«Chi lascia la via vecchia per la nuova, sa quel che lascia, e non sa quel che trova» — «Покидая старую дорогу ради новой, знаешь, что оставляешь, но не знаешь, что найдёшь». Название этой комедии Джузеппе Джакозы, написанной в 1870 году, в Италии вошло в пословицу, потому что с тех пор очень много людей проверили справедливость этого изречения на собственном опыте.

Несмотря на свою древнюю историю, Италия была молодым государством на политической карте Европы. Долгая борьба за объединение и независимость завершилась в 1871 году, когда король Виктор Эммануил II присоединил к Италии Рим и сделал Вечный город её столицей.

Эйфория от политических и военных побед быстро сменилась обеспокоенностью из-за экономического кризиса: Франция закрыла свой рынок для итальянского вина, США засыпали Европу дешёвой пшеницей, а цитрусовые поразил гоммоз. Цены на хлеб, вино, растительное масло резко упали, в то время как промышленные товары так же стремительно вздорожали, вызвав волну банкротств. На севере Италии крестьяне ели мясо раз в месяц, на юге — раз в год. Малые дети умирали сотнями тысяч из-за недоедания, антисанитарии и отсутствия врачебной помощи. В довершение всех бед в Неаполе в 1884 году разразилась эпидемия холеры, которая за три года унесла 55 тысяч жизней — помимо сорока тысяч человек, умиравших в год по всей стране от малярии, и ещё ста тысяч — от пеллагры.

Кроме того, административная система погрязла в коррупции, всей экономической и политической жизнью Неаполя заправляла каморра, а проще говоря, организованная преступность. Ловкие, дерзкие и беспринципные буржуа (высшая каморра), опиравшиеся на безжалостную силу наёмных убийц (низшая каморра), подмяли под себя и государственную бюрократию, действуя по принципу «ты мне, я тебе», и запуганное население. Законы попирались, права и свободы не соблюдались. Буквально все — от рабочего, желающего получить место на фабрике, до промышленника, стремящегося сделать политическую карьеру, — должны были получить «одобрение» местного криминального авторитета. Вот что представляла собой «старая дорога».

Начиная с 1880-х годов количество итальянцев, покидающих родину в поисках лучшей доли, неуклонно росло. Чтобы как-то сдержать этот поток, в декабре 1888 года был принят закон, запрещавший замужним женщинам уезжать без согласия мужа и устанавливавший меры контроля, чтобы мужчины не могли эмигрировать, уклоняясь от воинской обязанности. И всё же за последнее десятилетие XIX века из страны уехали полмиллиона человек. Большинство направлялись в соседние Францию или Швейцарию, пересекали Средиземное море и оседали в Северной Африке. Но немало было и таких, кто решался на путешествие через океан — в Аргентину, Бразилию, Канаду и США. Одно время население бразильского Сан-Паулу наполовину состояло из итальянцев, но Южную Америку тоже сотрясали кризисы. Взгляды эмигрантов всё чаще обращались к «стране великих возможностей», где правил «всемогущий доллар». Если в 1885—1895 годах в США уезжали в среднем 35 тысяч итальянцев в год, в следующем десятилетии этот показатель вырос до 130 тысяч. Цель у всех была одна: разбогатеть. Некоторые пересылали большую часть заработка семье, оставшейся на родине, а потом, скопив долларов пятьсот, а лучше тысячу, возвращались. Другие уезжали целыми семьями, навсегда.

«Следует отметить, что подавляющее большинство итальянцев прибывают из Южной Италии, из-за крайней нищеты жителей, которые не могут там заработать больше одной лиры в день, тогда как Америка обеспечивает им минимальный заработок в полтора доллара[2], — писал в 1903 году французский журналист Л. Дельпон де Виссек в «Ревю блё». — Их иммиграция вызвана в гораздо большей мере экономическими причинами, чем желанием воспользоваться завоеваниями американской независимости и конституционными принципами, о которых эти крестьяне до приезда не имели ни малейшего представления. Покинуть родину их побуждают главным образом письма, которые они получают от родственников или друзей, преуспевших на новом месте. Кроме того, судоходные компании занимаются рекламой, посылают агентов в самые крохотные посёлки, разнося по ним слух, будто в некоторых американских штатах землю раздают даром. Плата за проезд составляет в среднем 112 франков (22,4 доллара по курсу того времени. — Е. Г.), и часто билеты заранее оплачены более состоятельными друзьями, желающими предоставить своим землякам возможность приехать». Тем не менее каждый эмигрант должен был иметь при себе сумму, равнозначную десяти долларам: голь перекатная в Америке была не нужна.

Что же ждало их там, на «новой дороге»?

«Я приехал в Америку, потому что мне рассказывали, что улицы там вымощены золотом, — признался один из итальянских иммигрантов конца XIX века. — По приезде я узнал три вещи. Во-первых, улицы золотом не вымощены. Во-вторых, улицы не мощёные вообще. И в-третьих, мостить их — мне».

Достигнув берегов США, итальянцы, как правило, не уезжали далеко, оставаясь в крупных портах и соседних с ними городах (Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Новый Орлеан), а если там не находилось работы, пробирались в крупные промышленные центры — Чикаго, Сан-Франциско. Трудились на строительстве дорог, в шахтах; выполняли тяжёлую, низкооплачиваемую и грязную работу, от которой отказывались другие, или пытались найти свою нишу в сфере обслуживания: в «маленьких Италиях», возникавших в крупных американских городах, требовались пекари, повара, бакалейщики, цирюльники, башмачники и портные.

Путеводитель по Нью-Йорку 1898 года сообщал:

В 1895 году Бруклин ещё был отдельным городом, четвёртым по величине в США; его население составляло около 840 тысяч человек. Тогда уже шёл процесс его включения в Большой Нью-Йорк, которому активно противилась главная местная газета «Бруклин дейли игл»; в 1898-м Бруклин всё же станет одним из «боро» — административно-территориальной единицей наряду с Манхэттеном, Бронксом, Квинсом и Статен-Айлендом. Это был маленький Вавилон: здесь жили ирландцы, немцы, «даго» (так называли всех смуглых и черноволосых, исказив испанское имя Диего; по большей части это были итальянцы), словаки, хорваты. Ирландская беднота, которая раньше стояла на низшей ступени социальной лестницы, понемногу ассимилировалась благодаря владению английским языком и поднялась на ступеньку выше; теперь ирландцы уже не соглашались выполнять за гроши тяжёлую и грязную работу (строить подземку, прокладывать дороги, чистить канализацию), и за неё брались итальянцы. Многих уже в порту вербовали на шахты, каменные карьеры или фермы. Оставались ещё мелкая торговля, швейные мастерские, где работали женщины и девушки[3], табачные фабрики по производству сигар; но там итальянцам сильную конкуренцию составляли евреи из России, Австро-Венгрии и Румынии. Китайцев же в Америку перестали пускать после принятия соответствующего закона 1882 года.

Чтобы открыть свою лавку, требовались деньги, которых у Капоне не было. На первом этапе жизни в Америке итальянские эмигранты старались устроиться на работу к «падроне» — как правило, тоже итальянцам, которым уже удалось встать на ноги. «Падроне» были либо мелкими ремесленниками, либо посредниками между крупными подрядчиками и рабочими. Обычно «падроне» сдавали своим работникам жильё и, по их желанию, открывали для них счёт в банке или пересылали деньги семье в Италию. «Падроне, — сообщает Дельпон де Виссек, — оказывает им множество услуг, но обычно это нечестный человек. Он взимает большие комиссионные с их жалованья, точной суммы которого они порой и не знают. Контора его самая примитивная, бухгалтерия там порой ведётся мелом на стене. Несмотря на эти злоупотребления, итальянцы обращаются к нему из-за своего невежества. Они чувствуют себя неловко с американскими хозяевами и не любят иметь с ними дела. Когда падроне слишком уж зарывается, вендетта делает то, что положено, и боязнь удара ножом — единственное, что его сдерживает».

Габриэле Капоне повезло: он смог устроиться приказчиком в бакалейную лавку, потому что умел читать, писать и немного говорил по-английски. Чтобы сводить концы с концами, Тереза брала на дом сдельную работу для галантерейных фабрик. Она английским не овладела и жила в крохотном семейном мирке; выйти за пределы квартала для неё называлось «сходить в Америку». Нейви-стрит, где они поселились в съёмной квартирке, была гиблым местом: притоны, кабаки, бордели, воровство, грабежи, драки с матросами... Однако терпение, упорный труд и самоограничения принесли свои плоды: к 1899 году Габриэле смог открыть собственную цирюльню, перебравшись в куда более пристойный район — на Парк-авеню, в дом 69. Первый этаж занимала лавка, а на втором жила семья. Именно в этом доме 17 января 1899 года родился Альфонсо — первый Капоне, зачатый на американской земле. Три старших мальчика спали в одной постели, а младенец — в спальне родителей.

К тому времени социологи уже вывели непреложный закон: рост населения обратно пропорционален его плотности. Нью-Йоркские аристократы, обитавшие в просторных особняках и наслаждавшиеся жизнью, как правило, имели мало детей, а вот иммигранты в своих трущобах плодились, как кролики. В 1890 году, согласно переписи, средний показатель рождаемости среди белого англосаксонского населения составлял 2635 детей на сто тысяч человек, а среди итальянских эмигрантов — 3829. Теодор Рузвельт, ставший в 1901 году 25-м президентом США, вскоре забьёт тревогу по поводу грядущего «самоубийства расы», призывая англосаксов отказаться от контроля над рождаемостью и поддерживать воспроизводство «коренного» белого населения. В том же 1901 году у Капоне родился ещё один сын, Эрминио, а Тереза всё не сбавляла обороты: она хотела дочь. Но с этим ей не везло: после, возможно, нескольких выкидышей или неудачно закончившихся родов, в 1906 году на свет появился Умберто, названный в честь сына итальянского короля Виктора Эммануила III.

По данным Статистического бюро США, в 1895 году пекарь в штате Нью-Йорк, работая больше шестидесяти часов в неделю, получал два-три доллара в день. В 1897-м цирюльники в штате Колорадо зарабатывали в среднем 15,65 доллара в неделю, при этом домашние расходы семейных брадобреев составляли (опять же в среднем, для семьи из четырёх-пяти человек) 53,71 доллара в месяц. По Нью-Йорку данных нет, но Дейдре Мария Капоне пишет, что Габриэле зарабатывал десять долларов в неделю — меньше, чем в Италии, а за квартиру на Парк-авеню надо было платить четыре доллара в месяц, да и уголь был очень дорог. Как прокормить на такие деньги быстро растущую семью? Капоне теперь уже сам стал «падроне»: в его цирюльне работал ассистент, а с одного-двух жильцов брали арендную плату. Тереза по-прежнему подрабатывала шитьём, а старшие мальчики, которые весь день проводили на улице, не гнушались мелкими кражами с лотков зеленщиков и прочих торговцев; мать не спрашивала, где они раздобыли «приварок» к семейному обеду. Отец был более строгих правил, он хотел, чтобы его дети выросли порядочными людьми и зарабатывали на хлеб честным трудом. А для этого надо получить образование.

Начальное образование в США было обязательным; все дети старше шести лет отправлялись в школу, главной задачей которой было американизировать юную поросль иммигрантов. Намерение прекрасное: дать всем равные возможности на заре жизни. Никакой дискриминации: последние «школы для цветных» закрылись в 1900 году; девочек обучали наравне с мальчиками. Дельпон де Виссек продолжает свой рассказ:

Энтони-стрит (ныне Уэрт-стрит), Кросс-стрит (ныне Моско), Оранж-стрит (ныне Бакстер) и несуществующая сегодня улочка Литл-Уотер образовывали пятиугольник, к которому с севера примыкала «Маленькая Италия» (на месте обоих этих кварталов ныне находится Чайна-таун). С востока — Бауэри, с запада — Бродвей. Это был трущобный район, где испокон веков селилась беднота — англичане, шотландцы, ирландцы... Бывшие склады и лавки, построенные из дерева и кирпича, переделывали под жилые помещения. Чарлз Диккенс, бытописатель лондонского дна, находясь в 1842 году в Нью-Йорке, не преминул посетить этот квартал (в сопровождении двух полицейских) и потом оставил его пространное описание в «Американских записках» — даже он, выросший в нищете, был поражён. С годами ситуация менялась к лучшему, но ненамного: Авраам Линкольн, побывавший в «Пяти углах» («Файв-Пойнтс») в 1860 году в рамках своей предвыборной кампании, открыл здесь воскресную школу. Миллионер Джон Д. Рокфеллер, перевёзший в 1883 году свою семью из Кливленда в Нью-Йорк, привёл её сюда в День благодарения и сделал пожертвование на приют для бездомных, хотя и не одобрял бесплатной раздачи еды для бродяг. «У меня такое впечатление, что они это делают только раз в год. Я бы предоставил им работу, чтобы они сами заработали себе на еду», — сказал он. Но слова словами, а жизнь жизнью. В последней трети XIX века коренное население «Пяти углов» было разбавлено волной новых иммигрантов — итальянцев и евреев из Восточной Европы. Найти постоянную и хорошо оплачиваемую работу было практически невозможно, оставалось кое-как перебиваться — не самыми достойными способами. На каждом шагу тут встречались игорные притоны и бордели, а по ночам прохожий рисковал наткнуться на грабителей.

На протяжении всей истории «Пяти углов» там шли гангстерские войны за контроль над территорией. В 1890-х годах итальянец Паоло Антонио Ваккарелли (он же Пол Келли) объединил остатки разгромленных «Дохлых кроликов» и прочих банд и командовал армией из полутора тысяч головорезов, устроив свою штаб-квартиру в дансинге «Нью-Брайтон». Они занимались грабежом, рэкетом и организованной проституцией, используя в качестве прикрытия легальные предприятия и оказывая «силовую поддержку» политической структуре Демократической партии — Таммани-Холлу, у которой были свои «клубы» в каждом районе Нью-Йорка. (Руководителей клубов Таммани называли боссами). «Белое рабство» (проституция) было хорошо организованным бизнесом с годовым оборотом семь миллионов долларов. При этом банда «файвпойнтеров» сражалась не на жизнь, а на смерть с бандой Эдварда («Монка») Истмана, состоявшей преимущественно из евреев и насчитывавшей около 1200 человек. «Истманцы» тоже заправляли борделями, торговали наркотиками, крышевали предпринимателей и совершали заказные убийства. Городские власти закрывали на это глаза, поскольку бандиты оказывали политикам поддержку на выборах, силовыми методами добиваясь избрания нужных кандидатов. Однажды потасовки между соперничающими бандами переросли в крупную перестрелку под эстакадой железной дороги на Второй авеню. Однако в 1904 году Монк Истман, охотно пускавший в ход кулаки, угодил за решётку после обычного уличного ограбления. Его банда распалась на части, и «файвпойнтеры» стали хозяевами положения. Келли требовался помощник, и он обратил внимание на 22-летнего Джона Торрио по прозвищу Лис.

Донато Торрио родился 20 января 1882 года в Южной Италии. Ему не исполнилось и двух лет, когда его отец, работавший на железной дороге, погиб в результате несчастного сличая. В декабре 1884-го мать уехала вместе с ним в Нью-Йорк и там снова вышла замуж — за калабрийца Сальваторе Капуто, владельца бакалейной лавки, которому родила троих детей: Николаса, Изабеллу и Грейс. Донато, которого теперь звали Джоном, работал грузчиком в лавке отчима, якшался с мелкими воришками, потом какое-то время был вышибалой на Манхэттене, хотя и не отличался богатырским телосложением. Подростком он примкнул к уличной банде с Джеймс-стрит и быстро её возглавил; накопил денег, открыл бильярдную и превратил её в игорный клуб и ростовщическую контору. Пол Келли занялся его воспитанием: научил прилично одеваться, запретил материться — для всех он был бизнесменом. Торрио руководил законным бизнесом, а под его прикрытием — букмекерскими и ростовщическими конторами, борделями, угоном автомобилей и торговлей опиумом (по соседству с Леви — кварталом «красных фонарей» — находился Чайна-таун). В 1909 году Торрио значился менеджером боксёрского клуба «Саратога» из Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк (именно в этом качестве он упоминался в газетах); ставки на важных боксёрских поединках доходили до тысячи долларов. По спортивным делам он выезжал и в Чикаго.

В том же году в журнале «Макклюр» вышла статья Джорджа Кибба Тёрнера «Дщери бедноты: история развития Нью-Йорка как ведущего мирового центра белого рабства под властью Таммани-Холла». Статья имела большой общественный резонанс, и судья Томас О’Салливан учредил специальное Большое жюри для расследования ситуации под руководством Джона Д. Рокфеллера-младшего (судья надеялся, что тому не удастся добиться успеха, поскольку сам поддерживал Таммани-Холл). Члены Большого жюри подошли к делу очень ответственно; после опроса множества свидетелей и двух успешных операций по внедрению были произведены аресты нескольких «белых работорговцев». В общей сложности Большое жюри составило обвинительное заключение из 44 пунктов, но все труды пошли прахом: мэр Уильям Гейнор, хотя и был на ножах с Таммани-Холлом, спустил всё на тормозах, большинство обвиняемых были оправданы. В их числе был и Джон Торрио: главный свидетель по его делу отказался свидетельствовать против него в суде, хотя в газетных статьях прямо говорилось, что Торрио управляет тремя борделями.

Секс-индустрия получила ещё больший размах в Чикаго: некоторые из местных заведений имели международную известность. Например, когда прусский принц Генрих, брат кайзера Вильгельма, совершал в 1902 году поездку по США, в Чикаго его ожидали руководители крупных промышленных предприятий, устроившие бал в его честь. Однако принц с бала быстро ушёл, чтобы успеть побывать в клубе сестёр Эверли и насладиться обществом куртизанок, наряженных (на первом этапе) в костюмы фавнов. Джон Торрио считался племянником Виктории Мореско, хозяйки двух чикагских борделей, которая в 1902 году вышла замуж за Винченцо Колозимо, со временем превратившего её «мелкий бизнес» в целую «империю греха».

Винченцо Колозимо родился в 1878 году в поселке Колозими, в «носке» итальянского сапога. Ему было 13 лет, когда он приехал в Чикаго. Итальянцев в «Городе ветров» тогда проживало немного — 4,8 процента населения. Винченцо, принявший в Америке имя Джим, работал дворником. Метельщики носили белую униформу, и Колозимо объединил их в клуб «Белые крылья». Потом они создали свой профсоюз, а поскольку профсоюзы в Чикаго контролировала мафия, работников метлы взял под своё крыло местный авторитет из ирландцев — Большой Тим Мёрфи. Таким образом Большой Джим Колозимо оказался связан с мафиозной средой, а через неё — и с политической: олдермены (члены районного муниципального совета) Джон Коглин и Майкл Кенна (ирландцы) назначили его инспектором улиц и аллей. Женившись на Виктории, Колозимо собирал с борделей дань для Коглина и Кенны, получая от них свою долю. В пяти борделях, которые он контролировал, Большой Джим устроил игорные залы и установил игровые автоматы для привлечения клиентов.

В 1910 году около пяти тысяч женщин в Чикаго занимались проституцией, в городе было как минимум 29 публичных домов. Девушки отдавали половину заработанных денег хозяину (чаще хозяйке), но всё равно торговать своим телом было выгоднее, чем работать продавщицей, официанткой или горничной: у тех зарплата составляла чуть больше пяти долларов в неделю, тогда как в самом дешёвом борделе, где брали доллар за визит, проститутка зарабатывала не меньше 25 долларов в неделю, причём работать приходилось не каждый день: обычно наплыв клиентов отмечался в субботу и воскресенье. В элитных же заведениях заработки были много выше — от 50 до 400 долларов в неделю. Завершив карьеру в таких «клубах», бывшие «девушки» порой открывали собственные заведения.

Кормились с этого бизнеса не только сутенёры и торговцы наркотиками (многие проститутки подсаживались на кокаин и морфий), но и политики. Минна Эверли, чьё чересчур популярное заведение было закрыто в октябре 1911 года по приказу мэра Картера Гаррисона-младшего, утверждала, что в целом квартал «красных фонарей» на 22-й улице Леви выплатил политикам за покровительство более 15 миллионов долларов за десять лет, а лично она с сёстрами — более ста тысяч. Каждую неделю владельцы борделей, игорных домов и подпольных салунов приезжали в назначенный день к Колозимо и платили ему, чтобы их не трогали. Еженедельная дань составляла от 10 до 200 долларов; часть Колозимо оставлял себе, а остальное распределяли между собой олдермены и полиция. Олдермены могли заставить подконтрольные заведения приобретать (по их ценам) виски, провизию, страховые полисы, одежду, а также пользоваться такси. Чтобы увеличить сборы, Коглин и Кенна устраивали Рождественский бал в чикагском Колизее («ежегодную оргию преступного мира», как было написано в одном правительственном докладе), который приносил им каждый раз не меньше 25 тысяч долларов.

В 1910 году Колозимо открыл прославившийся на всю страну «самый лучший итальянский ресторан в Чикаго», где гостям предлагалось поужинать за табльдотом (с шести до девяти вечера) всего за 1,25 доллара (к услугам более состоятельных клиентов было разнообразное меню) и потанцевать под живую музыку. Там можно было встретить миллионеров, оперных певцов, бандерш, местных политиков, а также самого радушного хозяина, который любил шумные компании, обильные застолья и, в отличие от остальных боссов мафии, не скрывал своего богатства, а, напротив, выставлял его напоказ. Теперь Большой Джим командовал крупнейшей в Чикаго бандой рэкетиров, в которую входили итальянцы, евреи, ирландцы и представители других национальностей. Но в 1911 году на него самого наехали вымогатели из «Чёрной руки». Эта преступная ассоциация действовала с начала века в городах, где проживали итальянские общины: в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Новом Орлеане, Детройте, Сан-Франциско, и в основном её жертвами становились именно преуспевшие соотечественники. Им присылали письмо с угрозой физической расправы, требованием выкупа и чёрным оттиском ладони вместо подписи. Получив такое письмо, Колозимо решил обратиться к нью-йоркскому родственнику (а скорее всего, просто земляку). Джон Торрио приехал и всё уладил: когда 22 ноября 1911 года вымогатель Феличе Данелло с братом Стефано и Паскуале Дамико приехали к железнодорожному переезду на Арчер-авеню, близ Кларк-стрит, чтобы забрать дань, их изрешетили пулями. В рапорте капитана чикагской полиции Патрика Хардинга эта троица значилась как «самая отчаянная банда Чёрной руки». Феличе и Паскуале погибли сразу, а Стефано протянул в больнице до 19 декабря. Он вызвал туда Колозимо, намереваясь что-то ему сказать, однако Большой Джим явился в сопровождении полицейских, и Данелло промолчал.

В Чикаго Торрио женился на еврейке из Ковингтона, штат Кентукки, Анне Теодосии Джейкоб, на семь лет его моложе. Жена даже не подозревала тогда, чем он занимается, для неё и общих знакомых он был мистером Фрэнком Лэнгли, бизнесменом. Каковы бы ни были его дела, каждый вечер Торрио ужинал дома с женой, ходил с ней в театр и в оперу. Итальянцы ещё больше уважали его за это: для них семья всегда стояла на первом месте.

С 1914 года Торрио был опорой Колозимо, обеспечивая защиту его бизнеса, и жил теперь на два города. Ему требовались способные помощники, чтобы не беспокоиться за дела в Нью-Йорке. «Кузницей кадров» для «файвпойнтеров» была группа «Младшие сорок разбойников», в которую входил и Аль Капоне. Он выделялся тем, что очень быстро и правильно складывал числа в уме и порой, сдав принесённый мешок с деньгами, помогал ребятам в конторе справиться с подсчётами. Этим он привлёк внимание «папы Джонни». Торрио же стал для Капоне настоящим кумиром: всегда элегантный, учтивый, с внешностью эстрадного конферансье, но при этом умный, проницательный, хороший психолог. Аль понемногу знакомился с другими видами «бизнеса» Торрио, помимо букмекерских контор, и с радостью брался выполнять его поручения, которые с каждым разом становились всё ответственнее. От сбора ставок и передачи сообщений, за что Торрио неплохо платил, он перешёл к сбору дани с борделей (при этом можно было попользоваться услугами тамошних девочек), баров и лавок, даже перевозил оружие — в коричневых бумажных пакетах. Насилие — самый крайний способ убеждения, ведь под небом места хватит всем, учил его Торрио, который вообще был сторонником мирного решения проблем. Аль подолгу отрабатывал перед зеркалом суровый взгляд, который действовал на неплательщиков не хуже дула пистолета. Если же не действовал — у него были железные кулаки. При этом он всё ещё работал в типографии и каждый вечер должен был являться домой не позже половины одиннадцатого.

Среди криминальной молодёжи встречалось много талантов, например Лаки Лучано. При рождении он получил имя Сальваторе Лучана; его родители приехали в Нью-Йорк с Сицилии в 1907 году, когда их сыну, ставшему в Америке Чарлзом, было десять лет. Прозвище Лаки (Счастливчик) он получил, потому что выжил после неоднократных избиений до полусмерти в Нижнем Ист-Сайде. В 14 лет он бросил школу, несколько раз был арестован, а к 1916 году, когда ему шёл девятнадцатый год, зарабатывал тем, что защищал своих друзей-евреев от ирландцев и итальянцев, взимая с них за это по пять—десять центов в неделю. Возможно, именно тогда он и его приятель Мейер Ланский познакомились с Алем Капоне. Однако истинным наставником Аля — и непосредственным начальником в отсутствие Лиса — стал Фрэнки Йель. Разница в возрасте между ним и Алем составляла всего шесть лет.

Настоящее имя Фрэнки было Франческо Ноэле, но американцам такого в жизни не выговорить. Родители привезли Франческо в США в 1900-м, когда ему было семь лет. Новое написание фамилии, совпадавшее с названием знаменитого университета, всех позабавило. Кстати, эту идею подал Джон Торрио, под крыло которого прибился Фрэнк. Работу же ему поручали совсем не интеллектуальную.

В 1910 году семнадцатилетний Фрэнки и его друг Бобби Нельсон, занимавшийся борьбой, сильно избили несколько человек в бильярдной на Кони-Айленде; Йеля оштрафовали на 70 долларов за нарушение общественного порядка. Через два года его арестовали по подозрению в убийстве, но отпустили. Фрэнки тогда принимал заказы на убийства, его гонорар доходил до десяти тысяч долларов, но это было невозможно доказать. Год спустя очередная драка на год привела его в тюрьму. В 1916-м против него выдвинули обвинения в грабеже и краже, но опять ничего не смогли доказать. Постепенно поднимаясь по карьерной лестнице в криминальной среде, Йель начал крышевать доставку льда в Бруклине (холодильников тогда не было), а накопив денег, купил в 1917 году двухэтажное здание на Кони-Айленде, на Сисайд-уолк, между Бауэри и Пляжем, и открыл там бар, назвав его «Гарвард Инн»[6]. Тонкий юмор: Йель—Гарвард. Аль Капоне работал там вышибалой, барменом, а также выполнял разнообразные поручения Фрэнки. Теперь и у него завелись деньги на добротные костюмы, дансинги, бега и прочие развлечения, хотя зарплатный чек он каждую неделю приносил матери. Она не задавала лишних вопросов.

Самая ранняя фотография, на которой запечатлён Аль, относится как раз к этому периоду: он, в костюме и при галстуке, выглядящий гораздо старше своих восемнадцати лет, сидит рядом с отцом, одетым по-летнему, у витрины бильярдной напротив их дома; рядом стоит родственник из Италии Винченцо Райола. В витрине отражается окно дома Капоне, в которое выглядывает Тереза, держа на руках младенца. Это сын Ральфа — Ральф Габриэль, родившийся 17 апреля 1917 года.

В семейной жизни итальянские иммигранты строго следовали традициям: дети почитали и беспрекословно слушались мать, муж оберегал честь своей жены; жена подчинялась мужу, её мир ограничивался кухней, детской и церковью. Девушки из «Маленькой Италии» стремились поскорее выйти замуж — за своих, итальянцев — и не представляли себе иного существования, чем у их родителей. Флоренс же успела стать «американкой»: ей нравилось ходить по барам и дансингам, она собиралась, пока молода, как следует насладиться жизнью, вместо того чтобы превратиться в наседку. Мужу она могла дать отпор и на словах, и на кулаках, так что порой оба ходили в синяках. Так продолжалось почти два года, а вскоре после рождения Ральфи Флоренс сбежала, бросив и мужа, и сына. (Развод будет оформлен только пять лет спустя). Заботу о младенце приняла на себя бабушка Тереза (растившая пятилетнюю дочь и ещё двух сыновей-подростков), а Ральф в поисках заработка хватался за любую работу: обслуживал клиентов в типографии, ходил по домам, продавая грошовые страховые полисы, наконец, устроился на фабрику, где разливали безалкогольные напитки, и к нему прицепилась кличка Боттлз — Бутылки. Теперь, когда его семья распалась, он переселился на Манхэттен, чтобы больше не отчитываться перед матерью, где он был и с кем. Ночи он проводил с проститутками и девушками из дансингов, а также с дружками из «файвпойнтеров», которые угоняли автомобили и продавали их целиком или на запчасти. Ральф был у них на подхвате и не гнушался ничем в погоне за лёгкими деньгами. Опорой семьи стал Аль.

Фрэнки Йель сильно отличался от Джона Торрио. Вместо строгих деловых костюмов он носил яркие пиджаки, дорогие украшения и фетровые шляпы-федоры; один репортёр как-то назвал Фрэнки «бруклинским Красавчиком Браммеллом[7]», то есть законодателем мод. Алю нравился этот стиль. В зубах у Фрэнки была зажата толстая вонючая сигара — у него была собственная марка сигар, и на упаковке красовалась его улыбающаяся физиономия. Но главное — Фрэнки не стремился решать дело миром, ведь гораздо быстрее уладить все проблемы кулаком или пистолетом. Он был способен на добрые поступки, например помогал землякам-итальянцам, подкидывая самым бедным еды, угля или деньжат. Однажды он возместил ущерб владельцу ресторанчика, которого ограбили; когда один торговец рыбой потерял свою тележку, дал ему 200 долларов и посоветовал: «Купи себе лошадь, стар ты уже пешком ходить». Но в гневе он был страшен: один раз так отлупил своего младшего брата Анджело, который чем-то его рассердил, что тот попал в больницу. А когда два вымогателя прицепились к гардеробщику из ресторана по соседству, Фрэнки избил их до полусмерти.

В жизни, которую вёл Фрэнки, а теперь и Аль, было трудно предсказать, что произойдёт в следующую минуту. Однажды в «Гарварде», в 1917 году, Аль, желая сделать комплимент официантке — молодой итальянской девушке, — сказал, что у нее красивая попка; её брат, бывший тут же, воспринял это как оскорбление, разбил бутылку о край стола и этой «розочкой» полоснул Аля по левой щеке. (По другим версиям, он выхватил нож; но знатоки утверждают, что тройную рану можно было нанести только «розочкой», а ударить три раза ножом Аля, который был в полтора раза крупнее, нападавший не смог бы). Братом оказался «файвпойнтер» Фрэнк Галуччо, поэтому Аль принёс ему свои извинения и (по совету старших товарищей) не стал требовать никакого возмещения ущерба. Шрам останется на всю жизнь, став особой приметой Аля Капоне.

Вскоре после открытия «Гарварда» Фрэнки Йель женился на Марии Делапия, которая со временем родит ему дочерей Розу и Изабеллу. Аль тоже встретил девушку своей мечты, совершенно не похожую на тех, с кем он общался раньше[8].

Табельщицей в картонажном цехе работала ирландка Мэри Джозефина Коглин, которую близкие звали Мэй, — зеленоглазая, светлокожая шатенка с заливистым мелодичным смехом. У неё был неправильный прикус с выступающими вперёд верхними зубами, что придавало ей забавное выражение, особенно когда она улыбалась. Мэй родилась 11 апреля 1897 года и была второй из пяти дочерей: старшая, Мюриел Энн, стала её лучшей подругой, младшие — Вероника, Клэр и Агнес — тоже были очень дружны. Сразу после Мэй родился Уолтер, а самым младшим в семье был Дэнни. В 16 лет Мэй лишилась отца, Майкла Коглина, работавшего конторским служащим на железной дороге: он скоропостижно скончался от сердечного приступа, однако оставил после себя достаточно денег, чтобы вдове, Бриджет Горман Коглин, не было необходимости работать; правда, этим пришлось заниматься старшим детям. (Бриджет, приехавшую в Нью-Йорк с родителями из Ирландии, миновала доля служанки: вылетев из родного гнезда, она сразу вышла замуж и занялась обустройством собственного дома). К шестнадцати годам обязательное образование завершалось, поэтому Мэй устроилась в картонажный цех на «чистую» работу и приносила домой неплохие деньги — около тысячи долларов в год. Сёстры Коглин получили хорошее воспитание: музицировали, читали, обладали хорошим вкусом и умели элегантно одеваться в условиях небольшого бюджета. Мэй была весёлая, жизнерадостная, умная, ценила хороший юмор и любила танцевать. В общем, понятно, почему восемнадцатилетний Аль в неё влюбился; но почему двадцатилетняя Мэй ответила ему взаимностью?

Ирландцы обычно женились на соотечественницах, как и итальянцы, но в отличие от них, рано обзаводившихся семьёй, с этим не спешили, считая, что прежде нужно как следует встать на ноги. Если девушки уставали ждать, они выходили замуж за англосаксов или за немцев, но уж никак не за нищих малограмотных итальянцев, от которых разило чесноком. Мэй насмотрелась на них на работе. Однако Аль резко выделялся среди своих земляков. Й не только ростом, хотя для молодой жизнелюбки высокая мускулистая фигура тоже имела значение. Торрио как воспитатель успел достаточно много: Аль, наделённый природным обаянием, знал, как вести себя с женщинами, следил за гигиеной — после душа посыпался тальком, чтобы перебить запах пота, одевался хоть и ярко, отдавая предпочтение жёлтому и светло-зелёному цветам, но не аляповато, изящно двигался и хорошо танцевал. Кроме того, Мэй смогла разглядеть в нём роднившие их черты: ум, целеустремлённость, желание добиться в жизни чего-то большего. Даже шрам на щеке не портил его в её глазах: в конце концов, синяки и шрамы — украшение мужчины. А его серо-зелёные глаза под чёрными дугами бровей казались неотразимыми не только ей. Жизнь «бунтарей» во все времена была окутана романтическим флёром, и в отношениях «девушки и хулигана» была своя прелесть. Возможно, Мэй инстинктивно тянуло к Алю — есть вещи, которых не объяснить рационально. Во всяком случае сопротивлялась она недолго, и к лету 1918 года выяснилось, что она беременна.

Как честный человек Аль был готов жениться, но мать Мэй восстала против этого. Вот ещё — породниться с итальянской голытьбой! И потом, первая беременность может завершиться чем угодно; будет просто глупо связывать свою жизнь с отцом неродившегося или мертворождённого ребёнка. Пусть сначала дитя появится на свет, а там посмотрим.

В Ирландии согрешившую девушку услали бы куда-нибудь в глушь до родов, а ребёнка потом отдали в приёмную семью. Но здесь не Ирландия, и Мэй безапелляционно заявила, что этого не будет. Она по-прежнему жила в родном доме в Бруклине (Площадь 3, дом 117), а Аль — со своей семьёй, надеясь, что миссис Коглин изменит своё решение.

И Мэй, и Аль воспитывались в почтении к старшим, поэтому вели себя, как застенчивые подростки: встречались у Мэй, когда миссис Коглин не было дома, но не наедине — сёстры и Дэнни были в восторге от приятеля Мэй, расширившего рамки их привычного мирка. Уолтер тоже держался дружески, хотя и норовил уйти куда-нибудь по делам. Домашние посиделки проходили под музыку, а у Аля обнаружился красивый голос — как-никак итальянец. Но миссис Коглин, догадываясь, с кем связалась её дочь, боялась этого Капоне, хотя и не подавала виду. Поэтому, когда она скрепя сердце всё же смирилась с его визитами в свой дом, она держала себя сдержанно и учтиво, стараясь его не рассердить, — это могло кончиться бог знает чем.

В апреле 1917 года США вступили в Первую мировую войну, а в мае начал действовать закон о призыве на воинскую службу. Пуэрториканцам предоставили американское гражданство, чтобы они могли записываться в армию. Первый призыв, объявленный 5 июня, распространялся на всех мужчин в возрасте 21—30 лет. Таким образом удалось набрать в армию четыре миллиона человек. Летом следующего года два миллиона солдат отправились во Францию, и половина сразу попала на передовую. С этого момента подкрепления прибывали по десять тысяч человек в день; чтобы поддерживать такой ритм, 5 июня 1918 года прошла вторая волна призыва, распространявшаяся на мужчин, которым исполнился 21 год за последние двенадцать месяцев, а 24 августа третья — для тех, у кого призывной возраст наступил после 5 июня 1918-го. В сентябре 1918 года Аль зарегистрировался как призывник, хотя ему было только 19 полных лет. На его счастье, война скоро закончилась — 11 ноября.

Кстати, Монк Истман сражался в окопах Первой мировой, снискал себе славу и вернулся в Нью-Йорк героем. Он был не единственным гангстером, поставившим свои боевые навыки на службу отечеству. Впрочем, когда солдаты-победители стали возвращаться на родину, начался обратный процесс: юноши, научившиеся стрелять на войне, пополняли ряды бандитов. А криминальное прошлое нельзя было сдать в архив: Истмана пристрелят в 1920 году среди бела дня, прямо на тротуаре...

Когда признаки беременности Мэй стали очевидны, она ушла с работы. Аль, хотя официально и не был её мужем, теперь вносил свою лепту в семейный бюджет Коглинов. Это несколько смягчило непреклонную мать. Возможно, из него выйдет не такой уж плохой зять... Словно стараясь помочь своим родителям соединиться, маленький Альберт Фрэнсис Капоне появился на свет за два месяца до срока — 4 декабря 1918 года. (Его свидетельство о рождении составлено с ошибками: отцом значится Альберт Габриэль Капоне, а не Альфонс Габриэль, даты рождения отца и матери тоже указаны неверно). Худенькая Мэй тяжело перенесла роды, да и младенец оказался слабеньким и болезненным. Поэтому венчание состоялось почти месяц спустя — 30 декабря, на территории невесты — в церкви Пресвятой Девы Марии Морской Звезды, прихожанами которой были одни ирландцы. Все присутствовавшие чувствовали себя неловко, и после совершения обряда Коглины попросту вернулись домой, и не подумав пригласить новую родню отметить это событие. Крещение Альберта, которого в семье прозвали Сонни (Сынок)[9], состоялось в той же церкви и тоже без всяких торжеств: крестины детей, зачатых вне брака, католики никогда не праздновали — не помещали объявлений в газетах и не приглашали гостей.

Даже после свадьбы Аль не сразу поселился в комнате Мэй на втором этаже дома Коглинов. Где он был? Много лет спустя некий Майк Айелло заявил биографу Капоне Лоренсу Бергрину, что его отец Питер Айелло в 1918 году нанял Аля бухгалтером в свою строительную фирму в Балтиморе. До Балтимора от Нью-Йорка 312 километров — путь неблизкий. Но и получает бухгалтер неплохо — не меньше 1300 долларов в год, не сравнить с жалкими грошами в картонажном цехе. Если бы Аль получил такую работу, он наверняка перевёз бы жену и сына в Балтимор, чтобы зажить своим домом и не ставить себя в унизительное положение. Но как такое могло произойти? Кто бы позвал юношу с образованием шесть классов на место бухгалтера да ещё в другой город, где у него не было знакомых? Хотя внучатая племянница Аля, Дейдре Мария Капоне, поддерживает балтиморскую версию, снабжая её красочными деталями, его внучки не припоминают, чтобы бабушка Мэй рассказывала им о подобном эпизоде. Джон Байндер, ещё один биограф Капоне, тоже считает, что в Балтиморе тот не был. Доказательство — в 1919 году Аля арестовали в Нью-Йорке за драку и нарушение общественного порядка.

Покупая жене подарки и обеспечивая семью, Аль говорил, что перебивается случайными заработками. На самом же деле он продолжал работать на Фрэнки Йеля, а это было сопряжено с определённой опасностью. В один не самый прекрасный день Капоне перешёл дорогу ирландским головорезам.

В начале XX века различные банды ирландцев из Нью-Йорка, Бруклина и портового района Ред-Хук объединились в организацию «Белая рука», чтобы противостоять нараставшему влиянию итальянских гангстеров. Даже название её было антиподом итальянской «Чёрной руки». Они боролись за сферы влияния — рыбные рынки и рыболовный бизнес, — и итальянцы понемногу брали верх, потому что ирландцы часто ссорились между собой и убивали друг друга.

Динни Мигана полиция считала «самым отчаянным главарём банды в Бруклине». В 1912 году, когда ему было 23 года, его арестовали за убийство Криса Марони, возглавлявшего «белоручников» из района бруклинской верфи. На суде его оправдали, и Динни похвалялся, что в тюрьму его никому не упечь. В отличие от итальянских мафиозных боссов, он не руководил преступными операциями издали, а сам вёл своих людей «в бой»: лично ограбил одного джентльмена на Пятой авеню, возглавил группу, угнавшую грузовик с обувью на десять тысяч долларов, участвовал в краже шёлка со склада в Ред-Хуке. Ему предъявили обвинения по всем трём пунктам, однако выпустили под залог в пять тысяч долларов. Соперником Мигана был Уильям Ловетт по прозвищу Дикий Билл, родившийся в 1894 году. В тот самый день, когда США вступили в Первую мировую войну, он записался в армию и был зачислен в 13-й пулемётный батальон 3-й роты 77-го пехотного полка. Ловетт сражался на Западном фронте и за храбрость был награждён крестом «За выдающиеся заслуги». Вернувшись в Бруклин, он снова возглавил банду с Джеймс-стрит, враждовавшую с бандой Мигана. Дикий Билл не зря получил своё прозвище: его боялись даже свои. Однажды Ловетт застрелил члена своей банды за то, что тот дёрнул кошку за хвост, — он любил животных. Он был алкоголиком, действовал непредсказуемо, но тоже выходил сухим из воды.

Как-то раз Фрэнки Йель послал Аля собрать дань с подконтрольной территории, и тот случайно встретил Артура Финнегана — мелкую сошку из «белоручников», который сделал оскорбительное замечание по поводу ирландских девушек, выскакивающих замуж за итальяшек. Капоне так избил Финнегана, что тот чуть не умер в больнице. Биллу Ловетту сообщили, что у нападавшего был шрам на левой щеке; он поклялся найти этого макаронника и прикончить. Фрэнки знал, что это не пустые угрозы, и попросил Джона Торрио до поры до времени спрятать Капоне в Чикаго — парень ещё пригодится. Аль уехал в «Город ветров» и стал там работать в «танц-холле» (вернее, борделе) «Четыре двойки» (название соответствовало адресу: Южная Уобаш-авеню, дом 2222) — сначала зазывалой, потом вышибалой. Однако в ноябре ему пришлось вернуться: скоропостижно скончался его отец.

Дела в цирюльне шли настолько успешно, что Габриэле Капоне нанял двух помощников и теперь больше не вставал спозаранку и не работал допоздна. Пока клиентов обслуживали, хозяин развлекал их разговорами, а в середине дня уходил в клуб по соседству. Там он и рухнул без сознания 14 ноября: обширный инфаркт. В свидетельстве о смерти, выданном на имя «Габриэля Капони», причиной указали «хронический миокардит»; приступы случались и раньше, но пациент, как часто бывает, не придавал им большого значения. Его похоронили на католическом кладбище «Голгофа» в Квинсе.

Тринадцатилетний Альберт (Умберто) воспользовался этим предлогом, чтобы бросить школу и искать работу; Джон (Мими) это уже сделал и зарабатывал чем придётся. Амадо и Мафальда были ещё слишком малы, Ральфи — младенец. Его беспутный отец тратил кучу денег на женщин и игру и в родном доме почти не появлялся. Фрэнк иногда приходил поесть или переночевать, но в целом вёл такой же образ жизни. Оба не могли обойтись без своих дружков-гангстеров, но работа, которая им перепадала, не приносила больших барышей. Получалось, что содержать семью должен был Аль. Вернее, две семьи. Мэй отказалась переехать к свекрови, да и та её не жаловала. Аль был вынужден возобновить работу в «Гарварде». Теперь он жил у Коглинов, но порой пропадал на целую неделю. Каждый вечер ужинать с женой, как Торрио, не получалось; хорошо, если на ночь оставался. Зато он каждый день звонил — сначала матери, потом жене, — чтобы узнать новости и подтвердить, что жив-здоров.

Между тем в Америке наступала новая эра: покончив с войной в Европе, власти объявили войну внутреннему врагу — алкоголю. Одни восприняли эту новость скептически, другие — с воодушевлением, хотя и по разным причинам.

У американского движения за трезвость была богатая история: оно зародилось в 1826 году, и в основном его активистами были женщины. Священники, в особенности служители методистской церкви, связывали существование салунов, где спаивали мужчин, с продажностью политиков, и не без основания. В 1851 году закон о запрете производства и продажи спиртного уже был принят в штате Мэн, и за пять лет, пока он действовал, примеру этого штата последовали ещё двенадцать. В 1869 году на конвенте в Чикаго была учреждена общенациональная Прогибиционистская партия[10]; её усилия поддержал созданный в 1873 году Женский христианский союз трезвости, боровшийся с пьянством через воспитание молодёжи. Женщины-активистки приходили в салуны, становились на колени и начинали петь церковные гимны и молиться, призывая посетителей отказаться от выпивки, а хозяев — прекратить её продавать. Решительная Кэрри Нейшн применяла более жёсткие методы борьбы — крушила топором полки с бутылками, за что её арестовывали больше тридцати раз, штрафовали и сажали в тюрьму. В 1881 году запрет на алкоголь впервые был внесён в конституцию штата — это произошло в Канзасе. Несколько других штатов на Юге тоже стали «сухими»; иногда подобное решение принимали отдельные округа в составе штатов. «Мы не можем закрывать глаза на общеизвестный факт: здоровье нации, нравственность и общественная безопасность могут быть поставлены под угрозу повсеместным употреблением горячительных напитков, а также на факт, установленный общедоступными статистическими данными: праздность, беспорядки, нищенство и преступность, которые существуют в нашей стране, в определённой мере... объясняются этим злом», — заявил в 1887 году судья Гарлан из Канзаса.

В 1913 году была принята 16-я поправка к Конституции США, заменившая пошлины на алкоголь, финансировавшие федеральный бюджет, подоходным налогом. Таким образом из рук противников «сухого закона» выбили экономический аргумент. К марту 1917 года подавляющее число членов конгресса (и демократов, и республиканцев) были сторонниками «сухого закона», а когда США вступили в войну, протесты против него пивоваров немецкого происхождения стали выглядеть как пособничество врагу. Появился и новый довод в пользу трезвости: зерно, из которого изготавливали пиво и виски, можно использовать для поддержания военных усилий, ведь войскам США и стран-союзников необходимо продовольствие.

Сенат США предложил 18 декабря 1917 года принять 18-ю поправку к Конституции, налагавшую запрет на спиртные напитки. Пока шёл процесс ратификации, на автомобильном заводе Форда в Мичигане уже подсчитали, что после введения запрета количество прогулов всего за один месяц — с апреля по май 1918-го — сократилось на 38,5 процента. Чем не аргумент! К тому же в марте 1918 года производство и импорт спиртного были запрещены в Канаде («сухой закон» продержится там 21 месяц). 18 ноября, через неделю после заключения Компьенского перемирия, конгресс США принял «сухой закон» военного времени, запрещавший продажу спиртных напитков крепостью свыше 1,28 градуса. Закон вступил в силу 30 июня 1919 года. К тому моменту 18-я поправка была уже полгода как ратифицирована (за неё проголосовали 36 штатов из 48). 28 октября конгресс в обход вето, наложенного президентом Вудро Вильсоном, принял закон, предложенный конгрессменом из Миннесоты Эндрю Волстедом, где давалось определение горячительных напитков и устанавливалось наказание за их незаконное производство, продажу, перевозку и экспорт. Под запрет подпадали все напитки крепостью более 0,5 градуса, включая вино и пиво, что удивило даже прогибиционистов. Разрешалось производить спиртосодержащие жидкости только для использования в научных целях, в качестве топлива, в парфюмерной и фармацевтической промышленности, а также для религиозных ритуалов. Следить за исполнением закона должны были три федеральных агентства: Береговая охрана, Прогибиционное бюро, подчинявшееся налоговой службе Министерства финансов, и Прогибиционное бюро при Министерстве юстиции.

Прогибиционисты ликовали. Один из ярых борцов за трезвость сенатор Моррис Шеппард в шутку заявил, что «шансов на отмену 18-й поправки столько же, сколько у колибри долететь до Марса с Монументом Вашингтона, привязанным к хвосту». Конечно, не всё было так однозначно. В 1919 году принц Уэльский Эдуард посетил Канаду и по возвращении повеселил своего отца Георга V песенкой, услышанной им в одном приграничном городке:

Было 31 марта 1920 года. Динни Миган и его жена Сейди спали после обеда у себя на Уоррен-стрит, дом 452, в квартале Ред-Хук. Их четырёхлетний сын играл в гостиной, а мать Сейди, Роуз Лейтон, дремала в кресле. В квартиру бесшумно проникли пятеро мужчин. Когда они направились к спальне, мальчик велел им не шуметь, а то разбудят папу с мамой. Один из дядей погладил его по голове и сказал: не волнуйся, мы только посмотрим и уйдём. Они и ушли, но прежде выпустили в Динни пять пуль, одна из которых пробила его голову и попала в плечо жене. Убийцы скрылись на грузовике, поджидавшем их у подъезда.

Банда Мигана поставляла штрейкбрехеров компании «Юнайтед фрут», импортировавшей тропические фрукты: её грузчики, работавшие на пирсах Гудзона и Ист-Ривер, недавно устроили забастовку, требуя повышения зарплаты. По версии полиции, именно это и послужило причиной убийства Динни. Ходили также слухи, что это внутренние разборки в «Белой руке». Незадолго до смерти Миган был оправдан по делу о грабеже, а одного из его подручных, Эдварда Гилкрайста, осудили. Поговаривали, что Динни подставил Гилкрайста, и гангстерам это не понравилось. В ноябре 1923 года Сейди Миган заявила полиции, что убийцей её мужа был Дикий Билл, который таким образом стал новым главарём банды. Это признание она отважилась сделать после того, как 1 ноября Билла Ловетта тоже пристрелили[11]. Со временем наибольшее распространение получила версия, по которой убийство Мигана было спланировано Фрэнки Йелем, а выполнено его помощником Ауги Пизано и двумя наёмниками из Кливленда. Возможно, так и было. А может быть, этот слух распустил Ловетт. Во всяком случае, для Аля Капоне, работавшего на Фрэнки, оставаться в Нью-Йорке было по-прежнему небезопасно.

Большинство убийств мафиозных главарей оставались нераскрытыми: свидетелей либо не было, либо они вдруг становились глухи, слепы и страдали амнезией. Полиция от них добиться ничего не могла. А между собой все и так прекрасно знали, чьих это рук дело и кого лучше не злить. Помимо закона молчания, действовал ещё один закон, который практически нельзя было обойти: однажды вступив в банду, ты останешься в ней навсегда. Это как контракт с дьяволом, подписанный кровью, или как закон всемирного тяготения.

А Джим Колозимо как раз попытался его преодолеть. Общаясь в своём ресторане с избранным обществом, он решил, что сможет остаться в высших сферах, сбросив оковы, тянувшие его на дно. К тому же он влюбился — в певицу Дейл Винтер, выступавшую в его ресторане. В то время как Джон Торрио, понявший, что «сухой закон» — ключ к Эльдорадо, уговаривал Большого Джима расширить и реструктурировать свой бизнес, тот грезил только об одном: хороший дом, хорошая жена — что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость? В течение двух месяцев он развёлся с Викторией Мореско и 17 апреля 1920 года женился в Индиане на Дейл, мечтая о жизни добропорядочного буржуа: доходов от ресторана и борделей вполне достаточно, зачем ему проблемы с федеральными властями из-за нарушения закона? Покупать выпивку для ресторана он будет, так и быть, но перепродавать её — нет. 11 мая 1920 года, только-только вернувшись из свадебного путешествия, Колозимо приехал на Уобаш-авеню, где у него была назначена встреча в четыре часа пополудни: кто-то позвонил ему и попросил приехать для разговора о поставках спиртного для ресторана. Через четверть часа его застрелили в вестибюле у главного входа. Полиция заключила, что убийца, прятавшийся в гардеробе, дважды выстрелил в жертву сзади. Одна пуля попала в голову, другая разбила стекло в телефонной будке.

Свидетели рассказали, что возле ресторана два дня появлялся мужчина лет 25—30, ростом 1,7—1,8 метра, темноволосый, щекастый, в чёрном котелке, чёрном плаще, с белым стоячим воротничком и в лакированных туфлях. Этот портрет походил на описание Фрэнки Йеля. Его задержали в поезде, но отпустили — никто из свидетелей его не узнал. Допросили бывшую жену жертвы Викторию — и тоже отпустили. Преступление осталось нераскрытым.

Состояние Колозимо оценивалось в полмиллиона долларов, но официального имущества нашлось лишь на 80 тысяч. Его пышные похороны стали первыми в длинной череде гангстерских погребальных церемоний в эру «сухого закона». За гробом шли восемь олдерменов и один конгрессмен, три судьи, оперный певец и, конечно же, Джон Торрио вместе с коллегами: Майком Потсоном, Майком Мерло (совладельцем ресторана Колозимо), Бриллиантовым Джо — Джузеппе Эспозито[12]... Один из содержателей притонов Айк Блум произнёс надгробную речь: «Большой Джим был не робкого десятка. В какую бы игру он ни играл, он шёл ва-банк. Он не был жадным. Всем хватит. Чем нас больше, тем лучше. У него было то, чего многим из нас недостаёт, — шик. Он привёл высшее общество и миллионеров в квартал красных фонарей. От этого пофартило всем, и со стола Колозимо перепало многим, дав удержаться на плаву. Большой Джим ни разу никого не кинул, ни разу не выставил за дверь хорошего парня и всегда держал свой рот на замке». Вот такой идеал.

Джон Торрио, сменивший Колозимо, во многом был его антиподом, но соответствовал всем критериям «хорошего парня». Его девизом было: «Нам не нужны неприятности». В июне он созвал «бандитскую конференцию», чтобы выработать принципы мирного сосуществования в условиях «сухого закона». Джонни предложил заключить «пакт о ненападении»: определить границы подконтрольных территорий и принять обязательство не лезть «в чужой огород». При этом члены картеля могли бы покупать друг у друга пиво и продавать его в своих районах.

План был хорош, но оставлял без ответа один важный вопрос: что будет с нарушителями соглашения? Никаких единых методов их наказания выработано не было, а значит — каждый сам за себя.

Чикаго 1920-х годов был городом контрастов. Небоскрёбы в деловом центре, где миллионеры с дамами в мехах и бриллиантах разъезжали на «роллс-ройсах», отправляясь в оперу, на шикарные вечеринки в особняках или в рестораны при роскошных отелях — и двухэтажные домики на окраинах, где селились иммигранты из разных европейских стран. В 1920 году, согласно проведённой переписи, население «Города ветров» насчитывало 2 701 705 человек; 5,4 процента составляли ирландцы и 4,8 процента — итальянцы. Доля иммигрантов из Восточной Европы, преимущественно евреев, была сопоставимой с ними. Во время войны Чикаго пережил промышленный бум, привлёкший сюда афроамериканцев с Юга; чёрное население выросло на порядок, достигнув нескольких сотен тысяч. Этот процесс проходил не гладко: с 27 июля по 3 августа 1919 года во время столкновений на расовой почве погибли 38 человек, из них 23 чёрных, а ещё около пятисот пострадали. (Справедливости ради отметим, что в этом смысле Иллинойс не был исключением: прилив чернокожего населения вызвал недовольство, например, в Небраске, где беспорядки начались двумя месяцами позже; в Омахе толпа линчевала негра и даже пыталась повесить мэра). И всё же период «сухого закона» в Чикаго называли «чёрным ренессансом»: чернокожие не только работали на заводах и фабриках, но и открывали музыкальные кафе и клубы, оказав большое влияние на культуру и искусство эпохи джаза.

Город условно делился на четыре части: центральный район Луп — «Петля» (своё название он получил из-за железнодорожной эстакады, огибавшей его петлёй), ограниченный с севера и запада рекой Чикаго, с востока — озером Мичиган и с юга — Рузвельт-роуд; к северу от него — Норд-Сайд, к западу — Вест-Сайд, к югу — самый большой, Саут-Сайд. Южный Чикаго вобрал в себя несколько пригородов, в том числе Гайд-Парк, Джефферсон и часть Сисеро; там находились фабрики, сталелитейные заводы и мясокомбинаты, а потому его население состояло преимущественно из ирландских, итальянских, польских, литовских и славянских эмигрантов, которых потеснила расширившаяся афроамериканская община. Усилиями Торрио большая часть Саут-Сайда, расположенная близ озера Мичиган, от Мэдисон-стритдо 75-й улицы, включая Диринг и Брайтон-парк, через которые открывался выход на западные пригороды и Сисеро, находилась в руках бывшей банды Колозимо, контролировавшей восемь из сорока двух полицейских частей и большую часть района Луп. А Луп — это отели, бары, ночные клубы, казино и публичные дома, куда ходят богатые местные уроженцы и приезжие, желающие хорошо повеселиться, иными словами — рай для бутлегера.

Чикаго всегда был сильно пьющим городом. В 1906 году там действовали 7300 официально зарегистрированных салунов и ещё не менее тысячи подпольных; потребление пива в 3,5 раза превышало среднее.по США, крепких напитков — в три раза. Когда 18-я поправка к Конституции была ратифицирована большинством штатов, жители Чикаго проголосовали против местного распоряжения о закрытии салунов (голоса «за» и «против» распределились в соотношении один к трём). Всем было ясно, что чикагцы пить не перестанут; «сухой закон» критиковали даже представители местных властей, которым предстояло проводить его в жизнь. (Да что там местные власти! Вудро Вильсон по истечении срока своего президентства в январе 1921 года вывез из Белого дома собственные запасы спиртных напитков, а его преемник Уоррен Гардинг въехал в президентскую резиденцию вместе с обширной коллекцией горячительного). В самом начале фильма «Враг общества» (1931) показано, как накануне введения запрета на алкоголь винные магазины, распродающие свой товар со скидкой, берут штурмом, приходя целыми семьями; бутылки везут в детских колясках, набивают ими багажники автомобилей, несут под мышками... Что интересно, первое задокументированное нарушение «закона Волстеда», вступившего в силу в полночь 17 января 1920 года, произошло в тот же день в 12.59 — разумеется, в Чикаго: шесть вооружённых людей похитили ящики с «лекарственным» виски из двух железнодорожных вагонов, на общую сумму 100 тысяч долларов. Впрочем, некоторые дальновидные лидеры банд начали запасаться спиртным заранее.

Когда законопослушные виноторговцы прикрыли свои лавочки, спешно распродав все имевшиеся запасы, образовавшийся вакуум заполнили гангстеры, которые сначала занимались поставками горячительного, а со временем перешли и к его изготовлению — разумеется, не собственноручно: они были «организующей и направляющей силой». Например, закон разрешал производить на дому 200 галлонов[13] (примерно тысячу бутылок по 750 миллилитров) сидра и фруктового сока в год. Крепость напитков не должна была превышать 0,5 градуса. Поступавший в продажу концентрат («плиточный сок») сопровождали предупреждением: «Разведя плитку концентрата в галлоне воды, не ставьте полученную жидкость, налитую в кувшин, в шкаф на 20 дней, иначе она превратится в вино». Благодаря этой поблажке уцелели виноградники в Калифорнии, поставлявшие на Восточное побережье чёрный виноград для производства домашнего красного вина; в первые годы после введения «сухого закона» местные виноградари даже увеличили площадь обрабатываемой земли на 700 процентов. Сорт зинфандель считался более изысканным, но этот виноград быстро портился и плохо переносил транспортировку, поэтому предпочтение отдавали более толстокожему аликанте буше. (Знатоки позже утверждали, что качество винограда снизилось, да и многие технологии были утрачены, поскольку виноделы эмигрировали или выходили из бизнеса). Под прикрытием этого разрешённого занятия можно было развивать и незаконное производство. Кроме того, продолжали работать некоторые пивоварни.

Правда, себестоимость спиртного теперь резко возросла: нужно было отстёгивать политикам и полиции, чтобы те преследовали только индивидуальных производителей и поставщиков, а бандам не мешали, и это не могло не сказаться на розничных ценах: если до «сухого закона» пиво среднего качества стоило для салунов от трёх с половиной до семи долларов за бочку, то теперь приходилось выкладывать аж 55 долларов за бочку ячменного пойла. Но покупали и это. Попробуй не купи, когда эту бочку тебе привозят крутые ребята с дробовиками да ещё и в сопровождении полиции!

«Человек в полицейской форме получает массу возможностей работать бутлегером под прикрытием своего мундира, — писала 27 сентября 1921 года газета «Чикаго трибюн». — Эти возможности не так велики, как у агента налоговой инспекции или Прогибиционного бюро, но всё же значительны». Для надзора за исполнением «сухого закона» в трёх штатах — Иллинойсе, Айове и Висконсине — были выделены всего 134 агента. Даже если бы все они честно исполняли свои обязанности, они всё равно бы не справлялись: закрыть все подпольные распивочные (для которых, как выразился один из владельцев, «нужна только бутылка и два стула») или изъять все самогонные аппараты было просто невозможно, а бороться приходилось не только с нарушителями, но и с соблазнами, которые часто брали верх. «60 процентов полицейских занимались бутлегерским бизнесом», — признавался глава чикагских копов Чарлз Фицморрис.

Среди правоохранителей были и особо выдающиеся «оборотни». Так, сержант Эдвард Смейл по прозвищу Крутой Эдди, в 1917 году возглавлявший отдел по борьбе с азартными играми в Саут-Сайде и при этом державший несколько букмекерских контор и игорных домов, в 1920-м переключился на борьбу с бутлегерством. Его бригада арестовала грузовик, перевозивший сотню ящиков виски. (К сведению: ящик виски можно было купить в Квебеке за 15 долларов, а продать в Чикаго или Нью-Йорке за 120. Розничные цены доходили до четырёх-пяти долларов за бутылку; ушлые владельцы подпольных баров норовили впарить клиентам дешёвое пойло втридорога, выдавая его за алкоголь известных марок). Этот грузовик уже один раз конфисковали, когда он только-только прибыл в Чикаго, и несколько полицейских уже получили в общей сложности тысячу долларов за то, что отпустили его. Невзирая на это, Смейл забрал себе все ящики, да ещё и деньги и драгоценности сопровождающих. В 1921 году Смейл с отрядом полицейских, выдав себя за агента Федерального бюро расследований, изъял 215 ящиков виски. Владелец груза отказался выкупить его за 12 тысяч долларов, и «вещдоки» достались Смейлу. Забегая вперёд скажем, что он всё-таки доиграется до тюрьмы. Конечно, в полиции служили и честные блюстители закона: напомним, что взятки брала только часть полицейских, пусть и большая. Но у гангстеров были связи в среде политиков: те давили на руководство полиции, и несговорчивых копов переводили в дальние закоулки.

Банда Торрио была одной из двенадцати, деливших между собой Чикаго. Территорию между рекой Чикаго и Кинзи-стрит, включая местную «маленькую Италию», держали шестеро братьев Дженна: Джеймс (Винченцо), Майк (Микеле, по кличке Дьявол), Тони (Антонио), Сэм (Сальваторе), Пит и Анджело. Каждую неделю возле склада на Западной Тейлор-стрит, у её пересечения с Морган-стрит, выстраивались в очередь полицейские, пришедшие за «зарплатой». Потом они сопровождали груз, доверенный им Дженна, в разные уголки города, охраняя его и от тех, кто призван блюсти закон, и от тех, кто его нарушает. Анджело Дженна женился на Люсиль Спингола; его шурин, адвокат Генри Спингола, подал блестящую идею: превратить итальянских эмигрантов в самогонщиков-надомников под общим руководством Сицилийского союза[14]. Один перегонный аппарат выдавал до тысячи галлонов спирта в день, то есть 30 тысяч за месяц бесперебойной работы, после чего к самогонщику вваливалась полиция и пресекала незаконную деятельность. Стоимость оборудования составляла примерно 25 тысяч долларов, производственные издержки и выкуп арестованного самогонщика — ещё столько же, взятка за возможность спокойно работать в течение месяца — около пятидесяти тысяч, а доход от продажи конечного продукта — 150 тысяч. Спирт добавляли в пиво, повышая его крепость, или бодяжили им вино, изготавливая суррогатный «виски»[15]. Совокупный доход братьев Дженна от производства спирта составлял 4,2 миллиона долларов в год, а чистая прибыль — 1,8 миллиона.

В нескольких кварталах к югу от штаба Дженна находился район Вэлли, зажатый между 14-й и 16-й улицами, Канал-стрит на востоке и Расин-стрит на западе. Раньше там жили преимущественно ирландцы, а потом их сильно разбавили еврейские эмигранты из Восточной Европы. До «сухого закона» банда Вэлли занималась воровством и грабежами, но после того как её главарь Пэдди Райан был убит в июне 1920 года другим бандитом, возглавившие её Терри Драгган и его приятель Фрэнки Лейк переключились на бутлегерство. Драгган был на три четверти ирландец, а Лейк — на три четверти немец. Они понимали толк в хорошем пиве, а потому сделали ставку на профессионалов, купив у семьи Стенсон мажоритарные доли в пяти пивоварнях (одна из них называлась «Гамбринус»). Их совладельцами стали олдермены и законодатели штата от обеих партий, а также один член конгресса США. Одна лишь пивоварня «Стандарт» производила пять тысяч бочек пива в день, а поскольку работала без выходных, то выдавала примерно 1,8 миллиона бочек в год. Пиво текло по трубам в гараж, находившийся через улицу; бочки наполняли прямо там и сразу же отправляли на грузовике. В общей же сложности банда получала в свое распоряжение более 3,5 миллиона бочек в год. Некоторые пивоварни находились на территории Дженна, поэтому приходилось продавать им часть пива со скидкой; банда Торрио тоже была в числе оптовых покупателей. Если салуны приобретали пиво по цене 55 долларов за бочку, то оптовики-бандиты — по 30 долларов. Поскольку производственный процесс был уже как следует налажен, себестоимость пива составляла 2 доллара за бочку; властям шли «откаты» — 7,5 доллара с бочки.

Даже с учётом других расходов (зарплаты членов банды, компенсаций за время, проведённое в тюрьме, непредвиденных трат, связанных с превратностями бандитской жизни) прибыль всё же получалась колоссальная — примерно два миллиона долларов в год.

Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы пояснить, почему пиво ещё какое-то время производили открыто.

В начале 1921 года инициативная группа из пивоваров и врачей убедила конгресс США провести слушания об употреблении пива в лекарственных целях. Американская медицинская ассоциация не могла прийти к единодушному мнению. Страсти накалились, потому что речь шла не столько о пиве и о медицине, сколько о более глубоких политических и культурных вопросах: поборники трезвости видели в защите «лекарственного пива» попрание закона, попытку посеять хаос и большевизм; их оппоненты уверяли, что это вопрос жизни и смерти, и апеллировали к многолетним традициям.

Американцы с XVIII века использовали виски, ром и прочие спиртные напитки для лечения самых разных заболеваний, от простуды, змеиных укусов и депрессии до обморожений и переломов. «Я всегда утверждал, что в каждом доме всегда должен быть под рукой алкогольный стимулятор, нет ничего лучше в чрезвычайных обстоятельствах», — заявил один из врачей корреспонденту «Нью-Йорк тайме», признавшись, что сам в конце дня всегда опрокидывает стаканчик вина «для бодрости» и предписывает делать то же нервным больным, при пневмонии же рекомендует одну-две стопки виски. В первые полгода после введения «сухого закона» около пятнадцати тысяч врачей и 57 тысяч аптекарей получили лицензию, дающую право прописывать алкоголь в лечебных целях. Но хотя польза крепких напитков ни у кого сомнений не вызывала, насчёт пива мнения эскулапов разошлись. Одни указывали на его питательную ценность и седативный эффект; в длинной оде британскому элю даже утверждалось, что пиво, богатое витаминами, спасло «британскую расу» от вымирания во время чумных эпидемий, когда было мало еды. Другие считали это бабушкиными сказками. «Использование пива в лечебных целях, в качестве тонизирующего или стимулирующего, а также питательного средства, не имеет под собой научной основы», — говорилось в резолюции Американской медицинской ассоциации, вынесенной ещё в 1916 году.

Теперь же окончательно решить этот вопрос предстояло министру юстиции Александру Митчеллу Палмеру по прозвищу Воинственный квакер, которое он получил за массовые облавы на коммунистов и анархистов из числа иммигрантов с их последующей депортацией. Срок полномочий Палмера, как и всей администрации Вудро Вильсона, подходил к концу (в ноябре 1920 года новым президентом США был избран Уоррен Гардинг), и напоследок он сделал прощальный подарок любителям пенного напитка, заявив 3 марта 1921 года, что 18-я поправка позволяет докторам назначать своим пациентам пиво в лечебных целях при любых обстоятельствах и в любом количестве, какое они сочтут необходимым; аптекари и киоскёры имеют право продавать пиво наряду с содовой, но в барах и ресторанах при отелях его быть не должно.

Пивовары ликовали, медики вели себя более сдержанно. «Не думаю, — пояснил адвокат Нью-йоркского медицинского общества, — что врачи жизненно заинтересованы тем или иным образом в разрешении прописывать лекарственное пиво, но как группа они удовлетворены утверждением своего авторитета со стороны Палмера, видя в этом победу науки над предрассудками». Напротив, сторонники «сухого закона» были возмущены отступничеством Палмера: если так пойдёт и дальше, вообще никакие законы соблюдаться не будут! И потом, только представьте себе: дети, пьющие газировку у киоска, будут смотреть на то, как взрослые тут же покупают и потребляют пиво!

Вместо того чтобы закрыть тему, мнение, высказанное Палмером, вызвало новую волну исковых заявлений, опровержений и вопросов. «Не превратятся ли аптекари в барменов, а аптеки — в салуны? — писала «Нью-Йорк тайме» в ноябре. — Не станут ли доктора пивными диктаторами, осаждаемыми людьми, которых мучает жажда, потому что они больны, или больными от жажды?» Конгресс спешно принял «закон Кэмпбелла—Уиллиса», по которому врачи могли выписывать рецепты не более чем на полпинты[16] вина или виски в десять дней, а «лекарственное пиво» запрещалось. Несмотря на протесты пивоваров и врачей, в конце ноября закон вступил в силу. Бутлегеров это, конечно же, не остановило.

От банды Вэлли отпочковалась банда Эрни Кука (Мясника) и Джорджа Фогеля (Голландца), действовавшая на юге Вест-Сайда; её пивной склад находился прямо через дорогу от полицейского участка. В юности Фогель был карманником, грабителем и налётчиком, известным полиции с 1901 года, а в феврале 1919-го убил полицейского в салуне, принадлежавшем Пэдди Райану. Газеты называли его «неуязвимым Фогелем», поскольку он всегда выходил сухим из воды.

Не будем перечислять здесь все остальные банды, поскольку об отношениях между ними придётся говорить ещё не раз. Складывались они по-разному. Например, в начале 1920-х Джон Торрио владел пивоварней Зибена в Чикаго совместно с Дином О’Бэнионом, лидером одной из банд Норд-Сайда. Да и не пивом единым жив гангстер: были ещё поставки виски из Канады — грузовиками и автомобилями через Детройт или Новый Орлеан и напрямую из Монреаля — самолётом[17]; сложные комбинации с церковным вином: Нат Голдберг из Чикаго, действуя через Мориса Каминского из Бруклина, приобретал у нью-йоркских раввинов разрешение на использование вина и закупал его в Калифорнии; вино потом доставляли морем в Нью-Йорк, а оттуда по железной дороге в Чикаго, Милуоки, Миннеаполис и Сент-Луис; за 17 месяцев группа из пяти человек продала в Чикаго, где евреев проживало вполовину меньше, чем в Нью-Йорке, 400 тысяч галлонов вина по цене четыре доллара за галлон. С Багамских островов поставляли ром; когда правительство США пожаловалось британским властям, что из-за попустительства чиновников из Нассау в Америке нарушается закон, Уинстон Черчилль, назначенный в 1921 году министром по делам колоний, отказался что-либо предпринимать, поскольку считал «сухой закон» «оскорблением, нанесённым всей истории человечества». Ну и никто не отменял организованной проституции и игорного бизнеса, по-прежнему приносивших стабильный доход (некоторые банды занимались исключительно этим). Иными словами, работы много, конкуренция велика, законы не писаны, а потому побеждать нужно не только умением, но и числом.

Торрио сохранил костяк банды Колозимо. Например, силовыми операциями, связанными с бутлегерством, заведовал Джек Хейнан — профессиональный боксёр, выступавший на ринге до 1921 года и бывший даже спарринг-партнёром Джесса Уилларда, чемпиона мира в тяжёлом весе. Бухгалтерию поручили мягкому и добродушному еврею из Польши Джейку Гузику — человеку-арифмометру. В банде Торрио он заправлял легальным бизнесом, служившим ширмой, и при этом держал в своей незаурядной голове все хитросплетения бизнеса нелегального. Но банде требовались люди. «Папа Джонни» вызвал к себе Аля Капоне. Тот приехал с женой и сыном, поселившись в небольшой квартирке на Уобаш-авеню, близ клуба «Четыре двойки».

Капоне получил новое имя Аль Браун, под которым он занимался бутафорской законной деятельностью. На его визитной карточке было написано, что он — торговец подержанной мебелью; в доме по соседству действительно была лавка, куда свезли какую-то рухлядь. Когда 21 января 1921 года Аля арестовали как владельца публичного дома и притона с игровыми автоматами, он назвался Брауном и заявил, что он честный бизнесмен (этот случай попал в газеты; Капоне всё же оштрафовали на 150 долларов). Но, конечно же, главными его занятиями были, как и раньше, сбор денег с борделей Торрио и ведение их бухгалтерии. Кроме того, в 1921 году «Аль Браун» для перевозки пивных бочек купил два грузовика у «Уорлд мотор сервис компани», которую создал Ник Джуфра (за первые четыре года «сухого закона» он будет арестован за бутлегерство 24 раза, установив своеобразный рекорд). А ещё Капоне помогал Лису в кадровых вопросах. Так, в 1921 году именно он принял на работу Большого Боба Маккаллоу, уроженца Чикаго, дважды арестованного за кражу со взломом, чтобы охранять подпольную пивоварню. Аль также повстречал в Чикаго старого знакомого — Фрэнка Нитти (в бруклинском прошлом — Франческо Нитто, именно в его «армии» Аль был тазобарабанщиком), который теперь занимался оптовой бакалейной торговлей и через владельца салуна Алекса Луиса Гринберга приторговывал краденым и спиртным. Его навыки бизнесмена пришлись очень кстати: в скором времени Нитти стал казначеем банды Торрио.

