во всех трех ванных комнатах их квартиры стояло по большой зеленой бутылке.

Трем сестрам безумно нравилось имя Старшей Дочери: такое простое. У них были слишком уж «ханаанские», древние имена, к тому же крайне редкие, встречавшиеся в Писании не больше одного раза. Хотя эти имена были призваны подчеркнуть разницу между сестрами и уникальность каждой, редкость имен как раз усиливала сходство. Было ясно: родители долго корпели над библейским конкордансом[14], выбирая имена дочерям.

Раньше Старшая Дочь и не подумала бы, что можно тратить столько усилий на такую ерунду, как выбор имени ребенку, но когда ее здесь называли по имени, собственное имя казалось ей красивым. Ей было в диковинку, чтоб ее окликали особым именем, она всегда видела себя частью семьи – частью, которую не так-то просто отделить от целого. Но вдруг оказалось, что индивидуальное отношение к ней возможно, еще как возможно, прямо тут, в нашем мире, всего лишь в нескольких кварталах от дома, в семье длинноволосой девочки, где пользовались «Кройтером» в больших длинных бутылках. Хотя эти люди придерживались правых взглядов и выступали за неделимость всей территории Палестины, Старшая Дочь была для них личностью, а не ходячей метлой, как ее порой называли. Это было что-то совершенно новое, потрясающее.

Здесь ее впервые в жизни спросили, не родственница ли она художнику Кастелю[15], чья картина висит у них в гостиной. Старшая Дочь, как ни старалась, не ощутила близости ни с художником, ни с картиной. Дома, на углу Нордау, отец, нарезая лук, буркнул сквозь усы, что художник – какой-то их дальний кузен. При случае, в доме длинноволосой девочки, она пролепетала что-то о своей семейной истории и вознеслась на седьмое небо, заметив, что ее слова произвели сильное впечатление на главу семьи, высокого и худого Йегошуа. Йегошуа любил рассказывать про учебу в Оксфорде, и никогда нельзя было понять, кто его слушает, а кто всего лишь тихо сидит.

Старшая Дочь полюбила всей душой семью трех сестер с редкими библейскими именами. Она полюбила и мать, очень добрую, несмотря на раздражительность, вызванную скачками сахара, и отца, который принял ее в лоно семьи, словно так и надо. Ей нравилось бывать в этом доме, явно получше ее родного. Между гостиной и кухней стоял двусторонний шкаф: с одной стороны хранился парадный сервиз, с другой – склад шоколадок и всяческих орехов. Никто никого не стеснял, не давил, было принято постучать в дверь, прежде чем войти.

Благодаря общению с этой семьей Старшая Дочь на всю жизнь избавилась от потребности карабкаться вверх по общественной лестнице. Они были членами партии «Свобода» – «Херут»[16] и голосовали за Бегина. Старшая Дочь действительно ощущала у них в доме свободу, еще как ощущала! Во-первых, простор! Это была огромная квартира, созданная из двух. Старшая Дочь отродясь не видела ничего подобного. Когда старшая из сестер захотела фиолетовую комнату, пригласили специального дизайнера. Сколькому она у них научилась! Целые трапезы без хлеба. Салфетки, красиво сложенные рядом с ножом и вилкой, а иногда подавали серебряные столовые приборы, дедушкино наследство. Впрочем, праздничный серебряный набор казался ей не таким красивым, как повседневный, сияющий оттого, что его мыли швейцарским порошком в электрической посудомойке.

А как она однажды опозорилась! Мать, добрая, но со странностями, очень старавшаяся всем угодить, протянула руку за ее тарелкой, а Старшая Дочь подумала, что она хочет, как говорится, «дать пять», и «дала пять» в ответ.

Ей было тогда тринадцать.

В перерыве между блюдами мать зажигала сигарету. За столом говорили о Кафке, и все участвовали в беседе. А еще выяснилось, что педикюр можно сделать на дому, не обязательно ездить в школу косметики в Холон.

Даже иврит в их доме звучал необычно, отличался от того, какому их учили в школе. Вообще, чувствовалось что-то необыкновенное во всем. Дом был полон книг, но то были книги на иврите, некоторые новые, например «Блошиный цирк»[17] и другие неизвестные ей названия. Ох, несдобровать бы ей, произнеси она там имя Сталина! Но ведь они же отдали длинноволосую дочь в школу, где даже после того, как все узнали об ужасах сталинизма, некоторые учительницы порой заменяли в столовой бюст Гордона бюстом Сталина. Сторонники «Херут» отправили привыкшую к изысканным блюдам девочку в школу с обедом для рабочих. Не ужилась она в прошлой школе, вот ее и перевели в эту, известную своей готовностью принимать всех, а девочка в отместку ломала себе руки-ноги.

В большой квартире убирался работник по имени Рами. Этот высокий мужчина запутался в долгах, а теперь взялся за ум и возвращал их. Если Старшая Дочь и ее подруга проходили мимо, а он мел улицу, они игнорировали его, хотя в доме болтали с ним о том о сем. Старшая Дочь игнорировала его и тогда, когда одна встречала его на улице, потому что понимала, что так принято. Однажды на улице Дизенгофа она все-таки поздоровалась, но он не ответил.

Для Старшей Дочери это были люди, которые умеют жить правильно. От «Херут» они перешли к «либералам»[18], и от этого их свобода в глазах Старшей Дочери еще более возросла, потому что стала теперь универсальной. За едой они смеялись над словами друг друга, то есть один что-то говорил, а другой смеялся, как будто первый рассказывал анекдот. Иногда они и правда рассказывали анекдоты. Кто-нибудь говорил: «Послушайте, какой анекдот», – и все слушали, не перебивали.

Им принадлежала шоколадная фабрика, поставлявшая шоколад одного качества в армию и шоколад другого качества в самые изысканные городские кондитерские. В их большом холодильнике «Вестингхаус» всегда можно было найти большой кремовый торт, который им посылала одна из кондитерских. Порой там обнаруживалось два разных торта, а то и все три. Тогда Старшая Дочь получала три куска, по одному от каждого торта, в точности как ее длинноволосая подруга. Когда из-за сломанной руки или ноги подруга не могла носиться на улице и выпускать скопившуюся энергию, она становилась очень нервной, и вся семья превозносила терпение Старшей Дочери, которая каждый день часами сидела у них, лишь бы не возвращаться домой. Старшая Дочь и не думала, что так можно кого-то хвалить, тем более ее. И располагался их дом очень удобно: на Га-Яркон, почти на углу Нордау, напротив Сада Независимости, прилегающего к Средиземному морю. Два дома отделяла друг от друга только красивая аллея. Старшая Дочь была худого сложения, тоньше Твигги[19] у нее были тонкие длинные ноги, и она ходила большими шагами. Расстояние было таким коротким, а деревья такими величественными и прекрасными, что у нее поднималось настроение, и вдруг улетучивалась и скука, и бессмыслица существования. Много километров она отшагала взад-вперед по этой красивой аллее.

Школьная столовая представляла собой большой прямоугольник, с краю которого на деревянном пьедестале возвышался бюст А. Д. Гордона. Длинные и узкие столы стояли в два ряда. Стульев не было, только спартанские скамейки. В центр стола ставили огромный котел, куда дети сливали остатки первого, прежде чем наложить в ту же тарелку второе. Идея этой кастрюли, именуемой «универсал», была позаимствована школой из кибуцной культуры совместного питания. Сегодня «универсалы» уже исчезли, а то же слово стало обозначать мастера на все руки или того, кто исполняет много разных дел по мере надобности.

В школе был заведен порядок. Перед тем как дети отправлялись в столовую, директор Цви трижды бил в гонг, возвещая, что уже без пяти час. Откуда взялся этот гонг? Действительно ли это был древний гонг из Китая? Никто не спрашивал, и никто не знал. По сигналу гонга дети заполняли столовую. Усевшись на скамейках по обе стороны длинных столов, они, разумеется, сначала пели под аккомпанемент учительского аккордеона, а потом директор хриплым прокуренным голосом зачитывал школьную газету «Ежедневные события».

В эти минуты в столовой воцарялась тишина. Дети были дисциплинированные, а Цви читал, не кашляя и не запинаясь.

Один день в неделю был посвящен физическому труду, потому что школа как бы руководствовалась учением Гордона: работай и учись. На деле там процветали самые разные и причудливые идеологии, поди разберись в намеках учителей.

В день труда класс разделяли: треть учеников училась плотничать или шить (независимо от пола), треть отправлялась на сельхозработы на ферму, и треть изучала домоводство, то есть виды продуктов и их ценность, и училась готовить. Все знали, что это день отдыха, потому что к нему не надо было выполнять задания, разве что по домоводству: по нему обычно требовалось письменно ответить на какой-нибудь легкий вопрос, например что такое белки. Но большинство учеников не делали и этого, потому что их затягивала общая атмосфера безделья.

Ходили слухи, что учительница домоводства тоже пережила Катастрофу, и дети ее очень боялись. В то время уже было принято бояться тех, кто пережил Катастрофу, потому что от них можно всего ожидать. Учительница была очень строгая, но не плохая, это было видно по наказаниям. Родители шлепали детей, если те говорили дома, что учительница набралась опыта в гестапо. В некоторых домах вообще было запрещено произносить слово «гестапо». Учительницу домоводства все уважали, и жаловаться на нее было нельзя. Классная руководительница тоже пропускала мимо ушей жалобы на эту учительницу, словно после того, что сотворили с ней, надо было терпеть то, что творила она.

Тридцать пять лет спустя длинноволосая подруга, все эти годы сохранявшая свою прическу, лишь изредка подрезая концы волос, так что у нее была все та же пышная темно-каштановая шевелюра, теперь с несколькими седыми волосками, решила удалить Старшую Дочь из числа своих знакомых.

Решение вызрело в ее сердце не сразу. То событие, после которого она сообщила о своем решении, стало, понятное дело, лишь последней соломинкой.

Двадцать с лишним лет отношения у них не ладились, но обе все-таки тянули волынку в память о добрых старых временах. И вот как-то раз длинноволосая подруга пригласила Старшую Дочь на обед в субботу. Присутствовали также несколько израильских воротил и знаменитостей: одни облысевшие, с закрученным в хвост остатком волос, другие стриженные под бокс, по последней моде их сыновей, хотя волосы у них были редкими и седыми.

Длинноволосая подруга ни разу еще не ставила такого эксперимента, не сталкивала Старшую Дочь с людьми своего круга. Они всегда встречались с глазу на глаз, и общение их строилось на общей памяти о прошлом и надежде на чудо.

Тот субботний обед все изменил. Старшая Дочь не поспевала за ходом беседы, ее брошенные невпопад реплики не имели никакого отношения к обсуждавшейся теме, совершенно она оказалась несветская, совсем не такая, как все. В результате этого обеда длинноволосая решила дать ей отставку и так и поступила.