Конечно, Аль мог бы заниматься тем же самым и в Бруклине: Фрэнки Йель очень быстро включился в бутлегерский бизнес. Местные власти хватали нарушителей за шкирку и тотчас отпускали: из первых четырёх тысяч арестованных по «закону Волстеда» виновными признали только шестерых, а в тюрьму не посадили никого. Но в Нью-Йорке было небезопасно. 6 февраля 1921 года Фрэнки угодил в ловушку, подстроенную конкурентами: когда он с двумя телохранителями выходил из машины, направляясь в ресторан, по ним открыли огонь. Один телохранитель был убит, другой ранен; самому Йелю пулей пробило лёгкое, но могучее здоровье помогло ему выкарабкаться. Покушение не отвадило его от прежних занятий. Поздно вечером 5 июня в «Гарвард Инн» наведался Эрнесто Мельхиоре, гангстер с Манхэттена, а ночью его убили. Его брат Сильвио был просто обязан отомстить. 15 июля Фрэнки с братом Анджело и ещё четырьмя своими людьми катил по Кропси-авеню, когда им наперерез выехала машина, полная вооружённых людей. В перестрелке пострадали Анджело и один из телохранителей. Через неделю люди Йеля пристрелили Сильвио Мельхиоре у входа в его кафе в «Маленькой Италии». Точка? Нет, многоточие...

Аль Капоне никогда не забывал о своей семье и беспокоился о её безопасности. Едва устроившись в Чикаго, он вызвал к себе Ральфа и Фрэнка; первый приехал в 1921 году и вскоре был арестован, второй подтянулся чуть позже. Какое-то время они жили в тесноте, но не в обиде, хотя Мэй и не нравились деверья, а потом Ральф нашёл себе отдельное жильё. Теперь Ральф собирал дань с борделей. Аля же повысили до управляющего клубом «Четыре двойки» (фактически он был зазывалой, вышибалой и сутенёром в одном лице). Там он уже действовал под собственным именем.

Тридцать первого августа 1922 года Аля снова замели в участок после небольшого дорожно-транспортного происшествия: он был явно пьян и размахивал пистолетом; в протоколе проставлено имя «Альфред Капони». В конце того же года нагрянувшая в «Четыре двойки» полиция застукала на втором этаже полтора десятка девушек от восемнадцати до двадцати одного года в прозрачных сорочках. Ничем серьёзным это не кончилось: из 6222 полицейских Чикаго борьбой с проституцией занимались только... пятеро! В городе было около пятисот борделей — по большей части дешёвых домов свиданий, где две с половиной тысячи женщин обслуживали клиентов, беря в среднем три доллара за визит; при этом ежегодная прибыль от них составляла 13,5 миллиона долларов. Немалая часть этой суммы оседала в карманах мэра Чикаго — Большого Билла Томпсона, заключившего договор с бордельным картелем, действовавшим в основном в Норд-Сайде и Вест-Сайде. Картель платил олдерменам и полиции за невмешательство, а за это владельцы публичных домов отдавали ему половину прибыли. За порядком следили «смотрящие» картеля; в Саут-Сайде ими были Дюк Куни (ему принадлежали отель «Рекс» и кафе «Фроликс») и Барнс... По традиции в борделях можно было разжиться и наркотиками — кокаином и героином, которые теперь вместе с виски поставляли из Канады.

Несмотря на эти обстоятельства, для Мэй наступил самый счастливый период её жизни: они были втроём — Аль, она и Сонни. Умная женщина, Мэй догадывалась, что семья живёт за счёт незаконных доходов, но в данный момент это отступало на второй план: к Сонни липла всякая хворь, а на врача требовались деньги. И потом, Аль никого не грабит и не убивает, а трудом праведным не наживёшь палат каменных. Он нежный муж и заботливый отец — чего ещё желать? Но счастье уединения продлилось недолго. Вслед за Фрэнком подъехали два из трёх кузенов Фискетти — Рокко и Чарли, ставшие телохранителями Капоне и киллерами в банде Торрио. Все они жили в одной квартире при борделе. Аль начал подыскивать большой дом для всей семьи: он решил перевезти к себе мать, сестру и младших братьев. А в Чикаго обнаружились ещё и дальние родственники — Рафаэле и Клотильда Капоне, проживавшие в собственном доме на Морган-стрит, 727.

Рафаэле Капоне, родом из посёлка Ачерра в Кампании, трудолюбивый и упорный сын батрака, влюбился в красавицу из обеспеченной семьи Аделину Клотильду Туфано, которая уже была сосватана за другого. Отец-юрист дал ей образование и оплатил уроки фортепиано и вокала. У Клотильды было красивое сопрано, с ней занимался учитель самого Энрико Карузо; и он, и его знаменитый ученик считали, что ей надо петь в опере. И эта недостижимая прекрасная девушка ответила на чувства бедняка Рафаэле! Как рассказывали потом их внуки, склонные к романтике, жених Клотильды вызвал соперника на дуэль, и Рафаэле не то избил его, не то вообще убил и был вынужден, скрываясь от полиции, бежать из страны. Но, скорее всего, на самом деле обошлось без кровопролития: Рафаэле прекрасно понимал, что должен обеспечить любимой достойную жизнь, а потому 8 мая 1905 года отплыл на заработки в Америку на пароходе «Италия». Клотильда обещала его дождаться.

Годом раньше, 4 марта 1904-го, старший брат Рафаэле, Дженнаро Капоне, прибыл в Нью-Йорк и сразу же уехал поездом в Чикаго — там жил их кузен Винченцо Пикколо, приехавший вместе с Винченцо Туфано — братом Клотильды. Земляки должны держаться вместе, так? Проходя контроль на острове Эллис, в графе «профессия» они указали «разнорабочий», а поручителем назвали кузена, живущего «в Чикаго на Тейлор-стрит». (У потомков эмигрантов будет в ходу шутка, что у каждого итальянца, приезжающего в Чикаго, один и тот же кузен на Тейлор-стрит). Началась тяжёлая монотонная жизнь, состоящая из изнурительного труда и отупляющего «отдыха» в салунах.

А Клотильда заперлась в своей комнате — она даже видеть не хотела жениха, которого ей подыскали родители. Наконец она не выдержала — пробралась на пароход «Принц Оскар», на котором и прибыла в Нью-Йорк 18 апреля 1906 года. Восемь месяцев спустя она вышла замуж за Рафаэле Капоне в Чикаго.

После свадьбы прошло не так уж много времени, а они уже жили в собственном доме. Рафаэле считался «бакалейщиком». Его лавка представляла собой несколько полок в гостиной, на которых стояли запылившиеся банки с оливковым маслом. Иногда в «лавку» случайно заглядывали покупатели, но приобрести там было нечего. Тем не менее это был законный бизнес, на который Рафаэле Капоне получил лицензию и платил с него налоги, умудряясь при этом содержать стремительно растущую семью. Дейдре Бэр, лично общавшаяся с внуками Рафаэле, не уточняет, чем он по-настоящему зарабатывал на жизнь, но и так понятно, что без мафии тут не обошлось. После встречи с Алем у Рафаэле появилась целая «торговая сеть». В его лавки приходили мужчины с тяжёлыми чемоданами и оставляли их там; потом появлялись другие мужчины и забирали чемоданы. Покупательницами же были по большей части женщины-итальянки, приходившие якобы за импортными товарами — оливковым маслом и уксусом; на самом же деле в бутылках и свёртках были ингредиенты для изготовления самогона.

Капоне переехали в дом 1507 на Флорной-стрит. К 1920 году у них было пятеро сыновей и две дочери: Дженнаро, Энтони (Табби), Филумена, Джон, Аннунциата (Нэнси), Джозеф (Пип) и Джеймс. Кроме того, они взяли к себе ещё одну Филумену (Фанни) и ещё одного Джеймса — старших детей кузена Рафаэле, Винченцо Капоне. Тот колотил жену смертным боем, так что она схватила в охапку новорождённую дочь и сбежала к другому мужчине, который увёз её в Нью-Йорк. Детям тоже доставалось. Уходя на работу или в бар, где он напивался до беспамятства, Винченцо запирал их в погребе с крысами, и Рафаэле однажды услышал доносившийся оттуда плач. Когда отец явился забрать детей, ему было сказано, чтобы он не подходил к ним и на пушечный выстрел. А многодетная семья снова переехала — на Лафлин-стрит, дом 700.

Теперь Рафаэле Капоне был по документам коммерсантом-импортёром, уважаемым человеком, и получил довольно привлекательное деловое предложение. Фирма «Балабан и Кац» (Б&К) с 1916 года строила по всему Чикаго затейливо украшенные кинотеатры. Им требовался человек, владеющий итальянским, чтобы надзирать над стройками в южной части города, и эту должность они предложили Рафаэле. Посвящённым было прекрасно известно, что банда Торрио получает с каждого кинотеатра «Б&К» минимум тысячу долларов в неделю. Аль кивнул; Рафаэле был готов согласиться, но тут получил письмо от «Чёрной руки». Помимо обычного вымогательства денег за покровительство его торговле, в письме содержалось требование: он не должен работать на евреев и нанимать их на работу. Рафаэле ничего против евреев не имел, как и Аль, но... «нам не нужны неприятности». Пришлось отказаться. Аль быстро организовал ему другое предложение: стать президентом нового банка, созданного на деньги местного объединения процветающих италоамериканцев. Но Рафаэле его не принял, и всё закрутилось по-старому — к нарастающему неудовольствию Клотильды. Её тяготила такая жизнь, чуяло сердце, что добром всё это не кончится.

В конце августа 1922 года близ посёлка Элк-Гроув к северо-западу от Чикаго произошёл первый вооружённый «производственный» конфликт между бутлегерами со смертельным исходом: членов банды Шульца—Горана, возвращавшихся из Элджина с тремя грузовиками пива, подстерегли угонщики из банды Вэлли. По словам свидетелей, в перестрелке участвовали два десятка человек. Когда развеялся дым от выстрелов, Альберт Шульц был мёртв, Джон Горан и сержант полиции Эдвард Макивой, состоявший на жалованье у этой банды, ранены; потери с другой стороны — один убитый и один раненый. После этого грузы, предназначенные для банды Торрио, стала неизменно сопровождать вооружённая охрана; для этого Аль Капоне привлёк безбашенного Фрэнка Маритоте (он же Фрэнк Романо и Фрэнк Даймонд), который ранее арестовывался за укрывательство краденого, воровство, убийство, содержание игорного дома и кражу со взломом. Сам Аль тоже больше нигде не появлялся без охраны. Как ни крути, а ему был нужен большой отдельный дом.

Двухэтажный кирпичный дом 7244 на углу 72-й улицы и Южной Прери-авеню, неподалёку от озера Мичиган, обошёлся в солидную сумму — 5500 долларов (в пересчёте на сегодняшние цены — около 80 тысяч долларов). Документы оформили в августе 1923 года; подписали их Тереза и Мэй Капоне. Позже Аль Капоне будет рассказывать, что приехал в Чикаго с сорока долларами в кармане и сменой белья, чтобы «заработать там на жизнь». Что ж, ему это удалось. Прери-авеню — довольно престижный район в самом центре Саут-Сайда. Капоне оказались единственными итальянцами на всей улице: у их соседей, принадлежавших к среднему классу, в жилах текла ирландская или немецкая кровь; ещё был один шотландец — пресвитерианский священник и даже несколько полицейских. Аль оформил дом на себя, записав в совладельцы жену (в телефонном справочнике Чикаго за ноябрь 1923 года живущим по этому адресу указан «Капоне Аль», номер телефона — 6149), и исправно платил налог на недвижимость. (В округе Кук, где находится Чикаго, этот налог был достаточно высоким; собранные таким образом деньги шли на финансирование государственных школ).

Дом был рассчитан на две семьи: на каждом этаже — три спальни, ванная, кухня, гостиная и столовая. Подвал тоже поделили на жилые помещения с кроватями — для родственников, гостей и охраны. Аль пристроил к дому гараж. Водопровод, камин на каждом этаже, задний двор, где росли яблоня и вишня — просто рай на земле! Американская мечта сбылась. Правда, пришлось принять кое-какие меры безопасности: на всех окнах установили решётки, в комнатах первого этажа шторы были постоянно задёрнуты и всегда царил полумрак, у входа стояла наготове чёрная машина — на случай внезапного бегства или вызова по делам.

Тереза приехала в Чикаго с младшими сыновьями и Мафальдой, но без Ральфи. Флоренс, ставшая актрисой на Бродвее, не хотела, чтобы её сын жил в другом городе, а главное — воспитывался в семье Капоне. Бабушка, прикипевшая душой к внуку, очень о нём сокрушалась и даже подбивала Ральфа, совсем недавно оформившего развод, поехать в Нью-Йорк и выкрасть сына, но грех на душу брать не пришлось: позвонил сосед, сказал, что Флоренс куда-то ушла два дня назад, бросив мальчишку одного, а он не нанимался смотреть за чужими детьми. Ральф помчался на вокзал, и на следующий день Тереза уже душила внука в объятиях. Но жить мальчик стал с Алем, Мэй и Сонни: дети — погодки, им интересно вместе играть. (Когда Ральфи вырастет и станет отцом, он будет учить свою дочь Дейдре, как должна вести себя «настоящая леди». Понятно, что сам он получил эти познания от тёти Мэй, а не от бабушки Терезы).

Мать Аля, чтобы избавить себя от хождения по лестницам, заняла первый этаж. И Тереза, и Мафальда однозначно дали понять Мэй, что она, хотя и миссис Капоне, не главная в семье. (Мафальде тогда было всего одиннадцать, но она росла избалованной принцессой и считала, что ей всё дозволено). Когда Ральф привёл в дом свою постоянную любовницу Велму Фезант, в скором времени ставшую его второй женой, а Альберт — свою жену, те оказались на таком же положении. Велма была родом из Айовы, ей ещё не исполнился 21 год, но она уже успела выйти замуж и развестись. Опять не итальянка! Зато восемнадцатилетний Альберт (у него было прозвище Байте) женился на соотечественнице, но их брак долго не продержался — возможно, сыграло свою роль отношение к невестке со стороны свекрови и юной золовки. Только Тереза и Мафальда могли готовить традиционные воскресные обеды — обильные, разнообразные и состоящие исключительно из итальянских блюд. Разумеется, с вином.

Дейдре Мария Капоне, с детства запомнившая этот семейный ритуал, описывает его в своей книге «Дядя Аль Капоне». Обедали в час дня. Все одевались празднично; играло радио или граммофон — Аль любил итальянскую оперу, и в его доме, как и у большинства итальянцев, были пластинки с записями Карузо. Мужчины и женщины собирались отдельно, одни говорили о делах, другие обменивались сплетнями. Потом все, включая детей, рассаживались за большим столом; место во главе его занимал Аль, хотя и не был старшим сыном. Он поднимал бокал и произносил тост: «Salute per cento anni!» («Здоровья на сто лет!»), и все отвечали: «Salute!» В семье обычно говорили по-итальянски или на смеси двух языков. Подавали закуску — например ветчину. Первыми еду себе на тарелки накладывали мужчины. Ухаживать за дамами было не принято — не ресторан. Наступала очередь первого блюда, и по кругу пускали корзинку с бутылкой вина. (Дети пили шипучку). Если в меню был суп с макаронами и бобами, на стол ставили отдельно миску с бульоном и отдельно заправку. Потом — спагетти с фирменным соусом Терезы, мясное блюдо с картофелем и овощами и лишь под конец салат: считалось, что он способствует пищеварению.

Обед продолжался часа три. За едой запрещалось ссориться, говорить друг другу неприятные вещи, обсуждать проблемы, иначе ниспосланный Господом хлеб насущный превратится в яд. Все улыбались, были дружелюбны и приветливы. После обеда мужчины, ослабив галстуки и закатав рукава рубашек, закуривали сигары и садились играть в карты — в покер или итальянскую разновидность «очка» — «семь с половиной», а женщины убирали со стола и уходили на кухню мыть посуду. Телохранители оставались в прихожей — к столу их не приглашали, но Тереза обязательно выносила им какую-нибудь еду.

Однажды, когда Аль пришёл домой на воскресный обед, его ждал сюрприз: Мэй перекрасилась в платиновую блондинку. До неё дошли слухи, что у Аля завелась фаворитка среди проституток, пятнадцатилетняя гречанка, которую он заставил осветлить волосы пергидролем, потому что предпочитал блондинок. Долг жены — угождать мужу, разве нет? Мэй дала ему понять, что всё знает; Аль намёкпонял. Тогда, в присутствии родственников, он лишь сказал, что новый цвет волос ей очень идёт, а в дальнейшем старался вести себя осторожнее, хотя и не отказался от плотских утех с проститутками. Жена — это святое, унижать её публичной связью с другой женщиной недопустимо, но и никаких «особых услуг» от матери своего ребенка требовать немыслимо. Впрочем, он действительно её любил. Как и она его.

Жизнь Мэй ограничивалась семейным кругом. От язвительных замечаний свекрови она спасалась на втором этаже, окутывая своей любовью сына (вмешиваться в его воспитание она Терезе не позволяла), а от забот, связанных с его частыми болезнями, отвлекалась, читая романы. Из дома она почти не выходила — только в церковь по воскресеньям (Тереза посещала раннюю обедню, Мэй и Сонни — позднюю) и изредка в магазин. Ни с кем из соседей подружиться не получилось, поэтому единственной связью с внешним миром были дорогостоящие разговоры по телефону с сёстрами, оставшимися в Бруклине. Одевалась миссис Капоне в лучшем магазине города — «Маршал Филдс». Платья и костюмы, обычно сшитые в единственном экземпляре, ей присылали на дом, но иногда она сама приезжала в магазин посмотреть новую коллекцию. В этом случае она надевала шляпку с вуалью, скрывавшую лицо, а в холодную погоду — пальто с высоким меховым воротником. Всё, что она носила, было изысканно-элегантным, но при этом имело целью спрятать её от нескромных глаз, а не привлекать внимание. (Если вслед леди оборачиваются, значит, она одета не как леди).

Её муж, напротив, одевался броско и ярко, заслужив себе новое прозвище — Снорки (Шикарный). Он мог заказать портному сразу дюжину костюмов, отдавая предпочтение светло-зелёному, ярко-жёлтому и лавандовому цветам (влияние Фрэнки Йеля). Пиджаки носил двубортные, полагая, что в них он выглядит стройнее. (Понятно, что при таком режиме питания тощих в семье Капоне не было). Зато пальто обычно были из кашемира тёмных оттенков или из верблюжьей шерсти, а его любимые шляпы-федоры — жемчужно-серого цвета. Аль носил на мизинце перстень с бриллиантом размером не меньше четырёх с половиной карат и любил украшенные бриллиантами галстучные булавки, запонки и ременные пряжки, позаимствовав эту «фишку» у Джо Эспозито. Теперь он мог себе это позволить.

Однако Аль не хотел втягивать в свой бизнес всю семью. На него работали только Ральф и Фрэнк; лоботряс Джон изредка выполнял не слишком важные поручения, которые не привлекли бы к нему ненужного внимания. Упорный тугодум Альберт подыскивал себе работу на стороне, хотя и та была легальной лишь наполовину. Лишняя осторожность не помешает, мелкие сошки часто идут в расход. Так, враги Фрэнки Йеля, устроившие ему засаду возле дома, приняли шофёра за самого хозяина и продырявили его пулями на глазах у миссис Йель и двух её дочерей. В тот день, 9 июля 1923 года, вся семья ездила на крестины, а на обратном пути Фрэнки решил прогуляться пешком, отправив жену с детьми домой на машине...

Мэтью и Мафальду Аль определил в школу и наказал им вести себя хорошо. Девочке, понятное дело, образование нужно постольку-поскольку, всё равно её замуж выдавать, а вот Мэтти непременно должен стать первым Капоне, который поступит в колледж и получит диплом о высшем образовании.

Так что братья Капоне не были «бандообразующей» семьёй, в отличие от Дженна или О’Доннеллов, действовавших в Саут-Сайде. Во главе второй банды стоял Джеймс Эдвард О’Доннелл по прозвищу Спайк (чтобы представить себе его внешность, вспомните Коломбо Белые Гетры из фильма «В джазе только девушки»). Ему помогали братья Стив, Уолтер и Томми. (Пока Спайк полгода сидел в тюрьме за былые прегрешения, Стив привозил в Чикаго пиво). Как писала газета «Чикаго дейли ньюс» от 12 сентября 1923 года, Спайк был «главой пивного синдиката», а его банда «получила негласную монополию на пивной бизнес в юго-восточной части города, пользуясь покровительством полиции». Пиво О’Доннеллы покупали на заводе «Молт мейд продактс» — совместной собственности Джона Торрио и Дина О’Бэниона.

В феврале 1923 года грузовик с пивом, принадлежащий О’Доннеллам, был перехвачен на пути из Джолиета в Чикаго; в перестрелке погиб один человек. Газета «Чикаго экзаминер» написала, что это дело рук банды Солтиса.

Джо Солтис родился в Будапеште, хотя его часто по ошибке называли Джо-поляк. Отец, служивший офицером в австро-венгерской армии, привёз его в США двенадцатилетним, в 1906 году; пять лет спустя Джо арестовали за кражу со взломом. Он работал на скотобойне, потом механиком в железоделательной компании, одно время занимался боксом. Компания «Винчестер» платила ему, меткому стрелку, за испытание винтовок и участие в соревнованиях. Солтис подыскал себе дружка — Фрэнка Макэрлейна, сына владельца салуна из Саут-Сайда, с довольно длинным криминальным «послужным списком» (кражи, разбои, похищение, убийство); Фрэнк убивал ради удовольствия. Третьим в их банде стал Пит Кузанский по прозвищу Трёхпалый Пит: два пальца на руке он потерял во время перестрелки с полицией в 1920 году. Его ближайшим помощником был поляк Джон Обырташ, взявший себе в Америке фамилию О’Берта, а телохранителем Солтиса — бывший офицер чикагской полиции Пэдди Салливан. Братья Солтиса Стив и Джон, а также брат Макэрлейна Винсент тоже состояли в банде, но на низших позициях. Банда правила бал в районе Нью-Сити (между 39-й и 55-й улицами), где находились три сотни салунов. Её партнёром был Джо Поллак, поставлявший в город спиртное ещё до «сухого закона».

Банда Солтиса всё нахальнее вторгалась во владения О’Доннеллов, продавая пиво по менее высокой цене. Тогда капитан полиции Томас Вульф из округа Нью-Сити лично обошёл в июне 1923 года все салуны на подведомственной ему территории и приказал покупать пиво у О’Доннеллов. Это убедило не всех, и в сентябре банда О’Доннеллов разгромила салуны, владельцы которых всё ещё артачились, включая бар Джейкоба Гейса на 55-й улице, а ведь это заведение, впоследствии получившее красноречивое название «Дом смерти», было штаб-квартирой Солтиса. Но не на тех нарвались: 7 сентября, когда шли эти погромы, ребята Солтиса убили Джерри О’Коннора и ранили Уолтера О’Доннелла, а десять дней спустя пристрелили ещё двух членов их банды в Саут-Сайде. Случайно встретившись после этого в баре, Спайк и Уолтер Стивенс, ещё один человек Солтиса, тотчас выстрелили друг в друга, но не попали. В декабре был перехвачен ещё один груз пива из Джолиета, погибли ещё два человека О’Доннеллов. После этого между двумя бандами наступило вынужденное перемирие из-за нехватки бойцов, а Лис воспользовался ситуацией, прибрав к рукам округ Брайтон-Парк, который держали О’Доннеллы, к северу от Нью-Сити. Используя свои связи в полиции, Торрио устроил так, что полицейских, благоволивших О’Доннеллам, перевели в другой район, заменив теми, кому платил он сам.

На юге тоже становилось неспокойно. Промышленный пригород Чикаго-Хайтс (в 48 километрах к югу от Луп), где жило множество итальянских иммигрантов, превратился в криминальный район. Банда Энтони Санфилиппо, занимавшая там главенствующее положение, входила в Сицилийский союз и поддерживала связи с бандой Торрио. Санфилиппо держал аптеку и несколько лет служил местным олдерменом; его главный помощник Джим Ламберта был владельцем ночного клуба; у Джо Мартино, также входившего в руководство бандой, была бильярдная.

Ещё одна сицилийская банда, действовавшая в том же районе, состояла из братьев Костелло — Чарлза, Джо, Ника, Сэма и Тони; у них было семейное предприятие по оптовой торговле конфетами, а с объявлением «сухого закона» они обзавелись сетью самогонных заводиков. С ними соперничали братья Церанти — Кёрли, Джордж и Пит, тоже сицилийцы. Единственными бутлегерами-несицилийцами были ребята Доменико (Доминик) Роберто и Джимми Эмери (Винченцо Аммирати), уроженцы Калабрии; официально они считались малярами, но главный доход получали от рэкета и ночного клуба, а чтобы власти их не трогали, платили Санфилиппо. Но 19 апреля 1924 года Санфилиппо, ехавший в автомобиле, неожиданно получил четыре пули в затылок. Его смерть расчистила дорогу для Фила Пьяццы, ставшего боссом Чикаго-Хайтс. Пьяцца сохранил тесные связи с Сицилийским союзом, но отдалился от Торрио. К тому времени осторожный Лис, чтобы не попасть под перекрёстный огонь бандитских разборок, уже полгода как перенёс свой штаб в Сисеро, в отель «Хоторн» на 22-й улице, купленный им незадолго до переезда Капоне в Чикаго. Впрочем, главная причина для переезда была политическая.

В Нью-Йорке мафию крышевали демократы из Таммани-Холла, в Чикаго — мэр-республиканец Уильям Гейл Томпсон. В первый раз он сел в кресло мэра в 1915 году, пообещав превратить Чикаго в «величайший город в мире», искоренить коррупцию, бороться с преступностью («Аферистам лучше убраться из города до моей инаугурации!»), понизить цены на газ, создавать рабочие места и развивать городскую экономику. При нём достроили мост на Мичиган-авеню, расширили 12-ю улицу и Огден-авеню, открыли новые почтовые отделения и транспортные терминалы, детские площадки и т. д. Большой Билл (он был ростом под два метра и весил почти полтора центнера) вёл себя эксцентрично: мог одеться ковбоем и въехать в зал заседаний городского совета на лошади. Во время Первой мировой войны он занимал резкую прогерманскую и антибританскую позицию, за что недруги дали ему кличку Кайзер Билл. А ещё он поощрял увеличение чернокожей общины, учредил для неё особый корпоративный совет, создавал рабочие места в «чёрном поясе», благодаря чему негры прозвали его «малым Линкольном», а белые стали называть мэрию «хижиной дяди Тома». Именно поддержка 75 тысяч чернокожих избирателей, а также обещание отстаивать интересы народа и преследовать богачей, уклоняющихся от налогов, обеспечили ему переизбрание в 1919 году. Реакция белого населения не заставила себя ждать: вскоре после выборов в Чикаго начались расовые столкновения.

«Борьба с коррупцией», которую вела администрация Томпсона, была борьбой пчёл с мёдом. К счастью, в Чикаго ещё сохранялись свободная пресса и общественность, с мнением которой приходилось считаться. От планов выставить свою кандидатуру на третий срок в 1923 году Большому Биллу пришлось отказаться, после того как руководитель его предвыборного штаба был уличён в вымогательстве взяток и «партийных взносов» у продавцов школьно-письменных товаров. Выйдя из борьбы, Томпсон обеспечил победу своему противнику-демократу Уильяму Эметту Деверу, сам же получил пост председателя комиссии по водным путям сообщения штата Иллинойс. Всеми силами стараясь, чтобы о нём не забыли и чтобы его имя по-прежнему мелькало в заголовках газет, Томпсон затеял несколько судебных тяжб, а также начал продвигать проект канала, который соединил бы Великие Озёра с Мексиканским заливом. Позже, в июле 1924-го, он решил отправиться в «научную экспедицию» с целью найти рыбу, способную лазать по деревьям, и поставил 25 тысяч долларов на успех, но «экспедиция» из-за отсутствия желающих присоединиться к ней добралась лишь до Нового Орлеана.

Тем временем честный и порядочный Девер, восемь лет прослуживший олдерменом, а с 1910 года бывший судьёй, собирался очистить вверенный ему город от скверны и утвердить закон и порядок. «Я закрою каждый дом терпимости и каждый игорный притон в Чикаго, если у меня хватит на это власти», — пообещал он со страниц «Чикаго трибюн» 7 мая 1923 года, а 6 октября добавил: «Я намерен закрыть каждый салун или водный киоск в городе, если будут выявлены нарушения закона». Сам он выступал против прогибиционизма, однако закон есть закон, и мэр приказал шефу полиции строго его соблюдать без оглядки на то, популярен ли он в обществе.

Гангстеры сначала восприняли это как маскарад. Шефом полиции Девер назначил Моргана Коллинза, ранее служившего капитаном полицейской части Чикаго-авеню в Норд-Сайде и умевшего договариваться с местными бандами. Но Коллинз так крепко держался за новую должность, что стал следовать указаниям мэра буквально: начались полицейские рейды, бордели и питейные дома закрывали, никаких возражений не слушали и денег не принимали. Среди агентов Прогибиционного бюро тоже нашлись неподкупные люди. Так, Брис Армстронг в 1923 году закрыл семь из четырнадцати пивоварен Чикаго, отказавшись от взяток, которые могли бы составить 25 тысяч долларов.

Но уничтожить предложение ещё не значит устранить спрос. Салуны, игорные притоны и «весёлые дома» попросту мигрировали в пригороды — на юг и на запад. Например, в Бёрнеме — городке с населением около восьмисот человек, в 30 километрах к югу от Чикаго, — банда Торрио взяла под свой контроль несколько пивоварен и открыла с полдюжины постоялых дворов с игорными столами, девочками и выпивкой. Мэр, Джонни Паттон, оказывал гангстерам всяческое содействие. В газетах его часто называли «Мальчик-мэр», потому что он с четырнадцати лет обслуживал клиентов в собственном салуне. У него были самый большой и нарядный дом во всём Бёрнеме и поле для гольфа; его никогда не видели без дорогой сигары, зажатой в зубах. Тимоти Салливан, поселившийся в Бёрнеме в 1924 году, оставил воспоминания о том времени. У его родителей — инженера-железнодорожника и домработницы — было семеро детей, которым приходилось совмещать учёбу в школе с работой. Восьмилетний Тим подрабатывал чисткой обуви у входа в парикмахерскую. Вскоре владелец этого заведения (городской чиновник, у которого были и «другие интересы») сообщил ему, что парикмахерская закрывается (на самом деле он собирался превратить её в распивочную); тогда мальчик перебазировался к гостинице «Эрроухед», самой роскошной в городе. Барменом там был шеф полиции. «Самый первый мой клиент, — запомнил Тимоти, — был низеньким, с бледным одутловатым лицом и очень маленькими ногами. Вместе с монеткой в десять центов он дал мне доллар на чай. Позже я узнал, что это был Джон Торрио».

Сисеро, граничащий с Чикаго на севере и востоке, ранее был самостоятельным городом и сохранил свою форму самоуправления (опекунский совет); именно там родился Эрнест Хемингуэй. К 1889 году разросшийся Чикаго поглотил более половины этого города, а в 1901-м три оставшихся от него района — Оук-Парк, Бервин и Сисеро — проголосовали за то, чтобы разделиться. Уцелевший Сисеро представлял собой шестую часть города, основанного в 1849 году. Тем не менее его население росло за счёт эмигрантов из Восточной Европы, преимущественно из Богемии, а территория активно застраивалась. Сисеро был крупным транспортным узлом, с 1911 года имел своё лётное поле, а потому притягивал промышленников. Главным местным предприятием стал завод Хоторна по производству телефонного оборудования — «Вестерн электрик Хоторн воркс», основанный в 1904 году; со временем на нём стали работать более двадцати тысяч человек, благодаря чему население Сисеро за два десятка лет выросло вчетверо и составляло около шестидесяти тысяч человек. Население это было исключительно белым. В городке имелись два кладбища: для католиков и для протестантов. Здесь любили пиво и азартные игры, а вот проституцию не жаловали. Множество игорных заведений находилось в пределах двух кварталов от завода Хоторна, некоторые сотрудники проводили за игорными столами, часть обеденного перерыва. Даже дети регулярно наведывались к игровым автоматам.

Осенью 1923 года, договорившись с «королём автоматов» Эдди Фогелем и местными властями, банда Торрио взяла под своё крыло местный игорный бизнес, а также стала поставлять в Сисеро пиво и самогон. «Корабль», «Подземка», «Лаутербах» (ими управляли соответствен но Джимми Монди, Фрэнки Поуп и Аль Ламберт — профессионалы старой школы) превращались по ночам в места, где правил азарт и шныряли по столам деньги. Кроме того, в городке как грибы росли подпольные перегонные заводы. Не желаете борделей — не надо: их перенесли в соседние пригороды Стикни, Лайонз, а позже Форест-Вью. Маленький Лайонз был так удачно расположен, что мог обслуживать Сисеро, Риверсайд и Брукфилд. В 1913 году в городишке с двумя тысячами жителей было 23 салуна с игорными столами и проститутками. Торрио потеснил местного мафиозного босса Абрама Марковица, забрав власть в свои руки, и лично пригрозил взрывом с возможным смертельным исходом владельцу одного борделя, если тот откажется продать его преступному синдикату. К середине 1920-х доходы банды Торрио—Капоне от Сисеро (123 салуна, 161 букмекерская контора плюс два десятка борделей в окрестностях) буду т составлять три миллиона долларов в год.

Газета «Чикаго трибюн» опубликовала 21 сентября 1923 года список людей, незаконным образом получивших разрешения на ношение оружия от мировых судей за плату, колебавшуюся от двух до двадцати пяти долларов; в частности, такие разрешения выдавал Джозеф Мишка из Сисеро. Новый прокурор штата Иллинойс Роберт Кроу решил положить конец этой практике, а пресса оказала ему посильную помощь. Почти все обнародованные имена владельцев незаконных разрешений сопровождаются примечаниями, например: «Т. Антон — управляет отелем “Антон”. Из вестей как “Антон Грек”. Партнёр К. О. Брауна, который управляет бильярдной» или: «Д. Ф. Куни, Лоуренс-авеню, 6044. Известен как “Денни Куни”. Считается владельцем кафе “Рекс” на углу 22-й и Стейт-стрит». Некоторые мер сонажи удостоились краткого изложения их криминальной истории: когда и за что арестован, под залог какой суммы выпущен или какому штрафу подвергся... На этом фоне очень скромно смотрятся записи: «Джон Торрио, Клайд авеню, 7011. Ральф Капоне, Сисеро, Гранд-отель. Альфонс Капоне, Шеридан-роуд, 6832».

В начале октября мать Джона Торрио, Мария Капую, снова овдовела и решила побывать на родине (она была родом из Бари). Джон и его жена Анна сопровождали её Бедная вдова, в своё время приехавшая в Америку третьим классом, возвращалась в Италию на роскошном пароходе, чтобы поселиться на вилле, которую купил для неё сын, на няв для мамы три дюжины слуг. На время своего отсутствия Торрио оставил за старшего Аля Капоне, который должен был заниматься ежедневным руководством делами и разруливать конфликты с конкурентами. Для ведения двойной бухгалтерии и осуществления «генеральной линии» у него были Джейк Гузик и Фрэнк Нитти; физическое воздействие на упрямцев (в случае необходимости) Аль поручил буйному Ральфу, а элегантному Фрэнку доверил контакты с властями. Регулярно передавать чиновникам и политикам взятки называлось «голосовать часто и заранее». Республиканцы, демократы — какая разница? Все они одним миром мазаны.

Первого апреля 1924 года в Сисеро предстояли местные выборы, и Аль Капоне составил свой список прикормленных кандидатов. Так получилось, что все они были республиканцы, а население Сисеро поддерживало демократов. Если список провалится на выборах, все расходы впустую. Этого нельзя допустить! Аль устроил публичный разнос Фрэнку, проявившему политическую близорукость: орал на него, не выбирая выражений. Единственный способ взять Сисеро под свой контроль — захватить политическую власть, и если Фрэнк запорет выборы, ему хана. Пусть прямо сейчас пошлют людей мостить и мести улицы, приводить город в порядок, заниматься, мать его, благотворительностью, а главное — чтобы обо всём этом непременно напечатали в «Сисеро лайф» и заткнули рот этой паршивой газетёнке «Сисеро трибюн»!

«Сисеро трибюн» основал в 1922 году двадцатилетний Роберт Сент-Джон, назвав её в честь влиятельной и популярной «Чикаго трибюн», которая в 1920-е годы выходила под девизом «Величайшая газета мира». Своё издание он, как сам рассказывал позже в интервью историку Лоренсу Бергрину, хотел сделать рупором «законопослушных граждан, которые всего лишь любят пиво» и резко настроены против «преступности, проституции, букмекерства и пр.». Сын медсестры и фармацевта, Сент-Джон учился в старших классах вместе с Эрнестом Хемингуэем; однажды учитель литературы задержал их обоих после уроков и сказал, чтобы они выбросили из головы мечты о писательской карьере: «Ни один из вас никогда не научится писать». В 1917 году отец Роберта умер от рака, его мать повторно вышла замуж, а он, шестнадцатилетний, прибавив себе несколько лет, записался во флот и отправился на войну. Вернувшись из Франции, Сент-Джон поступил в Тринити-колледж в Хартфорде, штат Коннектикут, где стал корреспондентом студенческой газеты. Очень скоро его исключили за статью о том, как президент колледжа пытается подвергнуть цензуре преподавателя-правдолюба. Не завершив образование, Роберт всё же сделался репортёром «Чикаго дейли ньюс» и «Чикаго америкэн», а поднабравшись опыта и найдя спонсора, основал вместе с младшим братом Арчером «Сисеро трибюн», став самым молодым издателем и главным редактором в США. Молодого журналиста так и распирало от энтузиазма, а запугать его, как уже можно понять, было не так-то просто.

Несмотря на то, что «Сисеро трибюн» писала обо всех происках Капоне с целью выиграть выборы, накануне голосования складывалось впечатление, что план сработает. Но тут уже «Чикаго трибюн» подхватила тему, рассказав куда более обширной читательской аудитории, что творится в Сисеро, и сделав неутешительный прогноз: выборы будут бесчестными, и ещё до закрытия избирательных участков прольётся кровь. Так и случилось.

Действуя от имени Лиса, Аль сформировал смешанную бригаду, позаимствовав бойцов у банд Норд-Сайда в обмен на долю в сисерском бизнесе. Сотрудников избирательных участков, сочувствовавших демократам, избивали и даже похищали, чтобы они не могли исполнять свои обязанности. Бойцы Капоне стояли возле урн для голосования и проверяли бюллетени, которые в них собирались опустить: если там был отмечен кандидат не из списка босса, избирателю грозили побоями, чтобы он либо сделал другую отметку в бюллетене, либо ушёл, не проголосовав. Женщины получили право голоса совсем недавно благодаря 19-й поправке к Конституции, принятой в 1920 году, и стремились им воспользоваться; им тоже не делали поблажек: либо выпроваживали, либо выпихивали с участков.

Узнав об этих безобразиях, мэр Чикаго отправил в Сисеро полицию для восстановления порядка. Но полицейские были в штатском и приехали не на служебных автомобилях, а в точно таких же чёрных седанах, на каких разъезжали бандиты[18].

Фрэнк Капоне собирался перейти улицу, когда на неё выехала длинная вереница из десяти-двенадцати чёрных авто. Как только он ступил на шоссе, первая машина резко затормозила, и все остальные тоже остановились. Фрэнк инстинктивно выхватил револьвер — и его тотчас изрешетили пулями. (Несколько полицейских позже спорили, кто из них застрелил брата Капоне). Журналист и писатель Герберт Осбери (1889—1963), автор многочисленных книг о криминальных кругах, от «Банд Нью-Йорка» (1928) до «Великой иллюзии» (1950), включая «Жемчужину Прери» (1940), переизданную в 1986 году под названием «Банды Чикаго», пишет, что когда Фрэнк рухнул на мостовую, видевший это Аль Капоне бросился к нему, стреляя из револьверов с обеих рук. Но столь живописная деталь встречается только у него. Правда, путаница, вызванная переодеванием, привела к тому, что потери среди гангстеров составили несколько человек, а кроме того, были убиты двое прохожих, угодивших под перекрёстный огонь. Их гибель осталась практически не замеченной журналистами, сосредоточившими всё внимание на смерти Фрэнка Капоне.

Ему устроили пышные похороны. Каждая банда прислала делегацию (от Чикаго-Хайтс их было целых три) и старалась превзойти другую богатством и причудливостью венков и букетов. Аль принимал соболезнования и запоминал на будущее, кто пришёл, кого не было и кто на сколько раскошелился. Похоронили Фрэнка на «Масличной горе» — первом католическом кладбище в Саут-Сайде. Аль потом перевёз туда и прах отца из Нью-Йорка: пусть вся семья будет рядом. Этим он показал, что из Чикаго уезжать не собирается.

Дейдре Мария Капоне сообщает, что Тереза увидела в смерти сына, которому было всего 28 лет, знак, что её семья чем-то прогневила Бога. Она попросила Аля отправить её в Италию, в Ангри, и там полгода молилась о прощении в монастыре, где жили её сестры, а в ноябре вернулась в Чикаго.

За несколько дней до гибели Фрэнк был арестован за незаконное ношение оружия, но судья, благоволивший Капоне, выпустил его на свободу, разрешив иметь при себе револьвер «для личной защиты». Теперь, как водится, началось расследование, и Аль Капоне впервые предстал перед судом как свидетель. Он назвался Алем Брауном, торговцем подержанной мебелью, братом законопослушного бизнесмена Фрэнка, который действительно носил оружие, но исключительно для самозащиты, а в Сисеро находился в тот день для заключения некой сделки с недвижимостью, а не в связи с выборами. Полицейские же заявили присяжным, что Фрэнк вытащил оружие, когда его хотели арестовать, поэтому им не оставалось другого выхода, кроме как пристрелить его. Вердикт вынесли в их пользу: убийство по необходимости.

Имея оружие, ты сам решаешь, когда пустить его в ход. Вечером 8 мая 1924 года в салуне Хайми Джейкобса на Южной Уобаш-авеню сидели телохранитель Торрио Тони Баньо, автомеханик Джордж Билтон и Клиффорд Итон, муж владелицы «салона красоты»; к ним подошел 28-летний Джозеф Говард — взломщик со стажем, бутлегер и «динамитчик» (взрыв в доме или в лавке был одновременно предупреждением и наказанием; поговаривали, что на счету Джо трое убитых). Они о чём-то поговорили, а в половине седьмого в салун вошли два человека, мелкий и крупный. Здоровяк сказал Говарду: «Пойдём выйдем», тот отказался; тогда пришедший без долгих разговоров схватил его за шиворот и разрядил в него револьвер: четыре пули попали в лицо, две — в правое плечо. Прибывшая на место полиция начала опрос свидетелей. Бармен в момент убийства отлучился в погреб; хозяин салуна нагнулся подобрать с пола мелочь, а потому видел только ноги под распашными дверями, а потом растекающуюся кровь под упавшим телом Говарда. (На обычный вопрос: «Вы продаёте спиртные напитки, Джейкобс?» — он дал обычный ответ: «Нет, сэр, только безалкогольные»). Людей в салуне было много, но всем начисто отшибло память — это называлось «чикагская амнезия». Только 75-летний бывший плотник Дэвид Рунельсбек припомнил, что Говард будто бы сказал здоровяку: «Здорово, Аль»; но опознать этого Аля он бы не смог ни за что на свете. Тем не менее журналистам этого оказалось достаточно.

На следующий день газета «Чикаго геральд энд экзаминер» вышла с аршинным заголовком «Главарь банды Капони убивает врага» (в тексте Аль упоминался с данным ему газетчиками прозвищем «Scarface» — «Лицо со шрамом»), а подзаголовок нагнетал страсти: «Стрельба в салуне возрождает пивные войны в Саут-Сайде». Чего не сделаешь, чтобы газета лучше продавалась! На самом деле, как потом всё-таки выяснили дотошные следователи, всё было проще. Джо Говард по прозвищу Регтайм подписал себе приговор тем, что однажды вечером попытался взять «на гоп-стоп» Джейка Гузика: подстерёг на 22-й улице, где у того была букмекерская контора на паях с Денни Куни, затащил в подворотню и потребовал «полтора куска», а когда Гузик попытался его урезонить, ударил его по лицу. По другой версии, Гузик вместо денег предложил Джо работу, а тот ответил, что ему не по престижу работать на такого фраера, как Аль Браун. Гузик якобы утёрся и смолчал, однако нашлась добрая душа, передавшая эти слова Капоне... Говарда, в общем-то, никто не пожалел — туда ему и дорога. А 24 мая непонятно кто и почему убил четырнадцатилетнего Бобби Фрэнкса, и все силы полиции бросили на расследование этого дела, а про Джо забыли.

Тем не менее 11 июля Аля Капоне арестовали. Его допрашивал помощник прокурора штата Уильям Максвиггин, предварительно побеседовав с Джейкобсом, который высказал предположение, что ноги, которые он видел из-под двери, могли принадлежать полицейским в штатском. Аль сказал (присутствовавший при допросе репортёр Гарри Рид был удивлён высоким голосом Капоне: увидев в кресле такую тушу, он ожидал услышать густой бас), что Говарда знал плохо, никаких проблем с ним не имел и не понимает, за что его убили, — разве что это как-то связано с апрельскими выборами. Его отпустили за неимением улик.

Копаться в обстоятельствах смерти какого-то гопника, получившего по заслугам, было не с руки — в Чикаго творились дела поважнее. Начать с того, что условия «джентльменского соглашения», заключённого преступниками в 1920 году, не соблюдались: границы попирались, одна банда хозяйничала в «огороде» другой. Так, Дин О’Бэнион пришёл в ярость, когда в его Норд-Сайде появилась продукция братьев Дженна: да, на Дивижн-стрит живут одни итальянцы, так что с того? О’Бэнион обратился за поддержкой к своему компаньону Джону Торрио, вернувшемуся с исторической родины, — пусть разберётся со своими соплеменниками. Но Лис и пальцем не шевельнул: он не самоубийца, чтобы нападать на Дженна и весь сицилийский клан.

Напомним, что во всём Чикаго тогда действовали всего семь пивоварен из шестидесяти пяти, существовавших до введения «сухого закона», и три из них принадлежали банде Драггана—Лейка, состоявших в бизнес-отношениях с Дженна. Отстаивая своё добро, эти ребята, которые уже получили по году тюрьмы за бутлегерство, не останавливались ни перед чем. 16 марта 1924 года, в три часа ночи, в доме агента Прогибиционного бюро Бриса Армстронга взорвалась бомба, снеся все задние стены. По счастью, Армстронг с женой находились в другой половине дома, а его племянница была в отъезде. 28 апреля другая бомба разрушила переднюю часть дома преподобного Элмера Уильямса, ещё одного борца с бутлегерством. Но пивоварни всё равно продолжали закрывать, и за качественным пойлом теперь надо было отправляться в Висконсин или другие места, поскольку подпольное кустарное производство в гаражах — не тот масштаб. Если, вместо того чтобы нести транспортные и сопутствующие расходы, можно покупать пиво у «коллег», да ещё со скидкой, зачем с ними ссориться?

Ах так? Ладно. Банда «нордсайдеров» начала попросту угонять у Дженна грузовики с пивом. Торрио по-прежнему не вмешивался. А в мае 1924 года О’Бэнион предложил продать ему за 500 «кусков» свою долю в пивоварне Зибена: его-де запугали Дженна, он хочет отойти от дел и уехать в Колорадо. Что ж, вполне разумное решение. Но Торрио не знал, что на пивоварню Зибена готовится полицейский налёт под руководством лично Моргана Коллинза. Верный человек донёс об этом О’Бэниону, и тот исхитрился провернуть сделку утром того самого дня, на который был намечен этот рейд. А вечером: «Всем стоять! Полиция!» О’Бэниона, Торрио и множество «саутсайдеров» арестовали, только Дин легко отделался, потому что ему, в отличие от Лиса, ранее не предъявляли обвинений в бутлегерстве. Торрио пришлось вносить залог за себя и шестерых подельников, а О’Бэнион отказался возвращать полученные утром деньги.

Торрио и О’Бэнион выступали в одинаковой весовой категории. Банда Норд-Сайда контролировала семь полицейских частей и один район в центре города, между Мэдисон-стрит и рекой Чикаго, а также имела выходы на северные пригороды. Уроженец Иллинойса О’Бэнион принадлежал к ирландской общине. В детстве он сломал левую ногу в двух местах, которая с тех пор осталась чуть короче правой, и потому всю жизнь прихрамывал. Тем не менее уже в 17 лет его на девять месяцев поместили в исправительный дом за налёт на почтовое отделение. Потом он работал барменом и подвизался в банде Быка Рейзера, в которой состояли лучшие «медвежатники» на всём Среднем Западе. (Многие из них позже войдут в его собственную банду). Наконец, с принятием «сухого закона» он развернулся во всю мощь.

Не в пример Торрио, неуравновешенный О’Бэнион часто действовал спонтанно и нелогично. Его ближайший помощник и друг Хайми Вейсс (Генри Эрл Войцеховский), с которым они вместе состояли в банде Рейзера, был такой же вспыльчивый и опасный, хотя и куда более проницательный. Однажды он выстрелил в грудь своему брату Фреду, в другой раз пригрозил смертью кузену, во время ссоры сбившему его с ног ударом кулака. Вейсс был всего на год старше Аля Капоне. «Мозгом» же банды О’Бэниона был Винсент Друччи (Лодовико Д’Амброзио), ветеран Первой мировой, по прозвищу Махинатор, умевший создавать и поддерживать могущественные союзы. В начале своей криминальной карьеры его много раз арестовывали за повреждение общественных телефонных аппаратов для извлечения из них мелочи. Потом он был судим за кражи, угон автомобиля, ограбление банка... Однако грозный Джордж Багз Моран тоже начинал с мелочовки. (При рождении Джордж получил от родителей-французов имя Аделар Кюнен, но об этом вряд ли помнил даже он сам). В первый раз он попал в тюрьму за кражу телеги с лошадью, а в день выхода из неё попался при попытке ограбить салун в Блумингтоне: полиция застукала его держащим по бутылке виски в каждой руке. Потом — банда Рейзера, переход к О’Бэниону... Прозвище Багз (Жуки) Моран получил за свою непредсказуемость: у человека явно «тараканы в голове». Но самым чокнутым в банде О’Бэниона считался Бриллиантовый Джек — Луис Олтери (Лиланд Варейн). В преступную организацию эта банда отморозков превратилась благодаря Сэмюэлу Мортону, носившему кличку Нейлз (Гвозди), полученную в молодости, когда он выступал на ринге как Кид Нейлз — гвоздил противников кулаками, прославившись в еврейской общине Вест-Сайда. На войну он отправился добровольцем, во Франции трижды поднимался в атаку, в третий раз был ранен пулей в руку, осколком в ногу, чудом остался в живых, получил французский Военный крест за храбрость и был произведён в лейтенанты. Примкнув к банде О’Бэниона, он научил сумасшедших ирландцев управлять бутлегерской империей. Но его сгубило хобби — верховая езда: в мае 1923 года он погиб, упав под копыта своего коня.

Если бы Мортон был жив, он наверняка отговорил бы О’Бэниона от такой подставы для Торрио. Впрочем, Вейсс, Друччи и Моран тоже возражали, понимая, чем это грозит; но что толку? О’Бэнион возненавидел Торрио и хотел устроить ему пакость — чёрт с ним, с бизнесом. Кстати, это была уже не первая попытка такого рода.

В феврале 1924 года Джон Даффи, наёмный убийца из Филадельфии, находившийся в Чикаго, напился, поссорился со своей невестой Мэйбл Эксли и задушил её подушкой (или убил двумя выстрелами в голову — не столь важно). Утром, проспавшись, он увидел лежащий рядом труп, запаниковал и позвонил приятелю, прося одолжить ему машину и денег и помочь смыться из города. Вскоре ему перезвонил О’Бэнион и назначил встречу в клубе «Четыре двойки». Около восьми вечера О’Бэнион с ещё одним человеком подъехал к клубу на «студебекере» и забрал Даффи. Позже его труп с простреленной головой нашли в сугробе за городской чертой. Поскольку в последний раз Даффи видели в «Четырёх двойках», Алю Капоне пришлось объясняться с полицией. К счастью, нашлись свидетели, заметившие О’Бэниона; но достаточного количества улик против него собрать не удалось.

После рейда на пивоварню Зибена Торрио облегчил свой кошелёк на полмиллиона долларов, ему светила тюрьма за повторное нарушение закона. И потом, он попал в дурацкое положение. А кому это понравится? Лис сразу понял, кто скрысятничал. Убить гада! Братья Дженна не возражали. Однако глава Сицилийского союза Майк Мерло подал голос против, и этот «чёрный шар» перевесил «белые».

Почему Мерло так поступил? Боялся, что начнётся война всех против всех? Или просто из дружеских чувств к О’Бэниону, с которым они одно время соседствовали? Во всяком случае, О’Бэнион истолковал это заступничество как поощрение к дальнейшим боевым действиям. Он действительно уехал с женой Виолой в Колорадо, на ранчо Луиса Олтери, но в октябре вернулся в Чикаго, по дороге прихватив в Денвере целый арсенал, включавший три пистолета-пулемета системы Томпсона. С одним из «томми» Дин разъезжал поблизости от Вест-Сайда, высматривая братьев Дженна. Надолго ему терпения не хватило. 3 ноября он позвонил Анджело Дженне и потребовал вернуть деньги.

Незадолго до этого Аль Капоне, Фрэнк Нитги и Фрэнк Рио (в газетах его называли Скользкий Фрэнк за способность уходить от наказания) сидели в казино «Корабль», в котором у О’Бэниона тоже была доля, и подсчитывали прибыль за неделю. Оказалось, что Анджело Дженна сделал крупную ставку наличными, да ещё и со значительным индексом. Капоне посоветовал из соображений профессиональной этики индекс не учитывать. Но О’Бэнион позвонил Дженне и потребовал уплатить долг в течение недели. Тут он уже хватил через край. Одно к одному: 9 ноября Майк Мерло умер от рака. Теперь смертный приговор О’Бэниону некому было отменить.

Всё произошло на следующий же день. Чтобы не получилось осечки, из Нью-Йорка вызвали профессионала — Фрэнки Йеля. Предлог был железный: похороны Мерло. У О’Бэниона, как и у всех прочих главарей банд, для прикрытия имелся законный бизнес — цветочный магазин, которым управлял его партнёр Уильям Скофилд. Сам О’Бэнион обычно появлялся там только к вечеру, когда магазин превращался в штаб банды; однако в тот день ему позвонили и попросили приехать с утра: поступил заказ на несколько тысяч долларов. Такого человека хоронят...

Сначала произвели разведку: в магазин зашли Джеймс Дженна, Кармен Вакко и Пит Пиццо; убедились, что О’Бэнион на месте, а больше никого из его банды поблизости нет, купили цветов на несколько сотен баксов, сказали, что сейчас подъедут ребята и заберут остальное. Через несколько минут к магазину Скофилда подъехал синий «джуитт», из которого вышли Фрэнки Йель и два человека из банды Дженна — Джон Скализи и Альберто Ансельми по прозвищу Близнецы-мокрушники. Фрэнки пожал хозяину руку и стиснул её стальной хваткой; в это время Скализи и Ансельми выстрелили в него в упор: один — в грудь, другой — в горло. Контрольный выстрел был произведён уже в затылок, после того как О’Бэнион рухнул на пол. Потом все трое уехали. Неделю спустя чикагская полиция арестовала на вокзале Юнион-Стейшн Фрэнки Йеля и Сэма Поллачча, которые собирались вернуться в Нью-Йорк. На допросе Йель заявил, что у него алиби: в момент убийства О’Бэниона он обедал с друзьями. Пришлось его отпустить.

Похороны О’Бэниона тоже были многолюдными и ещё более пышными, чем у Мерло: на цветы потратили в общей сложности полсотни тысяч долларов, бронзовый гроб с серебряной отделкой, стоивший десять тысяч, несли восемь человек, включая Луиса Олтери, Винсента Друччи, Джорджа Морана и Макси Эйзена — друга покойного Сэмюэла Мортона, ещё одного еврея из Вест-Сайда. Католическая церковь отказала ему в погребении на освящённой земле, но один священник, знавший О’Бэниона с детства, прочитал молитву над гробом. Дина похоронили на кладбище «Гора Кармель» в Хилсайде, в четырёх кварталах к западу от его цветочного магазина.

Естественно, его смерть наделала в Чикаго много шуму. «Великодушный к ошибкам, но при этом жестокий. Лояльный к друзьям и ничего не прощающий врагам. Сильный среди слабых; внушающий ненависть и страх порочным. О’Бэнион редко тратил на себя огромные деньги, но постоянно рисковал ради них жизнью. Никогда не видели, чтобы О’Бэнион пил пиво или виски. Спиртное — товар, а не напиток» — такой «некролог» опубликовала «Чикаго трибюн» 11 ноября 1924 года. Говорили, что на счету О’Бэниона не меньше двадцати пяти убийств. При этом он отказался уволить охранника своих пивных грузов, про которого другие члены банды сказали, что он гомосексуалист. Дин ответил, что если им это не по душе, пусть ищут себе другую работу. Вот такая широта взглядов и приверженность к равноправию. (Кстати, Чикаго стал первым городом в США, где возникла организация по защите прав гомосексуалистов — Общество прав человека, и произошло это как раз в 1924 году. Общество издавало свой печатный орган — «Дружба и свобода», но под давлением полиции и политических кругов было вынуждено самораспуститься).

А бразды правления бандой «нордсайдеров» перешли к Хайми Вейссу, который пользовался уважением у преступного сообщества, потому что у него были «мозги, шик и отвага». Банду Капоне Вейсс презирал, поскольку та получала доход от проституции, он же этим бизнесом никогда не занимался. А презрение к опасности объяснялось тем, что Вейсс был смертельно болен раком и знал об этом. Но при всём своём бесстрашии Хайми не лез на рожон: сразу после похорон О’Бэниона он провёл встречу с кланом Дженна в одном из отелей в районе Луп, чтобы заключить мир.

На Рождество 1924 года, 25 декабря, «Чикаго трибюн» подвела своеобразные итоги года, напечатав диаграмму в виде часов «Стрелки смерти»: три стрелки — «Автомобили», «Самогон», «Оружие» — показывали на циферблате количество смертей по этим причинам в округе Кук за год. Больше всего людей погибло в автомобильных авариях — 675; оружие оборвало 343 жизни, самогон — 229. Вполне возможно, подсчёты следовало скорректировать, ведь множество аварий было спровоцировано пьяными водителями. А люди продолжали гибнуть не только от самогона, но и за него.

Джон Торрио уехал на модный курорт Хот-Спрингс, штат Арканзас, где водой из горячих источников лечили всё — от сифилиса до ревматизма, попутно развлекаясь в казино и ресторанах. Когда до него дошли слухи, что на него готовится покушение, он двинулся дальше — во Флориду, а оттуда на Кубу и на Багамы.

Покушение всё же состоялось — только на его заместителя. 12 января 1925 года Аль Капоне успел выйти из машины и войти в ресторан, где собирался пообедать, за секунду до того, как Вейсс и Моран, проезжая мимо, изрешетили пулями его автомобиль (самый распространённый приём бандитских «ликвидаций»). «В стрельбе вчера утром на углу 55-й и Стейт-стрит, — писала газета «Чикаго трибюн» 13 января, — полиция видит покушение на убийство Брауна, который уступает только Джону Торрио в алкогольной и игровой индустрии. Есть подозрения, что это покушение — месть за убийство Дина О’Бэниона. По автомобилю, которым управлял Бартон, было сделано тридцать выстрелов, но Браун в тот момент не находился в машине. Одна пуля пробила пальто Бартона, пиджак и нижнее бельё, просто оцарапав тело. Автомобиль принадлежал Ральфу Брауну, брату Аля, но считалось, что в машине находится стрелок по прозвищу “Лицо со шрамом”». Аль упал на пол в ресторане и только поэтому пять дней спустя смог отпраздновать свой 26-й день рождения.

«Папа Джонни» решил, что гроза пронеслась — «нордсайдеры» выпустили пар, — и неосмотрительно вернулся, тем более что у них с женой намечалось небольшое семейное торжество. 24 января, когда они с полными руками пакетов и коробок возвращались домой из похода по магазинам, из темноты выехал чёрный седан, оттуда выскочили Хайми Вейсс и Багз Моран и открыли стрельбу. Шофёр Торрио был ранен, сам Джон упал с пробитой пулями грудью, Анна лежала ничком, закрыв голову руками, и вопила. Моран встал над Торрио и собирался сделать контрольный выстрел в голову, но его револьвер 45-го калибра дал осечку (или кончились патроны). Движение на улице было довольно оживлённым, того и гляди заявятся копы или, ещё хуже, кто-нибудь из «саутсайдеров», поэтому «нордсайдеры» свалили, решив: «сдохнет и так». Но Торрио не сдох — его вовремя доставили в больницу, где он провёл целый месяц. Он не назвал полиции имена нападавших, хотя узнал их.

Капоне снова вызвали на допрос как свидетеля. На сей раз в протоколе проставили имя Альфонс Капони, адрес — Прери-авеню, 7244, род занятий — торговец антикварной мебелью. Название магазина не указано, но Аль назвал своего «партнёра»: Сол Ван Прааг — судя по всему, вымышленное имя, первое, какое пришло ему в голову. Потом он рассказал, что приехал в Чикаго пять лет назад из Бруклина, где занимался «разрезанием бумаги и кожи», а Торрио знает всего три года: они познакомились в Чикаго на бегах, потом снова встретились на боксе во время боя Бенни Леонарда, чемпиона мира в лёгком весе. Его стали расспрашивать о других гангстерах. Про братьев Костелло Аль сказал, что знает только Фрэнка — их представили друг другу в ресторане на Бродвее; про Джейка Гузика — что лично не знаком, но знает в лицо; про братьев Дженна, Майка Мерло, Хайми Вейсса, Винсента Друччи — что не слыхал про таких. Себя же он представил честным бизнесменом и отцом семейства, который по воскресеньям всегда обедает в семейном кругу, а по понедельникам, когда его магазин закрыт, навещает соседей и ходит за покупками. Про то, что в Торрио стреляли, он слышал краем уха. Это ведь случилось во вторник, так? В субботу? Вы уверены? Просто он шёл за билетами в театр на пьесу «Белый груз», заскочил по дороге в сигарную лавку Аля Блума, а там все только об этом и говорили. Тогда он позвонил в больницу и навестил Торрио в палате; он уже огурцом, поправляется. Говорили ли они по-итальянски? Да какое там! Еле дышит, бедняга. Сказал ли Торрио, кто были нападавшие? Нет, не сказал. Знает ли это сам Капоне? Нет, откуда? А если бы знал — сказал? «Я слишком дорожу своей жизнью, чтобы сказать, даже если бы знал».

На самом деле Аль Капоне целый месяц спал по ночам на кушетке, поставленной рядом с койкой Торрио, держа под рукой два заряженных револьвера, а у дверей палаты круглосуточно дежурили вооружённые люди. Когда Лиса выписали, то отвезли не домой, а прямиком в зал суда. Его приговорили к девяти месяцам тюрьмы за управление пивоварней. Этот «подарок» от покойного О’Бэниона оказался очень кстати: теперь Торрио охраняло государство, а Аль мог заняться текущими делами. Тюремный режим был не очень строгим: жена Торрио обставила его камеру с большим вкусом, чтобы было не стыдно принимать посетителей; он хорошо питался, а для разнообразия ходил в гости к шерифу.

Тем временем Роберт Сент-Джон напечатал в своей газете серию репортажей о тайных борделях в Сисеро (по некоторым данным, их насчитывалось целых 22) и прочих делишках Аля Капоне. 6 апреля писаку встретили в тёмном переулке четверо здоровых парней и как следует отмолотили. Журналист молчать не стал и пожаловался в полицию. На следующий же день его снова вызвали в участок, где был сам Капоне. Аль предложил ему денег в виде компенсации, Сент-Джон отказался. Тогда Капоне принёс ему извинения: «Я всегда говорил своим ребятам не трогать газетчиков, потому что они делают мне хорошую рекламу, когда пишут о моих заведениях». Вскоре после этого Капоне... купил «Сисеро трибюн», чтобы самому решать, какую «рекламу» там будут размещать. Сент-Джону не оставалось ничего другого, как уйти; он стал сотрудничать с Арчером в «Бёрвин трибюн», а два года спустя его переманили в Вермонт.

Если рассуждать, как Аль Капоне, то в тот же день, 7 апреля, «Чикаго трибюн» сделала ему замечательную рекламу, поместив на первой странице заметку: «...организация, занимавшаяся самогоном, проституцией и подкупами и, по данным полиции, ворочавшая миллионами долларов в год, супертрест, действующий с эффективностью обширной легальной корпорации, был разоблачён вчера, когда полиция провела рейд на контору по адресу Южная Мичиган-авеню, 2146... Выяснилось, что Джонни Торрио, Джон Паттон (бывший мэр Бёрнема), Аль Капоне, известный как Браун — “Лицо со шрамом”, и Джейк Кусик (Гузик. — Е. Г.) вместе с остальными членами этого широко известного преступного синдиката достигли небывалых высот в распространении самогона, пива и в управлении непотребными домами».

Полиция конфисковала бухгалтерские книги и прочие документы, в которые были занесены имена двух сотен богатых покупателей спиртного, владельцев отелей, глав профсоюзов, подкупленных полицейских и федеральных агентов, а также данные о каналах поставок спиртного из Нью-Йорка, Майами и Нового Орлеана, о работе четырёх пивоварен, расценки, принятые в разных борделях, и список всех салунов в Чикаго и пригородах, куда поставляли пиво и горячительное. Документы «содержались в большом порядке». Сам факт полицейского рейда вызвал удивление. Сержант Бирмингем признался: «Джонни Паттон предложил мне 5000 долларов, чтобы забыть о бухгалтерии». Арестовали восемь человек — в основном мелкую рыбёшку; «пока их вели в участок, один из их главарей, Аль Капоне, разыскивался в связи с избиением полицейского и редактора в Сисеро». На Мичиган-авеню штаб перебазировался после того, как был изгнан из клуба «Четыре двойки». На дверях конторы красовалась табличка: «Аль Браун, доктор медицины», и первая комната была обставлена, как приёмная врача. На полках под видом микстур стояли образцы продукции подпольного синдиката, и клиенты могли забрать их домой «для химического анализа». Кстати, самый крупный из изъятых чеков, на 15 тысяч долларов, был выписан большой аптекой из Норд-Сайда. Телефонный счёт за последний месяц составлял 287 долларов: переговоры с Майами, Нью-Йорком и Новым Орлеаном — удовольствие недешёвое. В карманах у арестованных (среди них оказались Джонни Паттон и Фрэнк Нитти) было от пятисот до 15 тысяч долларов. Надо полагать, этого хватило для залога...

В апреле же закончилось перемирие между Дженна и «нордсайдерами»: Вейсс узнал, что ребята с Тейлор-стрит что-то затевают против него вместе с Капоне, и объявил «дженнацид». Однажды патрульные полицейские увидели Вейсса и Морана, ходивших взад-вперёд по Тейлор-стрит — в логове врага. «Эй, чего это вы тут делаете? — окликнул их один из стражей порядка. — Жить надоело, что ли?» «Пусть только покажется кто-нибудь из макаронников, — ответил Багз. — У меня просто руки чешутся посшибать башки этим итальяшкам». Вскоре после этой светской беседы, 26 мая, Вейсс, Друччи, Моран и Джеймс Кларк (Альберт Качелек) убили Анджело Дженну, а потом Вейсс на пол года отправился в тюрьму за бутлегерство. Анджело возглавлял Сицилийский союз после смерти Майка Мерло; теперь этот пост занял Самуццо (Сальваторе) Аматуна — тоже из банды Дженна.

Аматуна был ровесником Аля Капоне, к двадцати пяти годам завёл несколько счетов в банках, имел доли в разных легальных предприятиях и собственный ресторан «Синяя птица» на Хальстед-стрит, изящно одевался, часто посещал оперу и сам пел приятным тенором, а также играл на скрипке и даже сочинял небольшие скрипичные пьесы. Понятно, что их сравнение — и соперничество — было неизбежно. К тому же Аль Капоне сам хотел контролировать Сицилийский союз — да что там, хотя бы пробраться в него. И вдруг столь солидная организация признаёт своим председателем заносчивого юнца! Досадно — не то слово.

Но Аль не был настолько прямолинейным, как «нордсайдеры», и умел действовать исподволь.

Прогулки по Тейлор-стрит закончились плохо. 13 июня Майк Дженна, Ансельми и Скализи подстерегли Морана и Друччи и выпустили по их машине несколько очередей (удалось только ранить Друччи), после чего помчались на большой скорости по Западной авеню. Их машину увидел полицейский патруль: Чарлз Уолш, Гарольд Ольсен, Майкл Конвей и Уильям Суини. Узнав Дженну, полицейские решили, что гангстеры едут за контрабандой, и пустились в погоню.

Поняв, что их преследуют копы, Майк велел Ансельми и Скализи взять с пола оружие: два дробовика и четыре обреза. Ему даже в голову не приходило, что это не бегство, а похищение — его пытаются вывезти из города, чтобы... тайно убить по приказу Аля Капоне. Машина неслась со скоростью больше 117 километров в час. Вдруг с боковой улицы выехал грузовик; водитель Дженны ударил по тормозам, машину развернуло, и она врезалась в фонарный столб. Полицейские тоже остановились: «Эй, в чём дело? К чему такая спешка, вы что, гонга не слышали?[19]» Ответом им стали выстрелы из дробовиков. Раненный в челюсть Ольсен упал; следующая пуля попала в грудь Уолшу; Суини и Конвей выстрелили в ответ; дробовик Майка Дженны заклинило. Водитель куда-то сбежал; Скализи и Ансельми свернули в переулок; запыхавшийся Дженна остановился и попытался выстрелить в гнавшегося за ним Суини — осечка. Суини же попал Дженне в ногу. Тот залез в открытое окно на первом этаже ближайшего дома; Суини за ним.

Из ноги Дженны хлестала кровь — была перебита артерия. Но он продолжал перестрелку с двумя полицейскими, пришедшими на подмогу Суини. Перед смертью Майк ещё успел ударить кулаком в лицо водителя «скорой помощи», собиравшегося отвезти его в госпиталь: «Получай, сволочь!»

Героический Суини сумел догнать и арестовать Скализи и Ансельми, запрыгнув вслед за ними в трамвай на ходу. Не полицейский, а супермен.

Оба арестованных предстали перед судом. Ансельми объяснялся в основном с помощью жестов и через переводчика — он совсем не говорил по-английски. Скализи, худо-бедно изъяснявшийся на ломаном английском языке, валил всё на покойного Дженну, выстрелившего первым. Прокурор требовал для них виселицы, но адвокаты, нанятые на «добровольные пожертвования», собранные членами банды «на районе», сумели убедить присяжных, что полицейские напали на подсудимых без предупреждения и те просто спасали свою жизнь: «Если полицейский стреляет в тебя, ты вправе защищаться». Их признали виновными в убийстве Чарлза Уолша, но сняли с них обвинение в убийстве Гарольда Ольсена и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы.

Не прошло и месяца после гибели Майка, как Дженна потеряли третьего брата — Тони, которого застрелили Друччи и Джузеппе Нероне — бывший член банды Дженна, переметнувшийся к «нордсайдерам». Перед смертью Тони прошептал: «Кавальеро» (так называли «нордсайдеров»), но полиция не поняла, что это значит. Опасаясь за свою жизнь, Сэм Дженна согласился на полицейскую охрану (он умрёт от сердечного приступа 8 ноября 1931 года), Джим Дженна уехал из страны, Пит тоже отошёл от дел, а во главе банды встал Самуцци Аматуна.

Война продолжалась: два брата Винчи и один из их кузенов (все трое состояли в банде Дженна) были застрелены братьями Аннерино, ходившими под Капоне; «нордсайдеры» же заключили тайный союз с Джо Солтисом. Во всяком случае, в сентябре 1925 года Макэрлейн предпринял неудачную попытку застрелить Спайка О’Доннелла из автомата, привезённого в Чикаго О’Бэнионом.

Ральф Шелдон порвал с Солтисом, создал собственную банду, которая контролировала район к востоку от Хальстед-стрит, и заключил союз с Капоне. 3 октября бойцы Солтиса во главе с самим Макэрлейном изрешетили клуб на Саут-Хальстед-стрит, убив одного из членов «независимой» банды. Та отомстила: в ноябре Джо Солтис был ранен в плечо, а две недели спустя банда Шелдона ворвалась в салун Макэрлейна на Южной Хальстед-стрит, убив двух полицейских и одного посетителя. В отместку 2 декабря машину Шелдона расстреляли, а принадлежавший ему магазин сигар взорвали; 15 декабря соратник Шелдона Дэнни Стэнтон получил две пули, а неделю спустя Солтис и Макэрлейн убили Джои Брукса и полицейского Эдвина Харменинга, работавших на Шелдона... Эта война затянется на несколько лет. Полицию гангстеры в свои дела не вмешивали: когда в 1926 году бомба разнесла на куски новенький «линкольн» Шелдона, тот сказал следователям, что никаких врагов у него нет, а это, наверное, «соседские ребятишки балуются»[20].

С открытием «нового фронта» на старом затишье не наступило. Вечером 10 ноября Аматуна собрался в театр на «Аиду» вместе со своей невестой Розой Пикорара. Перед визитом в оперу он заглянул в парикмахерскую на углу Рузвельт-роуд и Хальстед-стрит, чтобы побриться и сделать маникюр. Владелец заведения лично обслуживал важного гостя и удивился, что тот без телохранителей. Как только он закрыл клиенту лицо подогретым полотенцем, в парикмахерскую ворвались Винсент Друччи и Джим Догерти. Аматуна среагировал на крик цирюльника: спрыгнул с кресла и попытался спрятаться за его спинкой; но нападавшие всадили ему в грудь две пули и скрылись. Раненого отвезли в больницу, и он попросил священника обвенчать его с Розой, однако умер до завершения обряда. Его смерть была воспринята со смешанными чувствами: с одной стороны, Аматуна был щедр к своим «подопечным», с другой — мог избить до полусмерти самогонщиков, не выполнивших план. Похороны были пышными, как принято у гангстеров, но родственники позже выкопали тело и увезли на Сицилию, чтобы оно покоилось в родной земле. Оставшиеся в живых Джим и Пит Дженна считали, что Аматуна сам виноват, раз заменил телохранителей-сицилийцев евреями, ведь ещё Майк Мерло говорил, что «евреи работают только на себя и в конце концов всегда снюхаются с ирландцами». Но в данном случае они оказались неправы. Возвращаясь с похорон Аматуны, один из его телохранителей, Цион, был тоже застрелен Друччи, а второго, Гольдштейна, пристрелили из обреза неделю спустя двое неизвестных. Как говорится, от судьбы не уйдёшь. А цирюльники перестали после бритья класть клиентам налицо горячее полотенце и отныне всегда сажали их лицом к входной двери, чтобы те видели, кто заходит, и могли вовремя среагировать.

Разгромив неудобных союзников руками их врагов и предателей, Аль Капоне стал хозяином на Тейлор-стрит и добился, чтобы во главе чикагского отделения Сицилийского союза встал его союзник Тони Ломбардо, который переименовал эту организацию в Италоамериканский национальный союз, открыв в него доступ не только сицилийцам, но и уроженцам других областей Италии.

Эта реформа вызвала недовольство, в том числе у партнёра Ломбардо по бизнесу Джо Айелло (они совместно владели предприятием по импорту сыра «Антонио Ломбардо и К°»; Айелло был президентом компании, а стартовый капитал в 100 тысяч долларов им ссудил Капоне). Пятеро братьев Айелло — Джо, Доминик, Антонио, Эндрю и Карло — сколотили себе небольшое состояние в Чикаго, продавая братьям Дженна сахар и другие ингредиенты для' изготовления самогона. Но Джо, купившему себе в северном пригороде Роджерс-Парк трехэтажный особняк с восточными коврами, дорогими картинами на стенах и новой современной мебелью, было мало денег — ему требовались власть, почёт и уважение. Братья Айелло уже видели себя преемниками братьев Дженна, а Джо считал, что должность председателя Сицилийского союза у него в кармане. Назначение Ломбардо привело его в ярость. Он порвал все личные и деловые связи с бывшим партнёром и сделался заклятым врагом Капоне.

При подведении итогов приобретение нового врага следует занести в графу «Убытки». Но в конце 1925 года Капоне казалось, что этот пассив не в состоянии перевесить актив: совокупный доход вверенной ему банды составил за год около 90 миллионов долларов. А тут и Торрио выпустили из тюрьмы в Уокигане. Аль встречал его у ворот и сопроводил обратно в Чикаго. Потом они вместе с жёнами съездили отдохнуть на Кубу, где Лис, решив, что слишком большая известность вредит здоровью, передал Капоне бразды правления, а сам удалился в округ Уэстчестер в штате Нью-Йорк. Оттуда он мог осуществлять руководство на расстоянии, предоставив Алю Капоне быть на виду — и на мушке.

В 1925 году в Большом Чикаго убивали в среднем по одному-два человека в день, взорвалось не меньше сотни бомб. Конечно, не все эти убийства были делом рук гангстеров, но на их долю приходилось до двух третей. В отеле «Хоторн», который Аль Капоне превратил в свою штаб-квартиру, установили пуленепробиваемые ставни, в вестибюле дежурила вооружённая охрана. Все номера были разобраны членами банды, посторонние в отель заглядывали редко — разве что какой-нибудь несведущий приезжий вздумает подкрепиться в ресторане на первом этаже. Впрочем, он быстро смекал, что к чему. В Чикаго уже тогда проводились обзорные экскурсии по городу в автобусах с сиденьями на крыше, и «Замок Капоне», как его называли гиды, стал одной из достопримечательностей, включённых в туристический маршрут. При отеле был «Табачный магазин Хоторна», выполнявший роль букмекерской конторы и игорного дома «для своих», а также бар, который посещали только члены банды и где можно было снять проституток, работавших на втором этаже.

Известность позволяла держать на расстоянии случайных людей, но могла сослужить дурную службу, поскольку и полиция, и конкуренты знали, где можно найти Аля Капоне. Когда он ночевал дома, с женой, то часто просыпался среди ночи с криком: ему снились кошмары, и Мэй приходилось менять влажные от пота простыни. В снах он видел, как сидит в ресторане, входят люди с автоматами, тра-та-та-та — и он лежит в луже собственной крови, продырявленный, как решето. Бывало, что такая ситуация потом воспроизводилась наяву, но Алю удавалось избежать гибели. Мэй считала, что он обладает даром предвидения и эти сны — вещие, позволяющие остаться в живых. Однако один повторяющийся кошмар заставлял Капоне терзаться сильнее всего: из реки извлекают два тела — женщины и ребёнка, и он узнаёт Мэй и Сонни... По негласным законам криминального мира сводить счёты можно было только с мужчинами — семьи ни при чём; но когда имеешь дело с такими чокнутыми, как Вейсс или Багз Моран, разве можно быть в чём-то уверенным? Аль как-то признался Ральфу, что хочет «завязать»: денег у него уже достаточно, сколько можно так жить — в постоянном напряжении, в страхе за себя и своих близких? Но «завязать» было не так-то просто: нужно уйти с поля боя победителем, иначе покоя не обрести.

Где бы Аль ни находился, он ежедневно звонил домой: либо сразу после пробуждения (то есть около полудня, поскольку ночь проходила в тайных совещаниях или разнузданных попойках), либо в обед (для Терезы и Мэй это был ужин). Обычно трубку первой хватала Мафальда, затем передавала её матери, и лишь когда Тереза наговорится с сыном, наступала очередь Мэй. Аль всегда мог определить по их голосам, ругались они сегодня или ещё не успели, и как истинный дипломат разряжал обстановку, пошутив с матерью и ласково поговорив с женой. Сына он тоже любил до безумия, и Ральфи порой огорчался, сравнивая свои отношения с отцом с отношениями между дядей и кузеном. От Сонни скрывали, чем на самом деле занимается его отец; в школу он, в отличие от Ральфи, не ходил — учителей к нему приглашали на дом. Но это было связано не только со страхами Мэй, что сына похитят, но и со здоровьем мальчика, остававшимся слабым. В особенности его мучили ушные воспаления, причинявшие сильную боль. Мастоидит — отвратительная штука: бедный ребёнок страдал от жара, плакал и не спал по ночам; Мэй тоже не смыкала глаз, и Аль, конечно же, не мог оставаться безучастным: он мужчина, он должен «что-то сделать».

По рассказам, чикагские доктора отказались лечить сына Капоне: не могли гарантировать счастливого исхода операции (неудача грозила глухотой) и боялись последствий. Оставалось ехать в Нью-Йорк. Поручив дела Джейку Гузику и своему брату Ральфу, Аль с женой и сыном в сопровождении нескольких телохранителей сел в поезд.

В Нью-Йорк они прибыли во второй половине декабря 1925 года и отправились в Гарлем, на Сент-Николас-плейс, в кабинет доктора Ллойда, согласившегося провести операцию за тысячу долларов. Антибиотиков тогда не было, поэтому врачу предстояло сделать небольшой надрез барабанной перепонки и ввести туда трубку для отвода гноя из среднего уха. Эта трубка потом сама должна была выйти обратно, а надрез — зажить естественным путём. Операция завершилась благополучно: муки Сонни прекратились, хотя левым ухом он теперь слышал очень плохо.

Удачная операция стала неплохим подарком к Рождеству. Аль Капоне отпраздновал его с семьёй, а потом продолжил пировать с друзьями. Ранним утром 26 декабря Аль и Фрэнки Йель со своими телохранителями находились в бруклинском клубе «Адонис», как вдруг туда завалились «белоручники»: Дик Лонерган по прозвищу Деревянная Нога, возглавивший банду Дикого Билла Ловетта, хотя ему тогда ещё не исполнился 21 год, и пятеро его людей. Дик был младшим братом Анны Лонерган, вдовы Билла Ловетта; ему ещё в детстве отрезало трамваем левую ногу, зато он быстро выхватывал пистолет правой рукой. Его семь раз арестовывали по делам об убийстве, но ни один свидетель не смог его опознать.

Ирландцы были уже сильно пьяны. Окинув взглядом присутствующих, Лонерган отпустил несколько громких замечаний по поводу «макаронников», а когда в клуб зашли три девушки-ирландки вместе со своими ухажёрами-итальянцами, погнал их прочь, крича: «Возвращайтесь с белыми мужиками!»[21] Тут свет вдруг погас и раздались выстрелы. Посетители в панике бросились к выходу; раздались грохот опрокидываемых столов, звон разбитого стекла, женский визг... Прибывшая по вызову полиция обнаружила на улице бездыханное тело Аарона Хармса — лучшего друга Лонергана; кровавый след привёл внутрь, в танцзал, где возле механического пианино лежали сам Лонерган и наркоман Корнелиус Ферри по прозвищу Шприц: их убила явно не шальная пуля. Четвёртого, Джеймса Харта, нашли в нескольких кварталах от клуба: он, дважды раненный в ногу, полз по тротуару. Его отвезли в больницу, где он поправился, но на вопросы полиции отвечать отказался, сказав, что вообще не был в «Адонисе», а ранила его случайная пуля, выпущенная из проезжавшей мимо машины. Два остальных члена «Белой руки» словно воды в рот набрали. Тем не менее полиция арестовала семерых, включая Аля Капоне, но отпустила всех под залог от пяти до десяти тысяч долларов, и со временем дело было закрыто. (В Нью-Йорке Капоне не был знаменитостью, в газетах его имя упоминалось без комментариев). Анна Лонерган открыто заявила, что эта резня — дело рук «понаехавших»: американцы ирландских кровей ни за что не пошли бы на такое в светлый праздник Рождества Христова. Случайно это вышло или нет, но после смерти Лонергана «Белая рука» исчезла из Бруклина, и Фрэнки Йелю больше никто не мешал. Со стороны ирландцев, разумеется...

В общем, поездка удалась.

По возвращении тревожные симптомы обнаружились уже у Мэй. У неё и раньше бывали приступы мигрени, проблемы со зрением, но тогда это списывали на нервное переутомление из-за тревоги за сына и мужа. Теперь же она обратилась к доктору Дэвиду Оменсу, и тот обнаружил у неё сифилис. Врачу пришлось как следует припугнуть Мэй, чтобы заставить её пройти курс лечения в клинике Майо: а вдруг медперсонал проболтается и все узнают, что жена Капоне лечится от... ну, вы понимаете. Заразиться она могла только от одного человека. Значит, и Сонни так мучился от того, что подцепил заразу ещё до рождения — в утробе матери! Мэй сказала Алю о диагнозе, однако он отказался обследоваться и тем более лечиться. Тоже опасался огласки? Надеялся, что само пройдёт? Или просто было не до того?

К двадцати семи годам он оказался во главе преступного синдиката, общий доход которого составлял порядка 105 миллионов долларов в год; еженедельное жалованье получали около тысячи человек[22] — в общей сложности на это уходило тысяч триста (помимо взяток и «откатов»). Чтобы руководить сетью из сотен питейных заведений, игорных притонов и борделей, контролировать производство и поставки спиртного, следить одновременно за положением в верхах (поддерживая связи с политиками) и в низах (внедряя своих информаторов к конкурентам), не забывая уделять внимание своей семье, нужно было обладать недюжинными способностями. При этом Аль Капоне не плёл свою паутину где-то в тайном месте, куда к нему сходились бы все нити, а часто появлялся на публике, не отказываясь от общения с журналистами. Вот только ему не нравилось, когда его называли «Лицо со шрамом». Позируя фотографам (Аль это любил, потому что знал, что фотогеничен), он старался повернуться правой щекой или сесть так, чтобы шрам на левой щеке был незаметен; позже он даже использовал косметику для маскировки своей «особой приметы».

Чтобы все знали, кто теперь босс в Чикаго, Аль перенёс свою резиденцию из Сисеро в построенный в 1891 году отель «Метрополь» на пересечении Мичиган-авеню и 23-й улицы, в то время игравший роль торгово-развлекательного центра. Даже Капоне было не по средствам снять семиэтажное здание целиком: счет за день пребывания в пятикомнатных апартаментах на четвёртом этаже (комната в круглой башенке с панорамным видом на город использовалась как офис) и двух «гостевых» номерах, на пятом и шестом этаже, где телохранители по очереди отдыхали после смены, достигал 1500 долларов, а то и больше, если в него включали выпивку и возмещение ущерба, нанесённого пьяными гангстерами. Аль велел также оборудовать «качалку» и посылал туда своих людей, хотя сам в неё не заглядывал. При нём постоянно находились восемь телохранителей: одни садились вместе с ним в бронированную машину, другие ехали в двух автомобилях — впереди и сзади. Среди «бойцов» Капоне встречались очень колоритные личности, например Луис Кампанья по прозвищу Маленький Нью-Йорк. Он действительно был небольшого роста (1 метр 62 сантиметра) и провёл юность в Нью-Йорке, где выступал в качестве циркового акробата; в Чикаго приехал ещё до «сухого закона» и стал грабителем. Когда в 1925 году его выпустили из тюрьмы, он примкнул к Капоне. А кличка Сэмюэла Макферсона из Алабамы была Сумка для гольфа: именно в этом предмете спортинвентаря он предпочитал держать дробовики и автоматы...

У отеля «Метрополь» было ещё одно важное преимущество — система подземных туннелей, соединявших его с другими зданиями на той же улице и в близлежащих кварталах, чтобы облегчить снабжение, особенно в зимнее время, разного рода товарами первой необходимости, от угля до продуктов. Эти туннели теперь могли использовать гангстеры, чтобы скрыться.

Из-за того, что Аль Капоне нарочито привлекал к себе внимание, некоторые даже предполагали, что он — ширма, а руководят бандой совсем другие люди. Однако, «светясь» в ресторанах и казино, где он раздавал щедрые чаевые, на ипподромах и в боксёрских клубах (он был азартным игроком и просаживал большие суммы), Аль создавал светлый, положительный образ, который должен был уравновесить мрачную репутацию нарушителя законов — и юридических, и нравственных. Он мог заявиться со своими телохранителями в школу, где учились Мэтти и Мафальда, и каждый нёс в руках по большой корзине со сластями для детей. Неудивительно, что шикарный, обаятельный, бесстрашный Аль был кумиром молодёжи. Все знали, из каких низов он поднялся. Он преступает закон? Так закон этот дурацкий! Аль пьёт и веселится сам и даёт возможность пить и веселиться другим, в том числе позволяя заработать. И потом, он добрый и не прижимистый. О нём уже тогда ходили истории, со временем превращавшиеся в легенды и напоминавшие святочные рассказы. Например, о том, как в ресторан, где холодной зимней ночью Аль Капоне пировал с друзьями, зашёл продрогший, промокший под дождём мальчишка-газетчик с большой пачкой нераспроданных вечерних газет и стал предлагать их посетителям. Газета стоила два цента, мальчишкам обычно давали пять. Аль купил всю пачку, дав мальчугану сотенную купюру, велел ему идти домой, отдать деньги матери и пообещать, что со следующего дня он будет ходить в школу, а не ошиваться на улице. Подобные истории в различных вариантах повторяются слишком часто, чтобы не признать: наверняка хотя бы часть из них произошла на самом деле.

Пока Аль Капоне неоскудевающей рукой помогал сирым и убогим, Фил Пьяцца из Чикаго-Хайтс вышел за рамки дозволенного воровским законом: драл деньги с мелких банд за покровительство, а между тем они постоянно подвергались «наездам» со стороны властей. Двуличная свинья! Обиженные, в числе которых были Доминик Роберто и Джимми Эмери, пошли за справедливостью к Алю Капоне и стали работать на него.

Жадность погубит не только Пьяццу. Орацио Тропеа из банды Дженна собирал деньги на адвокатов и прочие судебные издержки для Скализи и Ансельми. Суд — дело долгое: слушания, перерывы, вердикт, приговор, апелляция, снова слушания... Это не мафиозные разборки, когда приговор обжалованию не подлежит и немедленно приводится в исполнение. Сбор «пожертвований» от богатых италоамериканцев происходил в довольно жёсткой манере, из-за чего Тропеа получил кличку Бич. Когда он во второй раз заявился к Генри Спинголе, шурину покойного Анджело Дженны, тот не пожелал раскошеливаться на крупную сумму. В январе 1926 года Спингола был убит — после партии в карты с Тропеа в ресторане на Хальстед-стрит. Никто не сомневался, что убийц навёл именно Бич. Мафиозная общественность взволновалась. А тут ещё вскрылись совсем уж возмутительные вещи: часть собранных денег Тропеа оставлял себе (его собирались депортировать из США, и он хотел откупиться), а ещё он поддерживал тайную связь с «кавальеро».

Тропеа, у которого уже были две жены, поселился в отеле «Конгресс» под именем О. Трейерс вместе с новой зазнобой Беатрис Гульд. Желающих убить его теперь было слишком много: Дженна, Спингола, семья брошенной им Хелен Браун из Буффало, родственники его первой жены на Сицилии, семья Беатрис Гульд из Чикаго, а также бизнесмены, которые думали, что дают деньги на «святое дело — товарища из тюрьмы выручать», а на самом деле, как выяснилось, обеспечивали безбедную жизнь самому Бичу. Вечером 15 февраля Тропеа вышел из трамвая на углу Южной Хальстед-стрит и Западной Тейлор-стрит. Когда он переходил улицу, перед ним резко затормозил автомобиль. Тропеа обругал водителя; тут из окна машины высунулся человек с пистолетом и уложил его выстрелом в голову практически в упор. Никаких пышных похорон не устраивали. На кладбище пришли только Беатрис Гульд (в норковой шубе, подаренной Тропеа) и её брат Дональд. Как писала «Чикаго трибюн», «проявление сочувствия или верности наложило бы печать смерти — так говорили между собой».

При осмотре трупа Бича полиция обнаружила 975 долларов наличными, большой перстень с бриллиантом и телефонную книжку. Последняя находка, разумеется, была самой интересной. Публикация фрагментов из неё в «Чикаго трибюн» вызвала настоящий переполох. Там были имена Катерины Амара, жены Джо Айелло, и Тони Ломбардо (тот был рассержен, что пресса связала его с Тропеа: он всего-навсего продал ему ресторан), а также Сэма Ловулло из мафии Буффало, Джеймса Палезе из Детройта (его кузен Нино Сакко поставлял проституток из штата в штат), Сэма Поллачча из Бруклина, с которым Фрэнки Йель в 1924 году наведался в Чикаго, и Джузеппе Сирагузы — мафиозного босса из Западной Пенсильвании. Для властей это был сигнал, что мафия превращается в общенациональную организацию. Мафиози тоже сделали выводы...

Между прочим, Тропеа был не единственным сборщиком средств в фонд судебной защиты, а Спингола — не единственной жертвой. Погибли, например, братья Моричи. Но запугать удавалось не всех. Когда в Вест-Сайде трое суровых парней заявились к некоему итальянскому бизнесмену, тот нашёл себе защитника — 23-летнего боксёра Винченцо Джибальди, выступавшего на ринге под именем Джек Макгёрн (ставки на ирландцев были выше).

Он родился на Сицилии, четырёхлетним приехал в Америку, рос в трущобах Бруклина, в четырнадцать переехал в Чикаго и вышел на ринг. Несмотря на небольшой рост, он был хорошо сложён и довольно привлекателен внешне, умел одеваться с шиком и танцевать, девушки были от него без ума. После смерти отца мать Джека вышла замуж за бакалейщика Анджело Де Мори, гнавшего самогон для братьев Дженна; в 1923 году его убили — как говорили, вымогатели из «Чёрной руки». И вот теперь Джек услышал, что трое парней, донимающих его соотечественника, — убийцы его отчима. Для сицилийца вендетта — дело чести. В феврале 1926 года Макгёрн с помощью своего подручного Джонни Армандо всего за неделю убил всех троих. Стрелял он не хуже, чем работал кулаками. Капоне, знавший его по выступлениям на ринге, был впечатлён.

Опасаясь мести банды Дженна (вернее, её остатков), Джек сначала примкнул к «вестсайдерам» и одно время был шофёром (а значит, и телохранителем) Хайми Вейсса, но уже в апреле перешёл в банду Капоне, где применение его талантам нашлось очень скоро.

Из банды Вэлли, состоявшей в союзе с Капоне, в начале 1920-х годов выделилась ещё одна банда ирландцев, возглавляемая братьями О’Доннеллами (чтобы не путать с О’Доннеллами из Саут-Сайда, их называли О’Доннеллами из Вест-Сайда). Главарём был Уильям О’Доннелл, прошедший всю войну. Он получил прозвище Клондайк, потому что привёз большой груз спиртного из Канады. Ему помогали братья — Бернард (Барни) и Майлз, который владел клубом «Пони Инн» на Рузвельт-роуд в своём родном Сисеро. О’Доннеллы поставляли горячительное в округа Остин и Филмор, держали салуны на Медисон-стрит к западу от Гарлем-авеню, обслуживали соседние городки Оук-Парк, Ривер-Форест, Мэйвуд, Бёрвин и Риверсайд, а также северную часть Сисеро. Ирландцы вторглись на территорию итальянцев и должны были получить по рогам. 27 апреля 1926 года пять машин на малой скорости проследовали мимо «Пони Инн», их пассажиры выпустили по несколько автоматных очередей в чёрный седан, в котором находились члены банды О’Доннеллов. Среди стрелявших были Макгёрн и Аль Капоне, паливший из автомата с радостью мальчишки, которому дали опробовать новую игрушку.

Гангстер может убить человека за такое же время, какое нужно, чтобы на него посмотреть, гласила пословица тех лет. «И даже быстрее», — мрачно заметил комиссар полиции Джон Стидж, когда эта фраза прозвучала в его присутствии. А посмотреть повнимательнее, прежде чем нажимать на гашетку, иногда не мешало. Убитых было трое: Джим Догерти, Рыжий Даффи и... помощник прокурора штата Уильям Максвиггин — друг детства некоторых гангстеров, ходивших под О’Доннеллами.

Это обстоятельство сильно осложнило ситуацию. «Саутсайдеров» нельзя было обвинить в намеренном убийстве представителя закона: что этот представитель делал в компании бандитов? Но и спустить дело на тормозах тоже было нельзя. Прессе, как всегда, всё было ясно: Максвиггина убил Капоне, которого тот грозился арестовать за нераскрытое убийство Джо Регтайма. Полиция вломилась в квартиру Ральфа Капоне и обнаружила там тайник с оружием, которое, однако, не имело никакого отношения ни к убийству Максвиггина, ни к Алю Капоне. Тогда она нагрянула на Прери-авеню. Тереза закатила истерику, Мэй отказывалась отвечать на вопросы, двадцатилетний Джон надерзил стражам порядка, за что был арестован, но вскоре отпущен. Аля Капоне нигде не было. Полиция искала его три месяца, но так и не смогла найти.

Аль скрывался не от полиции. Ну что полиция? Арестуют, допросят, отпустят. Пусть даже посадят ненадолго, вон Торрио сидел — и ничего. Большой срок не дадут, даже Скализи и Ансельми 14 лет сократили до нескольких месяцев. Правда, жизнь в тюрьме Джолиета мёдом не показалась: их часто избивали, а Скализи однажды чуть не отравили (ему показалось, что у еды странный привкус, и он сообщил об этом охране; в отправленных на химический анализ спагетти и бобах обнаружили цианид в количестве, достаточном для убийства двух человек). Но это — рядовые бойцы, не мафиозные боссы.

Предоставив ведение уличной войны Ральфу, Аль целую неделю провёл в доме Доминика Роберто в Чикаго-Хайтс. Он доверял Роберто и даже подарил ему бриллиантовую ременную пряжку — своего рода знак избранности. (Роберто, в свою очередь, подарил ему куда более нужную вещь — кресло с пуленепробиваемой спинкой выше головы). К тому же Алю нравилась жена Доминика — хорошенькая Рей Раккер из Кентукки, начинавшая певичкой в клубе Большого Джима Колозимо. Разумеется, никаких интимных отношений между ними быть не могло: жена друга — это святое. «Он, — признавала Рэй, — всегда вёл себя как настоящий джентльмен» (даже если напивался в стельку). Просто Алю было приятно на неё смотреть, когда она подавала на стол, и перебрасываться с ней ничего не значащими шутками. «Гангстеры ничего не рассказывают своим жёнам, — вспоминала потом бывшая миссис Роберто[23]. — Ничего! Жена — для детской, кухни и постели. Вот любовницы знали, что происходит». Тут она немного лукавит: надо было быть полной дурой, чтобы ничего не понимать. Откуда эти безумные деньги, которыми сорит твой муж? Велма Фезант, жена Ральфа, как-то сказала Лорейн, новой жене Альберта, которую в семье звали Ларри: «Лучше потратить их деньги первой — всё равно они их промотают!» Да и пресса обильно снабжала информацией своих читателей, не скрывая имён (от Сонни газеты прятали, чтобы он случайно не увидел броский заголовок со своей фамилией). Кроме того, Мэй выуживала важные сведения из обрывков разговоров, в том числе между телохранителями мужа. Аль же старался бывать дома как можно реже, чтобы его семья не разделила участь Анны Лонерган, дважды раненной во время покушений на её мужей — сначала Билла Ловетта, а потом Мэтти Мартина.

Выждав неделю, Аль отважился под покровом ночи поехать к Рафаэле Капоне.

После того как лавка на Лафлин-стрит неожиданно сгорела вместе с домом и всем имуществом, Клотильда настояла на переезде из Чикаго. Они отправились на запад, в маленький городок Фрипорт, прозванный «Крендель-Сити» из-за пекарни Биллербека, где эти крендели пекли в большом количестве: подавляющее большинство населения составляли потомки немецких эмигрантов. До Чикаго оттуда было 170 километров, до границы с Висконсином — 20. Семья поселилась в доме с шестью спальнями и несколькими ванными комнатами; Рафаэле по-прежнему называл своей профессией импорт товаров из Европы, но лавки при доме больше не было. Старшая дочь Филумена бросила школу и поступила работать в какую-то контору; мальчики тоже подрабатывали разносчиками в бакалейных лавках, но, конечно же, этих заработков не хватило бы на безбедную жизнь.

Однако семья ни в чём не нуждалась — благодаря Алю. Он приезжал без предупреждения, привозил кучи сластей (если он не раздавал их сразу, Клотильда их прятала) и давал детям «доллар на мороженое» (малыши Фанни и Джим только несколько лет спустя поняли, что это была целая сотня долларов). Аль, единственный из всей семьи, поддерживал связь с дальними родственниками и испытывал к Рафаэле какое-то особое чувство. Возможно, он, рано оставшийся без отца, а потом и без наставника Торрио, нуждался в общении с человеком старше себя, которого глубоко уважал. Рафаэле не дрожал перед Алем и мог себе позволить отчитать его, когда тот был неправ или вёл себя по-свински. Это отрезвляло и внушало Алю вместо гнева чувство благодарности. После приветствий и ритуального угощения детей отправляли спать, и они из своих комнат слушали, как телохранители Аля топают по лестнице, перенося что-то из столовой в бельевой шкаф и обратно.

Рафаэле и в особенности Клотильда понимали, что пятна крови с одежд не выводятся. Нельзя остаться чистенькими, поддерживая отношения с гангстерами: это не та грязь, которая засохнет и отвалится, не оставив следа. Но жизнь — сложная штука. Однажды Табби, уже подросток, не вернулся вечером домой — его похитили. Подозрения пали на «Чёрную руку», которая в своё время уже шантажировала Рафаэле. После недели бесплодных поисков он решился прибегнуть к последнему средству — обратился за помощью к Алю. На следующий же день Табби был дома. Аль подъехал чуть позже — убедиться, что всё в порядке, — и велел родственникам не задавать ему вопросов. Они и не задавали. Омерта[24] — итальянцам это знакомо. Главное, Табби жив и здоров. Где он был, кто его похитил — даже если он и рассказал об этом родным, мы этого никогда не узнаем, потому что дальше их ушей его рассказы не ушли. После этого случая отказать в просьбе Алю Капоне было уже невозможно, хотя дружба с ним не только обеспечивала его покровительство, но и увеличивала риск, которому подвергалась вся семья...

В тот майский день Аль вопреки обыкновению предупредил о своём приезде. Когда к дому подъехал большой чёрный седан, Рафаэле сидел в гостиной с тяжёлой палкой в руке и ждал. Вошёл телохранитель Аля, за ним он сам и сзади ещё двое. Не ответив на приветствие, Рафаэле встал и ударил Аля палкой по плечу. Телохранители рванулись к нему, но Аль остановил их жестом. Он опустил голову и молча принял несколько ударов, а потом оба сели. Какое-то время помолчали — и стали обсуждать дело, которое привело Аля сюда. (По всей видимости, он хотел просмотреть «настоящие» бухгалтерские книги, хранившиеся у Рафаэле). Чем было вызвано такое поведение Рафаэле, неизвестно. Но, судя по реакции Аля, он признавал, что в чём-то виноват перед ним. Однако, если это было побуждение остановиться, эффекта оно не возымело. Да и поздно было тормозить. Разогнавшийся паровоз мчался под гору.

В мае в городке Стикни прошли местные выборы. Все избранные кандидаты были из списка Капоне, которому позже предъявили обвинение в мошенничестве, но дело закрыли. В соседнем городишке Форест-Вью, в девяти милях на юго-запад от Луп, 47 из 55 зарегистрированных избирателей проживали в двух борделях — «Острог» и «Кленовая вилла», оформленных как легальные предприятия бизнесменов Ральфа и Аля Капоне. Этот посёлок изначально строился для ветеранов Первой мировой, а название (Лесной вид) получил благодаря близлежащему заповеднику. Ральф довольно грубо захватил там власть, жестоко избив основателя посёлка, юриста Джозефа Нозека (неосторожно заявившего, что не знает, кто такой Капоне), и других членов руководства, так что они были вынуждены убраться. Теперь вся экономика Форест-Вью строилась на борделях, букмекерских конторах и пивоварнях; в прессе его уже окрестили «Капоневиллом».

Понятно, что там Аля знала каждая собака, поэтому он уехал в Лансинг — столицу штата Мичиган, но по сравнению с Чикаго — захолустье: всего-то около семидесяти тысяч жителей. Зато Капоне мог спокойно гулять по его улицам, не опасаясь, что его кто-нибудь узнает и примет меры. Но в крошечном Бентон-Харборе, тоже в Мичигане, куда Аль иногда выбирался к своему приятелю Тони Ломбардо, председателю Италоамериканского союза, большой дом круглосуточно охраняли вооружённые люди.

В Лансинге Аля Капоне приютил бывший член его банды, который пожелал выйти из игры и получил на это разрешение. Такое крайне редко, но всё же случалось. Например, шофёр и телохранитель О’Бэниона Джером Макмагон «завязал» по просьбе своей невесты и был отпущен с миром. Даже видным гангстерам удавалось соскочить с этого крючка; например, Макси Эйзен вскоре после похорон О’Бэниона покинул банду, благодаря которой сколотил себе неплохое состояние, и уехал подальше. Главарь банды Вэлли Фрэнки Лейк поступил так же, бросив товарищей. В банде Торрио—Капоне такое было немыслимо, но Макмагона, мелкую сошку, занятого лишь на погрузке-разгрузке ящиков со спиртным и в редких случаях повышаемого до водителя грузовика (и то для перевозок на небольшие расстояния), милостиво отпустили. В благодарность этот человек, перебравшийся из Чикаго в Лансинг, занявшийся там мелкой торговлей и обзаведшийся семьёй, при случае передал своему боссу: если тому когда-нибудь понадобятся его услуги (разумеется, мирного характера) — милости просим. И вот они понадобились. Пока чикагская полиция активно разыскивала Аля Капоне, а все газеты в Америке (и даже некоторые зарубежные издания) печатали его портреты, он ходил по Лансингу у всех на виду.

По приезде в Лансинг Аль первым делом связался с Джоном О’Брайеном, офицером местной полиции, про которого говорили, что он согласен молчать за деньги: вот он я, но меня нет — понятно? Но О’Брайен занимал довольно скромное место в полицейской иерархии, так что спокойную жизнь Капоне обеспечивали только отсутствие в тех местах мафии и дружелюбное отношение населения, оценившего его щедрость и обаяние: то он даст мальчугану пять долларов на мороженое, велев угостить всех друзей, то оплатит счёт за уголь для бедной вдовы, то предложит купить приютившей его семье новую машину (предложение вежливо отклонили), то оплатит кому-то обучение в колледже или лечение. Понятно, что никто не разбегался при виде его чёрного лимузина, а когда он шёл по улице пешком, ему махали рукой: «Привет, Аль, как дела?» 4 июля, в День независимости, он присутствовал на традиционном фейерверке, и об этом написали в местных газетах. Капоне этому не препятствовал: чем больше положительной рекламы, тем лучше. Он проводил совещания в одном из самых престижных отелей Лансинга, куда к нему приезжали «сотрудники» из Чикаго. В вестибюле толпились журналисты в поисках сенсаций, высматривая людей в светлых пальто и серых Федорах (мужчины, не принадлежавшие к криминальной среде, опасались носить шляпы этого фасона, чтобы их не приняли за гангстеров). Но всё самое интересное творилось в Чикаго, куда пришло «лето смерти».

Группа бойцов, возглавляемая Домиником Роберто, не щадила даже женщин, подвернувшихся под горячую руку. Ядро оппозиции из Чикаго-Хайтс было быстро разгромлено. 2 июня 1926 года помощник Фила Пьяццы Джим Ламберта был убит вместе со своей подругой Кристал Барриер: их подловили возле ночного клуба в южном пригороде. Неделю спустя убили ещё одного помощника Пьяццы — Фрэнка Камеру, а его самого застрелили 22 июля перед принадлежащим ему кафе «Милан». Истребление его банды продолжалось до середины сентября; убиты были не менее шести человек — совершенно безнаказанно.

Капоне пережидал жару на Круглом озере неподалёку от Лансинга, где он и Фрэнк Нитти обзавелись «дачами». Аль привёз с собой своего телохранителя Фрэнки Рио и Джека Макгёрна; у каждого был отдельный коттедж. Капоне плавал, удил рыбу, а если становилось скучно, отправлялся на находившийся чуть ниже по дороге постоялый двор с бухлом и женщинами. Но в середине июля он решил, что отдых затянулся, и сообщил полиции Чикаго (всё ещё искавшей виновных в убийстве Максвиггина), что намерен явиться сам: утром 28-го числа он будет на углу 106-й улицы и бульвара Индианаполис — на границе между штатами Индиана и Иллинойс; полицейские могут встретить его там и сопроводить в город. Газеты с наслаждением перепечатывали фразу, якобы произнесённую им в момент встречи: «Я так понимаю, ребята, вы ищете меня».

Его препроводили сразу в здание Уголовного суда Чикаго. Во время допроса он стойко отрицал, что имеет хоть какое-то отношение к убийству членов банды О’Доннеллов и в особенности Максвиггина, который был ему «другом»: «Конечно же, я не убивал Максвиггина. Зачем мне это? Мне нравился этот парень. Всего за день за того, как его пришили, он был у меня, а когда собрался домой, я дал ему бутылку скотча для его старика. Если бы я хотел его пришить, то сделал бы это прямо тогда, верно?» И добавил для большего эффекта: «Я платил Максвиггину сполна и получал то, за что платил». Журналисты «Чикаго трибюн», «Чикаго дейли ньюс» и «Чикаго ивнинг пост» немедленно передали эти слова.

Правда это была или ложь? Опровергать Капоне было уже некому, а обстоятельства, при которых погиб Максвиггин, оказавшийся в неудачный момент в неудачном месте, да ещё и не в самой лучшей компании, обращали сомнения в пользу подозреваемого, и он умело этим пользовался.

Капоне полагал, что, поскольку против него нет никаких улик, его отпустят. Однако судья арестовал его на сутки, которые задержанный должен был провести в обычной тюремной камере. На следующий день состоялись новые слушания; прокурорам пришлось признать, что им нечего предъявить, и судье ничего не оставалось, как снять с подсудимого все обвинения. Капоне был волен идти на все четыре стороны. Первым делом он отправился в Сисеро, в отель «Хоторн», хотя несколько месяцев не видел свою семью. Это полиция и суд ничего не могли ему сделать. А ведь есть ещё люди, которым закон не писан...

Днём 6 августа, когда температура доходила до 30 °С, Джон Фоли по кличке Миттерс заехал в гости к своей матери. Кто-то позвонил туда по телефону, и Джон тотчас ушёл. Миттерс официально состоял в руководстве профсоюза мороженщиков, но зарабатывал главным образом на пиве и ходил под Шелдоном, а тот, в свою очередь, под Капоне. Теперь он ехал на юг, то и дело сворачивая с одной улицы на другую; вдруг ему на глаза попался зелёный «кадиллак», медленно двигавшийся навстречу. Миттерс запаниковал: он уже видел этот «кадиллак» час назад, направляясь к матери. Он на ходу выскочил из машины и побежал; машина без водителя врезалась в столб. Человек с дробовиком, выпрыгнувший из «кадиллака», бегал быстрее тучного Фоли. Услышав отдалённое стаккато выстрелов, мать Джона сразу почувствовала, что с ним случилась беда. Она прибежала к месту убийства почти одновременно с подъехавшими полицейскими.

По случаю хорошей погоды на улицах было полно людей, поэтому комиссару Стиджу в кои-то векш повезло со свидетелями: садовник из начальной школы сказал, что хорошо разглядел людей из «кадиллака» и мог бы их опознать. Его привезли в участок и показали ему фото Солтиса и ещё нескольких людей из его банды (Стидж хорошо знал, кто есть кто в чикагской мафии, и умел рассуждать логически). Садовник указал на Солтиса и Фрэнка Консила, а другой свидетель подтвердил его слова. Вскоре нашёлся и сам зелёный «кадиллак»; автомеханик опознал его по крошечной детали в системе зажигания, которую недавно перебирал по заказу Джо Солтиса. Бинго! Торжествующий Стидж не сдержался — заявил «Чикаго геральд энд экзаминер»: «Я полагаю, у нас есть план, как, наконец, покончить со стрельбой на улицах и убийствами. Возможно, наш план не панацея, но на сей раз мы всё же сдвинемся с мёртвой точки. С этим безобразием пора кончать». Возможно, план был хорош, но... в начале ноября Солтиса и Консила, обвинённых в убийстве Миттерса, оправдали.

Тогда же, в начале августа, неизвестные похитили водителя Капоне Тони Куириньоне (Томми Росса). Его тело нашли в юго-западном пригороде Палое, на территории Солтиса. Несчастного пытали, чтобы узнать, где его босс, а ничего не добившись, убили и сбросили в колодец. Пытки — тоже стиль Солтиса. Тем не менее Капоне записал это убийство на счёт «нордсайдеров». Кстати, считается, что выражение «прокатить на машине», означавшее «вывезти за город и убить», ввёл в обиход их лидер Хайми Вейсс. Теперь ход был за «саутсайдерами».

Через неделю после обнаружения тела верного Томми на оживлённой Мичиган-авеню в полдень появились Друччи, Вейсс, Моран и Джулиан Кауфман с полными карманами денег: они собирались положить на депозит полмиллиона долларов. Когда они проходили мимо здания нефтяной компании «Стандард ойл», из проезжающей мимо машины высунулся автоматчик. Тра-та-та-та-та! Звон бьющихся стёкол, свист пуль, отбивающих куски штукатурки или рикошетящих от фонарных столбов; крики разбегающихся прохожих, стон водителя грузовика, раненного в ногу... Вейсс, Моран и Кауфман тоже побежали, а Друччи из-за укрытия расстрелял все патроны из своего «смит-вессона» 38-го калибра, после чего запрыгнул в первую попавшуюся машину. «Гони!» — успел крикнуть он водителю, угрожая револьвером; в этот момент сильные руки схватили его сзади и выволокли наружу. В участке Друччи назвался вымышленным именем (хотя полицейские прекрасно знали, кто он такой), сказал, что понятия не имеет, кто мог в него стрелять, а 13 200 долларов, найденные при нём, — деньги за проданную недвижимость. Его арестовали за стрельбу с намерением убить и за нарушение общественного порядка; через несколько часов выпустили под залог, а потом обвинения были сняты. Полиция догадывалась, что нападение в центре города, средь бела дня, — дело рук «капонитов», но как это доказать? Не помогло даже то, что на месте происшествия схватили Пола Рикку, члена банды Капоне[25], который назвался Полем Валери.

«Нордсайдеры» нанесли ответный удар — в самом центре Сисеро. 20 сентября кавалькада из десяти автомобилей, из окон которых высовывались как минимум три автомата и множество дробовиков, проехала по 22-й улице, обстреляв отель «Хоторн» и соседние здания, в которых бывали люди Капоне. По припаркованным у тротуара машинам и входным дверям домов выпустили более тысячи автоматных очередей. Помимо Вейсса, Друччи, братьев Гузенбергов, Джорджа Морана и других «нордсайдеров», в акции возмездия участвовали Винсент Макэрлейн, О’Берта и Джон Туи. Последнего арестовали, полиции удалось установить принадлежность нескольких автомобилей. Единственным человеком, пострадавшим от этого ураганного огня, оказался Пол Рикка, который теперь назвался полиции Луисом Варко.

Рикка шёл по улице и заметил приближающуюся вереницу машин. Вместо того чтобы спасаться самому, он побежал в «Хоторн», зная, что Аль Капоне и Фрэнк Рио в это время сидят там. Он успел открыть дверь и крикнуть, когда из первой машины уже вышел стрелок — Питер Гузенберг. Капоне вскочил из-за столика и пятился к стене; Рио повалил его на пол. Рикке пуля попала в плечо. В благодарность за спасение своей жизни Аль Капоне станет шафером на свадьбе Рикки в начале 1927 года, а его сестра Мафальда будет подружкой невесты — ни одному другому члену своей банды он не оказывал подобной чести. Кроме того, Рикка из простого бойца теперь стал «офисным сотрудником»: работал в конторе под руководством Фрэнка Нитти и быстро пошёл на повышение.

Говорят, что после этого покушения Капоне предложил Вейссу перемирие, однако тот выставил условие: головы Скализи и Ансельми, убивших О’Бэниона. (Их должны были заманить в назначенное время в условленное место, где их расстреляли бы из проезжающей машины). Тони Ломбардо был готов выполнить это условие, но Капоне отказался.

Одиннадцатого октября Вейсс с четырьмя своими людьми шёл через Стейт-стрит, от собора Святого Имени к цветочному магазину Скофилда. Неожиданно их обстреляли из автомата со второго этажа соседнего с магазином дома. Хайми и один из его людей погибли сразу, остальные были ранены; пули выщербили угол собора. Как потом выяснила полиция, в засаде сидел Макгёрн, уже получивший кличку Автомат (бывший телохранитель Вейсса!), а в здании на углу притаился Сэм Хант со своей «заряженной» сумкой для гольфа — на всякий случай, для гарантии. Идея же «гнезда для автоматчиков» принадлежала Фрэнку Нитти; впоследствии этот приём будут использовать ещё не раз.

Неизлечимо больной Хайми Вейсс часто говорил: «Я не рассчитываю жить долго, но надеюсь прожить достаточно». Состояние 28-летнего Вейсса оценивалось в 1,8 миллиона долларов; его, как и О’Бэниона, похоронили на кладбище «Гора Кармель». Банду возглавил Винсент Друччи, а его главным помощником стал Джордж Моран.

Стрельба из автоматов в людном месте средь бела дня — это не просто нарушение общественного порядка. Полиция была обязана «что-то сделать». Капоне, чтобы не воевать на два фронта, попытался настроить общественность в свою пользу, рассказав журналистам собственную версию событий. Рой Гиббонс из вечерней газеты «Таймс лидер», выходившей в Уилкс-Барре, штат Пенсильвания, изложил её в статье, напечатанной на первой странице в выпуске от 16 октября: «Я хочу мира, — уверял Капоне, сидя в отеле “Хоторн”, своей “добровольной тюрьме”, которую якобы не мог покинуть уже 14 месяцев. — Я не могу выйти на улицу без телохранителя, иначе меня изрешетят из автоматов. Но если я выйду с телохранителем, меня арестует полиция. Я невиновен. Я букмекер и бизнесмен, но я не играю в игры со смертью и ничего не знаю о бутлегерстве или поставках пива».

В этом месте журналист прервал изложение, чтобы отметить, что попасть на «приём» к Капоне — всё равно что на аудиенцию к монарху: вас обыскивают, осматривают, ведут от поста к посту, и лишь затем вы оказываетесь лицом к лицу с «бизнесменом» за дверью, закрытой на три замка, к которой приставлена охрана. «У меня есть жена и ребёнок, которых я люблю, — продолжал давить на жалость “27-летний иммигрант, заполучивший примерно два миллиона долларов с тех пор, как оказался в Америке”. — У тех других ребят тоже есть жёны и возлюбленные. Нам всем места хватит. Я хочу мира, и я готов встретиться с другими бандами, когда они пожелают». Ему надоело, что все убийства в Чикаго вешают на него, даже если он в тот момент находился за тысячу миль от города: «Когда они три недели назад проехали мимо моего отеля и разрядили примерно 20 автоматов в окна по фасаду, пострадало много невинных людей. Я оплачиваю их лечение и ущерб, нанесённый автомобилям, припаркованным перед отелем». Сам же он в жизни никому зла не причинил.

Репортёр усомнился в способности гангстеров заключить мир и поделить сферы влияния: цепную реакцию «око за око», начавшуюся после убийства О’Бэниона, уже не остановить, все предыдущие попытки оканчивались неудачей. Но Капоне всё-таки хотел пожить подольше. 20 октября он встретился с Друччи и другими главарями банд с севера и юга в отеле «Шерман» в центре Чикаго и предложил им заключить мир на следующих условиях:

1. Никого больше не убивают и не избивают.

2. Все прошлые убийства, совершённые бойцами из банд Чикаго и Сисеро, считаются исчерпанными инцидентами.

3. Всё сказанное до этих мирных переговоров не в счёт.

4. Вина за нарушение мирного договора падёт на главарей, о недружественных действиях мелких сошек следует доносить уполномоченным для принятия дисциплинарных мер.

«Лос-Анджелес тайме» в номере от 23 октября 1926 года приводила пояснения Капоне: «Я сказал им, что не хочу умирать. Я не хотел, чтобы и они умирали. Я сказал, что в этом нет необходимости. Мы могли бы найти более разумный способ уладить наши проблемы. Я много раз говорил им об этом, прежде чем Хайми умер. Они думали, что я шучу, но когда увидели, что я с ними откровенен, то захотели всё обговорить».

Надо сказать, что Капоне слегка перегнул палку, поскольку вёл эти переговоры с позиции победителя. В ходе «демаркации границ» он забрал себе несколько борделей и игорных притонов, которые раньше контролировал «вестсайдер» Джек Зута, бухгалтер мафии; владельцы остались прежними, но дань теперь должны были платить Капоне.

Мирного настроя хватило ненадолго. Стоило оправдать Солтиса и Консила за убийство Джона Фоли, как 25 ноября банда Солтиса напала на О’Доннеллов из Саут-Сайда, ранив Томми и Чарлза. Вечером 28 ноября Капоне ужинал со своим другом Теодором Антоном (Тони Греком) — владельцем ресторана, находившегося на первом этаже отеля «Хоторн». Больше никого в зале не было. В дверь позвонили. Антон пошёл открывать и не вернулся. Его тело нашли не сразу — со следами пыток, замороженное. Убийц, разумеется, не поймали. А 16 декабря бесследно пропал Хиллари Клеменс из банды Шелдона, бывший партнёр Фоли; его труп обнаружат в конце месяца.

Убедившись, что разговоры бесполезны, Капоне позаботился о собственной безопасности: купил небольшой дом на тихой улице неподалёку от «Хоторна» и зажил там один, без семьи. Входную дверь укрепили стальными листами, гараж и задний двор огородили кирпичной стеной высотой два с половиной метра, прорыли подземный ход из гаража в дом. Бронированный «кадиллак» с пуленепробиваемыми стёклами и откидывающимся задним стеклом, чтобы можно было выставить в окно оружие, обошёлся в 20 тысяч долларов. Позаботившись о своей безопасности, Аль не забыл и о «релаксации»: в доме, меблированном, как обычное жилище «среднего американца», была роскошная спальня с зеркальным потолком, через которую прошло множество женщин. Здесь же устраивались грандиозные попойки. Одной из них отметили повторный суд над Скализи и Ансельми за убийство Уолша: в январе их выпустили из тюрьмы.

«Аргумент такой: “Если преследовать гангстеров за то, что они убивают друг друга, они могут перестать убивать друг друга; это будет вмешательством в естественную регуляцию их количества, и тогда они размножатся до такой степени, что превратятся в серьёзную угрозу для остального населения”» — так журналист Альва Джонстон сформулировал в 1928 году мнение, господствовавшее в обществе в середине десятилетия. Глава розыскного отдела чикагской полиции Джон Стидж был с этим не согласен и даже опубликовал в январе 1927 года ряд статей в «Чикаго геральд энд экзаминер», призывая граждан не быть равнодушными и протестовать против «царской власти» некоторых главарей гангстеров. В том же месяце Аль Капоне созвал необычную пресс-конференцию — пригласил репортёров к себе домой, на Прери-авеню. Гостей он встретил в домашних тапочках и розовом переднике, с деревянной ложкой в руке, которой помешивал соус для спагетти (приготовленный, разумеется, Терезой), и с обаятельной улыбкой. Журналистов усадили в столовой, устроили им дегустацию итальянской кухни[26] под красное вино. Про вино они в своих репортажах умолчали (хотя есть фото, на котором Капоне наполняет бокалы матери и жены, сидя между ними, обе женщины лучезарно улыбаются, а Альберт с подносом изображает официанта), зато показали своим читателям нового Капоне — доброго, счастливого отца семейства, сожалеющего о творящемся вокруг насилии, которое заставляет его, добропорядочного бизнесмена, тревожиться о своих родных. «Но не подумайте, что я сбегу из города, — добавил Аль. — До сих пор не сбежал и не собираюсь... Я босс и продолжу руководить».

К тому времени уже ни у кого язык не поворачивался назвать Аля Капоне «главарём банды»: он был главой синдиката, его даже сравнивали с Рокфеллером. В «совет директоров» входили 12 человек, включая Ральфа — единственного брата Аля, облечённого такой ответственностью: он был заместителем по торговле спиртным, публичным домам и игорному бизнесу. «Исполнитель» Фрэнк Нитти занимался оргработой и связями с Сицилийским союзом, Джейк Гузик — бухгалтерией и статистикой, а также отмыванием денег, подкупами и вымогательством; недавно присоединившийся к ним юрист Эдвард О’Хара — управлением собачьими бегами[27] и юридическими вопросами. Под началом Джейка Гузика состояли два-три десятка клерков, сидевших в конторе «Аля Брауна» по соседству с отелем «Метрополь» и скрупулёзно заполнявших ведомости и гроссбухи. Несколько сотен «рядовых сотрудников» занимались двумя основными видами деятельности: производственной и защитной. У них были начальники среднего звена: Чарли Фискетти и Лоуренс Мангано держали в своих руках торговлю спиртным (безопасность поставок обеспечивали около пятисот бойцов); Фрэнк Поуп и Питер Пенович контролировали букмекерские конторы, а Майк Хейтлер и Гарри Гузик — бордели; Хайми Левин был «главным сборщиком дани»; Луис Коуэн вносил залог за арестованных под гарантию недвижимости Капоне, которой он же и управлял; бывший «черноручник» Джеймс Белькастро был главным подрывником. Белькастро стал экспертом по изготовлению самодельных взрывных устройств; в салуны, отказывавшиеся покупать спиртное у Капоне, бросали бомбы, от взрывов которых во второй половине двадцатых годов погибло около сотни человек. Кроме того, в личном распоряжении Аля Капоне находились несколько десятков телохранителей, а также прислуга, шофёры, парикмахеры, официанты, врачи и др.

Оставалось завести своего мэра. В 1927 году Уильям Томпсон решил вернуться в Сити-холл, и Аль Капоне внёс в его избирательный фонд свой посильный вклад — по разным оценкам, от ста тысяч до четверти миллиона долларов, а то и все полмиллиона. 50 тысяч вложил Джек Зута, державший несколько борделей на Мэдисон-стрит. Поддержали Томпсона также Большой Тим Мёрфи, занимавшийся в основном рэкетом профсоюзов, и Винсент Друччи. Избирательный фонд мэра Девера, которого поддерживали три бизнесмена и два президента университетов, составлял всего 160 тысяч долларов.

За четыре года Большой Билл ничуть не изменился. Во время предвыборной кампании он провёл дебаты с двумя крысами, которые изображали его оппонентов — Уильяма Девера и Джона Робертсона. (Девер выступал от демократов, а Робертсон ранее был республиканцем, союзником Томпсона, но порвал с ним и баллотировался как независимый кандидат). Пообещав (как обычно) очистить Чикаго от криминала, Томпсон назвал настоящими преступниками сторонников реформы городского управления, а главным врагом США — британского короля Георга V, пообещав: если они когда-нибудь встретятся, он врежет королю прямо по носу. (Легко давать обещания, зная, что выполнять их не придётся). Выдвинув лозунг «Америка прежде всего», он заявил, что инспектор учебных заведений Уильям Макэндрюс — британский агент, подосланный королём, чтобы вбить в головы американских детей ложные идеи и подготовить таким образом повторный захват США Великобританией, а «ирландца-левака» Девера обвинил в участии в этом заговоре и пригрозил ему тюрьмой за измену. В случае же своего избрания он пообещал построить самую большую мэрию в мире, где могли бы петь немецкие хоры в 25 тысяч голосов.

Его противник отказался ввязываться в полемику по этим нелепым обвинениям и выдвинул лозунги «Девер за достоинство» и «Лучший мэр Чикаго за все времена». Он пообещал продолжить строить дороги, улучшать жилищные условия и заботиться о нуждах населения, признав, однако, что «не найти такого супермена, который бы искоренил преступность». Зато Робертсон брался «найти нового Теодора Рузвельта» и сделать его главой полиции[28], тогда с организованной преступностью будет покончено за месяц. Не зная, чем пронять конкурента, Томпсон стал насмехаться над ним за «неопрятную» манеру есть. Тот гнул свою линию: «Кто убил Билли Максвиггина и почему?» Тогда Томпсон вытащил из рукава главный козырь: «Когда меня изберут, я не только заново открою заведения, закрытые этими людьми, но и открою десять тысяч новых. Ни один легавый не ворвётся к вам в дом перетряхивать ваш матрас в поисках фляжки».

Демократы попытались вбить клин между белыми и цветными избирателями, утверждая, что избрание Томпсона приведёт к «господству негров», и распространяя открытки с изображением Большого Билла, целующего чернокожего мальчика («Томпсон: Африка прежде всего»). Они специально нанимали чернокожих для агитации за Томпсона в районах с преимущественно белым населением и попытались устроить митинг избирателей-негров в центре города, где их нечасто можно было увидеть, тем более в большом количестве, но эта провокация не удалась. Лига наёмных рабочих округа Кук печатала в «Чикаго трибюн» рекламу в поддержку Томпсона, утверждая, что 95 процентов чикагских профсоюзов — за него. Кроме того, на стороне Большого Билла были две газеты, принадлежавшие медиамагнату Уильяму Рэндольфу Хёрсту, афроамериканская «Дейли дефендер» и «Италия» — вторая по популярности газета на итальянском языке, выходившая в Чикаго. За Девера выступали четыре городские ежедневные газеты, а также крупнейшие еженедельники, издаваемые польской, еврейской и итальянской общинами.

Гангстеры, естественно, тоже не оставались в стороне. Дружная поддержка Томпсона профсоюзами, возможно, была результатом успешной работы соответствующего департамента в синдикате Капоне. «Нордсайдеры» же не могли допустить, чтобы Аль получил карманного мэра, которого бы потом «спускал с поводка» на своих врагов.

В ночь на 4 апреля, за день до выборов, Винсент Друччи со своими бойцами разгромил офис олдермена Дорси Кроу, поддерживавшего Девера.

В 1920 году Кроу присутствовал на похоронах Джима Колозимо; в 1925-м его юридическая фирма «Кроу и Кольб» получила чек на 500 долларов — «откат» от мафии; после полицейского рейда на контору Джека Зуты этот факт стал достоянием гласности, но Кроу сказал, что Зуту в глаза не видел, а чек в руках не держал. В 1927-м он поддержал Уильяма Девера, объявившего войну бутлегерам. И вот теперь в его отсутствие «нордсайдеры» высадили окно, влезли в контору и опрокинули все шкафы с папками.

В тот же день Друччи, у которого нашли пистолет 45-го калибра, и два его подельника были арестованы. Их должны были привезти в здание суда, где уже дожидался адвокат, чтобы внести залог. Один из полицейских держал Друччи за руку выше локтя, словно тот был мелкий карманник, норовящий дать стрекача. Друччи попытался высвободиться и сказал копу пару ласковых. Не на того нарвался: это был 32-летний Дэн Хили, который в ноябре 1926 года избил до полусмерти Джо Солтиса во время полицейской облавы в салуне, а позже застрелил вооружённого грабителя. Хили дал Друччи пощёчину, а потом выхватил пистолет и пригрозил убить его. Ссора продолжилась в машине. Что произошло дальше, точно установить уже не удастся, потому что две версии событий совершенно не сходятся. Полицейские утверждали, что Друччи попытался вырвать у Хили пистолет, а тот его случайно застрелил. Подельники Друччи настаивали, что Хили ударил Друччи, после чего водитель остановил машину на обочине, Хили .выбрался на подножку и несколько раз выстрелил в Друччи, сидевшего в наручниках. Раненный в руку, ногу и живот, Друччи сполз на пол и умер. По традиции ему устроили пышные похороны: серебряный гроб за 10 тысяч долларов, цветов на 30 тысяч... Состояние покойного оценивалось в полмиллиона.

Выборы прошли без обычного насилия; похитили только одну урну с бюллетенями. Полиция приписала это впечатлению от смерти Друччи. Томпсон победил в двадцати восьми округах из пятидесяти. Элмер Дэвис из журнала «Харпере» удивлялся не проигрышу Девера, а тому, что он вообще смог набрать 430 тысяч голосов. На победу Робертсона, набравшего пять процентов голосов, вообще никто не рассчитывал. Джордж Куп от социалистов, тоже участвовавший в выборах, получил всего два голоса; об этом не преминуло сообщить агентство «Ассошиэйтед Пресс», а газета «Оттава ситизен» процитировала эту депешу в редакционной статье как доказательство того, что угроза социализма предотвращена. Впрочем, Уильяма Дюранта, автора книги «История философии» (1926), ход предвыборной кампании в Чикаго навёл на мысль о том, что демократия умерла. «Чикаго — всё ещё в большой степени городок Дикого Запада, где ярмарочный фигляр, достающий из цилиндра белых кроликов, по-прежнему привлекает больше внимания, чем человек в строгом костюме, толкующий о деле», — писала газета «Сент-Луис стар».

Праздновать победу Томпсон решил в своём плавучем ресторане «Фиш фанз клаб» («Клуб любителей рыбы»), пришвартованном в гавани Бельмонт. На судно набилось столько сторонников новоизбранного мэра, что от перегруза оно пошло ко дну. Не увидев в этом дурного предзнаменования, 18 апреля 1927 года Томпсон вступил в должность и произнёс речь о борьбе с преступностью в Чикаго: «Наш новый глава полиции получил от меня чёткие инструкции: очистить Чикаго от мошенников, воров и нарушителей закона за девяносто дней, чтобы люди, их дома и собственность снова были в безопасности». Ресурсы, выделенные для борьбы с бутлегерами, он перенаправил на борьбу с реформаторами.

После выборов в районе, где находились Сити-холл, управление полиции и отель «Метрополь» (Аль Капоне жил там под именем Росс), постоянно возникали пробки: продажные политики и полицейские выстраивались в очередь, чтобы получить плату за услуги и новую задачу (сопровождение груза, предупреждение о готовящихся рейдах) или изложить свою просьбу. Бойцы Капоне всегда имели при себе официальные карточки, отпечатанные в типографии: «Для представления в Департамент полиции: привилегии департамента распространяются на подателя сего». Со своей стороны, гангстеры ходили по коридорам Сити-холла и «брали за пуговицу» олдерменов, объясняя им, как нужно проголосовать в том или ином случае, а иначе... не маленькие, сами понимаете. Свой долг Капоне Томпсон уплатил, в частности, тем, что назначил главой департамента мер и весов Дэниела Серрителлу, который поддерживал тесные связи с гангстерами. Этот чиновник должен был следить, чтобы в бакалейных лавках и прочих коммерческих заведениях не обвешивали покупателей... Или брать взятки с бакалейщиков за то, что закрывает глаза на их махинации.

Пятнадцатого мая на озере Мичиган приводнился гидроплан «Санта Мария II», на котором три итальянских лётчика — командир Франческо де Пинедо, второй пилот Карло дель Прете и механик Витале Дзаккетти — совершали перелёт «Четыре континента». Идея принадлежала Бенито Муссолини, который использовал любую возможность, чтобы утвердить новое величие фашистской Италии. Первый в истории перелёт через всё Западное полушарие должен был внушить американцам итальянского происхождения чувство гордости за свою родину. Стартовав 13 февраля 1927 года на Сардинии, «Санта Мария» перелетела Атлантику, совершила посадки в Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе, Монтевидео, Асунсьоне, пересекла джунгли Мату-Гросу и Карибский бассейн (с посадками на Гваделупе, Гаити и Кубе) и стала первым иностранным самолётом в воздушном пространстве США. В Аризоне гидроплан... сгорел на заправке у озера Теодора Рузвельта: подросток, вызвавшийся помогать, легкомысленно бросил в воду окурок, от которого вспыхнул разлитый по её поверхности бензин; огонь быстро добрался до самолёта и уничтожил его. Итальянские пилоты отправились в Сан-Диего в качестве пассажиров на самолёте флотской авиации США, а из Калифорнии прибыли поездом в Нью-Йорк, куда им 1 мая доставили новый гидроплан от итальянского правительства, чтобы они могли продолжить путь. Они совершили посадки в Бостоне, Филадельфии, Чарлстоне, Пенсаколе во Флориде, Новом Орлеане, а затем полетели на Средний Запад.

В Чикаго лётчиков встречали представители городской администрации, итальянский консул и видные италоамериканцы. Мэр Уильям Томпсон опасался акций протеста и беспорядков (режим Муссолини нравился далеко не всем); для их предотвращения в делегацию включили Аля Капоне. Встреча прошла мирно. Из Чикаго гидроплан за 11 часов добрался до Монреаля, а оттуда вылетел на Ньюфаундленд. Перелёт «Четыре континента» завершился 16 июня в порту Остии неподалеку от Рима. Путь в 46 960 километров был проделан за 124 дня.

«Поход на Рим» тридцати тысяч «чернорубашечников» в 1922 году вызвал в Америке интерес к Муссолини, но ничуть не насторожил: фашизм казался здоровой альтернативой «красной угрозе». Даже когда три года спустя премьер-министр Королевства Италия провозгласил себя пожизненным лидером страны, это не настроило против него либеральную прессу. Признавая, что «дуче» действует довольно жёсткими методами, газеты, от «Нью-Йорк трибюн» до «Кливленд плейн дилер», включая «Чикаго трибюн», отдавали ему должное: он возродил экономику и вернул страну «к нормальной жизни». Правда, «Нью-Йоркер» ничего нормального в этой жизни не видел; Эрнест Хемингуэй, поначалу отнёсшийся к Муссолини одобрительно, впоследствии изменил своё мнение, а Фрэнсис Скотт Фицджеральд сразу увидел в нём угрозу для западной демократии. Джон Гюнтер из журнала «Харпере» написал острую статью о том, как Муссолини манипулирует американской прессой, настраивая через неё общественное мнение в свою пользу; но его голос потонул в хоре положительных или нейтральных отзывов, в том числе в газетах, основанных итальянскими иммигрантами. Но газеты газетами, а многие италоамериканцы поддерживали связи с родственниками, оставшимися в Италии, и знали, что всё не так однозначно. Особенно это касалось уроженцев Сицилии.

В мае 1924 года дуче прибыл в Палермо на линкоре «Данте Алигьери», с эскортом из самолётов и подводных лодок, не говоря уже о полицейской охране. Мэр Пиана деи Гречи, пригорода Палермо, был этим удивлён. «Вы со мной, вы под моей защитой. Зачем вам столько фараонов?» — шепнул он на ухо высокому (но только в политическом смысле) гостю. Мэром был Франческо Куччиа, он же дон Чиччо — один из мафиозных боссов. Его замечание сильно разгневало Муссолини, от покровительства дона Чиччо он отказался. Тогда тот приказал жителям не ходить на митинг, где Муссолини собирался произнести речь. Какое унижение! Более того, в Марсале, в провинции Трапани, к премьеру явилась делегация ветеранов войны и сообщила, что всего за год в этом портовом городе было совершено 216 убийств. Муссолини говорили, что сицилийцы симпатизируют фашистам, но мафия не даёт тем утвердиться на острове. По рекомендации министра иностранных дел Муссолини назначил нового префекта Трапани — Чезаре Мори, который прибыл туда уже в июне, облечённый специальными полномочиями. «У Вашего превосходительства карт-бланш, — телеграфировал ему Муссолини. — Государственная власть должна быть безусловно, я повторяю, безусловно восстановлена на Сицилии. Если существующие законы будут мешать Вам, это не проблема: мы издадим новые».

Мори оправдал доверие, и 20 октября 1925 года его сделали префектом Палермо. Он создал целую армию из полиции, карабинеров и ополчения, которая перемещалась из одного городка в другой, вылавливая «подозрительных». Для устрашения не гнушались ничем: отбирали имущество, резали скот, применяли пытки. Некоторые мафиози, находившиеся на низшей ступени в иерархии каморры, добровольно сотрудничали с властями, чтобы защитить себя и отомстить врагам. За первые два месяца в Палермо «железный префект» арестовал более пятисот мужчин, а 1 января 1926 года совершил свой главный «подвиг»: осадил посёлок Ганджи — оплот местной преступности. Полиция и карабинеры обходили дом за домом, арестовывая мафиози и их сообщников; скрывшихся вынуждали сдаться, взяв в заложники женщин и детей. К 1928 году было арестовано 11 тысяч «подозрительных», которых массово судили и сажали в тюрьму или отправляли в изгнание без суда. Многие эмигрировали в Америку, пополнив ряды гангстеров. Для уничтожения мафии Мори считал необходимым установить прямой, без посредников, контакт населения с представителями власти, чтобы народ «не воспринимал как милость то, что положено ему по праву». Он стремился доказать сицилийцам, что фашистское правительство сильнее мафии, которая уже не может обеспечить им защиту, но действовал теми же методами: мало уничтожить врага — надо его унизить.

Количество убийств на Сицилии резко сократилось; зато землевладельцы, вздохнувшие свободно, подняли арендную плату чуть ли не в десять раз. Кроме того, расследования Мори выявили факты сговора между мафией и влиятельными членами итальянского правительства, да и Национальной фашистской партии тоже... В общем, у любой палки — два конца. В 1929 году Мори снимут с должности.

Многих тогда интересовал вопрос, не будет ли и в США так же, как в Италии. Когда журналисты спросили Капоне, как он относится к Муссолини, тот ответил довольно расплывчато: «Муссолини? У него всё получится, пока будет заботиться о ребятах».

Тем временем и в Америке происходили важные события, хотя Капоне, похоже, тогда ещё в полной мере не понял их значения. 16 мая 1927 года Верховный суд США вынес постановление: преступники должны платить подоходный налог с имущества, полученного незаконным путём, или же подвергнуться преследованиям за уклонение от уплаты налогов.

Началось всё с того, что автомобильный дилер и по совместительству бутлегер из Южной Каролины Мэнли Салливан подал апелляцию на решение суда, признавшего его в 1922 году виновным в уклонении от уплаты подоходного налога. Доход был им получен от продажи виски в нарушение «сухого закона». Салливан сначала утверждал, что спиртное, доставленное морем в Чарлстон, принадлежало не ему, в апелляции же заявил, что подачей налоговой декларации донёс бы сам на себя, тогда как 5-я поправка к Конституции даёт американцам право не свидетельствовать против себя. Апелляционный суд согласился с Салливаном: заплатить налоги с незаконных доходов — всё равно что признаться в совершении преступления. Однако заместитель Генерального прокурора по налогам и по применению «закона Волстеда» Мейбл Уолкер Виллебрандт потребовала от Верховного суда пересмотреть решение по апелляции. Возникло дело «Салливан против США»; правительство представляла сама Виллебрандт, прозванная «первой леди закона».

Мейбл тогда было 38 лет. Это, несомненно, незаурядная личность: она окончила вечерние курсы при юридическом факультете Университета Южной Каролины, с 1916 года отстаивала права женщин в Лос-Анджелесе, став первой женщиной-адвокатом в этом городе; на её счету было более двух тысяч судебных дел. Наставник Виллебрандт, Фрэнк Догерти, рекомендовал её сенатору из Калифорнии Хираму Джонсону, и в 1921 году президент США Уоррен Гардинг назначил её заместителем Генерального прокурора. Ей поручили надзор над соблюдением налогового законодательства, за пенитенциарной системой и за проведением в жизнь «сухого закона».

Все эти три направления оказались тесно связаны между собой. В 1926 году Виллебрандт открыла в штате Огайо первый федеральный исправительный дом для подростков, впервые совершивших правонарушение; годом позже, в Западной Виргинии, — первую федеральную женскую тюрьму (женщины всё чаще подвергались судебным преследованиям за нарушение «сухого закона»). Чтобы чем-то занять заключённых, в федеральной тюрьме Ливенворт, в штате Канзас, была организована обувная фабрика. Параллельно Виллебрандт выкорчёвывала коррупцию в системе наказаний, из-за чего лишилась сторонников в президентской администрации. Даже её непосредственный начальник, Генеральный прокурор Гарри Догерти, был тесно связан с коррумпированными кругами федеральных чиновников и в 1922 году чуть не попал под суд по обвинению в мошенничестве; министр финансов демонстративно пренебрегал её рекомендациями. Для одних политиков и чиновников «сухой закон» был лишь источником личного обогащения, другие были к нему равнодушны или настроены враждебно.

Но неукротимая Мейбл относилась к своим обязанностям очень серьёзно. Она добилась увеличения численности береговой охраны и тем самым пресекла контрабанду спиртного у берегов Флориды. Она же сорвала две крупнейшие бутлегерские операции, в Алабаме и Джорджии. В 1923 году «большая четвёрка» бутлегеров из Саванны (Джорджия) предстала перед судом за уклонение от уплаты налогов; в ходе следствия по этому делу удалось добыть ценную информацию о их подпольном бизнесе. За один только год, с июня 1924-го по июнь 1925-го, через офис Мейбл Виллебрандт прошли 48 734 дела, связанные с нарушением «закона Волстеда», и в 39 072 случаях были вынесены обвинительные приговоры; кроме того, 278 ранее вынесенных судебных решений были пересмотрены Верховным судом. Виллебрандт лично участвовала в заседаниях по более чем сорока таким делам и одержала несколько побед. Вот и теперь она требовала, чтобы бутлегеры, живущие на широкую ногу с неизвестно каких доходов, хотя бы платили налоги, раз уж нельзя привлечь их к ответственности по другой статье[29].

Судья Оливер Венделл Холмс-младший отметил, что по «закону о доходах» 1921 года в понятие общего дохода входят средства, полученные от совершения сделок и из «каких угодно источников», и что если в аналогичном законе 1913 года перед словом «бизнес» стояло определение «легальный», то в 1921 году конгресс решил это ограничение снять. Ссылку на 5-ю поправку судья счёл абсурдной: как можно обвинить себя, заполнив бланк для предоставления в налоговую инспекцию? Скрывать свои доходы эта поправка не позволяет.

Слушания продолжались больше двух месяцев. Когда 16 мая 1927 года Верховный суд вынес решение против Салливана, биржи залихорадило, и правительству пришлось принимать меры для выравнивания котировок акций. Однако Верховный суд на этом не остановился и одобрил незаконное изъятие бухгалтерских книг и записей у владельца распивочной из Сан-Франциско по фамилии Маррон. Дело вела Мейбл Виллебрандт, и эта её новая победа, по сути, отменила действие 4-й поправки к Конституции, гарантировавшей гражданам личную безопасность и защищавшую их жилища, документы и вещи от необоснованных обысков и конфискаций. А ведь 4-я поправка действовала даже в период «закона о шпионаже»! Теперь же агенты налоговой инспекции получили возможность изымать документы и добиваться признаний. Карать за нарушение закона, попирая при этом Конституцию... Как видим, эта дилемма возникла задолго до описанного братьями Вайнерами в детективном романе «Эра милосердия» концептуального спора между Жегловым и Шараповым.

«Чтобы людям можно было доверять, им нужно доверять», — напишет Хемингуэй в одном из личных писем и тут же добавит, что этот постулат следует применять не ко всем. Уж кто-кто, а Капоне убедился в этом на личном опыте. Мог ли он ожидать «подлянки» от Фрэнки Йеля — своего друга и учителя?

После того как ирландская портовая мафия практически самоистребилась, Фрэнки стал одним из королей преступного мира в Бруклине. Он не только занимался портовым рэкетом, но ещё и привозил виски из Канады, будучи одним из главных поставщиков Капоне. Йель следил, чтобы машины с грузом для Чикаго безопасно следовали через Нью-Йорк. Однако весной 1927 года грузовики начали угонять ещё до того, как они покинут Бруклин. Капоне заподозрил неладное и попросил старого приятеля Джеймса де Амато присмотреть за машинами. Подозрения подтвердились: их угонял сам Фрэнки. К тому же пошли слухи, что Йель, объединившись с Джо Айелло, намеревается сжечь один из принадлежащих Алю павильонов для собачьих бегов. (Фрэнки был недоволен, что Аль, не посоветовавшись с ним, помог Тони Ломбардо стать председателем Сицилийского союза). Но как бы эмоционально ни реагировал Капоне, важных решений он в разгорячённом состоянии не принимал. Есть хорошая итальянская поговорка: «СЫ la dura la vince» — «Победит тот, кто вытерпит», поэтому Йелю пока позволили спокойно жить. Он бросил жену и сошёлся с молоденькой Луситой, даже не подозревая, что дням его жизни уже начался обратный отсчёт. Сам не раз выезжавший в «командировки» по «мокрым делам», Йель почему-то не мог себе представить, что Капоне отважится напасть на своего учителя на его территории.

Тем временем Джо Айелло предпринял несколько попыток убить Аля. Весной он предложил шеф-повару ресторана «Белла Наполи» 35 тысяч долларов, чтобы тот подсыпал синильную кислоту в суп Капоне и Тони Ломбардо. Повар оказался неподкупным, более того, рассказал о неприличном предложении постоянному клиенту. В тот же день, 28 мая, Капоне послал своих людей на Западную Дивижн-стрит, и те раскурочили автоматными очередями «Пекарню братьев Айелло», ранив Антонио, брата Джо, и ещё одного человека. Тремя днями ранее Джек Макгёрн убрал Тони Торкио из Белвуда, штат Нью-Йорк, явившегося в Чикаго в надежде получить 25 «кусков» за голову Капоне и столько же за Ломбардо.

В июне 1927 года Скализи и Ансельми были окончательно оправданы судом. Капоне устроил в их честь вечеринку в стиле «великий Гэтсби», сопровождавшуюся пальбой пробками из бутылок шампанского. Им он почему-то доверял, хотя «близнецы-мокрушники» один раз уже укусили руку, с которой ели. Впрочем, гангстеры — не самураи, переход из одной банды в другую сопоставим с получением лучше оплачиваемой работы на другом предприятии... А Фрэнки Йель уже вычислил, что де Амато — шпион Капоне. Поняв, что его раскрыли, тот решил нанести упреждающий удар и поздно вечером 1 июля стрелял во Фрэнки, но покушение не удалось. Шесть ночей спустя, когда Джеймс стоял у дома 153 на углу 21 -й улицы в Бруклине, по нему выстрелили из проезжавшего мимо чёрного седана. Одна пуля пролетела мимо, но две другие попали де Амато в шею и грудь; он скончался до прибытия кареты «скорой помощи».