Но сообщила она об этом прежней подруге лишь задним числом, через несколько месяцев, по телефону. Она уточнила, что это из-за того, что в тот прекрасный субботний день Старшая Дочь не смогла ни втянуться в беседу, ни смаковать вместе с другими баранину из магазина «Хинауи» и повествование мужа подруги о том, как он достал мясо дешевле обычного. Также она не наслаждалась рассказом мужа длинноволосой о том, как он по смешной цене купил фрукты или, может, каштаны у некоего араба в третьем ряду толкучки в Яффо. Пока хозяин дома повествовал о своих яффских приключениях, Старшая Дочь встала со своего места, наклонилась и вытащила из встроенного в стену стеллажа томик Оскара Уайльда. Она даже не читала, только листала, а заметив, что ее поведение всех шокирует, тут же захлопнула книгу и вновь прислушалась к словам рассказчика, но было уже поздно.

В воздухе ощущалось приближение революции. Начались массовые забастовки хлопкоробов, добытчиков белого золота. Другие египетские рабочие тоже были на пределе. Митинги подавлялись с крайней жестокостью, зачинщиков забастовок и демонстраций арестовывали и пытали.

Только феллахи, жившие в глиняных хижинах, всегда говорили: «Мактуб, мактуб»[20]. Они не могли себе представить, что есть где-то на свете иная форма жизни, не такая выматывающая и безнадежная. Они все так же, несмотря на шистоматоз, пили воду из нильских каналов, у детей была трахома, а у взрослых – болезни печени, и они умирали, не доживая до старости.

Члены каирского отделения «Га-Шомер га-цаир» шли к нильским феллахам, чтобы подготовить молодежь к жизни в кибуце. Там они впервые в жизни сталкивались с пахотой, удобрением почвы, засеванием полей, огородничеством. Правда, посланцы из Израиля предупреждали, что в Израиле все будет по-другому, но главы египетского молодежного движения все-таки хотели принести из Египта «что-то свое».

Эти поездки произвели огромное впечатление на Виту Кастиля, и он задумался над серьезными проблемами, не только сельскохозяйственными. Как можно так жить – без туалета, без электричества, без проточной воды?! Посещения феллахов нагоняли на Виту глубокую тоску.

Теперь он по-настоящему ощущал, сколь глубока пропасть между бедными и богатыми, видел, что такое коррупция, несправедливость и эксплуатация, понимал, о какой классовой борьбе говорил Карл Маркс. Как гражданин Египта, он принимал участие в бурных демонстрациях против монархического режима Фарука, а как сионист организовывал нелегальный вывоз евреев из Египта, в обоих случаях рискуя жизнью.

Лишь немногие из «Га-Шомер га-цаир» ходили на демонстрации против короля Фарука. В основном туда ходил Вита, иногда он увлекал за собой брата Чарли и своего лучшего друга Бруно. Но Вита чувствовал свою ответственность и потому отправлял младшего брата домой, прежде чем станет слишком опасно, или же специально забывал о Бруно и, вливаясь в общую колонну, устремлялся к площади Исмаилия (сегодня – Тахрир), где в основном и происходили столкновения с полицией и армией.

Однажды демонстрация оказалась особенно многочисленной. Бурный людской поток, изливаясь из Каирского университета, приближался к площади Исмаилия. Карманы Виты были набиты игрушечными шариками разных размеров. Убегая от полицейских, он бросал их за спину. О них спотыкались полицейские, а главное, лошади полицейских.

Он убегал через мост Аббаса – разводной мост через Нил. Когда Вита вместе с сотнями демонстрантов оказался на мосту, полиция начала поднимать мост. Люди скатывались по наклону с обеих сторон моста прямо в руки полицейских и солдат, а те поджидали их внизу и беспощадно избивали дубинками. По тем, кто зацепился за поднимающиеся пролеты моста, солдаты открыли огонь. Некоторые выстрелы попадали в цель, и люди падали в воду. Сотни падали или сами прыгали в воду, многие утонули. Некоторые демонстранты входили с берега в воду и плыли к середине реки, чтобы спасти тонущих.

Вита висел в воздухе, держась за ржавые перила поднимающегося моста. Его ладони побелели и ослабли. Надо было прыгать. По его прикидкам, до воды было метров двадцать, опоры моста стояли уже почти перпендикулярно Нилу. Он видел, что другие, кто держался выше его и кто ниже, прыгают в воду. Некоторые, изловчившись, прыгали вниз головой, словно спортсмены на Олимпиаде, а не мишени для расстрела.

Падать в воду с такой высоты – он чувствовал это – все равно что падать на бетонную плиту. Он видел лодки, подбирающие внизу спрыгнувших.

«Мактуб», – сказал он себе и разжал руки.

Падение было стремительным и запомнилось навеки. Казалось, голова хочет отлететь назад, оторвавшись от тела. Он попытался защитить затылок руками, вытянул плечи и шею вперед, но при этом его руки и ноги бесконтрольно задергались во все стороны. Он пытался сохранить хоть какой-то центр тяжести, но для природы это было обычное падение, ей все равно, что там падает, – человек или камень.

Когда Вита погрузился в воду, сознание вернулось к нему, и он поплыл вверх с открытыми глазами, хотя и не видел ничего, кроме пузырей и ила. К нему прицепились какие-то водоросли, и он изо всех сил старался не наглотаться воды. Добравшись до поверхности и отдышавшись, он заметил рядом с собой еще одного демонстранта. Этот египетский паренек направил его к маленькой лодке. По воде чиркнула миновавшая его пуля. Вита не был хорошим пловцом, но теперь забыл об этом и плыл изо всех сил, следуя наставлению паренька. Тот обернулся, посмотрел на Виту, колотившего руками по мутной воде, и закричал ему: «Вперед, на Килиманджаро!»

Только когда они поднялись на лодку, в ожидании других подплывавших к ним ребят, Вита заметил в воде трупы. Его охватило отчаяние. Он уже не радовался, что остался в живых после прыжка, но паренек еще раз крикнул: «Вперед, на Килиманджаро!»

Эта фраза стала жизненным девизом Виты. Он даже обогатил ее знаниями, приобретенными на уроках географии. В начальной школе Катауи-паши Вита был любознательным учеником. Он особенно любил историю и географию. Потом в торговом училище учитель истории, месье Хабиб, предоставил ему свободный доступ в библиотеку и рекомендовал ему книги. Вита часами сидел в библиотеке и брал книги домой. Однажды месье Хабиб даже одолжил ему на несколько дней глобус, и Вита досконально его изучил.

Так он изготовил себе снаряжение на все случаи жизни: с одной стороны – Килиманджаро, Эверест, Монблан, Охос-дель-Саладо, Аконкагуа, а с другой – «мактуб».

Все мы слышали и читали про изгнание евреев из Испании. В 1492 году короли Испании решили навеки отделить евреев от «конверсос»[23] марранов (впрочем, потом они занялись и этими насильственно обращенными). Точно так же они отделили мусульман от насильственно обращенных из их числа, морисков.

С тех пор написано множество книг, авторы которых приложили немало труда, описывая страшные бедствия, постигшие евреев в конце XV века – сначала изгнание из Испании, а затем и из Португалии. Сотни страниц написаны и о насильственно обращенных в христианство, которые тайно придерживались иудаизма. Им разрешили остаться в стране, но они не избежали преследований инквизиции. Также изображались мытарства изгнанников, их утраты, их мужество. В книгах описаны маршруты их скитаний и удачные или неудачные попытки осесть в других местах.

Но трудно себе представить, чтобы тот необычный ракурс, в каком описал события Джонатан Цадик из Университета Беркли, пришел в голову кому-нибудь еще, кроме него.

В статье, которую Цадик распространил в интернете в первом десятилетии третьего тысячелетия, он аргументированно доказывал, что в Испании 1492 год был годом свиньи. Он не задавался вопросом, распространялся ли год свиньи на другие королевства, не интересовался, бывали ли в Испании или еще где-то годы лисы, енота или филина. Его выводы относились только к свинье и исключительно к тому году в Испании.

По словам Цадика, в течение десятилетия, начавшегося в 1492 году, Испания исторгла из себя двух основных врагов свиньи, живших на ее территории: иудеев и мусульман.

Так оно и было, но какой странный подход!

Не следует забывать, что в мусульманскую эпоху темно-коричневая щетинистая иберийская свинья была «персона нон грата». Ее разведение было запрещено; ее выращивали и питались ее мясом только в закрытых монастырях в забытых Богом уголках страны.

Североамериканский ученый приводит дополнительную информацию: в год изгнания евреев из Испании Колумб отправился в морскую экспедицию, приведшую к открытию Америки. Что же он взял с собой? Он взял восемь иберийских свиней, которых оставил на новом континенте. В итоге эти свиньи расплодились и распространились по всей Америке. Вместе с открытием острого красного перца это привело к изобретению свиных колбасок чоризо. В результате дешевое и питательное мясо стало доступно даже низшим слоям населения.

Описываемая ниже история произошла в тот же год или год-два спустя. Семеро братьев Кастиль выжили при изгнании из Испании и благополучно достигли берега Газы, но, по правде сказать, изначально братьев Кастиль было восемь. Семейная традиция предпочитает – справедливо или нет, судите сами – умалчивать о судьбе восьмого брата, которую мы и хотим поведать.

В те дни большая часть членов семьи Кастиль жила в Торре-де-Мормохоне, небольшом городке в Кастилии, или Кастале, как называли страну арабские историки. У старшего сына, Йуды, была процветающая мастерская по производству лавандового мыла. Вокруг этой мастерской, основанной их отцом, или неподалеку от нее жили семеро его братьев со своими семьями. Некоторые ухаживали за широкими лиловыми полями лаванды, другие выращивали и пасли скот, в основном мериносных овец. Их жены занимались расчесыванием шерсти или производством тканей.

Как только король Фердинанд II и его жена королева Изабелла опубликовали указ, обязывавший евреев принять католическую веру или покинуть Кастилию и Арагон в течение четырех месяцев, старший брат Иуда послал свою дочь Эстер созвать всех членов семьи на срочный ночной совет. Ночь была очень холодная. Члены семьи прибывали со всех сторон Торре-де-Мормохона. Из их ртов выходил пар и тут же рассеивался в воздухе.

Сошлось человек сорок. Эти люди ходили друг к другу в гости по субботам и праздникам и вместе оплакивали умерших. Но они еще ни разу не собирались с такой срочностью и таинственностью. Иуда говорил медленно, голос его срывался. Он сказал, что предвидит грядущее, потому что не верит, что министру финансов, дону Ицхаку Абраванелю[24], удастся убедить Фердинанда и Изабеллу отменить указ. В лучшем случае он добьется отсрочки, но какой смысл оттягивать неизбежное?

Он пришел на встречу с уже вызревшим решением: надо немедленно уезжать, не используя предоставленное время. Лучше спасаться сейчас, не дожидаясь того часа, когда все евреи отправятся в путь, и во всеобщей панике и суматохе ничего нельзя будет сделать. Братья решили, что, если уж старший, преуспевающий брат, который так гордится семейной мастерской и своими умениями и так привязан к Торре-де-Мормохону и к лиловым полям лаванды, решил, что надо бежать, нет смысла колебаться. Само собой разумеется, никто из братьев Кастиль и членов их семьи и не думал изменить вере предков.