Узнав о смерти де Амато, Капоне пришёл в ярость, но снова не стал действовать сгоряча, дожидаясь удобного момента. Пока же у него хватало дел и дома: в июне — июле не меньше дюжины италоамериканцев с Дивижн-стрит и Тейлор-стрит пали жертвами в войне между рэкетирами Капоне—Ломбардо и братьев Айелло. Среди погибших были бакалейщики и поставщики продовольствия. Когда сталкиваются «крыши», рушатся стены...

В конце июля сицилийцы, проведя переговоры в Нью-Йорке, устроили сходку в Чикаго-Хайтс и заключили перемирие. Но продлилось оно недолго. Айелло повысил награду за убийство Капоне и Ломбардо до пятидесяти тысяч долларов. Этими деньгами прельстились человек семь — гастролёры из Нью-Йорка, Кливленда, Сент-Луиса и местные, даже Ральф Шелдон! Айелло сделал такое предложение союзнику своего врага по той же самой причине, по какой ранее обратился к повару: у него есть «доступ к телу». Повар, смыслом жизни которого было кормить людей, отказался травить их даже за большие деньги. Зато Шелдон, смыслом жизни которого были деньги, не обращал внимания на такие мелочи, как мораль... Но сеть осведомителей, сотканная Фрэнком Нитти, в очередной раз сработала чётко — ни один из киллеров награду не получил. Винсента Спикуццу и Тони Руссо из Сент-Луиса убили 9 августа, с Сальватори Маццапелле (Сэмом Валенти) Макгёрн расправился месяцем позже (тело нашли в Стикни 23 сентября). Шелдон был болен туберкулёзом и отошёл отдел; его ребята скинулись, чтобы отправить босса подлечиться, а потом узнали, что он оставлял себе деньги, ежемесячно получаемые от Капоне для всей своей банды. По возвращении Шелдона с курорта Хью Макговерн прострелил ему ногу, а вскоре после этого предателю досталось и от бойцов Капоне. Тем не менее он остался жив и окончательно уехал за Западное побережье; во главе его банды встал Дэнни Стэнтон, и со временем она практически слилась с бандой Капоне^

Аль между тем не забывал о своих делах с Фрэнки Йелем. 21 июля на стадионе «Янки» в Бронксе состоялся поединок его друга Джека Демпси, боксёра-тяжеловеса, с Джеком Шарки; победителю предстояло сразиться за звание чемпиона мира. Бой был очень упорным; в седьмом раунде Демпси нанёс противнику удар ниже пояса. Тот повернулся к рефери, чтобы сказать об этом, и тут Демпси хуком слева отправил его в нокаут. Вот это по-нашему! Когда на кону не только слава, но и деньги, причём большие, олимпийские принципы неуместны. Капоне пригласил Йеля на матч-реванш между Джеком Демпси и Джином Танни, которому тот год назад уступил чемпионский титул. Бой должен был пройти в Чикаго 22 сентября. И Фрэнки приехал! Они в самом деле хотели наладить испортившиеся отношения, выяснить недоразумения? Если это была ловушка, то она не сработала. Или же Капоне всё-таки не смог нарушить кодекс чести: он — хозяин, Фрэнки — гость. Возможно, Йелю хотели сделать последнее предупреждение, но и эта попытка провалилась.

Аль Капоне договорился за спиной Демпси, чтобы исход боя был в его пользу; однако об этом прознали и заменили рефери. Демпси сам написал Капоне, чтобы тот не вмешивался: пусть поединок пройдёт честно. Ну хорошо. На следующий день в тренировочный лагерь боксёра доставили огромную цветочную композицию «для Демпси, во имя спорта». Подписи не было, да она и не требовалась. Капоне и Демпси были знакомы с 1920 года, и для Аля Джек оставался героем.

Это был очень важный день. Ставки делались огромные; билетов продали на 2 миллиона 650 тысяч долларов — этот рекорд до сих пор не побит. Джин Танни должен был получить за этот бой миллион — неслыханную сумму. Матч транслировали по радио и снимали на киноплёнку; на стадионе «Солджер филд», открытом в 1924 году, собрались сотни репортёров. Жена Демпси, звезда немого кино Эстель Тейлор, заняла место возле самого ринга, рядом с президентом автомобильной корпорации «Дженерал моторе» Альфредом Слоуном и стальным магнатом Чарлзом Швабом. Аль Капоне со свитой тоже был здесь, обеспечив себе лучшие места. Пользуясь случаем, он сообщил журналистам, что поставил на Демпси 50 тысяч долларов; во столько же или даже больше обойдётся вечеринка по случаю его победы, на которую они все приглашены. Осталось только дождаться исхода поединка. Миллионы людей по всем США прильнули к радиоприёмникам.

Демпси проигрывал по очкам. В седьмом раунде он отправил Танни в нокдаун ударом в челюсть слева, но не ушёл в свой угол, как полагалось по правилам (на которых, кстати, настояли менеджеры самого Демпси), а нанёс сопернику ещё несколько ударов. Рефери был вынужден сам отвести Демпси в угол, и Танни выиграл на этом лишних пять секунд: фактически пролежав на полу 14 секунд, он поднялся на ноги, когда вернувшийся рефери досчитал до девяти. Демпси попытался вырубить Танни до конца раунда, но ему это не удалось. В восьмом раунде в нокдаун отправился уже Демпси; отсчёт времени начали сразу, не отправив его соперника в угол, однако Джек поднялся уже на счёт «раз». И всё же два финальных раунда выиграл Танни, сохранив за собой титул чемпиона мира в тяжёлом весе по единогласному решению судей. Впрочем, болельщики были с этим решением не согласны, Аль Капоне тоже. Джек Демпси после этого поражения ушёл из спорта.

Но вечеринка в отеле «Метрополь» состоялась. На ней действительно были все, включая знаменитую журнальную сплетницу из журнала «Хёрст» Луэллу Парсонс и спортивного обозревателя Ринга Ларднера. Как потом вспоминала подруга Лаки Лучано, знаменитая нью-йоркская «мадам» Полли Адлер[30], вечеринка продлилась «добрую неделю, шампанское и прочая выпивка лились Ниагарским водопадом... Среди гостей были юристы, политики и гангстеры со всей страны, пользовавшиеся его щедрым гостеприимством». По окончании вечеринки Фрэнки Йель вернулся в Нью-Йорк.

В Чикаго было всё спокойно целых восемь недель. Но в конце ноября Капоне узнал, что «нордсайдеры» не отказались от планов по его устранению. Новый игорный синдикат решил объединиться с «вестсайдерами» и выступить против Капоне широким фронтом: Айелло предоставлял деньги и бойцов, Джордж Моран, используя свои политические связи, обеспечивал прикрытие сверху, а переметнувшийся к нему Джек Зута разрабатывал стратегию. Последний, кстати, всегда утверждал, что деньги и мозги перевесят физическую силу. («Нордсайдеры» считали его трусом и презирали за это, однако не могли не признать, что котелок у него варит не хуже, чем у Джейка Гузика). Ну что ж, посмотрим, у кого больше первого, второго и третьего.

В полицию позвонил неизвестный и сообщил несколько адресов, по которым проживают наёмные убийцы. Полиция произвела облаву и арестовала киллера из Милуоки Анджело Ла Мантио и четверых бойцов Джо Айелло. Ла Мантио сознался, что Айелло нанял его для убийства Капоне и Ломбардо: автоматчики должны были устроить засаду напротив дома Ломбардо и магазина сигар, в который захаживал Аль. В итоге Айелло тоже арестовали и привезли в участок на Южной Кларк-стрит. Узнав об этом, Капоне отправил туда две дюжины бойцов: занять позицию поблизости от участка и ждать, когда Айелло выпустят. Ребята отправились на дело, не пряча оружие и не скрывая своих намерений. К участку тотчас слетелись журналисты и фотографы — посмотреть, как Айелло будут убивать. Устав ждать снаружи, Фрэнк Перри, Сэм Маркус и Луис Кампанья (Маленький Нью-Йорк) зашли в участок, где их сразу арестовали и посадили в камеру по соседству с Айелло. «Ты покойник, приятель, — сообщил ему Кампанья. — До конца улицы своими ногами не дойдёшь». Айелло стал умолять о пощаде, пообещал продать всё, что у него есть, и уехать из Чикаго вместе с семьёй, но Кампанья и слушать ничего не хотел: «Ты первый начал, грязная крыса!» Сжалились над Айелло блюстители закона (кто-то из них понял разговор на сицилийском диалекте): Джо сопроводил домой полицейский эскорт. Но на суд он явиться не смог: по заявлению его адвоката, у него случился нервный срыв. Айелло с братьями уехал в Трентон, штат Нью-Джерси, и там, успокоившись, продолжил плести свои козни.

Напуганный Зута спрятался в штате Огайо, бросив свои активы, находившиеся в «прифронтовой полосе» — севернее Тейлор-стрит. Эти заведения, а также собственность союзника Морана, Билли Скидмора, подверглись «бомбардировке». Зута лишился двоих людей; ударный отряд Капоне, усиленный бойцами из банды Вэлли, захватил его бордели и игорные дома в Вест-Сайде, поставив во главе округа ранее смещённых Майка Хейтлера и Джо Дженаро. Правда, некоторые игорные дома вскоре закрыла полиция...

В монархической Франции человек неблагородного происхождения, приобретший земли с замком, становился не бароном или графом, а владельцем баронства или графства. Есть вещи, которые за деньги не купишь: «голубая кровь», репутация, славное имя... Американская политическая элита 1920-х годов немногим отличалась от италоамериканской мафии. В 1923 году в Гари, штат Индиана, должен был состояться громкий процесс над двумя десятками городских чиновников-коррупционеров, включая мэра, прокурора и шефа полиции, которые занимались бутлегерством не хуже гангстеров: конфискованное спиртное не выливали в сточную канаву, а реализовывали. Главным свидетелем обвинения выступал Каспаро Монти — «князёк» местной сицилийской диаспоры; он самоуверенно отказался от защиты, которую ему предложил федеральный прокурор, и за день до суда был застрелен на улице двумя неизвестными... И всё же политики и гангстеры принадлежали к разным социальным кастам: первые могли загородиться щитом закона или неприкосновенности, вторые — нет. (Роберт Джонсон, отсидев срок в тюрьме Атланты, в 1930 году был снова избран мэром Гари). Из первой группы можно было перейти во вторую, из второй в первую — никогда. Джим Колозимо убедился в этом на собственном горьком опыте.

Заискивая перед Капоне, чиновники и бизнесмены всё равно относились к нему как к человеку низшего сорта, этакому «мещанину во дворянстве». Конечно, в чём-то они были правы: Аль повторял ошибки всех нуворишей, выставляя своё богатство напоказ, вульгарно одеваясь и в буквальном смысле слова соря деньгами. Поэтому его стремление проникнуть в высшее общество порой смешило. Например, Аль любил оперу, особенно Верди, умел читать ноты, ходил на спектакли, а после них одаривал понравившихся ему певцов; у него дома была коллекция пластинок с записями Энрико Карузо и других великих исполнителей. Но в оперу он являлся с ордой вооружённых телохранителей (во время одного из театральных сезонов забронировал места в зале для тридцати восьми человек); двое из них во время спектакля стояли за кулисами, по обе стороны сцены, нервируя артистов. А зачем он купил концертный рояль и поставил его в гостиной своего дома на Прери-авеню? Играть на нём было некому: Мэтти и Мафальда учиться не желали, Сонни взял несколько уроков, но он не слышал левым ухом — какая уж тут музыка. Сам Аль, довольно хорошо певший оперные арии и мечтавший аккомпанировать себе на рояле, слишком редко бывал дома, чтобы освоить столь сложный инструмент; в итоге он подыгрывал себе на мандолине.

Возможно, он чувствовал себя в своей стихии регистром ниже — погружаясь в джаз, без которого не обходились вечеринки двадцатых годов.

Одним из самых популярных джаз-клубов была «Зелёная мельница», названная так с намёком на парижскую «Красную мельницу» — «Мулен Руж» и находившаяся на Северном Бродвее, 4802, на территории банды Джорджа Морана. Туда часто захаживали артисты с соседней киностудии «Эссеней» (в двадцатые годы её поглотила студия «Уорнер Бразерс»). Любимый столик Капоне стоял у короткого конца барной стойки, изогнутой буквой Г: оттуда были видны главный вход и запасный выход. Ходили слухи, что за длинным концом стойки находился люк в туннель, по которому в случае облавы можно было незаметно уйти в соседнее здание. Макгёрн владел долей в этом клубе.

Гвоздём эстрадной программы был певец и комик Джо Льюис. Соперничающий с «Зелёной мельницей» клуб «Рандеву», которым владел «нордсайдер» Тед Ньюберри, предложил Льюису тысячу долларов в неделю (в «Зелёной мельнице» ему платили «только» 650), и он решил перейти туда по истечении контракта. Он предупредил Макгёрна об уходе, однако тот и слышать об этом не хотел: «Ты уйдёшь, только когда я скажу». — «У нас свободная страна!» — «Не для тебя. До премьеры в “Рандеву” ты не доживёшь». Конечно, Льюис испугался, но он был упрям, а потому нанял телохранителя и перешёл в конкурирующий клуб. Неделю всё было тихо, и он отказался от телохранителя. И вот тогда в гостиницу к Джо нагрянул Макгёрн с двумя головорезами; артиста связали и жестоко избили прикладами, сломав челюсть, а ещё порезали ему горло и отхватили кончик языка. Невероятно, но Льюис выжил и даже вернулся на сцену, только петь уже не мог — ему повредили связки; теперь он выступал в разговорном жанре сдендап[31]. Естественно, пресса вцепилась в эту историю; Капоне заявил журналистам, что если бы Льюис, получив угрозы от Макгёрна, сразу пришёл к нему, с ним ничего бы не случилось. Аль оплатил артисту лечение, которое обошлось в десять тысяч долларов, и в дальнейшем, как говорят, помогал материально, но не напрямую: давал наводки, на какую лошадь ставить в каком забеге. (К этой версии надо относиться с осторожностью, поскольку сам Аль, по рассказам, умудрялся проигрывать на бегах большие деньги, хотя, казалось бы, там у него всё схвачено).

В целом положение популярных артистов было опасным — их часто шантажировали. При таких обстоятельствах дружба с Капоне служила своего рода охранной грамотой. Правда, дерзкие и недалёкие вымогатели как раз пытались использовать громкое имя для шантажа. Когда в Чикаго приехал на гастроли «звезда» Бродвея Эдди Кантор, к нему в гостиничный номер заявились двое громил, сказали, что их прислал Капоне и что если к вечеру четверга он не раздобудет 25 тысяч долларов, это плохо отразится на его здоровье. Кантор побежал к импресарио своей труппы за 25-тысячным авансом. По счастью, рядом оказался директор театра Ролло Тимпони. Успокоив Кантора, он позвонил Ральфу Капоне, который тотчас приехал в сопровождении Джека Макгёрна. Ральф попросил Кантора описать вымогателей, заверил, что они не имеют никакого отношения к его брату, велел ничего не бояться и во всём следовать указаниям Макгёрна, который до четверга будет его телохранителем. Пару дней Макгёрн сидел в холле гостиницы Кантора или в его гримёрке, читая газеты или изучая результаты бегов. В назначенный час в дверь постучали; Макгёрн быстро встал за дверью, и Кантор впустил вымогателей. «Ну что, принёс деньги?» — «Какие деньги?» — раздался спокойный голос у них за спиной. Когда они обернулись, на них были направлены стволы двух автоматических пистолетов. Они знали, кто такой Макгёрн и как он умеет стрелять с обеих рук; поэтому, когда он всего-навсего велел им убраться из города до восьми утра, они решили, что им крупно повезло.

Капоне не раз предоставлял телохранителей артистам, особенно чернокожим джазовым музыкантам. Он не имел расовых предрассудков и любил джаз; именно с его лёгкой руки в Сисеро появился филиал нью-йоркского клуба «Коттон» (Западная 22-я улица, дом 5342), где начали свою карьеру некоторые будущие «звёзды». На территории «саутсайдеров» находились два популярных кабаре — «Плантация» и «Сансет» (закрылось в 1927 году) с преимущественно чернокожей публикой. Впрочем, наступление нового, 1926 года в «Сансете» встречали пять сотен человек с разным цветом кожи, которые пили и танцевали вместе. Контрабасист Милт Хинтон называл Капоне «своего рода Робин Гудом негритянской общины», Луи Армстронг — «милым толстым мальчиком, юным, похожим на учителя только что из колледжа». Впрочем, Армстронг был любимчиком Капоне (музыкант был моложе на два года) и всегда видел его только с самой лучшей стороны. Зато кларнетисту Джонни Додсу, сыгравшему одну песню не так, как хотелось Капоне, тот крикнул: «Ниггер, разучи как следует к следующему разу!» — порвал пополам бумажку в 100 долларов и засунул половинки в карманы музыкантам. Но это ещё что! 23-летний пианист Фэтс Уоллер насмерть перепугался, когда четверо бойцов Капоне вывели его из дома, затолкали в чёрную машину и куда-то повезли. Он уже вообразил, что это та самая роковая «прогулка в авто», вошедшая в пословицу, но его доставили в отель «Хоторн», посадили за пианино и велели играть. Капоне три дня праздновал свой день рождения, и Уоллер должен был играть всё, что тот пожелает. Потом те же люди доставили его домой; в карманах у него оказалась тысяча долларов — очень щедрый гонорар.

Чернокожим было не привыкать к грубости, на Аля они не обижались, зная, что это он не со зла. Помимо денег, он давал им нечто куда более ценное — своё покровительство. Например, бойцы Капоне сопровождали пианиста Эрла Хайнса в гастролях по стране, поскольку не во всех городах чернокожий музыкант мог чувствовать себя в безопасности.

Об Але Капоне ходит много противоречивых рассказов, потому что он был многогранной личностью, а не плоской фигурой. Он любил находиться на людях, но словно никак не мог найти ту компанию, в которой чувствовал бы себя вполне свободно, «в своей тарелке». На его роскошные вечеринки «звёзды» приходили ради его щедрости и из боязни его разозлить, но не ради него самого; проводить много времени с семьёй, которую он любил и которая любила его, он не мог, опасаясь за её безопасность (сам он никогда не садился возле окна); постоянно вращаться в среде гангстеров — людей жестоких, алчных и ограниченных, — похоже, было неприятно ему самому; простые люди, зарабатывающие на жизнь честным трудом, его сторонились, поскольку он был преступником, хотя и отдавали должное его душевным качествам. Всё это довольно наглядно отразилось в увлечении Капоне гольфом — «спортом джентльменов», хотя бокс и бейсбол он ставил гораздо выше.

Поле для гольфа, построенное в 1925 году, было гордостью Бёрнема. Местные мальчишки выстраивались в шеренгу возле гольф-клуба в надежде, что игроки выберут кого-то из них своим «оруженосцем»-кедци: таская сумку с клюшками, можно было заработать доллар, а то и два. Среди них был десятилетний Тимоти Салливан. В 1972 году в шестом номере журнала «Спорте иллюстрейтед» напечатают его воспоминания «Быть кедди человека, ни разу не уложившегося в пар[32]». Этим человеком был Аль Капоне.

Старшая сестра Тима, Ида Мэй, которой тогда было 16 лет, работала официанткой в ресторане при гольф-клубе. Она отличалась редкой красотой, в семье её звали Бейб (Детка). Однажды она вернулась вечером домой и помахала десятидолларовой купюрой: «Догадайтесь, кто мне это дал? Аль Капоне!» Мать всполошилась: «Больше не ходи туда, слышишь? Брось эту работу». Как бы не так! Свою десятку Бейб получила при следующих обстоятельствах: Капоне завернул в клуб, чтобы поговорить с мэром Джонни Паттоном о делах за чашкой кофе, и вот эту-то чашку переволновавшаяся официантка опрокинула прямо на его белый костюм. Аль вскочил, наорал на неё, от чего она чуть не упала в обморок. Но он тотчас взял себя в руки, улыбнулся и обнял её за плечи: «Извини, малышка, я не хотел тебя напугать, просто кофе был очень горячий». Перед уходом сунул ей в руку деньги, а ещё сказал, что намерен дважды в неделю приезжать в Бёрнем играть в гольф. Ида порекомендовала ему кедди — своего брата.

Вскоре состоялась первая игра. Капоне был одет в белую шёлковую рубашку со своей монограммой, без галстука, и серые широкие бриджи с ремнём, украшенным бриллиантовой пряжкой; его окружали Макгёрн, Фред Бёрк по кличке Киллер (огромный медведь с густыми бровями и щёткой усов, казавшийся дружелюбным, пока не посмотришь ему в глаза), толстый брыластый коротышка Джейк Гузик и ещё один человек, которого называли Банджоглазый, похожий на актёра Эдди Кантора. Тим мог бы сам уместиться в их сумке с клюшками, но заверил, что сможет её нести.

Играли двое на двое: Капоне и Макгёрн против Бёрка и Гузика, ставка — 500 долларов за лунку. Первым же ударом Аль послал мяч в заросли деревьев, и Тим минут десять ползал на четвереньках, отыскивая его. Он страшно боялся, что Капоне рассердится и прибьёт его, а то и пристрелит, но Аль потрепал его по волосам и улыбнулся: «Мы проиграли один удар, только и всего. Подай мне другой мяч».

Сзади и сбоку шли телохранители, а за ними — мальчишки, которые смотрели на Аля раскрыв рот и завидовали Тиму. Тот был горд и не верил своему счастью: он, Тим Салливан, носит клюшки для босса! Но и другим ребятам перепало внимания: завидев киоск с газировкой, Аль купил каждому по бутылке.

Играл он отвратительно: на девять лунок потребовалось больше шестидесяти ударов. Силы Алю было не занимать, он мог закинуть мяч на полмили, но всегда криво. Тузик играл ещё хуже, да и Бёрк не лучше, только Макгёрн прошёл трассу с хорошим результатом — около сорока ударов. Помимо ставки в 500 долларов за лунку, они заключали и другие пари, и Аль почти все проиграл. Этот день обошёлся ему примерно в десять тысяч. Тиму он дал двадцатидолларовую банкноту. «Это всё мне?» — спросил мальчик, никогда не державший в руках таких денег. «Конечно! Заработал».

Тим стал постоянным кедди Капоне (как он понял позже, это подразумевало, что Ида Мэй станет его постоянной девушкой). Двадцатка дважды в неделю была большим подспорьем для семейного бюджета, поэтому даже мать, тревожившаяся из-за того, что её сын якшается с гангстерами, со временем смолкла. Стиль игры Аля не улучшился, поэтому Тим прибегал к хитрости: держал в кармане пару запасных мячей и украдкой подбрасывал один из них, когда не мог найти мяч, посланный Капоне. Тот быстро раскусил этот трюк, но просто посмеялся и одобрил. Зато Банджоглазый поднял шум, увидев, как Тим достал мяч из кармана (игра шла на большие деньги): «Мальчик жульничает!» Аль сделал вид, что не верит, и соперник назвал его лжецом. Лицо Капоне побагровело. «На колени! — завопил он. — Молись!» — и стал рыться в сумке для гольфа, где среди клюшек был его дробовик. Банджоглазый, дрожа, рухнул на колени, Тим расплакался от страха, признался, что словчил, и просил Аля не убивать человека. Тот сразу успокоился, вложил оружие в сумку, хлопнул Банджоглазого по спине, как ни в чём не бывало, и сказал: «Пошли, доиграем».

Однажды Аль поднял сумку, и находившийся в ней револьвер выстрелил — наверное, одна из клюшек задела спусковой крючок. Как потом сообщила «Чикаго трибюн», «пуля прошла сквозь мякоть правой ноги, чудом не попала в живот и засела в левой ноге». Аль прыгал на правой ноге и ревел как бык. Джонни Паттон отвёз его в больницу Святой Маргариты в Хаммонде; при осмотре обнаружилась серьёзная рана в паху, но главный врач не хотел оставлять у себя опасного пациента, боясь, что заявятся гангстеры из числа врагов Капоне и устроят пальбу. В конце концов врача уломали: Капоне положили в больницу под фамилией Гири и отвели ему целых пять палат: одну — для него самого, остальные — для телохранителей, включая Маленького Нью-Йорка. Уже через неделю его выписали; Аль вернулся к игре в гольф, слегка прихрамывая. После этого, прежде чем положить оружие в сумку, всегда проверяли, стоит ли оно на предохранителе.

Однажды Джейк Гузик и Банджоглазый приехали без Аля. Возле клуба переминались с ноги на ногу мальчишки; Гузик ткнул пальцем в Тима: «Пойдёшь со мной». Тот возразил, что сейчас не его очередь, но гангстеры возражений не принимали. Тим поплёлся следом, чувствуя, как 20 пар глаз сверлят его спину. Ради Гузика мальчику ловчить не приходилось — тот делал это сам, а когда не смог выбить мяч из ямы с песком (Тим посоветовал ему не ту клюшку, хотя предупредил, что мало понимает в игре), стал гоняться за ним, но не догнал, сломал клюшку о колено, закончил игру с другим кедди, а Тиму не заплатил. На следующий день приехал Аль, и Тим рассказал ему о случившемся. «Почему ты поступил так с Малышом?» — грозно спросил Аль. Гузик ответил, что кедди нагнал ему туфты. «Зачем было советоваться с мальчишкой? Ты же взрослый человек, разве нет? Кстати, ты ему не заплатил. Плати сейчас», — велел Капоне. Гузик достал бумажник и вынул оттуда один доллар. «Я сказал, заплати ему!» — крикнул Аль, выхватил у Гузика бумажник, достал две купюры по десять долларов и протянул Тиму, а бумажник бросил к ногам Гузика. Тот поднял его и отошёл в сторону, не проронив ни слова.

У всех игроков были при себе фляжки, к которым они время от времени прикладывались. «Дойдя до кондиции», гангстеры начинали играть в чехарду, крутить «колесо», ходить на руках. Была ещё одна игра, которую Аль называл «слепой Робин»: один человек ложился на спину, закрыв глаза; мяч для гольфа клали ему на подбородок и, тщательно примерившись, били по мячу клюшкой. Дойдя до последней лунки, игроки снимали с себя кобуры с пистолетами и начинали бороться. Тим ходил вокруг и подбирал то, что вываливалось у них из карманов: фляжки, сигары, банкноты и мелочь. Газон после этого выглядел ужасно, но руководство клуба никогда не делало замечаний.

По мере повышения градуса игроки всё чаще мухлевали и ловили на этом друг друга. Однажды Бёрк и Макгёрн сцепились не на шутку, а все остальные стояли вокруг них, смеясь и подбадривая. Подошли и другие гольфисты, но смотрели молча, словно загипнотизированные. Бой продолжался добрых полчаса; Бёрк дважды сбил Макгёрна с ног, но тот быстро поднимался — недаром в прошлом зарабатывал на жизнь боксом. Рубашка Киллера покраснела от крови из разбитого носа, один глаз совершенно заплыл. Макгёрн дюжину раз отправлял его в нокдаун, и в последний раз тот остался лежать. Банджоглазый вылил на него ведро воды — безрезультатно. В толпе оказался врач, который сумел привести Бёрка в чувство. «Не разговаривайте, — предупредил он, — у вас несколько зубов шатаются, вам надо к дантисту». Бёрк попытался встать, но не держался на ногах. Двое гангстеров сцепили руки и на этом импровизированном сиденье отнесли пострадавшего в здание гольф-клуба.

Когда Бёрк играл в гольф, он вспахивал поле своей клюшкой, точно сохой. С ним обычно приходила пергидролевая блондинка. Однажды, опорожнив фляжку, они ушли в кусты, а когда минут через десять вернулись, на платье блондинки были зелёные пятна от травы. Тим был ещё мал и не понял, что они там делали. Но гангстеры вскоре вывели его из неведения. Как-то, обсуждая вечеринку, которую они намеревались закатить в гольф-клубе, её назвали оргией. Тим никогда не слышал этого слова и жаждал узнать, что оно означает. После ужина он вернулся в клуб и сказал вышибале, что хочет попасть на вечеринку Аля; тот расхохотался и велел ему отправляться домой сменить подгузник. Упорный Тим пробрался за дом и вскарабкался на балкончик второго этажа. Заглянув в окно, он увидел два десятка пар, в основном без одежды. Аль сидел сбоку, смотрел и смеялся. Тиму тогда стало очень стыдно от увиденного.

А тут ещё в отель «Эрроухед», возле которого мальчик обычно сидел с сапожными щётками и ваксой, приехала Тилда Грей (урождённая Марианна Михальска), «королева шимми» — танца, производившего фурор в 1920-е годы, который многие считали неприличным. Она села на скамеечку Тима, и в разрез юбки узкого платья, усыпанного бисером, ее ноги стали видны целиком. Тим покраснел и делал свою работу, не поднимая головы; она же, заметив его смущение, нарочно стала его поддразнивать. Когда Аль Капоне приехал играть в гольф, Тим рассказал ему о встрече с Тилдой Грей и заявил, что больше никогда не будет чистить ей туфли. (Вряд ли он решился бы на такой разговор со своим отцом). Аль так громко расхохотался, что шедшие впереди обернулись. «Через пару лет ты будешь думать иначе, — сказал он мальчику. — Ты будешь искать такую дамочку, как она».

Однажды после игры Аль купил два тройных сэндвича, бутылку пива для себя и шипучку для Тима. Они сидели на скамеечке, закусывали, и Тим спросил, сможет ли он вступить в банду, когда вырастет. Аль улыбнулся и потрепал его по волосам: «Ты ведь и так уже в ней, разве нет? Ты мой кедди». — «Я хочу сказать — по-настоящему, чтобы ходить с оружием, как другие парни». Аль покачал головой: «Не стоит, Малыш. Я хочу, чтобы ты был со мной долго и оставался цел. Тебе может не поздоровиться. Со многими ребятами, которые состоят при моих делах, так случается. Так что оставайся тем, кто ты есть, о’кей?» Вспоминая об этом 40 лет спустя, Тимоти был благодарен Капоне за отказ: если бы Аль тогда согласился, Тим угодил бы в тюрьму или на кладбище, как все. Но в то время он расстроился: жизнь гангстера казалась ему шикарной и привлекательно опасной. Он очень дорожил фотографией, на которой запечатлены они с Алем: худенький мальчик рядом с человеком-горой, обнимающим его за плечи. Капоне, впрочем, переживал из-за того, что слишком растолстел, и, чтобы сбросить вес, начал играть в волейбол со своими телохранителями в спортзале школы Бернема. То ещё зрелище...

Капоне приезжал в Бёрнем не только ради спортивных упражнений: здесь находились пивоварни, производившие по тысяче галлонов пива в день. Тим крутился рядом, порой оказывая мелкие услуги рабочим, — например, бегая за бутербродами. Зачастую конвейер, по которому тяжёлые пятигалонные канистры ехали к грузовикам, двигался слишком быстро, и грузчикам нужна была помощь. Тим подбегал и включался в работу. Официально ему не платили, но в день получки рабочие пускали по кругу кепку, и так набиралось долларов пять (они знали от самого Аля, что Тим — его кедди). Воду эти люди не пили — только пиво, и к концу дня глазки у них были, как щёлочки. Отец Тима тоже получал столько пива, сколько хотел.

Бейб находилась под обаянием Аля, что неудивительно. Он делал ей дорогие подарки: меха, бриллиантовый браслет, жемчужное ожерелье. Мать приказывала их вернуть, но она их просто прятала. Аль начал захаживать в гости и был настолько вежлив, добр и щедр, что даже родители не устояли — стали оставлять его обедать. Ида знала, что Аль женат и имеет сына (об этом писали в газетах), и хотя тот говорил, что любит её и разведётся с женой, если она согласится выйти за него замуж, она чувствовала, что он никогда этого не сделает. Впрочем, она и не стремилась замуж за короля гангстеров — её вполне устраивало, что он обращается с ней, как с королевой. Аля же, скорее всего, привлекали в этой девочке её чистота и непосредственность: она искренне радовалась подаркам, которые не были платой за любовь, а Капоне любил доставлять радость. Всё, что он для неё делал, она принимала с благодарностью, ничего не ждала, ничего не требовала, ни о чём не просила. Какой контраст с другими женщинами...

Иногда, отправляясь в ресторан или в кино, они брали с собой Тима. Прокатиться в бронированном «кадиллаке», сидя рядом с шофёром, — просто восторг! Внутренняя отделка была из красной кожи, на окнах — серые занавески, за водительским сиденьем установлен автомат. «Не обращайте внимания, — сказал Аль, небрежно помахав сигарой, когда брат с сестрой уставились на этот элемент декора, — это просто для страховки. Смотрите в окно». Впереди и сзади ехали автомобили, набитые телохранителями. В кинотеатре двое из них сидели позади Аля и смотрели на него, а не на экран. А на экране шёл музыкальный фильм «Поющий дурак» (второй фильм Аля Джолсона, кумира Капоне, после «Певца джаза», открывшего эру звукового кино). По сценарию, от главного героя уходит жена, забрав их сына Сонни, который потом умирает в больнице. Когда Джолсон исполнял песню, обращённую к сыну, по щекам Капоне текли слёзы...

После ноябрьской схватки с конкурентами и полицейских рейдов Капоне тоже уехал из Чикаго. Перед отъездом он созвал пресс-конференцию, на которой порой сам задавал себе вопросы, чтобы ответы на них представляли его в выгодном свете. Что он такого сделал, чтобы его обвиняли во всех грехах? На его руках нет крови, он не имеет никакого отношения к «непотребным домам»; более того, он помогает бывшим грабителям, налётчикам и убийцам «перековаться» в добропорядочных граждан, а пресса выставляет его каким-то злодеем, и это ранит сердце его матери. Честно говоря, ему всё это надоело. С тех самых пор как он приехал в Чикаго, он всего лишь «даёт людям то, чего они хотят». Да, он нарушает «сухой закон» — а разве другие его соблюдают? В чём разница между тем, кто продаёт, и тем, кто покупает? «Я провёл лучшие годы жизни как общественный благодетель», — с укоризной сказал Капоне, поблагодарил всех друзей, которые помогают ему сносить несправедливость, «простил» врагов и пожелал полиции найти другой объект для преследований, а журналистам — другого героя для своих статей.

Аль считал себя невиновным перед обществом, и, поскольку всё познаётся в сравнении, у него были на то кое-какие основания. Да, он наживался на тяге американцев к алкоголю, зато, по крайней мере, не травил их — в отличие от американского правительства. Для борьбы с хищениями промышленного спирта, которые достигали шестидесяти миллионов галлонов в год, администрация Калвина Кулиджа решила в 1926 году призвать на помощь химию — превращать спирт в денатурат. Проще всего было добавить ядовитый метиловый спирт (четыре части метанола, 2,25 части пиридинового основания и 0,5 части бензола на 100 частей этилового спирта), но некоторые производители, проявляя человечность (и прозорливость), примешивали к своей продукции нелетальные компоненты с отвратительно горьким вкусом, чтобы спирт нельзя было пить.

Разумеется, бутлегеры тоже были не без греха: содержание вредных металлов в виски и джине, производимых на подпольных заводах, часто зашкаливало. Для врачей стало привычным делом откачивать работяг, которых после выходных выворачивало наизнанку от рвоты. Но правительство применило к травле пьющего населения научный подход. К середине 1927 года к спирту примешивали керосин и бруцин (алкалоид из семян рвотного ореха), газолин, бензин, кадмий, йодинол, цинк, соли ртути, никотин, эфир, формальдегид, хлороформ, камфору, карболовую кислоту, хинин и ацетон. Министерство финансов требовало, чтобы доля метилового спирта в этом составе была не менее десяти процентов.

Результаты не заставили себя ждать. В 1926 году в одном только Нью-Йорке палёным спиртным отравились около 1200 человек, примерно 400 погибли. Причём наибольшее число смертей пришлось на Рождество: 31 летальный исход только в госпитале «Бельвю». Пациенты прибывали в бредовом состоянии (одному, например, казалось, что за ним гонится Санта-Клаус с бейсбольной битой), теряли сознание и умирали. На следующий год число смертей увеличилось до семисот. «Правительство знает, что не остановит пьянство, отравляя алкоголь, — заявил главный судмедэксперт Нью-Йорка Чарлз Норрис на пресс-конференции, наспех созванной в начале 1927 года. — Тем не менее оно продолжает отравительскую деятельность, невзирая на то, что люди, твёрдо вознамерившиеся выпить, ежедневно поглощают этот яд... На правительство США следует возложить моральную ответственность за смерти, вызванные отравленным алкоголем, хотя оно и не может быть привлечено к ответственности по закону». Норрис делал достоянием гласности каждый случай смерти от палёного спиртного, утверждая в 1928 году, что практически весь алкоголь, продающийся в Нью-Йорке, токсичен. По его указанию токсиколог Александр Геттлер проводил анализ конфискованного виски; именно он выделил все вышеперечисленные добавки. Наибольшее возмущение Норриса вызывало то, что действия правительства бьют в первую очередь по бедному населению, тогда как богатые могут себе позволить качественный виски, а в крайнем случае — квалифицированную и своевременную медицинскую помощь.

Негодованием были охвачены и законодатели. «Только дикий зверь может желать смерти или слепоты человеку, употребляющему спиртное, даже если он приобретает его у нарушителя прогибиционистских установок», — заявил сенатор от Миссури Джеймс Рид. «В обычных условиях ни одно американское правительство не занималось бы такими делами, — писала «Чикаго трибюн» в 1927 году. — Только с точки зрения фанатиков “сухого закона” все средства, даже варварские, считаются оправданными». Находились, правда, и те, кто обвинял законодателей, обличающих использование токсинов, в сговоре с преступниками: бутлегеры и их клиенты-алкаши не заслуживают снисхождения! «Должен ли Дядя Сэм гарантировать безопасность пьяницам?» — задавалась вопросом газета «Омаха-Бич» из Небраски.

Шестого декабря 1927 года «Чикаго трибюн» напечатала историю о том, как в «Метрополь» к Капоне прорвался через все кордоны какой-то человек и предложил выгодную сделку: Аль даёт ему в долг три тысячи долларов, а он страхует свою жизнь на 15 тысяч и отдаёт ему полис, после чего тот может его убить и получить деньги. Телохранители Аля вышвырнули незваного гостя на улицу. «Честный бизнесмен» приходил в ярость, когда его принимали за банального убийцу. А газеты создавали именно такой его образ. Позже Капоне будет рассказывать, что получил письмо от некоей леди из Лондона, которая просила его приехать и устранить чем-то провинившегося перед ней соседа, обещая хорошее вознаграждение...

Один бизнесмен, которого Ральф Капоне убеждал перейти под покровительство своего брата, выразил опасения насчёт сохранности своей жизни. Ральф его успокоил: «Мы убиваем только друг друга». Жертвы среди обывателей в ходе гангстерских войн не были преднамеренными. А вот желающих убить Аля Капоне была масса, поэтому 6 декабря он с женой, сыном, Ральфом и телохранителями отправился с вокзала Юнион-Стейшн не в Сент-Питерсберг во Флориде, как сообщил журналистам, а в Калифорнию. Лучше подстраховаться, чтобы в поезде не оказалось нежелательных пассажиров.

На Западном побережье предполагалось провести всю зиму. Мэй давно мечтала об этой поездке: тёплый климат и морской воздух полезны для здоровья Сонни; её саму перемена образа жизни спасла бы от нервного срыва (отношения со свекровью и золовкой по-прежнему оставались напряжёнными, женщины старались не находиться в одной комнате в отсутствие мужчин) и укрепила бы отношения с Алем (Мэй знала про Бейб). Её чувства к мужу остались неизменными. Она полюбила его, когда он был семнадцатилетним драчуном-разнорабочим, а потратить пять долларов за вечер считалось шиком. Сейчас она могла тратить в сотню раз больше, но хотела не этого: счастье — каждый день встречать мужа с работы, ужинать с ним и сыном за одним столом, не боясь сидеть напротив окна при незадёрнутых шторах, просыпаться в одной постели — утром, от будильника, а не среди ночи, из-за кошмаров. Возможно, хотя бы в Лос-Анджелесе у них получится несколько недель пожить по-человечески!.. Аль же собирался соединить приятное с полезным: надо было наладить прямые поставки калифорнийского вина, нащупать выходы в Мексику, где не было «сухого закона», да и профсоюзы в сфере киноиндустрии неплохо бы забрать под свой контроль. (В 1920-е годы в Лос-Анджелесе находилось более 80 процентов всех кинокомпаний мира).

От Чикаго до Лос-Анджелеса — чуть больше 2800 километров. Капоне и компания проделали этот путь за три дня. На вокзале в пункте прибытия уже дожидалась орда репортёров и фотографов, чтобы посмотреть, как шеф полиции со своей свитой сообщит самому Капоне, что ему тут не рады. Аль забронировал номера в отеле «Билтмор», но когда там узнали, кто такой на самом деле «Аль Браун», ему разрешили остаться только на одну ночь, максимум на две, чтобы успеть приобрести билеты на обратный поезд до Чикаго. Конечно, это было оскорбительно, обидно и досадно, потому что Аль, как обычно, выбрал для своей семьи самое лучшее.

Роскошный и современный отель «Билтмор» на Южной Гранд-авеню открылся 1 октября 1923 года, и уже на следующий вечер там собралось три тысячи человек на вечеринку с участием звёзд первой величины: кинопродюсера Джека Уорнера, режиссёра Сесила де Милля, актрис Мэри Пикфорд и Мирны Лой. Для гостей подали ужин с семью переменами блюд, их слух услаждали семь оркестров, игравших в галерее и бальных залах. А когда музыка смолкала, слышалось пение канареек.

Это был самый большой и великолепный отель западнее Чикаго: холл, уходящий вверх на три этажа, с арками, пересекающимися под сводчатым потолком; бронзовые люстры, привезённые из Италии; резьба, позолота; позади лестницы и лифтов — галерея длиной более ста метров. В каждом из более чем тысячи номеров имелась ванная — роскошь по тем временам. «Билтмор» стал центром светской и культурной жизни; среди его завсегдатаев были звёзды немого кино Глория Свенсон и Теда Бара; в этом отеле Сесил де Милль снимал в 1924 году фильм «Триумф». В бальной зале 11 мая 1927 года было провозглашено создание Академии кинематографических искусств и наук. По легенде, Седрик Гиббонс, художник студии «Метро-Голдвин-Майер», сделал набросок статуэтки «Оскара» на льняной салфетке в ресторане этого отеля. А вот Золотая комната была баром с потайной дверью, через которую именитые клиенты могли сбежать от полиции и назойливых .репортёров: за дверью находилась комната с деревянной стойкой, вешалкой на стене, ванной и выходом сразу на Олив-стрит. Аль забронировал апартаменты, которые впоследствии назвали президентскими, поскольку там останавливались шесть президентов США и королевские особы. Сам же он, похоже, даже не распаковал чемоданы и не вышел на улицу, хотя потом рассказывал журналистам, что побывал в гостях у кинозвёзд, осмотрел одну из киностудий, обедал и ужинал в домах местных «шишек». На вокзале его провожали те же люди, которые встречали, — хотели убедиться, что он уехал.

Однако оказалось, что и дома его не ждут. Как только Аль покинул Чикаго, шеф полиции Уильям Рассел заявил журналистам, что это он изгнал из города главаря гангстеров и не допустит его возвращения. «Я владею собственностью и плачу налоги в Чикаго, — возразил Капоне, и газета «Лос-Анджелес экзаминер» напечатала его слова. — Я имею полное право вернуться в собственный дом».

На каждой станции, где останавливался поезд, полицейским приходилось сдерживать возбуждённую толпу, стремившуюся хоть одним глазком посмотреть на «самого Капоне». Местное начальство грозилось застрелить его, если он вздумает сойти с поезда в их городе. Предприимчивые репортёры забирались в вагон, намереваясь взять эксклюзивное интервью, но телохранители не подпускали их к Алю. Единственное исключение он сделал для Лингла — репортёра «Чикаго трибюн».

Альфред (Джейк) Лингл был «репортёр, которого кормят ноги» («legman»): носился с места на место, добывал горячую информацию для криминальной хроники, потом передавал её по телефону, а заметки писали другие люди. Благодаря специфике работы он обзавёлся связями и среди городского руководства, и в преступном мире: был лучшим другом Уильяма Рассела, запросто захаживал к губернатору штата Иллинойс Луису Эммерсону, получал сведения о биржевых котировках от миллионера Артура Каттена, вёл откровенные разговоры с политиками, следователями, судьями, полицейскими — и при этом поставлял своей газете сенсации, регулярно общаясь с Алем Капоне и другими гангстерами. Капоне, подаривший ему бриллиантовую пряжку с инициалами (знак высочайшего доверия), конечно, не собирался ему исповедоваться, но порой бывал с ним довольно откровенен. Сейчас же Лингл был ему нужен, чтобы представить общественности свою версию происходящего, и тот не подвёл: в статье, напечатанной 17 декабря в «Чикаго геральд энд экзаминер», говорилось, что безупречного гражданина не пускают домой те же самые полицейские, которым он платит жалованье из своего кармана.

Прибытие Аля в Чикаго ожидалось днём раньше, но он решил не доставлять удовольствия Уильяму Расселу, который наверняка отправил своих людей его встречать, и сошёл в Джолиете; до Чикаго поехали только Мэй и Сонни.

В Джолиете нашёлся смышлёный полицейский, который заметил пятерых телохранителей Капоне. За ними проследили до вокзала и арестовали перед самым прибытием поезда, в котором ехал их босс. Алю не удалось проскользнуть мимо полицейских с дробовиками; его вместе с ещё одним телохранителем, сошедшим с ним с поезда, арестовали за ношение оружия без разрешения. Сохраняя присутствие духа, Аль достал из кармана магазин к своему пистолету, отдал полицейским и сказал: «Вы, наверное, думаете, что я Джесси Джеймс и братья Янгеры сразу[33]». Всех семерых отвели в участок и посадили в камеру с двумя пропойцами. Два местных жителя внесли залог за Капоне и его телохранителей, а сам он позже выкупил из узилища пьяниц-сокамерников (у него были при себе три тысячи долларов).

Газета «Дейли диспетч» из Брейнерда, штат Миннесота, иронично писала:

Из неудавшейся поездки в Калифорнию извлекли уроки. Репортёрам сообщили настоящий пункт назначения — Майами. Капоне хочет начать жизнь с чистого листа: купить дом, открыть ресторан, вступить в «Ротари-клуб», вести себя как честный и законопослушный гражданин. Об этом столько раз слышали, что уже не верили. Но когда «Чикаго геральд энд экзаминер» спросила шефа полиции Майами, что он намерен предпринять, если на вокзале вверенного ему города высадится самый известный гангстер в стране, а то и в мире, тот ответил 10 января: «Если он приехал просто хорошо провести время и не затеет ничего недозволенного, я не стану его беспокоить». Вот и славно.

Капоне тоже не верил словам и научился просчитывать ситуацию наперёд. Всё-таки 17 января ему стукнуло 29 лет. Не будем дразнить гусей; действовать надо максимально аккуратно. Если он сразу купит дом и оформит его на себя, местные богачи могут устроить ему обструкцию, не желая иметь такого соседа. Поэтому юристы Капоне сняли на чужое имя дом на островке Индиан-Крик в заливе Бискейн (престижный квартал Майами-Бич) на полгода. Там поселились Мэй и Сонни; арендная плата составляла две с половиной тысячи долларов в месяц. Аль же зарегистрировался в отеле «Понс де Леон» в деловом центре Майами, на Восточной Флаглер-стрит, под именем Альберт Коста и занял пентхаус на верхнем этаже — номер 804. Холл отеля, как обычно, оккупировали его бдительные телохранители, своим видом отпугивавшие постояльцев.

Торговая палата Майами-Бич, Женский клуб и влиятельная общественная организация «Комитет ста» повели осаду мэра Джона Ньютона Ламмуса-младшего, требуя выгнать Капоне из города. Мэр и сити-менеджер Клод Хеншоу вызвали Капоне к себе и в присутствии шефа полиции попросили уехать, потому что большинство населения недовольно его пребыванием в городе. Аль блистательно провёл эту встречу, доказав, что и одной лишь вежливостью и улыбкой, без пистолета, можно добиться очень многого. Хорошо, господа, он, конечно же, уедет. Видно, такая уж его судьба — все его гонят, клянут, глумятся... И его бедная любящая жена и невинный обожаемый сын вынуждены делить с ним невзгоды, совершенно незаслуженно подвергаясь преследованиям. Наверное, он не достоин места под флоридским солнцем, хотя жить здесь — предел его мечтаний. Как он радовался, полагая, что они наконец-то сбудутся! Как были рады его жена и сын, увы, не отличающиеся крепким здоровьем, надеясь обрести здесь долгожданный покой и уют! Ему и в голову не приходило, что его прогонят и отсюда; теперь он в полнейшей растерянности и не знает, как ему быть — куда податься, где искать пристанище. (Майами и в самом деле был единственным вариантом, потому что в Сент-Питерсберге юристам, исподволь наводившим справки о покупке недвижимости, сразу сказали, что Капоне здесь не место, а в Новом Орлеане его братья Ральф и Альберт, попытавшиеся купить дом, провели ночь в «обезьяннике»). Актёром Аль был великолепным. Высокопоставленные собеседники прониклись сочувствием, вошли в его положение и начали генерировать идеи: может, Капоне поехать на Кубу? Нет, там непреодолимый языковой барьер. Пуэрто-Рико? Что вы, нищая страна. Багамы? Вот туда Капоне поехал бы с радостью, но там уже подсуетились и запретили продавать ему недвижимость...

Ну что мы, звери какие-нибудь? По окончании встречи Ламмус, выйдя к журналистам, заявил, что Аль Капоне — искренний и разумный человек, желающий только одного: чтобы его оставили в покое и позволили его жене и сыну, нуждающемуся в укреплении здоровья, наслаждаться солнцем и морем. Он как мэр не видит причин отказать в этой скромной просьбе. Капоне остался в Майами.

Одним из местных жителей, которых Аль мгновенно очаровал, был Паркер Хендерсон-младший — арендатор отеля «Понс де Леон». Его отца дважды избирали мэром Майами — в 1915 и 1923 годах; 25 июля 1925-го он скончался и был похоронен в белом мраморном мавзолее на городском кладбище. Сын же в политику не лез, ограничившись гостиничным бизнесом. Договор об аренде отеля на пять лет, за 35 тысяч долларов в год, он подписал в августе 1927-го, а уже через полгода встречал постояльца, который в его глазах стоил больше, чем обитатели всех остальных 150 номеров. Поняв, что Хендерсон готов ему услужить, Капоне решил этим воспользоваться. Он пригласил управляющего на ужин в ближнем кругу, на Индиан-Крик, познакомил с женой и соратниками и дал понять, что тот теперь может считать себя одним из них. С 14 января по 2 апреля 1928 года Хендерсон под опекой телохранителей Капоне ходил в отделение «Вестерн Юнион» получать переводы на имя Альберта Косты — в общей сложности 31 тысячу долларов. Убедившись в его надёжности, Капоне дал ему ещё одно поручение: приобрести дюжину пистолетов и оставить их в пустом номере отеля. Хендерсон так и сделал, купив оружие в ломбарде. Наконец, Капоне подослал его к Ламмусу-младшему, который в свободное от руководства городом время тоже занимался недвижимостью (я вас умоляю, кто в Майами ею не занимается?), и они вдвоём подыскали дом на искусственном островке Палм-Айленд в заливе Бискейн, между Майами и Майами-Бич, который Аль смог бы приобрести в собственность.

Дом 93 построил в 1922 году Кларенс М. Буш, просто чтобы вложить деньги, и продал его страховому агенту Джеймсу Попхэму. Двухэтажный, в испанском стиле, 14 комнат, искусственный мрамор; у дороги — трёхкомнатная привратницкая; земельный участок размером 100 на 300 футов (около 30,5 на 91,4 метра) между дорогой и заливом. Капоне вручил Хендерсону задаток в две тысячи долларов, предложив через него Попхэму 40 тысяч. Условия были приняты, и сделка заключена 27 марта. По просьбе Ламмуса, опасавшегося недоброжелательной реакции своих избирателей, все бумаги подписал Хендерсон — словно это он был покупателем и новым владельцем дома. За дом внесли десять тысяч, Хендерсон подписался под обязательством уплатить остальные тридцать; позднее дом собирались по-тихому переписать на Мэй. Но по законам штата Флорида ипотеку полагалось страховать; когда страховку попытались оформить на Мэй Капоне, все страховые компании в испуге отказались. Ничего страшного: Аль попросту выплатил всю сумму сразу через Хендерсона, удостоив того фирменной бриллиантовой пряжки с его инициалами.

Капоне сразу же затеял перестройку дома, которая обойдётся ему почти в 100 тысяч долларов: в нём должно быть семь спален, пять ванных комнат, два туалета и обязательно винтовая лестница (Аль их обожал); двухэтажный домик для гостей пусть стоит отдельно. А ещё он велел выкопать большой плавательный бассейн, который можно было бы наполнять как морской, так и пресной водой, и построить рядом двухэтажный домик-раздевалку. Все разрешения на эти работы получал Паркер Хендерсон-младший. Предстояло соорудить также док для катеров, новый гараж, лодочный сарай, проложить дорожки, устроить сад с фонтанами, а всё поместье обнести высокой бетонной стеной, заслонив её кустарниками, чтобы не портить вид из окон. К тяжёлой железной решётке, преграждавшей вход на участок, добавили дубовые ворота; к дому провели телефонную линию, чтобы посетители могли сообщать о себе. Наняли лучших рабочих и платили им по высшему разряду. Однажды рабочие, укладывавшие черепицу на крыше, спустились в сад на обеденный перерыв и обнаружили, что принесённые ими из дома судки с обедом пропали. Оказалось, что судки собрал один из людей Капоне, который пригласил их войти внутрь и пообедать по-человечески. «Мистер Капоне хотел убедиться, что с нами обращаются по-королевски, потому что ему нужна была качественная работа», — вспоминал потом один из работяг.

Мэй была счастлива: наконец-то она одна в доме, без свекрови и золовки! Несмотря на то, что дом на Индиан-Крик был хорошо обставлен, она носилась по магазинам, покупая предметы интерьера и разные нужные ей вещи и попутно очаровывая продавцов: такая милая, скромная, вежливая, воспитанная, элегантная женщина! Правда, очень скоро уединению пришёл конец. Аль любил окружать себя людьми, и как только они обустроились в Майами, начались необъявленные визиты его братьев с жёнами и подружками, членов «совета директоров» и иже с ними, пирушки, попойки...

Гости привозили новости из Чикаго. В начале весны отряд под командованием Макгёрна захватил Нижний Норд-Сайд с залами игровых автоматов. «Капониты» объединились с бандой Глориана, возглавляемой Домиником Нуччо, который по поручению Капоне сбывал спиртное в районе Восточной Чикаго-авеню. В отместку банда Морана—Айелло—Зуты перехватила груз виски, а 7 марта братья Гузенберги стреляли в Макгёрна из автоматов возле отеля «Маккормик», где он жил, и ранили его. Впрочем, две недели спустя произошло куда более значимое событие.

Газета «Чикаго трибюн» 22 марта сообщила:

В апреле 1927 года в городке Вёрден, штат Иллинойс, арестовали трёх человек, работавших на «самой современной винокурне в округе Сангамон». Это был мини-заводик, способный производить до 500 галлонов спиртного в день; находился он под Обёрном, в 11 километрах от Вёрдена. Арестованные отказались назвать имя владельца. Но в это же время Брайан Болтон, тоже проживавший в Вёрдене, внезапно сорвался с места и, забрав жену и двоих детей, уехал в Чикаго — к Капоне, которому его представил Фред Гетц. Гетц, служивший лейтенантом ВВС в Первую мировую войну, уроженец Чикаго, совершил убийство и был вынужден бежать из города. Теперь же Капоне предоставил обоим бунгало в Сисеро, где они могли отсидеться. Однако к тому времени обстановка в Чикаго накалилась до предела, и уже самому Капоне нужна была надёжная «нора»: речь шла попросту о физическом выживании. Гетц взялся подыскать спокойное местечко в Висконсине, близ посёлка Кудре, на берегу озера Кранберри, в окружении густых лесов, недалеко от канадской границы. Назвавшись Джорджем Ван Эшем, он нанял рабочих для постройки дома и управляющего для присмотра за ними. На эту роль он выбрал Чарли Эллисона — одного из троих арестованных в Вёрдене по делу о винокурне: человек неразговорчивый, уже немолодой, ему можно доверять. Да и рад будет переселиться в глушь с женой и двумя дочерьми — подальше от беды и за хорошие деньги.

Двухэтажный дом из серого камня под двускатной крышей, с окошками-бойницами, стоял на холме, откуда открывался вид на озеро. (Позже среди местных жителей ходили легенды, будто бы на озеро приземлялись гидропланы, нагруженные канадским виски[34]). Спереди был уступом пристроен домик для гостей, сбоку — помещение для охраны, рядом располагались коттедж управляющего, барак для шофёра, псарня, ледник, просторный каменный гараж и водокачка.

Мой дом — моя крепость. Стены были толщиной 18 дюймов (45,72 сантиметра). Весь первый этаж занимал просторный зал со сводчатым потолком и огромным камином, лестницы из красного дерева в обоих концах зала вели на балкон. Над большим обеденным столом висела люстра, сделанная из вагонного колеса, с лампочками, вправленными в оленьи рога. На втором этаже — четыре спальни с балкончиками.

Это был летний домик, куда можно приехать, чтобы отдохнуть в тишине, поплавать в озере, поохотиться (со временем стены покрылись охотничьими трофеями — головами оленей и лосей, чучелами животных, в том числе медвежонка), а заодно обсудить важные дела.

Официально владельцем считался мифический Джордж Ван Эш; управляющим — Чарли Эллисон, который теперь значился трактирщиком из Кудре; но шестое чувство подсказывало местным жителям, что по-настоящему «Убежище» («Hideout») принадлежит королю чикагской мафии: между собой его называли «домом Капоне». Аль в самом деле бывал там, но очень редко, не больше четырёх раз за два года, проводя в «Убежище» по несколько дней. Жена Эллисона, Лола, потом вспоминала, как Аль подарил её мужу новое ружьё, чтобы вместе охотиться на оленей, которых гнали из леса прямо к дому. Но и в его отсутствие дом не пустовал. Среди устных преданий сохранилась история, которую приводит в своей книге Дейдре Бэр.

Преподобного Игнатия Кинни назначили главой католической миссии в резервации индейцев чиппева (оджибве) в Висконсине, на берегу озера Курт-Орей[35]. Что ж, воля Бога и начальства — закон, и не о миссионерской ли деятельности он мечтал, принимая сан? Вот только испытаний ему было ниспослано выше крыши: вся резервация находилась в крайнем запустении, а церкви, можно сказать, не было вовсе. Отец Игнатий, человек мягкий и учтивый, писал слёзные письма епископу, но все его почтительные просьбы о вспомоществовании оставались без ответа.

На другом берегу озера Курт-Орей (в переводе означает «короткие уши»; французским охотникам за пушниной уши местных индейцев казались слишком маленькими, и они думали, что те обрезают мочки), в шести милях от дома падре, на высоком холме стоял дом с толстыми стенами, маленькими окнами и сторожевой вышкой, откуда яркий луч прожектора по ночам ощупывал окрестности. (На самом деле это была водонапорная башня). В одну из тёмных ночей этот луч показался отцу Игнатию ярче обычного, будто звал его, мерцая, как Вифлеемская звезда. Словно невидимая рука подтолкнула его в спину, вывела из дома, заставила сесть в лодку и плыть через озеро. Причалив, он вытащил лодку на берег, поднялся по узкой тропинке на холм, никем не остановленный, прошёл мимо помещения охраны, толкнул тяжёлую дверь и оказался в просторной комнате со сводчатым потолком и большим камином. Посреди комнаты стоял стол с зеленым сукном, а вокруг него сидели люди, играющие в покер. Увидев отца Игнатия, они замерли с картами в руках. А падре, используя всё своё красноречие, заговорил о земной юдоли, о заблудших душах и о том, что богатства земные нужны лишь для обретения Царствия Небесного путём посильных пожертвований на богоугодное дело. Сидевшие за столом были итальянцы. В церковь они давно не ходили — это дело женщин и детей, но матери приучили их относиться к священникам с уважением, поэтому они выслушали отца Игнатия до конца, а когда он замолчал, сгребли все деньги со стола, сунули ему в руки и велели катиться отсюда. Проделав обратный путь, отец Кинни подсчитал свою добычу: 700 долларов. Этого хватило, чтобы построить церковь, которую он назвал в честь святого Игнатия Лойолы.

Соседство с Капоне никак не напрягало висконсинцев, чего нельзя было сказать про жителей Майами. Хендерсон не находил себе места, боясь, что его роль в приобретении дома на Палм-Айленде станет достоянием гласности. 16 июня 1928 года, перед тем как Капоне собрался вселиться в своё новое жилище, Хендерсон уехал в Эшвилл в Северной Каролине, но всё же успел переоформить бумаги на владение домом 93 на Мэй Капоне.

К тому времени срок аренды дома в Индиан-Крик истёк, владельцы вернулись из путешествия, во время которого случайно узнали по радио, кому на самом деле сдали свою недвижимость. В их доме поселился гангстер! О ужас! Наверное, там полнейший разгром, а то и кое-что похуже... Но нет, всё было чистенько, ни одна вещь не пропала, даже новые появились — столовое серебро и фарфор, да и меблировка обновилась. А это что? Счёт за телефонные разговоры — на 400 долларов! Ну конечно, бандиты въезжают в твой дом, обсуждают по телефону свои грязные дела, а ты потом за них плати! Но прежде чем возмущённые владельцы успели рассказать об этом всем друзьям и знакомым, в дверь позвонили, и на пороге появилась элегантно одетая улыбающаяся блондинка — миссис Капоне. Извинилась за вторжение, пояснив, что должен был прийти счёт за телефон за последний месяц. Да, пришёл. Она порылась в сумочке и достала банкноту в 500 долларов. Этого хватит? Благодарю вас, сдачи не надо! Всего наилучшего.

Политики и бизнесмены Южной Флориды вели себя также: в открытую требовали выдворить Капоне из их штата, а частным образом использовали любую возможность получить хоть что-то от гангстерских щедрот.

Ламмус-младший остался мэром Майами-Бич до истечения срока своих полномочий в декабре 1928 года. Но в том же году гражданам США предстояло избрать нового президента. Республиканцу Герберту Гуверу, стороннику «сухого закона», противостоял демократ Альфред Смит, желавший его отмены. Смита, губернатора штата Нью-Йорк, выдвинули кандидатом в президенты на Национальном конвенте Демократической партии, проходившем в Хьюстоне, штат Техас, 26—28 июня. В это же время заместитель Генерального прокурора Мейбл Виллебрандт организовала несколько масштабных рейдов по подпольным распивочным. Кроме того, она выступила на собрании методистских священников в Огайо, призвав их побуждать паству голосовать за Гувера. В Чикаго же 10—12 июля состоялся конвент Прогибиционистской партии, выдвинувшей своим кандидатом Уильяма Варни, хотя многие её члены считали, что у того нет никаких шансов на победу, и призывали попросту поддержать Гувера. Гувер и победил, после чего Виллебрандт пришлось уйти с поста — в прессе её заклевали за чересчур ярую поддержку «сухого закона». Железная Мейбл вернулась к частной юридической практике в Лос-Анджелесе, специализируясь в области радио и авиации.

В воскресенье 1 июля 1928 года Фрэнки Йель был в своём клубе «Санрайз» на углу 14-й авеню и 65-й улицы. Его вызвали к телефону, и на другом конце провода кто-то сбивчиво пробормотал несколько невразумительных фраз, из которых Фрэнки понял лишь одно: что-то случилось с его женой Луситой, сидевшей дома с годовалой дочкой. Джозеф Пирайно предложил его подвезти, но Фрэнки бросился к своему новенькому «линкольну» кофейного цвета и помчался домой. На светофоре рядом остановился «бьюик», в котором сидели четверо вооружённых мужчин. «Линкольн» был бронированным, но снабдить его пуленепробиваемыми стёклами Йель как-то позабыл. Только сейчас осознав свою ошибку, он рванул вперёд по Нью-Утрехт-авеню, свернул на 44-ю улицу. «Бьюик» не отставал. Скоро он поравнялся с «линкольном» и плюнул огнём. Две пули — из дробовика и из автомата — попали Фрэнки в голову. Его машина вильнула вправо и врезалась в дом 923.

Прибывшая полиция обнаружила в карманах убитого залитые кровью чеки и наличные. Палец Фрэнки украшал перстень с бриллиантом в четыре карата, галстук — жемчужная булавка, а на ремне была пряжка с его инициалами, выложенными из семидесяти пяти бриллиантов, — подарок Капоне. Брошенный «бьюик» нашли в нескольких кварталах от места преступления — с револьвером 38-го калибра, автоматическим пистолетом 45-го калибра, обрезом и автоматом системы Томпсона. Впервые в Нью-Йорке для убийства был использован автомат.

Первой жене Йеля и двум их дочерям досталась в наследство недвижимость стоимостью пять тысяч долларов. Вторая жена, нуждаясь в деньгах, продала бриллиантовую пряжку за 500 баксов. Зато «братва» устроила Фрэнки пышные похороны на кладбище Святого Креста.

Покойника обрядили в смокинг, вложили ему в руки серые замшевые перчатки и золотые чётки. Венки и цветочные композиции везли на тридцати восьми машинах, ещё 250 «кадиллаков» потребовались для перевозки всех скорбящих. Тысячи бруклинцев высыпали на улицы, чтобы поглазеть на траурный кортеж. Серебряный гроб за 15 тысяч долларов стоял на открытом катафалке. Торжественность похоронной церемонии была нарушена только на самом кладбище, когда две женщины заспорили, кто из них вдова. Когда гроб опустили в могилу, 112 человек одновременно бросили на него розы... Кстати, законным бизнесом Фрэнки Йеля, помимо ночного клуба, было похоронное бюро (чувство юмора ему никогда не изменяло). В свидетельстве о смерти так и указано: профессия — гробовщик...

Автомобиль его убийц был зарегистрирован в Ноксвилле, штат Теннесси; от пистолетов след привёл в Майами, к Паркеру Хендерсону-младшему, а от автомата — в Чикаго, к торговцу «спортивными товарами» Петеру фон Франциусу. 31 июля газета «Майами ньюс» сообщила, что шеф полиции Гай Рив лично отвезёт Хендерсона в Нью-Йорк, чтобы тот пояснил, какое отношение имеет к этому оружию. Хендерсон не стал скрывать, что приобрёл 12 пистолетов, оказав услугу Капоне. Но в момент убийства он проживал в Северной Каролине — железное алиби.

Пресса в открытую называла Франциуса «оружейником гангстеров». Его магазин находился в Норд-Сайде, поэтому местные банды были его постоянными клиентами, однако оружие он продавал всем. Однажды власти потребовали у него объяснений по поводу продажи шести автоматов известным преступникам. Давая показания в присутствии понятых, он поклялся, что не знал, кому на самом деле предназначалось оружие: он-то думал, что снабжает им мексиканское правительство для борьбы с революционерами. Дело в том, что оружие у Франциуса можно было заказать по каталогу (автоматы Томпсона помещались на странице «Полицейское снаряжение» наряду с бронежилетами, портупеями и свистками), а товар он высылал по почте. Автомат стоил 175—200 долларов, магазин с сотней патронов к нему — 4,75 доллара. За дополнительные два доллара Франциус удалял с оружия серийный номер (этим занимался австрийский оружейник Валентин Юх). Кроме того, Петер Франциус запатентовал несколько собственных изобретений.

Казалось бы, все концы благополучно спрятаны в воду. Ан нет! Зацепку полиции дал Луис Кампанья. Он знал город Йеля как свои пять пальцев, потому-то его и отправили туда с группой из трёх киллеров. Из родительского дома Маленький Нью-Йорк позвонил в Чикаго своей девушке. Соскучился... Телефон прослушивался полицией. От Кампаньи ниточка протянулась к Капоне, которого несколько раз вызывали на допрос в связи с убийством Йеля, но он всё отрицал. Да чикагская полиция и не слишком усердствовала: из-за чего, собственно? Одним бандитом меньше, да ещё и не на нашей территории...

Но Фрэнки был слишком заметной фигурой, чтобы его убийство средь бела дня показалось рядовым происшествием. 25 августа в журнале «Нью-Йоркер» вышла аналитическая статья Альвы Джонстона «Новомодные банды», в которой автор рассматривал общие тенденции развития общества, оценивал положение дел и пытался заглянуть в будущее. Приведём её в слегка сокращённом виде:

Рабочие, с которыми обращались по-королевски, сделали всё к полному удовлетворению клиента: семья и гости Капоне могли плавать в бассейне — самом большом во Флориде, совершать морские прогулки на катере или на яхте длиной десять метров, названной «Сонни и Ральфи», гулять в саду под защитой от нескромных глаз или наслаждаться современным комфортом дома, об убранстве которого позаботилась Мэй. Она выбрала белую мебель с позолотой в стиле Людовика XIV, с обивкой модного цвета «шартрез» — жёлто-зелёного. В гостиной красовался написанный маслом на холсте портрет Аля с сыном в натуральную величину. В спальне внимание привлекала не столько огромная кровать, на которой могли бы спокойно выспаться четыре человека, сколько деревянный сундук в форме бревна у её изножья. Аль в шутку говорил друзьям, что держит там свои деньги, — это надёжнее, чем в банке; на самом деле там хранилось постельное бельё. Мэй обожала столовое серебро и тонкий фарфор, в доме использовали попеременно или одновременно несколько сервизов.

В поместье на Палм-Айленде устраивали шумные и многолюдные вечеринки; попасть на них было почётно, и гости знали, что должны следить за собой, иначе в другой раз не пригласят. Упаси бог пролить красное вино на белоснежную скатерть или дорогущий ковёр. Но искушение унести с собой «сувенир», легко помещающийся в карман или дамскую сумочку, было слишком велико. Много лет спустя на различных аукционах будут всплывать серебряные ложки, пепельницы и даже небольшие серебряные подносы из «дворца Капоне».

Однако на самой первой вечеринке, устроенной Капоне по случаю новоселья, на которую он пригласил 75 человек, выбрав их среди самых влиятельных людей в городе, обошлось без подобных инцидентов. Мэй наняла поваров и угощала гостей пастой. Это было внове, поскольку до сих пор итальянской кухне вход в высший свет был воспрещён. Аль же наполнил бар сплошь безалкогольными напитками: соки, минералка, шипучка.

Как только Капоне устроился в отеле «Понс де Леон», Хендерсон отвёл его в магазин Сьюэллов на Восточной Флаглер-стрит и познакомил с Джеком Сьюэллом — сыном одного из хозяев. Капоне сразу накупил себе костюмов, рубашек, нижнего белья, галстуков, носков и обуви на тысячу долларов и получил за это в подарок от Джека новый ремень и шляпу-панаму. Аль с чувством пожал ему руку: «В первый раз в жизни мне кто-то что-то подарил». Впоследствии он не раз наведывался в этот магазин и сдружился с Джеком. Тот сообщил отцу, Джону Сьюэллу, что Аль Капоне — клиент их магазина, но оба остерегались сказать об этом дяде, Эвересту Сьюэллу, который некогда возглавлял Торговую палату Майами и неоднократно избирался мэром этого города. Эверест как раз противился тому, чтобы Капоне здесь поселился. Но ценного клиента нельзя было упускать. Однажды Джек пришёл домой к Капоне в разгар игры в покер; на столе лежали только тысячные банкноты; Аль обернулся к нему и сказал: «Я выхожу из игры, эти сволочи обчистили меня на 250 кусков». Эх, нам бы эти деньги...

Позже возникнет городская легенда: когда избранный президент Герберт Гувер в январе 1929 года приехал на Бель-Айленд набраться сил, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей, шумные вечеринки у Капоне мешали ему отдыхать, и он якобы поклялся любой ценой засадить беспокойного соседа в тюрьму.

Когда всё слишком хорошо, это не к добру. У Сонни вновь разыгрался мастоидит, причём так сильно, что потребовалась вторая операция, которую выполнил молодой доктор Кеннет Филлипс, ставший семейным врачом Капоне в Майами. После этой процедуры он рекомендовал юному Альберту и его матери пройти обследование на сифилис. Дело в том, что чикагский коллега, бывший «лейб-медиком» Аля, счёл своим долгом сообщить Филлипсу об одной своей пациентке с ранней стадией сифилиса половых органов, которая была любовницей Капоне. Мэй с сыном сдали все анализы — результат отрицательный; Аль же отказался даже от простого осмотра.

Девице оплатили лечение и куда-то сплавили (в хорошем смысле слова); она была лишь одной из «жертв общественного темперамента», скрашивавших досуг одинокого мужчины. К тому же в Майами, на бегах, Аль повстречал очаровательную брюнетку, которая вскоре также изменила цвет волос с помощью перекиси водорода... Мэй знала об этом из подслушанных разговоров (Ральф и Мими, принявший имя Джон Мартин, часто приезжали к брату отдохнуть), но пока не слишком тревожилась: пусть Аль и изменял телом, душой он принадлежал ей, их брак был заключён на небесах. Жаннет де Марко ни разу не появилась в доме на Палм-Айленде, но Аль Капоне никогда не был домоседом: то он на бегах, то в ночном клубе, то ловит рыбу в открытом море, то летит в зафрахтованном самолёте на Багамы, и тогда рядом с ним была Жаннет, которую сопровождал её брат Винсент (правда, в Чикаго и Висконсин она с ним, скорее всего, не ездила).

Эти отлучки давали передышку Мэй, которой в остальные дни приходилось играть роль улыбчивой и радушной хозяйки дома, когда её неуёмный супруг закатывал вечеринку за вечеринкой — по поводу и без. Нервы, истрёпанные общением с роднёй мужа, она успокаивала, общаясь с собственной семьёй: её брат и сёстры тоже подолгу гостили во Флориде, а потом и вовсе перебрались туда на жительство. В Чикаго Мэй возвращаться не собиралась: здесь у неё собственный дом, в котором она хозяйка; к тому же Сонни наконец-то пошёл в школу: его записали в престижную частную католическую школу Святого Патрика. Оттуда-то он и принёс заразу: зимой 1928 года разразилась эпидемия гриппа. От Сонни болезнь передалась Мэй, а потом и всем обитателям дома, включая прислугу. Но если миссис Капоне с сыном быстро поправились, Аль оказался надолго прикован к постели, что было очень странно, с учётом его богатырского здоровья. Мэй встревожилась, упросила доктора Филлипса проконсультироваться с чикагским коллегой. Она так переживала, что не могла есть, стала худой, как щепка, хотя и раньше никогда не была толстушкой. Филлипс был просто поражён её реакцией — он не понимал, как может такая женщина, как Мэй, жить с таким мужчиной, как Аль, зная, чем он занимается, да ещё и терпеть его родственников и друзей (доктор был в курсе, что, например, Ральфа Мэй на дух не переносит). Значит, любовь всё-таки существует... И верно, что её законы непостижимы. Впрочем, глядя на фотографии, где улыбающийся, уверенный в себе Аль стоит рядом с лучащейся от счастья Мэй, вид но, что они — пара. Здесь, со своей семьёй, Аль Капоне был просто мужем и отцом, надёжным мужчиной, за которым — как за каменной стеной, ограждающим жену от бытовых проблем и обожающим своего сына («маленького Снорки»), для которого он был самым лучшим папой на свете.

Доктор Филлипс же был не рад, что связался с семьёй Капоне. Бог с ними, с деньгами — покой и безопасность дороже. Ральф, ничего не смыслящий в медицине, всегда лез с советами и ставил под сомнение рекомендации врача, то и дело хватаясь за кобуру. К счастью, на третьей неделе января 1929 года Аль поправился, и Ральф вернулся в Чикаго. В Майами возобновилась прежняя жизнь: бега, ночные клубы, рестораны, деньги, которые Аль разбрасывал щедрой рукой...

Второго февраля Капоне нанял частный аэроплан, чтобы слетать с друзьями на пикник на багамский остров Бимини, заплатив 150 долларов за прокат и дав ещё сотню «на чай» пилоту. На 8—12 февраля он зафрахтовал яхту, чтобы вернуться на Багамы, захватив с собой брата Альберта, телохранителей и доктора Филлипса. Доктор ехать не хотел, но Аль настаивал, что тому нужно проветриться. Капоне лучше не сердить, и Филлипс скрепя сердце согласился составить ему компанию. 14 февраля, в День святого Валентина, Аль собирался быть дома, с женой, и устроить большую вечеринку.

Перед этим ему предстояло встретиться с помощником окружного прокурора, который специально приехал из Бруклина, чтобы задать несколько вопросов в связи с убийством Фрэнки Йеля 1 июля 1928 года. Аля в тот день и близко не было, а все ниточки, ведущие к нему, уже удалось оборвать, поэтому он не ожидал от этой встречи никаких неприятностей и отправился на неё без адвоката.

Ровно в 12.30 перед зданием суда остановился голубой лимузин; оттуда выбрался Капоне в летнем костюме (спортивный пиджак в клетку, белые фланелевые брюки, теннисные туфли, знаменитая Федора на голове). Один телохранитель остался в машине, а другой пошёл вместе с боссом, который пообщался с народом, попозировал фотографам и скрылся за дверью. Однако оказалось, что его ждёт не только бруклинский гость, но и прокурор округа Дейд, в который входит Майами, с окружным шерифом и судебным стенографистом. Посыпались вопросы — но не об убийстве Йеля, а о финансовых операциях самого Капоне. Где Паркер Хендерсон взял деньги на покупку недвижимости для «А. Косты»? — Не помню. — Кто прислал деньги из Чикаго? — Не помню. — Вы бутлегер? — Нет, что вы, никогда им не был. — Чем зарабатывает на жизнь Джейк Гузик? — Боями. — Не ваш ли кузен Чарли Фискетти присылал вам крупные суммы денег? — Да при чём здесь деньги вообще?.. Аль часто отвечал невпопад и наверняка проклинал себя за легкомыслие. Впрочем, оказалось, что нет худа без добра: правительственные чиновники, вызвав Аля на допрос, тем самым обеспечили ему алиби, поскольку двумя часами ранее в Чикаго разыгралась куда более страшная драма.

Утром 14 февраля в гараже компании-перевозчика «Эс-эм-си» на Северной Кларк-стрит, используемом «нордсайдерами» как штаб, собрались Питер и Фрэнк Гузенберги, Джеймс Кларк, Адам Хейер, Альберт Вейншенк, а с ними — отсидевший своё Джон Мэй, работавший теперь механиком, и Рейнхардт Швиммер, специалист по подбору очков, многие годы обслуживавший «нордсайдеров». Вейншенк был внешне похож на Морана, поэтому, увидев, как он вошёл в гараж, неприметный человек, занимавший наблюдательный пост на Кларк-стрит, позвонил «куда следует»: клиент на месте. На самом деле Моран ещё только шёл к гаражу вместе с Вилли Марксом, когда у входа вдруг остановился чёрный «кадиллак», какие обычно использовала полиция Чикаго, и оттуда стали вылезать люди в форме. Оба развернулись и быстро удалились. Из гаража послышались автоматные очереди... Когда «полицейские» оттуда вышли, уводя с собой якобы арестованных, на полу, у стены, остались лежать семь человек — убитых или смертельно раненных.

Стало ясно, что это маскарад. К моменту прибытия на место расправы настоящего полицейского патруля Фрэнк Гузенберг был ещё жив. Несмотря на сидевшие в нём 14 пуль, он прополз около семи метров до двери. Сержант Томас Лофтус, лично знавший обоих братьев, хотел допытаться у него, кто убийца, но Фрэнк дважды повторил: «Не скажу». Его отвезли в больницу. Лофтус всё пытался получить от Гузенберга хоть какую-то информацию: «Фрэнк, это правда, что на троих нападавших была полицейская форма?» «Да», — выдохнул умирающий.

Так кто же стрелял? И по чьему приказу? Общественность была убеждена, что это дело рук банды Капоне. Как удалось установить полиции, непосредственными исполнителями стали Фред Бёрк (Киллер), Гас Уинкелер, Фред Гетц — участники ноябрьского совещания в «Убежище», Рэй Наджент и Боб Кэри. Убийство тщательно готовилось: за гаражом «нордсайдеров» несколько недель наблюдали Брайан Болтон, Джимми Джонсон по прозвищу Швед, Джимми Маккрассен и ещё несколько человек, сменяя друг друга на дозорных постах вдоль Кларк-стрит. Улики были неопровержимы: Бёрка опознали три свидетеля; при обыске у него нашли два автомата, которые, как показала баллистическая экспертиза, использовались для расстрела в гараже. Следствие выяснило, что Бёрка и его людей в Чикаго доставил Клод Мэддокс, а одна из машин, участвовавших в налёте, принадлежала банде «Сёркус». Багз Моран был не дурак, у него тоже имелись дозорные на Кларк-стрит — вот зачем понадобилось привозить в город гастролёров не итальянской национальности и переодеваться в полицейскую форму. Но тут-то и случился прокол: Макгёрн, например, не спутал бы Морана с Вейншенком.

«Вчера чикагские гангстеры перешли от убийства к резне», — писала 15 февраля «Чикаго геральд энд экзаминер». «Чикаго трибюн» поторопилась возвестить в утреннем выпуске, что банда «нордсайдеров» стёрта с лица земли и Джордж (Багз) Моран теперь «вожак без банды». О том же кричали заголовки других газет. Но это не соответствовало действительности. Разве мог бы Моран вести свои дела и держать в напряжении «капонитов», имея под своим началом меньше десятка человек? После смерти Вейсса в банде насчитывалось две сотни членов; с тех пор её ряды несколько поредели, но не настолько, чтобы осталась горстка людей; к тому же к ним следовало прибавить контингенты Зуты и Айелло. Удар был нанесён в большей степени психологический: в тот же день Моран лёг в больницу в Эванстоне, к северу от Чикаго, с явными признаками помешательства; выписавшись, он вместе с ближайшим окружением уедет в канадский Уинсор, а потом на несколько месяцев скроется в Европе.

Так что банда «нордсайдеров» не прекратила своё существование, и у неё появился ещё один стимул для мести. Полиция, со своей стороны, непременно должна была вступиться за честь мундира, грубо заляпанного кровью. Прокурор штата Иллинойс Джон Свонсон разработал новую стратегию борьбы с организованной преступностью. «Департаменты полиции города и округа [Кук], а под последним понимается офис шерифа, несут прямую ответственность за существование всех этих средств и источников незаконных доходов, — заявил он уже 16 февраля. — Это означает, что каждый офицер и каждый полицейский в городе Чикаго, а также шериф и дорожная полиция округа обязаны безотлагательно закрывать и не допускать повторного открытия всех мест, повсюду и где бы то ни было, где продаются спиртные напитки; все места проведения азартных игр должны быть закрыты и оставаться закрытыми, а продолжающиеся действия в области “рэкета”, отягощающие и грабящие законный бизнес, должны быть остановлены и прекращены».

Чтобы дать понять, что это не пустые слова, Свонсон учредил особый суд для борьбы с рэкетом, уполномоченный предъявлять обвинения и полицейским начальникам, уличённым в халатности. Наконец, общественность, которая, казалось, уже привыкла к гангстерским разборкам и встречала известия о них равнодушно, была возмущена «резнёй в День святого Валентина»: газеты пестрели шокирующими фотографиями с места событий, а также рассказами о единственном выжившем — псе, принадлежавшем одной из жертв. Главарю, как обычно, удалось уйти, а ни в чём не повинные механик и оптометрист, случайно оказавшиеся среди гангстеров, поплатились жизнью! Это как раз и был тот случай, когда каждый мог примерить на себя ситуацию «следующим можешь стать ты». Газеты, выходившие на итальянском языке, считали эту резню чёрным пятном на репутации всей нации, а потому имя Капоне было предано ими анафеме, и впредь о нём решили не писать. В том, что за убийством в гараже стоит Капоне, никто не сомневался.

Дейдре Мария Капоне даже по прошествии трёх десятков лет не могла смириться, что её двоюродного деда обвиняют в жестоком и бессмысленном убийстве «невинных людей», поэтому решила «узнать правду». К тому же оказалось, что её муж Боб — родственник механика Джона Мэя, погибшего в гараже на Кларк-стрит. За разъяснениями она обратилась к своему деду Ральфу, который, разумеется, сказал ей то, что она хотела услышать. «Аль не планировал этого, — сказал он твёрдо. — Вообще-то ему бы такое и в голову не пришло. Он пришёл в ярость, когда об этом узнал. Позвонил мне; он просто кипел. Сказал: “Этот Макгёрн, урод, придурок! Он что, хочет, чтобы меня распяли?”» Макгёрн клялся, что он здесь ни при чём; если бы он взялся убить Морана, комар носа бы не подточил. Кстати, он целую неделю следил за отелем «Парквей», где жил Моран, чтобы изучить его привычки. 13 февраля он был на своём посту вместе с Мэтти Капоне — тот ошивался с гангстерами, вместо того чтобы учиться в университете Вилланова под Филадельфией, куда его определил старший брат, — и видел машину с полицейскими... Короче говоря, расследование Дейдре свелось к тому, что убийцами были не бандиты, а копы. В этом её, в частности, убедило заявление майора Фреда Силловэя, помощника администратора федерального Прогибиционного бюро по Чикагскому округу, который полагал, что полицейские, получавшие взятки от двух соперничающих банд бутлегеров, расправились с гангстерами, переставшими им платить. В Чикаго тех лет такая версия не показалась бредовой, тем более что Силловэя поскорее перевели на другое место работы. Впрочем, в версиях тогда недостатка не было: подозревали, например, «Пурпурную банду» бутлегеров и угонщиков из Детройта, которая раньше поставляла канадский виски Капоне, а потом вдруг переключилась на «нордсайдеров». Якобы 13 февраля Эйб Бернштейн из «Пурпурной банды» сообщил Багзу Морану по телефону, что перехваченный им груз спиртного направляется в Чикаго. Именно этот груз ожидали в гараже, когда туда явились пятеро в полицейской форме. Но опять-таки выходит, что это могла быть ловушка, которую расставил Капоне...

Но если резня — дело рук полицейских, почему Аль, позвонив Ральфу, сразу начал бранить Макгёрна? Похоже, он не слишком-то верил в предположения Силловэя. Убийство Морана он планировал, это установлено (в 1935 году Брайан Болтон подробно расскажет ФБР о совещаниях в «Убежище»), Просто всё пошло не по плану: и Моран уцелел, и полиция озверела, и сам он в то же утро облажался на допросе, чёрт его побери совсем! Какая-то полоса невезения. Макгёрна, кстати, сразу арестовали по подозрению в причастности к этому преступлению, но у него было «белокурое алиби»: одна девушка подтвердила, что День влюблённых он проводил в её обществе. Да его бы к Кларк-стрит ближе чем на выстрел и не подпустили — это было всем понятно, потому и потребовалось привлекать «не засвеченных» людей. Арестовали и Джона Скализи, но тоже отпустили — за недостаточностью улик. А вообще следствие по этому делу напоминало попытку одной грязной рукой отмыть другую.

Расследование вели независимо друг от друга окружная полиция, детективное бюро, прокуратура штата Иллинойс и судебный следователь. Причём вели так, будто главной их целью было оставить преступление нераскрытым. Ряд высокопоставленных чиновников из нескольких департаментов либо уволили, либо перевели в другое место. Улики теряли, уничтожали или складывали в неподписанные конверты, так что в них потом было невозможно разобраться. Многочисленные и противоречивые версии заводили следствие в тупик. Торговая ассоциация Чикаго пообещала награду в 50 тысяч долларов, если убийцы будут найдены и осуждены; горожане скинулись и предложили ещё десять тысяч, городской совет и прокурор штата выставили по 20 тысяч — безрезультатно.

Тем временем Капоне устроил 16 февраля у себя дома грандиозную вечеринку по случаю предстоящего боя за звание чемпиона мира между тяжеловесами Джеком Шарки и Уильямом Стриблингом, потом отправился в тренировочный лагерь Шарки и сфотографировался, встав между соперниками. Бой состоялся 27-го числа в Майами-Бич, в присутствии тридцати—сорока тысяч зрителей и 423 журналистов; сборы составили беспрецедентную для Юга сумму — 405 тысяч долларов. Проведя десять раундов, Шарки победил по решению судей. Утром того же дня Капоне получил повестку в чикагский суд: 12 марта он должен предстать перед федеральным Большим жюри, поскольку обвиняется в нарушении «сухого закона» в Чикаго-Хайтс.

Вот ещё глупости! Никуда он не поедет. Аль уговорил доктора Филлипса выдать ему справку, что с 13 января по 23 февраля он болел бронхиальной пневмонией, соблюдая постельный режим, и что поездка в Чикаго небезопасна для его здоровья. Филлипс долго колебался: о их совместной вылазке на Багамы писали в газетах, так что его могли с лёгкостью уличить во лжи. Возможно, Аль пустил в ход свой знаменитый взгляд, от которого сердце уходило в пятки. Во всяком случае, справка, датированная 5 марта, была выдана, и 11 -го числа юристы Капоне потребовали на её основании отсрочить явку на 40 дней, однако судья отказал, перенеся заседание всего на неделю — на 20 марта 1929 года.

Состояние здоровья, не позволявшее Алю пуститься в дорогу, не мешало ему играть в гольф и теннис (всё так же отвратительно) и веселиться. 6 марта к нему домой пришёл Родди Бёрдайн — видный бизнесмен, владелец Универсального магазина Бёрдайнов и директор Кассы взаимопомощи, чтобы как раз попросить о пожертвовании в эту кассу. Капоне угостил его шампанским, проболтал с ним часа два и выдал чек на тысячу долларов, попросив в обмен на эту любезность организовать вечеринку для него и его друзей в местном кантри-клубе, чтобы он смог познакомиться с влиятельными людьми и со временем вступить в клуб. Вечеринка не состоялась, а когда остальные члены Кассы взаимопомощи узнали, от кого чек, то заставили Бёрдайна вернуть его.

Тем временем полковник Роберт Маккормик, владелец «Чикаго трибюн», вместе с представителями возмущённой общественности отправился в Вашингтон, к президенту Гуверу, чтобы побудить его принять решительные меры по борьбе с преступностью. Судья Фрэнк Лош, входивший в состав делегации, даже предложил отозвать войска из Никарагуа и направить в Чикаго для восстановления порядка, а то губернатор не справляется. Президент выслушал их сочувственно.

С утра 20 марта репортёры рассредоточились вдоль всех железных и автомобильных дорог, ведущих в Чикаго, и устроили засаду возле дома на Прери-авеню. Но Капоне нигде не было видно (Ральф по телефону посоветовал ему не появляться ни дома, ни у Джейка Гузика, потому что и тут, и там Джон Стидж поставил своих людей). Выведенный из себя этим ажиотажем, Джордж Эмерсон Квинси Джонсон, окружной прокурор США по Северному округу штата Иллинойс, которому предстояло допрашивать короля преступного мира, крикнул журналистам: пусть только Капоне покажется — с ним поступят, как с бандитом, каким он и является. Бандит сумел незамеченным пробраться сквозь все заслоны и явился в офис Джонсона точно в назначенное время, не в обычном ядовито-зелёном или бананово-жёлтом шёлковом пиджаке, а в строгом тёмно-синем костюме, как подобает уважаемому бизнесмену. Засверкали вспышки фотоаппаратов, после чего Капоне пригласил журналистов, желающих взять у него интервью, пройти вместе с ним. Джонсон во второй раз потерял самообладание и велел им убираться.

Джонсон и судья Джеймс Уилкерсон были настроены на серьёзный разговор, журналистов же занимало лишь одно: где был Капоне и как сумел незамеченным проскользнуть в Чикаго? Приехал с братом Ральфом на машине из Флориды. Газета «Рокфорд дейли рипаблик» позже напишет, что Капоне прожил несколько дней в Рокфорде, прежде чем прибыть в «Город ветров», хотя и там его никто не видел. На самом деле он опять скрывался в доме Рафаэле Капоне, не предполагая, что это их последняя встреча...

Допросы продолжались целую неделю. 27 марта, покидая судебный зал, Капоне был арестован за неуважение к суду: ФБР по просьбе Генеральной прокуратуры провело расследование и установило, что в период своей «болезни» подследственный посещал бега в Майами, летал на Бимини и совершил круиз в Нассау, давал показания прокурору округа Дейд и чувствовал себя при этом вполне хорошо. За неуважение к суду можно было провести год в тюрьме и подвергнуться штрафу в тысячу долларов; Капоне заплатил залог в пять тысяч, и его отпустили до суда.

Находясь в Чикаго, Аль не изменил своим королевским привычкам: теперь он занимал весь четвёртый этаж отеля «Лексингтон», с офисом в номере люкс 430, а номер 530 на пятом этаже, над офисом, служил его личными апартаментами. Убогую обстановку заменили сделанной на заказ мебелью и китайскими коврами, стены облицевали искусственным мрамором розового, красного и светло-зелёного цвета, чтобы напоминали о Флориде. За рабочим столом стояло кресло с пуленепробиваемой спинкой — подарок Доминика Роберто. На стене сзади — три портрета в рамках: Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн, а посередине... Журналист Фред Пасли утверждал, что это был портрет Большого Билла Томпсона, Говард Винсент О’Брайен — самого Капоне[39], в бриджах и с клюшкой для гольфа. При входе в личные апартаменты пол выложили дубовым наборным паркетом с инициалами А К. Внутри — лепнина, позолота; старинный восточный ковёр на полу; огромная люстра из дымчатого хрусталя, из которой лился янтарный свет; ложный камин с ложным углём, подсвечиваемый электрическими лампочками; на каминной доске — радио; на стенах — головы оленя и лося. Ванная комната облицована зелёной плиткой с пурпурной каймой, в центре — большая и глубокая ванна лавандового цвета с позолоченными аксессуарами.

Отель был переоборудован так, чтобы в случае даже самого неожиданного нападения можно было скрыться: система сигнализации, скрытые панели, движущиеся стены... Потайная лестница, находившаяся за медицинским кабинетом, вела наверх — в комнату дежурной любовницы. Капоне всегда поднимался на свой этаж в отдельном лифте, окружённый стеной телохранителей, у каждого по две кобуры с пистолетами. У дверей его спальни дежурила охрана. А если бы подосланному убийце, преодолев все преграды, удалось её прикончить, ему пришлось бы как-то проникнуть через запертую бронированную дверь. Еду для Капоне готовили в отдельной кухне; за поваром следили люди, которым Аль доверял; перед тем как он приступал к трапезе, повар должен был на его глазах отведать свою стряпню. В случае опасности отель можно было покинуть по подземному ходу.

А опасность существовала. Как оказалось, защитить от неё Аль не мог даже близких людей. Вскоре после его отъезда Рафаэле Капоне отправился в еженедельный обход залов с игровыми автоматами[40], но, добравшись до Элджина, «умер». В свидетельстве о смерти, выданном семье, было написано, что нигде не работающий Рафаэль Капоне, сорока семи лет, скончался от «сердечной недостаточности, лёгочной недостаточности и почечной недостаточности». Когда сыновья забирали его тело, они поняли, что доля истины в этом диагнозе есть: в теле, продырявленном пулями, действительно недоставало всех этих жизненно важных органов.

Через несколько недель после похорон Клотильда собрала детей — пятерых своих сыновей, двух дочерей и двух приёмных — в столовой, тщательно закрыв двери в гостиную и на кухню. На стол положили Библию. Это было довольно странно для католической семьи, редко заглядывавшей в Священное Писание; дети даже не могли понять, откуда книга взялась. Вдова заняла место во главе стола, хотя после трагической кончины её мужа оно отводилось старшему сыну Дженнаро (Йену); остальные расселись по старшинству. Говорил, впрочем, Дженнаро: «Мы собрались, чтобы принести клятву. Ничто из сказанного сегодня не покинет этой комнаты. Никто из нас больше никогда не затеет об этом разговор». Он положил руку на Библию и велел всем взрослым сделать то же. Каждый пробормотал обещание молчать, а потом все разошлись и продолжили заниматься своими делами.

Молчать итальянцы умели. Пройдёт 86 лет, прежде чем единственная из дочерей Рафаэле Капоне, остававшаяся к тому времени в живых, поддастся на уговоры своих внуков и расскажет им в 2015 году, в чём же, собственно, было дело, да и то откроет не всё. Для семьи оставалось загадкой, почему Аль Капоне несколько лет продолжал навещать Клотильду и её детей, поддерживая их материально. Когда сыновья выросли, ни один из пятерых не работал, однако Капоне по-прежнему жили в достатке. В дальнейшем эта связь, спасительная в тяжёлые времена, ляжет на семью тяжким бременем, «каиновой печатью». Так что же связывало Аля и Рафаэле? Бабушка выдала несколько версий: Рафаэле был связан ещё с отцом Аля, Габриэле, до отъезда в Америку. Или Тереза Райола была как-то связана с Клотильдой Туфано. А скорее всего, один из сыновей Рафаэле и Клотильды на самом деле был побочным ребёнком Аля, которого они воспитали по его просьбе. Действительно, два младших сына, Джозеф (Пип) и Джеймс, были больше похожи на Аля, чем на отца или старших братьев. Особенно Пип. Особенно в гневе. Внуки сделали анализ ДНК; версия об отцовстве Аля не подтвердилась, тайна осталась нераскрытой...

Вполне понятно, что на фоне таких происшествий, как с Рафаэле Капоне, угрозы властей казались Алю писком комара, от которого он лишь досадливо отмахивался. Единственным, кого не на шутку тревожили допросы, касавшиеся доходов, образа жизни и налогов, был Фрэнки Рио, верный телохранитель Аля. Однажды Рио сказал: станете заказывать новый костюм — попросите материю в полоску, чтобы было что носить в тюрьме. Аль отшучивался или злился. Тем временем неповоротливая государственная репрессивная машина, изъеденная коррупционной ржавчиной (Мейбл Виллебрандт, отправленная Гербертом Гувером в отставку, в докладной записке на его имя прямо писала, что в США не сыщется и четырёх тысяч человек, которых нельзя купить), понемногу приходила в движение. Президент Гувер согласился с Маккормиком, что разгул преступности был спровоцирован ненужным и неэффективным «сухим законом», однако отменять его не спешил[41].

Зато президент не возражал против того, чтобы как следует наказать преступников, обогатившихся за счёт нарушения этого закона. Он поручил министру финансов Эндрю Меллону возглавить группу, которая займётся борьбой с незаконными доходами и неуплатой налогов. Сам Меллон был открытым противником «закона Волстеда», трезвость нормой своей жизни делать не собирался и являлся совладельцем хлебного спиртового завода на западе Пенсильвании, дававшего работу бедному населению. Но дело-то не в нарушении закона, а в неуплате налогов, так? Меллон вызвал к себе Элмера Айри, главу особого разведотдела при Министерстве финансов, и велел ему собрать неопровержимые улики, чтобы засадить Капоне за решётку.

Неужели счетоводы справятся там, где не справилась полиция? У директора ФБР Эдгара Гувера вошло в привычку спрашивать Меллона при встрече: «Ну что, ещё не прищучили Капоне?»

Капоне же плескался в своём бассейне. На кадрах домашней кинохроники, снятой в апреле 1929 года, рядом с ним запечатлены весёлые друзья, дурачащиеся напропалую: Лаки Лучано, Мейер Ланский и несколько других мафиозных боссов из Нью-Йорка...

Наставником Аля Капоне был Джон Торрио; Лаки Лучано своим учителем считал Арнольда Ротштейна по прозвищу Мозг — короля еврейской мафии в Нью-Йорке. До «сухого закона» Ротштейн делал деньги на профессиональном спорте: устроил в 1919 году «договорняк» между бейсбольными командами «Уайт соке» из Чикаго и «Цинциннати редз», сделал ставки, сорвал большой куш, вызвав грандиозный скандал, но никто не смог ничего доказать. Говорят, именно он первым разглядел огромные возможности, которые заключал в себе «сухой закон». Организованной преступностью он управлял, как крупным предприятием, то есть был таким же бизнесменом, как Капоне. Но и на старуху бывает проруха. В октябре 1928 года он три дня подряд играл в покер. Ставки всё возрастали, Ротштейну упорно не везло, и в конечном счёте он проиграл 319 тысяч долларов профессиональному игроку Элвину Томасу по прозвищу Титаник Томпсон и его партнёру Нату Реймонду. Карточный долг он не заплатил: по одной версии, назвал своих партнёров шулерами и платить отказался, по другой — попросил отсрочки до ноябрьских выборов, ожидая получить 550 тысяч долларов за поддержку Герберта Гувера, баллотировавшегося в президенты, и Франклина Д. Рузвельта, метившего в губернаторы штата Нью-Йорк. Но 4 ноября он был смертельно ранен во время деловой встречи в манхэттенском отеле «Парк Сентрал» и два дня спустя скончался, не дожив до сорока семи лет. Назвать полиции имя своего убийцы он не пожелал: «Занимайтесь своим делом, а я займусь своим». Преступление осталось нераскрытым.

«Корпорация» Ротштейна распалась на несколько «предприятий», которые возглавили Фрэнк Эриксон, Мейер Ланский, Багси Зигель и прочие члены «совета директоров». Кроме того, политическая система боссов Таммани-Холла была подрублена под корень, поскольку она опиралась на Ротштейна, контролировавшего уличную преступность. Власть из ослабевших рук партийных боссов должны были принять боссы мафиозные — так считал Джон Торрио, способствуя организации картеля бутлегеров Восточного побережья (Большой семёрки[42]) и высказываясь за создание общенационального руководящего органа, который предотвращал бы гангстерские войны наподобие тех, что свирепствовали в Чикаго и Нью-Йорке. Ребята, давайте жить дружно...

Капоне, как и Голландец Шульц (он же Артур Саймон Флегенхаймер) с Манхэттена, и Царь (Чарлз Соломон) из Бостона, был бы не прочь примкнуть к этому преступному синдикату. Но прежде надо было разобраться с «домашними» делами.

Когда тебе всё сходит с рук, начинаешь думать, что так будет всегда. Добром это не кончается.

Одна из комнат для гостей в главном доме на Палм-Айленде была отведена Фрэнки Рио. Когда Мэй, не любившая Фрэнки, намекнула, что тот мог бы жить в домике для охраны вместе со всеми, Аль попросил не «ревновать» его к человеку, которому он доверяет, как брату. Скользкий Фрэнк доверие оправдал: именно он вовремя узнал о новых планах убийства Капоне, выяснив по своим каналам, что 50 тысяч долларов, которые предложил за его голову Айелло, решили поделить между собой Джозеф Джунта, Альберт Ансельми и Джон Скализи.

Скализи и Ансельми, которых Аль всеми силами вытаскивал из тюрьмы, которых он не сдал Хайми Вейссу, которые получали лучшие заказы на «мокрые дела» и жили припеваючи! Но денег слишком много не бывает; оказалось, Скализи и Ансельми занимались теневыми сделками, «наезжая» на бизнесменов. Какой ущерб для репутации Капоне, если они прикрывались его именем! Скализи скопил более четверти миллиона долларов и всё же от предложения Айелло отказаться не смог. Надо было действовать на опережение. Быстро, но умно и аккуратно.

Первый акт мастерски разыграли ещё в конце марта в Чикаго. Скализи и Ансельми обедали в ресторане. Сидевшие за другим столиком Капоне и Рио вдруг начали ссориться, всё повышая голос; в конце концов Рио дал Капоне пощёчину и выбежал из ресторана. Ничего себе! После такого, конечно же, примирение невозможно. А Рио — крутой мужик, бесстрашный, и Капоне он знает как облупленного; надо будет привлечь его на свою сторону, пусть даже и поделившись: не обеднеем, зато дело точно выгорит.

Рио, понятно, согласился и изложил свой план: он изобразит раскаяние, попросит у этой толстой свиньи прощения, и вот тогда... План утвердили, и он сработал: Рио сообщил Скализи и Ансельми, что Капоне готов пойти на мировую и хочет оформить всё торжественно — за обедом в ресторане. И поскольку они были свидетелями ссоры, примирение тоже должно состояться в их присутствии. Всё по правилам, всё логично.

На банкет, состоявшийся 7 мая в отеле «Хоторн» (так утверждают репортёры криминальной хроники Рей Бреннан и Клем Лейн, ссылаясь на Джона Стиджа), пригласили и Джунту. Столы ломились от яств, выпивка лилась рекой. Вдруг вспыхнула ссора. Скализи и Ансельми попытались её уладить, и тогда четыре здоровяка нацелили стволы на всех троих. Пьеса в стиле Макиавелли окончилась сценой в духе маркиза де Сада: Джунту, Скализи и Ансельми избили прикладами и бейсбольными битами (или клюшками для гольфа), переломав руки и ноги, а потом застрелили в упор — в голову и грудь. Скализи, закрывшему лицо руками, отстрелили мизинец. Тела завернули в коричневые одеяла, погрузили в два автомобиля (один из них был угнан 17 апреля) и на предельной скорости отвезли в Хаммонд, находящийся уже в штате Индиана.

Два местных полицейских, Луис Тебедо и Чарлз Плант, которые конвоировали задержанных в участок, увидели машину, мчащуюся в направлении Чикаго, и решили на всякий случай наведаться в то место, откуда она выехала. Там, в Дуглас-парке, они и обнаружили троих убитых: два тела находились в машине с вынутым задним сиденьем, а третье (Скализи) валялось в придорожном кювете. Карманы у всех были вывернуты, однако на руке у Джунты осталось кольцо с розовым бриллиантом. Значит, не ограбление. Полицейские добросовестно обзвонили людей, визитные карточки которых нашли в пиджаке Скализи, но те никак не могли быть связаны с этим преступлением. Тела Скализи и Ансельми родственники отправили на Сицилию, а Джозефа Джунты — в Локвуд. Его обрядили в смокинг, украсив рубашку бриллиантовыми запонками, и положили в бронзовый гроб со стеклянной крышкой стоимостью десять тысяч долларов. После прощания тело без церковного обряда похоронили на кладбище «Гора Кармель» в Чикаго.

Всё, с этим делом разобрались. Теперь — к главному.

В начале мая Мейер Ланский женился. Медовый месяц было решено провести в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, чтобы соединить приятное с полезным — с конференцией мафиозных боссов. Саммит преступного мира проходил с 13 по 16 мая. Принимающей стороной считались Мейер Ланский, Джон Торрио, Лаки Лучано и его соратник Фрэнк Костелло по прозвищу Премьер-министр. Практической же организацией встречи занимался Енох (Накки) Джонсон, державший в своих руках Атлантик-Сити и Южный Джерси: он обеспечивал проживание в гостинице, питание, развлечения и невмешательство полиции.

Накки успешно занимался политикой: в 1916 году путём запутанных интриг он сумел провести в губернаторы республиканца Уолтера Эджа. Но его могущество достигло своего апогея после введения «сухого закона». В Атлантик-Сити («игровой площадке всего мира») этот закон практически не соблюдался, что способствовало популярности морского курорта, где отныне было многолюдно и зимой. Джонсон строго следил, чтобы владельцев распивочных, борделей и игорных домов не трогали, пока те отстёгивают ему часть барышей. Он получал свой процент с каждого проданного галлона спиртного, а также от проституции (полмиллиона долларов в год) и азартных игр. Совесть его при этом была чиста: «У нас есть виски, женщины, песни и игровые автоматы. Я не стану этого отрицать и не буду за это извиняться. Если бы большинству людей всё это было не нужно, это стало бы невыгодным и перестало существовать. А раз это существует, значит, люди этого хотят».

Джонсон разъезжал на светло-голубом лимузине за 14 тысяч долларов и носил енотовую шубу за 1200. Его фирменным знаком была красная гвоздика в петлице. Он занимал апартаменты на девятом этаже отеля «Ритц-Карлтон», построенного в 1921 году, и закатывал там роскошные вечеринки. Расторопного коридорного Джимми Бойда он «воспитал» и сделал боссом своей организации; Джонсона называли «царём Ритца» и «узником Ритца». В этом кажущемся парадоксе не было ничего удивительного. Вот что сказал олдермен Уильям Пачелли в 1929 году: «Капоне ведёт развесёлую жизнь, но он может себе её позволить! Вот он торчит в своём отеле, никогда никуда не ходит и видится всегда с одними и теми же людьми. Похоже, ему это нравится. А по мне, так это очень похоже на тюрьму!» Щедрость Джонсона, как и Капоне, была легендарной. «Когда я жил хорошо, все жили хорошо», — скажет он позже. Как раз в мае 1929 года в Атлантик-Сити завершилось строительство конференц-центра с самым большим в мире залом для собраний. Но мафиози заседали не там.

Самая крупная делегация прибыла, разумеется, из Нью-Йорка и Нью-Джерси: помимо четверых «хозяев», в неё входили Джузеппе Дото (Джо Адонис) и Вито Дженовезе из могущественной «семьи» Массериа, Альберт Анастасья (Безумный шляпник), Фрэнк Скаличе и Винсент Мангано из «семьи» Д’Аквила-Минео — обе «семьи» с Манхэттена; Гаэтано Луккезе (Томми Браун), депутат «семьи» Рейна из Бронкса; Кварико Моретти (Вилли Мур), представлявший интересы «семьи» Массериа в Ньюарке и Нью-Джерси; Багси Зигель, Луис Бухальтер и Якоб Шапиро, которых считали Рокфеллерами преступного мира; Абнер Цвильман, тоже из Ньюарка, Голландец Шульц, пивной барон Бронкса и король игорных притонов Гарлема; Оуэн Мэдден (Оуни Киллер) и Фрэнк Эриксон — в прошлом правая рука Ротштейна. Аль Капоне привёз с собой из Чикаго Фрэнка Нитти, Джейка Гузика, Фрэнка Рио, а также Фрэнка Макэрлейна из банды Солтиса—Макэрлейна. Явились представители Филадельфии, Кливленда, Канзас-Сити, Флориды и Луизианы, братья Эйб и Джозеф Бернштейны из Детройта («Пурпурная банда»), Чарлз Соломон (Царь) из Бостона. Джузеппе Массериа (Джо Босс) и Сальваторе Маранцано, две крупнейшие фигуры криминального Нью-Йорка, не приехали: это были люди старой закалки, которые не считали допустимым иметь дело с представителями иных национальностей, кроме итальянцев, а конкретнее — сицилийцев. Лучано же и Торрио исповедовали прямо противоположные принципы.

Надо сказать, что «этническая» проблема возникла сразу, но довольно неожиданно для участников. Накки Джонсон забронировал для них номера в роскошном двенадцатиэтажном отеле «Брейкере»[43] у самого моря; там можно было принять ванну с морской водой прямо в номере. Однако в старейший отель города пускали только англосаксов протестантского вероисповедания (это в позднейшие годы в «Брейкере» заселялось столько евреев, что его прозвали «аристократом среди кошерных отелей»). Обнаружив, что множество клиентов, явных «даго», пытаются зарегистрироваться под англосаксонскими именами, руководство отеля стало им отказывать. Среди них оказался и Аль Капоне. Услышав об этом, Накки немедленно примчался, чтобы всё уладить; но Аль уже был доведён до белого каления и наорал на него (хотя тот был на 16 лет старше): неужели нельзя было всё устроить как следует? что это за порядки такие? Оба перешли на личности, децибелы зашкаливали, присутствовавшие могли только беспомощно наблюдать, молясь, чтобы не дошло до кулаков. Вдруг Джонсон, бывший выше и толще Капоне, схватил его, вывел на улицу, запихал в свой лимузин и велел всем ехать за ним. Обиженных гостей он отвёз в «Ритц-Карлтон» и «Амбассадор». Но Капоне не унимался: оказавшись в номере, сорвал со стен несколько картин и фотографий в рамках и стал швырять ими в Джонсона. С большим трудом его удалось успокоить.

Конечно, Накки был не виноват: кто мог ожидать подобного снобизма в отношении хозяев жизни? В последующие три дня он расстарался: в отелях вечеринка шла за вечеринкой, все гости вволю ели, пили и пользовались услугами проституток. Если гость был с женой или подругой, девушка по вызову приходила в меховом манто. Двойной подарок: мужчине — секс, его спутнице — меха. Новобрачному Мейеру Ланскому и его жене Анне отвели президентский номер в отеле «Ритц» с огромными запасами шампанского. Но гости приехали не за этим.

Серьёзные разговоры они вели в конференц-залах на верхних этажах «Ритца» и «Амбассадора», но чаще на открытом воздухе, прямо на пляже или в прогулочных экипажах, собираясь группами по два-три человека (в гостиничных номерах могли быть спрятаны «жучки»). Съезд в Атлантик-Сити ни для кого не был секретом: местные газеты печатали фотографии Аля Капоне и других делегатов, гуляющих по набережным или по кромке воды, босиком. Репортёры слали телеграфные сообщения в свои газеты — в Нью-Йорк, Филадельфию, Чикаго; недостаток фактов приходилось возмещать силой воображения. Поскольку практически все остальные делегаты уклонялись от общения с прессой, цитировали в основном Капоне — ему нравилось быть «медийной фигурой». Правда, говорил он всем одно и то же: «Я достаточно долго занимаюсь рэкетом, чтобы понять, что человек, ведущий эту игру, обязан делать перерывы. Это превратности войны. Я годами не живу спокойно. Каждую минуту я нахожусь в смертельной опасности... Я не хочу окончить жизнь в канаве, изрешечённый автоматными пулями». Денег хватит на всех, пора прекратить убивать друг друга. Они собрались здесь, чтобы разработать договор, обязательный для исполнения.

Между тем на повестке дня конференции стояло много важных вопросов. Как покончить с постоянным соперничеством между бандами за прибыль от импортного и контрабандного спиртного? Что будем делать, если «сухой закон» отменят? Как положить конец насилию в Чикаго? Боссы решили преобразовать свои банды в кооператив, инвестировать в законные пивоварни и винокурни, а также ночные клубы, бары и рестораны, чтобы создать себе «подушку безопасности» на случай отмены «сухого закона». Кооперативом будут руководить «семьи», координируя действия между Нью-Йорком и Чикаго. Аль Капоне и Мейер Ланский изложили план создания общенациональной телеграфной службы для своевременного сообщения результатов бегов и спортивных матчей. Эта идея родилась у Капоне после случайной встречи в Чикаго с Мозесом (Мо) Анненбергом, начинавшим свою карьеру менеджером по продажам в редакции «Чикаго трибюн», а со временем ставшим главным в Большом Чикаго распространителем периодических изданий группы Хёрста и владельцем бюллетеня скачек «Дейли рейсинг форм».

Что же касается гангстерских войн, все были согласны, что «резня в День святого Валентина» сильно повредила делу, увеличив давление полиции на преступный мир. Джон Торрио решился высказать то, что думали все: Капоне должен пожертвовать собой — сесть в тюрьму, чтобы отвлечь внимание от других. Но, разумеется, для этого надо выбрать какой-нибудь ничтожный повод. Лаки Лучано и все прочие его поддержали. В дальнейшем же «Национальный синдикат» (полагается, что эта концепция тоже зародилась в голове Лиса) должен управляться по образцу Большой семёрки — мирно, по взаимному согласию. Вот только все эти планы могут пойти насмарку из-за надвигающейся войны между ретроградами Джузеппе Массериа и Сальваторе Маранцано, поэтому со старой сицилийской гвардией пора кончать. Этим займётся молодёжь — Лучано и Ланский, а коллеги из Чикаго, Детройта, Бостона и Филадельфии в случае необходимости их поддержат. Ну а Италоамериканский союз в Чикаго возглавит... Джо Айелло, раз уж он так к этому стремится, да больше и некому. Только чтобы не открывал новые арены для собачьих бегов — никакой самодеятельности, все решения принимаются коллегиально! Капоне пришлось смириться и с этим; Торрио пообещал провести переговоры с Айелло и Мораном о прекращении боевых действий. Репортёр «Юнайтед пресс» даже отбил телеграмму, что теперь власть в Чикаго будет поделена между Торрио и Айелло.

Аль по-прежнему каждый день звонил Мэй, и она умоляла его поскорее уладить все дела и вернуться к ней и сыну: с ним она чувствует себя в безопасности. Аль не знал, как сказать ей, что вскоре им придётся расстаться на несколько месяцев...

Терезе Капоне тоже понравилось во Флориде — к великой досаде Мэй. «Город-сад» гораздо больше напоминал Италию, чем «Город ветров». Свекровь приезжала незваной, подолгу гостила, распоряжалась кухней, критиковала то, как ведётся хозяйство... Но в мае 1929-го она вместе с Мафальдой, Альбертом и Мэтти находилась в Чикаго. Мэй позвонила им и сообщила, что Аль арестован.

Покинув конференцию в Атлантик-Сити 16 мая, Аль в сопровождении Фрэнка Рио и двух телохранителей отправился на машине в Чикаго. Автомобиль сломался; они добрались на пригородном поезде до Филадельфии, взяли билеты на поезд до Чикаго и, чтобы убить время, отправились в кинотеатр «Стэнли» на пересечении 19-й улицы и Маркет-стрит. Двое полицейских узнали Капоне и остались дожидаться на улице. По окончании сеанса, около восьми вечера, Капоне и Рио арестовали за ношение оружия в общественном месте, не встретив сопротивления; телохранителям удалось ускользнуть, смешавшись с толпой. Такую версию событий привела «Чикаго трибюн» 18 мая.

На самом деле всё было тщательно срежиссировано. Капоне нарочно поехал в Филадельфию, намереваясь оказаться в тамошней тюрьме. Полицейскими, узнавшими его в толпе, были Джеймс Малоун, с которым Аль познакомился и подружился годом раньше на бегах в Хайалиа, во Флориде, и Джон Кридон — коллега Малоуна, которого он привёз с собой. Оба посещали вечеринки на Палм-Айленде; позже даже ходили слухи, что Капоне заплатил обоим по десять тысяч долларов, чтобы они его арестовали.

Аль никогда не носил оружие в городе — а телохранители на что? Теперь же его пиджак нарочито оттопыривала кобура под мышкой. В карманах у них с Рио было по несколько тысяч долларов на мелкие расходы — штраф заплатить, взятку дать. Расчёт был на то, что их задержат, отпустят под залог, потом осудят и приговорят к месяцу-другому заключения, а государственная тюрьма в Филадельфии — вполне приличное место. Однако расчёты оправдались лишь частично: за каждого назначили залог в 35 тысяч долларов; таких денег у них при себе не было, пришлось провести ночь в кутузке. Подоспевшие адвокаты возмущались варварским обращением с их клиентами. Рио тоже раскричался — он не желал отправляться на нары. Капоне велел ему заткнуться. Сам он держал себя крайне вежливо и почтительно.

О своём грядущем аресте он предупредил Мэй за день до отъезда, прося ничего не говорить Терезе заранее. Теперь же, когда об этом писали все газеты, семья решила помочь Алю и пригласила репортёров на Прери-авеню.

Хотели как лучше, а получилось наоборот. Журналисты сочли дом Капоне безвкусно обставленным жилищем нувориша, набитым дорогими безделушками. Тереза надела своё лучшее чёрное платье, которое некоторые приняли за повседневное домашнее. Её ломаный английский вперемежку с итальянским кому-то показался очаровательным, но других раздражал: понаехали тут. Итальянские блюда, которыми Тереза потчевала гостей, тоже не всем пришлись по вкусу. Но больше всего досталось семнадцатилетней Мафальде. Рано созревшая девушка, окончившая школу и теперь сидевшая дома, дожидаясь жениха, была коренастой, склонной к полноте и напрочь лишённой женской привлекательности: круглое лицо, непокорные жёсткие волосы, густые чёрные брови, тогда как все красотки в ту эпоху были блондинками с перманентом и выщипанными в ниточку бровями. Мафальда недавно переболела гриппом и теперь вышла к гостям в халате, поднявшись с постели. В отчётах некоторых журналистов, наделённых особо игривым воображением, халат превратился в тонкое зелёное неглиже, к тому же сползавшее с одного плеча. Ни о ком из братьев Мафальды в репортажах не упоминалось. Мать и сестра пытались склонить общественное мнение в пользу Аля. Тереза говорила, какой он добрый и хороший; если бы люди знали его так, как она, о нём бы не писали этих ужасных вещей. У Мафальды вырвалось: «А вы что думали — он будет ходить по улицам без защиты?» В общем, то, что они потом прочли в газетах, совсем не соответствовало их ожиданиям.

Аль тоже испытал разочарование, но гораздо более острое, когда 17 мая судья приговорил его и Фрэнки не к нескольким месяцам, а к целому году заключения в тюрьме Холмсберг, которую местная газета «Ивнинг паблик леджер» заклеймила в 1922 году как «худшую тюрьму в США»: заключённых там держали в одиночках, в антисанитарных условиях, и выпускали гулять на 20 минут в день. В газетах решение судьбы Капоне называли «быстрым квакерским правосудием»: с момента ареста до вынесения приговора прошло всего полсуток. А через день-два Капоне и Рио уже доставили из следственного изолятора Мойаменсинг в тюрьму Холмсберг. 29 мая его навестила Мэй, приехавшая в Филадельфию под эскортом двоих телохранителей Аля и остановившаяся у своей сестры Агнес.

Юристы Капоне немедленно подали апелляцию; он пообещал 50 тысяч долларов сверх гонорара тому из них, кто вытащит его из Холмсберга. Но ему и Фрэнки пришлось провести там почти всё жаркое и влажное филадельфийское лето, пока, наконец, 9 августа их не перевели в Восточную тюрьму, прозванную Домом покаяния, — тоже жутковатое место (строптивых узников сажали в тёмный карцер — «Дыру», зимой обливали холодной водой, привязывали к стулу и оставляли в таком положении на несколько часов), но, вероятно, всё же отличавшееся от Холмсберга в лучшую сторону. Во всяком случае, газеты восприняли это как уступку со стороны властей.

Считается, что Аль Капоне жил в этой тюрьме, как на курорте, практически в роскоши. Номер «Бисмарк трибюн» от 5 сентября 1929 года опровергает это расхожее представление. «Сегодня он пользуется скудными удобствами своей тюремной камеры и хочет только одного: чтобы его оставили в покое и дали отбыть свой срок» — так начиналась заметка под заголовком «Он хочет покоя».

Утром 8 мая 1930 года Алю позвонил директор кинотеатра «Олимпия» в центре Майами и пригласил на утренний показ нового фильма «Возвращение доктора Фу Манчу» — очередной ленты из серии популярных детективов: злой и изворотливый преступник убивает людей, которых считает виновными в гибели своей семьи. Капоне приехал вместе с братом Джоном, чикагским олдерменом Альбертом Приньяно и телохранителем Ником Чирчеллой, но на въезде в город их встретили два полицейских, заявивших, что все они задержаны для «расследования». Капоне хотел позвонить своему адвокату, но ему не разрешили. В полицейском участке их встретил директор отдела общественной безопасности Сэм Маккрири, который и отдал приказ арестовать Капоне. Алю велели вывернуть карманы, забрали всё, что там было, но расписки в изъятии вещей не выдали. Адвокатам позвонить так и не дали, не покормили, посадили в душную камеру без окон и позже принесли только кувшин с водой. Маккрири, пришедший в камеру Капоне, дал понять, что его будут арестовывать «в любое время, в любом месте, в любом обществе каждый раз, как только он ступит на территорию Майами». Никаких обвинений предъявлено не было, единственной целью этого задержания было показать Капоне, что ему лучше уехать. Через два часа примчались адвокаты, чтобы внести залог. Их хотели обыскать на предмет наличия оружия; один из адвокатов, Гордон, чуть не подрался с полицейским и выбежал из участка; за ним погнались толпой, схватили и всё-таки обыскали. После этого всю компанию отвели в зал суда, где судья Томпсон приказал отпустить задержанных. На следующий день адвокаты обратились к судье Риттеру с ходатайством о предоставлении их клиенту «охранной грамоты» на случай новых арестов, но получили отказ. Капоне решил, что это происки Джеймса Кокса.

Кокс в своё время трижды избирался губернатором Огайо, а в 1920 году баллотировался в президенты США от демократов, но проиграл Уоррену Гардингу. Оставив госслужбу, он сосредоточил усилия на создании медиаимперии «Кокс энтерпрайзис» и в 1923 году приобрёл газету «Майами дейли ньюс». В автобиографии он рассказывает, как однажды к нему в кабинет явился хорошо одетый мужчина и предложил выкупить у него эту газету. Посетитель принёс с собой чек на полмиллиона долларов — задаток, а всего Коксу предложили пять миллионов наличными. Имя покупателя посредник назвать не пожелал, но Кокс сам догадался, что им мог быть только Капоне: газета и всё сопутствующее имущество столько не стоили, но в этом издании публиковали критические статьи о «короле гангстеров». Кокс заявил посетителю, что не продаст газету ни за какие деньги. Тот выразил сожаление и ушёл.

Капоне пытался вести себя как ни в чём не бывало. 13 мая он с тремя приятелями отправился на боксёрский матч в «Америкэн легион холл», по соседству с «Башней свободы». В разгар поединка кто-то похлопал его по плечу и сказал, что его хочет видеть следователь. Капоне и его спутников арестовали. К счастью, в ложе Аля находился адвокат Винсент Гиблин, так что звонить никому не пришлось. Тем не менее все четверо провели ночь в камере, поскольку было уже поздно, и Гиблин смог обратиться к судье с просьбой выпустить его клиентов только на следующее утро. Капоне так и не увидел, как Джо Пек победил фаворита Джимми Спайви в борьбе за титул чемпиона Дикси (юго-восточных штатов США) в лёгком весе. 19 мая он снова пришёл в тот же зал посмотреть другой бой. Его опять арестовали, но на сей раз отпустили под залог в 100 долларов, и боксёрский поединок он досмотрел до конца. Гиблин посоветовал ему в следующий раз не подчиняться — пусть тащат в участок силой.

Следующий раз наступил 24 мая около полудня, когда Капоне как раз шёл к своему адвокату. Он последовал совету юриста, и полицейские просто ушли. Тогда Капоне подал в суд на мэра, члена городского совета Джона Найта, Сэма Маккрири и Джима Кокса, обвинив их в заговоре против него, а Маккрири — ещё и в неправомерном лишении свободы. Мировой судья Уоррен Ньюкомб выслушал обе стороны и дал понять Маккрири, что если Капоне снова арестуют во время рассмотрения этого дела, он сам угодит за решётку. Один из свидетелей эмоционально говорил о том, что Капоне — угроза для общества. Ньюкомб спросил его, живёт ли Майами по законам мафии. Тот ответил, что нет.

Следует ли применять в Майами законы США? Конечно. Так вот, по американским законам Капоне нельзя арестовывать и сажать в тюрьму при отсутствии конкретных обвинений против него. Против этого было трудно возразить; однако кое-кто всё равно был уверен, что Ньюкомб продался Капоне.

Аля временно оставили в покое. Однако 23 мая городской совет Майами принял новый закон о бродяжничестве, откровенно направленный против чикагского гостя: «Лица, имеющие явные средства к существованию, приобретённые неправомерным или незаконным путём; лица, представляющие собой опасность для общественной безопасности и порядка, а также лица, известные как мошенники, гангстеры или угонщики, считаются бродягами». Гиблин и лидеры профсоюзов безуспешно пытались предотвратить принятие этого закона — 30 дней спустя он вступил в силу.

Пока в Майами Капоне арестовывали ни за что, в Чикаго возобновилась война гангстеров. 16 апреля на Тейлор-стрит выстрелами из автомата уложили Джозефа Кэмерона из банды Драггана—Лейка — это Джим Дженна, недавно вернувшийся из Италии, с согласия Джо Айелло и Джорджа Морана пытался вновь воцариться в своих прежних владениях. 20 апреля трое из ребят Капоне погибли во время «пасхальной резни». 25 мая боец Айелло Джек Коста застрелил на Гранд-авеню Питера Плешиа, человека Капоне; спустя пять дней за него отомстили, ранив одного из людей Айелло, а на следующий день Джек Макгёрн и Томас Сомнерио расстреляли машину, в которой находился Джим Дженна с четырьмя соотечественниками; только он и не пострадал. 1 июня восемь «нордсайдеров» устроили «резню в Фокс-Лейке», открыв огонь по бутлегерам, веселившимся с девочками в отеле «Мэннинг»; погибли Сэм Пеллар (бывший телохранитель Вейсса, переметнувшийся к Капоне), Джо Бертше из банды Вэлли и Майкл Квёрк из «вестсайдеров»; Джордж Драгган и его подружка были ранены. За «резню в День святого Валентина» отомстили с лихвой.

И вы всё ещё будете утверждать, что это Капоне — исчадие ада? Он милый и добрый. Один из учителей Сонни сообщил Алю, что одноклассники его сына мечтают поплавать в его бассейне. Нет вопросов, пусть приходят, но только с письменными разрешениями от родителей. В назначенный день на Палм-Айленд явились ни много ни мало 75 детей; пока они резвились в воде, слуги подготовили угощение: жареная курица, кока-кола, газировка. Прощаясь с гостями, Сонни подарил каждому по коробке конфет. Несколько дней спустя в поместье Капоне явилось с полсотни взрослых — на званый ужин и «концерт». При входе каждого просили предъявить приглашение, напечатанное типографским способом, и выдавали взамен значок с американским флагом. По меньшей мере 32 приглашённых были известными в Майами людьми. Как писала «Майами дейли ньюс», один из них приветствовал прибытие во Флориду «нового бизнесмена» и подарил ему перьевую авторучку.

Оппозиция решила, что всё это делается, чтобы добропорядочные граждане прониклись симпатией к Капоне. Во всяком случае, обе вечеринки пришлись очень кстати: 10 июня судья Барнс возобновил слушания по делу о нарушении общественного порядка; прокурор Хоторн требовал опечатать дом на Палм-Айленде и не пускать туда Капоне. В первый же день судебного процесса он вызвал 13 свидетелей, которые подтвердили, что дома у Капоне им предлагали спиртное. Свидетель Томас Панкоуст показал, что дом Капоне был местом для сборищ опасных и подозрительных личностей, но во время перекрёстного допроса сознался, что в подвале его собственного отеля «Панкоуст» в Майами-Бич стоят игровые автоматы. На следующий день в качестве свидетеля вызвали Карла Фишера, одного из отцов-основателей Майами-Бич, который весьма резко высказался о Капоне, представляющем, по его мнению, угрозу для местного общества. Сменивший его Родди Бёрдайн выражался дипломатичнее, но был вынужден признать, что в доме у Капоне подавали шампанское. Гиблин и его коллега Гордон задавали свидетелям вопросы, из ответов на которые становилось ясно, что никаких доказательств незаконной деятельности те привести не могут, просто им ненавистен Капоне. Защита свидетелей не вызывала, а просто потребовала закрыть дело, что и было сделано 14 июня.

Как только судья Барнс вынес это решение, главный адвокат округа Дейд Джордж Маккаскилл выдвинул против Капоне четыре обвинения в лжесвидетельстве — по поводу заявлений, сделанных им под присягой в мае этого года. Если бы Капоне признали виновным, ему грозило бы до восьмидесяти лет тюрьмы. Но Маккаскилл слишком спешил — ему нужно было набрать политические очки в связи с грядущим переизбранием на должность, и он не принял во внимание, что дело о неправомерном лишении свободы, материалы которого послужили основанием для его обвинений, ещё не завершено. По совету адвокатов Капоне немедленно отрёкся от своих показаний, и все обвинения пришлось снять.

На всякий случай Капоне подготовил себе «запасной аэродром»: в последнюю неделю июня Винсент Гиблин купил большой участок пустующей земли в Дирфилде, округ Броуард — чуть больше 20 гектаров, зажатых между двумя каналами, в двух милях от ближайшей дороги; позже его назовут «островом Капоне»[47]. Аль собирался построить там усадьбу с плавательным бассейном, полем для гольфа и теннисным кортом; архитектурная фирма из Нью-Йорка даже подготовила чертежи. Адвокат также подыскивал землю в Национальном парке Эверглейдс на южной оконечности Флориды, чтобы Капоне поставил там охотничий домик. Но в конечном счёте оба проекта застопорились.

Тем временем другой юрист Капоне, Эдди О’Хара, справлял новоселье: в 1930 году он вместе с гражданской женой перебрался в новый дом с бассейном и катком в Холли-Хиллс — пригороде Сент-Луиса, штат Миссури. Ловкач Эдди, всегда державший нос по ветру, наверное, почуял, что его направление меняется, и попросил репортёра местной газеты «Сент-Луис пост-диспетч» устроить ему встречу с агентом налоговой службы; тот свёл его с 42-летним Фрэнком Дж. Уилсоном, которого Элмер Айри откомандировал в Чикаго.

Уилсон приступил к работе только 23 мая, получив под своё начало пятерых сотрудников и оборудовав офис в здании городского почтового управления. «Дело Альфонса Капоне» за номером SI-7085-F, с пометкой «Специальное расследование», было заведено ещё 15 октября 1928 года спецагентом А. П. Мэдденом, но далеко продвинуться не удалось: у Капоне не было счёта в банке; он никогда не выписывал чеков и не выдавал расписок; для передачи денег он использовал посредников, которые назывались другими именами или меняли почерк; всё, что только можно, он норовил оплатить наличными; дом в Чикаго был оформлен на мать, дом в Майами-Бич — на жену; в банде велась двойная, а то и тройная бухгалтерия с использованием специального шифра. Сведения о расходах Капоне можно было собрать в магазинах и отелях: так стало известно о покупках дорогой мебели, сшитых на заказ костюмов, позолоченного обеденного сервиза, «линкольна», о счетах за телефонные разговоры на общую сумму 39 тысяч долларов и о многих тысячах, потраченных на вечеринку в честь боя Демпси с Танни. Такую информацию нельзя было использовать в качестве улики, хотя она и могла произвести впечатление на присяжных.

Нужны факты, факты... «Я крался по грязным улочкам Сисеро, где одно движение мизинца Аля имело силу закона, — вспоминал позже Уилсон, — но не было ни единой зацепки, чтобы доказать, что хоть один доллар из крупных игорных домов, букмекерских контор, борделей или подпольных распивочных попал в его закрома». Потенциальные свидетели не являлись на допрос даже по повестке, предпочитая сбежать из города, а если и являлись, то либо отказывались отвечать на вопросы, либо лгали: за дачу ложных показаний могут посадить в тюрьму, а за правдивые тебя прикончат — выбор очевиден. Айри говорил, что Уилсон «будет спокойно сидеть и листать гроссбухи по восемнадцать часов в день, семь дней в неделю, всегда, если захочет в них что-нибудь обнаружить». Ему как раз посчастливилось найти три таких гроссбуха, изъятых во время полицейского рейда 1926 года в одном из игорных заведений Капоне. Страница была разграфлена на колонки с названиями: «Кости», «21» и «Рулетка»; итоговые суммы потом делились на меньшие, которые получали «город», «Ральф», «Пит» и «А.». Сравнивая образцы почерка с подписями на документах о вкладах в банках Сисеро, оперативники вычислили бухгалтера; осталось установить его настоящее имя.

И вот — подарок судьбы: за обедом О’Хара сообщил Уилсону ценную информацию о доходах Капоне, с которых тот не платит налогов, а также имя бухгалтера, который вёл «настоящие» книги, — Лесли Шамвей. А ведь своим богатством Эдди был во многом обязан Капоне! Считается, что О’Хара хотел таким образом помочь своему сыну Эдварду, желавшему поступить в Военно-морскую академию: если бы выяснилось, что его отец связан с мафией, на карьере военного можно было бы поставить крест[48]. «Мы вынуждены не доверять друг другу. Это единственная наша защита от предательства», — напишет Теннесси Уильямс. Аль Капоне убедился в этом на собственном горьком опыте...

В начале июня Алю чуть ли не каждый день названивал Джейк Лингл, но он не подходил к телефону — не потому что был слишком поглощён своими проблемами, а потому что ему уже донесли: репортёр зарывается и наверняка нарвётся. Комиссар полиции Уильям Рассел, на пару с которым Лингл вкладывал деньги в разные предприятия, рассказывал ему по дружбе о готовящихся полицейских рейдах на игорные дома или распивочные; Лингл предупреждал о них гангстеров — не бесплатно. При этом он похвалялся своей дружбой с Капоне, полагая, что тройная защита (друг-шеф полиции, друг Капоне, статус журналиста) делала его неуязвимым.

Существует две версии того, из-за чего у Лингла возникли проблемы. Согласно первой, Линглу заплатили 50 тысяч долларов за неприкосновенность павильона собачьих бегов в Вест-Сайде, но он защиту не обеспечил, а деньги не вернул. По второй, Зута полтора года добивался, чтобы казино «Шеридан Уэйв Торнамент Клуб», закрытое после «резни в День святого Валентина», снова открылось. Джулиан Кауфман, которому поручили это дело, просил, чтобы Лингл задействовал свои связи; тот согласился, но запросил половину прибыли; Кауфман на это не пошёл, и тогда Лингл пригрозил ему: «Если этот притон откроется, к нему съедется столько полицейских машин, сколько ты за всю свою жизнь не видел». Несмотря на это, разрешение на открытие клуба было получено по другим каналам, и он должен был возобновить работу 9 июня.

Поздним утром 9 июня Лингл вышел из своих апартаментов в отеле «Стивенс», позавтракал в отеле «Шерман» и заметил, что за ним следят. Сообщив об этом на всякий случай сержанту Томасу Алкоку из детективного бюро, он решил поехать в Хоумвуд на бега. У входа на станцию подземки «Рэндольф-стрит» купил программку забегов. Два человека из такси, остановившегося у светофора, помахали ему и крикнули: «Ставь на Хай Шнайдера в третьем!» Джейк помахал в ответ: «Есть такой!» Скорее всего, таким образом на него указали человеку, не знавшему его в лицо. Углубившись в изучение программки, не глядя по сторонам, Лингл начал спускаться в метро, попыхивая сигарой. На станции голубоглазый блондин в серых перчатках молча поднял пистолет 38-го калибра, приставил его к голове Лингла за ухом и спустил курок. Когда полиция прибыла на место преступления, во рту убитого ещё дымилась сигара. Убийца бросил пистолет и, пометавшись по станции, убежал, перепрыгнув через ограждение; на улице за ним погнался полицейский, но ему удалось смешаться с толпой на Уобаш-авеню. Многочисленные свидетели видели также убегающего священника — наверняка переодетого: нормальный священник остановился бы, чтобы помочь умирающему. Полковник Маккормик, владелец «Чикаго трибюн», воспринял убийство Лингла, с которым якобы не был знаком, как личное оскорбление и попытку гангстеров запугать «четвёртую власть», но газеты не успокоятся, пока убийц не покарают. Линглу устроили торжественные похороны с оркестром и воинскими почестями в присутствии нескольких десятков тысяч человек.

«Чикаго трибюн» каждый день печатала объявление о награде за информацию, с помощью которой удалось бы задержать и уличить убийцу Лингла, — в общей сложности 55 725 долларов: 25 тысяч от неё самой, ещё столько же от «Чикаго геральд энд экзаминер», остальное — от «Чикаго ивнинг пост». Обращаться следовало в офис прокурора Свонсона. Рассел упражнялся в красноречии: «Я отдал приказы пяти заместителям начальника полиции навести в этом городе такую тишину, чтобы был слышен кашель чахоточной канарейки». Полиция развила бурную деятельность, хватая всех подряд. Однако расследование этого дела привело к неожиданным результатам.

Репортёр, получавший 65 долларов в неделю, вдень гибели имел при себе девять тысяч долларов. Кроме того, у него были дом за 25 тысяч близ Мичиган-Сити, штат Индиана, и квартира в Чикаго, где жили его жена и дети; сам же он проживал в отеле «Стивенс» на Мичиганском бульваре. Он устанавливал цены на пиво в Чикаго и был замешан в организации собачьих бегов и азартных игр; занимал суммы от двух до пяти тысяч долларов у владельцев подпольных казино, олдерменов, полицейских, а те не требовали вернуть долг. В ноябре 1928 года Лингл вместе с Расселом открыли счёт в банке для будущих биржевых спекуляций и положили на него 20 тысяч долларов; до биржевого краха 1929 года прибыль Лингла достигала 85 тысяч, но после краха он потерял 75 тысяч, Рассел — толи 100, толи 200 тысяч. Кроме того, брючный ремень Лингла украшала пряжка со 150 бриллиантами — подарок Аля Капоне, которого он не раз выставлял в своих статьях в благоприятном свете и предупреждал о полицейских рейдах. После этого разоблачения высокопоставленные друзья Лингла в полиции уволились, Рассела сняли с должности.

Руководителей «Чикаго трибюн» стали расспрашивать, как такое возможно; они отвечали, что ни о чём не догадывались. Однако налоговый агент Фрэнк Уилсон заявил: Роберт Маккормик, узнав, что он копает под Капоне, устроил ему встречу с Линглом, а это означает, что в газете всё прекрасно знали. Репутация «четвёртой власти» была подорвана. Руководство «Трибюн» оправдывалось: возможно, Лингл и оказался вовлечён в какие-то некрасивые дела, но его убийцы по-прежнему на свободе — вот что главное. Однако реакция общественности на его смерть изменилась: Лингл «сам напросился». А главная проблема в том, что простых людей некому защитить, потому что политики в сговоре с бандитами, а «свободная пресса» выступает посредником между ними.

Лингл был не один такой. 18—19 июля газета «Сент-Луис стар» напечатала статью Гарри Т. Брандиджа, в которой он назвал поимённо всех репортёров, служивших либо гангстерам, либо политикам. Один из продажных борзописцев сказал ему: «Только набитый дурак в чикагской газетной среде не занимается рэкетом». Маккормик перепечатал эту статью в «Чикаго трибюн». А на следующий день в «Сент-Луис стар» появилась новая статья Брандиджа — о его встрече с Алем Капоне на Палм-Айленде. Заявленной целью было выведать у «Лица со шрамом» информацию об убийстве Лингла. Но в статье в основном описывалось роскошное жилище Снорки, в которое журналист попал после десяти вечера, целый день прождав у ворот возвращения хозяина. Капоне предупредил, что опровергнет все заявления, которые Брандидж напечатает от его имени, и сдержал слово.

Власти всячески пытались повесить убийство Лингла на банду Капоне. Подозрения пали на Сэма Ханта, но у него нашлось алиби: он целую неделю провёл в Детройте. В июле Аля Капоне допросили во Флориде в связи с убийством Лингла. Он сказал, что Джейк был «одним из ребят», но что сам он с ним не ссорился и его смерти не желал, и добавил: «Полиция Чикаго знает, кто его убил».

Серийный номер на пистолете, брошенном убийцей, был стёрт, но полковник Кальвин Годдард провёл баллистическую экспертизу, результаты которой доказывали, что оружие было приобретено в магазине спортивных товаров уже знакомого нам Петера фон франциуса. Купил его Фрэнки Фостер (Фрэнк Читро) из банды Морана. После убийства Лингла Фостер уехал в Лос-Анджелес, но его экстрадировали в Чикаго и четыре месяца продержали в тюрьме; однако собранные против него улики были признаны неубедительными, и обвинения сняли. Всё дело в том, что Фостер и его друг Тед Ньюберри в начале июня переметнулись к Капоне, отказавшись убивать Лингла; купленное ими оружие Зута передал киллеру, чтобы подставить их.

Зута хотел убить сразу трёх зайцев: избавиться от обнаглевшего журналиста, отомстить перебежчикам и навести полицию на Капоне. Не вышло. 30 июня отряд полицейских по наводке явился в квартиру, где находились Зута, его кузен и помощник Илай Зута (Альберт Братц), Леона Бернштейн и Солли Вижн. Всех продержали ночь в кутузке и допросили в связи с убийством Лингла. Вечером 1 июля задержанных отпустили.

Но Зута боялся выходить: была уже половина одиннадцатого, и он стал умолять лейтенанта Джорджа Баркера, собиравшегося ехать домой, не бросать его: «Если я поеду через Луп, меня убьют. Когда вы меня арестовали, я был в надёжном месте, и теперь вы должны вернуть меня в надёжное место». Лейтенант согласился подвезти их до центра, а там пусть берут такси. Братц сел рядом с водителем, Зута — сзади, между Вижном и Бернштейн. Когда они приблизились к району Луп, Зута вскрикнул: «За нами хвост!» В самом деле, сзади ехал тёмно-синий «крайслер», в котором сидели трое; мужчина в тёмном костюме и панаме вылез на подножку и взял на изготовку пистолет 45-го калибра. Братц быстро перелез назад, где трое его приятелей уже лежали на полу; преследователь (это был Тед Ньюберри) выстрелил в автомобиль Баркера семь раз.

Баркер выжал тормоз и выскочил из машины с револьвером в руке. Ехавшему сзади трамваю пришлось остановиться. Героический лейтенант (самый молодой во всей чикагской полиции) стоял на виду и перестреливался с тремя бандитами. Одна пуля разбила стекло трамвая и попала в горло водителю; 43-летний отец троих детей скончался в больнице. Другая пуля ранила ночного сторожа, шедшего на работу. Слегка зацепило и Зуту, спасавшегося бегством вместе со своими спутниками. Стрельба прекратилась, гангстеры умчались, а патрульный Уильям Смит чуть не пристрелил Баркера, который был в гражданской одежде, но тот успел показать свой полицейский значок. Оба сели в машину Баркера и отправились в погоню за бандитами, но оказалось, что одна из пуль пробила бензобак, и догнать их они не смогли. В итоге Баркера... временно отстранили от службы за чрезмерную заботу о «враге государства».

Зута и трое его спутников немедленно покинули город и затаились в Висконсине, под Милуоки. Там у Джека был друг, владелец распивочной, и последние две недели июля они провели на озере, купаясь и рыбача. Но Зута всё равно нервничал: 1 августа он позвонил из местного магазина в Чикаго, требуя прислать охрану для его возвращения в город. Вечером в танцзале отеля «Лейк вью» он скармливал монетки механическому пианино и не заметил, как в зал вошли гуськом пять человек: у одного был автомат, у другого пистолет, у остальных винтовки и дробовики. Зута повернулся — и сразу получил пулю в лицо. Потом в него всадили ещё 15 зарядов, продолжая стрелять в уже недвижимое тело. Пятеро бойцов вместе с тремя дозорными погрузились в два автомобиля с номерами Иллинойса и уехали. Тело Зуты отправили поездом в Мидлсборо, штат Кентукки, чтобы похоронить по иудейскому обряду. Найденные в его карманах 1900 долларов забрали налоговые агенты, расследовавшие дело о его доходах.

Подозреваемых в убийстве Зуты было много, и все из банды Капоне: Тони Аккардо, Джек Макгёрн, Сэм Хант (опять), Лоуренс Мангано... Арестовали же только одного — Дэнни Стэнтона, продержали пять месяцев в тюрьме (он не желал ехать на допрос в Висконсин), но до суда дело так и не дошло.

Как и в случае с Динглом, расследование преступления привело к неожиданным результатам. Зута ничего не выбрасывал; в его банковских ячейках нашли аннулированные чеки, выписанные двум судьям и двум сенаторам штата, записи о даче взяток полицейским на общую сумму 3500 долларов, сертификат на имя Зуты, подтверждающий его членство в политическом клубе мэра Уильяма Томпсона, охранную грамоту от шерифа, расписку шефа полиции города Эванстон, штат Иллинойс, в получении четырёхсот долларов. При обыске на складе были обнаружены оборудование для прослушки, бобины с записями разговоров, киноплёнка, на которой были запечатлены мужчины и женщины при компрометирующих обстоятельствах, фотографии политиков и публичных лиц вместе с Зутой и другими гангстерами. В прессе поднялся шум, но быстро стих: чикагцы уже давно всё поняли, этим их было не удивить.

Убийство Зуты заставило Морана капитулировать: после серии переговоров он сдал врагам свои владения в Норд-Сайде и уехал в Миннесоту. «Смотрящим» за хозяйством Норд-Сайда Капоне сделал Ньюберри. Теперь его банда получила контроль над семью дополнительными полицейскими частями Чикаго; Луп был полностью в руках Капоне.

Единственной крупной проблемой оставался Айелло; но акула «саутсайдеров» уже описывала вокруг него всё сужающиеся круги: 23 июля его бойца Питера Инсерио застрелили у киоска с содовой; 13 сентября был убит телохранитель Айелло Джек Коста. В промежутке между этими событиями вражда двух сицилийских кланов в Нью-Йорке приняла нехороший оборот: 15 августа был убит Джузеппе Морелло, советник Джузеппе Массериа, после чего сам Массериа — Джо Босс — открыто принял сторону Капоне против Айелло. Последний был вынужден поддержать Маранцано, платя в его кассу пять тысяч долларов в неделю. Между тем становилось ясно, что в войне с Массериа Маранцано проиграет. А в августе домой к Айелло нагрянула полиция с выданным прокурором ордером на обыск.

Хотя нет, была ещё одна проблема. 20 сентября Лоуренс Мэттингли отправил письмо налоговому агенту Херрику, в котором сообщал следующую информацию об Але Капоне:

Поздней осенью 1930 года Аль Капоне снова приехал в Чикаго: нужно было лично оценить обстановку, добить врагов и укрепить свои позиции. Расследования убийств Лингла, Зуты и Айелло еще не завершились, поэтому жить приходилось на подпольном положении, прячась на квартире Ника Чирчеллы в Бёрвине. Однако Аль снова был полон сил и энергии, часто приезжал в Бёрнем играть в гольф и волейбол, а уходя из школьного спортзала, совал тайком десятку матери Тима Салливана, работавшей там уборщицей, и извинялся, что они с ребятами наследили на только что вымытом полу.

За прошедший год положение простых людей разительно изменилось. «Нищие стучались с чёрного хода, выпрашивая корку хлеба, — пишет Салливан в воспоминаниях. — Еда стоила довольно дёшево, но ни у кого не было и таких денег. В аптеке на углу продавали сигареты — две штуки за пенни. Кто бы смог позволить себе целую пачку? Перед машиной для сворачивания самокруток всегда стояла длинная очередь. Если делать их достаточно тонкими, из упаковки табака за десять центов выходило до пятидесяти папирос. Мы жили практически за счет трёхдневного хлеба, который папа приносил домой из пекарни. Полный мешок такого хлеба стоил 25 центов, и мы, дети, рылись в нём в надежде найти сдобную булочку, а то и две».