Йуда дал им двадцать дней на сборы. Он договорился с раввином Ицхаком Абуавом, что тот присоединится вместе с немалым числом последователей.

Братья Кастиль решили перебраться в соседнюю Португалию и осесть среди португальских евреев. Поживут там какое-то время, попробуют купить поля и воссоздать мастерскую по производству лавандового мыла. Чем быстрее соберутся, тем больше удастся выручить за имущество, и они возьмут с собой ткани и, разумеется, золотые монеты.

Было решено, что Сара, жена Йуды, сошьет им нательные кошели – каждому, включая младенцев. На кошелях малышей будут вышиты птенцы, чтобы те всегда помнили, что происходят из состоятельной семьи и что их любили.

Ведь невозможно предсказать, думала она, что с ними произойдет после того, как они покинут Торре-де-Мормохон. В самом деле, она поступила мудро и предусмотрительно. В конце концов, именно малыши оказались в хороших семьях. Что же до взрослых, не раз случалось так, что один из Кастилей опустошал сшитый Сарой кожаный кошель другого, как только тот отдавал душу Творцу.

Итак, Кастили пустились в путь, забрав все, что было возможно увезти. Они двинулись сначала на север, а потом на запад, в Португалию, вместе с другими евреями, надеявшимися на убежище в Португалии. Но вскоре выяснилось, что они были наивны, что надежда влиться в еврейские общины Португалии была химерой. Португальцам хватало своих евреев, им не требовались новые «смутьяны». Кастили были поражены тем, как небрежно с ними обходились португальские власти, будто не понимая, что к ним явился не какой-то сброд, а уважаемые люди, в частности мастер, владеющий секретами производства одного из лучших на всем полуострове сортов твердого мыла.

Они оказались ненужным балластом, париями, которых надо изолировать. Для них организовали лагеря, условия жизни – хуже некуда. Многие погибли от эпидемий, среди них и рабби Ицхак Абуав. Сара тоже чуть не умерла в лагере беженцев, но выжила. Ее муж и трое детей: близнецы Нисим и Натан и старшая дочь Эстер – переболели, но выздоровели.

Вскоре португальские власти уступили давлению жителей страны и посадили уцелевших беженцев на двадцать пять больших кораблей, которые должны были увезти их как можно дальше от Португалии.

Хроники сохранили трагические истории. Капитаны некоторых кораблей были столь жестоки, что, не внемля мольбам несчастных, высаживали их в пустынях Северной Африки и на находящихся в стороне от морских путей островах. Детей и женщин похищали и продавали в рабство.

Один из кораблей, переполненный измученными и тощими, как скелеты, евреями, прибыл в Малагу. На нем была семья Йуды и Сары. Разумеется, евреям не дали высадиться на берег. Их заставляли креститься. Каждый день на корабль поднимался священник и спрашивал евреев, готовы ли они уже принять таинство. Измученный и голодный человек сначала говорит: нет-нет, – а потом: да. Капитан сделал Йуде и Саре предложение, от которого они не могли отказаться: продать ему свою дочь Эстер за умеренную, не слишком большую, но и не чересчур маленькую сумму. Это было наименьшим злом, потому что им оставляли близнецов, Нисима и Натана. В отчаянии они согласились по просьбе самой Эстер, которая, не противясь, покорилась судьбе. Вскоре ее перепродали по более высокой цене, ведь она была здорова и к тому же хороша собой.

Когда Саре пришлось расстаться с дочерью, она за одну ночь совершенно поседела. Наутро ее лицо покрылось глубокими, скорбными морщинами. Йуда говорил ей, что их дочь святая и принесла себя в жертву ради семьи, а это равнозначно мученичеству, но Сара не могла утешиться.

Через два дня родители и близнецы сдались и приняли христианство. Они вернулись в любимый Торре-де-Мормохон и выкупили немалую долю проданного имущества – в значительной мере благодаря деньгам, полученным за Эстер.

Городской священник Оноретто де Мендоса радушно принял блудных сыновей, хоть такое милосердие и не соответствовало духу времени и руководящим указаниям инквизиции. Де Мендоса являл просвещенную терпимость к насильственно обращенным, потому что понимал: Рим не в один день строился. Он требовал от них присутствия на воскресной мессе и соблюдения всех обрядов, но не приходил на дом проверять, действительно ли они стали христианами. Он исходил из того, что, если взять их в оборот, этот процесс продлится одно поколение, а если оставить в покое – два, и потому не видел смысла портить людям жизнь.

Де Мендоса очень помог семье в переговорах о возвращении мастерской и полей. Сумма, которую им пришлось заплатить, была лишь немногим выше той, что они получили при продаже. Их просторным домом завладела Бонита, вдова с пятью сыновьями. Бонита согласилась переехать, когда священник пообещал ей благое будущее и после смерти, и в бренном мире.

Иуда хотел посвятить близнецов в тайны производства мыла, но Сара не соглашалась. Она хотела, чтобы сыновья все время были с ней в доме, потому что боялась оставаться одна. Этот страх был ей раньше неведом, он охватил ее лишь после возвращения.

Однажды на исповеди она рассказала де Мендосе о том, что случилось с их дочерью Эстер и о преследующем ее страшном чувстве вины.

– Дома, – сказала Сара, не видя его лица, – никто не упоминает ее имени. Мы даже совершенно переделали ее комнату. Мы молчим, но мой муж не тот, каким был прежде, а я не могу оставаться одна и гублю Диего и Педро. Я знаю, что попаду в ад из-за того, как обошлась с Эстер. Останься я еврейкой, я бы все равно попала в ад.

Диего и Педро были новыми именами близнецов Нисима и Натана, но дома ими не пользовались.

– Ты спасла всю семью от ада, – сказал ей де Мендоса.

– По ночам мне снится, что она возвращается, – сказала она и запнулась, а потом зарыдала. Ее нескончаемый плач дал де Мендосе время подумать. Он сказал:

– Ты обещаешь, что, если Эстер вернется, ты будешь участвовать во всех таинствах сверх обязательных?

– Как это будет? Разумеется, я обещаю делать гораздо больше, чем требуется. Я стану образцом для новообращенных всей Кастилии, – торжественно пообещала она.

– Я узнаю, чем можно помочь, – сказал де Мендоса.

Сара не знала, говорит ли он всерьез или просто хочет ее успокоить. Но добросердечный де Мендоса задействовал свои связи в церкви и в бенедиктинских монастырях, в одном из которых жил в молодости, и не забывал о ее просьбе.

Он давно уже хотел найти повод для праздничной мессы, которая бы наглядно продемонстрировала, кто настоящий хозяин Торре-де-Мормохона, и теперь решил, что возвращение Эстер – подходящее для этого событие. Это предоставит жителям городка хорошую возможность пересмотреть их отношение к новообращенным. Возвращение, казалось бы, безвозвратно утерянной дочери к отцу и матери, новым христианам, станет кульминацией в жизни общины, знамением, которое наполнит сердца заблудших чистой христианской верой.

В конце концов Эстер нашлась. Она была жива-здорова и жила на острове Тарифа – крошечном островке в Гибралтарском проливе, самой южной части Европы. Испанцы всячески поощряли желающих поселиться на острове, потому что хотели создать щит против возможного вторжения из Северной Африки, а церковь со своей стороны предоставляла всем, кто проживет на острове хотя бы год, отпущение всех прошлых и будущих грехов.

Эстер рассказала, что капитан Хуан Лопес тут же перепродал ее баску по имени Франсиско Мальядо, который ждал на берегу. Эстер стала его наложницей и забеременела от него, а потом бежала, и в пути у нее случился выкидыш. Мальядо преследовал ее и вернул, но после выкидыша она тяжело заболела, и Мальядо передал ее своей сестре Эльвире, жившей на острове Тарифа. Ее глухонемой муж Херонимо был там смотрителем маяка.

На острове Тарифа Эстер второй раз была принята в лоно христианской церкви. Она медленно выздоравливала благодаря заботам Эльвиры, которая была к ней добра. Эльвира научила ее выращивать иберийских свиней, объяснив, что они едят и какие они любопытные и умные. Эльвира научила ее их языку тела и показала, как приручить свинью: подходящую палку найди и за тем следи, чтобы справа всегда от нее быть, с пути не сходить. Эльвира поставила Эстер на ноги и сообщила ей много нового и о жизни, и о свиньях.

Херонимо не нарушал сна Эстер, и все трое мирно жили на маяке. По правде говоря, завершила Эстер к всеобщему изумлению, это была лучшая пора ее жизни. Она добавила, что Эльвира с пониманием относилась к ее нежеланию ухаживать за свиньями по субботам.

Эстер посоветовала родственникам разводить иберийских свиней в Торре-де-Мормохоне. Это не только принесет большую прибыль, но и докажет всем, что они настоящие христиане, и не надо будет никому объяснять, почему они моются и убирают дом по пятницам или отделяют от мяса седалищный нерв.

– Мама, если мы заведем такое стадо, – обратилась Эстер к Саре, которая лишилась дара речи от всех этих новостей и от мысли, каковы будут последствия для всей семьи, – никто не посмеет связываться с нами. Положись на меня. Я столькому научилась у Эльвиры. Я смогу выращивать свиней, если вы построите для меня хлев.

– Придется выделить для этого часть лавандового поля, – воскликнул Диего-Нисим.

– На вырученные за свиней деньги мы сможем купить много лавандовых полей, – уверенно заявила Эстер.

Сара тревожно следила за Йудой, погруженным в глубокое молчание.

– По-моему, отличная идея, – сказал Педро-Натан.

– По-моему, тоже, – согласился Диего-Нисим.

– Хряк-производитель стоит дороже матки, но не волнуйтесь. – Эстер, возможно, преждевременно стала выкладывать все, что знала. – Свиньи размножаются быстро. Свиноматка, как прекратит выкармливать, через несколько дней снова может понести. Сильные поросята оттесняют слабых к дальним соскам, где молока обычно остается мало, и слабые быстро умирают от голода. Но их можно отделить и продать заранее. Богачи считают их мясо изысканным лакомством.

– Сама-то я, – поспешно добавила она, – свинины, конечно, ни разу не ела, только растительную пищу и много хлеба. Хлеб, который там пекут, на Тарифе, похож на мацу, только он толще.

В доме «конверсос» воцарилось молчание. Эстер поняла, что наговорила слишком много, но все же добавила:

– Свиньи очень послушные. Они сильные и не болеют. А еще они умные и забавные.

– А что они едят? – Иуда наконец-то прервал молчание. Его глаза покраснели от гнева.

– Все, – сказала Эстер. – Деревья, кусты, мясо, все.

– И лаванду? – Казалось, он вот-вот ударит дочь.

– Не волнуйся, папа. Лаванда невкусная для свиней. Я знаю, как заставить свиней слушаться, я буду пасти их подальше от дома, а для верности назад их буду приводить, только когда они вдоволь наедятся.