Компартия США, к тому времени насчитывавшая всего около десяти тысяч членов, провела в конце марта 1930 года в Нью-Йорке Первую предварительную конференцию по безработице, где было принято решение созвать другую конференцию, более массовую, чтобы учредить новую общенациональную организацию, независимую от профсоюзов, которая занималась бы проблемами безработных. 4—5 июля учредительная конференция состоялась в Чикаго с участием 1320 делегатов, из которых 468 были коммунистами, а 723 имели отношение к Профсоюзной лиге единства, спонсируемой компартией. Так были созданы Советы безработных США (по примеру Советов рабочих депутатов в России). На съезде избрали Национальный комитет новой организации в составе тридцати восьми членов и национального секретаря — лидера компартии Билла Матисона. Первичными ячейками должны были стать «комитеты действия», организованные по избирательным или городским округам, которые объединялись в городской Совет безработных. Городские Советы небольших городов объединялись в окружные и совместно избирали делегатов в Советы штатов и Национальный совет.

В августе Советы безработных выступили с законодательной инициативой о страховании рабочих от безработицы. Предлагалось учредить Национальный фонд страхования от безработицы из расчёта 35 долларов в неделю на каждого безработного плюс пять долларов в неделю на каждого иждивенца. Наполнять этот фонд предполагалось путём обложения налогом любой собственности стоимостью свыше двадцати пяти тысяч долларов, а также доходов больше пяти тысяч долларов в месяц; распределять эти средства должна была новая Комиссия рабочих, избираемая только рабочими — имеющими или потерявшими работу. 16 октября в Нью-Йорке состоялась демонстрация: протестующие пришли к Сити-Холлу, требуя «Работы или зарплаты!» и распевая «Интернационал». Конная полиция разогнала демонстрантов — по разным оценкам, от пятисот до тысячи человек, которые, разбегаясь, побили стёкла в ближайших магазинах и учреждениях. В это время в самом Сити-Холле проходило совещание. Молодой секретарь Советов безработных Нью-Йорка Сэм Нессин, взяв слово, назвал мэра Джимми Уолкера взяточником и мошенником. Мэр отшвырнул свой председательский молоток и заорал: «Сволочь краснопузая! Двух минут не пройдёт, как я доберусь до тебя и набью тебе морду!» Полиция не позволила ему это сделать — Нессина и ещё четверых коммунистов вывели из зала, спустили с лестницы и избили дубинками, так что стены и пол были забрызганы кровью. Нессина госпитализировали, а потом предъявили ему обвинение в подстрекательстве к мятежу. На следующий день Бюджетная комиссия Нью-Йорка выделила миллион долларов на помощь безработным — это был первый жест такого рода со стороны властей.

Четвёртого ноября должны были состояться всеобщие выборы; за два дня до них в Чикаго, на квартире Ника Чирчеллы, прошло совещание с участием Аля Капоне, Дэниела Серрителлы и Гарри Рида. Серрителле пришла в голову замечательная идея: открыть для людей, оставшихся без средств к существованию, бесплатную столовую в Первом округе, где он был олдерменом, — на Стейт-стрит. По его расчётам, её содержание должно было обходиться в сотню долларов в день. Капоне идею поддержал: на таких вещах не стоит экономить. Рид пришёл в восторг и пообещал напечатать об этом большую статью, но Капоне его окоротил. Никаких статей! Это стало бы медвежьей услугой. Если узнают, что столовая работает на деньги Капоне, сама идея может быть скомпрометирована, а весь смысл в том, чтобы обеспечить Серрителле, человеку Капоне, избрание в сенат штата Иллинойс.

Снаряды ложились слишком близко. В октябре правительство сформировало особый отряд по борьбе с доходами от бутлегерства, который возглавил Элиот Несс; позже членов отряда станут называть Неприкасаемыми[51]. 31-го числа федералы схватили Фрэнка Нитти, проследив за его женой. (20 декабря Нитти признал себя виновным в неуплате налогов. В ноябре такие же обвинения предъявили Джейку Гузику. После недельных слушаний и более чем шестичасового обсуждения 19 ноября федеральное Большое жюри признало его виновным в неуплате подоходного налога за 1927—1929 годы. Обвинение утверждало, что за эти годы Гузик заработал миллион долларов и должен был заплатить 250 тысяч долларов налогов, а заплатил только 60 240 долларов. Главным свидетелем со стороны обвинения выступил бухгалтер Фред Райз, давший показания также против Аля и Ральфа Капоне и Фрэнка Нитти).

Разумеется, милосердный порыв Серрителлы был продиктован исключительно карьерными соображениями, благосостояние народа его волновало мало. Являясь главой Департамента мер и весов, он вступил в сговор с владельцами бакалейных лавок, которые обвешивали покупателей, а потом отстёгивали ему деньги, чтобы избежать проверок. Но перед выборами он должен был быть белым и пушистым.

Первым делом требовалось составить списки нуждающихся, имеющих право на бесплатное питание. Более семидесяти пяти тысяч безработных чикагцев выстроились в очередь; имена примерно трети из них внесли в списки. «Бродяг с Мэдисон-стрит в этих очередях явно не было», — отмечала «Чикаго трибюн», подчёркивая, что большинство стоявших в них были хорошо одеты. Впрочем, безработный — не значит люмпен, опустившийся тип; люди не хотели выглядеть нищими, даже если жизнь заставила их принимать подаяние.

В столовой под вывеской «Бесплатный суп, кофе и пончики для безработных», открывшейся по адресу: Южная Стейт-стрит, дом 935, кормили завтраком (кофе с пончиком), обедом (суп с хлебом) и ужином (суп, кофе и хлеб) по принципу: ешь сколько хочешь, но только здесь. Забирать еду с собой разрешалось лишь многодетным отцам. Сотням людей приходилось подолгу выстаивать в очереди, зато никаких подтверждений безденежности у них не требовали. К тому времени выборы состоялись, и Серрителла прошёл в сенат штата. И вдруг 14 ноября «Чикаго ивнинг пост» сообщила сногсшибательную новость: неизвестным благодетелем, арендовавшим здание и открывшим там столовую, оказался Аль Капоне. Ссылаясь на «источники, близкие к царю преступного мира», газета подтверждала, что «Капоне с помощью некоторых друзей финансирует столовую и обслуживает 1100 человек в день». «Он просто не мог видеть, как эти несчастные люди голодают, а никто для них ничего не делает, вот он и решил сделать это сам», — поведал представитель Капоне корреспонденту «Чикаго трибюн». «Майами ньюс рекорде» перепечатала эту заметку в тот же день.

Капоне вновь превратился в героя, «Робин Гуда». Какая разница, где он берёт свои деньги? Лишь бы отдавал их бедным. «Голодный человек рад получить суп и кофе от Аля Капоне да и вообще от кого угодно», — заметила по этому поводу «Бисмарк трибюн». И всё же поверить в бескорыстие короля преступного мира было трудно. «Если нужно было что-то ещё, чтобы дополнить гангстерский фарс, то вот вам бесплатная столовая Аля Капоне, — писала 17 ноября газета «Дейли индепендент» из Мерфисборо. — Просто страх берёт: вдруг Капоне выставит свою кандидатуру в мэры Чикаго? Есть опасения, что он получит огромное число голосов. Можно себе представить, что после пары фокусов типа его бесплатной столовой его изберут». (Выборы должны были состояться в апреле следующего года).

Аль Капоне, похоже, не имел политических амбиций; Билл Томпсон на посту мэра его вполне устраивал. 9 декабря 1930 года в городке Уэдрон, в 144 километрах к югу от Чикаго, состоялся «День Уильяма Гейла Томпсона» — собрание сторонников Большого Билла. По завершении переговоров участники позировали для группового фото на улице (день выдался на редкость тёплым и погожим): на крыльце стояли сам мэр Томпсон и ещё несколько десятков человек, а выше — представительные мужчины в пальто из верблюжьей шерсти и серых Федорах: в центре — Аль Капоне, слева от него — Джон Торрио.

В День благодарения (четвёртый четверг ноября) в бесплатной столовой обслужили пять тысяч человек. Говорили, что Капоне планировал в честь праздника угостить их традиционной индейкой с клюквенным соусом, но тут газеты сообщили о краже тысячи индеек; Капоне, бывший ни при чём, испугался, что и это преступление повесят на него, и в последний момент заменил индейку говядиной.

В статье «Возвращение в Чикаго», опубликованной в журнале «Харпере» в апреле 1931 года, романистка Мэри Борден подчёркивала, что поскольку во всех городах США процветают банды и рэкет, а все американцы, включая конгрессменов, сенаторов, судей, полицейских и священников, пьют виски, Чикаго незачем стыдиться того, что он породил «аса бутлегеров» — Аля «Лицо со шрамом». Побывав в родном городе после двенадцатилетнего отсутствия, она видела бесплатную столовую — потому что та была на виду; Капоне же оставался невидимкой. «Разыскиваемый полицией по обвинению в том, что он враг государства, он не давал аудиенций туристам, когда я приехала, — писала Борден. — Он более недоступен, чем римский папа. Но прячется он не от стыда. В Чикаго никто ничего не стыдится...» — и продолжала: «Хлебная очередь к бесплатной столовой Капоне тянется по серой, продуваемой всеми ветрами улице мимо полицейского управления. Я была там однажды, листала Книгу смерти, как они её называют, — самый ужасный из всех фотоальбомов в мире. Без сомнения, существует связь между двумя группами людей: теми, кто дрожит от холода в очереди к столовой, и теми, кто на страницах полицейского альбома лежит, раскинувшись на голом полу в тесных комнатушках или скрючившись на заднем сиденье такси, с пробитой головой. Ибо Капоне — мастер на все руки: одной рукой убивает, другой кормит». 10 декабря газета «Луисвилл курьер» остроумно заметила: «К счастью, Аль Капоне кормит безработных, а не даёт им работу».

Тем временем компартия опубликовала 9 декабря собственную программу занятости для безработных, состоявшую из тринадцати требований, в том числе пунктов о выплате безработным прежней зарплаты в полном объёме из страхового фонда, семичасовом рабочем дне, введении зимнего пособия и признании правительством США Советского Союза на дипломатическом уровне. Всё это были только слова, которыми никого не накормишь.

Голодные посетители бесплатной столовой Капоне каждый день съедали как минимум 350 буханок хлеба, 1200 пончиков, 50 фунтов сахара и 30 фунтов кофе; всё это обходилось в 300 долларов, треть этой суммы должен был платить Аль. Он мог позволить себе такие расходы. Как раз в ноябре 1930 года бухгалтер Фред Райз[52] дал показания о том, что одна лишь прибыль от самых доходных игорных домов, контролируемых бандой, составляла 25 тысяч долларов в месяц. В целом же состояние Аля Капоне оценивалось примерно в 30 миллионов. Но фокус в том, что и у его благотворительности была криминальная подоплёка.

Накануне Рождества 1930 года на склады в Саут-Сайде прибыли несколько грузовиков от крупнейших продовольственных сетей и привезли «пожертвования», которые их вынудил сделать Серрителла, пообещав взамен налоговые послабления. Цыплята и утки, пара бочонков ветчины, тысяча банок кукурузы, чай, сахар, конфеты — всё это расфасовывалось по корзинкам в церкви Святой Лючии, чтобы неимущие получили подарок к празднику. Впрочем, не всё: по указанию секретаря Серрителлы уток передали телохранителю Капоне Филу д’Андреа, и тот отвёз груз в столовую.

Тим Салливан пишет:

«Рождество 1930 года. Я буду помнить его всю жизнь. Никто из детей не рассчитывал на подарки. Может быть, ужин с курицей. У нас ещё оставалось несколько кур, ковырявшихся во дворе. И тут случилось чудо. Мы все собрались вокруг ёлки (какая была, просто голые ветки), как вдруг в дверь громко постучали. Папа открыл, а там стоит Санта-Клаус, с усами и бородой, в красном костюме и с большим мешком за спиной. Я завопил: “Аль!” — и бросился к нему. Он хлопнул в ладоши, и вышли шестеро его ребят; каждый тащил коробку с продуктами, которыми можно было бы накормить всю округу. Они помогли маме расставить всё это на полках в кладовой. Каждый получил дорогие подарки: наручные часы с бриллиантами для Бейб, пуловеры для моих братьев Эдварда, Сэма, Дона и меня. Дон получил заводной поезд и полный набор рельсов. Моя сестра Кэти получила самую красивую куклу, какую я только видел, со всем гардеробом. И индейка с начинкой и соусами. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал».

Верить ли этому рассказу?

Ещё 17 ноября было объявлено о помолвке восемнадцатилетней Мафальды Капоне с 23-летним «разнорабочим» Джоном Маритоте. Он был младшим братом Фрэнка Маритоте — того самого Фрэнка Даймонда из списка «врагов государства». Сразу поползли слухи; журналисты оживились, и самый шустрый из них 21 ноября тиснул статейку в «Де-Мойн трибюн». Он явился прямо в дом Капоне на Прери-авеню, дверь ему открыла сама Мафальда и, обрывая лепестки розы, которую держала в руке, ответила на все вопросы: дата свадьбы ещё не назначена, это будет скромный семейный праздник в кругу ближайших родственников и друзей; подарки, конечно, ожидаются, как на любой свадьбе, но она пока ни одного не получила; то, что брак подстроен и Джонни любит другую — неправда, они дружат с детства; он бизнесмен и не занимается рэкетом; кстати, всё, что о них пишут в газетах, — ложь, и даже фотографии там не её, а какой-то старой курицы; она не знает, где они проведут медовый месяц, и вообще это их личное дело; никакое перемирие между бандами тут ни при чём. Ну да, конечно.

Свадьба состоялась 15 декабря в Сисеро — сначала венчание в церкви Святой Марии, потом пир для четырёх тысяч гостей, включая семейство Райола, прибывшее из Италии. Возле церкви стояли трое вооружённых мужчин, следя за порядком, возле клуба — двое. Глава чикагского сыска Пэт Рош подослал переодетых полицейских — высматривать известных гангстеров. С полдюжины человек арестовали за ношение оружия, но в главном агентов ждало большое разочарование: Аля Капоне не было, хотя он и оплатил торжество. Почему? Полицейские решили, что он испугался ареста. «Капоневед» Марио Гомес считает, что Аль не хотел портить сестрёнке праздник: это её день, а если бы появился он, всё внимание было бы приковано к нему. Дейдре Мария Капоне, которая была очень близка с «тётей Мафальдой», пишет, ссылаясь на неё, что Аль попросту не одобрял этого брака, зная, что оба брата Маритоте — жестокие головорезы. Но для Мафальды это был единственный шанс выйти замуж: поклонников у неё не было вовсе (кто бы рискнул ухаживать за сестрой «Лица со шрамом»?), а она с детства мечтала о пышной красивой свадьбе. На всех фотографиях она счастливо улыбается, а Джон всегда мрачен. Видно, что для него это брак не по любви, а по расчёту.

Зато свадьба удалась. К двум часам дня к церкви, возле которой, несмотря на метель, дожидались сотни зевак, подъехал свадебный кортеж. Толпа подалась вперёд, чтобы разглядеть невесту; дети пролезали между ног у взрослых. Шесть шаферов, среди которых были Сонни и Ральфи; дружка жениха с гарденией в петлице; жених в смокинге, серых брюках в тонкую чёрную полоску и полосатом галстуке; Тереза Капоне в норковой шубе, похожая на большой коричневый шар; три подружки невесты в одинаковых бирюзово-розовых платьях, розовых бархатных шляпках с бирюзовыми атласными лентами и муаровых туфельках бирюзового цвета, с букетиками розовых роз в голубых обёртках из тюля; Велма Фезант и Мэй Капоне в нарядах таких же цветов, но с букетами из лилий, роз и жёлтых хризантем; наконец, Мафальда в атласном платье без рукавов цвета слоновой кости, доходившем до колен, но со шлейфом длиной около восьми метров, который несли за ней четыре девушки. На ней были длинные белые перчатки, в руках она держала большой букет из белых гардений и лилий. К алтарю невесту вёл Ральф Капоне. На выходе из церкви всё внимание приковали к себе маленькие Роджер и Тереза Маритоте, шедшие с корзиночками цветов впереди жениха и невесты; на мальчике был белый атласный костюм и такого же цвета цилиндр, а на девочке — длинное белое платье и фата.

После венчания члены семьи и избранные гости (три-четыре сотни человек) отправились на банкет на Южную Остин-стрит, дом 1600; остальные с трудом вместились в «Клуб Коттон». Во время банкета очередной всплеск ахов и охов вызвало появление свадебного торта в виде круизного лайнера — три метра в длину и больше метра в высоту, стоимостью 2100 долларов. Это был подарок Аля; он хотел отправить молодожёнов в свадебное путешествие на таком лайнере. Состоялось ли оно и куда именно, доподлинно неизвестно: Аль планировал поездку на Гавайи; в газетах писали, что молодожёны вернулись с Кубы... Во всяком случае, фотографию свадебного торта Мафальда потом повесила на стену в своём доме (после медового месяца они с Джоном поселились на Прери-авеню).

В это время Аль жил один, если не считать телохранителей, в доме на Палм-Айленде. Но вскоре семья воссоединилась: 18 декабря, с опозданием на две недели, состоялась вечеринка в честь двенадцатилетия Сонни. Мэй разослала приглашения пятидесяти его школьным товарищам, которые опять должны были предъявить разрешение от родителей. И Рождество Аль, как бы тепло он ни относился к Бейб, непременно встречал с семьёй. Впрочем, нарядиться Санта-Клаусом мог и кто-то другой.

А вот занять своё место в семье (во всех смыслах) Капоне не позволил бы никому. 15 января 1931 года Энрико Бертокки, управляющий бесплатной столовой, был застрелен, когда ехал куда-то на машине со своим дантистом. В кармане у него нашли бумагу о покупке автоматов и дробовиков в Сент-Луисе. Похоже, он хотел создать свою собственную банду, но не вышло.

В том же месяце полиция арестовала в Нью-Йорке другого уроженца Сент-Луиса — Лео Брозерса, который, по свидетельствам нескольких человек, якобы убил Джейка Лингла. Сам он это отрицал. Брозерс начинал «шестёркой» в банде, потом перешёл к рэкету профсоюзов, затем — к заказным убийствам. Спасаясь от суда по обвинению в убийстве, в 1929 году он укрылся в Чикаго и следующей весной работал вышибалой в «Зелёной мельнице» во время гастролей Тексас Гинен. Некоторые полагали, что полиции его сдал Аль Капоне — якобы в искупление вины за убийство Зуты. О том, что Капоне играет мускулами, в том числе в буквальном смысле слова, писала 18 января в «Чикаго геральд энд экзаминер» Элеанор Медилл Паттерсон, кузина Роберта Маккормика: «Его бицепсы распирают рукава его лёгкого коричневого костюма, который от этого кажется ему мал».

В феврале в Чикаго началась предвыборная кампания: мандат Томпсона подходил к концу. Демократы выдвинули своим кандидатом Антона Чермака, чеха по происхождению (в 1928 году он баллотировался в сенат США, но проиграл, набрав 46 процентов голосов), а на первичных выборах в Республиканской партии схлестнулись действующий мэр Уильям Томпсон и судья Джон Лайл; последний заявил 2 февраля, что стремится занять кресло мэра, чтобы разгромить «гангстеров, бандитов и рэкетиров, которые кормились, жирели и процветали при Томпсоне». Его предвыборный лозунг был «Лайл или беззаконие», причём в выступлениях он нападал больше на Капоне, чем на Томпсона: «Борьба в этой кампании идёт за то, чтобы определить, Лайл или Капоне займёт Сити-холл, потому что Томпсон — всего лишь ставленник Капоне». При этом Лайл, в отличие от Девера, привнёс в свою кампанию расистские нотки: «Если я стану мэром... мы начнём с Первого округа и выгоним даго из его южного конца. Вам не нравится это слово?.. Существует одна раса, в которой больше убийц, чем в любой другой. Я повторяю снова: мы выгоним даго из южной оконечности этого округа». Оба этих постулата получили восторженную поддержку «Чикаго трибюн», которая тоже считала, что между присутствием в Чикаго итальянцев, Томпсоном и беззаконием существует прямая связь. В одной из статей Аль Капоне, Лоуренс Мангано и Дэниел Серрителла были названы «томпсоновским трио»; кроме того, газета несколько недель публиковала политические карикатуры на тандем Томпсон—Капоне. На одной из них Капоне звонит по телефону: «Алло, Чикаго! Это Майами-Бич, говорит Аль Капоне! Слушайте, я хочу, чтобы вы выставили всех ребят против этого парня — Лайла. Он опасен. Не жалейте денег или чего другого — вы понимаете, о чём я. Мне нужен результат!» Кстати, «Чикаго трибюн» и «Чикаго дейли ньюс» сообщили, что Капоне пожертвовал на предвыборную кампанию Томпсона 260 тысяч долларов, и ни тот ни другой не опровергли эту информацию и не подали на газеты в суд за клевету.

Другие кандидаты тоже поднимали эту тему, хотя не так часто и не в лоб. Даже Томпсон, отвечая «чокнутому судье Лайлу», высказался против «гангстеров и убийц» и заявил, что, «когда законы о запрете алкоголя изменятся, эти ребята могут отправляться обратно на Сицилию и там зарабатывать деньги, похищая людей в горах и требуя за них выкуп». В другом выступлении он сказал, что Капоне — порождение не его, а Лайла, а преступность в Чикаго — следствие «сухого закона», который привлёк в город бандитов из других стран. Но в газетах, выходивших на итальянском языке, подобные высказывания Томпсона замалчивали, зато фразы Лайла повторяли на все лады, называя «Чикаго трибюн» «италофобской газетой». На митинг в поддержку Томпсона пришли четыре тысячи италоамериканцев. Кандидатом от республиканцев стал действующий мэр.

«Чикаго трибюн» не сдавалась и продолжала публиковать политические карикатуры. На одной из них республиканский слон вздыхает: «Если бы я мог от всего этого отделаться!» — имея в виду привязанные к его хвосту консервные банки с надписями: «Владычество Томпсона», «Расточительство», «Преступность», «Капонеизм».

В это время агенты Уилсона, четыре месяца пытавшиеся найти бухгалтера мафии Лесли (Лу) Шамвея, который как сквозь землю провалился ещё в апреле 1926 года, наконец-то выяснили, что он в Майами. Уилсон отправился туда сам, проследил за Лу от места работы (тот трудился кассиром в павильоне собачьих бегов) до дома и 18 февраля застал его врасплох прямо во время завтрака. Растерявшийся Шамвей позволил отвезти себя в управление Федеральной налоговой службы, а там ему сообщили, наконец, в чём дело и поставили перед выбором: либо он рассказывает всё сейчас, либо его арестовывают на рабочем месте, на глазах у Капоне, а ему ведь известно, на что способен Капоне, чтобы помешать кому-то говорить. Припёртый к стене Лу согласился дать письменные показания об игорных домах в Сисеро, с которых Капоне получал доход. Его жене сообщили по телефону, что он уехал по срочному делу в Оклахому. На самом же деле Уилсон забрал Шамвея с собой в Чикаго, чтобы тот повторил свои показания Большому жюри 24 февраля. Эти показания держались в тайне, адвокаты Капоне не знали, что Шамвей — главный свидетель обвинения. Чтобы Лу дожил до суда, его отправили в Калифорнию.

Между тем 25 февраля Капоне судили по обвинению в неуважении к суду, выдвинутому ещё в 1929 году. Аль явился на заседание в роскошном синем костюме с белым шёлковым платочком в кармашке, жемчужно-серых штиблетах и с платиновой часовой цепочкой, усыпанной бриллиантами, что не помешало «Чикаго трибюн» сравнить его с «откормленным молочным поросёнком, валяющимся в луже грязи». (На следующий день он сменил этот костюм на серый, «цвета туманного утра». Капоне теперь воздерживался от интервью, и журналистам оставалось только описывать его наряды, цвета которых варьировались от коричневого до «жёлчной серы» и «кричащего бананового», чередуясь с оттенками синего и серого. Неизменными оставались лишь жемчужно-серая Федора и цепочка от часов на жилете). Дело слушалось без присяжных. Судья Джеймс Уилкерсон потребовал объяснений, почему Капоне в марте 1929 года не явился по повестке в суд, сказавшись больным, тогда как его видели в разных увеселительных заведениях вполне здоровым.

Во время перерыва на обед Капоне пришлось перейти в другой зал, и другой судья, рассматривавший обвинение в бродяжничестве, установил сумму залога в десять тысяч долларов, после чего это дело затянулось ещё на целую неделю. Гарантией залога юристы Капоне выставили его собственность, оценённую в 80 тысяч. На вопрос о профессии Капоне пошутил, что занимается недвижимостью. Ему показалась смешной ситуация, когда человека, занимающегося недвижимостью, судят как бездомного бродягу.

После обеда он вернулся в первый зал, и обвинение стало задавать вопросы доктору Кеннету Филлипсу, которому было явно не по себе. В конце концов врач признался, что подписанная им справка была подготовлена адвокатом Капоне по его указке. Судья Уилкерсон признал Капоне виновным и приговорил к шести месяцам тюрьмы. Адвокаты Капоне внесли залог (пять тысяч долларов) и подали апелляцию. Дело же о бродяжничестве затянется до конца апреля, сменится судья...

За это время произошло много событий. Во-первых, 2 апреля Лео Брозерса приговорили к четырнадцати годам тюрьмы (всего-то) за убийство Лингла. Поговаривали, что его признание было оплачено гангстерами (пусть полиция успокоится, получив виновного). Во всяком случае, приговор его совсем не огорчил. «Я с этим справлюсь, даже стоя на голове!» — воскликнул он. (Он отсидит только восемь лет и вернётся в Сент-Луис). Во-вторых, Дэниела Серрителлу арестовали за организацию мошеннической схемы обвешивания покупателей, которая позволила ему положить в свой карман 54 миллиона долларов. Его признали виновным, но Апелляционный суд штата Иллинойс вердикт отменил. Зато этой историей воспользовался Антон Чермак, соперник Томпсона в борьбе за кресло мэра, и на выборах 6 апреля одержал над ним победу, набрав 58 процентов голосов.

Своей электоральной базой Чермак сделал «новоиммигрантов» — чехов, поляков, украинцев, евреев, итальянцев, которых раньше никто не принимал всерьёз, и сумел переманить на свою сторону афроамериканцев. В целом этот интернационал оказался внушительной политической силой, сумевшей преодолеть взаимные антипатии, сплотившись против презиравших их ирландцев. Выборы — тот период, когда люди с энтузиазмом поливают друг друга грязью, и результат зависит лишь от способности соперников отмыться от неё и не позволить сделать это другому. Кристально чистым при этом не останется никто, поскольку на пути к намеченной цели, как правило, придётся в чём-то измараться. Чермак не был исключением. Сын шахтёра, в юности он зарабатывал на жизнь частным извозом, потом ушёл в политику, стал чиновником, дослужился до председателя Совета уполномоченных округа Кук (поэтому его называли «мэром округа Кук»); пользуясь служебным положением, он назначал куда надо своих людей, наживался на торговле землёй и природоохранных мерах, хотя это и не удалось никому доказать. Поговаривали, что у него были связи с преступным миром. Короче говоря, жители Чикаго опять сменили шило на мыло.

Вскоре после выборов, 10 апреля, закрылась бесплатная столовая: якобы ситуация на рынке труда улучшилась, и голодные могли прокормить себя сами. Тогда же Майк Хейтлер, снятый с поста «смотрящего» за борделями Вест-Сайда, отправил властям подробное письмо с описанием этой сферы преступного бизнеса и, естественно, был убит. А 23 апреля на экраны вышел фильм «Враг общества» («Public enemy») по роману Джона Брайта «Пиво и кровь» — как предупреждали авторы картины, с вымышленными героями, но основанный на реальных событиях.

Главную роль сыграл Джеймс Кэгни, за которым потом надолго закрепилось амплуа гангстера. Этот довольно реалистичный фильм был призван сформировать в обществе однозначно отрицательное отношение к гангстерам, поскольку пиво, на котором они наживаются, — с привкусом крови. В финале картины персонаж Кэгни (вспыльчивый, жестокий, грубый с женщинами, не желающий жить честным трудом, но способный отомстить за смерть друга) погибал от рук других гангстеров, в то время как мать с воодушевлением ждала его возвращения из больницы; фильм заканчивался предупреждением: так будет с каждым, кто не порвёт с преступным миром!

Словно в подтверждение этих слов 23 мая племянник Джо Айелло, Фрэнк Айелло-младший, был застрелен в собственном доме в Милуоки, когда играл в карты возле окна. Теперь власть Капоне над теневым миром Чикаго была непререкаемой.

Тогда же он предложил свою помощь Ассоциации прачечных и химчисток, которая контролировала 90 процентов этих заведений в Чикаго, устанавливая расценки и зарплаты. За «убеждение» индивидуальных предпринимателей, переманивавших клиентов более низкими ценами, Капоне просил всего-навсего один процент от дохода. Кому-то он показался спасителем, но Бенджамин Сквайре, читавший лекции по экономике в Чикагском университете и назначенный главой только что созданного Института химчистки и прачечных, был другого мнения. Тогда гангстеры попытались поставить под свой контроль независимые заведения, а также членов ассоциации, не согласных с реформами Сквайрса. Начались взрывы, нападения, избиения; вещи клиентов, сданные в «неправильные» химчистки, поливали кислотой... Такая вот проза жизни, никакой романтики, хотя преступный мир и в особенности Аль Капоне по-прежнему служили источником вдохновения для литераторов.

Фильм «Враг общества» включал в себя множество эпизодов из жизни «нордсайдеров», а вот картина «Лицо со шрамом» была явной отсылкой к Алю Капоне. Сценарий написал Бен Хехт (за 11 дней, в январе 1931 года) по мотивам романа Армитаджа Трейла, вышедшего в 1929-м; права на экранизацию купил эксцентричный миллионер Говард Хьюз. Хехт жил в Чикаго и лично знал Капоне; когда он уже работал над сценарием в Голливуде, к нему зашли двое суровых мужчин и потребовали, чтобы в фильме не упоминалось о их боссе; Хехт заверил их, что герой фильма — собирательный образ, а название «Лицо со шрамом» выбрано для большей завлекательности, и его оставили в покое. Но в фильме одна из сцен воспроизводит убийство Дина О’Бэниона, другая — «резню в День святого Валентина». Более того, мать главного героя любит его и одобряет его образ жизни. А ещё там показан политик, который выступает с резким осуждением гангстеров, а потом пирует вместе с ними.

Режиссёром стал Говард Хоке; главного героя Тони Камонте, который, начав с убийства прежнего босса, сделал стремительную карьеру в преступном мире Чикаго, сыграл Пол Муни, хотя первоначально на эту роль хотели пригласить Кларка Гейбла. Съёмки продолжались по тем временам долго — целых полгода — из-за требовательности Хьюза, который побуждал режиссёра добавлять сцены с автомобильными погонями, перестрелками и т. д. В сентябре черновой вариант показали цензорам; те усмотрели в фильме прославление насилия и преступности и заставили внести существенные изменения: пролог с осуждением гангстеров, пару сцен в том же духе, другую концовку (Камонте не погибает в перестрелке с полицией, а сдаётся властям, потом его судят и вешают); переделку доверили другому режиссёру — Ричарду Россену, название поменяли на «Позор нации». Хоке считал, что это вмешательство — личная месть; Хьюз же видел в нём влияние продажных политиков.

Из-за всех этих препон фильм вышел в прокат только в 1932 году. Хьюз подал несколько исков против цензоров и выиграл дело, поэтому в некоторых кинотеатрах показывали версию с оригинальной концовкой, хотя полностью первоначальный вариант не сохранился. Фильм был хорошо принят зрителями и собрал приличную кассу — 600 тысяч долларов. Но цензоры не унимались и добились-таки запрета его показа в нескольких городах и штатах, после чего Хьюз изъял его из проката и хранил у себя дома. Бен Хехт восхищался работой режиссёра, но критиковал игру Муни: тот сделал своего героя слишком мрачным, молчаливым, больше похожим на Гитлера, чем на Капоне. Актёр Джордж Рафт (он сыграет множество гангстеров, в том числе Коломбо Белые Гетры в фильме «В джазе только девушки») несколько раз встречался с Капоне в казино и рассказывал, что тому фильм понравился, у него было только одно замечание: «Скажи им, что если кто-нибудь из моих ребят подбрасывает монету, то это золотая монета в двадцать долларов».

Замечательные самообладание и самоуверенность! Похоже, Аль не понимал (отказывался понимать?), что власти решительно настроены с ним расправиться. Или он был слишком уверен в своих адвокатах?

Некомпетентность Мэттингли стала очевидной, и Аль вновь обратился к Томасу Нэшу и Майклу Ахерну, которые работали в паре, дополняя друг друга. Те начали довольно неплохо: в мае 1931 года явились к окружному прокурору Джонсону, огорошили его новостью, что им известно о показаниях Лесли Шамвея и обо всём, что происходило в стенах Большого жюри; поскольку подобная секретность не оставляет их клиенту надежд на честный суд, лучше договориться «на берегу». Но если Джонсон настаивает на суде — ради бога. Доказать всё равно ничего не получится, а процесс апелляций растянется на долгие годы. Оно вам надо?

Джонсон был перестраховщиком и в глубине души понимал, что зерно истины в словах юристов есть: Капоне может подкупить или «убедить» присяжных; главные свидетели Райз и Шамвей — сами преступники; уклонение от уплаты налогов может быть расценено как мелкое правонарушение, а не преступление; счета из магазинов — не слишком убедительные улики... Начались торги. Адвокаты предложили уплату налогов за 1924 год и согласие Капоне отсидеть полтора года в тюрьме, Джонсона это возмутило: не меньше двух с половиной! Ударили по рукам. Пресса, имевшая свои источники в обоих лагерях, немедленно разнесла эту новость на сорочьем хвосте, и судья Уилкерсон пришёл в ярость.

В итоге 5 июня 1931 года федеральное Большое жюри предъявило Алю Капоне обвинения в неуплате подоходного налога в 1924—1929 годах по двадцати четырём пунктам. Его предполагаемый доход оценили в 1 028 654 доллара 84 цента, подлежащий уплате налог составил 215 080 долларов 48 центов. «Нью-Йорк таймс» назвала эту цифру сильно заниженной, но Джонсона устраивало и это: если бы Капоне признали виновным, ему грозили бы 32 года тюрьмы (хотя Джейку Гузику только что дали пять лет) и штраф в 80—90 тысяч долларов плюс возмещение судебных издержек. Это уже не шутки. Залог назначили в 50 тысяч долларов. Капоне тут же уплатил пять тысяч, чтобы остаться на свободе до вынесения приговора. Есть фото, на котором Аль с капризно-нетерпеливым выражением лица ждёт, когда ему дадут расписаться и позволят, наконец, уйти.

По странному совпадению именно 50 тысяч долларов он задолжал флоридским адвокатам Гиблину и Гордону, которые даже подали в суд на своего клиента, требуя уплаты гонорара. Рассказывали даже, будто Гиблин явился к Капоне домой, схватил его за грудки и пригрозил... Хотя чем Гиблин мог пригрозить Капоне? Это явно миф. Тем не менее 7 июня заместитель шерифа округа Дейд сообщил репортёрам, что из дома на Палм-Айленде вывезена часть мебели, а неделю спустя «Нью-Йорк тайме» написала, что Гиблин попросил суд описать дом Капоне и его обстановку, чтобы взыскать с него долг.

Дело закончилось тем, что Капоне заключил с адвокатами мировую, сторговавшись с ними на десять тысяч, что дало повод для предположений, будто вся эта история затевалась, чтобы отсрочить суд по делу о неуплате налогов: в начале июня общественность, подстрекаемая прессой, была настроена резко против Капоне, которого не пугала перспектива провести два с половиной года в Ливенворте, где уже «отдыхали» в комфортных условиях Ральф и Гузик. 15 июня «Чикаго трибюн» поместила на первой странице карикатуру: толстый Аль сидит на разрушенном и растоптанном Чикаго, а прокурор Джонсон простирает длань, чтобы сбросить его оттуда. Подпись гласила: «Король Альфонс, скоро ты потеряешь свой трон». Возможно, за шесть недель страсти утихнут, и всё переменится. Тем не менее Гиблин и Гордон больше никогда не представляли Капоне в суде. К несчастью для него.

Учебный год закончился, и Мэй привезла Сонни в Чикаго. Они снова поселились на Прери-авеню; Аль же занимал свои апартаменты в отеле «Лексингтон». Трудовые будни гангстеров продолжались: рэкет, разборки, борьба за сферы влияния. Жизнь вовсе не замерла в ожидании суда, который должен был решить судьбу босса. Однажды вечером Джордж Джонсон и Аль Капоне оказались вместе на бегах: первый сидел на трибуне, никем не узнанный, а второй из частной ложи махал рукой рукоплескавшей ему толпе, пока оркестр играл в его честь. 30 июля 1931 года в десять утра они снова встретились — в суде.

Встрече предшествовал колоритный эпизод. Разведка донесла, что на Капоне готовится покушение. К слуху отнеслись вполне серьёзно: для убийцы нет ничего проще, чем спрятаться в плотной толпе, которая выстроилась вдоль улицы, дожидаясь прибытия «короля» в здание федерального суда. Поэтому Аль не поехал туда в своём лимузине, а взял такси и, едва машина прибыла на место, выбрался из неё и побежал к крыльцу, под защиту полицейских, не выпуская, впрочем, сигары изо рта. Телохранитель Фил д’Андреа прикрывал босса с тыла; левый карман его пиджака оттопыривал пистолет, и полицейские вполне могли арестовать его за ношение оружия, что в планы не входило. Фотограф, сумевший запечатлеть этот момент, уже мог считать, что день удался; однако это был не единственный сюрприз.

Репортёры заранее заготовили тексты о том, что Капоне, признавшего себя виновным, приговорили к двум с половиной годам тюрьмы и десятитысячному штрафу. Оставалось лишь услышать это собственными ушами и разойтись по домам. И тут судья Уилкерсон заявил, что суд на сделку не пойдёт. Пусть Капоне и заключил некий договор с Джонсоном, он, Уилкерсон, не из тех судей, что идут на поводу у прокурора. Капоне не может диктовать суду, какое наказание согласен принять. После этого Уилкерсон закрыл утреннее заседание, объявив, что слушание дела продолжится в два часа пополудни.

Защите пришлось в спешном порядке разрабатывать новую стратегию; судя по всему, злополучное письмо Мэттингли будет использовано как улика. У прокурора Джонсона дрожали и голос, и руки, когда он на возобновившемся заседании пояснял свою позицию судье: президент Гувер через Элмера Айри сообщил ему своё настоятельное пожелание избежать «случайностей» суда и поскорее покончить с этим делом (на носу президентские выборы 1932 года и Всемирная ярмарка в Чикаго 1933 года; будет лучше на это время засадить Капоне в тюрьму, избавив от него город). Но судья был непоколебим: он заслушает обе стороны и вынесет приговор. Тогда защита объявила, что Капоне отзывает признание своей вины и требует суда присяжных. Заседание назначили на 6 октября.

Капоне требовалось настроить общественность в свою пользу, поэтому он охотно раздавал интервью. Одним из журналистов, захотевших с ним поговорить, стал 33-летний Корнелиус Вандербильт IV — отпрыск известного рода американских миллионеров, лишённый наследства за то, что сделался газетным издателем. После развода в 1927 году он жил в небольшом городке Рино в штате Невада и пытался поправить финансовые дела, занимаясь литературной деятельностью.

О встрече с Капоне он договорился через своего секретаря-сицилийца и адвоката из Чикаго. Ему назначили время: 27 августа, в 11 часов. Приехав накануне назначенного дня, Вандербильт узнал из газет о похищении издателя Линча и о том, что чикагская полиция обратилась за помощью к Капоне. Позвонил адвокату, который вызвал его из Невады телеграммой, — Капоне на совещании со своими советниками и никого не принимает. «Вечером я купил ранний выпуск утренней газеты. В заголовках говорилось о возвращении Линча домой и о том, что Пэт Рош выдал ордер на арест Капоне. Намекалось, что Король знал слишком много о причинах внезапного похищения Линча[53]».

Вандербильт уже думал, что проездил напрасно, однако встреча с «Алем Брауном» всё же состоялась. «Мы сидели в просторном офисе в южно-восточном углу четвёртого этажа отеля “Лексингтон” на углу 22-й улицы и Мичиган-авеню, в Чикаго. Было позже 16.00. Это был четверг 27 августа».

В записи этого разговора Вандербильт предоставляет слово Капоне, позволяя ему рассуждать на разные темы, перескакивая с одной на другую, и лишь удивляется, что того как будто совсем не занимает предстоящий суд, на котором решится его судьба. Имеет смысл широко процитировать эту явно не отредактированную запись, чтобы составить себе представление о манере речи Аля и его образе мыслей.

«Он вытянулся в удобном кресле (за длинным и широким тиковым столом) и в семнадцатый раз зажёг свою изжёванную сигару Тампа. Мы говорили уже больше часа.

“Это будет ужасная зима. Нашим ребятам надо открыть свои бумажники и держать их раскрытыми, если мы хотим, чтобы кто-то из нас остался в живых. Мы не можем ждать конгресс, господина Гувера или кого-то ещё. Мы должны набивать чем-то брюхо и согревать своё тело. (Речь идёт о бесплатных столовых. В конце интервью Капоне упомянул, что этой зимой кормил в Чикаго «пятьсот тридцать человек в день», — то ли скромничал, то ли действительно не знал реальное число посетителей. — Е. Г.)

Знаете ли вы, сэр, что Америка стоит на грани величайшего социального возмущения? Большевизм стучится в наши двери. Мы не можем позволить ему войти. Мы должны организоваться против него, встать плечом к плечу и крепко держаться. Нам нужны средства для борьбы с голодом.

Мы должны сохранить Америку единой, безопасной и неиспорченной. Если машины забирают работу у рабочего, ему требуется найти себе другое занятие. Возможно, он вернётся к земле. Но мы должны позаботиться о нём в период перемен. Мы должны держать его подальше от красной литературы, красных уловок; мы должны видеть, что его ум остаётся здравым. Потому что, где бы он ни родился, теперь он американец”.

На улице мальчишки-газетчики выкрикивали: “Экстренный выпуск”. “Аль Браун” встал, подошёл к шкафу, вынул бинокль и прочитал заголовки: “Пэт Рош уверен, что скоро посадит Капоне под арест”. Он широко улыбнулся:

“Пэт — отличный парень, только ему нравится видеть своё имя в заголовках слишком часто.

Мне кажется, что я такой же, как вы, мистер Вандербильт: толпа чаще клянёт меня за то, чего я никогда не делал, чем хвалит за то добро, что я делаю.

Газетчики не дают мне спуску. Такое впечатление, будто я виноват в каждом преступлении, совершаемом в этой стране. Вы подумаете, что у меня была неограниченная власть и пухлый бумажник. Что ж, у меня действительно была власть: но сберкнижка страдает от нынешних тяжёлых времён, как и всё остальное.

Я плачу стольким же людям, как всегда, но прибыль сократилась. Вы, верно, удивились бы, если бы узнали, о каких парнях мне приходится заботиться”.

Я мог бы ответить, что не удивился бы ничему, но не стал. Аль Капоне не принадлежит к обычному типу гангстера, который поднялся на вершину. Он способный организатор и политик. В 32 года он стоит во главе самой отлаженной машины, какая только была в этой стране. Он обладает таким же могуществом в Чикаго, как любой босс Таммани когда-либо в Нью-Йорке. Чтобы делать множество вещей, которые он обязан делать ежедневно, он раздаёт жалованья свыше двухсот тысяч долларов в неделю.

Когда я пишу эти строки, машина Капоне ещё не потерпела поражение[54]. Как смог столь молодой человек удержать такую организацию, какую он построил? Я спросил его об этом. Он ответил не задумываясь:

— У людей нынче нет уважения ни к чему. Раньше мы возводили добродетель, честь, правду и закон на пьедестал. Наших детей воспитывали в уважении к вещам. Война закончилась. У нас было почти двадцать лет, чтобы набраться сил, и посмотрите, во что мы превратили нашу жизнь!

Законодатели времён войны приняли 18-ю поправку. Сегодня в распивочных пьют больше людей, чем приходило во все салуны Америки за пять лет до 1917 года. Вот их ответ на уважение к закону. И всё же многие из этих людей неплохие. Вы же не называете их преступниками, хотя технически они ими являются.

В массах нарастает чувство, что во множестве наших бед повинен “сухой закон”. Но растёт и число нарушителей закона. Шестнадцать лет назад я приехал в Чикаго с сорока долларами в кармане. Три года спустя я женился. Теперь моему сыну двенадцать. Я всё ещё женат и люблю свою жену. Нам надо было на что-то жить. Тогда я был моложе и думал, что мне нужно больше. Я не верил в запреты для людей, желающих получить то, чего они хотят. Я считал, что “сухой закон” несправедливый, и по-прежнему так считаю.

Так что я естественным образом дошёл до рэкета. И думаю, что буду им заниматься, пока закон не отменят.

— Так вы считаете, что его отменят?

— Конечно, — быстро ответил он. — И когда это случится, мне не повезёт, если я не сумею наладить бизнес в другой области. Видите ли, мистер Вандербильт, “сухой закон” составляет менее 35 процентов моего дохода».

Как раз тогда Капоне осуществил свой давний план — подмять под себя молочную промышленность. Началось всё якобы с того, что один из членов его семьи заработал расстройство желудка из-за несвежего молока. Капоне провёл через городской совет Чикаго закон, требовавший проставлять на молочных бутылках дату изготовления, «чтобы матери не травили своих детей просроченным товаром», и запрещавший продавать в городе молоко ниже категории «А». Цель благая. При этом «капониты» уже завладели оборудованием для такой маркировки. Закон упростил им задачу по приобретению молочной компании «Медоумур дейриз» (говорят, что она была куплена за 50 тысяч долларов, полученных в качестве выкупа за похищенного председателя профсоюза молочников; Капоне подарил её своему адвокату Уильяму Парилло[55]) и захвату главенствующих позиций на молочном рынке в Чикаго.

В те времена молоко приносили на дом члены профсоюза молочников, контролировавшего систему доставки. Поскольку холодильников не было, использовали только молоко местного производства. «Медоумур дейриз», начавшая работу в июле 1931 года, стала ввозить более дешёвое молоко из Висконсина — по девять центов за кварту (0,95 литра) вместо одиннадцати, разливать его по бутылкам и доставлять на своих грузовиках, обходясь без посредничества профсоюза. Эту схему разработал Ральф Капоне; его внучка даже утверждает, что кличку Ботлс (Бутылки) он получил именно тогда, борясь за «здоровое питание». На самом деле «Медоумур» должна была помочь Капоне нарушить монополию молочного картеля. Профсоюз пытался сопротивляться; начались «молочные войны», о которых пишет в своих воспоминаниях Фред Пассенте — бывший полицейский, сотрудничавший с мафией. Так, в мае 1932 года конкуренты взорвали «Медоумур», но это не помешало ей продолжить работу. Победа осталась за гангстерами, на стороне которых были физическая сила и технические возможности.

Журналист Квитни Джонатан в своей книге «Порочные круги: мафия на рынке» (1981) проследил «молочный след» банды Капоне вплоть до нью-йоркских пиццерий, которые обязали использовать сыр от висконсинских поставщиков компании «Медоумур». Заведениям, ещё следовавшим дедовским рецептам, вывезенным из Неаполя, разрешали делать собственную моцареллу, но при условии, что они не будут продавать её внарезку. Выставленное в витрине предупреждение «Внарезку не продаём» означало, что пиццерия соблюдает правила мафии и бомбить её не надо.

Вернёмся к интервью Капоне.

«Следующее его заявление прозвучало как гром среди ясного неба.

“Я считаю, что мистер Гувер мог бы намекнуть в своём декабрьском послании конгрессу, чтобы законодатели повысили процент содержания алкоголя в спиртных напитках. Это был бы лучший козырь для повторного выдвижения. Кстати, вы знаете, что он всегда называл ‘закон Волстеда’ ‘благородным экспериментом’?

Со временем, впрочем, люди даже этого не смогут терпеть. Они потребуют снова выпивать нормально, и если они окажут достаточное давление, они победят Лигу против салунов и промышленников, которые жиреют и богатеют за счёт жажды.

Закон отменят. Больше не будет надобности таиться. Меня избавят от огромных платежей. Но пока этот закон действует и остаются люди, которые продолжат нарушать закон, должно быть место для таких людей, как я, которым выпало поддерживать канал открытым.

Люди, которые ничего не уважают, боятся страха. А потому я построил свою организацию именно на страхе. Только поймите меня правильно, пожалуйста. Те, кто работает со мной, ничего не боятся. Те, кто работают на меня, сохраняют верность — не столько из-за платы, сколько потому, что они знают, чем кончится дело, если они нарушат верность.

Правительство Соединённых штатов заносит над правонарушителем дрожащую дубинку и говорит ему, что он сядет в тюрьму, если нарушит закон. Нарушители смеются и нанимают хороших адвокатов. Только горстка самых невезучих идёт отсиживать. Но в целом люди боятся тюрьмы не больше, чем я Пэта Роша. То, что люди знают о них, их веселит. Им нравится смеяться над ними и сочинять анекдоты. Когда устраивают рейд против кабака, несколько людей бьются в истерике, но в целом масса веселится. С другой стороны, есть ли среди ваших знакомых хоть кто-нибудь, кому было бы смешно, если бы он опасался, что его прокатят на машине?”

Знал ли я? На этот вопрос я мог ответить, и быстро.

На стене за спиной у Короля — портрет Линкольна в дешёвой раме. Казалось, он добродушно улыбается. На королевском столе — бронзовое пресс-папье в виде статуи Великого Освободителя из мемориала Линкольна. Рядом на стене — печатный текст Геттисбергской речи[56]. Видно, что Капоне восхищается Линкольном больше любого другого американца.

Я спросил его, что он думает о выборах 1932 года.

“Демократы ворвутся на волне рекордного голосования. Массы будут думать, что таким образом избавятся от Депрессии. Я очень мало знаю о мировых финансах, но не думаю, что Депрессии сразу придёт конец. Я думаю, это займёт больше времени. Ряд обстоятельств принесёт облегчение, если мы не позволим красным попытаться принести его раньше.

Больше всего шансов у Оуэна Янга[57], по моим скромным предположениям. Он отличный парень, и им стоит дать ему дорогу. Если победит не он, то Рузвельт, и я думаю, что Рузвельту хватит ума сделать Янга своим министром финансов. Рузвельт — хороший парень, но я боюсь, здоровья он некрепкого, а лидеру нужно здоровье”.

Наивность Капоне была очаровательна. Он вовсе не выделывался, и я уверен, что он не старался произвести на меня хорошее впечатление».

Разговор продолжался в том же духе довольно долго, до заката солнца.

«“Издатель-мошенник и банкир побуждали обанкротившихся вкладчиков, которым платили тридцать центов с доллара, положить их деньги в банк другого их друга. Многие так и сделали, а два месяца спустя банк тоже рухнул, как карточный домик. И что, эти банкиры сели в тюрьму? Нет, сэр. Они — одни из самых почтенных граждан во Флориде. Они так же дурны, как мошенники-политики! Мне ли их не знать? Я довольно долго кормил их и одевал”...»

От обсуждения банковских махинаций Капоне перешёл к социальным вопросам и внешней политике: «Когда “сухой закон” отменят, меньше будет желание контролировать рождаемость. Без контроля над рождаемостью Америка может стать такой же крепкой, как Италия. С американским Муссолини она бы завоевала мир». В отношении себя самого он был полон уверенности: «У нас котелок варит. Нам нравится, когда нам всё сходит с рук. И если мы не сможем зарабатывать на жизнь каким-нибудь честным ремеслом, мы всё равно заработаем на неё».

Капоне простился с Вандербильтом, выразив уверенность, что они оба патриоты.

Других журналистов, встречавшихся с Капоне, главным образом интересовало, не страшно ли ему. «Если бы я сказал вам, что не волнуюсь, это было бы неправдой», — признался он «Чикаго геральд энд экзаминер». «А кто бы на моём месте не волновался?» — передавала его слова «Нью-Йорк тайме» 7 октября, на второй день судебного процесса.

Очернительская кампания в прессе, возглавляемая «Чикаго трибюн», принесла свои плоды: когда за несколько дней до суда Капоне появился на футбольном матче студенческих команд Северо-Западного университета и Небраски, его освистали. «Ты здесь не нужен, — писала по этому поводу «Нью-Йорк тайме» 3 октября. — Тебе ничего с рук не сойдёт, а восхищается тобой только горстка идиотов, которые ничего не решают».

Но Капоне не был агнцем, послушно идущим на заклание. Адвокаты адвокатами, а свои меры принять необходимо. Незадолго до первого судебного заседания в «Лексингтон» доставили для беседы некоторых ключевых свидетелей со стороны обвинения. Параллельно поработали и с членами коллегии присяжных: показали кому пряник, а кому и кнут. Наконец, агент Фрэнк Уилсон получил от своего человека в банде Капоне предупреждение, что его замышляют убить вместе с судьёй Джорджем Джонсоном.

Этим своим человеком был 38-летний Майкл Малоун, который представился гангстерам Майком Лепито из Филадельфии. Несмотря на ирландское происхождение, внешне он был типичный «даго», к тому же, родившись и проведя детство в Нью-Джерси, владел бандитским жаргоном, а ещё мог объясняться на идише, итальянском и греческом. Малоуна обеспечили тщательно продуманной легендой и одели по гангстерской моде в магазинах Филадельфии (счета оплатила «Тайная шестёрка»); для пущей достоверности он переписывался с «корешами» из того же города. В Чикаго он пришёл в отель «Лексингтон», завязал знакомство со «стражей», дежурившей в холле, сказал, что он в бегах, за игрой в карты умело выдал несколько скупых подробностей, намекнул, что согласился бы на любую работёнку, лишь бы перекантоваться, и понемногу вошёл в доверие. У него был пронзительный взгляд и особый прищур — как у кота.

Малоун воевал в Первую мировую, женился, а после смерти ребёнка развёлся; возможно, эта череда личных трагедий и подтолкнула его к вступлению в ряды секретных агентов: он решил, что ему больше нечего терять. Прежде чем внедриться к Капоне, он уже поработал в деле Сакко и Ванцетти, наделавшем много шума в середине двадцатых годов[58]. Уилсон позже назовёт его «величайшим агентом, работавшим под прикрытием, за всю историю правоохранительных органов». В переписке с Айри он называл Малоуна Патриком О’Рурком, чтобы даже случайно его не выдать. Признавая заслуги агента и не споря с тем, что он подвергался риску, один из биографов Капоне, Роберт Шонберг, всё же считает, что степень риска была сильно преувеличена: его вряд ли убили бы — зачем лишний раз привлекать к себе внимание полиции в такой момент? «Майк Лепито» не был допущен в ближний круг и не мог увидеть или услышать ничего такого, что сам Капоне не пожелал бы ему сообщить. Шонберг даже предполагает, что Капоне знал, что Лепито — «засланный казачок», и специально использовал его как информационный канал. В таком случае слух о замышляющемся покушении на Уилсона мог быть запущен с целью устрашения. Однако версия о сверхпроницательности Капоне выглядит не слишком убедительно, поскольку связь с Уилсоном Малоун держал через Эдди О’Хару, сумевшего не только выжить, но даже не попасть под подозрение. Если Капоне всё знал и про «ловкача Эдди», но ничего не предпринял, это какая-то психологическая загадка. Скорее всего, не знал.

Между тем О’Хара за две недели до суда сообщил Уилсону, что адвокаты Капоне раздобыли список присяжных (разведка и у гангстеров работала неплохо). Уилсон не поверил и попросил назвать хотя бы пару имён из этого списка. Согласно процедуре, судья и его помощники должны были отобрать из шести десятков кандидатов в присяжные 39 человек, а из них — 12. Больше всего шансов попасть в коллегию присяжных было у кандидатов под номерами с 30-го по 39-й, поскольку им уже доводилось исполнять эти обязанности. Именно они и согласились принять деньги от Капоне, именно их имена и назвал О’Хара. Уилсон немедленно рассказал об этом судье Уилкерсону, который тогда ещё не получил список кандидатов. Как только этот документ был доставлен, Уилкерсон сравнил его со списком О’Хары: имена под номерами с 30-го по 39-й совпали. Судья не проронил ни слова, так что даже Уилсон и Джонсон не знали, что он намерен предпринять.

Настало утро 6 октября. Возле здания, где располагались федеральный суд и почтамт, собралась толпа, за которой присматривали конные полицейские. Отель «Лексингтон» находился в трёх километрах; чтобы на автомобиле добраться оттуда в суд, Капоне потребовалось несколько минут. Обычная сцена появления знаменитости: женщины-служащие покинули свои рабочие места, чтобы взглянуть на Капоне хоть одним глазком; самые дерзкие и пронырливые продирались сквозь толпу и охрану, умоляя об автографе. Но Аль всем отказывал: он уже наподписывал бумажек, и ничего хорошего из этого не вышло. Одним из зрителей в зале суда был актёр Эдвард Робинсон, ставший кинозвездой после фильма «Маленький цезарь», вышедшего на экраны 9 января 1931 года, в котором он сыграл гангстера Рико Банделло. С тех пор Робинсон снялся ещё в двух гангстерских картинах и теперь готовился к новой роли в фильме «Наёмный убийца». Робинсон сам признавался, что на экране пытается подражать Капоне; разве мог он упустить шанс увидеть своего героя вблизи?

Капоне был раскован, элегантен, улыбчив. Тёмный костюм, галстук в полоску, высокий лоб с залысинами, женственный изгиб ярких сочных губ..." Но улыбка сползла с его лица, когда Уилкерсон объявил о небольшой задержке: он обменяется присяжными с другим судьёй, который в это же время рассматривает дело о разводе. Все труды пошли насмарку! Плохой знак...

Двенадцать человек, которым предстояло решить, виновен ли Капоне в неуплате налогов, были сплошь англосаксонские протестанты, небогатые работяги из глубокой провинции, уже в летах: Нат Браун, 64-летний пенсионер из Сент-Чарлза; Бэрр Дьюган, 54-летний фермер из Клэра; Уильям Хинрикс, 52-летний инженер из Торнтона; Джордж Ларсен, 41-летний модельщик из Торнтона; А. Мэтер, 65-летний сельский лавочник из Прери-Вью; Уильям Маккормик, 58-летний приёмщик из Мэйвуда; Майкл Мерчант, тридцатилетний риелтор из Уокигана; Артур Прочно, 49-летний страховой агент из Эдисон-Парка; Э. Смарт, 43-летний маляр из Либертивилла; Джон Уолтер, 54-летний референт из Йорквилла; Луис Уилдинг, 62-летний маляр из Уилмингтона; Луис Вулфершейм, 64-летний пенсионер из Чикаго.

Адвокат Капоне Майкл Ахерн немедленно заявил протест: это всё профессиональные присяжные, в последнее время неоднократно принимавшие участие в судебных процессах; данное обстоятельство может настроить их против подсудимого, а потому следует распустить коллегию и набрать новую, которая в большей степени представляла бы городскую общественность. В самом деле, четверо из двенадцати состояли в федеральном Большом жюри, которое слушало дело о неуплате налогов Ральфом Капоне и признало его виновным; ещё один входил в Большое жюри, расследовавшее нарушения «сухого закона» Алем Капоне; прочие не скрывали своего участия в процессах, окончившихся вынесением обвинительных приговоров. Судья протест отклонил. Как напишет по этому поводу «Чикаго трибюн», Капоне должны судить не ему подобные, а «люди, отражающие мнение села, чьи умы сформировались в тишине полей и в атмосфере придорожных посёлков».

Чтобы и этих присяжных не подкупили или не оказали на них давление, «сельских джентльменов, одетых просто и довольно неряшливо» (как выразился корреспондент «Нью-Йорк тайме» Мейер Бергер), поселили по распоряжению судьи в ближайшем отеле и снабдили охраной, которая каждый день сопровождала их в суд и обратно, в том числе на обед; по ночам возле их номеров дежурили часовые. Контакты с гостиничной прислугой были сведены к минимуму. Присяжным не позволяли пользоваться телефоном, а письма, которые они писали или получали, перлюстрировались. В их номерах не было радио, а газеты им разрешали читать только после изъятия всего, что имело отношение к суду над Капоне.

По-настояшему суд начался 7 октября. Прокурор Джонсон присутствовал на всех заседаниях, но сидел в зале, давая действовать своим помощникам, самым надёжным из которых был Дуайт Грин. За столом защиты сидели Майкл Ахерн и сильно нервничавший Альберт Финк, присоединившийся к нему в последний момент: постоянный защитник Аля Томас Нэш почему-то не явился, и причины его отсутствия неясны до сих пор.

Новости с судебных заседаний газеты помещали на первую полосу — по соседству с сообщениями о новом громком происшествии.

Фрэнк Макэрлейн, один из «врагов государства», ещё летом окончательно сошёл с ума от пьянства. 6 июня он вломился в дом к своей сестре, избил её, а несколько часов спустя полиция обнаружила его на одном из перекрёстков — он расстреливал воображаемых врагов из двух настоящих автоматов. За все эти подвиги (нарушение общественного порядка в пьяном виде, ношение оружия, стрельба из огнестрельного оружия, вождение автомобиля с поддельными номерами и избиение сестры) он отделался штрафом в 225 долларов. А 8 октября в Саут-Сайде нашли застреленными, в салоне автомобиля, жену Макэрлейна Эльфриду и двух её овчарок. То, что это дело рук Фрэнка, было ясно всем: супруги и раньше ссорились, просто на сей раз победителем вышел муж. Устав от того, что жена его пилит, а собаки лают, он «унял» всех троих. Уголовное дело заводить не стали, а «товарищи по работе» собрали для Макэрлейна «пенсионный фонд» в несколько сотен долларов, чтобы избавиться от убийцы с поехавшей крышей. Его поселили в комфортабельном плавучем доме на реке Иллинойс под Бёрдстауном. (Там он и умрёт от пневмонии в 38 лет — ровно через год после убийства жены).

А суд над Капоне продолжался. Обвинение вызвало более шестидесяти свидетелей, которым платили по полтора доллара в день плюс пять центов за каждую милю пути. Среди них были банковские служащие, приказчики из магазинов, разносчики, ювелиры, мясники, садовники, торговцы автомобилями, гостиничные портье, телефонистки и сотрудники компаний, занимающихся денежными переводами. Правда, многие не приехали. Зато Фрицу Гордону, бывшему юристу Капоне, который в своё время гордился фото с ним, сделанным на Кубе, оказалось незатруднительно прокатиться из Майами в Чикаго, чтобы дать показания против бывшего клиента. Две девушки — Флоренс Петерсон и Люсиль Кашелл, телеграфные служащие — тоже приехали из Флориды, чтобы рассказать, какие крупные суммы переводили самому Капоне и его людям в Майами. Но, конечно, гвоздём программы стал допрос Шамвея и Райза 9 октября:

«Гроссман (помощник прокурора): Вы были кассиром в игорном доме “Подземка” по адресу Сисеро, Западная 22-я улица, дом 4738, в 1927 году?

Райз: Да.

Гроссман: Кто им управлял?

Райз: Пит Пенович.

Гроссман: Вы когда-нибудь видели там подсудимого Альфонса Капоне?

Райз: Нет.

Гроссман: Вы работали где-нибудь ещё в том же году?

Райз: Да, мы работали в “Корабле”, в начале года и потом в сентябре.

Гроссман: А там вы видели подсудимого?

Райз: Да, сэр.

Гроссман: Что он там делал?

Райз: Он был в телетайпной и разговаривал с Джейком Гузиком.

Гроссман: Видели ли вы его в заведении, где вы работали, известном как “Радио”?

Райз: Да, я записывал ставки за стойкой. Капоне прошёл мимо и сказал: “Привет, Райз”. Я ответил: “Здорово, Аль”.

Гроссман: Что вы делали с прибылью от заведений, где работали?

Райз: Я покупал на эти деньги чеки, а потом передавал их Бобби Бартону (шофёру Гузика. — Е. Г)..

Гроссман: Какова была общая сумма прибыли за 1927 год?

Райз: Точно не помню, около 150 тысяч долларов.

Гроссман: Кто был управляющим “Кораблём”?

Райз: Джимми Моун, пока мы не переехали в “Подземку”. Потом Ральф Браун — Ральф Капоне — пришёл и представил Пита Пеновича. “Он теперь главный”, — сказал Ральф. <...>

Гроссман: Я покажу вам чек из банка “Пинкерт” в Сисеро. Расскажите нам об этом чеке.

Райз (рассмотрев чек): Я купил его за наличные, полученные в виде прибыли от дома, и передал Бобби Бартону.

Гроссман: Я показываю вам 43 чека. Расскажите нам о них.

Райз: Они представляли собой прибыль свыше пачки в десять тысяч долларов, которую мы всегда держали при себе, и сверх всех расходов, которые мы выплатили. Я купил эти чеки и дал их Бобби Бартону...

Гроссман: Сказал ли вам Гузик что-нибудь по поводу их передачи?

(Представитель защиты Финк заявляет протест).

Судья: Существуют доказательства того, что Гузик характеризовался подсудимым как его секретарь по финансам.

Райз: Гузик сказал, чтобы я не давал денег никому, кроме его самого или человека, которого он за ними пришлёт, даже Алю или Питу Пеновичу.

(Гроссман предлагает приобщить 43 чека к уликам, адвокат Ахерн возражает).

Судья: Существуют свидетельства того, что подсудимый намеренно не открывал банковский счёт и не вёл записей своих сделок, чтобы не допустить утечки информации о его доходах. Подсудимый окружил себя каменной стеной, и правительство должно полагаться на стечение обстоятельств.

Ахерн: Это всего лишь допущение, причём очень слабое. Все эти “Привет, Аль” — “Привет, Райз”. Тут все газетчики называют меня Майк, а я вряд ли смогу хоть одного из них назвать по имени. И эти слова о том, что Гузик был его секретарём по финансам. Для подсудимого это всего лишь способ сказать им, что это не их дело. Он мог бы с тем же успехом назвать его своим личным секретарём.

Судья: В показаниях свидетеля он назван его секретарём по финансам. Ваше возражение не принято.

(Гроссман зачитывает чеки для протокола. Они были подписаны Дж. Данбаром (другое имя Фреда Райза) и положены в Первый национальный банк Сисеро на счёт клуба собаководов “Ларами”. Общая сумма — 177500 долларов за 1927 год и 24 800 долларов за 1928год.)».

Иногда, поймав знаменитый взгляд Капоне, свидетели начинали путаться. Кроме того, рядом с боссом сидел Фил д’Андреа с кобурой под мышкой. 10 октября после заседания его всё-таки арестовали за ношение оружия, судили и приговорили к шести месяцам тюрьмы. Теперь Аль мог рассчитывать только на своих адвокатов, а они, мягко говоря, оказались не на высоте.

Например, в показаниях преподобного Генри Гувера, участвовавшего в нескольких полицейских рейдах на непотребные заведения, даже сидевшие в зале журналисты услышали противоречия, которые можно было бы трактовать в пользу Капоне; но адвокаты и ухом не повели. Вот выдержки из протокола этого допроса:

«Грин: Когда вы впервые его (Капоне. — Е. Г.) увидели?

Гувер: В субботу днём, в мае 1925 года, на Западной 22-й улице, дом 4818. Это было игорное заведение. <...> Я увидел его в первый раз, когда он поднялся по лестнице в холл и скрылся в задней комнате.

Грин: Сказал ли что-нибудь подсудимый, войдя в холл?

Гувер: Да, он сказал: “Это последний рейд, который вы устроили”.

Грин: Вы видели его после этого?

Гувер: Да, я последовал за ним в заднюю комнату. Когда я увидел его, он вынимал деньги из сейфа и распихивал по карманам.

Грин: Вы говорили с подсудимым в тот раз?

Гувер: Да, я спросил лейтенанта Дэвидсона: “Кто этот человек?”, а мистер Капоне поднял голову и ответил: “Я Аль Браун, с вас этого довольно”. Я сказал: “О, я так и думал, что это кто-то в этом роде, могущественнее президента Соединённых Штатов”. <...>

Грин: Видели ли вы подсудимого позже в тот же день в этом заведении?

Гувер: Да.

Грин: Он что-нибудь сказал?

Гувер: Он сказал: “Преподобный, разве мы с вами не можем заключить договор?” Я спросил его, что он имеет в виду, и он ответил: “Если вы не будете трогать меня в Сисеро, я уйду из Стикни”. Я сказал: “Мистер Капоне, единственный договор, который мы с вами можем заключить, — вы должны повиноваться закону или убраться из западных пригородов”.

Грин: Как выглядел подсудимый, когда вы впервые его увидели?

Гувер: Он был одет так, будто только что встал с постели, в пижамной рубашке и костюме. Он был небрит.

Грин: Подсудимый ссылался на какое-то конкретное место в Стикни?

Гувер: Нет, но мне было совершенно ясно, что он намекает на рейд на “Гарлем Инн”.

Судья: Где производились рейды в Стикни?

Гувер: На “Гарлем Инн”, публичный дом и другие места».

Заспанный Капоне у всех на глазах распихивает деньги по карманам пижамы? Он что, жил прямо там? Но Гувера попросили описать помещение; судя по его словам, оно было нежилым. Гувер видит Аля в первый раз, не знает, кто он, слышит фальшивое имя и тотчас угадывает настоящее, а Капоне словно бы хорошо его знает и держит за важную птицу, раз предлагает заключить договор? И откуда взялась эта ассоциация между Капоне и «Гарлем Инн»?

Защита не стала задавать вопросы свидетелю, не желая попусту тратить время: с момента тех рейдов прошло пять лет, срок давности уже истёк. Это знали судья, прокурор, его помощники, адвокаты — но не присяжные! Ахерн и Финк могли бы сразу заявить отвод свидетелю, но почему-то этого не сделали. А судья предоставил ему возможность говорить о делах давно минувших дней, чтобы вызвать у присяжных соответствующее отношение к подсудимому.

Свой главный козырь обвинение выложило 10 октября. Сначала были предъявлены доказательства того, что подсудимый пытался скрыть своё имущество от ареста: начиная с 6 июля он предпринимал попытки продать дом на Палм-Айленде со всем содержимым, две яхты и автомобиль марки «макфарлан», сообщив одной риелторской конторе из Майами-Бич, что отдаст всё за 150 тысяч долларов наличными. Выступая на суде, агент Уилсон предъявил Капоне уведомление, что правительство оценило его имущество за период с 1926 по 1929 год в 137 328 долларов 16 центов, и если тот вовремя не заплатит положенную сумму, местная налоговая служба примет меры, то есть арестует и продаст имущество, чтобы из вырученных денег покрыть задолженность по налогам. Тут и явилось на свет письмо Мэттингли о доходах «налогоплательщика». Защита немедленно заявила протест, но судья его отклонил. Ахерн не сдавался: это письмо нельзя использовать как улику против его клиента на суде, поскольку оно было составлено как раз во избежание суда и связанных с ним хлопот, чтобы напрямую уладить дело между налогоплательщиком и государством.

Финк вскочил, но вместо того чтобы поддержать коллегу и развить его мысль, оборвал его и заявил, что Мэттингли вообще не имел права подавать такое письмо даже ради избавления Капоне от уголовного преследования — с ума он, что ли, сошёл? Мэттингли перешёл все границы, он должен был защищать своего клиента, а не предоставлять доказательство его незаконных действий; пусть явится сюда и объяснит, с какого перепугу он это написал! Ахерн попытался исправить положение, но сделал только хуже, заметив, что любой гражданин, а не только Аль Капоне, хотел бы скрыть свои доходы, чтобы не платить налоги. Он пошёл ещё дальше и сравнил действия своего клиента с Бостонским чаепитием[59]: американцы устроили революцию, чтобы не платить налоги! Судья Уилкерсон перебил его: неужели он вправду считает, что этот судебный процесс подобен событиям, подвигшим жителей американских колоний на борьбу за независимость от Англии? На это Ахерн совсем уж глупо ответил: «Нет, я не знаю, что это». В итоге письмо Мэттингли зачитали присяжным.

Спектакль развивался по всем законам драматургии, напряжение росло. 12 октября допрашивали свидетеля Паркера Хендерсона.

Перед тем как приступить к допросу, Дуайт Грин зачитал стенограмму допроса Капоне от 14 февраля 1929 года, подчеркнув, что ответы окружному поверенному Тейлору подсудимый давал под присягой:

«— Под каким именем вы зарегистрировались?

— Под своим.

— Вы не использовали имя А. Коста?

— Нет.

— Вы получали деньги, направленные вам на имя А. Косты; вы посылали Паркера Хендерсона в отделение “Вестерн Юнион”, чтобы получить их?

— Нет.

— Так Хендерсон никогда не получал за вас деньги?

— Ну, получал, когда я купил дом.

— Вы оставляли деньги у Хендерсона, от тысячи до пяти тысяч долларов за раз, верно?

— Я не помню. <...>

— Чем вы занимаетесь?

— Я игрок, играю на бегах.

— Кроме бегов, вы ведь ещё бутлегер?

— Нет, я никогда не был бутлегером.

— И вы не знаете никого, кто посылал вам деньги на имя А. Коста?

— Нет.

— Но вы получали деньги из Чикаго?

— Правильно, все деньги поступали из Чикаго от моего игорного бизнеса».

И вот теперь на те же вопросы отвечал Хендерсон.

«Хендерсон: Однажды днём мистер Капоне позвал меня к себе в номер и сказал, что ему пришли деньги в “Вестерн Юнион” на имя Коста, и попросил меня отвезти Соррелло в “Вестерн Юнион” и получить за него деньги.

(Грин показывает Хендерсону перевод на 1500 долларов через “Вестерн Юнион”, выданный Альберту Косте в Майами, 14января 1928 года).

Грин: Знаете ли вы, кто подписал имя Альберт Коста на обороте этого чека?

Хендерсон: Я подписался Альберт Коста на обороте этого чека, но попытался изменить почерк...»

Хендерсону пришлось отдуваться по полной программе — не только за помощь в приобретении летнего дома и оформлении его на Мэй Капоне, но и за содействие в покупке оружия. Кроме того, публике продемонстрировали фотографию пресловутой бриллиантовой пряжки, полученной Хендерсоном в подарок от Капоне, уточнив, что каждая такая пряжка стоит примерно 275 долларов[60] (а их было около трёх десятков, то есть в общей сложности они обошлись примерно в 13 тысяч долларов). В 1926 году Капоне за один вечер в отеле «Моррисон» раздал их 16 штук.

Но не на одних пряжках держался образ богача, берущего деньги неизвестно откуда. Свидетельские показания теперь давали служащие мебельных компаний и ювелирных магазинов, декораторы, работавшие в доме на Палм-Айленде. Портные из дорогих магазинов рассказывали, как им велели делать в пиджаках большие внутренние карманы, чтобы туда влезал пистолет. Да что там, на заказ шили даже шёлковое нижнее бельё весёленьких расцветок! Одежда Капоне и раньше служила предметом пристального внимания, а теперь репортёры и подавно рассматривали всё до мелочей, от белого платочка в кармашке до ботинок с гетрами и носков — ну надо же! — без подтяжек. А помощники прокурора уже демонстрировали счета за роскошные «линкольны», шестнадцатицилиндровый «кадиллак», несколько «шевроле» с дополнительной защитой. В разгар Великой депрессии людям, с трудом сводившим концы с концами, предъявляли доказательства того, что семейство Капоне тратит на еду тысячу долларов в неделю — столько, сколько среднестатистическая семья за год.

Настал черёд сильных мира сего клясться говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Издатель еженедельной газеты из Майами, уважаемый владелец агентства недвижимости и подобные им бизнесмены рассказывали о вечеринках на Палм-Айленде — настоящих вакханалиях, на которые приглашали по 30-50 человек, причём Капоне всегда похвалялся, в какую сумму ему это обошлось.

Тринадцатого октября должны были выступить последние свидетели со стороны обвинения, вызванные в суд повестками, — Джон Торрио и Луис Ла Кава. Мисс Дж. Александер, служащая банка «Пинкерт», опознала Аля Капоне как человека, заключившего контракт на аренду банковской ячейки совместно с Ла Кавой и периодически её использовавшего. Давая показания федеральному Большому жюри, Ла Кава заявил, что в этой ячейке они с Капоне хранили записи о прибылях от игорных домов в Сисеро, а все сборы он лично передавал затем Майку Мерло и Тони Ломбардо. Ну вот, сразу видно человека, умеющего давать показания в суде: не отрицая очевидного, валить всё на мертвецов. Несомненно, Торрио тоже с честью вышел бы из подобной ситуации, поскольку его смогли уличить лишь в получении доли доходов от игорного бизнеса в 1924 году, а это уже «преданья старины глубокой». Репортёры с вожделением ждали их появления в зале суда, но этих свидетелей так и не вызвали. Уилсон с коллегами решили, что уже выслушанных показаний и предоставленных документов для обвинения достаточно. «Что?» — воскликнул Ахерн, подскочив на стуле. Финк попросил судью отложить заседание, поскольку защита не готова продолжать. Уилкерсон объявил перерыв до следующего утра.

Защита оказалась совершенно не подготовленной. Когда первый план (подкуп присяжных, запугивание свидетелей) провалился, выяснилось, что второго просто нет. Свидетели со стороны защиты в большей степени играли на руку обвинению, чем подсудимому. Финк вызвал Питера Пеновича, управляющего игорным клубом «Подземка», где Райз был бухгалтером, чтобы тот опроверг причастность Капоне к этому бизнесу. Пенович рассказал, что руководил клубом сам, пока Капоне и его люди не подмяли под себя все букмекерские конторы в Сисеро; инстинкт самосохранения побудил его работать на Капоне, хотя, перейдя в «Корабль», он получал меньше, чем раньше. С помощью двух других свидетелей, букмекеров Милтона Хелда и Оскара Гаттера, Финк пытался доказать, что Капоне был невезучим игроком — проигрывал больше, чем выигрывал, а значит, доходов, с которых он мог бы платить налоги, не было. Это умозаключение смехотворно само по себе (чтобы проигрывать деньги, надо их иметь), и обвинение ловко использовало эти показания к своей выгоде. Вот как это выглядело:

«Финк: Осуществляли ли вы какие-либо сделки с подсудимым — Альфонсом Капоне?

Хелд: Да, когда принимал устные ставки в “Хоторне” в 1924 и 1925 годах. Я принимал ставку и выплачивал на следующий день.

Финк: Он выиграл или вы?

Хелд: Он проиграл, я полагаю, около двенадцати тысяч долларов.

Финк: Когда вы говорите “я полагаю”, означает ли это “насколько я могу припомнить”?

Хелд: Да.

Грин: Когда вы в первый раз имели дело с подсудимым?

Xелд: В “Хоторне” в 1924 году.

Грин: Назовите первую лошадь, на которую он поставил.

Хелд: Не могу.

Грин: Назовите любую лошадь, на которую он делал ставку при вас.

Хелд: Не припоминаю.

Грин: Из чего же складывается сумма в 12 тысяч долларов, которую, по вашим словам, он проиграл?

Хелд: Просто в общих чертах.

Грин: Вы уверены, что он проиграл?

Хелд: Абсолютно.

Грин: Сколько Капоне ставил за один раз?

Хелд: Три-четыре сотни долларов.

Грин: Сколько у вас было клиентов, ставивших столько же денег?

Хелд: Два-три.

Грин: При нём было много денег, когда он расплачивался с вами?

Хелд: Да, обычно при нём была куча денег, в основном сотенными бумажками. Иногда пятисотенными.

Грин: Кто освежил вашу память по поводу проигрышей подсудимого?

Хелд: Адвокат Финк попросил меня, я ему так и ответил.

Грин: Где вы обсуждали ваши свидетельские показания заранее?

Хелд: В отеле “Лексингтон”, в понедельник вечером. Мне позвонили, и я туда пришёл. Там были мистер Финк, мистер Капоне, мистер Ахерн и много букмекеров.

Грин: Кто вам позвонил?

Хелд: Не знаю. Кто-то из ребят Аля.

Грин: Вы обсуждали это дело ещё раз?

Хелд: Ну, я снова пришёл туда вчера вечером в восемь часов, и Аль спросил, буду ли я здесь утром в десять.

Грин: Вы расценили это как требование?

Хелд: Да нет».

Вместо всех этих неуклюжих ухищрений адвокатам достаточно было бы привести неопровержимый аргумент: доходы Капоне от незаконного бизнеса, полученные до 1927 года, уже не облагаются налогом, поскольку срок давности в их отношении истёк. За примерами далеко ходить не надо: когда в марте 1928-го за неуплату подоходного налога судили Терри Драггана и Фрэнка Лейка, часть обвинений пришлось снять. Что же касается более позднего периода, то вот письмо Мэттингли: всё подсчитано, клиент готов расплатиться — за что же его преследовать?

Но Ахерн словно не знал об этом. Начав свою заключительную речь с расплывчатых заявлений о несправедливых преследованиях его клиента, предвзятом к нему отношении и ничего не доказывающих уликах, он забрёл в совсем уж тёмный лес, перейдя на латынь: в его представлении, слова римского сенатора Катона «Карфаген должен быть разрушен» на языке оригинала должны были заставить присяжных из сельской местности проникнуться сочувствием к его клиенту. Однако звучный язык древних римлян раззадорил самого адвоката: Капоне судят лишь за то, что он Капоне! А ведь он — «тот самый легендарный Робин Г уд, о котором вы столько читали во всех газетах». Произнеся это, Ахерн стукнул кулаком по балюстраде, за которой сидели присяжные, и те в страхе отпрянули. Сам Капоне слушал своего защитника с интересом, но явно не понимал и половины им сказанного. Сменивший Ахерна Финк добавил, что Аль Капоне никогда не был скрягой и всегда платил свои долги. Если он не заплатил какие-то там налоги, это не его вина — обмануть государство он вовсе не пытался. Эти слова растрогали подсудимого, на его лице читалась жалость к себе.

Прокурор Джонсон лучше владел даром импровизации и умением говорить понятным языком. Подхватив метафору Ахерна, он сказал, что Капоне — странный «Робин Гуд»: вместо того чтобы жить в лесу, грабить богатых и отдавать деньги бедным, он раздаёт своим друзьям бриллиантовые пряжки, селит их в дорогих отелях, закатывает вечеринки в своём доме-дворце и носит шёлковое бельё, сшитое на заказ! (Разумеется, ни о каких бесплатных столовых, пожертвованиях вдовам и детям он не упомянул — как, впрочем, и адвокаты. А ведь Капоне не только раздавал банкноты юным газетчикам, но и каждый год, с 1924-го по 1929-й, делал взносы — 21 тысяча долларов, 58 тысяч, 36 тысяч — в фонд вдов и сирот полицейских, и всё это было зафиксировано в материалах следствия). Почему защита не вызвала в качестве свидетелей Джейка Гузика, Ральфа Капоне и Фрэнка Нитти? Вот кого было бы интересно послушать! Вся деятельность банды, созданной Алем Капоне, была направлена не только на его личное обогащение, но и на окружение его влиятельными людьми с единственной целью — не платить налоги! (Явная чушь; но адвокаты не протестовали). Он, Джонсон, потратил пять лет жизни, чтобы посадить Капоне на скамью подсудимых. («Ах, так это личная месть!» — могли бы воскликнуть адвокаты, но промолчали). Занялся же он этим, столкнувшись с фактами: Аль Капоне неоднократно преступал закон. И вот теперь присяжным предстоит решить, может ли человек, зашедший так далеко, избежать наказания. (Другими словами, раз никак не получается засадить его за решётку в связи с его бандитской деятельностью, давайте упрячем его туда хотя бы за неуплату налогов).

Джонсон закончил выступление, и Уилкерсон начал инструктировать присяжных. На это ушёл целый час. Судья зачитывал информацию, подготовленную юристами с обеих сторон; по словам репортёров, в целом его инструкции отражали позицию обвинения. Это значило, что защита опять опростоволосилась.

Утром 18 октября Капоне, находившемуся в отеле «Лексингтон», сообщили, что присяжные вынесли вердикт. Прошло всего девять часов — малый срок для вынесения решения в таком сложном процессе; есть надежда на счастливый исход. Аль схватил пальто и поехал в суд. В 11.10 он уже сидел в зале. Зачитали вердикт: «По обвинению номер 22852 за 1924 год мы признали подсудимого невиновным. По обвинению номер 23232 за 1925, 1926, 1927, 1928 и 1929 годы мы признали подсудимого виновным». Это означало, что 17 из 22 пунктов обвинения сняты, зато Капоне виновен в неуплате налогов в 1925, 1926 и 1927 годах (соответственно 250 тысяч, 195 тысяч и 200 тысяч долларов, что расценивалось как тяжкое преступление) и двух правонарушениях, поскольку в 1928—1929 годах он не подал налоговую декларацию. (Как выяснится позже, один из присяжных счёл представленные доказательства неубедительными и стоял за признание Капоне невиновным. Поскольку решение жюри должно быть единогласным, его уговорили пойти на компромисс).

Во время чтения вердикта Капоне нервно улыбался. Судья хмурился, молча изучал текст в течение нескольких минут, а затем попросил клерка зачитать его снова. Было от чего прийти в замешательство: человек провинился, не подав налоговую декларацию, однако признан невиновным в неуплате налогов за эти годы? Представители обвинения устроили совещание, а Ахерн попросил позволения задать каждому из присяжных вопрос, за этот ли вердикт он голосовал. После этого опроса судья официально принял вердикт и пояснил, что Капоне грозят пять лет тюрьмы за каждое из трёх преступлений и год за каждое из двух правонарушений, то есть в общей сложности 17 лет, плюс штрафы на сумму до пятидесяти тысяч долларов и судебные издержки. Приговор будет вынесен через неделю. Заседание закрыто.

Всю дорогу до «Лексингтона» Капоне мрачно молчал.

Скорее всего, он и его «команда» до последнего надеялись, что дело будет выиграно. Иначе как объяснить, что именно 18 октября в посёлке Мортон Гроув к северу от Чикаго был застрелен Мэтт Колб, последний из соперников Капоне? Его территория была бескровно захвачена «саутсайдерами» в мае 1931 года с благословения шерифа Уильяма Мейеринга — тот предоставил Джейку Гузику свободу действий, поскольку собирался отдать эту часть округа Кук под надзор своего брата, лейтенанта Джеймса Мейеринга. Приехав на десятке грузовиков, бойцы Капоне рассредоточились по сорока одной точке продажи спиртного и сообщили владельцам: «Колба больше нет. С этого дня будете реализовывать товар от синдиката. Мы обеспечим вам лучший сервис по той же цене». Захватили и игорные клубы, из которых вывезли автоматы Колба. Но лейтенант Мейеринг, ожидавший, что будет получать деньги за покровительство, был разочарован: Гузик платил сразу «наверх». Тогда Мейеринг сказал Колбу, что тот может вернуться, и тот вернулся — на свою погибель. Его помощника Лео Шаффера жестоко избили, после чего он передал «капонитам» список мест, куда поставляли пиво от Колба, и стал работать на злостного неплательщика налогов.

Утром в субботу 24 октября Аль Капоне вернулся в суд, чтобы выслушать приговор. Неподалёку от входа в здание стоял человек у тележки с надписью «Помогите безработному ветерану войны — купите яблоко». Аль дал ему денег и пошёл навстречу своей судьбе.

По первому пункту обвинения Капоне получил максимальный срок — пять лет — и штраф в десять тысяч долларов. Это было предсказуемо: именно столько впаяли Джейку Гузику. Такой же приговор — по второму и третьему пунктам, но если по второму он сможет отбыть срок одновременно с первым, то по третьему срок добавится, итого десять лет. Оставались ещё два правонарушения, по году тюрьмы за каждое. Один год можно отбыть одновременно с основным сроком, но второй придётся отсиживать целиком. В общем и целом — одиннадцать лет, если приговор не будет отменён в результате апелляции. А если будет, то два с половиной года, как планировалось изначально. Плюс штраф, в общей сложности 50 тысяч долларов, и покрытие судебных издержек — ещё 7692 доллара 29 центов.

Капоне выслушал приговор спокойно, но когда судебный пристав передал ему постановление об аресте его собственности во Флориде за неуплату налогов, взорвался и осыпал его бранью; охране пришлось держать его за руки. Ахерн и Финк просили судью оставить их клиента на свободе на время подачи апелляции, но получили отказ. Прямо из здания суда Капоне препроводили в тюрьму округа Кук, где ему предстояло находиться до вынесения решения о том, в какой тюрьме он будет отбывать свой срок. Адвокаты сразу предупредили его, что апелляцию они могут проиграть (кто бы сомневался). «Ну вот и всё», — сказал Аль.

У выхода из зала защёлкали затворы фотокамер, засверкали магниевые вспышки. Другая толпа репортёров дожидалась возле тюрьмы. Войдя в предвариловку, Аль швырнул своё дорогое зелёное пальто на койку и забился в самый дальний угол, чтобы фотографам не удалось сделать вожделенный кадр — «Капоне за решёткой». Там уже находились молодой негр и белый, Уильям Доусон, задержанный за пьяный дебош, небритый и вонючий. Пошептавшись с Доусоном, Капоне передал ему банкноту в 100 долларов: если задержанный заплатит штраф, его выпустят. Пришёл заместитель коменданта Джордж Гибсон, чтобы сопроводить Капоне в камеру в блоке D. Журналисты увязались следом.

Аль просил их чисто по-человечески подумать о его семье — каково будет его жене и сыну всё это видеть и читать? (Аль запретил всем женщинам своей семьи и даже младшим братьям посещать заседания суда, поэтому Мэй, если приходила, садилась где-нибудь в заднем ряду, с краешку, и по окончании заседания убегала. Сонни жил с ней на Прери-авеню, хотя учебный год уже начался. Супруги решили, что если Аля посадят где-нибудь поблизости от Чикаго, Сонни будет ходить в местную школу, а если далеко, Мэй отвезёт его обратно в Майами, а сама время от времени будет приезжать на свидания к мужу). Самому настырному Капоне крикнул: «Я тебе башку оторву!», схватил графин с водой и хотел запустить им в репортёра; охранники удержали его за руки. Когда за ним закрылась дверь камеры, по тюремному радио передавали разухабистую джазовую мелодию «Мир ждёт восхода солнца».

«Организованные правоохранительные органы вступили в борьбу с организованной преступностью и победили, — заявил Фрэнк Лош со страниц «Вашингтон пост» 26 декабря 1931 года. — Гангстер нам покорился». Он вообще любил бросаться громкими словами и делать обобщения. Между тем особых причин для оптимизма не было. Да, Капоне за решёткой, но дело его живёт. Более того, обвинение в неуплате налогов — всего лишь «техническое средство засадить его в тюрьму», написала вашингтонская газета «Ивнинг стар» 24 октября, добавив: «Такое чувство, что правосудие не справилось со своей задачей». Капоне дали большой срок только потому, что он — Аль Капоне. Фрэнк Нитти, которого судили по той же статье, получил полтора года тюрьмы и в конце 1932 года вышел на свободу, заняв место босса преступной организации. (До того момента эти обязанности исполнял Фрэнк Рио, которому, однако, недоставало талантов администратора).

А преступный синдикат к тому времени контролировал напрямую восемнадцать из сорока полицейских частей и косвенно ещё десять — через пять банд, подчинявшихся «капонитам» («вестсайдеров» О’Доннелла, «Сёркус», банду Шелдона—Стэнтона, бывшую банду Колба и банду Вэлли). И это только в Чикаго, без пригородов. Правда, в связи с Великой депрессией доходы от продажи спиртного, букмекерских контор и борделей сократились на две трети, что вынудило руководство организации урезать зарплаты и рядовым бойцам, и гангстерам из верхнего эшелона. Цены падали, но если к декабрю 1932 года различные банды продавали пиво по 25-30 долларов за бочонок вместо прежних 55, то «капониты» дольше всех удерживали планку в 50 долларов, поскольку сохраняли монополию.

Властям оставалось проявлять твёрдость в том, чего им удалось добиться: адвокатам Капоне отказали в просьбе засчитать время пребывания в окружной тюрьме в срок наказания. Это означало, что по завершении процедуры апелляции (и в случае её неудачи, что подразумевалось само собой) Капоне придётся отсиживать в федеральной тюрьме все 11 лет. А апелляция могла растянуться года на два.

Раз такое дело, надо было устраиваться на новом месте.

Тюрьма округа Кук с высоты напоминает редкий гребень; в третьем слева «зубце» находился блок D, где размещалось больничное крыло. Там и поселился Альфонс Капоне, в камере D-5, на пятом этаже. «После взрыва темперамента по прибытии вчера в окружную тюрьму и мрачного настроения во весь оставшийся день Аль Капоне устроился на ночь на стальной кровати в своей камере, — писала «Чикаго трибюн» 25 октября 1931 года. — Ко времени отхода ко сну Капоне вёл себя как образцовый заключённый. “Отсиживать он умеет”, — заметил один из охранников». Правда, от тюремного обеда (тушёнки с капустой) он брезгливо отказался, выпил только две чашки кофе и съел пару ложек рисового пудинга на десерт.

Мэй не позволили обеспечить мужу такие же комфортные условия, как в Филадельфии. Но рядом был верный Фил д’Андреа, отбывавший полгода за ношение оружия. Он договорился, чтобы Алю передавали домашнюю стряпню Терезы и еду из его любимых ресторанов, а ещё в очередь с ним принимал посетителей, стараясь обеспечить бесперебойную работу «предприятия».

Поползли слухи, будто у ворот тюрьмы сменяют друг друга чёрные седаны, на которых приезжают гангстеры, олдермены и прочие; посыльные снуют туда-сюда с телеграммами и бандеролями; Капоне диктует секретарям ответы на письма; на День благодарения он устроил званый обед для двух десятков гостей; он даже развлекается в тюрьме с женщинами — и всё это, конечно же, при попустительстве задаренного начальства. 2 декабря окружной прокурор Джордж Джонсон получил анонимную телеграмму: «Хочу информировать Вас о том, что Аль Капоне использует окружную тюрьму для своего бутлегерского бизнеса и ведёт оттуда такую же, если не более активную деятельность, как в своём бывшем штабе в отеле “Лексингтон”[61]. Посетители приходят к нему на протяжении всего дня, а также вечером. Я работаю в этой области услуг и не понимаю, почему привилегии распространяются только на него. Пожалуйста, проведите расследование». Комендант тюрьмы Дэвид Манипенни и его заместитель Джордж Гибсон подверглись допросу. Джонсон поверил доносу, потому что ему стало известно: 14 декабря Манипенни отправился в Спрингфилд на машине, принадлежавшей Капоне. (Комендант предпринял эту поездку вместе с двумя юристами и следователем, чтобы спасти от казни одного из заключённых). Манипенни утверждал, что понятия не имел о принадлежности автомобиля. Как позже выяснилось, это была машина Мэй, которую она вернула дилеру, когда Аля посадили.

Слухи не соответствовали действительности. С посетителями, не являвшимися его родственниками или адвокатами, Капоне мог общаться только через окошечко, забранное сеткой. Свидания с родными проходили в присутствии охранника. Единственная встреча с сыном состоялась в кабинете коменданта, чтобы Аль мог прижать Сонни к груди. За три недели его шесть раз навестила жена, по два раза — мать и сестра, один раз — брат (кто именно, неизвестно). Единственное нарушение можно было усмотреть в том, что иногда два посетителя («друзья» или «кузены») проходили по одному пропуску. Посылки от матери сокращали расходы на его содержание, да и ел Капоне всего два раза в день. В больничном крыле, рассчитанном на 12 человек, его держали во избежание беспорядков, которые могли бы возникнуть при его нахождении в более густонаселённых блоках. Здесь же он спокойно играл в карты с заключёнными Уолтером Новаком и Джоном Бастером, читал и выполнял назначенную ему работу. На Рождество Аль угостил товарищей по заключению индейкой. С прессой он больше не общался: «Я в тюрьме, чем они ещё недовольны?»

В самом деле, в США хватало и других новостей, достойных внимания журналистов. Например, в ноябре 1931 года состоялся первый Голодный марш, организованный коммунистами: безработные из Сиэтла, Портленда и Сан-Франциско отправились пешком в Вашингтон и 6 декабря явились к Капитолию, пытаясь передать свои требования в сенат и палату представителей, но их туда не пустили. Сбылось ещё одно «пророчество» Капоне по поводу голода и необходимости для политиков перехватить инициативу у «красных».

Весной он снова привлёк к себе внимание. 1 марта вся Америка, а с ней и мир содрогнулись от страшной новости о похищении маленького сына Чарлза Линдберга — лётчика, впервые перелетевшего через Атлантику. Малыша, которому не исполнилось и двух лет, похитили прямо из колыбели на втором этаже загородного дома в Нью-Джерси. Похитители оставили записку с требованием выкупа — пятидесяти тысяч долларов. Когда слух о похищении просочился в прессу, а сумма вознаграждения за возвращение ребёнка достигла в общей сложности семидесяти пяти тысяч, похитители прислали новое письмо, увеличив выкуп до семидесяти тысяч.

Аль Капоне предложил свою помощь местной полиции: если его на время выпустят из тюрьмы, он гарантирует возвращение мальчика живым и здоровым в течение сорока восьми часов. В качестве гарантии он предложил на время своего отсутствия поместить в тюремную камеру Джона — не подставит же он родного брата. Линдберги были готовы принять помощь от кого угодно. Начальник полиции штата Нью-Джерси Норман Шварцкопф-старший связался с федеральными агентами Мэдденом и Уилсоном; они, в свою очередь, обратились к своему шефу Элмеру Айри, и тот сказал отчаявшимся родителям, что Капоне всего лишь пытается сбежать за границу, в страну, откуда его не выдадут США. Линдберги вынужденно отвергли предложение Капоне. ФБР подготовило выкуп: по совету Фрэнка Уилсона в сделанный на заказ деревянный ящик сложили золотые сертификаты, которые вскоре должны были быть изъяты из обращения, и банкноты, переписав серийные номера. 2 апреля ящик передали похитителям через посредника — священника Джона Кондона. Получив выкуп, те заверили, что маленький Чарли в безопасности. 12 мая тело ребёнка с проломленной головой нашли на обочине дороги неподалёку от дома; похоже, что, наспех похороненное, оно было вырыто из земли дикими зверями[62].

За десять дней до этого Верховный суд — последняя инстанция — отказался рассматривать апелляцию по делу Капоне, то есть приговор остался в силе. Вечером 4 мая Аля вывели из камеры, чтобы отправить в федеральную тюрьму на ближайшие 11 лет.

Накануне его навестила вся семья: мать, жена, сын, брат Мэтью и сестра; они провели вместе около часа, после чего посетители ушли, не пожелав общаться с репортёрами. Тереза подарила Алю свою фотографию с надписью на обороте: «Моему сыну с любовью». «Женщины выглядели подавленными, но глаза их были сухи, — сообщала «Чикаго трибюн» 4 мая. — По словам охранников, Капоне с раннего утра упаковал свои личные вещи и подарил на прощание набор расчёсок сокамернику Роберту Райану, сидящему за фальсификации на выборах». Включили радио, и Аль был поражён неожиданной новостью: он едет не в Ливенворт в Канзасе, где с комфортом проводят время братья Тузики и Фрэнк Нитти (Ральфа недавно перевели в тюрьму на острове Макнил в штате Вашингтон), а в Атланту — режим тамошней тюрьмы считался чуть ли не самым строгим в стране! Его образцовое поведение пропало даром.

Полиция и федеральные власти приняли меры, чтобы Капоне не смогли застрелить или похитить. В 21.15 заключённые прильнули к решёткам, чтобы хоть одним глазком увидеть уезжающего Капоне; возле тюрьмы собрались три сотни зевак, за которыми пристально наблюдали полицейские. Оформили документы, шериф получил приказ доставить «тела Альфонса Капоне и Вито Моричи». В 21.40 комендант Манипенни и представитель службы безопасности зашли в камеру D-5 и вывели заключённых. Капоне предстояло ехать в Атланту, штат Джорджия, а 26-летнему Моричи — во Флориду, где его должны были судить за транспортировку угнанного автомобиля. Шериф Мейеринг, комендант и сопровождающий отвели их во двор тюрьмы, где находились агенты Прогибиционного бюро, сотрудники службы безопасности, дюжина детективов чикагской полиции — всего два десятка человек. Шум стоял невообразимый: заключённые выкрикивали пожелания удачи, фотографы щёлкали затворами фотоаппаратов; вспышки освещали шрам, который улыбающийся Аль даже не пытался прикрыть. «Будто Муссолини идёт», — пошутил он.

Заключённых в наручниках усадили на заднее сиденье полицейского автомобиля: посередине Капоне, по бокам — Моричи и секретный агент Роберт Кларк. В машине находились ещё четверо полицейских. Впереди ехал автомобиль с четырьмя агентами Прогибиционного бюро, среди которых был Элиот Несс. За машиной с Капоне следовали ещё три автомобиля с полицейскими. Кортеж двигался с включённой сиреной. На старом вокзале Дирборн его прибытия дожидалась ещё одна толпа фотографов и зевак. Скованный с Моричи одними наручниками, Аль старался держать руки так, чтобы этого не было заметно. «Шевелись, чёрт бы тебя побрал, — прошипел он оробевшему напарнику, когда они в окружении полицейских пробивались сквозь толпу, — пора отсюда выбираться».

Мэй в шляпке, надвинутой на глаза, и в пальто со стоячим воротником тоже приехала на вокзал, как и плачущая Тереза; Сонни не было — Аль не хотел, чтобы сын это видел и чтобы он попал в объективы фотокамер. Мафальда пришла вместе с мужем и громко заявляла репортёрам, что с её братом поступают несправедливо. На руках она держала годовалого младенца — надо полагать, сына Мэтти, который не так давно женился; его жена тоже пришла проводить Аля. (Новорождённую дочь Мафальды, Долорес Терезу, появившуюся на свет 26 апреля, понятное дело, оставили дома). Возле самого вагона выстроились в ряд Гарри Хохштейн, который попал под суд вместе с Дэниелом Серрителлой за мухлёж с весами бакалейщиков и мясников (каждый получит год тюрьмы и штраф в две тысячи долларов); младшие братья Капоне — Мэтти и Джон. Они не произнесли ни слова, только обменялись взглядами. В половине одиннадцатого Капоне и Моричи уже сидели в купе «А» пульмановского вагона; все остальные купе заняли охрана и пресса. В половине двенадцатого, точно по расписанию, поезд отошёл от перрона.

Ехать пришлось сутки, сидя на жёсткой деревянной лавке, в закрытом, а потому душном купе, в наручниках, которые снимали, только если кто-то из агентов безопасности хотел сыграть в карты. По прибытии на место заключённых (на том же поезде их доставили ещё дюжину) обрили наголо, одели в джинсовые комбинезоны и на три недели поместили в карантин для проведения медосмотра.

Зрачки Капоне ненормально реагировали на свет: правый был больше левого. Это синдром Аргайла-Робертсона — признак третичного сифилиса; у Аля взяли кровь на реакцию Вассермана. В остальном он был здоров (если не считать слегка повышенного давления) и вёл себя нормально. Отвечая на анкетные вопросы, задаваемые ему помощником коменданта, Аль держался спокойно; но когда его спросили о борделях, которые гангстеры крышевали наряду с букмекерскими конторами и распивочными, Капоне пришёл в ярость и разразился речью о том, что он слишком уважает женщин, чтобы иметь какое-то отношение к публичным домам. Он вскочил, стал расхаживать по комнате, стуча кулаком о кулак и ударяя ими по столу; говорил, что он благодетель всего Чикаго: не будь его, там начались бы безработица и рост преступности, люди семьями умирали бы с голоду, а в стране наступила бы анархия. Вызвали охрану; Аля отвели обратно в камеру в карантине, и там он успокоился. 18 мая Капоне прошёл нейропсихиатрическое исследование, врачи записали его ответы:

Рисуя карту залива Сан-Франциско в 1775 году, испанский морской офицер Хуан Мануэль де Айала назвал один из трёх островов La Isla de los Alcatraces, то есть Остров олуш (эти птицы водились там во множестве), хотя впоследствии их спутали с пеликанами, поскольку на староиспанском «alcatraz» означает «пеликан». Именно это старинное слово и закрепилось в качестве названия островка площадью девять гектаров. От испанцев он перешёл к Мексике, а в июне 1846 года губернатор мексиканской Калифорнии Пио Пико подарил его своему другу Джулиану Воркману, чтобы тот построил там маяк. В том же году Джон Фремон (Фримонт), провозгласивший себя военным губернатором Калифорнии, от имени правительства США купил остров за пять тысяч долларов. После того как Калифорния перешла от Мексики к США (1848), президент Миллард Филмор (1850—1853) сделал Алькатрас американской военной базой. Сделка, совершённая Фремоном, была аннулирована, никакой компенсации он не получил, и его наследники безуспешно судились за неё с правительством до 1890-х годов.

Строительство форта на Алькатрасе завершилось в 1858 году, первый гарнизон состоял из двухсот бойцов. Уже на следующий год туда начали ссылать солдат, совершивших преступления, а во время Гражданской войны (1861—1865) форт служил тюрьмой для военнопленных, пособников конфедератов и приватиров — корсаров, промышлявших у Западного побережья, но его пушки ни разу не стреляли по врагу. Сбежать оттуда было невозможно: преодолеть холодные течения и добраться до Сан-Франциско не удалось бы даже самому лучшему пловцу. Поэтому форт Алькатрас окончательно превратился из оборонительного сооружения в пенитенциарное. В 1867 году там построили кирпичную тюрьму (раньше узников держали в подвале кордегардии). К 1898 году количество заключённых превысило 450 человек.

После землетрясения 1906 года в Сан-Франциско Алькатрас начал принимать и гражданских преступников. К 1912 году там построили огромный бетонный корпус из нескольких блоков, заключавших в себе сотни камер, ради чего пришлось снести цитадель. Во время Первой мировой войны в тюрьму Алькатраса сажали «отказников», не желавших идти на бойню. Среди них был 27-летний Филип Гроссер — анархист и антимилитарист, родом с Украины. В конце 1920-го, когда война уже два года как закончилась, он всё ещё находился в Алькатрасе, сильно подорвав здоровье. Гроссер первым рассказал об этой тюрьме в 32-страничном памфлете «Остров Дьявола Дяди Сэма». В октябре 1933 года он покончил с собой в Бостоне и был похоронен там 20-го числа. Неделей раньше Министерство юстиции США приобрело у армии штрафные казармы на Алькатрасе, и в августе 1934-го они получили статус федеральной тюрьмы.

Здесь должны были отбывать срок самые отъявленные преступники, которых уже невозможно перевоспитать, а можно только наказать. Алькатрас предстояло сделать краем света, последним кругом ада. Первая партия из 137 заключённых, по большей части убийц и грабителей, прежде находившихся в тюрьмах Ливенворт (Канзас) и Санта-Венеция (Калифорния), прибыла туда около десяти часов утра 11 августа 1934 года под охраной шестидесяти спецагентов ФБР и подразделения железнодорожной полиции: вагоны со скованными арестантами погрузили на баржу и под эскортом корабля береговой охраны доставили к причалу. Их встречал комендант Джеймс Алоизий Джонстон с помощником Сесилом Джоном Шатлвортом; тюремный штат состоял из 155 человек.

Численный перевес охранников над охраняемыми сохранялся лишь до 22 августа, когда прибыла вторая партия: 43 зэка из федеральной тюрьмы Атланты и десять из Северо-Восточной тюрьмы Льюисберга, штат Пенсильвания. Это было только начало; 1 сентября доставили ещё одного узника из Вашингтона и семерых из Вирджинии, 4-го числа — 103 человека из Ливенворта, в том числе Джорджа Келли Барнса, известного как Келли-Автомат, и его подельников Альберта Бейтса и Харви Бейли. («Врагом государства номер один» Келли сделала его любимая женщина Кэтрин Торн: прежде он был всего лишь неоднократно судимым бутлегером, а Кэтрин, выросшая в преступной среде, научила его обращаться с автоматом и заставила грабить банки, а также похитить бизнесмена Уршеля, потребовав выкуп в 200 тысяч долларов. Супругов схватили и в октябре 1933 года приговорили к пожизненному заключению: Джорджа — в Ливенворте, Кэтрин — в федеральной тюрьме Цинциннати. Келли вёл себя нахально и обещал журналистам, что сбежит, вызволит жену из тюрьмы и Рождество они встретят вместе. К угрозам отнеслись серьёзно...)

Вот сколько было в Америке рецидивистов и особо опасных преступников! И среди них — неплательщик налогов Аль Капоне, прибывший со второй партией.

По воспоминаниям Руденского, сидевшего с Алем в Атланте, Капоне взъярился, когда узнал, что его переводят в тюрьму Алькатраса — на «Скалу», как называли её заключённые. Он понимал, что там шансы освободиться раньше за примерное поведение резко уменьшатся.

Спецпоезд до Сан-Франциско, прозванный «Сорок разбойников», на каждой станции встречали толпы безработных: вдруг повезёт увидеть «Лицо со шрамом». На окнах шести арестантских вагонов были стальные решётки и колючая проволока; с обоих концов каждого вагона в специальных клетках стояли часовые, вооружённые автоматами: из вагона никого не выпускать, к поезду никого не подпускать. Властям стало известно о плане побега, готовившегося в тюрьме Атланты, поэтому меры предосторожности были повышенные. О маршруте следования состава заранее не сообщалось. В Лос-Анджелесе поезд не остановился, а проследовал дальше, и лишь отъехав на несколько километров от города, сделал остановку для замены паровоза. После трёх с половиной суток пути, без четверти шесть утра 22 августа, он прибыл в Мартинес. Добраться в Алькатрас морским путём можно было из Ричмонда или Окленда, но поскольку гангстеры тоже об этом знали, поезд пустили кружным путём: вместо прямой дороги в 24 километра он проделал крюк в 120 километров вдоль северной оконечности залива. В трёх километрах к востоку от Мартинеса стрелочник направил поезд на участок, обслуживаемый компанией «Саутерн Пасифик», по железнодорожному мосту в Сусун. У Фэрфилда свернули влево; у Шелвилла поезд перебрался на дорогу «Нортвестерн Пасифик» и поехал на юг, через Блэк-Пойт, Игнасио и Сан-Рафаэль, пока не прибыл в Тибурон. «Там дожидался под парами “Ред Стэк Си Ровер” под командованием капитана Уэбстера Харгинса с двадцатью пятью бойцами спецохраны и агентами ФБР, готовый доставить заключённых в Алькатрас», — писала газета «Окленд трибюн». Разумеется, корабль только сопровождал баржу, на которую погрузили вагоны.

Долгий путь по жаре и духоте наконец-то завершился; на острове было ветрено и прохладно. Арестантам выдали тяжёлые синие робы, серые штаны, хлопчатобумажные подштанники, носки и синие носовые платки; головных уборов не полагалось.

Суровый комендант Джонстон сразу выхватил взглядом Капоне — видел его фотографии в газетах. Но Аль и так выделялся, хотя был в комбинезоне, а не в дорогом пальто: высокий, плотный, с толстой шеей и сочными губами, со шрамом на щеке, с начинающим лысеть круглым черепом. Дожидаясь своей очереди на регистрацию, он подначивал других, делая им какие-то замечания. Когда Джонстон вызвал Капоне, он вышел вперёд, широко улыбнулся и хотел что-то сказать, но комендант осадил его: не время для пустопорожних разговоров. «Было видно, — вспоминал Джонстон, — что он хочет произвести впечатление на других заключённых, задавая мне вопросы, словно он их главарь. Я хотел поставить дело так, чтобы у них не возникло подобной мысли. Я протянул ему билет с номером 85, дал ему те же указания, что и всем, и велел проходить дальше». В других источниках о их первой встрече рассказывается так: «Имя?» — спросил Джонстон. Капоне улыбнулся: «Вы знаете, кто я такой». — «Здесь вы — номер AZ-85», — ответил комендант. В Алькатрасе заключённых по именам не называли, только по номерам.

На традиционном фото анфас и в профиль, сделанном при поступлении в Алькатрас, Аль улыбается — не снисходительно-вальяжно, как обычно, а с готовностью и словно заискивающе, как пай-мальчик, обещающий хорошо себя вести. Однако держал он себя как босс, чтобы и тут понимали: он не «один из», он — единственный.

«На следующий день, — продолжает свой рассказ Джонстон, — он попросил о встрече. Я вызвал его к себе и начал разговор, сразу перейдя к сути: “Что я могу для вас сделать?” — “Ну, я не знаю, как начать, но теперь вы мой комендант, и я подумал, что будет лучше сказать вам: у меня много друзей, я ожидаю кучу посетителей, и я хотел бы увидеться с женой, матерью, сыном и братьями”. — “Вы сможете видеться с женой, матерью и сыном. Ваши братья могут навещать вас — все, кроме Ральфа, у которого есть судимость. Теперь я объясню вам правила касательно свиданий, чтобы вы могли сообщить о них родным. Вам разрешается одно посещение в месяц ближайшими родственниками, но не более двух человек одновременно. Ваша жена может приехать вместе с сыном, или ваша мать может приехать с вашей женой, или один из братьев может привезти с собой мать, или два брата могут приехать вместе”». Друзьям и знакомым приезжать нельзя. Никаких исключений из правил для него делать не будут. Аль жалко улыбнулся и ушёл.

Через несколько дней он снова попросил Джонстона принять его, чтобы расспросить о порядке свиданий: по каким дням, в какое время. Ему объяснили, что Мэй должна написать коменданту, и тот вышлет ей все инструкции: как получить пропуск, расписание парома и пр. После этого Капоне вернулся к вопросу о визитах друзей, которых у него очень много, сказав открытым текстом: «Может быть, комендант, вы не знаете и даже не поверите, но много крупных бизнесменов были рады дружить со мной, когда я был на вершине, и просили меня об услугах». Джонстон спросил, какие такие бизнесмены, ведущие законную деятельность, могли бы нуждаться в услугах Капоне; тот словно ждал этого вопроса и, едва дав коменданту договорить, разразился тирадой о том, как владельцы крупных газет, в которых пишут о гангстерах и их разборках, сами дрались за сферы влияния, не останавливаясь ни перед чем, включая убийство, и посылали за ним, чтобы он улаживал их споры. Он говорил захлёбываясь, перескакивал с одного на другое, всё повышая голос, задавал сам себе вопросы и отвечал на них, стучал себя в грудь, лицо его покраснело. Закончив речь, он был явно доволен собой, хотя вопрос о свиданиях с друзьями так и остался нерешённым. Джонстон завершил разговор кратко: «Как интересно. В другой раз расскажете мне об этом ещё».

Новеньких на три месяца сажали в карантин на втором этаже блока В, чернокожих помещали отдельно во избежание конфликтов на расовой почве. Алю досталась камера 433. Во время карантина свидания не разрешались.

В скором времени комендант стал получать многочисленные письма с просьбами, чтобы Капоне дал автограф или деньги в долг, сделал пожертвование, подписался на что-то, вложился в какое-нибудь предприятие. Во время очередного приёма у Джонстона Аль разглагольствовал, как много у него было денег и как много людей («вы не поверите, если я назову их имена») «ели у него из рук». Но Джонстон не собирался становиться одним из них.

Капоне пытался доказать, что сумеет добиться желаемого, и остальные зэки внимательно следили, получит ли он какие-нибудь поблажки и привилегии, поэтому на все его просьбы комендант отвечал твёрдым «нет». Один из арестантов, Рой Гарднер, находил их противостояние очень забавным, отмечая, что когда Джонстон разговаривал с Капоне, его обычно «мягкий и приятный» голос превращался в воронье карканье — от усилий, прилагаемых им, чтобы сдержаться, когда внутри всё кипело.

«Вы имеете право на еду, одежду, кров и медицинское обслуживание. Всё полученное сверх этого — привилегия», — было написано в правилах, с которыми заключённых ознакомили сразу по прибытии. Капоне попросил разрешения ссужать других заключённых деньгами и посылать переводы их родственникам — комендант запретил: нельзя позволить ему завоевать лидерство своими щедротами. (Все заключённые получали десять долларов в месяц, которые могли потратить по своему усмотрению). Капоне захотел купить музыкальные инструменты для оркестра — ему позволили приобрести инструмент только для себя. Капоне вздумал написать адвокату — его предупредили, что адвокат должен иметь отношение к тому судебному процессу, который привёл его сюда.

Когда другие зэки (а среди них были и «паханы») увидели, что для Капоне исключений не делают, его акции резко упали; «Снорки» стали осыпать насмешками. Сначала Аля боялись, поскольку его внушительная фигура (к моменту прибытия в Алькатрас он весил около 120 килограммов) соответствовала его репутации жестокого убийцы, а суд над ним считали фарсом, затеянным с целью избежать наказания за «настоящие» преступления. Но потом сформировались «клики» (из бывших членов банды Келли и Баркера, из бутлегеров Страшного Туи), и Капоне остался в меньшинстве — да что там, почти что один против всех. Тем не менее он не сломался и, когда прошло напряжение первых дней, связанное со сменой привычного режима, постепенно втянулся в тюремную жизнь, работал и вёл себя «нормально».

Кстати говоря, заключённый номер 117, Келли-Автомат, сначала тоже набивал себе цену, похваляясь ограблениями и убийствами, которых не совершал. Когда стало ясно, что он «гонит», ему дали презрительную кличку Келли-Пугач. Он довольно быстро превратился в образцового заключённого, был служкой в тюремной часовне, работал в прачечной, как и Капоне, и «не возникал». По воспоминаниям Джонстона, получая письма от родных, Келли впадал в депрессию, но исправно писал им.

Заключённые имели право отправлять одно (позже — два) письмо в неделю, только ближайшим родственникам; перед отправкой письма перлюстрировали. Дополнительное письмо разрешалось отправить в День матери; на Рождество — четыре открытки. Письма от родных не только вскрывали, но и перепечатывали на машинке, а уже эту машинописную копию вручали адресату; таким образом тюремное начальство могло быть уверено, что заключённый не получит никакого тайного послания, написанного между строк симпатическими чернилами или зашифрованного путём особого расположения строк или выделенных букв. Чувства людей, лишённых возможности видеть знакомый почерк и держать в руках листок бумаги, хранящий запах духов любимой женщины или следы её слёз, в расчёт не принимались.

Любимая женщина была не у каждого. Например, жена Роя Гарднера, заключённого номер ПО, развелась с ним, когда его перевели в Алькатрас, и оборвала все связи, чтобы его чёрная репутация не изгадила жизнь ни ей самой, ни их дочери. Гарднер снискал славу самого опасного преступника, когда Капоне ещё только делал первые шаги в «бизнесе» под руководством Джона Торрио. Занимался он в основном нападением на поезда, перевозившие ценности; сумма награбленного оценивалась в 350 тысяч долларов. Его ловили, судили, сажали — он сбегал, даже из тюрьмы на острове Макнил в штате Вашингтон. В 1925 году его перевели в тюрьму Атланты, и на следующий же год он выкопал туннель под стеной, подпилил решётку в обувной мастерской, но в конце концов в 1927 году возглавил бунт заключённых и вооружённую попытку побега, взяв в заложники капитана и двух охранников под угрозой двух револьверов. Попытка сорвалась, Гарднера посадили в одиночку на 20 месяцев, после чего он попал в психбольницу, объявил голодовку, грозил самоубийством. В 1930 году его перевели в Ливенворт, а в 1934-м — в Алькатрас. Всё познаётся в сравнении. Алю Капоне многие могли позавидовать: молодой, здоровый, сидеть недолго и любим.

Заключённые могли получать семь писем в неделю и сколько угодно открыток на Рождество, Пасху, День отца и день рождения. Мэй писала Алю каждый день: ни слова о делах, материальном положении, жизни во внешнем мире — только о семье и тёплых чувствах; при этом она пользовалась случаем высказать свою позицию тем, кто будет читать чужую переписку. Вот одно из её писем, отправленное 15 апреля 1937 года:

«Мой дорогой муж!

Сейчас половина четвёртого. Браун только что вернулся домой вместе с Джоан, но Сонни остался в школе, чтобы поиграть в гандбол. Браун сходит за ним позже. У него всё хорошо, дорогой, и учится он очень неплохо.

Сегодня утром Сонни получил письмо от друзей Ральфи. Очень милое письмо по поводу Нотр-Дам (частный католический университет в городке Нотр-Дам, штат Индиана. — Е. Г.). Нам с Сонни он понравился, но что касается Сонни, он сам выберет себе колледж по своим критериям, чтобы подходил ему. Он всегда так поступает. Ездит в разные места, куда мог бы поступить, и хочет, чтобы его любили за его собственные достоинства. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы кто-то замолвил за тебя словечко, и я знаю, что друзья Ральфи сделали бы это для Сонни; но Сонни никогда не нуждался в помощи и сам переходил из класса в класс, его все любили и уважали, потому что он хороший мальчик, соблюдает правила и порядки и не считает себя всезнайкой. Я уверена, что он справится. Монахини и священники очень высокого мнения о нём, а родители школьников предпочитают видеть рядом со своими детьми его, а не кого-то другого. Милый, только ограниченные люди, не умеющие думать, причиняют людям страдания, сами не понимая, зачем они это делают.

Нам совершенно нечего стыдиться, мы гордимся нашим папой, так что я хочу, чтобы наш сын отправился в большой мир с открытым лицом: пусть все знают, кто он, и принимают его таким, каков он есть. Ему придётся преодолеть в жизни немало препятствий, и я уверена, что он справится со всеми, и в конце о нём станут думать лучше.

О дорогой, я могу бесконечно писать о том, что у меня на уме; но я знаю, что ты понимаешь, что я чувствую; я хочу, чтобы наш сын стал всеми уважаемым человеком сам по себе, ведь у него впереди целая жизнь, и он заслуживает шанса, как любой другой человек в мире, поэтому я никогда не отговариваю его, что бы он ни задумал, а напротив, буду всегда ему помогать. До сих пор его успехи или благополучие опасений не вызывали, так что я не ожидаю этого и в дальнейшем. Мы справимся.

Что ж, милый, надеюсь, что у тебя всё хорошо. В конце концов, в этом мире есть только два человека, о которых я беспокоюсь и ради кого живу: мой муж и мой сын. Храни тебя Бог.

Я люблю тебя.

Люблю, целую — всегда.

Твои жена и сын».

Аль тоже постоянно писал ей: «Я люблю и обожаю тебя ещё больше, чем всегда, и моя любовь растёт день ото дня»; «Когда твоему дорогому папочке повезёт и он снова вернётся домой в твои чудные объятия, это будет уже новый папочка, только твой, уж поверь мне, дорогая, а я уж докажу тебе это позже». Теперь, когда Мэй точно не к кому было его ревновать, он уверял её, что даже мыслями не уносится к другой женщине: «Дорогая, я люблю только тебя и совершенно позабыл о той, другой» (надо полагать, о Жаннет де Марко).

Если нужно было сообщить о чём-то важном, приходилось ухищряться, не называя вещи своими именами. В цитированном выше письме от 3 марта 1935 года Аль просит Мэй съездить в Чикаго и утешить вдову Фрэнки Рио, скоропостижно скончавшегося в 39 лет от закупорки коронарных сосудов. «Спроси у Ральфа, уверен ли он, что это сердце, потому что ты знаешь, милая, что Фрэнк всегда был здоров и силён; я ничего не понимаю, пусть Ральф всё выяснит и сообщит мне». Иными словами, не замочили ли Фрэнки. Пусть Ральф узнает у миссис Рио, не нужно ли ей чего, то есть организует выплату ей и детям ежемесячного пособия из фондов синдиката.

Мэй выполнила просьбу Аля и послала на похороны роскошный венок, не оставшийся незамеченным. Сообщавшие об этом крупные заголовки на первых полосах газет привлекли внимание директора Федерального бюро тюрем Сэнфорда Бейтса, который устроил головомойку Джонстону: что там у тебя за порядки в Алькатрасе? Заключённые настолько богаты, что посылают бандитам цветы на кладбище? Джонстон сначала оправдывался, а потом поставил вопрос ребром: сомневаетесь во мне — приезжайте с проверкой. Бейтс от него отстал.

Условия содержания в Алькатрасе были более чем спартанские: длинные унылые ряды одиночек с решёткой вместо двери. Камеры размером 2,7 на 1,5 метра, чуть больше двух метров в высоту, были размещены так, чтобы ни одна из них не прилегала к внешней стене здания. У тюремщиков тоже есть чувство юмора: коридоры между четырьмя блоками назвали, как главные улицы крупных американских городов: между блоками А и В — Мичиган-авеню, между блоками В и С — Бродвей; по нему зэки шли в столовую через Таймс-сквер — помещение с большими часами на стене; это была самая оживлённая «магистраль», поэтому обитатели блоков В и С практически не оставались наедине с собой. Между блоком С и библиотекой пролегала Парк-авеню; коридор, отделявший блок D, назывался Сансет-стрип. В конце каждого блока были оборудованы оружейные комнаты.

Капоне отвели камеру 181 в блоке В[66], напротив лестницы. Обстановка — койка с тюфяком и плоской подушкой (одеяло не полагалось); вделанные в стену на разных уровнях два квадратных металлических листа — «стол» и «стул»; умывальник, унитаз и полка; вентиляционное отверстие размером 15 на 23 сантиметра закрывала железная решётка. Заключённые всё время были на виду: в душевой — никаких перегородок, уборные в мастерских — без кабинок. Для смыва использовали солёную морскую воду, поэтому от унитазов всегда исходил резкий запах. Камеры полагалось держать в чистоте; по четвергам и субботам заключённым выдавали туалетную бумагу, спички, мыло и чистящее средство, тогда же они могли попросить горячей воды и швабру. Бриться они должны были три раза в неделю. Решётки, окна и полы в тюрьме мыли ежедневно.

Подъём был в 6.30, в 6.55 шли на завтрак. Пищу принимали в общей столовой, которую зэки прозвали «газовой камерой»: под потолком были закреплены канистры со слезоточивым газом, который начали бы распылять в случае бунта. Обеденный зал находился в длинном крыле, примыкающем к главному корпусу с западной стороны, рядом — кухня, на втором этаже располагался лазарет. Кухонные ножи и тесаки хранились в особом шкафчике на стене, их контуры были обведены чёрной краской, чтобы отсутствие какого-либо предмета сразу бросилось в глаза. Потоками зэков управляли с помощью свистков: куда и когда идти, где сесть, куда положить руки, когда приступать к еде. Зато на питание никто не жаловался: в Алькатрасе зэков кормили лучше, чем в любой другой тюрьме страны, — возможно, чтобы не давать им лишнего повода устраивать бунт. Кстати, охрана и тюремный персонал принимали пищу в одном помещении с заключёнными. Ели, сидя на скамьях; за каждым столом помещались шесть человек. На завтрак давали пропаренную пшеницу, омлет из одного яйца, молоко, кусок поджаренного хлеба с маслом и компот.

После завтрака заключённые возвращались в свои камеры, наводили там порядок и выставляли мусорное ведро в коридор. В 7.30 по свистку зэков разводили по мастерским: шесть дней в неделю те, кому было разрешено, по восемь часов работали в различных мастерских — например, шили робы для заключённых федеральных тюрем, чинили мебель, — а также в прачечной или в огороде. На входе в мастерские был установлен металлодетектор. Зарплату заключённые не получали, но заработанные каждым деньги перечисляли в трастовый фонд на его имя. 10 января 1935 года сильный шторм вызвал оползень, и корпус мастерских начал сползать в море, из-за чего его пришлось перестроить.

Курение было привилегией и разрешалось только на работе, если не создавало пожароопасной ситуации, и во время прогулки. Обед подавали в 11.20; съесть можно было столько, сколько успеешь за 20 минут, но ничего на тарелке не оставлять — иначе лишат привилегий. Потом следовали получасовой отдых в камере и снова работа до 16.15. На ужин вели в 16.25. После него зэков разводили по камерам, которые в 16.50 запирали до утра. После этого все четыре блока патрулировали шесть охранников. В 21.30 выключали свет.

Пожалуй, самым тяжёлым ограничением для Капоне было требование соблюдать тишину (это правило Джонстон позаимствовал из регламента тюрьмы Стиллуотера в Миннесоте): нельзя было ни разговаривать, ни петь, ни смеяться; подавать голос разрешалось только в самом крайнем случае вроде пожара или наводнения. Важно было не дать заключённым сговориться. «Азартные игры запрещаются, — предупреждали правила внутреннего распорядка. — Можно играть в шахматы, шашки и нарды. Разрешённые карточные игры — “червы”, “криббедж” и “домино”. Не допускаются игры, в которых при раздаче не задействована вся колода».

Попытка подкупить, запугать или напасть на охранников считалась тяжким преступлением; обнаружение в камере денег, наркотиков, отравляющих веществ, спиртного или предметов, которые можно использовать для причинения вреда здоровью или побега, было чревато заключением в карцер — «Дыру» — или другими дисциплинарными мерами. Избыток энергии можно было выплёскивать, занимаясь спортом: заключённых на час в день выпускали на прогулку в тюремном дворике. Аль пристрастился к игре в теннис.

Свидания разрешались раз в месяц и длились с 13.30 до 15.10. Капоне написал прошение коменданту Джонстону: из Чикаго и тем более из Майами до Сан-Франциско ехать очень далеко, нельзя ли позволить ему видеться с женой и матерью три дня подряд? В Атланте это разрешали. Если Джонстон предоставит ему такую привилегию, он клятвенно обещает после этого не просить о свидании с ними целых три месяца. «Мы будем Вам более чем признательны; надеюсь, Вы примете во внимание эти обстоятельства ради моих родных, то есть я смогу видеть их несколько часов в месяц, заранее Вас благодарю, надеюсь и молюсь, что Вы отнесётесь к этому благосклонно», — писал он своим обычным острым, ровным и довольно аккуратным почерком, сажая тут и там грамматические ошибки (что поделаешь — неполное среднее образование). Параллельно его адвокаты, уже без ошибок и с соблюдением стилистических норм, подали 3 декабря 1934 года такое же прошение министру юстиции Каммингсу от имени Терезы Капоне. Естественно, ответ был отрицательным.

Мэй пришлось несколько раз написать коменданту, прежде чем она, наконец, смогла отправиться в дальний путь. Капоне опять-таки попросил Джонстона разрешить ему увидеться с женой по-человечески, пусть даже в его кабинете, но тот ответил неизменным «нет»: всё будет, как у всех, — свидание через стенку (заключённый находится в особой камере, посетитель — в помещении для свиданий), смотреть друг на друга через мутное окошечко, искажающее черты, разговаривать через телефонные трубки. Так что элегантный наряд Мэй могли оценить только журналисты, не преминувшие сделать фото. В одно из первых посещений она привезла с собой сына; когда Альберт Капоне вспоминал об этом много лет спустя, на его глаза наворачивались слёзы.

Но тяжелее всех пришлось Терезе. Дейдре Мария Капоне со слов прабабушки рассказывает о её злоключениях: 66-летняя женщина, плохо говорившая по-английски, проехала на поезде через всю страну до Сан-Франциско, чтобы там сесть на паром. Испрашивая разрешение на свидание, она должна была указать точную дату; визит мог состояться только в этот день, в случае опоздания всё пришлось бы начинать заново, и дальний путь оказался бы проделан впустую. На море поднялся шторм, паром страшно качало, Тереза уже думала, что пришёл её смертный час, но она твёрдо решила увидеться с сыном или умереть. Наконец паром причалил к берегу; старой женщине пришлось подняться по высокой крутой лестнице, сдать верхнюю одежду и сумочку на проверку, а самой пройти через металлодетектор. Детектор сработал, и ей устроили личный досмотр. Оказалось, дело было в металлических рёбрах её корсета... Всю обратную дорогу до Чикаго она плакала и молилась, перебирая чётки.

В дальнейшем Мэй иногда по три месяца дожидалась разрешения на свидание; чтобы долгожданная встреча не сорвалась, она всегда приезжала в Сан-Франциско заранее, а после посещения Алькатраса задерживалась в городе на несколько дней: надо было отойти от тяжёлых впечатлений и набраться сил для обратной дороги. С собой Мэй обычно брала Терезу или кого-нибудь из братьев Аля, изредка Мафальду. Сонни ездил считаные разы; дни ожидания они с матерью скрашивали походами в кино. В 14 лет он увлёкся одноклассницей Рут Дианой Кейси из большой ирландской католической семьи. Кейси подружились с сёстрами и братом Мэй, поэтому той не надо было беспокоиться, на кого оставить сына в своё отсутствие.

В отличие от других зэков, Капоне предстояло сидеть не пожизненно и не 25 лет, а всего восемь, которые можно было сократить до семи хорошим поведением. (Два года из десяти, которые предстояло отбывать в федеральной тюрьме, он уже отсидел в Атланте, а одиннадцатый год, который впаяли за мелкое правонарушение, он должен был провести по месту жительства — в тюрьме округа Кук). Аль обещал Мэй, что будет заботиться о своём здоровье, подчиняться правилам и выполнять порученную ему работу, родным не о чем волноваться.

Сначала его определили на работу в прачечную, которая обслуживала тюрьму, а также военных из ближайшей округи. Как рассказал Джонстону один офицер из воинской части, расквартированной на острове Энджел, солдат весьма забавляло, что их бельё стирают гангстеры; один даже написал матери, что Аль Капоне — его личная прачка. Скорее всего, коменданту хватило ума не передавать эти слова Капоне. При всей решимости поскорее выйти на волю Аль был крайне щепетилен в вопросах чести: в феврале 1935 года он подрался в прачечной с другим зэком, который намеренно его оскорбил; охранникам пришлось их разнимать, и Капоне на неделю посадили в «Дыру».

«Дырой» называли шесть камер, с 9-й по 14-ю, в конце блока D. В них не было окон, и день не отличался от ночи; стены были выкрашены в чёрный цвет. Ни кровати, ни подстилки — штрафник был вынужден стоять или сидеть на бетонном полу, дрожа от холода в нижнем белье, босой; в пять часов пополудни ему выдавали два одеяла на ночь. Ни табака, ни мыла, ни зубной щётки не полагалось. Из «мебели» — раковина и унитаз, а в «восточной» камере, последней в блоке, не было и их — только дыра в полу. Тишина была полной, о течении времени напоминали только подносы с четырьмя кусками хлеба и порцией воды, которые просовывали в щель в двери; обычный тюремный обед, только без напитка и десерта, приносили дважды в неделю. Раз в неделю позволяли десятиминутный душ и час прогулки во дворе. И самое неприятное: просьба об условно-досрочном освобождении, которую Капоне подал незадолго до этой стычки, теперь, конечно же, не могла быть удовлетворена.

Это было очень обидно, тем более что весной того же года из Алькатраса условно-досрочно освободился 29-летний Веррилл Рапп, приговорённый к четырём годам за нападение на полицейского. Правда, его должны были судить в связи с другими обвинениями. Первый узник, выпущенный из Алькатраса, Рапп сообщил жаждущей сенсаций прессе о «бесчеловечном обращении», которое доводит заключённых до сумасшествия.

К 30 июня 1935 года в Алькатрасе находились 242 заключённых. «Создание этого учреждения не только обеспечило надёжное место для заключения самых неисправимых преступников, но и оказало хорошее воздействие на дисциплину в других тюрьмах, — говорилось в заявлении Федерального бюро тюрем по поводу первой годовщины «мёртвого дома» в заливе Сан-Франциско. — За этот год не было отмечено никаких серьёзных беспорядков». Сидельцам было достаточно пригрозить переводом в Алькатрас, чтобы отбить у них охоту возмущаться. Зато «тёртые калачи», уже угодившие на «Скалу», не собирались загибаться там и строили планы бунта и побега.

Советские журналисты Илья Ильф и Евгений Петров, совершившие в 1935—1936 годах путешествие по «одноэтажной Америке» и заглянувшие в Сан-Франциско, писали:

«Сверкающий на солнце залив во всех направлениях пересекают белые паромы. У пристаней стоят большие океанские пароходы. Они дымят, готовясь к отходу в Иокогаму, Гонолулу и Шанхай. С аэродрома военного городка подымается самолет и, блеснув крылом, исчезает в светлом небе. Посреди бухты, на острове Алькатрас, похожем издали на старинный броненосец, можно рассмотреть здание федеральной тюрьмы для особо важных преступников. В ней сидит Аль-Капонэ, знаменитый главарь бандитской организации, терроризовавшей страну. Обыкновенных бандитов в Америке сажают на электрический стул. Аль-Капонэ приговорен к одиннадцати годам тюрьмы не за контрабанду и грабежи, а за неуплату подоходного налога с капиталов, добытых грабежами и контрабандой. В тюрьме Аль-Капонэ пописывает антисоветские статейки, которые газеты Хёрста с удовольствием печатают. Знаменитый бандит и убийца (вроде извозчика Комарова, только гораздо опасней) озабочен положением страны и, сидя в тюрьме, сочиняет планы спасения своей родины от распространения коммунистических идей. И американцы, большие любители юмора, не видят в этой ситуации ничего смешного».

Конечно, «Аль-Капонэ» не пописывал статейки. После драки в прачечной он попросил перевести его на другую работу, и его назначили уборщиком в баню, что, конечно же, не облегчило его положения. Газеты Хёрста перепечатывали отрывки из его большого интервью Вандербильту, о котором мы уже говорили. Услав Капоне «на край земли», властям не удалось заставить общество забыть о нём, и пресса, даже злорадствуя — «поделом ему», — всё же поддерживала интерес к бывшему «врагу государства номер один». Именно бывшему, потому что Аль всячески подчёркивал свою лояльность властям, чем настроил против себя непримиримых и отчаянных: его теперь считали «ссученным», слабаком, а его снисходительно-презрительное отношение к товарищам по заключению (он, ворочавший миллионами, не стал бы мараться ради грошей, из-за которых они попали сюда) только распаляло их злобу.

Аль отказывался участвовать в тюремных стачках и заговорах. Он стал добрым католиком, регулярно исповедовался и причащался и, к радости Мэй и Терезы, подружился с тюремным капелланом Джозефом Махони Кларком. Вероятно, таким способом он утолял неизбывную потребность в общении: в Алькатрасе поговорить по-человечески можно было только с Богом, капелланом да комендантом, а побыть без опаски среди людей — на службе в часовне. Дейдре Бэр пишет, что к 1936 году горячие головы строили планы убийства Капоне. Ральф якобы узнал из каких-то своих источников, что причиной «приговора», вынесенного его брату, стал его отказ дать зэкам, планировавшим побег, 15 тысяч долларов на покупку оружия и катера для доставки их на Большую землю. Однажды ему в кофе подсыпали щёлок; с тех пор он, боясь отравления, ел только из середины тарелки и пил с большой осторожностью, из-за чего быстро сбросил 25 килограммов. А ещё он стремительно лысел, а на лице образовались язвочки — скорее всего, внешнее проявление так и не вылеченного сифилиса. Кстати, главный тюремный врач, доктор Джордж Хесс, знал Капоне ещё по Атланте и был в курсе того, чем он болен. Но Аль от лечения отказался, заявив, что прошёл обследование ещё в Чикаго, анализ был отрицательным, а значит, он здоров. Ну и ладно.

Аль так мало беспокоился о своей болезни, потому что рисковал умереть отнюдь не по естественным причинам. Преступники не прощают ничего и никому. 15 февраля 1936 года три человека с пистолетами застрелили Макгёрна, гонявшего шары в кегельбане на Северной Милуоки-авеню в Чикаго. Рядом с телом оставили «валентинку» со стишком:

You’ve lost your job, you’ve lost your dough, Your jewels and cars and handsome houses, But things could still be worse you know... At least you haven’t lost your trousers! (Ты потерял работу, бабки, Машины, цацки и дома, Но, знаешь, всё могло быть хуже... По крайней мере ты в штанах!)

Личности убийц установить не удалось: возможно, это была месть Джеймса Гузенберга за смерть своих братьев Фрэнка и Питера во время «резни в Деньсвятого Валентина»[67]; или, может быть, это Фрэнк Нитти решил убрать Макгёрна, который слишком много знал и слишком много пил, а стрелки перевести на конкурентов. Брат Макгёрна, Энтони де Мори, заявил, что знает убийц и найдёт их; 2 марта трое в масках застрелили его в бильярдной... Важно нанести удар первым. Или ты их, или они тебя.

Заключённым в Алькатрасе полагалось коротко стричься и не разрешалось отращивать усы и бороду, поэтому к цирюльнику, работавшему на первом этаже, рядом с душевой, регулярно выстраивалась очередь на стрижку и бритьё. 23 июня 1936 года, когда Аль Капоне убирался по соседству, в раздевалке, из очереди выскочил Джимми Лукас, схватил половинку ножниц и несколько раз ударил его в спину и грудь.

Лукасу по кличке Текс (он родился в Техасе) было всего 22 года, но он успел схлопотать тридцатилетний срок за ограбление банка и угон автомобиля, а в своём родном штате «наработал» в общей сложности на 128 лет за убийство, ограбление и побег. В Алькатрас он попал из Ливенворта в январе 1935 года вместе со своим подельником Джеком Гардингом и стал постоянным источником головной боли для Джонстона: участвовал в стачке 1936 года, строил козни... Нападение на Капоне он объяснил тем, что тот якобы грозился его убить. Лукаса посадили в карцер, а Капоне доставили в тюремный лазарет, отличавшийся от обычной камеры только большими размерами, наличием незакреплённой мебели — койки и операционного стола — да шкафчика с инструментами и простейшими лекарствами.

Как следует из рапорта, составленного врачом три дня спустя, номер 85 поступил в состоянии полушока, поскольку для благополучной транспортировки пришлось сделать ему «стабилизирующий» укол прямо на месте. В задней части грудной клетки у него была небольшая, но глубокая и сильно кровоточащая колотая рана, однако грудная полость не задета; кроме того, имелись колотая рана на большом пальце левой руки и несколько царапин на руках, которыми он защищался. В результате более тщательного осмотра удалось обнаружить глубоко засевший в пальце левой руки обломок лезвия ножниц, который извлекли под местной анестезией. Все эти раны не представляли угрозы для жизни, но из-за риска заражения крови пациент провёл три дня под наблюдением медиков, вколовших ему лошадиную дозу противостолбнячной сыворотки.

Узнав об этом покушении, Ральф Капоне с помощью своих адвокатов написал очередное письмо директору Федерального бюро тюрем Сэнфорду Бейтсу, в котором, ссылаясь на соответствующие статьи закона, просил перевести Аля в другую тюрьму, предлагая в качестве поручителей себя, свою мать и невестку: если, не дай бог, кто-либо из заключённых этой другой тюрьмы попытается подкупить начальство или охранников для получения особых привилегий, Ральф всю вину возьмёт на себя. Семья опасается за жизнь Аля, который находится в постоянной опасности, из-за чего его нервы напряжены до предела, что сказывается на состоянии и так уже подорванного здоровья. Как и во всех других просьбах, в этой было отказано. Капоне попал в ад ещё при жизни, цель достигнута.

В том же самом июне 1936 года в тюрьме Алькатраса соорудили сторожевую вышку, а к казармам пристроили 11 новых квартир и девять комнат для холостяков: к тому времени на острове проживали 52 семьи обслуживающего персонала, в том числе 126 женщин и детей. К физическим мучениям узников добавлялись моральные: по дороге в мастерские можно было мельком увидеть не только море и далёкие очертания Сан-Франциско, но и женщин, живущих со своими мужьями...

Новости из внешнего мира в тюрьму приходили в дистиллированном виде. Газет не было вообще, иначе бы заключённые знали, что на воле, которая представлялась им раем, живётся не так-то легко. Великая депрессия продолжалась, пропасть между теми, кто мог поддерживать прежний образ жизни, и теми, кто потерял последнее, всё увеличивалась, накаляя атмосферу.

В ноябре 1936 года Франклина Д. Рузвельта переизбрали с солидным результатом — 60,8 процента голосов. «Новый курс» демократов ободрил профсоюзы, и те усилили давление на американские промышленные компании. Ряд успешных сидячих забастовок в автомобильной индустрии побудил крупных сталепромышленников пойти на уступки и подписать договор с созданным в марте 1937 года Организационным комитетом сталеваров. Таким образом хозяева получали гарантии бесперебойной работы, а рабочие — повышение зарплаты, сорокачасовую рабочую неделю, недельный оплачиваемый отпуск и ещё три выходных в год. Однако три менее крупные компании заартачились, а им как-никак принадлежали три десятка заводов на Среднем Западе и в северо-восточных штатах. Им поставили ультиматум: либо они подписывают договор с профсоюзом до 26 мая, либо забастовка. Они не подписали, и почти все заводы в восьми штатах встали. Работу продолжали только два: в Янгстауне, штат Огайо, и в Чикаго, в Саут-Сайде. У территории этого последнего завода, принадлежавшего компании «Рипаблик стил», начались массовые пикеты и митинги в попытке заставить штрейкбрехеров одуматься. Одну из колонн, от семисот до тысячи человек, вела за собой женщина. 150 полицейских выстроились в шеренгу, чтобы оттеснить забастовщиков от ворот и не позволить им нарушить работу предприятия.

В День поминовения, 30 мая, около полутора тысяч активистов профсоюза и членов их семей собрались в парке неподалёку от завода, намереваясь устроить демонстрацию. Настроение было праздничное, среди участников было много женщин и детей. А руководство завода готовилось к бою. Угроза забастовки уже давно витала в воздухе, поэтому к ней тщательно подготовились: по всему периметру расставили лояльных сотрудников, держали под рукой боеприпасы, в том числе газовые гранаты. Кроме того, к заводу подтянулись две с половиной сотни полицейских и два-три десятка агентов в штатском, вооружённых револьверами, дубинками и топорищами. Ещё около двухсот полицейских перегородили улицу в одном квартале от завода, чтобы не подпустить туда демонстрантов.

Дойдя до полицейского кордона, участники шествия стали требовать их пропустить: у них мирная демонстрация. Обмен репликами перешёл во взаимные оскорбления, потом из дальних рядов полетели палки, камни и всё, что попадётся под руку, угодив в нескольких полицейских. Те открыли огонь по толпе.

Один из сталеваров позже вспоминал: «Я был на войне и сражался во Франции, но никогда я не слышал свиста стольких пуль, сколько выпустили копы. Кричали женщины и дети. Они были как стадо, охваченное паникой. Я бежал, пока меня не схватили. Я видел, как одну женщину подстрелили и полицейский оттащил её в сторону». Полицейские лупили дубинками мужчин и женщин, чёрных и белых, бросали газовые гранаты и стреляли. Чернокожий Джесси Риз не мог поверить своим глазам: «Я никогда не видел, чтобы полиция била женщин, только не белых женщин». (Десятую часть рабочих сталелитейных заводов составляли чернокожие).

Из двадцати трёх сталеваров, убитых или тяжело раненных в День поминовения, восемнадцать были женаты и восемь — старше сорока лет. Четыре манифестанта погибли на месте, шестеро других умерли от ран в последующие три дня. Ещё три десятка получили огнестрельные ранения, в том числе четыре женщины; одиннадцатилетний мальчик был ранен в ногу, младенец — в руку. Около шестидесяти человек получили телесные повреждения, десять навсегда остались инвалидами. Среди полицейских пострадали 35 человек, но лишь у одного из них была сломана рука, остальные отделались синяками и ушибами.

На место побоища прибыли кареты «скорой помощи» — полицейские вызвали их для себя. Тяжело раненные демонстранты почти никакой помощи не получили. Эрла Хэндли вытащили из машины с красным крестом, сорвали наложенный на ногу жгут и запихнули в патрульный автомобиль вместе с дюжиной других арестованных; он умер от потери крови, хлеставшей из перебитой бедренной артерии.

Отдел по связям с общественностью сталелитейных предприятий выпустил множество коммюнике, оправдывавших действия чикагской полиции, где утверждалось, что протестующие были вооружены и собирались захватить завод, а возглавляли их коммунисты, накурившиеся марихуаны.

Чикагское побоище спровоцировало новые конфликты между активистами Оргкомитета сталеваров и «Рипаблик стил», на стороне которой были полиция и Национальная гвардия. «Они приносили оружие, бомбы и всё такое, расставляли по всему заводу людей с автоматами наизготовку и грозили: если что случится, они нас будут убивать тысячами», — вспоминал один из участников стачки. К услугам гангстеров больше не прибегали, справлялись сами. Целых пять месяцев по всему Среднему Западу и Северо-Востоку продолжались аресты, избиения, гибель людей. Забастовщики не выдержали напряжения: жизнь была слишком дорогой платой за идеалы. Пикеты становились всё реже, забастовка сошла на нет.

Как раз перед её началом в экономике наступил спад, спрос на сталь упал. Сокращение производства уже нельзя было использовать как аргумент в переговорах с начальством. Жертвы оказались напрасными. Как только стачка завершилась, всех её участников уволили и внесли в «чёрные списки»: ни работы, ни кредита — ничего, хоть ложись и помирай.

В это время номер AZ-85 подметал тюремный двор, осваивал игру на гитаре, банджо и мандоле, упражняясь в душевой и в своей камере; разносил зэкам книги и журналы из библиотеки, а потом собирал и возвращал на место.

В Алькатрасе была хорошая библиотека, находившаяся в конце блока D; за десятилетия её собрание достигнет пятнадцати тысяч томов, большая часть осталась ещё с армейских времён. При поступлении в тюрьму каждому заключённому выдавали читательский билет и каталог; отправляясь на завтрак, можно было положить бланк заказа вместе с читательским билетом в ящик при входе в столовую, и библиотекарь доставлял книгу в камеру. По подсчётам капеллана, заведовавшего библиотекой, каждый узник брал в среднем семь книг и журналов в месяц. (На журналы можно было подписаться, но страницы с материалами о криминале, насилии и сексе из них вырывали). За несвоевременный возврат книг лишали привилегий. Поскольку разносили заказы зэки, книги часто пропадали или бывали повреждены, поэтому заказ их по каталогу мог обернуться горьким разочарованием, ведь чтение было главным занятием заключённых по вечерам — не все же владели музыкальными инструментами. (На музицирование отводилось около часа).

Капоне нравилось работать в библиотеке. В своей камере он постоянно хранил три книги: альманах «Всемирная книга фактов», «Благословенный друг молодёжи» Нила Бойтона — биографию святого Иоанна Боско, канонизированного 1 апреля 1934 года, и путеводитель по Италии, а также несколько самоучителей игры на музыкальных инструментах и нотную бумагу. (Заключённым разрешалось иметь максимум три книги и столько же справочников, один словарь и Библию).