Иуда отрицательно покачал головой, но Сара была довольна. Иудеи они или христиане, но все ее дети с ней, все живы. Все обернулось к лучшему. К тому же за время отсутствия Эстер овладела ремеслом, которое станет лучшим подтверждением того, что они не иудеи. Саре казалось, что их беды остались позади и теперь для нее начнется новая жизнь. В ближайшее воскресенье состоится праздничная месса, и Эстер будет крещена в третий раз со времени ее похищения.

Отец де Мендоса хотел изменить имя Эстер на Мария, но Сара убедила его дать ей распространенное среди новообращенных имя Беатрис. После обряда она рассказала де Мендосе о планах расширить дело и построить свинарник. Он посоветовал купить на рынке свиней поплоше и потом откормить. Это окупается. Получается больше свиней за те же деньги.

Возведение свинарника и ограды продолжалось три дня – эти дни Йуда провел в посте, соблюдая траур. Сара обещала ему, что теперь они будут ходить к мессе только раз в месяц и самая главная месса уже позади.

– Обещаю тебе, что я не притронусь к этим нечистым животным, – внезапно сказала она. – Ты мне веришь?

С тех пор Эстер-Беатрис каждое утро отправлялась пасти свиней как можно дальше от дома. Она возвращалась домой к вечеру, но и тогда продолжала ухаживать за ними. Свиньи толстели и размножались.

Но события в доме «конверсос» приняли непредвиденный оборот. Йуда не мог выносить присутствия своей дочери Беатрис из-за сильного свиного духа, исходившего от нее и ее одежды. Напрасно мать драила ее семейным лавандовым мылом и поливала розовой водой. Встречая дочь, Йуда непроизвольно корчился, будто его вот-вот вырвет, и издавал такой звук, словно его душа расставалась с телом.

В конце концов Диего и Педро построили хижину, у которой была лишь одна общая стена с домом. Удобная тропа вела от хижины к свинарнику. Пусть сестра там живет, пусть спит и ест вне дома, пусть разводит, пасет и режет свиней.

Но Йуда погрузился в черную меланхолию и перестал ходить в мыловарню. Постепенно прибыль от свинарника стала основным доходом семьи, которая шла в гору и богатела благодаря проклятым деньгам отвергнутой дочери. Даже Сара, которая тем временем стала именоваться Констансой, отдалилась от Эстер-Беатрис, но о ее существовании было трудно забыть из-за свиного духа, въевшегося в стены дома и мебель, несмотря на все усилия Сары избавиться от него.

То была ужасная пора в истории семьи. Понятно, почему об этом предпочитают не вспоминать. Хорошо еще, что рядом всегда был добросердечный отец де Мендоса – небесный ангел, редкостный священник в эпоху, когда повсюду свирепствовала инквизиция. Посоветовавшись с ним и учитывая полное безразличие Йуды, Сара-Констанса сдала мастерскую и лавандовые поля в аренду доброму приятелю священника, а работницами там стали монахини из соседнего монастыря.

В те времена большая часть информации распространялась в виде слухов. После великого изгнания заброшенные еврейские кладбища породили множество разнообразных причудливых верований. Согласно одному из них, кусты между надгробиями укрепляли здоровье и крепость свиней и служили питательным кормом. Многие свинопасы приводили свои стада на еврейские кладбища, и иногда животные ложились отдохнуть на надгробия. Только Эстер никогда не водила туда своих свиней и не давала им вкусить от кладбищенского изобилия. Как-то раз трое ребят видели, как Эстер лупила трех свиней и чуть не проломила им головы, крича, чтобы они не смели приближаться к еврейскому кладбищу. Ребята поспешили донести. Вот тайное и стало явным.

Так и вышло, что именно Эстер навлекла на Торре-де-Мармахон инквизицию. Правда, другие доносчики сообщали, что городским «конверсос» кошерное мясо поставляет семейство Арахель, а Констансу-Сару видели в четверг, когда она возвращалась из дома Арахель со свертком в руках, причем по дороге туда свертка у нее не было. А в другой раз видели, как она вешает простыни рано утром в пятницу – говорили, что она это делала, чтобы простыни высохли до вечера, когда у иудеев наступит шабат. Так что инквизиция следила прежде всего за матерью, а не только за дочерью. Тем не менее добровольцы, доставлявшие еретиков в инквизицию, предпочли начать с дочери, молодой и крепкой: желательно разделаться с ней, пока она не принесла потомства.

Напрасно Сара кричала, чтобы вместо дочери забрали ее. Йуда подхватил жену, когда та упала и потеряла сознание. Отец де Мендоса слышал крики из дома новообращенных, но что он мог сделать? Однако под покровом ночи Констанса постучалась в его дверь и спросила, не может ли он как-нибудь помочь им и сейчас, как в прошлом. Может, у него есть связи в инквизиции? Она много раз так и этак повторяла этот вопрос, но на него священник ответил отрицательно. Однако он посоветовал ей известного адвоката Хуана де Хосиса, который может представлять свинопаску перед инквизицией.

Диего и Педро поспешно распродали свиней, чтобы их, как тогда было принято, не конфисковали, а деньги пошли на оплату расходов по содержанию Эстер в тюрьме. Йуда продажу свиней одобрил и вообще словно воскрес из мертвых и обнаружил в себе новые силы. Он вернулся в мастерскую, отослал монашек, вернул прежних работников и договорился с монастырем, что прибыль будет делиться поровну. На щеках у него снова заиграл румянец; казалось, он помолодел на десять лет.

Сара не радовалась воскресению мужа, который не хотел нанимать адвоката, потому что тот требовал высокий гонорар. В конце концов Йуда поддался мольбам жены и согласился.

Де Хосис сам был выкрестом и знал слабые места обвинений на процессах инквизиции. Это был сморщенный и хилый человек со впалыми щеками, несмотря на свои тридцать пять лет, он выглядел так, словно его дни сочтены. В оправдание Эстер он пытался сослаться на ее пребывание на Тарифе. Она жила там больше года и имела права на привилегию полного отпущения грехов. Однако обвинитель инквизиции заявил, что нет никакого основания считать, что она жила на Тарифе как христианка: ведь ее крестили в Торре-де-Мормохоне. Эстер напрасно повторяла, что ее крестили и на Тарифе, причем вторично, а первое крещение она совершила в Малаге. Ей не поверили.

Де Хосис послал человека на розыски Эльвиры, жены Херонимо, чтобы она свидетельствовала в ее пользу, но посланец вернулся ни с чем. На острове Тарифа не нашлось ни Эльвиры, ни Херонимо. Отчаявшись в этой линии защиты, адвокат уверенно заявил, что ни один преданный иудейской вере еврей не дотронется до свиньи и тем более не станет возиться с целым их стадом. Весь его вид показывал отвращение, потому что ему самому был противен такой род занятий.

Но Эстер под пыткой созналась в ереси. Правда, признание, сделанное под пыткой, считалось недостаточным, и обвиняемый должен был повторить его в ясном сознании и не в пыточной камере. Сидя перед инквизитором, она подписала свое признание «по свободной воле и в ясном уме».

Следствие и суд тянулись около двух лет. В конце концов было решено, что Эстер должна примириться с церковью, то есть вернуться в лоно христианства и в течение года носить одеяние позора, санбе-нито. Вначале она наденет его на процессии во время аутодафе, затем проведет полгода в надежной христианской семье, это будет что-то вроде домашнего заключения (инквизиция испытывала постоянный недостаток в тюрьмах, и приходилось довольствоваться пребыванием осужденных под домашним арестом), а потом ей предстояло еще полгода ходить в санбенито по городу. Через год санбенито повесят на посрамление осужденной и всей ее семьи в церкви, и оно будет висеть там, пока она жива.

Санбенито представляло собой что-то вроде желтой рясы до колен. На нем были изображены драконы, черти и адское пламя. Если языки пламени смотрели вниз, значит, осужденного не сожгут живьем, а сначала задушат. Так выглядело санбенито осужденных на смерть. У Беатрис-Эстер, признавшейся и раскаявшейся в грехах, санбенито было проще: желтая грубая туника с красными крестами на груди и на спине. Обязательной принадлежностью одеяния грешника был заметный издали нелепый остроугольный колпак из той же ткани.

Проведя шесть месяцев у «старых» христиан в соседней деревне, Беатрис вернулась домой. Два ее брата уже возобновили разведение свиней и стали владельцами стада. Ей самой теперь запрещалось владеть стадами или даже заниматься мыловарением, но от братьев не исходило зловония: они не приближались к стаду, а наняли вместо себя выполнять эту работу христиан.

В семье никогда не забудут того дня, когда Беатрис возвратилась из изгнания в остроконечном колпаке на маленькой голове. Этот день был чернее мрака. На их долю ни разу еще не выпадал такой позор, и они не знали, как быть. Каждый нашел способ уклониться от встречи с Беатрис. Братья заявили, что, если она тут же не поселится в построенной ими когда-то для нее хижине, они уйдут из дома. Мать, Сара, тоже проявила жестокосердие и велела дочери держаться на расстоянии хотя бы пятьдесят шагов, как будто люди не знали, что они мать и дочь. А Йуда, как водится, молчал и не сказал дочери ни слова – ни хорошего, ни плохого.

Педро и Диего места себе не находили от гнева, когда поняли, что через полгода позорный наряд будет вывешен в местной церкви навсегда, по крайней мере до смерти их сестры, и им придется видеть его каждое воскресенье. Это помешает им найти жен-христианок. Напрасно взывали они к де Мендосе. Тот потерял терпение и захлопнул перед ними дверь. С растерянными лицами они вернулись домой.

Эстер снова стала семейной свинопаской. Она старательно держалась от родных на расстоянии, как они того требовали. Каждый день она выводила стадо на выпас, с трудом удерживая на голове остроугольный колпак и тяжело шагая в своей тунике. «Если б хотя бы не этот колпак», – думала Сара-Констанса, глядя на дочь, возвращающуюся со свиньями. В Торре-де-Мормохоне все замечали ее колпак издали и оповещали, что она приближается и надо зажать нос.

Как добрая христианка, Сара-Констанса тогда же прервала всякую связь с другими «конверсос». Она снова и снова ходила к де Мендосе и на исповеди признавалась в своем чувстве вины. Она все еще вставала в пятницу раньше обычного и основательно убирала дом, а по субботам красиво одевалась – так же, как и на христианские праздники.

Эстер, которая прекрасно понимала чувства своей семьи, уводила свиней на все более дальние пастбища и иногда возвращалась лишь через день или два. Поэтому когда однажды она запоздала, никто не задавал вопросов, и даже неделю спустя никто не отправился на поиски. Де Мендоса сказал Саре, что, в конце концов, это благословение для всей семьи, потому что теперь санбенито не будет висеть в церкви, и еще сказал, что, если Констанса и другие члены семьи будут хорошо себя вести, инквизиция навсегда оставит их в покое. Поэтому Сара держала язык за зубами, стирая окровавленные одежды своих сыновей.

Через два месяца сосед принес им санбенито. Он нашел его в лесу, грязное, прогнившее, покрытое пятнами. В тот же день Педро и Диего разожгли костер и сожгли санбенито дотла. На следующий день они сожгли пустой свинарник. Свиньи, которых пасла Эстер, разбрелись по всему Иберийскому полуострову и влились в дикие стада – порой они забегали и на улицы больших городов.

Девушка за прилавком магазинчика «Йеллоу», предоставляющего клиентам автозаправочной станции «Роках» – «Выставочные сады» – возможность быстро подкрепиться, выглядела не так, как всегда. Обычно взгляд у нее был сосредоточенный, глубокий. Не отвлекаясь, она подавала товар, который у нее просили. Но в тот очень жаркий сентябрьский день, почти в час дня, когда за прилавком самая запарка, глаза продавщицы потускнели, ее взгляд перебегал с предмета на предмет. Даже на Старшую Дочь, которая иногда болтала с ней о всякой всячине, она уставилась пустыми и печальными глазами, крепко сжимая губы.

Старшая Дочь поняла: кто-то разбил сердце девушки за прилавком, та с трудом держится. Девушка выслушивала просьбы клиентов и как можно быстрее все исполняла, чтобы избавиться от посетителей, но их количество не уменьшалось, а, наоборот, увеличивалось. Что и неудивительно, когда в «Выставочных садах» проходит выставка и туда стекается множество людей со всего центра страны.

Отношение Старшей Дочери к черноглазой кассирше из продмага на автостраде было особым по ряду причин. Во-первых, та была ровесницей ее старшей дочери. Во-вторых, она варила отличный кофе с молоком, и во всем районе «Роках» только у нее можно было получить хороший кофе в три часа ночи. В-третьих, она хотела бы заразиться ее трудолюбием. Ошрат работала каждую ночь, а иногда по схеме: ночь, утро, ночь – почти без передышки.

Старшая Дочь оставляла щедрые чаевые, словно покупая ее внимание. Так получилось, что иногда ей удавалось разговорить Ошрат и подарить ей непрошеные советы. Например, не оставлять монеты по десять агорот в металлической миске для чаевых, потому что это побуждает посетителей в подражание оставлять такие же чаевые. Так она никогда не накопит денег и не сможет избавиться от этой нелегкой рутины. Старшая Дочь посоветовала Ошрат немедленно забирать из миски монеты по десять агорот и даже по полшекеля, а оставлять только монеты по шекелю, по два и по пять шекелей. Если там будут только серебряные монеты, все будут следовать этому примеру.

Черные глаза девушки за прилавком всегда блестели. Черные волосы она прятала под каскеткой, которую почти никогда не снимала.

У нее немного выпирали зубы. Она никогда не говорила о своем прошлом, о доме, о планах на будущее, но было понятно, что провести всю жизнь за кассой она не собирается.

Часто парни, возвращавшиеся после слишком рано завершившихся ночных развлечений, усаживались прямо напротив прилавка и пытались завести с Ошрат разговор, чтобы та рассказала им о себе и пофлиртовала с ними. Она смущенно смеялась, словно с запозданием постигая науку жизни, и еще сильнее надвигала каскетку на лоб. Юноши, порой подвыпившие, просили Старшую Дочь помочь им убедить эту девушку снизойти до них и поболтать с ними.

Старшая Дочь всегда нахваливала им девушку за прилавком, но при этом говорила, что та должна сама решать, как ей поступить. Не раз глаза юношей загорались, когда Старшая Дочь, заметив, что ее наконец-то слушают, пускалась в преувеличенные описания великодушия и отваги девушки за прилавком. Эти поэтические описания были, безусловно, гиперболой, но слушателей они задевали за живое.

Похоже, на сей раз продавщица кому-то из них уступила – и этот негодяй разбил ей сердце.

Старшая Дочь не знала, как поступить (ничего не поделаешь, сделанного не воротишь), и уехала со своим кофе в одноразовом стаканчике. Быть может, и она виновата в переживаниях девушки за прилавком? Быть может, напрасно она подталкивала ее к выходу в мир, где нет места невинности?

После череды засушливых зим – результат глобального потепления – нынешняя зима и вовсе расстроила. Дожди всего пару дней, а потом опять перерыв на две недели хамсина. Но в прогнозах стеснялись употреблять слова «хамсин» или «жара» и говорили, что температура «выше обычного».

Никогда не бывало такой погоды. Кондиционеры включены. Август в разгар ноября.

Был поздний вечер. Старшая Дочь почти бегом вышла из учительской городской школы номер 14 в пригороде Тель-Авива, где читала лекцию. Она спешила домой. За ней бросились две религиозные женщины, одна настолько похожая на куклу, что даже не открывала рта. Вторая сказала:

– Простите, а правда ли, что в одной из ваших книг вы критикуете хасидов Хабада? Я так слышала.

Старшая Дочь тут же ответила:

– Нет, что вы! Совсем не критикую, как раз наоборот. Наоборот.

– Ой, как хорошо, – обрадовалась хабадница. – Тогда я смогу читать ваши книги.

Старшая Дочь в очередной раз почувствовала, что она – какой-то пережиток. Писательское ремесло – слишком духовное занятие в нашу эпоху.

Ей хотелось как можно быстрее добраться до машины и уехать. «Поторопись, – сказала она себе. – Домой, быстрее. Отрубиться и уснуть».

Как только она села в машину, разверзлись хляби небесные и дождь полил как из ведра. Потоки ливня громко молотили по крыше и стекали на лобовое стекло, так что почти ничего не было видно. Ей стало страшно. Она чувствовала, что эта буря – не обычный израильский дождь. Такого ей видеть еще не приходилось.

Она посмотрела на верхушки пальм. Пальмы были почти обезглавлены. Фильм ужасов. Дворники на лобовом стекле тоже не справлялись, струи обрушивались вниз, словно сдавались силе тяжести.

Дороги превратились в бурные потоки, упорно текущие к Аялону – той самой реке, которую, осушив, превратили в огибающее Тель-Авив шоссе. Теперь его наверняка затопит. Вода забирала всю летнюю сухость и уносила ее с собой, казалось, навсегда. Как глупо было осушать реки, подумала она. Да еще и прокладывать на их месте шоссе. Вот и довели природу – теперь она дает о себе знать, сначала засухой, потом бурей, потоками воды и оглушительным громом, чтобы человек сразу понял: ей ничего не стоит стереть его с лица земли.

Если ты в приемном отделении больницы «Ихилов» у одра умирающего восьмидесяти с лишним лет и он уже без сознания и подключен к аппарату искусственного дыхания и ко всем возможным аппаратам и трубкам, а над ним, за прямоугольным стеклом в тонкой металлической раме, горит очень яркая белая флуоресцентная лампа, не смей просить персонал выключить лампу, чтобы яркий свет не падал налицо умирающего. Свет необходим для работы!

Но он уже при смерти. Какая тут может быть работа? Этот безжалостный свет! Такой свет лился двадцать четыре часа в сутки на Мордехая Вануну[29], потому что тот раскрыл государственную тайну! А этот человек не выдал никаких тайн. Напротив, он обычно молчал.

– Доктор, что он сделал? Он из строителей этой страны, один из великих людей! Таких, как он, почти не осталось! Он прокладывал дороги. Он своими руками копал землю, пахал и сеял. Много лет он руководил семнадцатью отделениями банка «Дисконт», но остался справедливым и честным человеком!

Теперь можно назвать имя умирающего, чтобы показать этой лекарше, что он реальный человек из поколения ишува. Может, если доктор услышит его имя и фамилию, она смягчится.

Но спорить бессмысленно. Здесь собрался весь персонал, и сила на их стороне. Сейчас они у постели умирающего, за задернутой занавеской. Пичкают его массой антибиотиков вместо того, чтобы оставить в покое. Ему ведь все равно конец, что же они делают?

Но они не могут иначе. Они принесли клятву, и у них нет выбора. Благодари Бога за то, что тебе досталась именно эта врач – с очень длинными волосами разной длины, с сожженными кончиками, которая давно не была в парикмахерской, немного полноватая, с хорошо очерченной линией бровей над веками. Благодари Бога, что это не та, другая – хирург с подведенными карандашом глазами. С той действительно лучше не связываться. Она профессионалка и делает свое дело. И очень занята. Неудивительно.

У той волосы собраны в высокий хвост на затылке, а потом обернуты и уложены вокруг головы. Только этот шар и прячется под зеленой шапочкой хирурга, снаружи видна копна жестких волос.

Хирург с зеленым хвостом высока и изящно сложена, в отличие от работающей в приемном отделении. У этой полная талия, фигура напоминает бочонок и лицо покрыто отеками.

Если тебе досталась врач бочкообразная, надо успокоиться и постараться добиться максимума для спокойствия умирающего. У нее, у этой, запал короткий. Перейдешь какую-то незримую грань – она может вспылить и вызвать охранников, чтобы тебя выставили вон, будто ты разбушевалась и трясла кровати. Может, ей в детстве не хватало любви, а может, просто все обрыдло. К тому же с нее станется внезапно спросить:

– Вы утверждаете, что это ваш дядя, но откуда мне знать, что этот человек действительно приходится вам родственником?

В этот момент надо застыть на месте и посмотреть ей прямо в глаза. Ни в коем случае нельзя говорить: «Ну, разумеется. Я пришла с улицы и подхватила первого попавшегося умирающего, чтобы было по ком поплакать». Надо сохранить дистанцию и, достав удостоверение личности, показать на фамилию, такую же, как у больного. Ни в коем случае не меняться в лице. Можно бросить взгляд на умирающего и постараться скопировать его выражение лица.

Пожалуйста, друзья! Дайте ей побыть десять минут наедине с умирающим за занавеской и вколоть ему то, что она считает нужным. Он без сознания. Он все равно ничего не почувствует.

Важный совет: ни в коем случае нельзя иронично бросать в сторону занавески что-нибудь вроде: «Ну вот и ты наконец-то за ширмой наедине с мужчиной».

Пусть она проведет несколько минут с твоим умирающим. Помни: она может вышвырнуть тебя из приемного покоя, а снаружи только бродяги, пьяницы и прочий люд.

Да, ты хочешь быть рядом с ним в его последние минуты, говорить с ним с особенной мягкостью, словно с невесть откуда взявшимся младенцем, петь ему песни до самой смерти. Но тебя опять просят отойти от занавешенной больничной койки.

За занавесом врачи собрались на консилиум.

Прямо рядом с больным.

Почему надо устраивать консилиум рядом с больным? Почему нельзя обсудить его на несколько метров подальше? Ведь он все равно не слышит и не сможет поучаствовать в беседе.

Так принято. Теперь мы хотим обсудить между собой состояние больного. Занавес укроет нас, и просьба не беспокоить.

Из-за занавеса выступают локти и плечи. Иногда заметно движение голов: они разговаривают. Ничего нельзя понять. Иногда они жестикулируют, и занавес колышется.

Наконец, исполненные решимости, они отдергивают занавес и выходят. Может, нашли чудесное лекарство? Нет. Было единогласно решено перевести его в восьмое терапевтическое отделение. Его перевозят бегом со всеми приборами и трубками.

Как близкую родственницу умирающего тебя радует перевод из приемного отделения в терапию. Может, еще не все потеряно.

Трое устремляются бегом в восьмое отделение, в терапию, толкая койку с больным, к которому в приемном покое прикрепили разнообразные трубки и два монитора. Надо подняться на этаж плюс два с этажа минус один. Забег начинается у лифта, в конце приемного покоя хирургического отделения. Их сопровождает женщина-врач на шестом месяце беременности и медбрат. Они бегут – кажется, иногда развивают скорость до восьми километров в час. Беременная врач у входа в лифт заявляет, что лишнего места нет, и они исчезают за закрывшейся дверью. Где тут второй лифт? Сколько ни жмешь на кнопку, он не приезжает. Так ты упускаешь из виду их и умирающего, рядом с которым упрямо хочешь остаться.

Происходит невозможное – когда ты, наконец-то добравшись до второго этажа, принимаешься за розыски, вся команда внезапно появляется еще из какого-то лифта. Они заблудились в лабиринте больничного здания, тоже построенного как лоскутное одеяло. Теперь вы все вместе дружно вваливаетесь в восьмое терапевтическое. Дверь сама собой раскрывается перед ними.

Бег с препятствиями пошел тебе на пользу. Ты давно уже не бегала. При всем ужасе положения бег стимулировал здоровый обмен веществ в мозге и улучшил твое настроение.

В восьмом отделении бывшего кибуцника направляют в реанимацию. Тебе говорят подождать снаружи. Его подключают ко всем установленным в палате аппаратам, а те, с которыми его сюда доставили, отсоединяют, чтобы везти обратно в приемный покой.

– Пока вы можете выпить кофе, – говорят тебе. Но кофе нет, потому что сегодня суббота. Надо идти в кафе «Арома» рядом с больницей, а это так утомительно.

Когда ты наконец возвращаешься из кафе, сменившийся персонал восьмой терапии вообще не впускает тебя в реанимационную. Зачем же сказали: «Пока вы можете выпить кофе»? Ты еще больше отдалена от бывшего кибуцника, и ты не находишь себе места от собственного бессилия. Вот, похоже, молодой голубоглазый врач решил прийти тебе на помощь, но вместо этого он смотрит на тебя добрым взглядом и говорит, что ему очень жаль. Они сделали все, что могли, задействовали всю технологию, но, как ни прискорбно, больной умер. Вы хотите его увидеть? Пока ты стояла в длинной очереди в кафе «Арома», он ушел в мир иной. Но тебе все равно нельзя было к нему приближаться, и ты не могла его спасти. Он же поэтому и оказался в приемном покое.

Внезапно все отделение меняется. Извергается вулкан сочувствия к усопшему, бывшему кибуцнику, и к его близким. Теперь они позволяют войти всем, кто хочет «его видеть». Но что теперь можно увидеть? Жалко, что он постригся за день до смерти. Умирающие не должны стричься перед смертью! Пусть лучше запомнится его пышный чуб, а не короткая стрижка, сделанная домашней машинкой.

Сказали, что надо быть в шесть, потому что церемония начнется в семь. Ясное дело, если армия сообщает место и время, значит, так тому и быть, придется менять все планы. Из-за пробок в это время на прибрежном шоссе надо выехать самое позднее в пол пятого, а может быть, даже раньше. Они приедут на двух разных машинах: в одной отец, в другой мать – Старшая Дочь. С ней будут Ирис, ее собственная старшая дочь, и Тимна, младшая дочь Единственной Дочери.

Левона, старшая сестра Тимны, сейчас путешествует по Латинской Америке, и бабушка Адель следит за ее маршрутом по большой карте, разложенной на темном, отполированном до блеска деревянном столе в собственной гостиной, в доме на углу улиц Йеуды Маккавея и Маттафии-первосвященника.

Тимне уже исполнилось восемнадцать. У нее артрит, и состояние становится все хуже и хуже. Она не росла и так и осталась низенькой. А еще у нее остеопороз тазобедренного сустава и слабая иммунная система. Любая вирусная хворь тянется месяц.

Ко всему этому добавляется распространенное в семействе еще со времен испанского изгнания пищевое расстройство, которое не позволяет ей набрать вес и округлить формы.

Как и ее мать, Тимна остроумна и резка. Всезнайка, такую не переспоришь.

Между Старшей Дочерью и отцом ее детей, который едет один в своей машине, давно уже нет никаких отношений. Даже в Хайфу он ее не подвезет. Они в разводе уже почти столько же, сколько были женаты.

Надав, их сын-солдат, будет ожидать их в белой форме на базе военно-морского флота.

Старшая Дочь попросила Ирис спросить своего отца, не сможет ли он по дороге купить сыну гамбургер в «Макдоналдсе».

Нет, не сможет, ответил отец, когда-то спортивный журналист, а теперь редактор крупного еженедельника. Он едет прямо на базу. Из-за запарки в редакции еженедельника у него нет времени никуда заезжать.

«Раз такое дело, отыскать «Макдоналдс» придется нам самим, только не слишком рано, чтобы гамбургер не остыл», – заключила Старшая Дочь, как всегда, с чрезмерной озабоченностью, и направила «Хендай-Гетц» к прибрежному шоссе.

Ее дочь Ирис сидела рядом с ней, а Тимна – на заднем сиденье. У Старшей Дочери было хорошее настроение, только иногда закрадывалась тревога, что ее кредитную карточку «Исракарт дайрект» не примут на автозаправочной станции. Тогда придется воспользоваться кредитной карточкой Тимны, которая решила проехаться с ними, а ее отец, Амация, может рассердиться на Старшую Дочь и усмотреть в этом вымогательство на грани мошенничества, так что им придется держать эту финансовую операцию в строгой тайне.

С кредитными карточками «Дайрект» есть две основные проблемы: их не везде принимают, а если и принимают, у компьютера уходит много времени на то, чтобы получить добро от кредитной компании, что порой приводит к долгим мгновениям напряженного ожидания.

На сей раз прошла почти минута. Наконец в кассу пришло подтверждение оплаты, и на душе у Старшей Дочери полегчало. Правда, не до конца.

Тимна и Ирис пошли покупать диет-колу с помощью кредитной карточки Тимны. Из-за двух бутылок газировки Амация не решит, что Старшая Дочь – «мошенница» и «сволочь». Так Амация называл всех, чью общественную, финансовую или нравственную добропорядочность он подвергал сомнению. Иногда он говорил «сукин сын» или «сучья дочь», в зависимости от пола сомнительной особы.

Теперь, когда девочки шли за покупкой, в глаза бросалась хромота Тимны. Она страдала от страшных болей в тазу. Говорили, что необходима операция, но непонятно, какая и где именно. Пока что пробуют все остальные возможности.

Меньше чем за сутки да смерти Единственная Дочь позвонила Старшей Дочери и попросила ее заботиться о Тимне и Левоне, когда она уйдет в мир иной. Старшая Дочь как раз подвозила Тимну на частный урок, а в машине было включено разговорное устройство, так что Тимна слышала весь разговор и плач матери. У Старшей Дочери не оставалось выбора. Она согласилась, хотя не годилась для подобной миссии, да и обстоятельства не позволили ей выполнить обещание даже наполовину.

То тут, то там она все-таки старалась что-то сделать. То тут, то там.

Единственный «Макдоналдс», который попался им на побережье, находился в больнице имени Рамбама[30]. Старшая дочь не могла поверить, что они вновь на больничной парковке, но Тимна, прекрасно ориентировавшаяся в любой больнице, мгновенно разобралась и в больнице имени Рамбама, хотя никогда здесь не была. Они с Ирис довольно быстро вернулись с завернутым горячим гамбургером и бутылкой обычной колы.

Надав с отцом стояли у входа на базу. Увидев их троих, они стали о чем-то шептаться. Движения их тел выдавали неудобство, как будто хотели сказать: шли бы вы отсюда. Ирис дала Надаву гамбургер, но он сказал, что не голоден и оставит его на потом. Все солдаты уже наелись пиццей, которую принесли им добровольцы Общества помощи военнослужащим.

Там стояли со своими семьями и другие солдаты в белом. Все семьи были как на подбор, запаслись навороченными видеокамерами. Дул прохладный ветер. Надав расчувствовался, но старательно не обращался к матери в присутствии отца, будто это запрещено.

Старшая Дочь была поражена. Разве она не мать этого солдата? Почему же этот солдат не обращает на нее никакого внимания?

Отец говорил с ним и все толковал о важности события, которое знаменует начало его взрослой жизни.

Не было ни малейшей возможности приблизиться к мальчику.

Потом все пятеро сели за столик ККЛ[31]. Надав заставил себя съесть гамбургер. У него был автомат с магазином. Старшая Дочь выразила восхищение оружием и заметила, что оно может пригодиться. Она показала на редактора еженедельника и засмеялась.

– Не волнуйся, папа, – усмехнулся Надав. – Если понадобится, я с ней справлюсь.

Плац был озарен прожекторами. Он тянулся вдоль берега, и в сумраке темные волны резко контрастировали с белоснежной формой новобранцев Военно-морского флота.

Старшая Дочь с девочками искали сидячие места напротив отделения Надава. Морской ветер стал еще холоднее, и Старшая Дочь в первый раз бросила взгляд на куртку Тимны и увидела, что это жакет из тонкой джинсовой ткани. Как и покойная мать, Тимна всегда носила легкую одежду, ей все время жарко, и с ее матерью так же было. Но сейчас у нее на лице было написано, что она мерзнет. Церемония еще не началась, а лицо уже белое.

Старшая Дочь надеялась, что церемония будет короткой и все обойдется. Они молча смотрели и слышали только свист ветра и приказания старшины.

Отделения солдат в белой форме покидали плац и снова возвращались и выстраивались. Командир вызвал следующую по званию, и она вышла к нему строевым шагом, а потом вызвала следующего по званию, который тоже вызвал следующего по званию и так далее. В итоге дело дошло да самых младших по званию командиров отделений. У Тимны посинели губы, и Старшая Дочь отдала ей свою шерстяную куртку. Отец Надава снимал его на смартфон и все время отправлял сообщения и снимки своей новой жене.

Казалось, то была церемония памяти погибших, а не праздничное завершение курса молодого бойца. Несколько раз собравшихся просили встать: при чтении поминальной молитвы, при появлении какого-то командира и при декламации стихотворения Альтермана «Серебряное блюдо»[32]

Отделения выполняли приказы старшины: смирно! вольно! на плечо! равнение на знамя! равнение на середину!

Надав выполнял все движения точно.

Тут кто-то сказал несколько слов в мегафон, и все новобранцы повторили за ним. Запрещено транслировать церемонию по интернету, но вкратце: они принесли присягу и поклялись исполнять законы государства, жертвовать собой ради него, и все в том же духе. Отец Надава все фотографировал и фотографировал и все отсылал снимки новой жене.

И после окончания церемонии, когда Надав съел еще одну пиццу и стал мил со всеми, суетливые движения отца по-прежнему казались ей непостижимыми.

Воскресное утро, начало недели. Солдаты торопливо разъезжаются по своим базам. Озлобленно, но в основном разочарованно Надав завершил выходные дома, поднял гигантский рюкзак и вышел из машины, захлопнув за собой дверь. Не попрощавшись с подвозившей его матерью, он вошел в туннель к поездам в Хайфу.

Старшая Дочь развернулась и пересекла белую линию. Водители такси на Университетской станции тель-авивской железной дороги проводили ее понимающими взглядами. Какой идиот потащится до площади разворачиваться там, чтобы не нарушить правила?

Всю дорогу до дома были пробки, и кругом звучал отвратительный иврит, но ничего страшного. Пусть говорят, что хотят и как хотят. Кроме того, началась холодная осень, в прогнозах сообщали, что сейчас холоднее обычного, и половина населения страдала от хрипоты или насморка.

И ортопед, и почтенный раввин Фирер[33] советовали Тимне пройти операцию по замене тазобедренного сустава в бирмингемской больнице, специализирующейся на сложных пересадках суставов. Вначале Тимна с отцом и сестрой Левоной поехали в Бирмингем на обследование. Потом они вернулись в Израиль, и через два месяца им позвонили из больницы и сообщили дату операции. Сейчас они собирались в дорогу.

Старшая Дочь должна была прилететь к ним в Бирмингем, чтобы помогать Левоне возить Тимну на инвалидном кресле-коляске по улицам Бирмингема и Лондона, как она помогала в Израиле после их возвращения с обследования. Но в те дни Старшая Дочь была поглощена переездом. Из-за долгов пришлось продать квартиру, потому что она понимала: в ближайшие лет пятнадцать никаких доходов у нее не предвидится. Даже грозное налоговое управление изменило ей статус и освободило от выплаты налога на добавленную стоимость.

Ее дочь Ирис переехала, сняв в складчину квартиру в Тель-Авиве, а для себя и Надава она арендовала квартиру с садом. Хотя это временное жилье, она собиралась вырастить там удивительный сад, чтобы когда-нибудь потом было приятно смотреть на цветы и проходить между кустами шалфея высотой в человеческий рост.

Семья ее презирала. Все-то у нее временно! Даже сто восемнадцать квадратных метров в жилом здании в пределах Зеленой черты удержать не сумела!

Раньше она время от времени звонила Адели поинтересоваться ее самочувствием. Она позвонила и теперь, за несколько дней до операции, выкроив момент между упаковыванием коробок. Рассказала, что тоже планирует поехать, чтобы ухаживать за Тимной и помогать Амации и Левоне. Билет купит на деньги из второго взноса за квартиру.

Но Адель тут же сказала, что ей незачем ехать в Бирмингем и помогать Амации и Левоне. Если так уж хочется сменить обстановку, пусть едет на Кипр, в это время года там очень солнечно.

На следующий день после этого совета отдохнуть на Кипре от Адели пришло голосовое сообщение. Адель уточняла, что, в сущности, она лишь хотела сказать, что не хочет, чтобы Старшая Дочь мешала налаживанию связей между сестрами. Им выдалась возможность укрепить отношения. В чужом городе, после операции.

Правда, отношений-то между сестрами как раз никаких и нет. Чем тут помешает Старшая Дочь? Наоборот, поможет помириться. Кроме того, она хочет иногда выполнять предсмертную просьбу Единственной Дочери, та просила заботиться о ее дочерях. Никаких сомнений, понятно, что она поедет в Бирмингем.

– Сиди дома, – сказала ей Адель с обычной дрожью в голосе. – Ты ведь переезжаешь? Вот и пакуй-ся, занимайся своими делами.

Адель умела поставить на место. Еще когда Старшая Дочь была ребенком, Адель отмечала, что она порой слишком настырна.

Но это еще не все.

Рина, соседка с верхнего этажа, наконец-то добилась развода и за несколько дней до того, как Старшая Дочь должна была покинуть Маоз-Авив, провела полную дезинсекцию. Вся лестничная клетка и даже дорожки к подъезду и между подъездами были усыпаны издыхающими или уже безжизненными тараканами.

Зимородок с белой грудкой в разгар дня сидел на электрическом столбе с тараканом в клюве. Почему он не летит к Яркону, ведь его место там? Может, он позовет своих друзей на пир с тараканами? Интересно, устоит ли их пищеварительная система против дезинсекционных средств Рины?

Издыхающие тараканы в подъезде внесли в процесс сборов атмосферу нервозности. Старшая Дочь взяла веник и вымела их в сад. Пусть удобряют почву. По мере приближения даты операции она раз за разом откладывала завершение сборов и вызов грузчиков, думая, что ее вызовут в Бирмингем. Но это были ее фантазии. Она осталась в Израиле с коробками и скотчем. За тридцать лет квартира превратилась в склад. Она не собиралась ничего разбирать, а решила просто перевезти все как есть на другую квартиру.

За три дня до операции, когда Амация с дочерьми уже были в Бирмингеме, Адель позвонила Старшей Дочери и спросила, как та посмела назвать ее сволочью.

– Я не называла тебя сволочью, с чего ты взяла?

Адель не поверила, но согласилась сменить тему. Видно, смутно припоминала какую-то ссору, но забыла, в чем там было дело.

Десятилетний Фарид аль-Амрави вытянулся в полный рост – он был немного ниже своих сверстников – перед пирамидами в Гизе. Для него они оставались такими же, как прежде (он впервые увидел их, сидя на плечах у отца). Как и раньше, это чудо света вызывало у него восхищение. Внезапно в голове промелькнула мысль о внутренней части пирамиды: не об оформлении, захороненных саркофагах и внутренних залах, но о тех камнях, которые никому не видны.

Ведь древние рабочие сплавляли на плотах из далеких каменоломен в южных районах Нила не только гранитные камни для внешнего покрытия пирамиды, но и точно такие же гранитные камни, которые, невидимые нам, заполняют пирамиду изнутри. Но внешние камни подверглись дополнительной обработке и оказались на виду, а внутренние были забыты, хотя, погребенные, они многие тысячелетия выполняют самую тяжелую задачу: на них держится вся пирамида. Им предпочли их товарищей. «Это вечная несправедливость, – думал аль-Амрави. – Как и сами пирамиды». Его сердце сжалось при мысли о судьбе безымянных, загнанных вглубь камней, о которых не удосуживаются подумать туристы.

В родительском доме в Каире мальчик пришел к выводу, что ничего не поделаешь: законы пространственной геометрии обрекают внутренность пирамид Хеопса, Хефрена и Менкаура на мрак и молчание. Аль-Амрави опережал в развитии сверстников и оттого страдал: еще одна причина, по которой и дети, и взрослые считали его изгоем. Правда, в подростковом возрасте он резко вытянулся и достиг среднего роста, но было уже слишком поздно.

Он перенес несколько бойкотов в школе и, чтобы не впутываться в драки с обидчиками заведомо сильнее его, придумал выход, который надолго обеспечил ему покой. Он сосредоточенно думал о внутренних камнях пирамид, об исчезнувших гигантских гранитных глыбах – тех, что тайно от всех поддерживают пирамиду и не дают ей упасть, – и проникался их величием. Это привело его к выводу, что прилежание, настойчивость и упорство должны оставаться скрытыми. Он так усердно изучал книги по древнеегипетской истории, что не выходил из дома и мало ел. С годами он все более уподоблялся пауку, проворно плетущему свою паутину. Он выглядел безразличным, казался безгранично спокойным, но душа его напоминала разворошенный муравейник и металась, ожидая своего часа, словно рвущееся наружу чудовище в хорошо закрученном фильме.

Вырос он крайне честолюбивым, со склонностью к уединению. В тринадцать лет он забрался на вершину великой пирамиды Хеопса, мысленно запечатлев точную дату и час этого события. Четыре попытки оказались неудачными, то была пятая.

Стоял весенний день, дул легкий ветерок, но на вершине пирамиды ветер стал сильнее и развевал его черные кудри. Мальчик отбросил волосы с лица, чтобы лучше разглядеть открывавшийся с высоты вид.

Он был счастлив. Вновь и вновь он наполнял легкие горным воздухом, пока не ощутил головокружение. У его ног простерлась большая часть Каира. Каирская башня, дворец Салах ад-Дина, здание телевидения. На юге Саккара. Долгие мгновения он оставался наверху, потом проворно спустился и больше не пытался залезть на пирамиду. Ни Хеопса, ни Хефрена, ни Менкаура. Зато он прочел о них много книг. Как все, кому трудно ужиться с современниками, он увлеченно читал о героях прошлого и о славной культуре Древнего Египта. Тот факт, что Египет был колыбелью культуры, наполнял его гордостью, потому что он чувствовал кровное родство с этой колыбелью.

Как жаль, что он не застал эпоху фараонов! Ему казалось, что он рожден быть фараоном или хотя бы одним из высокопоставленных придворных. Аль-Амрави так выделялся на школьных занятиях, в том числе и по естественно-научным предметам, что в старших классах ему разрешили помимо обычных уроков посещать курсы археологии и истории в Каирском университете.

Само собой разумеется, он поступил на отделение египтологии и получил диплом бакалавра. Тогда как раз был подписан мирный договор между Израилем и Египтом, и аль-Амрави откликнулся на объявление израильского посольства, предлагающее стипендию Тель-Авивского университета.

Ответ не замедлил прийти: жилье и стипендия в течение двух семестров.

В Тель-Авиве начала восьмидесятых аль-Амрави ощутил себя свободным, как никогда. На родину он вернулся, уже хорошо говоря на иврите. В те времена в Египет приезжало множество израильских туристов, и он сразу же начал работать гидом для израильтян. Он говорил с ними на образцовом иврите – осторожно подбирая слова, порой сомневаясь, вплетая новые выражения, которые узнавал из израильских газет, и жаргонные словечки, подхваченные у самих туристов. У него был постоянный заработок, и он даже начал копить на черный день.

Ему часто доводилось устраивать экскурсии какой-нибудь важной израильской особе или нескольким особам с сопровождающими лицами во время секретных визитов.

Он выработал постоянный маршрут, начинающийся с осмотра пирамид Гизы, потом пирамиды в Саккаре и возвращение в Каир: рынок Хан аль-Халили, где израильтяне обычно покупали шарфы, Египетский музей и, наконец, апогей экскурсии в глазах израильтян – коптские церкви и древняя синагога Бен-Эзры в Харт аль-Ягуд, на чердаке которой была найдена гениза[34] Последнее обстоятельство убеждало израильтян в том, что и самый древний квартал Каира принадлежит им.

Аль-Амрави прекрасно разбирался в книгах Ездры и Неемии. Его познания в важных диспутах, происходивших в иудаизме на протяжении поколений, не оставляли израильтянам шанса поспорить – они-то ничего не знали или, в лучшем случае, нахватались поверхностных знаний. А стоящий перед ними египтянин, с чертами лица, напоминающими Анвара Садата, общался на иврите, время от времени добавляя слова и выражения на арамейском, которые они сами не понимали, и разбирал по косточкам борьбу между хасидами и миснагедами[35].

В то прекрасное время аль-Амрави встречал израильских туристов разных типов. Он с антропологическим интересом наблюдал за тем, как всюду, куда ни ступала нога израильтян, проявлялось присущее им чувство господства. Пирамиды построили их предки в египетском рабстве. Нил тоже каким-то образом принадлежит им: ведь Моисея нашли там в корзине. Не раз попадались нахалы, которые интересовались, идентичны ли нынешние египтяне древним или же они потомки какого-нибудь кочевого племени, прибывшего на верблюдах из пустыни после того, как подлинные египтяне вымерли.

– Сегодняшние египтяне – прямые потомки древних, – повторял он, и как-то раз сравнил свои черты с лицом мумии в Египетском музее.

Но в целом израильтяне были ему по душе, и он находил с ними общий язык, хотя нигде больше и не сталкивался с таким высокомерием в сочетании с такой снисходительностью по отношению к самому себе, что иногда, очень редко, вызывало у него отвращение и гнев. Он научился различать, кто из Хайфы, кто из Иерусалима, кто из кибуца; кто урожденный тель-авивец, а кто случайный житель этого города.

Сегодня Фариду кажется, что его тогдашние жалобы звучали из уст другого человека. В те дни он смог купить маленькую квартирку в Каире. Вначале из окон открывался вид на пирамиды, но потом все заслонили новые здания. Когда с течением времени поток израильских туристов уменьшился, Фарид нашел себе других. Но все же туристы-евреи нравились ему больше остальных.

Полная и подлинная история Люсии не подлежит огласке, но все-таки несколько слов о ней сказать можно. Свои леопардовые туфли она купила в том самом магазине, где делала маникюр и педикюр, на улице Царей Израилевых, напротив площади Рабина и здания тель-авивского муниципалитета. Когда ей исполнилось пятьдесят, после долгих, почти невыносимых мучений она переехала в квартиру на проспекте Хен. Изначально это была трехкомнатная квартира, которую переделали в люкс, состоящий из спальни и гостиной, соединенной с кухней. Она прожила в ней меньше двух лет.

В последние дни, хотя она и родилась в Буэнос-Айресе и знала испанский, португальский, английский, французский, итальянский и основы санскрита, а также в совершенстве владела ивритом, она примирялась со своей судьбой именно на арабском и не раз тихо повторяла «Аллах акбар» хриплым и глубоким голосом.

В сущности, как только ей стало известно о болезни, она пристрастилась к речитативу муэдзинов. Она любила в основном муэдзинов из заброшенных уголков пустыни. Они помогали ей выносить холод одинокой смерти. Вскоре она научилась напевать их мелодии в самых разных вариациях: муэдзин забытой Богом деревни в Сахаре, муэдзин-экстремист, подстрекающий к бунту, муэдзин умеренных взглядов в тихий день, когда на душе у него неспокойно, и так далее.

Покидая квартиру, чтобы уже в нее не вернуться, она всюду оставила свет, который так и горел все это время. Только через день после ее смерти туда приехала ее подруга-психиатр и погасила свет.

Пока она умирала, там горели все лампы и днем, и ночью.

На второй день госпитализации она вызвала парикмахера, чтобы приготовиться к парику и процедурам. Парикмахера звали Джеки. Он сделал ей короткую прическу и сказал, что подберет парик бесплатно. «В этой стране таких, как ты, больше нет», – то и дело повторял он.

Квартира долго пустовала. Лишь через семь месяцев хозяйке квартиры – польской уроженке, владелице преуспевающего кафе – удалось снова сдать ее.

Агония продолжалась четыре дня. Два дня Люсия была в сознании и еще два дня без сознания. Каждый выдох сопровождался болезненным стоном. В первые два дня, когда она еще была в сознании, лежавшая рядом с ней старушка из России попросила оставить разделяющую их занавеску открытой и не задергивать, но Люсия заупрямилась:

– Нет, ты придешь, когда я сама приглашу.

Она контролировала происходящее, даже потеряв сознание. Она приходила в себя на несколько мгновений и тогда спрашивала дежурившую врача из Аргентины, почему сознание покидает ее и словно размывается. Она говорила с этой кудрявой женщиной по-испански, иногда опять теряя сознание прямо посреди фразы.

Люсия была сенсуалисткой. Она любила еду, секс, духи. Она восхищалась производителями сложных изысканных духов, запах которых менялся в соответствии с часом дня и временем года или был подобран под тот или иной сезон. Досконально изучив все прочие занимавшие ее темы – она даже занималась санскритом и была в курсе его этимологических и семантических связей с другими языками, – она принялась тщательно исследовать мир духов и покупала духи Сержа Лютена под названием «Fleurs de Citronnier».

– Запах духов устроен так же сложно, как пирамида. Поэтому нельзя просто нанести духи повсюду, а потом вытереть рукой. Надо побрызгать духами только те места, где это требуется, и оставить их там. Вытирая духи, мы разрушаем вершину пирамиды. Духи теряют глубину и не меняются вместе с женщиной в течение дня, – провозглашала она.

На записанном ей сообщении на автоответчике она произносила по-испански своим низким приятным голосом: «Синко, куатро, куатро, зеро, нуэве, зеро, очо». А затем: «Дехе ун менсахе деспуэс де сеньял соноре»[36].

Поселенческое ядро – сплоченная группа, члены которой собираются вместе переехать в сельскохозяйственное поселение или создать новое поселение. В описываемый период многие такие группы создавались за границей среди будущих репатриантов под эгидой различных политических и молодежных движений. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

«Юный страж» – еврейская молодежная организация скаутского типа и левой ориентации.

Господин Конфорти цитирует популярную армейскую песню. – Примеч. ред.

Автобусный кооператив.

Движение последователей Шабтая Цви, лжемессии, принявшего ислам (XVII в.).

Курсы по изучению иврита для новых репатриантов.

Дети в кибуцах с самого младенчества жили в детском доме под надзором воспитателей, отдельно от родителей.

Официальное наименование правительственной политики, направленной на культурную интеграцию репатриантов из разных стран.

Каникулы, ура! Учеба, нас не мучай. Тетрадки сжечь пора, и книжки – в ту же кучу!

Кунжутная паста.

Моше Снэ (1906–1972) – израильский политический деятель, радикальный противник сотрудничества с англичанами, одно время входил в число лидеров израильских коммунистов. Впоследствии способствовал расколу партии, чтобы отмежеваться от проарабской партии Вильнера. По ставшим известными в 1996 г. документам Снэ и его соратник, упомянутый выше Яков Рифтин (1907–1978), работали на КГБ СССР. – Примеч. ред.

Скорее всего, имеется в виду 600 мг/дл, что по принятой у нас системе измерений соответствует 33 ммоль/л. – Примеч. ред.

Арон – Давид Гордон (1856–1922) – идеолог рабочего сионистского движения, находившийся под сильным влиянием идей Льва Толстого, основатель этического учения, получившего название «религия труда».

Сборник всех слов и имен, упомянутых в Писании, с указанием мест.

Моше Кастель (1909–1991) – еврейский израильский художник, сочетавший в своем творчестве элементы абстракционизма с архаическими восточными и еврейскими мистическими мотивами.

«Херут» (свобода, ивр.) – правая партия, созданная в 1948 г. на основе идеологии Зеэва Жаботинского членами бывшей подпольной организации «Эцель» и возглавляемая Менахемом Бегином.

«Блошиный цирк» – вышедший в 1976 г. роман Мордехая Горовица о столкновении яркой личности с косным, ограниченным обществом. – Примеч. ред.

Израильская либеральная партия, основанная в 1964 г., придерживалась либеральных принципов в экономике и политике и, как правило, выступала в блоке с партией «Херут»; участвовала в формировании правительства Менахема Бегина и в 1988 г. влилась в партию «Ликуд».

Твигги – культовая британская супермодель и актриса 1960-1970-х гг.

Здесь используется в значении «предначертано».

Еврейский квартал.

Терпение (псп.).

Термин, использовавшийся в Испании и Португалии для обозначения перешедших в христианство евреев и их потомков.

Дон Ицхак бен Йегуда Абрабанель (Абарбанель) (1437–1508) – еврейский ученый, министр финансов при Фердинанде II. Король предлагал ему остаться, но дон Ицхак предпочел разделить участь своих единоверцев.

Год по еврейскому летоисчислению, ведущемуся от сотворения мира; дата соответствует сентябрю 2009 г.

Израильский национальный институт физической культуры и спорта.

Бааль тшува (мн.ч. баалей тшува) – человек, вернувшийся к религии и к исполнению религиозных обязанностей в полном объеме.

Йом Кипур, тж. День Искупления или Судный день – день покаяния и особых молитв, вскоре после еврейского Нового года.

Мордехай Вануну – израильский техник, работавший на ядерном объекте и сообщивший журналистам об израильской ядерной программе. В 1986 г. был похищен в Риме израильскими спецслужбами, доставлен в Израиль и осужден за госизмену и шпионаж.

Акроним имени рабби Моше бен Маймон, Маймонид. – Примеч. пер.

Акроним названия Еврейского национального фонда, «Керен кайемет ле-Исраэль».

Это стихотворение, навеянное словами первого президента Израиля Хаима Вейцмана «Государство не преподносят народу на серебряном блюде», имеет символическое значение в израильской государственности и всем сионистском движении.

Авраам Элимелех Фирер (р. 1954) – израильский раввин, основатель и председатель некоммерческой организации «Эзра ле-марпе», предоставляющей комплексные услуги (медицинские, транспортные, информационные и т. д.) всем, кто нуждается в лечении, без дискриминации по национальному или религиозному признаку. Лауреат Премии Израиля (1997) и др. Имеет большой авторитет в медицинском сообществе и обществе в целом.

Гениза – хранилище для ветхих или вышедших из употребления документов, написанных еврейскими буквами. С такими документами, независимо от их содержания и состояния, следует обращаться почтительно, и их складывают в генизу. В каирской генизе, о которой идет речь, было обнаружено несколько сотен тысяч документов разных времен, от обрывков древних пергаментов до идишских первопечатных книг, и в первую очередь именно из этих документов современные медиевисты-востоковеды (не только гебраисты, хотя в первую очередь они) черпают сведения о материальной и духовной жизни средневекового Ближнего Востока.

Миснагеды – «противящие» – так хасиды называли своих оппонентов, придававших большее значение раввинистической учености лидера общины, чем его харизматической личности.

«Пять, четыре, четыре, ноль, девять, ноль, восемь. Оставьте сообщение после звукового сигнала».

«Сохнут» – Еврейское агентство для Страны Израиля, международная еврейская организация, в частности помогающая репатриантам в Израиль и снабжающая их предметами первой необходимости.

Израильский художник и скульптор (1932–2015).

Ци – энергия мыслей и эмоций в цигуне.