В конце 1930-х годов правило тишины в Алькатрасе смягчили: сложился оркестр из десяти музыкантов «Островитяне Скалы», состав которого постоянно обновлялся (играть в нём считалось привилегией); время от времени показывали кино. Репетиции оркестра и киносеансы (раз в неделю, по субботам) проходили на втором этаже пищевого блока, рядом с лазаретом. Кроме того, стало можно записаться на заочное отделение Калифорнийского университета. Но всё равно лучше играть с жизнью в «русскую рулетку» на воле, чем получать образование в тюрьме.

Грабители Тед Коул (заключённый номер 258) и Ральф Роу (заключённый номер 260) из Оклахомы, переведённые в Алькатрас в октябре 1935 года из Ливенворта за склонность к побегу, работали в мастерской, где из старых автомобильных шин делали резиновые маты для нужд Военно-морского флота. 16 декабря 1937 года залив Сан-Франциско накрыло плотной пеленой тумана, в которой потонул Алькатрас. Во время переклички в 12.50 Коул и Роу были на месте, но на следующей, в 13.30, они уже не отозвались. В двух железных перекладинах и трёх толстых стёклах окна кузнечного цеха, смежного с мастерской, обнаружили дыру размером 22 на 46 сантиметров. Протиснувшись в неё, беглецы проскользнули в тумане к воротам в высоком заборе из колючей проволоки, взломали замок разводным ключом, вынесенным из мастерской, и спрыгнули на песчаный берег с семиметровой высоты. Там их следы терялись.

Завыли сирены, забегали охранники. Весь остров тщательно обыскали, но нашли только брошенный разводной ключ. Поиски продолжались несколько дней, к ним привлекли агентов ФБР; в пещеры, вымытые морской водой, пускали слезоточивый газ в надежде выкурить беглецов из укрытия — безрезультатно.

Коул и Роу готовились к побегу с начала года. Дейдре Мария Капоне приводит письмо бывшего узника Алькатраса Джонни Чейза к «сестре Пэт», попавшее к ней из архива преподобного отца Джозефа Кларка; в нём подробно рассказывается, как это было. Осуществить побег можно было только сообща, а к выбору сообщников надо было подходить очень тщательно. Время и маршрут побега обсуждали, украдкой перекидываясь фразами на прогулке или во время построений; Коул намеренно ломал машины в мастерской, чтобы Чейз — уроженец Калифорнии, прекрасно знавший местность и имевший связи в Сан-Франциско, — приходил из соседнего цеха их чинить. Номер 258 и номер 260 долго и упорно занимались физическим закаливанием и тренировками: отжимались от пола, ходили быстрым шагом по тюремному двору в часы прогулки, принимали холодный душ и обливали водой свои рабочие комбинезоны. Была придумана сложная игра в прятки, чтобы приучить охранников к тому, что на перекличке кто-то из заключённых не отзывался (прятался перед её началом в шкафу), а потом внезапно появлялся. Оконные решётки были подпилены ножовкой (надпилы маскировали смесью жира с ваксой); приготовлены две пятигаллонные канистры, понемногу наполненные машинной смазкой (термоизоляция для тела, чтобы не замёрзнуть в ледяной воде), которые можно было использовать как плавсредство.

В эти же канистры положили остро наточенные ножи, по одному на человека, и все деньги, какие удалось собрать, — по утверждению Чейза, около четырёхсот долларов, «по большей части принадлежавших Капоне». «Аля Капоне кинули незадолго до того, как план побега начал развиваться, — поясняет он. — У Капоне были кое-какие деньги, которые ему переслали в тюрьму, и он разделил их на несколько пачек по 500 долларов, спрятав в разных частях острова; до них могли добраться заключённые, которым он доверял. Но один из этих “надёжных друзей”, Монтгомери (номер 67), “подставил” Капоне, сообщив начальству, что у того есть деньги, заныканные в ремонтном цехе. Один из парней, имевших доступ к другим пятистам долларам, забрал их себе. Эти 500 долларов — вернее, то, что от них осталось, около 375 долларов, — отдали Ральфу и Теду перед самым побегом».

Ещё один оклахомец, некий Амос, вышедший на волю за несколько месяцев до начала сезона туманов, должен был подготовить всё к встрече беглецов на Большой земле. Чтобы дать им понять, что их ждут, он проследовал мимо Алькатраса на пароме «Эврика», стоя на носу корабля без шляпы (обычно на носу никто из пассажиров не находился, поскольку там было холодно и ветрено); в ответ заключённые вывесили в окно подушку — белое пятно можно было разглядеть с парома. Беглецы должны были сначала плыть к соседнему островку на звук колокола: во время приливов и отливов вода задевала верёвки, приводившие колокол в действие.

Две канистры в конце концов обнаружили, но в них не было ни ножей, ни денег. На этом основании Чейз пришёл к выводу, что Тед и Ральф осуществили свой план и вырвались на свободу. Однако полиция в течение десяти дней после побега держала засаду на квартире брата Чейза, справедливо полагая, что без последнего тут не обошлось. Коул и Роу туда не явились. Тюремное начальство решило, что оба утонули. Во время отлива вода отступала, образуя быстрое течение, которое запросто могло унести их в Тихий океан. В тумане их никто не разглядел бы и не спас, да и суда в тот день не выходили в море. Тем не менее местная полиция и ФБР рассматривали все возможные версии и отслеживали слухи. Беглецов «видели» и продолжали искать и в 1939 году, и в 1941-м... Похоже, своего ремесла они не бросили — продолжали заниматься грабежом и насилием, хотя и в мелком масштабе, — если, конечно, это были они.

Капоне это происшествие никак не коснулось. 16 января 1938 года он написал письмо сыну на трёх страницах: радовался его успехам в колледже (Сонни поступил-таки в Нотр-Дам) и рассказывал о собственных музыкальных достижениях: он может исполнять около пятисот песен, многие из которых сочинил сам. (Одну песню он посвятил Мэй, подарив на День матери, другую — Терезе, ещё одну — преподобному Джозефу Кларку, и тот хранил как сувенир листок со словами и нотами, подписанный Алем). «Мои обычные занятия здесь — Утренний двор, я хочу сказать — Двор развлечений, бейсбол, площадка для игры в подковки, площадка для гандбола, шашки и домино», — сообщал он, а заканчивал письмо словами: «Малыш, поступай так, как всегда, и не расстраивайся ни из-за чего. Когда тебе будет тоскливо, поставь какую-нибудь пластинку с песнями, о которых я тебе писал... Писать мне особо не о чем, но выше нос. Люблю, целую. Твой папочка Альфонс Капоне номер 85». Страдая от одиночества, в письмах он признавался в любви всем — не только жене, сыну и матери, но даже Велме Фезант и маленькой Долорес, дочери Мафальды.

Между прочим, Ральф развёлся с Велмой в марте 1938 года; похоже, причиной развода стало то, что он слишком часто распускал руки. Но в том же месяце, 29-го числа, его сын Ральфи Габриэль женился в Уильямспорте, штат Индиана, на Элизабет (Бетти) Барсалу — против воли её родителей.

Предки Барсалу приехали в Америку из Франции и проживали в Индиане как минимум с конца XVIII века. Со временем они разбогатели. Отец Бетти, Пол Кили Барсалу, скупал недвижимость и владел большей частью Саут-Сайда; женат он был на ирландке Эллен Мари Кавана. Бетти выросла в большом доме с дворецким и горничной; одежду ей шили на заказ. Но после биржевого краха 1929 года её отец потерял почти всё, был вынужден распродать собственность для покрытия долгов, перевёл Бетти из частной школы в государственную. Это ей не понравилось, и в 1935 году, в 16 лет, она бросила учёбу. Два года спустя она познакомилась с Ральфи, который тогда учился в колледже Нотр-Дам, и практически сразу поселилась у него, в Индиане. Ральфи участвовал в постановках студенческого театра; позже, учась в Университете де Поля в Чикаго, он войдёт в редколлегию и напишет заметки для выпускного журнала. Но белокурую красотку Бетти привлекало не это, а романтическая аура вокруг имени Капоне. Одетые с иголочки, снисходительно улыбающиеся гангстеры с сигарами в зубах и с бриллиантовыми перстнями на пальцах, ездящие на сверкающих отполированных лимузинах и хвастающиеся друг перед другом красотой своих жён, закутанных в меха, — вот какая жизнь её манила. Её родители, напротив, не допускали и мысли о том, чтобы породниться с семьёй преступников, самый известный из которых в данный момент сидит в самой страшной тюрьме. Их дочь — невестка Аля Капоне, какой кошмар! Она попала в мир, где стреляют из автоматов и бросают бомбы!

Реальность была совсем иной. Капоне сделался мишенью для насмешек зэков, в том числе из-за шаркающей походки и привычки что-то бормотать себе под нос. Несомненно, это были проявления прогрессирующей болезни, но на них никто не обращал внимания, пока 5 февраля 1938 года не грянул гром. Утром, когда дали сигнал отправляться на завтрак, дежурный офицер заметил, что Капоне одет в синий «воскресный» костюм, а не в комбинезон, какой заключённые носили по рабочим дням. Он сделал замечание, Аль поскорее переоделся и пристроился в хвост очереди, направлявшейся в столовую. После завтрака, когда все возвращались в камеры, Аль снова ошибся — вместо своего коридора пошёл в другой, но после окрика сразу исправился. Когда произвели распределение по мастерским, дежурный офицер обнаружил Капоне в его камере: он позеленел, его рвало. Сообщили помощнику коменданта; тот вызвал врача, который увёл заключённого в лазарет. Узнав об утренних инцидентах и увидев, что Капоне еле ворочает языком, доктор Хесс послал за психиатром Эдвардом Твитчеллом, и они констатировали первые симптомы паралича, вызываемого сифилисом.

Узнав о диагнозе, Капоне больше не стал противиться и согласился на спинномозговую пункцию. Жидкость отправили на анализ в Сан-Франциско, в военно-морской госпиталь; реакция на сифилис была положительной. Ещё до получения результатов анализа весь Сан-Франциско уже знал, что Капоне в больнице. Джонстона осаждали репортёры, он не успевал отвечать на телефонные звонки. Он говорил в трубку так, как научили его врачи, но всё равно 8 февраля газеты по всему миру вышли с крупными заголовками: «Аль Капоне сошёл с ума», «Аль Капоне в тюрьме лишился рассудка». «Окленд трибюн» писала, что Капоне сопротивлялся охранникам, тащившим его в больницу, плевал во встречных заключённых, поэтому на него надели смирительную рубашку. Вся Америка узнала по радио «сенсационные подробности».

Девятого февраля Мэй послала Джонстону телеграмму из Майами, начинавшуюся словами «по слухам», — никакой официальной информации она не имела. В последний день месяца у неё было запланировано свидание с Алем, на которое она собиралась взять с собой Мафальду, а теперь, «по слухам», Аля собирались переводить в другую тюрьму. Верно ли это? Ехать ли ей в Сан-Франциско, рискуя разминуться с мужем? Джонстон ответил: её муж в стабильном состоянии и без смирительной рубашки; в переводе нет нужды, он получает необходимое лечение; свидание лучше отменить и оставаться в Майами «до дальнейших указаний»; за информацией пусть обращается к Бейтсу в Федеральное бюро тюрем. Всё.

Естественно, Мэй это не успокоило — совсем наоборот. Алькатрас мог свести с ума кого угодно. Не так давно, 13 ноября 1937 года, покончил с собой 35-летний моряк Эдвард Вутке — номер 47, приговорённый за убийство к двадцати семи годам: вынул лезвие из точилки для карандашей и вспорол себе яремную вену; его нашли уже мёртвым в луже крови. В том же году 31-летний Руф Персфул, доведённый до отчаяния издевательствами других зэков, отрубил себе пальцы на руке пожарным топором; его признали шизофреником и перевели на остров Макнил[68]. Бедный Аль, как-то он там сейчас...

Теперь Аль был паинькой, от лечения больше не отказывался, хотя оно снова сводилось к еженедельным инъекциям бесполезного висмута и трипарсамида, и вскоре отправил письма родным — вполне здравые. «Если у тебя есть что-то на уме, что ты хотел бы сохранить между нами, а то твоя дорогая мама расстроится... я хочу сказать, что, может быть, у тебя есть что-то на уме по поводу твоего будущего, — писал он Сонни 17 февраля. — Сын, я хочу только одного: не препятствовать ему, поскольку твоя мать и твой папочка ничего не пожалеют для твоего здоровья и будущего».

А здоровье и будущее самого Аля были под вопросом. Ральф нанял нового адвоката, Авраама Тейтельбаума, и тот подал два ходатайства: в Федеральное бюро тюрем — чтобы Капоне перевели в другую тюрьму, где он получал бы необходимое лечение, и в Верховный суд — чтобы отменили годичный тюремный срок за мелкое правонарушение. Дней «хорошего поведения» в Алькатрасе набиралось достаточно для условно-досрочного освобождения 19 января 1939 года, к его сорокалетию. Хватит наказывать Капоне, его надо лечить! Но власти не спешили удовлетворять эти прошения.

Мэй всё-таки приехала в Алькатрас вместе с Ральфом, добившись свидания с мужем. Для любящей женщины не существует никаких преград. 28 февраля, когда они возвращались в гостиницу, за их такси погнались репортёры. Ральф велел шофёру давить на газ, чтобы оторваться от щелкопёров. Машина неслась по тротуарам, на красный свет, в запрещённом направлении по улицам с односторонним движением. Через сотню километров закончился бензин, и пришлось остановиться на заправке. Тотчас налетели стервятники; Мэй, ослеплённая вспышками фотоаппаратов, спрятала лицо в воротник, потом не выдержала и решила бросить этой своре кость. «Что я могу сделать, чтобы вы перестали гоняться за мной?» — спросила она. Репортёров интересовало одно: как себя чувствует Аль Капоне. «С Алем всё в порядке», — ответила Мэй. «Он поправится?» — «Да, поправится. Сейчас он просто приуныл и пал духом из-за большого нервного напряжения». Тут в разговор встрял Ральф — заявил, что его брат не сумасшедший. Мэй отвернулась, и дальше на вопросы отвечал он. Поняв, что больше им ничего не добиться, журналисты их отпустили. Шофёр, которому Ральф хорошо заплатил, похвалив его стиль вождения, предпочёл больше не связываться с этими пассажирами. Последний квартал до отеля они шли пешком.

Прослышав о помешательстве Снорки, его недруги наверняка возликовали, но ненадолго. «Заклятый враг Аля Капоне арестован», — сообщила «Интернэшнл геральд трибюн» 22 апреля 1938 года, имея в виду Багза Морана. О нём, в отличие от Капоне, уже стали забывать, как вдруг он напомнил о себе довольно неожиданным образом: по всему Восточному побережью от Бостона до Майами начали всплывать фальшивые дорожные чеки компании «Америкой экспресс». «Основываясь на информации, полученной от осведомителя в преступном мире Питсбурга, и воспользовавшись предательством нескольких распространителей чеков, действовавших на Востоке, полиция арестовала девять человек, включая знаменитого Джорджа (Багза) Морана, некогда претендовавшего на трон в бандитском царстве Чикаго, — писала газета. — Группа фальшивомонетчиков была создана на развалинах банды, некогда правившей Норд-Сайдом Чикаго под железной рукой Морана. Головорезы, составлявшие старую банду, были убиты или рассеяны в ходе гангстерских войн с бойцами Аля Капоне “Лицо со шрамом” — гангстера из Саут-Сайда, который ныне отбывает одиннадцатилетний тюремный срок в Алькатрасе за неуплату подоходного налога. Остатки старой банды держались, пока отмена “сухого закона” не переломила ей хребет». Вот так.

А 23 мая Джимми Лукас (тот, что двумя годами ранее пырнул Капоне ножницами), Томас Лимерик и Руфус Франклин предприняли силовую попытку побега: набросились на офицера Ройяла Клайна и забили его до смерти гвоздодёром, выбрались на крышу и полезли на сторожевую вышку. Находившийся там Гарольд Стайте открыл огонь, убив Лимерика и ранив Франклина. Лукас сдался сам. За убийство охранника Лукаса и Франклина приговорили к пожизненному заключению и надолго посадили в карцер[69].

Зато прошение Роя Гарднера о помиловании было удовлетворено — 17 июня его выпустили. Он напечатал за свой счёт автобиографию «АДкатрас: Остров отчаяния», которую начал писать ещё в тюрьме. Его знакомый, открывший свой киоск на Всемирной выставке «Золотые ворота», которая проходила в 1939— 1940 годах на искусственном Острове сокровищ в заливе Сан-Франциско, помог её распространить. Книга стала сенсацией: впервые читатели получили возможность увидеть Алькатрас изнутри. Друг Гарднера Луис Санни снял по её мотивам короткий фильм «От наказания не уйдёшь»; полнометражная экранизация «Я украл миллиард» провалилась в прокате, и Гарднер — по выражению журналистов, «Джесси Джеймс XX века» — был забыт. 10 января 1940 года он покончил с собой в отеле «Гавернор» в Сан-Франциско, надышавшись парами цианида и слезоточивым газом. Ему было 56 лет. Он оставил подробную записку с изложением своей последней воли, прося в том числе не упоминать в связи с его смертью имя его дочери — хотел отсечь тёмный шлейф родства, который волочился бы за ней всю жизнь, мешая идти своей дорогой.

Отъезд Аля Капоне из Алькатраса в грядущем январе считался делом решённым, и он думал теперь только об этом и о своей новой жизни. 18 декабря он писал Мэй:

«...Я только что вернулся из церкви. Отец Кларк пригласил сюда другого священника, недавно приехавшего из Италии, и он прочитал нам хорошую проповедь, всё больше об Италии и Германии[70]. Пока же, сердечко моё, не беспокойся, пожалуйста, обо мне, потому что мне становится лучше с каждым днём. Мне делают два укола в неделю, и мне совсем не больно. Я упражняюсь в прогулочном дворике пять дней в неделю и ещё в субботу и воскресенье. Снова занялся музыкой, читаю много ежемесячных и еженедельных журналов, принимаю каждый день горячую ванну[71], кормят хорошо три раза в день. Надеюсь снова увидеть тебя и Сонни, прежде чем уеду отсюда 18 января. У меня много песен, которые я написал, чтобы он пел их тебе, и я сыграю их на пианино или мандоле. Свяжись с моим дорогим братом Ральфом, пусть как-нибудь найдёт эти 37 тысяч долларов штрафа и издержек, которые мне нужно тут уплатить, и тогда я смогу уехать в тюрьму округа Кук. Мне надо будет уплатить там ещё один штраф в десять тысяч долларов. Но когда я попаду туда, я смогу видеть тебя и всех наших дорогих родных каждую неделю, и с этим приговором будет покончено. Никогда больше я не сделаю ничего такого, что разлучило бы меня с тобой...»

Вопрос о деньгах оказался болезненным. Капоне, для которого самой мелкой купюрой была сотенная, все сбережения хранил в наличных, распределив их по разным заначкам, о которых знал только он. Во время его длительного отсутствия его семья начала испытывать материальные затруднения, и сумма штрафа — 37 617 долларов 51 цент — теперь казалась неподъёмной.

Властям не удалось отыскать имущество, которое можно было бы использовать как залог (лишнее доказательство того, что обвинение шито белыми нитками). Дом на Прери-авеню был оформлен на имя Терезы, дом на Палм-Айленде — на Мэй. Когда в 1936 году Мэй прислали бумагу, что в случае неуплаты штрафа её дом будет конфискован, Майкл Ахерн посоветовал ей не обращать на это внимания — и совершенно зря. 22 декабря 1938 года в «Майами ньюс» вышла статейка под заголовком «Капоне банкрот, усадьба в Майами — его единственное имущество», в которой говорилось: «Судебные издержки, гонорары адвокатам и крупные долги по подоходному налогу вобрали в себя все наличные средства Капоне и заставили его заложить на кабальных условиях единственную недвижимость, которой он владеет». Это сменивший Ахерна Тейтельбаум сумел заложить дом за 35 тысяч долларов (насчёт «кабальных условий» — обычное газетное преувеличение).

Пресса поносила Тейтельбаума, называя его адвокатом гангстеров; но в чём ему нельзя было отказать, так это в уме и добросовестности. Младший брат Капоне Мими (теперь официально носивший имя Джон Мартин) выдал Тейтельбауму чек на эту сумму и ещё 2962 доллара 29 центов наличными; этими деньгами адвокат полностью покрыл долг по штрафу, к которому добавили еще 74,78 доллара «комиссии». Чек поступил в Алькатрас только 4 января 1939 года, и лишь тогда Мэй смогла вздохнуть с облегчением: с государством расплатились сполна, дом сохранили[72]. И после этого Ахерн и Финк ещё имели наглость обратиться к Ральфу за своим гонораром! Не будем приводить точный адрес, по которому он их послал.

Тогда же, в начале января, Капоне получили тревожное письмо от преподобного Кларка: «Они разрушают Аля. Пичкают его лекарствами в лазарете, и он потерял память. Не мог вспомнить даже моё имя». Мэй схватилась за голову, но ничего поделать было нельзя: бетонную стену узилища головой не прошибёшь.

В конце 1938 года тюремные власти решили, что последний год Капоне проведёт не в тюрьме округа Кук, а в какой-нибудь федеральной тюрьме на Западном побережье, где и медицинское обслуживание лучше, и надзор строже.

В ночь на 6 января 1939 года Капоне разбудили, подняли с больничной койки, одели и приковали наручниками и ножными цепями к двум охранникам, справа и слева от него. Было темно, хоть глаз выколи. Звеня цепями, троица продвигалась мелкими шажками к причалу в окружении других охранников, вооружённых автоматами. (Ходили слухи, что во время перевода в другую тюрьму Капоне могут похитить. Кто? Зачем? Неважно. Но принять меры необходимо). Высадившись на материк, прибыли на железнодорожный вокзал Окленда; ночной поезд двинулся на юг. Утром, в обстановке строжайшей секретности, вышли из вагона на станции Глендейл к северу от Лос-Анджелеса и сели в чёрные автомобили, которые доставили их в тюрьму на острове Терминал. Там заключённый AZ-85 стал TI-397.

Тюрьма на южной оконечности острова Терминал, рядом с базой Береговой охраны, открылась совсем недавно — 1 июня 1938 года. На её сооружение потратили два миллиона долларов. Туда сразу поместили 610 мужчин и 40 женщин. Вокруг центрального корпуса, имеющего форму четырёхугольника, стояли три блока камер. Забегая вперёд скажем, что судьба этой тюрьмы развивалась зеркально судьбе Алькатраса: в 1942 году её передадут Военно-морскому флоту и со временем превратят в штрафные казармы для моряков, осуждённых военным судом. Но в 1950-е годы тюремные корпуса передадут штату Калифорния под госпиталь и психиатрическую больницу.

Главным врачом тюрьмы на острове Терминал назначили Джорджа Хесса, который хорошо знал Аля Капоне, поэтому номер 397 не подвергался обычным процедурам медосмотра, как все новенькие, а был сразу доставлен в лазарет.

Ровно через неделю после того, как Капоне покинул Алькатрас, сделать это попытались ещё четыре человека — но, естественно, без распоряжения властей. Ровесник «Снорки», «решительный и безжалостный» (по выражению одного из его товарищей) Артур Баркер по кличке Док, приговорённый к пожизненному заключению и прибывший в Алькатрас в 1936 году, довольно скоро угодил в блок для буйных заключённых вместе с Дейлом Стэмпхиллом, Генри Янгом и Руфусом Маккейном. Они сговорились бежать, подпилили решётки в своих камерах и в ночь на 13 января 1939 года перелезли через стену тюрьмы под прикрытием густого тумана. На берегу они разделились: Баркер и Стэмпхилл попытались добраться вплавь до Сан-Франциско, но прилив принёс их назад. Тогда они принялись наскоро строить плот из обломков дерева, порвав рубашки на полосы, которые использовали как верёвки. В это время туман рассеялся, и их увидели с дозорной вышки. Команду «руки вверх!» беглецы проигнорировали, хотя, возможно, и не расслышали, как впоследствии утверждал Стэмпхилл. Часовой открыл огонь, метя в ноги. Одновременно другой выстрел грянул с патрульного катера; Баркер был ранен в голову. Всех четверых поймали, троих отвели в карцер, Баркера же отправили в операционную. Когда врачи хотели сделать ему переливание крови, он вырвал трубку, вставленную в вену, и умер. А Капоне хотел жить.

На Терминале его лечили так же, как в Алькатрасе, только теперь ещё и нарочно заразили малярией: считалось, что высокая температура погубит бактерии — возбудители сифилиса. Ничего не помогло: болезнь уже давно перешла в третичную фазу и приняла форму нейросифилиса. На этой стадии ухудшение памяти и внимания достигает степени деменции, руки дрожат, язык заплетается, а раздражительность переходит в депрессию и галлюцинации. У Аля все симптомы были налицо: периоды ясного рассудка чередовались с бредом. Репортёры, которым посчастливилось пообщаться с разговорчивыми охранниками, с радостью сообщали читателям, что у Капоне «крыша едет, он за ней», и подтверждали это красочными описаниями его поведения. Люди со стороны, приезжавшие в тюрьму по служебной надобности, рассказывали, как Аль Капоне встретил Христа. В это же самое время тайные агенты, присланные из Чикаго, чтобы выяснить, насколько оправданным было решение не возвращать Капоне в тюрьму округа Кук, рапортовали, что он совершенно здоров. Каждый видит ситуацию с той стороны, которая выгодна ему. Кстати, Мэй, приехавшая на свидание к мужу, потом уверяла родных и друзей, что Аль чувствует себя прекрасно. На самом деле она просто не хотела говорить правду, чтобы они не пали духом. Аль, конечно же, сильно изменился, и она не могла этого не заметить, но свято верила, что это всё от воздействия тюремных стен; стоит ему вернуться домой, к родным пенатам — и болезнь отступит. Сонни она тоже решила пока ничего не рассказывать: пусть спокойно учится.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Известную фразу Льва Толстого всё же трудно принять за аксиому. Счастлива или несчастлива была семья Капоне? С одной стороны — разлука, тюрьма, травля в прессе; с другой — любовь, поддержка и взаимное доверие. А вот Паркер Хендерсон-младший, которому то ли повезло, то ли нет, что он не стал полноценным членом банды «Лица со шрамом», 19 мая 1939 года предстал перед судом... в ходе бракоразводного процесса. Причём это он обвинял свою жену в домашнем насилии. По его утверждению, вскоре после свадьбы он оказался в больнице, и вообще его жена была «раздражительной, использовала грубые слова при разговоре с ним и делала пренебрежительные замечания о его семье». Как бы плохо тебе ни приходилось, всегда найдётся кто-то, кто тебе позавидует.

Никто не позавидовал бы только Эдди О’Харе. Хотя Капоне сидел в тюрьме, а сам он завладел его «Убежищем», Эдди не мог чувствовать себя в безопасности: гангстеры предательства не прощают. Не случайно, покидая свою контору в Сисеро в среду 8 ноября, он захватил с собой автоматический пистолет 32-го калибра, как следует вычистив и смазав его. Он сидел за рулём своего новенького купе «линкольн-зефир» чёрного цвета. На углу Огден-авеню и Рокуэлл-стрит с ним поравнялся другой чёрный автомобиль, и двое открыли огонь из дробовиков, стрелявших жаканами (тяжёлыми самодельными пулями). 46-летний Эдди умер сразу, его машина врезалась в столб, а машина убийц проехала дальше и влилась в транспортный поток.

Через пять дней после этого происшествия, 13 ноября, Капоне, отсидевший в Терминале только десять месяцев вместо года, готовился выйти на свободу, заслуженную примерным поведением, чтобы продолжить лечение. (Поскольку официально срок его заключения истекал только в мае 1942 года, Алю поставили ультиматум: либо тюрьма, либо больница). Чтобы обмануть журналистов, собравшихся на вокзале в Лос-Анджелесе, его отвезли в Сан-Бернардино и там посадили в поезд, шедший на восток, но не через Чикаго (власти всё ещё опасались, что там Капоне могут отбить и похитить), а через Сент-Луис; из Гаррисберга, штат Пенсильвания, его на автомобиле доставили в Льюисберг, в Северо-Восточную федеральную тюрьму, где оформили все бумаги и поставили все печати.

По иронии судьбы в тот самый год, когда Капоне вышел из тюрьмы, Джон Торрио сел на два года — и тоже за неуплату подоходного налога. После отмены «сухого закона» Лис имел долю в нескольких легальных предприятиях, в том числе в компании, торговавшей спиртным, и в залоговом агентстве, которым он владел на пару с Голландцем Шульцем. Шульцу тоже предъявили обвинение в неуплате налогов; он попросил у синдиката разрешения убрать прокурора Дьюи, но ему запретили. Шульц всё-таки устроил покушение на прокурора, за что его и замочили свои же в 1935 году. После этого Торрио решил уехать куда-нибудь подальше, например в Бразилию, но когда пришёл получать паспорт, его арестовали. Он признал себя виновным в неуплате восьмидесяти шести тысяч долларов подоходного налога и получил срок. Его жена Анна только тогда узнала, что её муж, «мистер Лэнгли», не совсем добропорядочный бизнесмен. Торрио пообещал ей больше не делать ничего, что сможет её огорчить...

Но вернёмся к Капоне. Вечерняя газета «Ивнинг ньюс» из Гаррисберга писала 17 ноября:

Аль был до смерти рад вернуться домой. По словам его брата Джона, он целый час просидел в шезлонге во дворе — наслаждаясь покоем? вспоминая? Для него провести столько времени неподвижно было необычно. Мэй сдержала слово, данное доктору Муру. По приезде в Майами Капоне показали врачу, который выдал письменное заключение: «Его физическое состояние после поездки можно считать значительно ослабленным. В настоящее время его следует держать в изоляции, не допуская контактов с людьми, кроме ближайших родственников». Мур тоже не забывал своего незаурядного пациента, беспокоился о нём и поддерживал переписку с доктором Кеннетом Филлипсом, которому снова пришлось взять на себя заботы о Капоне. 27 мая 1940 года доктор Мур предупредил коллегу, что у Аля «грандиозные идеи, выраженная тенденция к конфабуляции (ложным воспоминаниям. — Е. Г.), эйфория и отсут ствие самоанализа». Необходимо нанять для него «опытного медбрата с хорошей подготовкой в области психиатрии», представив его больному в качестве, например, шофёра или компаньона. Совет хороший, но неисполнимый: вскоре по приезде Аль крепко поколотил родного брата Джона. Что уж тут говорить про чужих людей... Лучше не доводить до греха. Самым страшным была непредсказуемость его поведения. То наступали моменты просветления (одним из них воспользовались, чтобы поставить Аля на учёт в полиции Майами, как того требовал закон), то горизонт опять затягивали тучи.

Доктора теперь опасались за родственников Капоне: он может протянуть ещё лет десять, а то и тридцать; если его жена, сын и братья посвятят свою жизнь уходу за ним, они сами рискуют сойти с ума. У Мэй и так уже появились признаки анорексии и нарушения сна. А что делать? Ближайшим окружением Аля стали Сонни (отучившись год в Нотр-Дам, он перевёлся в Университет Майами, где изучал деловое администрирование), Мэй и её брат Дэниел Коглин со своей женой Винни. Дэнни исполнял обязанности шофёра, время от времени вывозя шурина в город — поупражняться в гольфе, а то и поужинать в ресторане, где работал понятливый персонал.

Обычно Капоне проводил дни, разгуливая по дому и саду в купальном халате, ловя рыбу, плавая в бассейне, играя в карты. Как-то раз его сводили в кино, и это доставило ему море удовольствия. Однажды вечером отважились выбраться в ночной клуб: устроились за самым дальним столиком, немного посидели и вернулись домой — уф, можно выдохнуть, ничего не случилось. Впоследствии этот рискованный опыт повторяли несколько раз и, воодушевившись, даже устроили у себя дома небольшую вечеринку для горстки избранных гостей — с выпивкой, закусками и музыкальным квартетом.

Содержание дома обходилось примерно в 40 тысяч долларов в год. Теперь это была очень большая сумма, ведь Аль уже не возглавлял свою «организацию». Фрэнк Нитти выдавал Ральфу 600 долларов в неделю на всю семью, этих денег хватало в обрез. Мэй не могла себе позволить иметь прислугу и сама выполняла всю работу по дому. Единственным человеком со стороны в Палм-Айленде был некто Браун, которого ласково называли Брауни, — мастер на все руки. Он хорошо ладил с Алем и умел держать язык за зубами. Последнее качество имело первостепенное значение, ведь за воротами усадьбы опять дежурили журналисты, вцеплявшиеся в каждого, кто оттуда выходил; если новостей не было, их выдумывали. Если бы репортёры узнали, что Капоне разговаривает с покойниками и что именно им говорит, беды было бы не миновать. Мэй же периодически вызывали на допрос в ФБР, пытаясь дознаться, откуда она берёт деньги на жизнь. Она всегда была крайне осторожна в ответах, так что фэбээровцы от неё ничего не добились.

Дейдре Мария Капоне рассказывает со слов деда, что незадолго до ареста Аль распихал по разным банковским ячейкам в США и на Кубе в общей сложности около ста миллионов долларов, оформив их на разные выдуманные имена, но не сообщил ему, где конкретно: «Не волнуйся, Мэй и маме будет на что жить, пока я не выйду» (тогда он ещё рассчитывал на апелляцию). Но тюремное заключение оказалось гораздо более долгим, чем Аль предполагал, и он позабыл, где спрятал свои деньги. Он беспомощно смотрел на Ральфа, не в силах ничего припомнить, и по щекам его катились слёзы — впервые со дня гибели брата Фрэнка. Ральф якобы нанял гипнотизёра, чтобы вернуть брату память, — не помогло; вместе с Джоном, Альбертом и Мэтти он перекопал весь двор возле дома на Прери-авеню в Чикаго и на Палм-Айленде (Аль сказал, что положил ключи от банковских ячеек в сейф и где-то его зарыл) — напрасно. Конечно, Ральф тоже любил приврать, но если не обращать внимания на конкретные цифры и подробности, эта история правдоподобна.

Сам Ральф представлял собой крупную проблему для благополучия семьи Капоне, прежде всего морального. Мэй и раньше его не любила, а теперь просто возненавидела: наглый, тупой, самоуверенный, везде суёт свой нос, за всё хватается... Филлипс даже советовался с Муром, как быть с Ральфом: они переписывались и перезванивались, вырабатывая линию поведения. Тейтельбаум тоже помогал Мэй улаживать дела к пользе Аля в обход Ральфа.

После того как Ральфа выпустили из тюрьмы, он завёл несколько предприятий в Висконсине: отель и бар «У Билли» в центре Мерсера (там пел, аккомпанируя себе на гитаре, Марти Грей — сын Гилды Грей, «королевы шимми», которая когда-то шокировала Тима Салливана своим бесстыдством), отели «Рекс», где номера сдавали на час, и «Бивер лодж». Ещё он имел какие-то дела с компанией по водоснабжению «Уокешо уотер». Кроме того, он часто наведывался в Чикаго, поддерживая контакты со старыми друзьями-гангстерами. И вот, не поговорив предварительно с Мэй и врачами, он брякнул Алю, что свозит его в Чикаго, а потом в Мерсер, погостить. Аль страшно разволновался и решил, что возвращается в Чикаго на свой покинутый «трон». Любая попытка отвлечь его от этой темы, переключить на другую приводила его в ярость. Доктор Мур решил, что пора вмешаться, и попросил Ральфа заехать в Балтимор на обратном пути из Мерсера. Тот отказывался понимать, что позволить Алю вернуться в Чикаго — худшее, что можно выдумать.

Но сделанного не воротишь, нужно было искать выход из ситуации. Почему бы не найти Алю какое-нибудь занятие? Например, поручить ему вести бухгалтерию «Уокешо уотер» или купить ему клочок земли рядом с усадьбой в Майами — пусть возделывает собственный огород, выращивает овощи или цветы. Легко сказать — «купите»! Но идея с огородом хорошая. Только реализовывать её пришлось Мэй — по мере возможности. Она гуляла с Алем по саду, называла ему растения, встречавшиеся на пути; потом он, как маленький, повторял эти названия, когда полол сорняки и сгребал опавшую листву.

В том состоянии, в каком он сейчас находился, поездка в Балтимор на осмотр была невозможна, поэтому Капоне упросили доктора Мура приехать в Майами, пообещав ему 500 долларов и покрытие дорожных расходов. Этот визит состоялся 10—12 января 1941 года. А через месяц Тейтельбаум попросил доктора Филлипса выдать справку о том, что психическое здоровье его клиента не позволяет ему явиться в Чикаго на заседание суда по делу о налоговых долгах. Пуганая ворона куста боится: при слове «суд» Филлипс запаниковал и открестился: лечащим врачом является Мур, пусть он и выдаёт справки. Доктор Мур не стал уклоняться от этой обязанности, чем избавил пациента от нежелательного вояжа.

К марту 1941 года Аль стал поспокойнее, в голове чаще прояснялось, и поэтому он был, как никогда, полон решимости вернуться в Чикаго. Он выглядел совершенно здоровым и снова набрал 50 фунтов, сброшенные в Алькатрасе. Мэй стала склоняться к мысли, что, пожалуй, Алю действительно пойдёт на пользу пожить немного в Сисеро, где у него много знакомых, а то во Флориде он снова оказался практически в заточении. Доктор Мур, которому уже поднадоело разбирать семейные проблемы Капоне и препираться с Филлипсом о том, кто главнее и кто должен принимать важные решения в отношении пациента, сказал, что если Ральф гарантирует брату защиту от неприятностей, пусть тот едет куда угодно. Тем не менее с окончательным переездом решили подождать, ограничившись месячной поездкой на рыбалку в лесную хижину, которую Ральф выстроил себе в Висконсине.

Это был просторный двухэтажный дом из сосновых брёвен, с чердаком; рядом — гараж на три автомобиля. Он находился в глухом лесу, рядом с озером, добираться туда надо было просёлком, перегороженным посередине забором с воротами, запиравшимися на замок. При доме постоянно находился вооружённый сторож, а по ночам его охраняли люди с собаками. Войдя, гости попадали в коридор; слева находился туалет, прямо — главное помещение: бар с длинной деревянной стойкой, дюжиной табуретов и полками на стене, заставленными бутылками с горячительным. Тут же были столы для покера и для шашек, два игровых автомата, механическое пианино и музыкальный автомат, из которого, когда он работал, летели мыльные пузыри. Здесь устраивали вечеринки с танцами. Наверху была ещё одна большая комната с камином, перед которым на полу лежала шкура белого медведя. За деревянным столом могли разместиться два десятка человек. Ближе к камину были расставлены кожаные кресла и диваны, на стенах развешаны охотничьи трофеи — оленьи головы, чучела рыб, а также ружья и снегоступы. От этой комнаты отходила крытая галерея с видом на озеро Большой Марты. Окна были только в помещениях второго этажа, а на первом — лишь узкие прорези под самым потолком. Капоне уже привыкли к тому, что иметь окна на первом этаже небезопасно. В спальне хозяина стоял шкаф, через который можно было попасть в потайную комнату: при нажатии кнопки задняя стенка шкафа раздвигалась.

Когда Алю сказали, что он поедет на рыбалку, тот обрадовался, как дитя. Несмотря на всё его нетерпение, поездка состоялась только на излёте лета. Ральф повёз его через Чикаго, сделав остановку на Прери-авеню. Добравшись до места, 25 августа Аль написал доктору Филлипсу: «Это ваш друг Аль Капоне пишет вам отсюда письмо». После замысловатых пожеланий здоровья доктору и его семье Аль сообщал, что намерен пробыть в Чикаго до середины октября, «а потом я вернусь туда к вам домой и привезу вам что-нибудь хорошее, что я привезу домой для вас, доктор, пожалуйста, пришлите мне две бутылки тех красных таблеток для кишечника. Пошлите по этому адресу, я по этому адресу буду жить, пока не уеду».

Целый месяц, до середины сентября, Аль ловил рыбу (в озере водились щуки и окуни), питался своим уловом, играл в карты по вечерам, подолгу и крепко спал. На пару дней заехал Сонни — убедиться, что всё в порядке; отец потом долго рассказывал всем и каждому, как здорово они вместе порыбачили. Ральф тогда ещё поддерживал тесные контакты с «организацией»; но никого из её членов на озеро не позвали, чтобы «не будить спящую собаку», хотя им, вероятно, было очень любопытно взглянуть на бывшего босса. На обратном пути сделали крюк, заехав в Балтимор.

Надо сказать, что в отсутствие Аля доктор Филлипс лечил Мэй, обнаружив у неё рецидив сифилиса; доктор Мур считал, что её следует поместить в больницу в Балтиморе для полного обследования — в Майами это вызвало бы пересуды. Мэй наотрез отказалась ложиться в больницу где бы то ни было: теперь всё плохое позади, причин для беспокойства нет. Мур предложил ей компромиссный вариант: постельный режим в течение двух суток в гостиничном номере, в присутствии сиделки и медсестры.

Время было непростое: в Европе шла война, США пока сохраняли нейтралитет, хотя некоторые молодые люди записывались добровольцами в армию. В Америку уже прибывали беженцы, действовали различные комитеты, оказывавшие помощь странам, сражавшимся с Гитлером, а отношение к немцам и итальянцам стало подозрительным и неприязненным. 7 декабря 1941 года японская авиация совершила налёт на Пёрл-Харбор. Президент Франклин Д. Рузвельт, годом ранее переизбранный на третий срок, назвал эту дату «днём позора» и объявил войну Японии, а затем Германии и Италии. Рыжий (Руденский), бывший сокамерник Капоне в тюрьме Атланты, написал статью, призывавшую заключённых поддержать военные усилия своей страны, а затем перешёл от слов к делу, чем заслужил благодарность президента Рузвельта. В тюремной мастерской Алькатраса, где раньше из старых автомобильных шин делали резиновые маты, теперь изготавливали грузовые сети для Военно-морского флота, в швейном цехе шили военную форму. Началась мобилизация. Сонни действующая армия не грозила, поскольку он был глух на одно ухо (как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло), а вот племяннику Мэй, Генри Кларку, пришлось служить за океаном. Но в Майами жизнь пока шла обычным порядком.

В 29-ю годовщину свадьбы своих родителей, 30 декабря 1941 года, Сонни женился на своей школьной любви — Диане Рут Кейси. Венчание состоялось в церкви Святого Патрика, по соседству со школой, где они когда-то учились.

Невеста Сонни происходила из зажиточной семьи; её отец Джеймс Фрэнсис Кейси владел рестораном «Оазис» в Майами. Диана была рыжеволосая ирландка с железной волей и несгибаемым характером, убеждённая католичка. Она хорошо играла в гольф, чего нельзя было сказать о Сонни, зато они оба были великолепными стрелками и нередко участвовали в состязаниях, причём Диана по результатам опережала своего жениха. Разумеется, репортёры не могли упустить такую сочную деталь: новое поколение Капоне превосходно владеет оружием. Но гораздо пикантнее была другая подробность: мать Дианы, Рут Мартин, со временем спилась. Дочь алкоголички выходила замуж за сына бутлегера.

Аль был на свадьбе сына, позировал на ступенях церкви фотографам, отвечал на поздравления, улыбался и вообще вёл себя так же, как до болезни. Но как только фотосессия закончилась, его поскорее увели, и на свадебном пиршестве он не присутствовал.

Капоне очень нравилась его сноха, которую он называл её детским прозвищем Буги (первым именем Дианы было Рут, но её младший братишка не мог выговорить «Рути» — у него получалось «Буги»), Сонни и Мэй называли её Кейси.

Альберт Фрэнсис Капоне, 23-летний сын бывшего главаря гангстеров, старался найти свой путь в жизни и зарабатывать честным трудом. «Не поступай так, как отец, он разбил мне сердце», — внушала ему мать. В 1941 — 1942 годах он вместе с дядей Дэнни Коглином держал цветочный магазин в Майами-Бич на Вашингтон-авеню, дом 1456; позже военный департамент определил его в ученики механика на складе Военно-воздушных сил в Майами, а затем он работал на конвейере на авиационном заводе. Они с Дианой переехали тогда из дома на Палм-Айленде на Северо-Восточную 10-ю авеню, дом 8941, но приходили обедать к родителям три-четыре раза в неделю.

Помогать Мэй приехала сестра Мюриел с мужем Луисом Кларком; Алю нравилось находиться в её обществе. Кроме того, у него появилась ещё одна приятельница — Гертруда Коул, которая когда-то была сиделкой при бабушке Дианы, а потом ухаживала за её матерью-алкоголичкой, став практически членом семьи. Гертруде было не по душе, что Буги связалась с семьёй Капоне, но видя, как счастливы новобрачные, она смирилась и подружилась с Алем, привнеся в его жизнь новое развлечение. Она уверяла, что обладает экстрасенсорными способностями и может угадывать номера лошадей, которые на скачках придут первыми.

Аль, неисправимый игрок, снова оказался в своей стихии. Поскольку теперь он не мог ходить на бега, они вместе заполняли карточки, а потом Гертруда отправлялась якобы делать ставки. Аль, как обычно, проигрывал, но для него это было в порядке вещей. Да и семейный бюджет теперь не страдал от его азарта, поскольку ставки и проигрыш были всего лишь игрой воображения. Дружеское участие Гертруды Коул помогало снизить психологическую нагрузку на Мэй, поскольку Алю, как и предсказывал врач, лучше не становилось. Однажды он написал Гертруде записку с просьбой купить для него кое-что в магазине. Некогда чёткий почерк теперь был неразборчивым: дрожали руки. Ему нужны были три колоды карт для игры в «пинокль», баночка аспирина, мыло «Боракс» или «Люкс» — чем больше, тем лучше. За всё это «Ваш старый приятель Аль» обещал расплатиться, а в конце желал «счастливого Нового года». На дворе был октябрь.

Примерно в это же время семья Капоне снова увеличилась — теперь уже совершенно неожиданным образом: нашёлся старший брат Аля, Винченцо, он же Джим, о котором тот 20 лет ничего не знал (по крайней мере, так написано в анкете, заполненной по прибытии в тюрьму Атланты).

Дейдре Мария Капоне сообщает, что это якобы произошло в 1945 году, на её глазах. Винченцо предварительно позвонил по телефону на Прери-авеню, поговорил с Мафальдой, которая родилась уже после его побега из дома, и та пригласила его прийти. Дверь открыла Тереза. Мужчина за пятьдесят, полный, лысоватый, ничуть не похожий на её дорогого мальчика, сказал по-итальянски, что он её сын. «Ты не мой сын!» — Тереза плюнула в него и опустилась на пуф в прихожей. Тогда незнакомец наклонился и что-то зашептал ей на ухо. Это был их общий секрет, о котором больше никто не знал. Винченцо родился слабеньким и после переезда в Бруклин часто болел. Мать стала каждое утро водить его на бойню, где заставляла выпивать стакан свежей бычьей крови. Об этом он не должен был рассказывать никому — даже братьям, а то его станут считать вампиром.

Теперь он напомнил матери про эту историю. Тереза упала в обморок.

История замечательная, любой журнал отвалил бы за неё кучу денег, но, скорее всего, она из разряда легенд. Кстати, Дейдре прибавляет, что, когда Тереза оправилась от шока, душевное потрясение пережил уже Джим, узнав, что никакого ирландца он не убивал (именно это обвинение стало причиной его побега). Впервые после стольких лет увидев брата Альфонсо, Винченцо врезал ему по физиономии. Ну да, конечно. Кто бы ему позволил? И как всё удачно совпало: Аль в этот момент тоже оказался на Прери-авеню...

Джефф Макартур, написавший в 2015 году книгу о Джиме Харте, полагает, что его воссоединение с семьёй произошло гораздо раньше. Кстати, и историю расставания он излагает совсем иначе. Джим, обожавший мир Дикого Запада, просто уехал с одним из странствующих шоу, причём Аль проводил его до парома. Брат сказал, что не может взять его с собой, а через год прислал письмо из Канзаса, сообщая, что путешествует вместе с бродячим цирком. Шоу братьев Миллеров «Ранчо с Дикого Запада» отправилось гастролировать по Европе, а Винченцо Капоне остался в Иллинойсе и вступил в армию под именем Ричард Джеймс Харт (одного киноактёра, звезду вестернов, звали Уильям Харт), заявив, что родился в Индиане и был фермером.

Надев военную форму, Джим успел погоняться в Мексике за Панчо Вильей[74], потом отправился в Европу, дослужился там до лейтенанта, был включён в состав военной полиции и награждён Крестом за выдающиеся заслуги, которым отметили его «невероятный героизм, проявленный в бою»; эту награду получили только 5133 человека из двух миллионов американских солдат и офицеров, а Харту её вручил лично генерал Першинг. Вернувшись в Штаты, он сел в поезд, намереваясь попасть в Голливуд и стать кинозвездой, но добрался только до Небраски: когда поезд остановился на заправку в небольшом городишке Гомер на реке Миссури, Харту понравился живописный вид, и он решил остаться здесь. К итальянцам отношение было предвзятое, поэтому Ричард Харт рассказывал, будто он наполовину индеец — вот откуда чёрные волосы и карие глаза. Через несколько недель после приезда, во время паводка, он спас нескольких местных жителей, автомобиль которых ушёл под воду. Среди них оказалась Кэтлин Винч, дочь местного бакалейщика, ставшая его женой. У них родились четверо сыновей: Ричард Лео, Уильям, Шерман и Гарри.

Джим стал шерифом, так что его мечта осуществилась: теперь он носил высокую шляпу, кобуру, которая принесла ему прозвище Харт Два Пистолета, ковбойские сапоги со шпорами и разъезжал на бело-гнедой кобыле по кличке Бакскин Бетти, хотя у него имелся служебный автомобиль. Когда ввели «сухой закон», Харт вступил в ряды агентов Прогибиционного бюро. «Он был лучше подготовлен к этой работе, чем большинство других агентов, из которых мало кто обладал соответствующим опытом, — пишет Макартур. — В то время как одни становились агентами из ненависти к греху, другие — ради власти, которую давало такое положение, мотивация Ричарда была совсем иной: приключения. Наконец-то он осуществил мечту, к которой стремился с тех пор, как покинул подростком каменные джунгли Нью-Йорка. Здесь бурлила жизнь, его представления о Старом Западе сбывались наяву».

Харт выслеживал самогонщиков, бутлегеров, действовал под прикрытием, а один раз даже устроил очередной налёт с помощью преступника, которого только что арестовал. «Когда становилось жарко, Ричард, чтобы сбежать, использовал свои навыки боксёра, снайпера и даже акробата, которые приобрёл, разъезжая с цирком, — продолжает Макартур. — Многие в городе видели все эти три его таланта, потому что он любил показывать людям, на что способен. Харт использовал любую возможность продемонстрировать свои многочисленные умения: делал сальто или стоял на руках на седле, попадал в цель с расстояния в две сотни ярдов, боксировал с каждым, кто соглашался выйти с ним на ринг». Зато бумажную работу он терпеть не мог: лучше поскорее взяться за новое дело, чем писать рапорты о предыдущем. Составление протоколов тоже не было его сильной стороной, поэтому он постоянно нарушал процедуру. Но коллегам нравилась его бесшабашность, ему пытались подражать. Подвиги Харта часто попадали в газеты (как утверждают, с его же подачи); он прославился на весь Средний и Дальний Запад.

В это время Аль Капоне уже перебрался в Чикаго и тоже делал успешную карьеру — но в прямо противоположной области. Макартур утверждает, что он разыскивал старшего брата, помещая объявления в газетах, и в конце концов они встретились: якобы фотограф из Чикаго Тони Берарди, впервые начавший снимать Капоне, в 1924 году запечатлел его вместе с агентом-прогибиционистом из Небраски.

Во владениях Ричарда Харта бутлегеры скрывались, таились и дрожали перед ревностным блюстителем закона, а в Чикаго Аль Капоне и его приятели открыто разгуливали по улицам, ходили на бейсбол, и полицейские махали им ручкой. Здесь Аль был такой же знаменитостью, как Джим — в Небраске. Поэтому они заключили договор: каждый остаётся на своей территории, не покушаясь на сферу влияния другого. Харт даже сменил род деятельности: несмотря на его не всегда честные методы, его успехи заметили и предложили ему работу в Бюро по делам индейцев. В резервациях царили нищета и алкоголизм, и Харт с присущим ему энтузиазмом взялся за дело, поселившись среди индейцев лакота. Он прилагал большие усилия, чтобы завоевать их уважение, изучил целых семь индейских наречий, оказывал помощь полиции индейских племён не только в борьбе с пьянством, но и в других делах, отстаивал права индейцев, однако зачастую действовал жёстко и авторитарно. Один коллега Харта, не привычный к подобным вещам, был поражён, увидев, что Ричард, встретив на улице пьяного индейца, схватил его за шиворот и стал расспрашивать, где тот надрался. Ошалевший от его крика индеец выложил всю правду, и Харт тотчас устроил налёт на подпольную распивочную. Индейцы дали ему новое прозвище — Койот, потому что он был шустрым и хитрым. В конце концов Бюро по делам индейцев отказалось от его услуг (но прежде он обеспечил безопасность президента Калвина Кулиджа во время визита в Южную Дакоту), и он вместе с семьёй вернулся в Гомер на прежнюю работу.

В сентябре 1930 года в Линкольне, штат Небраска, произошло дерзкое ограбление Национального банка: шестеро грабителей скрылись, прихватив с собой 2,7 миллиона долларов наличными и облигациями. Это было самое крупное ограбление в истории! Банк закрылся, экономика всего штата оказалась на грани краха. Макартур пишет, что Харт заподозрил банду своего брата и попросил его вернуть облигации. «Капониты» грабежами не занимались, однако Капоне по своим каналам вышел на тех, кто это сделал; облигации вернули в Линкольн, и вкладчики получили свои деньги назад — как раз перед тем, как Аль отправился в тюрьму на 11 лет. Легенда это или нет, с точностью установить теперь уже не удастся: потомки Капоне не любили говорить о таких вещах. (По словам Макартура, он узнал о громком деле от своего отца, а Гарри Харт, сын Ричарда, проживавший в Линкольне, косвенно подтвердил эти факты). А вот Дейдре Бэр приводит совсем другую историю: в воровстве обвинили... самого Ричарда Харта.

Будучи шерифом, он имел доступ во все магазины и лавки города, которые должен был защищать. Однако его обвинили в том, что он, используя служебное положение, приворовывает продукты, чтобы кормить семью. Страна тогда погрузилась в Великую депрессию. Харты жили в жалкой лачуге у реки, питаясь пойманной рыбой. Денег ни у кого не было, поэтому фермеры, лавочники и торговцы практиковали товарообмен. Теперь, когда всё оказалось потеряно, включая честь, Ричарду Харту было некуда больше идти — и он снова стал Джимом Капоне. Для его жены и детей, не подозревавших о его происхождении, это было глубокое потрясение: они — англосаксы и протестанты, а он — итальянец и католик!

Тереза обрадовалась возвращению блудного сына, Мафальда же встретила его в штыки. Ральф, убедившись, что это действительно Винченцо, стал помогать ему материально. Жители Гомера не могли не заметить, что Харт Два Пистолета из частых поездок в Чикаго возвращается в новых костюмах, а в его бумажнике завелись деньжата. Известие о том, к какой именно итальянской семье принадлежит её муж, уже не так сильно шокировало Кэтлин: связь с преступным синдикатом оказалась очень кстати. «Мне на это было наплевать с высокой горы», — заявил младший сын Харта, Гарри, в интервью «Омаха уорлд геральд», когда ему исполнилось 90 лет. Его старший брат Уильям погиб на войне, сражаясь на Тихом океане, а Шерман стал работать на Ральфа Капоне в Висконсине. Ральф же с 1942 года использовал Джимми, чтобы отмывать деньги: передавал ему наличные, а тот выкупал накладные, выдавая чеки на имя Уолтера Харта. Мэй пригласила Джима и Кэтлин на Палм-Айленд, но Аль так и не понял, кто к нему приехал.

Репортёры по-прежнему связывали Капоне с новыми делами созданной им «организации», хотя теперь он не имел к ней никакого отношения. Джейк Гузик, приехавший навестить бывшего босса, смог убедиться, что тот «болен на всю голову».

Бандой заправляли другие люди, искавшие для «организации» новые рынки. В начале сороковых годов Фрэнк Нитти убедил Пола Рикку заняться рэкетом кинематографических профсоюзов. К этому делу привлекли Красивого Джонни — бывшего члена банды, уехавшего в Калифорнию ещё в 1924 году. (Его настоящее имя было Филиппо Сакко, но в 1922 году, когда его, семнадцатилетнего, арестовали в Массачусетсе по обвинению в торговле наркотиками, он бежал в Чикаго, где сменил имя на Джон Розелли — в честь итальянского художника эпохи Возрождения Козимо Росселли). Красивый Джонни взял под свой контроль профсоюз осветителей и грозил крупным киностудиям («Парамаунт», «Метро-Голдвин-Майер», «20-й век Фокс») забастовками и прочими проблемами, выкачивая из них дань в сотни тысяч долларов. Однако полиция арестовала двух членов «организации» за вымогательство, и те согласились дать показания против главарей. В марте 1943 года Рикке, Нитти и ещё нескольким членам руководства предъявили обвинения в вымогательстве. Поскольку рэкет киношников был идеей Нитти, Рикка и все прочие потребовали, чтобы тот взял вину на себя и тем спас их от тюрьмы. Нитти в тюрьме уже побывал и с тех пор страдал клаустрофобией. На следующий день после этой встречи, 19 марта, он застрелился. В тюрьму на десять лет отправился Пол Рикка (другие тоже получили сроки); в это время его замещал в должности босса жестокий убийца Тони Аккардо, которому Капоне дал прозвище Джо Баттерс (Бита) — бейсбольной битой он забил насмерть трёх человек, что не мешало ему быть нежным мужем и отцом четырёх детей.

Рикка (по выражению историка Джо Сифакиса, воплощение стереотипа чикагского гангстера) сначала сидел в Атланте, но добивался перевода в Ливенворт. В назидание ему комендант тюрьмы, ненавидевший итальянцев, жестоко избил Фила д’Андреа. И всё же адвокат из Сент-Луиса Пол Диллон сумел всучить взятку главе федеральной комиссии, рассматривавшей ходатайства об условно-досрочном освобождении, благодаря чему Рикку со товарищи перевели-таки в Ливенворт в мае 1945 года. Налоговая согласилась на сделку: Рикка уплатит долги. 13 августа 1947-го всех выпустили на свободу с условием не поддерживать контактов с гангстерами. Официальным главой «организации» был Аккардо, но все решения он принимал только с тайного одобрения Рикки, на время превратившегося в теневого консультанта.

Девятого января 1943 года Аль Капоне стал дедом: Буги родила дочь Веронику. В скором времени у неё появятся три сестры: Диана Патриция, Барбара и Тереза. Две старшие девочки подолгу жили у бабушки с дедушкой и бегали вдоль тенистой веранды, на которой в летнее время семья обедала и где Аль любил отдыхать. Бабушку они называли «мама Мэй», а дедушку — итальянским словом «папа», выговаривая с американским акцентом: «попб». Зато Ральф требовал, чтобы внуки — Дейдре и родившийся в 1944 году Деннис — называли его просто по имени.

За домом Капоне ФБР установило наблюдение, и соглядатаи регулярно отправляли донесения: «Известно, что один из главнейших интересов в нынешней жизни Аля — благосостояние двух детей Альберта, которым он постоянно покупает подарки. Мэй, конечно же, разделяет это чувство». Буги то и дело была беременна, и Мэй время от времени подбрасывала ей деньжат — добавку к зарплате Сонни.

Капоне знали, что они всегда под подозрением, поэтому главной заботой было избежать общения с полицией по какому бы ни было поводу. Но весной 1944 года Мэтти, которому было уже тридцать шесть, как на грех, оказался в неудачное время в неудачном месте: 18 апреля два работника таверны «Зал славы» в Сисеро, где он часто ошивался, заспорили из-за пяти долларов — недостачи в кассе. Ссора перешла в драку, потом прогремели выстрелы... Один из драчунов был убит. В таверне в это время находились человек двадцать; полиция разыскивала Мэтти, чтобы допросить его как свидетеля, а он ни с того ни с сего ударился в бега на целый год. Это, разумеется, показалось подозрительным; полиция снова сунула нос вдела Капоне, ничего интересного там не нашла, однако потревожила покой обитателей Палм-Айленда...

Летом 1945 года доктор Мур прописал Капоне пенициллин. Этот антибиотик начали производить в Америке в 1941 году, но поначалу использовали исключительно для нужд армии; общедоступным лекарством он стал лишь после войны. К тому времени болезнь зашла слишком далеко, так что даже пенициллин не помог: как сообщалось в одном из донесений местного агента ФБР, отправленном в Вашингтон 13 апреля 1945 года, Капоне уже не мог внятно изъясняться (правда, агент назвал это «лёгким итальянским акцентом»), ходить по прямой, удерживать дрожь в руках и стал очень тучным; «Мэй, конечно же, ограждает его от внешнего мира». Впрочем, возможно, что толстый дебил с трясущимися руками и головой был «художественным образом» для показа ФБР и Аль, не растерявший актёрских способностей, успешно исполнял эту роль. Родственники же видели его совсем другим.

В газетах писали, что он играет в карты по собственным правилам и сердится, если не может выиграть; в реальной жизни он обучил Джима, младшего брата Буги, играть в «покер», объяснив, как считать карты, которые ещё находятся в игре, и с помощью каких мнемонических приёмов удерживать эти подсчёты в голове. Репортёры сообщали, что он целыми днями лежит в шезлонге, что-то бормоча себе под нос, или ловит в бассейне рыбу, которую туда специально запускают для него (очередной миф). А старшие внучки вспоминали, как дедушка водил их по саду, показывая цветы, бабочек, птиц и объясняя, как они называются. Рыбу же ловить он снова поехал к Ральфу в Висконсин, где тогда же гостил Джимми со своими сыновьями Шерманом и Гарри. Конечно, с ним приходилось обращаться, как с ребёнком, подсказывая: «доешь горошек», «почисти зубы» и не отпуская одного плавать в лодке. Зато на одной из фотографий Аль с гордым видом катает в коляске годовалого внучатого племянника. (Это не мог быть Деннис, поскольку Ральфи к тому времени развёлся со своей женой Бетти и та не позволяла своим детям навещать семью Капоне; возможно, это был сын Шермана). На Рождество вся семья собиралась как обычно: наряжали ёлку, зажигали свечи. Аль сидел возле кучи подарков, которые дети нетерпеливо распаковывали, радовался вместе со всеми, а потом ел за общим столом.

За Ральфом ФБР тоже пристально следило. Он часто звонил из Майами в Чикаго, но никогда — из дома брата. К нему приезжали друзья «в отпуск» — коренастые, в костюмах тёмного цвета, с кобурами под мышкой. В конце июня 1946 года один репортёр в шутку спросил сторожа из Палм-Бич, дома ли хозяин, и тот, тоже в шутку, ответил, что нет — «уехал на север по делу». Сенсация! Босс вернулся! Вот зачем он ездил в Висконсин год назад! Аль ещё подлил масла в огонь — во время одного из редких выходов в свет в Майами похвалился, что снова руководит делами в Чикаго. А 24 июня в Чикаго застрелили Джеймса Мэтью Рэгена, занявшего место Мо Анненберга, и газеты опять запестрели аршинными заголовками.

Рэген руководил операциями «Дженерал ньюс сервис» — единственной национальной сети, по которой распространялись результаты бегов и прочая информация для букмекерских контор. Это был ценный источник дохода для легальных и нелегальных игорных заведений, поэтому и преступный синдикат, и правительство стремились забрать его под свой контроль. Рэген купил агентство у Анненберга 15 ноября 1939 года, когда над тем нависли обвинения в нарушении антимонопольного законодательства и уклонении от уплаты налогов. Тони Аккардо, Мюррей Хамфрис[75] и Джейк Гузик стали давить на него, чтобы он продал агентство им. Запугать Рэгена не удалось, тогда синдикат создал в Калифорнии другую новостную службу — «Трансамерикэн паблишинг» под руководством Багси Зигеля; букмекеров заставляли оформлять подписку на новости за 100 долларов в день. В Чикаго же появилась ещё одна конкурирующая фирма — «Синий вкладыш» Дэна Серрителлы, которая, правда, быстро сошла со сцены. Поскольку задушить конкурента экономически не удалось, гангстеры прибегли к физическому насилию.

Опасаясь за свою жизнь, Рэген ешё весной рассказал своему другу, репортёру Дрю Пирсону, о структуре организованной преступности в Чикаго; тот передал эту информацию своему приятелю Тому Кларку, назначенному в 1945 году министром юстиции США, и попросил обеспечить Рэгену защиту ФБР. Двенадцать агентов, присланных Кларком в Чикаго, допросили Рэгена, проверили факты и убедились, что он не врёт. Но ниточка от руководства чикагской мафии тянулась на самый верх — к крупным чикагским политикам и финансистам. Этих людей трогать было нельзя — считалось, что они держат мафию в узде. Агенты уехали обратно, а 24 июня Рэген попал в западню, устроенную на Першинг-роуд. Тяжело раненный в руки и ноги, он успел дать в госпитале письменные показания, назвав имя человека, который в него стрелял. 15 августа он скончался, после того как кто-то ввёл ему в полую вену ртуть, а драгоценный документ пропал. В одной газете написали, что Рэгена убили по приказу Капоне, чтобы синдикат смог завладеть его бизнесом.

В Майами поднялась такая буря, что доктору Филлипсу пришлось выступить с официальным опровержением от имени семьи Капоне. Он получил телеграммы от трёх крупнейших новостных агентств — «Ассошиэйтед Пресс», «Юнайтед Пресс» и «Интернэшнл ньюс сервис» — с настойчивой рекомендацией созвать пресс-конференцию, чтобы «избавить себя от множества возможных проблем, которые подобные истории могут доставить в будущем». Филлипс рассказал журналистам, что Аль Капоне, с тех пор как вернулся из прошлогодней поездки на север, постоянно находится в своём доме в Майами и никакого участия в делах не принимает. Пресса не отстала, и в дальнейшем доктор сообщал ей кое-какие подробности: «Физическое и нервное состояние Капоне остаётся во многом таким же, как на момент последнего официального бюллетеня. Он по-прежнему нервный и раздражительный, ему не советуют брать на себя какую-либо ответственность или заниматься предпринимательской деятельностью». Не зная журналистов, доктор думал, что если воззвать к их человеческим чувствам, они оставят в покое семью его пациента: «Миссис Капоне чувствует себя неважно. Физическое и нервное напряжение, которое она испытывает из-за возложенной на неё ответственности, невероятно велико. Поэтому прошу ей не докучать». Вызвавшись лично информировать прессу о всех новостях, лишь бы избавить от этого Мэй, доктор Филлипс навлёк на себя неприятности с другой стороны — местное медицинское сообщество осудило его за разглашение конфиденциальной информации о пациентах...

Когда газетная истерия улеглась, жизнь потекла по-прежнему. Домашние приноравливались к перепадам настроения Аля; вспышки гнева у него происходили уже не так часто. Чужаки по-прежнему действовали ему на нервы, поэтому посторонних в дом пускали с оглядкой. По большей части Аль расхаживал по дому и саду в пижаме, садился в шезлонг, чтобы видеть бассейн, и разговаривал с людьми, которых он убил или приказал убить (например, с Хайми Вейссом), объясняя им, зачем это было нужно сделать. Изредка ходили в гости к Сонни, в кино (если шла какая-нибудь безобидная комедия и можно было взять с собой пару крепких мужчин для безопасности), в тихий ресторанчик, который он обычно принимал за один из шикарных клубов, которые когда-то посещал в Чикаго. Аль полюбил жвачку «Дентин» и лакричные конфетки «Сен-Сен» для освежения дыхания; когда кто-нибудь из братьев брал его с собой в аптеку и позволял самому купить там эти вещи, для него это был праздник.

Теперь он уже чувствовал облегчение от того, что ему не нужно ничем руководить, ни о чём заботиться. Как хорошо быть просто свободным человеком, мужем, отцом и дедом! Все финансовые вопросы отныне решал Ральф, и Аль был ему за это благодарен. Ральф тщательно проверял счета от врачей, задавая вопросы по каждому пункту. Каждый доллар был дорог. Сонни хотел бы помогать матери материально, но не мог: у него теперь была своя семья — как-никак трое детей и четвёртый на подходе. Он купил долю в ресторане Теда Трайны «Теде гротто» («Пещера Теда») и работал там не покладая рук, стараясь увеличить доход.

Годы, проведённые в тюрьме, изменили некоторые привычки Аля: после тесной камеры ему было неуютно в большой супружеской спальне; спал он беспокойно и тревожил Мэй. Перебрались в маленькую комнатку в глубине дома, где стояли две односпальные кровати, — там Аль проваливался в сон, зато Мэй никак не могла заснуть. Поэтому она вернулась в спальню, а муж приходил к ней туда в минуты просветления. В ночь на 21 января 1947 года они спали в одной постели, потому-то Мэй и пробудилась в половине четвёртого от необычного звука — хриплого, натужного дыхания Аля — и поняла, что он умирает.

По прихоти судьбы Эндрю Волстед — конгрессмен из Миннесоты, пробивший «сухой закон», — скончался накануне, 20 января.

Ещё недавно ничто не предвещало скорого конца: в начале месяца Аль прошёл очередное обследование, не выявившее радикальных изменений в состоянии его здоровья; он ни на что не жаловался, разве что накануне был печален и неразговорчив. Когда доктор Филлипс стал допытываться у Мэй, что же необычного случилось 20 января, та неохотно призналась, что Аль позвонил «кому-то из родственников»; разговор не заладился, и он швырнул трубку. Такое уже бывало, поэтому внезапная печаль супруга её не встревожила.

Услышав хрипы, Мэй разбудила мужа, попыталась дать ему воды; ему было трудно глотать. Вдруг начались конвульсии, возобновлявшиеся каждые пять—десять минут. Мэй подняла на ноги весь дом; позвонили доктору Филлипсу, и тот явился в пять утра. К моменту его приезда конвульсии повторялись уже каждые три—пять минут. Лицо Аля перекосило, зрачки расширились, челюсти не смыкались. После укола мышцы расслабились, Аль пришёл в себя. Филлипс нанял нескольких сиделок, сменявших друг друга в течение суток. Состояние пациента стабилизировалось, тем не менее Мэй пригласила приходского священника Барри Уильямса — тот соборовал Аля и помолился вместе со всей семьёй. Прошло два дня. Спазмы прекратились, Аль был в сознании, но всё ещё испытывал стеснение в груди, что указывало на пневмонию. Казалось бы, это не смертельно, однако ни кислородные подушки, ни пенициллин, ни новейшие лекарства от сердечной недостаточности не помогали — Алю становилось всё хуже. 24 января Филлипс созвал консилиум кардиологов, чтобы они подтвердили родным пациента, в особенности воинственно настроенному Ральфу, что Аль получает всё необходимое лечение. Остаётся только ждать, пока лекарства подействуют. Ральф вышел к журналистам, дежурившим у ворот, и сообщил, что у его брата пневмония, но он скоро поправится. В знак того, что беспокоиться не о чем, он угостил репортёров прохладительными напитками (его сфотографировали с бутылками пива в руках).

Сознание то уплывало, то возвращалось, и тогда Аль узнавал людей вокруг себя и вселял в них надежду на то, что он выкарабкается. И всё же эта надежда была слабой. Буги подвела к свёкру двух старших внучек — попрощаться. 25 января 1947 года в 19.25 Аль Капоне испустил дух.

После смерти мужа Мэй больше никогда не поднималась на второй этаж, а ночевала в гараже. Комнату для гостей, где в последнее время спал Аль, она переделала в гостиную, а в гостиной надела на мебель чехлы. В столовой больше не обедали — стол накрывали под одним из трёх портиков снаружи. Дом как будто умер вместе с Алем. Но самое главное — что-то умерло в Мэй. Ей было 49 лет, и большую часть её жизни предстояло положить в могилу.

Как и следовало ожидать, новость о смерти Альфонса Капоне стала мировой сенсацией. За исключением «Майами дейли ньюс», владелец которой, Джеймс Кокс, дал чёткие инструкции редакторам: «Не нужен мне этот сукин сын на первой странице», — все остальные газеты публиковали статьи об Але на первой полосе. Общий тон сводился к «поделом ему»; «Нью-Йорк тайме» в номере от 27 января даже высказала надежду, что кто-нибудь пришлёт покойному венок с надписью «Плата за грехи — смерть». (Как будто праведники не умирают). У ворот усадьбы толпились журналисты и просто зеваки, смеялись, переговаривались. К любой машине, подъезжавшей к воротам, бросались люди: выкрикивали вопросы, делали фотографии. Доктор Филлипс сообщил им, что Капоне умер скоропостижно, через несколько дней после апоплексического удара, а его жена находится в очень тяжёлом состоянии. Этим он опять же хотел оградить Мэй от бестактных расспросов, но сделал только хуже. Воображение у журналистов работало отлично; в газетах сразу написали, будто от Мэй скрывают, что Аля больше нет, поскольку опасаются за её жизнь. На самом деле Мэй, проплакавшись, взяла себя в руки и размышляла вместе с Ральфом о том, как устроить Алю достойные похороны без всего этого цирка.

Чтобы было о чём писать, репортёры засели в архивах, которые называли «газетными моргами», и стали напоминать читателям о боевом прошлом покойного. Для заострения сюжета некоторые события, произошедшие в Бруклине, переносили в Чикаго и наоборот. Историй о том, где, когда и при каких обстоятельствах Капоне получил знаменитый шрам на лице, было столько же, сколько писавших об этом журналистов. Даже серьёзное агентство «Ассошиэйтед Пресс» написало, что Аль родился в Неаполе, а уже потом приехал в Нью-Йорк, а солидная газета «Нью-Йорк тайме» эту «утку» перепечатала, хотя могла бы и проверить. Данные о количестве жертв банды Капоне, приводимые в прессе, напоминали аукцион: кто больше? Дошли до семисот, включая как минимум 14 свидетелей, которых якобы убили, чтобы они не могли выступить в суде; при этом «Лос-Анджелес тайме» 26 января отмечала, что официально Капоне связан только с двумя убийствами. (На сегодняшний день считается, что от рук банды Капоне погибло около трёхсот человек). Разумеется, поднимался вопрос и о богатствах Капоне. Авраам Тейтельбаум уверял журналистов, что Аль умер практически нищим, а в последние годы находился на иждивении своей семьи. Наконец, в 1947 году вышла книга «Рейли из Белого дома»: Саймон Шустер записал воспоминания Майкла Рейли, служившего в охране Франклина Д. Рузвельта. В рекламных целях отрывки из этой книги печатали в газетах, в том числе историю о том, что президент США ездил в бронированном «кадиллаке», конфискованном у Капоне.

Когда после налёта японцев на Перл-Харбор президент США собирался выступить в конгрессе со знаменитой речью «День позора», спецслужбы, опасаясь за его жизнь, решили раздобыть ему бронированный автомобиль. Рейли в своей книге рассказывает: