В году все идет своим чередом. За зимой приходит весна, за тьмой – свет. Точно дерево на токарном станке, вращается мир, и на нем вытачиваются сезоны и месяцы. Нынче Майский канун и второе за месяц полнолуние. Нынче день весны и Голубая луна[4]. Пора ведьмам отправляться в путь.

Сегодня я лисица. Могла бы быть жаворонком, совой, зайцем, волком или выдрой – странствующий народ способен принять любое обличье. Но сегодня – в эту особенную ночь взметающихся до небес костров и полетов ведьм – я лисица.

Я оставляю одежду у костра: юбку из перьев, плащ из волчьей шкуры, ожерелья из полированных камней. Обнаженная, кружусь в свете костра и луны – огненно-золотая, молочно-серебряная. Теперь мне слышны звуки ночи: какой-то зверь лакает воду из ручья, мышь пищит в высокой траве, совы перекликаются в ветвях деревьев, тик-такает жук-точильщик в лежащем бревне. Доносится дурманящий запах сирени. Я устремляю взгляд вдаль – лисица совсем рядом, дремлет в теплой норе. Почуяв меня, навостряет уши. К ней прижимаются три пухленьких сытых детеныша, напоенных теплым молоком. Лисица тревожится оттого, что я, незнакомка, так близко.

Я пробуждаю в ней настойчивое желание пробежаться под звездами. Она вскидывает морду и скалится, настороженная, но в то же время заинтересованная. Я навеваю на нее ощущение прохлады ночного воздуха, мшистой земли под подушечками лап, чувство голода в животе. Дрожа, отворачиваюсь от костра и направляюсь в лес. Земля под босыми стопами мягка, влажна и холодна. Она пахнет дождем и пролесками. Свет луны, струящийся сквозь ветви деревьев, расцвечивает мою смуглую кожу серебряными полосками. Лисица – огненно-рыжая, как угольки под дымком, с белой шеей и грудью – пристраивается рядом.

Ароматы леса становятся ярче, насыщеннее, паутиной сияющих нитей они расходятся во всех направлениях. У лисицы густой теплый мех, и я уже не дрожу. Некоторое время бегу рядом с ней, ощущая ее силу и упоение охотой, проходящей под Голубой луной, с витающим в воздухе обещанием крови и близкого лета. Еще один миг, и мы с ней – единое целое.

Дикие звери по-иному чувствуют голод. Мой голод тих, как зима, и умерен, как старость. У лисицы же он алчный и бурный. Гонимая им, она вынюхивает в дерне лягушек и щелкает зубами, пытаясь поймать в мерцающем воздухе мотыльков. Мы достигаем реки – тут полевки и крысы, но они слишком мелки. Я бегу вдоль реки до поляны, а оттуда – до окраины деревни, где так сильно пахнет добычей. Иду по следу курицы-пеструшки до деревянного курятника и безжалостно оставляю от птицы только перья да пух.

Окольцованная серебром луна – знамение. Воздух по-летнему сладок. Желудок полон. С окровавленной пастью неспешно прогуливаюсь в луговом тумане вдоль зарослей боярышника на границе деревни. Почувствовав дымок, отпускаю лисицу, давая ей возможность уйти к детенышам. Обнаженная, уже в своем теле, ложусь в осоку. Слушаю звуки ночи, яснее других различаю перекличку сов и любуюсь долгим и медленным танцем звезд.

Сегодняшняя ночь знаменует приход лета. Я видела уже четырнадцать летних сезонов.

Темноту озаряют костры и свет разожженных домашних очагов. Цветет боярышник. На его ветвях развешаны любовные амулеты. В круге камней, опоясывающих волшебное майское дерево, танцуют деревенские девушки с горячими сердцами. Они нежны, мягки и белокожи. Их смех подобен гомону прирученных гусей: с подрезанными крыльями, откормленных, упитанных, послушных. Селянки точно свежевыпеченный хлеб. У них цветущий вид и шелковистая кожа. Их заплетенные в косы волосы сияют, как закатное солнце.

Я не такая. Я смуглокожа, дика и быстра. Охочусь с совами, танцую с зайцами и плаваю с форелью и выдрой. В деревни я заглядываю только в обличье крысы или лисицы. Для моего народа деревни опасны. Люди убили бы нас, если могли бы. Но сегодняшняя ночь повлияла на меня. После охоты еще поет кровь, и я не спешу уйти от боярышника, где лежу, дыша ароматом свежей травы и слушая доносящиеся с поляны голоса.

На стелющейся вдоль боярышника тропинке раздаются шаги. Девушка с волосами цвета примулы останавливается возле волшебного дерева. Так это дерево называют люди, хотя о волшебстве они не знают ровным счетом ничего. Но амулеты – кроличью лапку или имя, вышитое на кусочке красной ткани, – могут использовать даже селянки. Любовный талисман, оставленный в Майский канун под Голубой луной на волшебном дереве, даже деревенской девушке способен подарить волнующее чувство приближения лета.

Волшебным деревом выбран боярышник. С переплетенными и скрученными ветвями, дряхлый, как сама старость, обглоданный омелой, обложенный кругом из камней, который люди называют волшебным кольцом. Каждый раз я говорю себе: может, в этом году он умрет. Однако каждый год на искривленных и изломанных ветвях вновь набухают бледные почки. Волшебное дерево не сдается. Оно цветет не больше недели. Но каждый год этот боярышник оживает и плодоносит горстью алых ягод.

Девушка принесла амулет, как и другие селянки. Любовный амулет или заговор на красоту. Я наблюдаю из-за боярышника, как она привязывает его к ветви. В лунном свете поблескивают волшебные камни.

Сегодня ей, беспокойно спящей в девичьей постели, приснится юноша. Возможно, потом она долго будет смотреть в окно на яркую майскую луну. А завтра или послезавтра приснившийся юноша наконец увидит ее – девушку, которую встречал много раз, но никогда не замечал, – и удивится, как раньше был слеп.

После ее ухода я снимаю амулет. Девушка подумает, что его забрали феи. Это лоскуток ткани кровавого цвета – видимо, оторванный от нижней юбки, – продетый в отполированный ведьмин камень[5]. Когда-то у меня был такой талисман, но я давно его потеряла. Где девушка нашла свой? Сколько времени потратила на вышивание при свете свечи? Какое имя произнесла, завязывая нить узелком?

Я рассматриваю крохотные стежки. Пять вышитых шелковой нитью малюсеньких буковок. Читать я не умею – меня некому было учить. Но я знаю буквы – волшебные значки, говорящие со страниц или с могильной плиты. Они обладают силой, но люди ее не разумеют. Буквы много значат. Они складываются в слова. А слова – почти во все что угодно: закон, летопись, ложь.

Буквы вышитого имени юноши: У-И-Л-Ь-М. Это имя дала ему мама. Это имя возлюбленная будет в темноте шептать ему на ухо. Это имя выгравируют на могильной плите, под которой он будет лежать.

У меня имени нет. У странствующего народа нет ни имен, ни хозяев. После моей смерти не будет никакой могильной плиты. Никаких возложенных на землю цветов. Умерев, я стану тысячью живых существ – жучков и червячков – и буду странствовать вечно, до Конца Времен. Такова судьба странствующего народа, и иного нам не надо.

Я уношу амулет к себе в лес, в хижину из расколотых бревен, ивовых прутьев и мха, затянутую шкурами и орляком. Костровая яма с железным котелком находится снаружи. Голодная, я поджариваю закрученные рахисы папоротника с кусочком сала и душистыми травами. Над углями костра готовится подвешенная задняя часть тушки кролика.

Я привязываю амулет деревенской девушки над входом в мою хижину рядом с другими красивыми разноцветными вещами: стеклянной синей бусиной, желтой шерстью, выбеленным черепом сороки. Я собираю цветные предметы и прячу их в лесу.

Яркие вещи у осторожного странствующего народа запрещены. Цвет представляет для нас опасность, с ним мы видны врагу. Представители моего народа прячутся ото всех – даже друг от друга. Мы держимся особняком, никогда не показывая свои цвета.

Селянки носят яркие вещи: ленты на чепчиках, алые фланелевые нижние юбки. Они не боятся, им нравится быть заметными. Но коричневый цвет практичнее. Коричневый безопаснее. В лесу никто не заметит смуглую девушку, перепрыгивающую с ветки на ветку и скрывающуюся в папоротнике. В лесу я – лань, горностай, лисица и соловей. Смугло-коричневая, я живу среди деревьев. Темная, я не отбрасываю тени.

Я незаметна для людей из деревни, поэтому они меня не беспокоят. Лишь их собаки знают о моем пристанище и стараются не приближаться ко мне. «Я как-то уже съела пса и снова съем», – слышат они от меня. Я сижу на волчьей шкуре, одетая в домотканую юбку и кофту из воробьиных перьев, и пытаюсь увидеть в дымке костра, что готовит мне будущее.

Завтра наступит май – месяц цветов, месяц боярышника и пчел. Завтра на деревенской поляне будут веселье и танцы. Девушки украсят родники и колодцы цветами, оставят подношение Джеку-в-зеленом[6] и назовут одну из красавиц королевой Мая, увенчают ее голову цветочным венком. Но мне до этого нет дела. Мне не нужен венок. У меня есть лесные колокольчики и боярышник на краю деревни. И ни один юноша не пленит мое сердце словами любви и венцами. Ни один юноша не привлечет моего внимания. Когда начнется гон, я стану ланью и выберу самца себе по нраву. А потом убегу без оглядки.

Лисица спит в своей теплой норе в окружении маленьких пушистых детенышей. На холме в лунном свете выплясывает заяц-русак. Охотится сипуха. От нее удирает полевка. Я же задерну занавеску из оленьей шкуры и засну на своей узенькой постели из грубой шерсти и папоротника.

Сегодня я буду жаворонком, парящим в синеве небес. Или зайцем пробегусь по склону холма, схоронюсь в тени осоки и пожую первоцвет. Сегодня я сама не своя и не знаю, чего хочу и куда идти. Обгладывая на завтрак косточки под ласковыми лучами утреннего солнца, я жажду податься на просторы холмов.

Однако пищи еще мало, а на странствия нужны силы. После вчерашнего небольшого приключения я слаба, даже несмотря на силу, даримую амулетом селянки. Беру полевую сумку – амулет уже бережно спрятан в карман – и иду на берег реки, к своим ловушкам из ивовых прутьев. Может, в них попалась пара птах или даже кролик.

Сегодня мне везет. Я убираю в сумку четырех пойманных дроздов, несколько луковиц майских цветов и горсть рахисов папоротника – крепко скрученных молодых побегов, которые, как и люди, в начале развития нежны и мягки, но, вырастая, становятся жесткими и горьковатыми. Еды достаточно. Я разворачиваюсь, чтобы вернуться к себе, но тут раздается стук копыт. В четверти мили от меня рысцой скачет подкованный ездовой конь. Я торопливо ухожу с тропинки и прячусь в валежнике. Как только наездник проедет мимо, пойду своей дорогой.

Несколько минут спустя показывается гнедой конь с черной гривой и всадник в желто-зеленом жакете с цветочным венком на голове. Моя ладонь поспешно тянется за амулетом селянки. Ведьмин камень защищает тех, кто не хочет быть увиденным. Он прохладен и гладок на ощупь. Красный лоскут меж моих пальцев горит язычком пламени.

Обычно я не поднимаю глаз – не желаю быть замеченной. Но сейчас любопытство берет верх. Хочется рассмотреть и коня, и наездника. Я осторожно выглядываю из-за веток поваленных деревьев – всадник как раз проезжает мимо меня. На солнце вспыхивают пуговицы его зеленого жакета.

Он из благородных. Это видно по его сапогам и по тому, как он смотрит вокруг – так, будто владеет этим лесом. У него гладкие блестящие волосы, и шкура его коня тоже лоснится. Зачем я разглядываю его? Может, я под действием амулета, который сжимаю в ладони? Я подношу отполированный камень к глазам и смотрю на всадника сквозь маленькое отверстие. Откуда-то знаю: он обернется. И знаю, что зовут его У-И-Л-Ь-М. Когда всадник оборачивается, я вижу, что он юн и красив.

В это мгновение великолепный гнедой конь спотыкается о камень. Юноша теряет равновесие и вылетает из седла. Конь встает на дыбы, дико вращает глазами и выбивает подковами искры из камней. Он забьет упавшего юношу копытами, а помочь некому. Я выскакиваю из своего укрытия и хватаю коня под уздцы.

Успокаивающие чары – и конь почти сразу усмирен. С дикими лошадьми такое не проходит. Они избегают наших прикосновений. Этот же конь объезжен. Нервничает, но приучен к узде. Я поворачиваюсь к его хозяину, лежащему на тропинке. Юноша еще слегка оглушен падением, но теперь вне опасности. Он лишь чуть постарше меня. Я привязываю коня к ближайшей ветви и собираюсь скрыться в лесу.

– Подожди!

Поворачиваюсь и встречаюсь с юношей взглядом. Глаза у него голубые, как крыло сойки.

– Кто ты?

Я не отвечаю.

Названное существо – прирученное существо. А мой народ всегда будет свободен и дик. Стоило сразу уйти от этого юноши. Люди зачастую опасны. Но я медлю. Он выглядит таким безобидным – распластавшийся на земле, с заляпанными грязью рукавами дорогого зеленого жакета и поцарапанной об куст ежевики щекой. И он видит меня – действительно видит. В его глазах блестит мое крошечное отражение. Наверное, поэтому мне хочется остаться, хочется слышать звук его голоса и видеть саму себя в его голубых глазах. Как правило, меня никто не видит. Даже когда я показываюсь, по-настоящему меня все равно никто и никогда не видит.

– Кто ты? – повторяет юноша. Его голос мягок, он подобен бархатной шкуре лани.

Я качаю головой.

– Не бойся. Кто ты? Где твоя родня?

Моя родня – это волки, зайцы и дикие пчелы. Это березы, косули и выдры. Это мой народ, путешествующий в дымке костров и странствующий вместе с лисицами, волками, барсуками и куницами. И я не боюсь.

Вздернув подбородок, отвечаю:

– В лесу.

– Тогда ты, должно быть, королева Мая. – Юноша встает и поднимает с земли слетевший с его головы праздничный майский венок, сплетенный из диких роз и листьев земляники. Он нежно опускает его на мои волосы. – У тебя есть имя?

Конечно же нет. Имена – для ручных существ. Имена – для тех, кто боится той свободы, которой обладаем мы.

Мысли возвращаются к амулету деревенской девушки, и я говорю:

– Я знаю твое имя. У-И-Л-Ь-М.

Юноша улыбается. Почему он не удивлен тем, что мне известно его имя? А, наверное, все селянки знают его имя. Знают его самого, видят сны о нем и выдыхают в подушку его имя. Он удивился бы, если оно не было бы мне известно.

На мгновение от его самоуверенности я теряю дар речи. Однако даже она не лишена толики очарования. Юноша напоминает мне молодого оленя, хвастающего своей первой парой рогов. Он столь же неловок, игрив и самодоволен. Есть в нем то, чем он отличается от своего народа, – некая дикость.

– Уиль-я-м, – пишет он на земле.

У-И-Л-Ь-Я-М. Еще одна буква! Видно, деревенская девушка написала его имя неверно.

– Уиль-я-м. – Его имя звучит так же нежно, как журчание родника.

Он вновь улыбается.

Я редко улыбаюсь. Просто некому. Теперь понятно, зачем я прошлым вечером сняла с волшебного дерева амулет. Понятно и мое беспокойство, и какое-то тянущее чувство. В моей жизни чего-то не хватало, а я этого даже не подозревала. Теперь же, прямо сейчас, я осознала, что именно так тянуло меня сюда и звало.

У-И-Л-Ь-М.

У-И-Л-Ь-Я-М.

Всего одна буква. Один росчерк. Тем не менее я ощущаю его. Внутри имени была пустота, похожая на отверстие в ведьмином камне. И эта пустота жаждала быть заполненной. Заполненной тем, что потеряно. И, глядя на начертанное на земле едва различимое имя, я в глубине души понимаю: потеряна была Я.

Сегодня я треплемый ветром боярышник, колеблющийся и дрожащий. Я спала, прижав к себе цветочный венок, и утром тот все еще зелен, хотя розы увяли и поблекли, поэтому я становлюсь птицей – коноплянкой, коричневой и неугомонной. Я пою и летаю, летаю и пою, но даже это не отвлекает меня. Из головы не идет встреченный юноша. Я с легкостью забывала ручных молодых мужчин из деревни, а его забыть не могу.

Это болезнь? Почему свобода не приносит удовольствия? Солнечно, воздух свеж, небо сияет голубизной, ветер полнится обещаниями. Так почему же я сама не своя и не нахожу себе места? Почему больше не чувствую себя цельной? Почему сердце ноет, а я томлюсь, ярюсь и терзаюсь вопросами?

Я сбежала, когда юноша снова спросил мое имя. Он пытался последовать за мной, но в подлеске был слишком медлителен и неуклюж. Я пронеслась сквозь заросли и колючие кусты, следуя тайными тропками, известными лишь ланям и лисам, а потом пересекла реку на мелководье. Но У-И-Л-Ь-Я-М непостижимым образом остался со мной. Его имя слышалось мне в песне коноплянки и в дуновении ветра. Весь день с высоты небес я высматривала его коня и его зеленый жакет, чутко прислушивалась, надеясь уловить его голос. Не увидев и не услышав его, я наконец вернулась в свою хижину. Попробовала поесть – и не смогла; попробовала поспать – и не смогла; попробовала забыть его – и не смогла. Вместо этого мне вспомнилась песня людей, которую иногда поют юные девушки:

Что это за колдовство такое? Что за хвороба? Я пытаюсь очиститься полынью и валерианой. Я не селянка, чтобы вздыхать по колокольному звону и пению птиц. Я не человеческая девушка, чтобы мечтать о свадьбах и венках. Не следовало мне снимать с боярышника амулет деревенской девицы. Боярышник мстителен, коварен и стар – обкрадывать его было ошибкой. Я вытягиваю из сердцевины ведьминого камня алый лоскут и кидаю его в огонь костровой ямы. Сам камень бросаю в ручей, тот донесет его до моря. Боярышник со временем позабудет о случившемся, и все вернется на круги своя. Однако, несмотря на избавление от амулета, Уильям остается занозой в моем сердце. Когда я все-таки засыпаю, мне снится летняя ночь с ним. Теплый и нежный, он на вкус как земляника и кровь.

Сегодня я пятнистая лягушка в озерных камышах. Озеро глубоко, черно, как трясина, и холодно из-за горных вод: в него впадает с десяток ручьев и водопадов. На возвышающихся над водой островках живут выдры. Сегодня идет дождь. Теплые капли мягко ложатся на землю, точно стежки на нежнейший шелк. А моей душе ничего не приносит радость: ни озеро, ни лес, ни дождь, ни небо – мой возлюбленный далеко, и без него все безрадостно.

Его зовут Уильям Мак-Кормак. Мне поведала об этом белоголовая ворона, которой поведала об этом черная овца, которой поведала об этом полосатая кошка, живущая в замке, окруженном сухим рвом. Замок принадлежит пожилому богачу сэру Джеймсу Мак-Кормаку. Он – лэрд[7] этого участка земли, и Уильям – его единственный сын.

У странствующего народа нет ни замков, ни состояния. Мы не владеем ни землями, ни территориями. У нас есть горы, моря, озера, болота и реки. Они – наше наследие. Но Уильям однажды унаследует все то, чем владеет его отец: замок, земельные угодья, золото, отару овец и амбары с зерном. Все ручные существа, которыми владеет его отец, тоже перейдут ему в услужение. По меркам моего народа Уильям будет богатым человеком. А расположения богатых людей, куда бы они ни пошли, всегда ищут и аристократки, и деревенские девушки, и простолюдинки, и куртизанки. Однажды Уильям влюбится и женится на полюбившейся девушке. Их имена громко произнесут в церкви, где они обвенчаются. На ней будет муслиновая фата, а на нем – венец. Надетое на ее палец золотое кольцо свяжет их навечно. И он уже никогда не будет моим и не посмотрит на меня с любовью. Кто ж полюбит смуглянку, которая не остается надолго в своем теле?

Зря я выбросила ведьмин камень. Такие камни – мощные амулеты. Посмотрев при свете сальной свечи в отверстие в его сердцевине, можно увидеть далекое море и, возможно, даже посмотреть сквозь замковые стены. Если бы я сохранила амулет, то полюбовалась бы на Уильяма, пока он спит. Я не сводила бы с него глаз, где бы он ни был и куда бы ни пошел, пока в конце концов не устала бы от этой игры. Но амулет утерян, а его чары сильны и не отпускают меня. Мне остается лишь надеяться, что я позабуду красивого юношу в зеленом жакете, который короновал меня венком из диких роз…

Сегодня я соловей у окна твоей спальни. Мое пение слаще меда, и все же ты меня не слышишь. Ты сидишь в покоях и читаешь книгу в переплете из красной кожи. Иногда ты вздыхаешь и устремляешь взгляд в окно, но не видишь меня и не знаешь, как жадно я смотрю на тебя с каменного подоконника.

У твоей постели лежит веточка боярышника. «Несчастья грозят тому, кто спит возле цветущей ветви боярышника». Вечером я проберусь в замок мышью, крысой или домашней кошкой, унесу приносящую неудачи ветку из твоей спальни, а вместо нее положу дикую розу – похожую на те, что ты оставил в моих волосах. Розовую розу, свежую от росы и нежную, как утренний свет. Тогда, возможно, ты подумаешь обо мне. А я-то уж точно не перестану думать о тебе.

Кошка мяукает во тьме. В другое время я никогда не выбрала бы ее. Домашние кошки в лучшем случае полудики: подлизываются и урчат, выпрашивая ласку или лакомства. Однако никого не удивит бродящая по замку кошка, никто ее не прогонит. Отчего ты так вздыхаешь, милый Уильям? Отчего так тревожен? Я скребусь в твою дверь, и ты меня впускаешь. Я выгибаюсь и урчу от твоих поглаживаний.

– Киса, киса, – говоришь ты.

Почти имя. Как странно быть названной. Странно и ужасно. Ни один человек не даст мне имени – ни в облике кошки, ни в моем собственном. А Уильяма тянет к диким существам, иначе он никогда на меня не взглянул бы.

– Киса, киса.

Я запрыгиваю на шелковое покрывало. Твоя постель, размером с мою хижину, со всех сторон занавешена тяжелой парчой. Мои когти погружаются в золото и шелк. В очаге разожжен огонь, и по моей подсвеченной шерсти словно пляшут светлячки.

Тебе одиноко, Уильям? Позволь мне спать рядом с тобой. Сегодня я твоя спутница. Я буду охранять твой сон. Ни одна мышь и ни одна крыса не посмеет даже край усика сунуть в твои покои. Я буду лежать на твоей подушке и урчать, пока ты не станешь моим навсегда.

Так вот каково это – быть названным существом, быть прирученным существом, питомцем. Конечно же, это глупо и абсурдно. И все же как приятно находиться рядом с тобой, ощущать твои нежные поглаживания. Сегодня мне приятно быть ручной. К тому же, кроме меня, об этом никто не узнает. Я засыпаю, и рядом с тобой мне снится то, чего я ранее не знала и не хотела. Перед рассветом я возвращаюсь в свое тело – опасно слишком долго находиться в чужом, поскольку потом можно не найти себя. В своем теле я лежу на папоротниковой постели, думаю об Уильяме, улыбаюсь и смотрю на луну, убывающую на гобелене небес.

Сегодня я коричневая горная коза на скалистом склоне. Внизу, в деревне, вижу пастуха с его стадом и фермера с лошадью, запряженной в плуг. У церкви празднуют свадьбу. «Майское замужество – маета в супружестве». Тем не менее невеста в фате, похожей на защитную сетку пасечника, выглядит довольно счастливой. Жених и невеста создают собственный улей, и у них будет свой мед.

На этой неделе я все ночи провожу у постели Уильяма. Не охочусь с совой и не бегаю с лисицей, а ручной кошкой довольно урчу, любуясь Уильямом, когда он спит, или сижу на его коленях, когда он читает, и принимаю лакомства из его рук. Теперь я знаю, что поселившееся в моем сердце чувство – это не проклятье, не заклятие и не иллюзия. Оно столь же реально, как звездное небо, как горячая кровь крысы, пойманной мною прошлым вечером в замковой кухне. Это чувство – такое сильное и такое сладостное – реально и в то же время призрачно и незримо. Меня предупреждали о нем, но оно не кажется мне опасным. К тому же мой Уильям совершенно не похож на других человеческих мужчин. Он добрый, хороший, чувственный и заботливый. Ему не место за каменными стенами и бойницами. Уильям одинок, дик и страстно желает о ком-то заботиться.

Пока я поедаю вереск, пустельга взывает ко мне с высоты:

– Держись от него подальше! Держись от него подальше!

Она предупреждает меня об опасности. Странствующий народ быстро прознает о любом нарушении наших законов. Мое нарушение пока еще не является преступлением, но вызывает беспокойство.

– Держись от него подальше, – кричит пустельга. – Держись подальше от Уильяма Мак-Кормака.

Последние дни я слышала это предупреждение много раз: от овец с полей, от зайца из высокой травы, даже от диких пчел из лесного полога. «Пчелы, пчелы, умер прежний ваш хозяин. Послужите новому?»[8]

Я сердито трясу на пустельгу рогами. Мне не нужны ее предупреждения. Я буду ходить в замок столько, сколько пожелаю, и никакой Уильям не поймает меня в свои силки. И я буду всю ночь спать на его подушке кошкой. Не потому, что он мой возлюбленный, а потому, что мне так хочется. Никто не смеет указывать мне, что делать. И, возможно, тепло очага, шелк и золото покрывала, аромат Уильяма, ласка его поглаживающих шерсть пальцев и его бархатный голос…

Высоко в горах предупреждение пустельги издевательски подхватывают вороны:

– Берегись!

Но я уже в пути: сначала бегу лисицей, затем лечу соловьем, а после урчу кошкой. В ночи ругается сова: «Дура! Прирученная любовью дура!» И мышь, разжиревшая и расхрабрившаяся, кружит в свете гаснущего очага.

Сегодня я жаворонок – кувыркающийся в облаках, оглашающий горные пики трелями, танцующий с радугой. Кто бы мог подумать, что такова любовь? Почему мне об этом никто не говорил?

Прошлой ночью я снова была полосатой кошкой, как и каждую ночь до этого всю последнюю неделю. Я лежала на подушке Уильяма и урчала, любуясь им, пока он спал. Но я более не чувствовала удовлетворения. Мне хотелось большего. И почему бы нет? Почему я должна отказываться от того, что дано познать любой деревенской девушке? Мой народ обладает разной властью. Почему нам запрещено любить? Такие мысли привели меня к возлюбленному не в облике лисицы или соловья, а в моем собственном – смуглом и обнаженном. Уильям распахнул ресницы и увидел меня. Из его глаз на меня взглянуло теплое солнечное лето.

– Как ты здесь оказалась? – спросил он. – Ты фея? Или все это сон?

Я покачала головой.

– Ты снилась мне с нашей первой встречи. Ты вышла из-за деревьев, как лесная лань. И когда внезапно исчезла, мне показалось, что от желания к тебе я сойду с ума.

– Я никуда не исчезала, – ответила я. – Я была здесь все это время.

Потом я познала близость не как лань, волчица или рысь, а впервые как женщина.

«Значит, вот она какая – любовь», – удивлялась я, когда мы лежали боком, кожа к коже: сочно-смуглая и сливочно-белая. Под ладонями и губами Уильяма я пела, как соловей, парила, как орел, выла, как волк, и кричала, как пума.

– Кто ты? – спросил он, когда мы обессилели. – Хотя бы скажи свое имя, чтобы я мог написать его на своем сердце.

Улыбнувшись, я не ответила.

– Как мне найти тебя? Я умру, если больше не увижусь с тобой.

– Я буду здесь, пока в море есть рыба, в ночи – звезды, в небе – птицы и в людских сердцах – мечты.

– Мне будет недостаточно этого времени, – прошептал Уильям и поцеловал меня.

Я жаворонком взмыла вверх, а спустилась вниз, смеясь и преисполнившись любовью. И поклялась вечно быть только его.

Сегодня я должна собрать хворост и все необходимое. Три дня моя хижина пустовала. Три дня костровая яма была холодна и ивовые ловушки никто не проверял. Этим утром я пришла сюда косулей. В солнечном свете над дверью сияли мои яркие вещи, а усевшаяся рядом белоголовая ворона хрипло прокаркала предупреждение. А еще этим утром ко мне пришел большой черный пес. Он сел возле меня, заглянул в глаза и прорычал: «Возвращайся домой! Возвращайся домой!»

Но Уильям не хочет, чтобы я уходила.

– Мне нет дела до твоей хижины, – говорит он. – Мне нет дела до твоих ивовых ловушек. Мой дом – замок. Ты – его королева. Ты будешь есть жареных цесарок и клубнику из моих теплиц. Будешь пить лучшие вина и наслаждаться вкуснейшей выпечкой.

Я пытаюсь объяснить, что, в отличие от людей, мой народ ведет другую – свободную и дикую – жизнь. Мы стелем себе постель под можжевельником и странствуем в согласии с сезонами. Мы ничем не связаны – ни домом, ни семьей, ни именем. У нас их нет.

– Тогда возьми мое имя, – предлагает Уильям. – Мой род знатен и благороден. Я разделю с тобой свое имя, если ты останешься со мной. Мой богатый отец ушел на войну. Когда он умрет – что, возможно, случится вскоре, – я унаследую его состояние. У тебя будут золото, шелка и меха. Будут лошади и слуги. У тебя будет все что душе угодно, если ты останешься со мной.

Мне не нужны ни шелка, ни меха. Мне не нужны слуги. У меня есть шелк стрекозиных крыльев, белоснежная зимняя шубка зайца. У меня есть золото восходящего солнца и краски северного сияния. Я могу слиться с лошадью и галопом пронестись по заболоченным землям или вместе с дикими гусями полететь на юг, к солнцу…

Но ничего из этого я не могу сказать моему возлюбленному, смотрящему на меня с такой нежностью, поэтому обещаю остаться. Он смеется, снова опускает меня на свое ложе и задергивает вокруг нас парчовые занавески. Мы словно оказываемся в шатре странствующего вождя. Уильям говорит, что я его красивая смугляночка и что он лучше умрет, чем расстанется со мной.

– Ты моя красивая смугляночка, – говорит он.

Меня никто не называл так. Мой народ некрасив – во всяком случае, в том понимании, которое люди вкладывают в слово «красота». Мы не приемлем искусственности. Не пытаемся изменить себя, чтобы стать такими, какими не должны быть.

Выщипанные брови, разглаженные волосы, выбритые ноги – не для нас. Так же, как и ароматические масла, корсеты, прически и зеркала. Не для нас бигуди, румяна и пудра. Но ради Уильяма я попробую. Притворюсь ручной, если это поможет мне остаться с ним. Однако мои волосы – черничный клубок, который не поддается расческе. Мои глаза черны, брови густы, тело крепко и сильно. И Уильяму нравится черный шелк волос на моих ногах и в подмышках. Нравится округлость моих грудей и мягкий изгиб широких бедер. Ему не нужно, чтобы я хоть как-то менялась. Вот только здесь, в его замке, чтобы не вышло скандала, его люди должны видеть меня в подходящей одежде, вымытой и благоухающей, умеющей читать письма и укладывающей волосы на манер деревенских девушек, которых я так презираю.

– Когда отец вернется с войны, – говорит Уильям, – я хочу, чтобы он дорожил тобой так же, как я.

– Ты будешь дорожить мной больше, если я буду в бархате, а не в волчьей шкуре?

– В бархате или волчьей шкуре, в дерюге или шелках – ты всегда будешь моей возлюбленной. Но мои люди должны уважать тебя. Я хочу, чтобы они называли тебя «моя леди». Хочу, чтобы они служили тебе так же, как служат мне. Кроме того, – обнимает он меня, – представь, какой красавицей ты будешь в шелковом платье и атласных туфельках, с жемчугами на шее.

И я согласилась, чтобы порадовать его. В конце концов, в притворстве нет никакого вреда. Странствуя соколом, я тоже заимствую чужое оперение. Так какая разница? Я всегда буду дикой смуглянкой из леса, сбросив с плеч чужую одежду и деля с Уильямом постель.

Уильям нашел мне в деревне служанку. Ее зовут Фиона. Бледно-розовая, красивая, она похожа на цветок примулы, без единого намека на дикость. Она должна прислуживать мне: заниматься моими волосами и одеждой. Я знаю: она ненавидит меня. Порой замечаю, как она смотрит на Уильяма, и почти вижу ее мысли: «Что он нашел в безымянной смуглянке? Чем она приворожила его?» Но Уильям не замечает ее взглядов.

– Фиона – хорошая девушка, – говорит он, – она научит тебя необходимому.

Меня это злит. С чего он решил, что эта девчонка может чему-то меня научить? Фиона умеет ловить лосось голыми руками? Или парить в небесах вместе с жаворонком? А может, взбираться по горам до орлиных гнезд? Она умеет наводить чары, что чернее темной ночи, чтобы украсть душу своего врага?

Уильям видит мой взгляд:

– Бедная Фиона. Ты же не завидуешь ей?

Я отворачиваюсь, не сказав ни слова.

– Этой дурочке? Этой бледной мягкотелой простушке? – сам себе вместо меня отвечает Уильям. – Этой вечно вздыхающей, глуповатой и жеманной девице, недостойной целовать мои ноги?

Меня смешит абсурдность его предположений. Дикий народ не завидует ручным существам. Как Уильяму пришло в голову, что у меня могут появиться подобные мысли. Я обнимаю его, смеюсь и говорю, как сильно люблю его.

Теперь Фиона ежедневно и ежечасно находится подле меня. Она будит меня по утрам, приходя с чашечкой горячего шоколада. Наливает воду для купания и ароматизирует ее лавандой и розовым маслом. Она берет книги из замковой библиотеки и помогает мне составлять из букв слова. Приносит одежду и драгоценности, принадлежавшие умершей матери Уильяма.

На мне бархатное багряное платье с нижними юбками из алого шелка. Мои волосы забраны сеточкой из драгоценных камней. Ступни стиснуты туфельками на высоком каблуке. На пальцах – кольца, все руки – в браслетах. В таком виде, по словам Уильяма, я могу жить в замке, не вызывая подозрений. В таком виде, по его словам, я выгляжу как леди, а не как смуглянка из леса.

– Но я и есть смуглянка из леса, – смеюсь я, невзирая на неловкость и беспокойство.

Однако Уильям не смеется вместе со мной. Он смотрит на меня очень серьезно и говорит, что я должна постараться. Слуги – подданные его отца. Именно он является лэрдом замка, и ему передают абсолютно все новости. Из-за него я должна одеваться как леди, иметь при себе служанку, уметь читать и пользоваться вилкой, не бегать, не кричать и не смеяться.

– Если бы ты по-настоящему любила меня, – говорит он, – то постаралась бы и отнеслась к этому серьезно. А ты воспринимаешь все как игру. Пойми: если отец не одобрит мою возлюбленную, то оставит меня без гроша в кармане. Ты этого хочешь?

– Конечно же нет, – отвечаю я, но мое сердце сжимается. Почему ему так важны эти вещи? Стены замка, слуги и золото не сравнятся со свободой. Мы могли бы владеть болотами, озерами, горами и небесами. Могли бы жить вдвоем в лесу и быть всем друг для друга. Но я понимаю, что Уильяму будет не хватать уюта и комфорта его дома, очага и постели с шелковым покрывалом. И он так счастлив, что я сейчас рядом с ним. Мне не следует быть неблагодарной.

И все же, несмотря на то что слуги покорны мне и зовут меня своей леди, я знаю: они презирают меня. Вижу, как они смотрят на меня. А однажды я, будучи крысой, живущей в дырке возле двери кладовой, услышала, как один из поваров обсуждал меня с винных дел мастером.

– Она обычная шлюха, – сказал повар, – хоть и ходит в красивых тряпках и побрякушках.

– Говорят, она была ведьмой, – ухмыльнулся мастер. – Как иначе такая, как она, могла запустить когти в молодого господина?

– Молодому господину едва исполнилось девятнадцать. Мальчику необходимо сеять свое дикое семя, но не в отцовском же замке!

– Я слышал, он хочет жениться на ней, – заметил мастер вин.

Повар покачал головой.

– Мальчишеская блажь. Помяни мое слово, как только хозяин вернется домой, ее с пожитками сразу выставят за порог.

В ярости я оставила тело крысы и слилась с волком. Нашла в долине стадо овец и одной за другой перегрызла белые глотки. Это не принесло ни малейшего облегчения, хотя весь мой мех пропитался алой кровью невинных. А по возвращении в свое тело я поймала на себе любопытный взгляд Фионы. Служанка словно знала больше, чем собиралась сказать.

После этого я осторожничаю и странствую только по ночам. Мне тяжело. Ужасно не хватает прежней свободы. Но ради Уильяма я справлюсь с собой. Ради него я откажусь от всего, так же как и он ради меня, попроси я его об этом. А когда месяц роз достигнет своего пика и настанет день летнего солнцестояния, наша все возрастающая радость наполнит землю розами.

Сегодня день летнего солнцестояния[9]. День, когда странствующий народ собирается на празднование зеленого месяца – не в крылатом или шерстяном обличье, а в собственных телах, темнокожих и диких, – и продает свои товары на ярмарке.

В ярмарочный день на городской площади будут фрукты, мед и ленты. Будут корзины и клетки с птицами. Будут зелья, волшебные заклинания и талисманы на привлечение истинной любви. Будут танцы на лугу, на которые придет даже деревенский люд, боясь и желая что-то купить, позавидовать, попрезирать, поглазеть на празднование странствующего народа.

Я ни разу не пропускала день ярмарки, но сегодня страшусь идти на нее. Предупреждения совы, вороны, пустельги и черного пса уступили место молчанию более зловещему, чем предостережения. Мне не объяснить им, как много для меня значит Уильям. Но Уильям хочет пойти на ярмарку. Хочет показать своей смуглянке город с его красивыми зданиями и каменными башнями. И служанка Фиона сказала ему, что нужно купить много вещей. А еще он обещал мне подарок, особый подарок с рынка.

– Но у меня уже есть драгоценности, платья, туфли, расчески и книги с картинками. Что еще мне нужно?

Уильям улыбается и объясняет, что все эти вещи принадлежали его матери, а у него же мало что есть. До совершеннолетия ему назначено лишь небольшое содержание. Тем не менее он хочет купить мне подарок, чтобы показать свою любовь.

– Позже я буду состоятельным мужчиной, – говорит он. – Я куплю тебе певчую птицу в клетке из ивовых прутьев. Куплю тебе пчелиный рой в медовом улье. Куплю тебе золотое кольцо и надену его на твой палец.

Чтобы это кольцо показывало миру, что Уильям – мой, а я – его. Так-то вам, замковый повар и мастер вин! Люди говорят: «Июньская невеста порывиста и великодушна». Я должна стать июньской невестой, станцевать на лугу в свадебной фате, осыпать всех лепестками роз и раздать детям свадебные пирожки. А селянки будут дивиться, почему из всех девушек Уильям выбрал дикарку.

Я беру Уильяма за руку и с улыбкой отвечаю:

– Конечно, любовь моя. – Мне хочется порадовать его, но также я хочу, чтобы все они увидели, как мы счастливы. Мы пойдем с ним под руку, как король и королева Зеленых Кущ: я – в красном бархатном платье, а он – в небесно-голубом жакете.

Черный пес безмолвно наблюдает за мной. Пустельга молча взмывает ввысь. Уильям зовет кучера, и мы садимся в карету вместе с его слугой и, конечно же, моей служанкой Фионой. По пути на рынок я напеваю про себя коротенькую песенку странствующего народа:

Город расположен в шестнадцати милях от замка: в двух часах езды быстрой рысью. День выдался теплым, и я потею в бархате платья. О, быть бы сегодня ланью на прохладных лесных опушках. Или выдрой в озере, или рыбой в реке. Но я не смею сейчас отправиться в странствия, не рядом с Уильямом и служанкой Фионой, следящей за каждым моим движением.

Я сижу, оглядывая окрестности и делая вид, что слушаю рассказы Уильяма о городе – городе, который знаю так же хорошо, как он, поскольку видела его много раз птицей, собакой и лошадью. Но я не могу признаться в этом, боясь предать свой народ. Возможно, когда мы поженимся, я все ему расскажу. Муж и жена делятся всем.

Наконец мы доезжаем до рынка, что раскинулся на мощеной площади с фонтаном, здесь сотни лавок борются за внимание покупателей. Разумеется, я сразу узнаю своих. Одна из наших продает ворон: почти всю жизнь она провела среди пернатых и теперь, если не считать проблесков седины в волосах, больше похожа на черную птицу, нежели на женщину. Другая продает талисманы и амулеты: гроздь колокольчиков, отпугивающих фей; птичью голову на ивовой ветви, исцеляющую от чумы; флакончик радужной воды, избавляющей от страданий. Еще одна, дряхлая, как сама старость, с дубовой коричневой кожей, изборожденной морщинами, точно древний боярышник – трещинами, продает нитки разноцветных бусин: бирюзовых, берилловых, аметистовых, кварцевых, жемчужных и рубиновых.

Уильям останавливается возле лавки старухи.

– Сколько они стоят?

Ее глаза блестят, как озера, и так же холодны.

– Для этой молодой леди бесплатно, – отвечает она. – Отданное в день солнцестояния, даром вернется нам сторицей. – Старуха протягивает скрюченную руку с бусами из тигрового глаза, коричнево-золотыми в солнечном свете. – Носи их, моя красавица, – шепчет она, застегивая на моей шее застежку. – Золото твоих глаз ярче и чище того, что посулил тебе он.

Я благодарю ее, хотя она встревожила меня. Старуха полагает, что Уильям может обманывать меня? Но я знаю его лучше. Мой возлюбленный искренен со мной. Она просто хочет напугать меня, но я не стану ее слушать. Я излишне громко смеюсь, делая вид, будто рассматриваю рулоны шелка. Нитка бус на шее душит меня, и я оттягиваю ее. Снова смеюсь и беру Уильяма за руку. Я пытаюсь не обращать внимания на дикие темные глаза, глядящие на меня из каждой лавки, на дикие темные лица, на которых написано обжигающее презрение…

Мы возвращаемся в замок молча. Уильям едет на коне. Шею Фионы тоже украшают бусы, только из кварца – белого, как подснежник. Уильям подарил их ей в благодарность за то, что она проделала с нами дальний путь. Меня это не беспокоит. Ее нитка бус – дешевка, столь же бесцветная, как и сама Фиона. И все же мне не нравится, с какой улыбкой служанка прижимает бусы к груди, словно вспоминая приятное прикосновение. Не нравится, как она смотрит на Уильяма из-под полуопущенных ресниц. Не нравятся ее волосы цвета примулы, напоминающие мне о деревенской девушке, которая повесила амулет на волшебное дерево.

А что, если это была Фиона? Я не видела лица девушки. Возможно, это она вышила имя Уильяма на шелковом лоскутке, просунула его в отверстие ведьминого камня и повесила на волшебное дерево. Фиона подозревает, что я украла его? Может, она потому и ненавидит меня?

Но если и так, что с того? Нас с Уильямом связала любовь. Мне ведомо его сердце, как ему – мое. Мне не нужны чары, чтобы удержать его, не нужен амулет, чтобы находиться рядом. Уильям будет верен мне. Что бы дальше ни случилось, он останется верен.

Мне бы заклясть возлюбленного шелком – красным, как летние розы. Заклясть его рунами – столь же тайными, как людские сны. Заклясть его боярышником, розмарином, плющом и жимолостью, вплетя их в амулет, дабы мой возлюбленный был мне верен.

Нет, я не сомневаюсь в Уильяме. Наша с ним любовь подобна горам. Подобна бурному морю. Подобна полуночному небу. Но меня все еще тревожат слова старухи, и я тоскую по свободе. Прошлой ночью я странствовала вместе с совой. Мы охотились на мышей, шныряющих в замковом сухом рву. Я не осмеливаюсь уходить далеко, боясь быть раскрытой. Но мне так не хватает горных пиков, холодных черных вод озера, леса и островков. Я скучаю по бескрайнему небу, солнцу и рвущейся из горла утренней песне.

Уильям по-прежнему не понимает, почему я не называю своего имени.

– У тебя должно быть имя, – однажды говорит он. – У всех божьих созданий есть имена.

Но я не одно из его созданий. Мой народ древнее твоего бога. Мой народ жил здесь, когда эти горы были льдом, а долины – потоками талой воды, стекающей с ледников. Назови любую птицу, любое насекомое, любого зверя – и я скажу тебе, что была ими всеми. У меня нет собственного имени, меня нельзя приручить и мной нельзя повелевать. Но ничего из этого я не могу сказать возлюбленному, заглядывающему в мои глаза с такой серьезностью.

– Ты зовешь меня своей красивой смуглянкой. Иного имени мне не нужно, – отвечаю я.

– Моему отцу так же звать тебя, когда он вернется с войны? И пастору на нашей свадьбе тоже говорить: «Я соединяю узами брака Уильяма Джона Мейкписа Мак-Кормака и… красивую смуглянку»?

«Июльская невеста прекрасна, но вспыльчива». Я не хочу быть вспыльчивой, но что ответить Уильяму на его поддразнивания и давление?

– У меня нет имени. Мой народ не нуждается в именах.

Однако в этот раз Уильям не отступает.

– Тебя зовут Аманда? – спрашивает он. – Аманда – значит «любимая». Или Айлса – «благородная девушка»? Или Мораг – «принцесса»?

– А Фиона? – хитро подхватываю я. – Что значит это имя?

– «Белая леди».

Могла бы догадаться. «Июльская невеста прекрасна, но вспыльчива». Я отворачиваюсь, чтобы Уильям не заметил мои хмуро сведенные брови.

Он смеется и заключает меня в объятия.

– Ты же не завидуешь бедной Фионе? Разве солнце может завидовать одуванчику? Разве звезды могут завидовать светлячкам?

Я мотаю головой.

Уильям снова смеется.

– И все же я не могу жениться на безымянной девушке. Я назову тебя Малмойра – «темная госпожа гор». Теперь у тебя есть имя, смуглянка. Теперь ты принадлежишь мне.

Он целует меня и смеется, не ведая, что всего одним только словом заклял меня быстрее, чем любые чары фей.

Мне бы заклясть возлюбленного солью, свинцом или мятой болотной. Заклясть его паучьим шелком, блоховником и живокостью. Заклясть его шелестом крыльев лунных мотыльков, бьющихся об окна в ночи, и привкусом воспоминаний, что растворились дымком.

Названное существо – прирученное существо, подтверждает история моего народа. У названного существа есть кров и очаг. У названного существа есть хозяин. Теперь есть имя и у меня: Малмойра, Темная госпожа. Я ношу его как золотую корону. Я ношу его как ошейник.

Сегодня я не нахожу себе места. Мне хочется бежать, летать, плавать и охотиться. Я взлечу журавлем над болотами. Медведем половлю рыбу в озере. Лисицей пробегусь…

Но мой разум не может вырваться на свободу. Журавль улетает без меня. Медведь, мотая башкой, охотится в верховьях реки. Лисица нападает на курятник и несется по лугу без меня. Моя голова словно в огне. Что это за болезнь?

Служанка Фиона приносит мне лекарство. Но я хочу остаться одна, сбросить кожу и освободиться. Может, я подрастеряла навыки? Тогда попробую переместить сознание в кошку, мышь или крысу. Посижу на карнизе. Пробегусь по каменным коридорам. Подышу свежим ночным воздухом и полюбуюсь на звезды…

Нет, не получается вырваться из тела. Платье с корсетом ощущается клеткой. Серебристая сетка на волосах – рыболовной сетью со свинцовыми грузилами. Бусы из тигрового глаза на горле – уздечкой с раскаленными камнями. Я хочу сорвать это все с себя, но не могу. Теперь у меня есть имя. Оно связало меня по рукам и ногам. Я более не дитя природы, не одна из странствующего народа. Теперь я названное существо – девушка по имени Малмойра.

На какое-то время я перестаю соображать. Чувствую себя дикой птицей в силках, лисицей в капкане. Мне хочется кричать, кусаться, метаться. Но все, на что я способна, – сидеть молча у окна и смотреть на небо.

Уильям зовет меня на ужин. Нам подадут жареную дичь, артишоки и вина. Подадут яблочный пирог, засахаренные фрукты, вишню и персики. Я должна надеть желтое шелковое платье и украсить пальца золотыми кольцами. Слуги будут низко кланяться, звать меня «моя леди» и прятать за ладонями презрительные усмешки, думая: «Тебя и правда зовут так, моя леди? Да неужто?»

Я отвечаю Уильяму, что не голодна. Я не спущусь на ужин. Он выглядит недовольным, но ничего не говорит и идет ужинать без меня. Как бы мне хотелось поделиться с ним своими чувствами. Но нельзя, ведь я раскрою не только личные секреты. Я не могу предать собственную сущность, свой род. Хоть странствующий народ и отрекся от меня, но он по-прежнему мой народ.

Прошлой ночью шел дождь, его звук напоминал мне обрушивающийся сверху поток воды вперемешку с камнями. Во сне я пыталась найти в ручье выброшенный амулет, чтобы с его помощью увидеть Уильяма. Но ручей полнился битым стеклом, которое резало мои руки, они кровоточили, и вскоре уже вся вода стала кровью – густой, горячей, багряной…

Из тревожного сна меня вырвали голоса.

Уильяма рядом не оказалось. Я поднялась и вышла. В коридоре мерцал свет. Я увидела мужчину в верхней одежде с фонарем в руке, стоящего ко мне спиной Уильяма и Фиону в платье из серого батиста с распущенными волосами. Сердце кольнуло от того, как служанка смотрела на Уильяма из-под ресниц.

– Что случилось? – спросила я.

Уильям оглянулся. Возможно, виной была игра света, но мне показалось, что он раздражен. Не на меня, я никогда не вызывала у него раздражения. Должно быть, что-то произошло.

Не сказав мне ни слова, Уильям жестом показал, чтобы я вернулась в спальню. Неудивительно: я была в ночной сорочке, босая, растрепанная. Я вернулась в комнату и стала ждать Уильяма. Однако проходили часы, а он не возвращался. Я слышала доносящийся со двора его голос и ржание примерно десятка лошадей. Кто-то приехал.

Раньше я могла стать птицей и посмотреть, что вызвало такой переполох, но теперь я на это не способна. Как не способна стать крысой и узнать, что творится в стенах замка. А теперь я просто ждала прихода Фионы на рассвете. Она должна была принести шоколад и горячую воду и помочь мне одеться. Однако этим утром я не дождалась ни горячей воды, ни шоколада в фарфоровой чашечке, ни песочного коржика. Вместо этого служанка Фиона принесла мне простенькое зеленое батистовое платье и тарелку овсяной каши. Она по-быстрому расчесала мои волосы и убрала их под белый чепец. И все это время она смотрела на меня из-под длинных ресниц, словно говоря: «Я знаю, кто ты. Ты не одна из нас. Господин, может, и не понимает этого, но я понимаю».

Я не задавала вопросов о платье и скудном завтраке. Молча сполоснула лицо и руки холодной водой. Фиона наблюдала за мной, не предлагая помощи. Когда я потянулась за браслетами и кольцами, которые сняла на ночь, она елейным голосом произнесла:

– Господин пожелал, чтобы я забрала их. Они принадлежали моей леди и не должны были покидать ее покои.

Я удивилась, но вновь ничего не сказала. Надела бусы из тигрового глаза и пожалела, что я не тигрица. Будь я тигрицей, разодрала бы глотки всем деревенским девкам – этим белым и жирным, как сливки, крольчихам. Я бы разодрала их бледные глотки и, покрытая с ног до головы их кровью, станцевала под дождем. Разумеется, это невозможно. Но все же подаренные Уильямом бусы из тигрового глаза я могу надеть. И могу улыбаться, хотя мое сердце превратилось в свинец и улыбаться совершенно не тянет. Мой Уильям скоро придет. Мой Уильям все это объяснит.

Фиона ушла, довольная, как кошка, объевшаяся сметаной. Я опрокинула холодную кашу на пол и попыталась читать лежащую на столе книгу. Это была сказка о прекрасном принце, который влюбился в принцессу. Злая ведьма прокляла принцессу и заставила ее мыть полы в замковых кухнях отца принца. Глупый принц не узнал принцессу, когда отправился на ее поиски. Но добрая фея, растроганная мольбами девушки, пообещала исполнить три ее желания. Принцесса попросила красивое шелковое платье, танцевальные туфельки и карету с четверкой белых лошадей. И все это для того, чтобы принц заметил ее. Конечно же, как только она снова стала красивой, он женился на ней и надел на ее палец золотое кольцо, чтобы показать, что она принадлежит ему. Получив отцовское благословение, они жили долго и счастливо.

Нелепая история. Принц должен был узнать свою возлюбленную в любом обличье. Даже в облике птицы, крысы, змеи, лисицы или ласки. Его сердце должно было указать на нее. Отчего принцесса молчала, когда он ее искал? Зачем скрывалась на кухне, ожидая спасения, а не спасала себя сама? И при чем здесь вообще отец принца? Почему принцесса потратила три желания на какие-то танцевальные туфельки, платье и карету с четверкой лошадей?

Я подумала, что иллюстрации прольют свет на эту историю. Но принцесса на картинках выглядела как Фиона: деревенская девушка с волосами цвета примулы и круглым бледным лицом, источающим яд, словно молочай. Принц на иллюстрациях был под стать ей. Зато злая ведьма изображалась темнокожей и одетой в лохмотья и перья. С растрепанными черными волосами и глазами – черными, как котлы с нагаром.

Интересно, чем девушка прогневала злую ведьму? Презрительно-насмешливым взглядом, будто говорящим: «Я знаю, кто ты. Ты не одна из нас»? Или чем похуже?

Я взглянула на себя в зеркало. Даже несмотря на убранные под чепец буйные волосы, я все равно походила на злую ведьму. Я сдернула чепец и встряхнула волосами. Сняла бы и душившие меня бусы, но терпела неприятное ощущение, ведь это подарок Уильяма.

Но его ли это подарок на самом деле? «Отданное в день солнцестояния даром вернется нам сторицей». Вспомнились слова старухи, сказанные ею, когда она застегивала нитку бус на моей шее: «Золото твоих глаз ярче и чище того, что посулил тебе он».

Фиона вернулась только днем. Увидев на полу разбитую тарелку и рядом с ней книгу с картинками, она впервые посмотрела мне прямо в глаза как равная. Глаза у нее голубые, как незабудки. И взгляд намного смелее, чем я ожидала. Я заметила на ее шее подаренные Уильямом бусы. Захотелось сорвать их, чтобы бусины рассыпались по полу, и расцарапать лицо служанки ногтями. Мой яростный взгляд не испугал Фиону, она улыбнулась, словно говоря: «Я знаю, что тебе хочется сделать. Но ты не посмеешь, потому что тебя приручили».

А потом она елейным голосом произнесла:

– Господин выражает тебе наилучшие пожелания и просит передать, что у него важные семейные дела. К сожалению, это означает, что он не может более оказывать тебе гостеприимство. Ему не до гостей. Он надеется на твое понимание и желает тебе счастливого пути.

Я мгновение молча смотрела на нее.

– Это Уильям сказал? – потрясенная, я забыла добавить «господин».

– Нет, это слова не молодого господина. Это слова самого господина.

– Самого господина? – глупо переспросила я.

– Да, – улыбнувшись уголками губ, ответила Фиона, – Джон Мак-Кормак вернулся домой.

Я возвращалась в хижину по большой дороге, а не по той, что ведет в деревню. В другое время я полетела бы сорокой, поскакала горной козой или переплыла озеро дикой уткой, а потом побегала по лесу вместе с ланью. Но в этот раз я вынуждена была идти пешком, и, хотя я шла босая, а не в туфлях на высоком каблуке, путь до моей хижины занял у меня почти всю оставшуюся часть дня.

Давно я не спала на своей постели из папоротника и шерсти. Давно не разжигала огонь в костровой яме и не сушила мясо в дыму. Крыша хижины полуобрушилась под весом упавшей на нее ветки. Внутри побывали животные. Влажное покрывало покрыли пятна плесени. А разноцветные вещи – ленты и бусины – кто-то утащил. Может, сорока. Или белоголовая ворона.

Приводя хижину в порядок, убеждаю себя, что Уильям придет за мной, как только сможет, и мы снова будем вместе. И потом, разве не этого я хотела? Жить со своим возлюбленным в лесу, где деревья служат стенами, а звезды – потолком?

Я пытаюсь не печалиться. Даже напеваю песенку, вот только слова звучат глухо и пусто.

Что я здесь делаю, Уильям? Опускается ночь. Охотиться уже поздно, как и собирать рахисы. Да и сезон их сбора закончен: папоротник вымахал, пока меня не было. Сколько времени прошло? Пролески отошли, боярышник не дает больше почек. Июльские небеса над озером пылают огнем и золотом. Уильям видит то же небо из окон своего замка? Как, должно быть, он переживает! Как, должно быть, рвется сердцем ко мне! Но его отец теперь дома, и Уильям обязан подчиняться. Мне следует быть терпеливой. Нельзя поддаваться гневу. Закончив со своими важными делами, Джон Мак-Кормак, возможно, примет меня. Увидит меня и поймет, как дорожу я его сыном. С чего бы иначе я оставалась рядом с ним и носила дорогие платья в угоду ему? С чего приняла от него имя и оставила путь странствующего народа?

А если он не поймет…

Если так, то мой возлюбленный придет сюда и будет жить со мной в лесу. Поначалу ему будет тяжело, но разве не он сотни раз повторял мне: «Да я лучше буду жить в хижине с тобой, чем во дворце – без тебя. Я лучше умру, чем проведу хоть ночь вдали от тебя».

Что ж, на ночь нас, может, и разлучили. Но никто не сможет разлучить нас навечно. Завтра нужно подготовиться к твоему приходу – переделать хижину. Для стен я использую древесину дуба, для крыши – тростник с озера. Изнутри украшу ее кроличьими шкурками, мхом, папоротником и вереском. Я наловлю и приготовлю рыбу, принесу из садов зеленые сливы, со двора церкви – яблоки, с дальних полей – дикий овес. Я сделаю тебе одеяло из нежнейшей овечьей шерсти и раскрашу ее в цвета любви: алый, пурпурный и синий. И если твой отец не смягчится, то мы будем жить вдвоем в лесу: собирать ягоды, охотиться на оленей и спать снежной зимой в объятиях друг друга. Пусть у меня не будет свадебной фаты и золотого кольца на пальце, зато у меня будешь ты. Мне большего и не нужно. Сладких снов, любовь моя! Пусть тебе приснюсь я. Знаешь что? Проживи я хоть тысячу лет, все равно мне не хватит ночей, где во снах я буду видеть тебя.

Прошла неделя с тех пор, как я покинула замок, не поговорив с Уильямом. Он не знает, где я и как найти меня в лесу. Но вскоре он обязательно меня найдет. Как мне хочется увидеть его! Хотя бы в облике домашней кошки. Но я не могу переместить сознание даже в крошечное существо. Ни лягушка, ни муравей, ни жучок не впускают меня в свое тело.

«Августовская невеста покладиста и хлопотлива». Я изо всех сил пыталась быть таковой. Моя хижина выстелена свежим мхом и усеяна летними розами. Каждый день я кладу на пол чистые половички из ситника. Я охочусь на дроздов, ловлю форель и собираю ежевику с дикой земляникой, готовясь к приходу возлюбленного.

Но Уильям не приходит. Где он? Никто не идет ко мне через долину. По стелющейся от замка дороге не стучат копыта лошадей. Почему Уильям мучает меня столь долгим ожиданием? Он же должен знать, где я! Он заболел? Его околдовали? Или он просто меня позабыл?

Нет, это невозможно! Наша любовь крепка, как горы, и безбрежна, как океан. Может, он испытывает меня? Проверяет, сколь долго я выдержу без него?

Никогда раньше я не нуждалась в своем даре так, как сейчас. Стать бы птицей, зайцем – хоть на час! – и получить ответы на свои вопросы. Но я утратила дар. Как это возможно? И как все исправить?

Прошлым вечером я ходила к волшебному дереву – древнейшей представительнице моего народа. Свой облик боярышника она скидывает крайне редко – раз в году, ради рынка. Но я знала, что ей все ведомо, и надеялась, что она сможет мне помочь.

Я нашла ее в луговом тумане, влажную от росы. Камни вокруг нее островками возвышались над дымкой. Лишь одна ветвь еще давала плоды – скудные и зеленые. Сколько Древнейшей лет? Кто-то из странствующего народа верит, что ей больше девяти сотен лет и она появилась на свет, когда странствующий народ заселял все Девять Миров. Сейчас нас мало, становится все меньше, в то время как ручные существа плодятся и множатся.

Ветви волшебного дерева покрывали лоскуты и ленты. Древнейшая любит безделушки и за свои чары требует платы амулетами. Чаще всего любовными, конечно же, но и не только ими: птичьими черепами, оберегающими от чумы; серебряными ложечками на рождение ребенка. Талисманы стучали друг о дружку, подхваченные ветром, и дерево напоминало беззубую старуху, шамкающую деснами в свете луны.

– Ты меня слышишь? – прошептала я.

Боярышник затрепетал и защелкал амулетами. Ячменная луна[10] над Древнейшей затачивала свой серебристый серп.

– Мне нужна твоя помощь. Меня покинул дар странствовать.

Раздался шелестящий насмешливый шепот, отдаленно похожий на смех.

– Покинул? – переспросил боярышник хриплым вздыхающим голосом. – Ты сама отказалась слушать своих. Бросила нас ради человеческого мальчишки. Ради горсти блестящих камней. Ради обещанного кольца.

– Это неправда, – возразила я.

– Названное существо – прирученное существо. Ты позволила мальчишке дать тебе имя. Как теперь сможешь жить среди свободных и диких?

– Должен быть какой-нибудь способ, – настаивала я.

– О, он есть, – прошелестел боярышник, – но тебе придется нелегко.

– Скажи какой!

– Всему свое время. За мудрость должно платить. Отдай мне свои красивые туфельки, и я дам тебе совет.

Я сбросила с ног туфли и повесила на ветку боярышника. Кожаные и изысканные, с серебряными застежками и алыми каблуками, они великолепны, но я носила их только ради Уильяма, мне гораздо удобнее без них.

– Прими их с моим благословением, – сказала я. – А теперь скажи, что мне делать.

Боярышник довольно крякнул.

– Сначала отдай все то, что он дал тебе: каждый вздох, каждое слово, каждое обещание – каждую крупицу полученного. И когда ты будешь свободна от этого, тогда освободишься и от него самого, твое имя растает, как снег по весне, и ты вновь сможешь странствовать сколько твоей душе угодно.

– Но я не хочу освобождаться от него. По-другому никак нельзя?

Древнейшая вздохнула.

– Как взлетишь ты с камнем на шее? Как побежишь с цепями на ногах?

– Но я люблю его.

– Твоя любовь – это камень. Твоя любовь – это цепи, – отозвался боярышник. – Тебе не обрести свободы, пока ты не избавишься от них.

Я тоже вздохнула.

– Тогда так тому и быть, Древнейшая. Лучше жить в цепях с возлюбленным, чем свободно странствовать без него.

Она рассмеялась.

– Поживем – увидим. Возвращайся в свою холодную постель. Подумай о моих словах. Возможно, в скором времени ты изменишь решение. И спасибо за красивые туфельки. Даже такая старуха, как я, любит милые безделушки.

Она кокетливо встряхнула лентами и амулетами на своих ветвях. И я уже не в первый раз задумалась: помнит ли Древнейшая амулет с ведьминым камнем? Может, происходящее – мое наказание за то, что я забрала принадлежащую ей вещь? Но я не могу ни вернуть амулет, ни попросить прощения. Лента из амулета сгорела, а камень вернулся в воду.

Я развернулась и пошла босая через лес к пустой хижине, чтобы сидеть у горьковатого дымка костровой ямы и страдать в одиночестве.

Наконец-то письмо от Уильяма! Я нашла его утром возле хижины, под орешником. Его пощипывала клювом белоголовая ворона. Я попыталась поговорить с ней, но она лишь каркнула: «Письмо». От радости я тут же открыла его, а когда прочитала, ворона уже улетела.

У моего возлюбленного трудноразборчивый почерк – все буквы украшены причудливыми завитушками, но я потихонечку разобралась. К тому же письмо написано любимой рукой, словами, которые Уильям избрал для меня.

Ни за что! И мысли такой не приходило.

Фиона оставила письмо у хижины в мое отсутствие. Еще я нашла у костровой ямы аккуратный сверток с хлебом и сыром, мед и корзину с фруктами. Наверное, Фиона оставила их для меня под неусыпным оком белоголовой вороны.

Фиона. Деревенская пышечка. Мне претит тот факт, что она приходила сюда и совала свой нос в мою хижину. Как она узнала, где меня найти? Деревенские знают, где я живу? И почему Уильям послал ее, а не пришел сам?

Разумеется, я знаю почему. Такие вещи требуют времени. Уильям сказал, что мы должны быть терпеливы. Он думает обо мне – это хорошо.

И все же жаль, что он сам не пришел, с одобрения его отца или без него. Почему-то вспомнилась та сказка, в которой принц не узнал свою возлюбленную, когда она работала на кухне.

Что ж, я не кухонная принцесса и не буду прятаться и чахнуть от любви. Если Уильям не придет ко мне, я сама схожу к нему. И если кто-то вздумает нас разлучить…

Бойтесь гнева красивой смуглянки!

Мне бы заклясть возлюбленного дымом, мхом и орлиными перьями. Заклясть его рунами столь сильными, что даже смерть предпочтет обойти его стороной. Мне бы заклясть возлюбленного его именем и моим – тем самым, которое так дорого мне обошлось: вышить их на лоскутке и носить у сердца, чтобы, сколько бы миль нас ни разделяло, мы всегда были вместе.

Сегодня снова пришла Фиона, но в этот раз я ее поджидала. Она принесла мне хлеб, медовые пряники, молоко, сыр и кувшин с вином. Письма от Уильяма не было. Но ее довольный взгляд кошки, объевшейся сметаны, вызвал у меня подозрения. Могла она украсть письмо? И хотела ли украсть что-то еще?

Я тоже написала Уильяму письмо. Орлиным пером на бумаге из сухих цветов. На это у меня ушло четыре дня. Мне хватило одной страницы, запечатанной огарком свечи.

Малмойра. Как странно писать это имя! Оно не воспринимается частью меня. Тем не менее это подарок Уильяма. Подарок, от которого я не смогла отказаться. Теперь я сделала ответный дар – символ моей любви к Уильяму: ароматический мешочек с вышитыми на нем нашими именами, заполненный фиолетовой лавандой. Я подарю его завтра при нашей встрече.

Фиона взяла мое письмо с усмешкой. Но она не сможет открыть его, не сломав восковой печати. Не вскроет его – хорошо. Вскроет – и Уильям об этом узнает.

Теперь остается только дождаться завтрашнего дня.

Завтра я снова увижу Уильяма. Завтра, на кухне замка.

Мне бы заклясть возлюбленного криком белоснежной совы во тьме ночи. Заклясть его белладонной и ключицей лунного зайца[11]. Заклясть его покровом, сотканным из звезд и чертополоха, и проспать с возлюбленным под ним тысячу лет, пока от морей не останется лишь песок, а от гор – вода.

В замок Уильяма я пошла прямым путем, по большой дороге через холмы. Я надела подаренное им платье и бусы из тигрового глаза, убрала волосы назад шелковой лентой и украсила их луговым клевером. С высоты небес светило солнце, и холмы венчали радуги. Добрый знак:

Я даже пела, идя по проложенной сквозь вереск тропинке. Но мой голос не чета голосу жаворонка – он вспугнул тетеревов на вересковой пустоши, и те с клекотом улетели.

В полдень я подошла к кухонной двери и стала ждать, когда выйдет Уильям. Однако никто не выходил, и мне пришлось позвонить в колокольчик.

Дверь открыл мальчик-слуга. От удивления у него округлились глаза, он сразу кинулся за поваром – тем самым, который обозвал меня шлюхой.

Посмотрев на меня сверху вниз, повар сказал:

– Вам тут нечего делать, мисс.

– Господину Уильяму известно о моем приходе. Я только вчера передала ему письмо.

Повар пожал плечами.

– Если так, то почему он не вышел приветствовать вас? И почему вы пришли сюда, к кухонной двери, как служанка или воришка?

Я покачала головой. Меня охватила злость. Не на Уильяма – пока нет, – а на ситуацию в целом. Фиона передала мое письмо? Уильям знает, что я пришла? Он не видел моего приближения? Не узнал меня, идущую сквозь вересковую пустошь?

– Послушайте, мисс! – Презрение на лице повара сменилось чем-то похожим на жалость. – Возвращайтесь домой. Туда, где вам место. Хозяев нет в замке.

– Это неправда, – слабым голосом ответила я. Как же ненавистно то, что я не могу зарычать, став медведем, волком или львом…

– В замке никого нет, мисс. Молодой господин уехал в город.

– Один? – Меня начало бить мелкой дрожью.

– Нет, мисс. – И снова этот взгляд: жалость вперемешку с горечью.

– С кем?

– Со своим слугой, мисс. И, конечно же, с мисс Фионой.

– Я не верю тебе. – Глаза жгло. Я не заплачу. Я никогда не плачу. Но глаза резало от чада с кухни, лицо пылало от жара огня, и по моим щекам покатились слезы.

– Я принесу вам воды, – сказал повар, – и хлеба, если вы голодны.

Меня поразила доброта в его голосе. Но именно этот мужчина когда-то назвал меня шлюхой. Его жалость невыносима.

С высоко поднятой головой я пошла прочь, подметая подолом зеленого платья пыль дороги. С волос упало что-то фиолетовое. Цветок клевера. Увянув, он выпал из шелковой ленты, сдерживающей мою непослушную гриву волос.

А вот теперь пришла ярость: на него, на нее, но больше всего – на саму себя. Какой же я была дурой! Древнейшая права. Уильям – изменник. Он так же вероломен, труслив и распутен, как и все люди. Я сдернула с волос шелковую ленту. Мне она не нужна. Я не деревенская девчонка, которую можно приручить и бросить. Пусть я и лишилась своей волшебной силы, но мне хватит и гнева. Прячься за своими замковыми стенами. Прячься за своими слугами. При следующей нашей встрече я буду тигрицей.

Даже для таких, как я, есть возможность узнать необходимое. Я не способна странствовать, но можно уговорить кого-то сделать это вместо меня. Белоголовую ворону задобрить пряниками, сороку – разноцветными стеклышками. За них птицы принесут мне новости – по шепоту, по слову за раз.

– Глупец! – кричит сорока.

– Изменник! – каркает ворона.

– Фиона, – шепчет тростник у озера, и этот звук точно скрежет ногтей по стеклу, будто голоса из открытой могилы.

Сегодня, сидя у костровой ямы, я вижу их вдвоем в прозрачной дымке костра: лилейно-белую Фиону и сливочно-белого Уильяма. И я знаю, что вижу правду. Мой возлюбленный полюбил другую.

Две прошедших ночи лил дождь. Безжалостный и хлесткий, низвергающийся на горы. О, выйти бы под дождь и потеряться в нем: смотреть на молнии, купаться в струящейся с листвы воде, слушать дробь капель по водяной глади реки и не думать, не мечтать об Уильяме.

Что он нашел в этой бледной селянке? В этой воздушно-нежной и молочно-белой, точно цветок яблони, девушке? Как он мог забыть обо мне после всех обещаний? Должно быть, она применила колдовство. Сделала куколку из моей нижней юбки, с волосами, собранными с моей расчески, и набила ее лавандой – для забвения. Она умеет делать амулеты с ведьминым камнем, может, и на многое другое способна. Наверное, я зря сбросила ее со счетов как обычную человеческую девушку. Должно быть, она ведьма, раз убрала меня со своего пути. Должно быть, она ведьма, раз завлекла Уильяма.

Я не услышала стука в дверь и звука шагов, но, подняв голову, увидела в своем окне лицо.

Странствующий народ редко показывается кому-либо, даже своим. В безопасности мы чувствуем себя только поодиночке. Мы охотимся, заняв чужие тела и пользуясь их клыками, копытами и рогами. Но в этот раз Древнейшая пришла в своем теле, одетая в лоскуты и ленты, двигаясь медленно, очень медленно: кости ее легки, точно щепки. Изящные туфельки, подаренные мной, смотрелись очень странно на ее коричневых узловатых ногах. Мягкий изгиб черепа покрывал серебристо-мшистый пушок.

– Я же говорила, что ты можешь передумать, – сказала она, пристально глядя на меня. – Ветер нашептал, что твой молодец нашел себе девицу покрасивее.

Я ответила ей злобным взглядом.

– Есть отворот, который поможет тебе освободиться от него.

– Я не хочу освобождаться от него. Я хочу, чтобы он освободился от нее.

Древнейшая пожала плечами.

– Легкая задача. Но это не вернет тебе свободы и не сделает его верным.

– Мне все равно, – покачала я головой.

– Хорошо. Я открою тебе, как сделать отворот. Но когда ты снова передумаешь, приходи ко мне. Я помогу.

– Я не передумаю. Какова цена отворота?

Древнейшая улыбнулась, и ее коричневое лицо паутиной прорезали глубокие морщины.

– Для начала отдай мне красивое зеленое платье, что надето на тебе. Оно согреет меня зимой.

Я стянула с себя платье. Оно не шло ни в какое сравнение с дорогими нарядами, которые я носила в замке. Однако платье было теплым и хорошо пошитым, без него мне стало холодно. Я задрожала, оставшись в одной нижней юбке. Древнейшая надела платье и, похоже, удовлетворилась результатом.

– Для отворота, – произнесла она, – тебе понадобится три вещи: горстка пепла, пропитанная девятью каплями твоей крови и оплетенная нитью из молний. Скрепи все это рунами наудр и турис и убери в кошель, сделанный из савана человека, похороненного без отпущения грехов. Положи кошель под подушку соперницы, и она потеряет всю власть над возлюбленным.

Я закляну возлюбленного пеплом, что пропитан кровью, пролитой в свете луны. Закляну его нитью из молний летних гроз, и, что бы ни случилось, никогда больше не отпущу, даже если за ним придет сама смерть…

Древнейшая кивнула и улыбнулась. В моем платье и туфлях на высоких каблуках она еще менее походила на человека, нежели в лохмотьях и перьях. Потом она повернулась и пошла через лес к себе – медленно, очень медленно, – и лесная живность расступалась, пропуская ее: Древнейшая дряхла, как сама старость, коварна и беспощадна.

Самым сложным оказалось подсунуть кошель под подушку Фионы. Она спит в моей замковой спальне, на кровати с шелковым покрывалом. Мои вестники говорят, что она прокрадывается туда ночью, под покровом тьмы, ведь Фиона – добродетельная служанка с хорошей репутацией.

Но мне необходимо было пробраться в свою бывшую спальню, чтобы оставить там амулет-отворот, и я стала планировать, как попасть в замок. Для начала мне нужно было замаскироваться, и я стащила с бельевой веревки чистую одежду, фартук и белый чепчик, чтобы походить на прачку. Я вошла в замок вместе с остальными служанками, пряча лицо. Дождалась, пока они все уйдут, а потом пошла с чистым бельем в покои Уильяма. Тайком сунуть амулет в чистую наволочку было делом несложным. Однако я не ожидала увидеть в спальне самого Уильяма – моего возлюбленного, обещавшего любить меня вечно, – и Фиону, в серо-голубом шелковом платье сидящую у окна.

Волосы Уильяма отросли, но он по-прежнему был красив. Красив, как в день нашей первой встречи, в своем зеленом жакете, когда повернулся и посмотрел на меня своими голубыми глазами с золотистыми искорками.

У меня так резко и сильно закружилась голова, что я покачнулась и чуть не упала. Уильям этого не заметил. Он посмотрел на меня и не узнал, как бы много я для него ни значила раньше. Для него я была лишь одной из загорелых прачек, с убранными под накрахмаленный белый чепчик волосами, хмурым лицом и опущенными долу глазами.

Мне вспомнилась сказка о кухонной принцессе и искавшем ее принце. Если бы я была вооружена ножом, а не выглаженными простынями, то убила бы их обоих на месте: залила бы всю постель кровью и оставила глаза Фионы на подушке, а язык Уильяма – у ее ног, перерезав ей горло так, чтобы рана выглядела широченной улыбкой.

Но у меня не было ножа. И я чувствовала странное оцепенение. Амулет сработал бы, я знаю. Но увидел бы Уильям меня?

Я поспешно вышла из комнаты. Сердце билось пойманной в клетку птицей. Я прислонилась в коридоре к стене и попыталась успокоить дыхание. Амулет я все еще сжимала в руке. Теперь использовать его не получится. Неважно. Ярость схлынула. Мне хотелось умереть. Хотелось свернуться опавшим листом и улететь прочь.

Но сейчас, в моей хижине из бревен, я вновь обрела храбрость. Нужно написать Уильяму письмо и отослать со своим вестником. Его доставит белоголовая ворона, она же подождет ответ. Из-за чего бы ни переменились чувства Уильяма ко мне, я не приму случившегося, не услышав правды от него самого.

Древнейшая права: если изменчиво сердце Уильяма, то не следует винить Фиону. Она – ничто и не обладает ни малейшей властью. Если бы обладала ею, то узнала бы меня за маскировкой. И если я избавлюсь от нее, то ее место займет другая Фиона. Нет, я должна пообщаться с Уильямом и снова найти путь к его сердцу. Мне все еще не верится, что он меня позабыл. И я пишу возлюбленному любовное послание, надеясь, что смогу подобрать слова.

Я весь день ждала ответа. Белоголовая ворона улетела на рассвете, но лишь на закате я слышу над головой ее хриплое карканье. Спустя несколько минут она садится на нижнюю ветвь возле костровой ямы, принеся с собой свернутый лист бумаги.

Я вознаграждаю белоголовую медовым пряником и медленно читаю письмо.

Я не сразу осознаю написанное. Уильям словно нарочно изъяснялся так, чтобы сбить меня с толку. Но смысл ясен. Ему нельзя меня любить. Мы с ним слишком разные. Я – смуглая, грубая и дикая, а Уильям – благородный аристократ. Ему нельзя любить дикарку. И это веление не его сердца, а положения, долга и отца.

Я переворачиваю письмо. Чистого листа бумаги для ответа у меня нет. Впрочем, слова из этого письма теперь навечно вырезаны на моем сердце. Забыть их я не боюсь. Я беру перо и пишу ответ.

Я не буду плакать. Я никогда не плачу. У людей есть поговорка: «Жалей плачущую женщину не больше, чем гусыню без башмаков». Я отдала письмо белоголовой вороне. Потом раскинулась в растущем возле хижины папоротнике и траве и устремила взгляд в проглядывающее сквозь ветви деревьев небо. Я лежала и думала: почему солнце все еще ярко сияет, когда для меня свет померк навсегда?

В сентябре мы запасаемся летом. Собираем в закрома орехи, яблоки, ягоды и кукурузу. В сентябре нужно наесться вдоволь, ведь впереди нас ждут скудные длинные ночи. Я же не в состоянии есть. Не могу собрать на зиму грибы под Урожайной луной, лесные орехи или ежевику возле лесной тропинки.

Я лишь брожу по скошенным полям, собирая последние крохи любви, когда-то жившей в наших сердцах. Скоро от нее не останется и следа: ее урожай загублен, кладовая заперта. И я собираю в себя каждое воспоминание, каждое обращенное ко мне Уильямом слово. Мое сердце – полая оболочка, пустая, как плошка бедняка.

Днем я опять ходила к Древнейшей, стоящей в волшебном кольце. Насчитала на единственной живой ветви боярышника лишь четырнадцать ягод. Однако Древнейшая находилась в игривом настроении и напоминала ленивую кошку, которая играет с мотком шерсти, не вставая со своей лежанки.

– Я написала Уильяму, что он более ничего не значит для меня, но все еще не свободна. Почему? – спросила я.

Боярышник потряс ветвями. Ленты, лоскутки и серебряные ложки закачались, несмотря на безветренный день.

– Я сказала, чтобы ты вернула все, что он тебе дал, – ответила Древнейшая. – Но погляди на себя: на тебе бусы, подаренные им на ярмарке в день летнего солнцестояния.

Это правда. Я сохранила их. Мою шею охватывали бусы из тигрового глаза. Это все, что осталось у меня от Уильяма. Каждая блестящая бусина – воспоминание. Снимать их было так больно, словно вместе с ними я снимала слой кожи. Тем не менее я безмолвно отдала бусы Древнейшей, повесив их на ветвь боярышника.

– Отданное в день солнцестояния даром вернется нам сторицей, – промолвила Древнейшая.

Не понимая смысла этих слов, я с болью в сердце повернулась, чтобы уйти. Однако Древнейшая, оказывается, не закончила разговор. Ее ветви заклацали, словно кости, ударяющиеся друг о дружку на ветру.

– Говорят, он пообещал ей кольцо, – сказала она. – Золотое кольцо на ее белую руку. И свое имя, что навечно привяжет ее к его дому и сердцу.

Мое собственное сердце болезненно сжалось.

– Мне нет дела до его сердца, – ответила я.

– О нет, есть. Ты не будешь свободна, пока не откажешься от него.

– Но как это сделать?! – закричала я. – Он дал мне имя. Он связал меня обещаниями. И теперь я точно выеденный изнутри лесной орех. Я не могу спать. Не могу есть. От меня ничего не осталось.

– Есть способ, – обронила Древнейшая. – Но тебе вряд ли понравится цена, которую придется заплатить.

– Я заплачу любую цену.

Древнейшая молчала.

– Что мне сделать? Как вернуть данное мне имя?

Древнейшая продолжала безмолвствовать.

Осознав, что ей больше нечего мне сказать, я пошла обратно по скошенным полям: босая, в кровь раня ноги об обрезанные стебли кукурузы – нежные весной и острые, словно нож, в месяц жатвы, – оставляя за собой кровавые следы.

Сентябрь – самый хлопотный месяц: сбор орехов, заготовки овощей, вязание снопов. В это время гуси набирают жирок, овцы вволю наедаются на холмах, комары роятся на берегу безмолвного озера и бурые медведи ходят по ягоды. Одна я сижу сложа руки. Я не в силах ничего делать. Не могу думать ни о чем, кроме Уильяма с Фионой, обещанного ей золотого кольца и слов Древнейшей, сказанных мне на ярмарке: «Золото твоих глаз ярче и чище того, что посулил тебе он».

Я была искренна. И что хорошего мне это принесло? Я была верна и честна, но другая получит от Уильяма кольцо, возьмет его имя, будет рядом с ним и со временем родит ему детей. Фиона – чье имя означает «белая леди» – добродетельна и воспитанна, она никогда не опозорит его и не растревожит.

«Сентябрьская невеста скромна и приветлива, любима всеми». Фиона любима Уильямом, и она всегда будет скромна. Однако шепот ветра не приносит новостей о свадьбе. Ветер рассказывает о тайных встречах на сеновалах, о долгоносиках в посадках картофеля, о приближающихся бурях и грозах, но не приносит ни слова об Уильяме и Фионе. Уильям передумал? По-детски надеяться на это, а я уже не ребенок. Возможно, пять месяцев назад еще была им. А теперь стара, как сама старость, холоднее льда и тверже камня.

Мне нужно вовсю готовиться к зиме. Близится Михайлов день[12], скоро ягоды станут жесткими и горькими. Скоро мои сородичи полетят на юг с дикими гусями и ласточками. Странствующий народ редко проводит зиму в своем собственном теле. Одни улетают на юг, другие ежами прячутся под сухой листвой или лисами и зайцами – под снегом. Кто-то, как Древнейшая, сольется с деревьями и проспит всю зиму. Мне же, чтобы выжить в холода, нужно хорошо подготовиться к ним. А у меня совсем нет запасов.

Сородичи знают об этом. Несколько раз я находила возле своей двери дары: пару кроликов, горстку орешков, грибы, заднюю часть убитой козы. Странствующий народ приглядывает за своими, даже за теми, кто был изгнан.

Порой я думаю, что было бы легче умереть. Тогда бы меня нашли по весне – кучу лохмотьев в траве. Возможно, услышав о моей смерти, Уильям оплакал бы меня в лесу и понял, что я, как и обещала, оставалась верна ему до самой смерти, хотя сам он обещания не сдержал. Возможно, рядом с ним была бы Фиона с золотым кольцом на пальце…

Это сразу отрезвило меня. Я не умру. Не порадую эту бледную, как поганка, девчонку своей смертью. И не стану кухонной принцессой с ее жалкими тремя желаниями. Мне не нужны ни красивое платье, ни туфли, ни волшебная карета. Мне нужно отмщение, мой дорогой Уильям. Вот чего теперь жаждет мое сердце. Я должна станцевать босой на твоей могиле, заливисто и счастливо спеть над ней жаворонком, воспарить в грозовые небеса и досыта испить молний.

Октябрь приносит Охотничью луну, ворон и пивоварение ячменя. Октябрь – месяц молотьбы. Месяц куропаток, гусей и ланей. Месяц терновых ягод, каштанов, желудей, плодов шиповника и боярышника. Октябрь – золотой месяц, когда лес становится мечтой бедняка.

«Октябрьская невеста прекрасна собою, нежна, но ревнива». Получила ли Фиона кольцо на палец? Говорят, что нет. Однако меня это не радует. Пусть получит золотое кольцо. Пусть создаст свой медовый улей.

Прошлым вечером я ходила к волшебному дереву. Стояла безлунная ночь, и Древнейшая в боярышниковой коже была погружена в такой глубокий сон, что я уже отчаялась ее разбудить. Камни волшебного кольца в темноте казались либо маленькими и большими тенями, либо кочками на земле. Люди верят, что волшебные камни нельзя сосчитать. Попробуй – и камни тут же сдвинутся, ловко поменяются местами. Никак не узнать, сколько их. У странствующего народа свои поверья, связанные с камнями волшебного кольца. Однако этой ночью мне было не до преданий. Этой ночью я нуждалась в другом.

Я села возле боярышника и стала ждать пробуждения Древнейшей. Через несколько недель ее невозможно будет добудиться. Я уже размышляла о том, не погрузилась ли она в зимнюю спячку, когда услышала шепот ее ветвей.

– Зачем потревожила меня снова? Чего еще ты хочешь от меня?

– Ты знаешь, чего я хочу. Я хочу вернуть способность странствовать. Хочу освободиться от него, от имени, которое он вынудил меня принять обманом.

Боярышник вздохнул.

– Есть лишь один способ сделать это, – ответила Древнейшая, – но вряд ли у тебя хватит смелости.

– Хватит. Клянусь, что справлюсь.

Древнейшая в своей боярышниковой коже пожала плечами.

– Ты не осознаешь, чего просишь.

Я заверила, что прекрасно осознаю.

– Хорошо. Но цена будет высока для обоих – и для тебя, и для него.

– Я любую заплачу.

Древнейшая промолчала, но я уверена, что она улыбалась в темноте.

Первое – шерсть черного ягненка на веретене из старого дерева. Второе – прядь его волос, повязанная красной нитью. Третье – заклинание с руной хагалл[14]: «Нет семени белее и холоднее, чем я. Что посею я, пожнешь ты». Четвертое – кровь Охотничьей луны. Пятое – саван апрельской невесты. Шестое – корень мандрагоры. Седьмое – ведьмин камень с вырезанным на нем Его именем. Зашить все в карманную куклу и положить в расщелину боярышника в канун Дня Всех Святых. Сменится год, и амулет пустит корни: «Что посею я, пожнешь ты».

Однако урожай придется на холодный месяц. Октябрь же мягок и обманчив. Золотые яблоки сочатся соками. Осы чувствуют приближение холодов. Они злы и готовы жалить. Теперь я тоже готова жалить. Я должна собрать все необходимое для амулета до кануна Дня Всех Святых, или ничего не выйдет.

С черным ягненком все просто. Я собираю его шерсть с шипов чертополоха. Со старым деревом тоже легко, и я благодарю его со всеми надлежащими приговорами. Что делать с волосами – загадка. У меня нет пряди волос Уильяма. Но с этим снова помогает белоголовая ворона. Она залетает к нему в окно и клювом собирает волосы с двух лежащих у постели расчесок. Ко мне она возвращается с маленьким пучком. Как знакомы мне эти волосы. Когда-то я их любила. Теперь я сплетаю их с ягнячьей шерстью, в которой они переливаются октябрьским золотом.

Настал черед крови и мандрагоры. Я затыкаю уши галькой, чтобы приглушить крики последней. Ведьмин камень с галечного пляжа в тридцати милях отсюда мне приносит орел. Крикнув «Дура!», он летит прочь.

За все принесенное приходится платить. За каждую составляющую амулета. Пучок волос и ведьмин камень обошлись мне недешево. Теперь нужно найти самую важную вещь – лоскут савана апрельской невесты, – почему я и стою сейчас здесь, с деревянной лопатой в руке и осколком льда в сердце.

Кладбище расположено возле деревенской церкви. Мой народ никогда сюда не приходит. И я бы ни за что не пришла, особенно в своем теле. Но без куска савана амулет не сработает. Сегодня я должна его достать. Пробираюсь в деревню под покровом темноты. В свете убывающей луны читаю надписи на могилах. Здесь много надгробных крестов. Чем дольше я здесь брожу, тем сильнее рискую быть увиденной. Но я наконец нахожу искомое, и от дикой радости мое сердце подпрыгивает.

В могиле лежит селянка, вышедшая замуж в апреле и почившая в конце августа. «Апрельская невеста непостоянна, не слишком умна и не слишком красива». Вышла замуж в начале кукования кукушки и умерла с его завершением. Апрельская бедняжка. Ее имя выгравировано на деревянном кресте:

Никогда не стану. Верну себе свободу и разлечусь по воздуху семенами одуванчика и кипрея, амброзии и чертополоха, тиса и ольхи. Пущу корни, где ни упаду – в ваших садах и на ваших могилах. А срежете меня – я вырасту в другом месте и размножусь тысячекратно.

Сейчас же я должна копать, усердно и глубоко. Я копаю не только лопатой, но и руками. Под дерном закаменелая земля. Это хорошо. Дыра ширится быстрее.

В конце концов я добираюсь до гроба. Он узок и заколочен гвоздями. Я выдергиваю гвозди, один за другим. Саван истлел, но того, что от него осталось, мне хватит на карманную куклу.

Я закидываю могилу землей и притоптываю дерн. Никто не узнает, что я здесь была. Апрельская бедняжка, неумная и некрасивая. И все же ее любили. На ее пальце было золотое кольцо возлюбленного. Я нашла его. И забрала. Ей оно без надобности, а обручальное кольцо – сильнейший амулет, даже сильнее ведьминого камня, и я знаю, как его использовать.

Теперь нужно всего лишь дождаться кануна Дня Всех Святых. Год движется вперед. Горят костры, возглашающие приход зимы. Пахарь обрабатывает землю, сено убирают на сеновал. Странствующий народ веселится, так как пришло наше время.

Нас зовут порождениями сатаны. Но мы не служим ни вашему дьяволу, ни вашему богу. Мы – странствующий народ. Мы просто живем. И будем жить вечно.

А вот и он: канун Дня Всех Святых. Хотя мой народ называет этот праздник иначе. В эту ночь по земле разгуливают призраки: люди расставляют тарелки для усопших и подношения феям. В эту ночь горят костры и в очагах запекаются яблоки. Это время старых богов, потерянных возлюбленных, подогретого пива и крепкого сидра. Мертвые восстают, а мои сородичи в последний раз перед зимой ходят в собственных телах.

Это наша ночь. В Хеллоуин никого не беспокоит наше присутствие. Мы можем сколько угодно гулять по вашим деревням, между вашими домами. Даже люди из замка не отвернутся от странствующего народа – не в Хеллоуин, когда любой может быть кем пожелает: прапрапрародителем, самим дьяволом, королем или королевой Страны эльфов.

Деревенские разожгли костер на лугу, чтобы сжечь на нем соломенные чучела, связки дров и одежду умерших. Люди верят: не сожжешь одежду мертвых – и на тебя обрушится гнев Доброго народа[15]. Это поверье мне на руку, поскольку я нуждаюсь в одежде на зиму. Я разоряю принесенную для костра кучу. Пара сапог, добротная шерстяная юбка, теплая куртка. Шарф, варежки, вязаные носки, мягчайшие, как пушок на животе новорожденного ягненка. Все эти вещи я уношу в хижину. Но сегодня мне нужно кое-что еще. Сегодня я должна быть красивой. Должна облачиться в свадебный наряд апрельской невесты, принесенный горюющим вдовцом в общую кучу одежды. Если он увидит меня, то подумает, что из мертвых восстала его возлюбленная. Он затрясется от страха, крепко зажмурится и перекрестится.

Платье черное. Для невесты несчастливый цвет, а мне – в самый раз. Босая, я танцую вокруг костра, босая, танцую вокруг волшебного дерева. Потом прячу в расщелину боярышника амулет, сделанный из волос Уильяма, моей крови и ведьминого камня, произнося заклинание:

– Нет семени белее и холоднее, чем я. Что посею я, пожнешь ты.

За спиной раздается голос. Чужой и знакомый одновременно:

– На этот раз ты не колебалась.

Я поворачиваюсь и вижу Древнейшую в ее собственном теле, смуглую и улыбающуюся. На ней мое зеленое платье, мои алые туфельки на высоком каблуке и мои бусы из тигрового глаза. Возможно, это игра света от костра, но мне кажется, что Древнейшая выглядит моложе, ярче, живее, чем в нашу последнюю встречу. Ставшие густыми мшистые волосы расцвечены терново-черными прядями. В пронзительных глазах золотые искры. Губы – ранее светло-пепельные, теперь сочно-розовые.

– Этот сезон тебе к лицу, Древнейшая, – говорю я.

– Яблоки и орехи, – отвечает она. – Сидр питает мои засохшие корни, бренди разгоняет кровь. Но ты… – она оглядывает мое шелковое одеяние, – ты сегодня королева Зимы. На твоем пальце кольцо?

– Возможно.

– Станцуешь сегодня под его окном? Заставишь смотреть на себя и дрожать от страха?

– Возможно, – улыбаюсь я, – ведь если не сегодня, то когда?

Древнейшая тихо смеется.

– Я пройдусь с тобой, дитя. Давно не видела звезды.

Сегодня дорога к замку освещена зажженными факелами и облюбована странствующим народом. Здесь женщина-сорока, ворона, олень, волк и орел. Здесь мужчина-лосось с серебристыми волосами и одеянием из тонких цепочек. Здесь выдра, смуглая и изящная; бук, высокий и красивый. Все одеты в кожу, шелка и меха, с венцами из рогов и костей. В руках у них скрипки, колокольчики, флейты, трубы, барабаны и бубны.

Я присоединяюсь к ним и впервые с нашей совместной с Уильямом ночи чувствую себя дома, прощенной. Коноплянка в перьевом наряде сладкоголосо поет. Я подпеваю ей, звеня колокольчиками и ударяя в передающиеся из рук в руки барабаны. Я пускаюсь в пляс, хлопая в ладоши и притоптывая вместе со всеми. И, когда мы достигаем замка, я замечаю в зашторенных окнах Уильяма свет и тень. Он видит меня, я это знаю, и чувствует руку смерти на своем плече.

Мне передают фляжку с чем-то теплым и ароматным. Я пью, танцую и пою, пока над головой не начинают вращаться звезды. Меня охватывает дикая любовь ко всем моим странствующим сородичам. К лазоревке, воробью, лисе, коростелю и полевой мышке. К темным и смуглым мужчинам и женщинам, спящим на ваших полях и блуждающим вокруг ваших костров. Может, днем мы и похожи на нищих, зато ночью – мы короли и королевы, и весь мир – наше королевство, наше место отдыха и развлечений, а звездная ночь – наш полог.

Пришла пора голых деревьев и улетающих на юг гусей. Собраны последние яблоки, поля вспаханы и засеяны вновь. Джек-в-зеленом отложил летний наряд, и власть над краем перешла к королю Зимы. От костров кануна Всех Святых остались лишь уголья. И странствующий народ вновь меняет свое местоположение.

Первое ноября – время, когда мои сородичи либо уходят под землю – лиса в свою нору, волк в свое логово, – либо в обличье скинувших листву деревьев погружаются в сон. Боярышник дал последний плод, и Древнейшая со мной более не заговорит. Лишь белоголовая по-прежнему приносит мне вести из замка.

Свадьба намечена на Новый год. До тех пор невеста остается в замке гостьей. Ворона видит ее время от времени сидящей за вышивкой или глядящей в окно на долину. Я тоже вижу ее сквозь золотой глаз украденного обручального кольца. Обручальное кольцо – сильнейший амулет, окно в другие миры. Оно показывает мне то, что видит летящая над долиной ворона.

Смотреть особо не на что. С холмов спустился туман, и над сплошной белой пеленой видна лишь верхушка башни. Внизу все неподвижно и сыро. Лес похож на паутину. Костровая яма дымит, и мои покрасневшие глаза слезятся. Но хуже всего страшная скука.

Если бы я обрела свою силу, то с медведем проспала бы до весны. Или стала бы яблоней и пробудилась с ее цветением. Вместо этого я сижу в хижине и жду приближения зимы.

Что Фиона вышивает в своей замковой комнате? Наверное, белье для новобрачных. Она не будет скучать, даже когда пойдет снег. Мне представляются наволочки и простыни с вышитыми на них именами Уильяма и Фионы или шелковое покрывало, все покрытое вышитыми голубыми незабудками.

Кто сошьет ей платье и какого оно будет цвета? Возможно, желтого, подходящего к ее волосам, или ярко-розового, или небесно-голубого. Но нет. Ее цвет – белый. В день свадьбы она должна быть в белом. «В белом платье красота – будет счастье навсегда!» Апрельской бедняжке следовало выбрать наряд более удачного цвета.

В задней части хижины у меня стоит ткацкий станок. В прошлом году я соткала чудесный коричневый коврик из овечьей шерсти и конского волоса. Этой зимой я сотворю себе платье – платье из ниток всевозможных цветов. Моя игла остра, глаз – зорок. Для задуманного вся зима впереди. А когда платье будет готово и сердца Уильяма коснутся чары моего амулета, тогда я станцую на его могиле и освобожусь от него навсегда.

Начну с платья апрельской невесты, с его скромного и безупречного полотна. Оно красиво для селянки, но мне нужен наряд красивее. Я сделаю на юбке разрезы и разошью ткань бутонами роз и листьями плюща.

Не в первый раз мои мысли возвращаются к истории о кухонной принцессе: к ее танцевальным туфельками, роскошному шелковому платью и карете с четверкой белоснежных лошадей. Какая глупость – потратить желания на столь ничтожного принца. Если бы мои желания могли исполниться, я пожелала бы взмыть в небеса, искупаться в водопаде звезд и станцевать в лучах северного сияния. Я пожелала бы рождественский пирог с каштанами и засахаренными фруктами и орехами и много всяческих сладостей…

– Война-а-а! Война!

Для привлечения моего внимания белоголовая ворона обычно клюет крышу хижины. Я отдергиваю на окне оленью шкурку, служащую занавеской и не пропускающую ветер, и ворона запрыгивает внутрь. Медовые пряники давно закончились. Вскоре из еды останутся лишь сухие ягоды да картофель.

– Какие новости? – спрашиваю я белоголовую, уже зная их сама. Обручальное кольцо, ставшее моим талисманом, показало плохие вести из замка. Похоже, старый лэрд захворал. Подхватил на охоте воспаление легких. «Объявляй охотничье утро в облачный день при южном ветре». Старый же дурень отправился на охоту при восточном ветре, который всегда несет с собой влажность. И теперь лэрд лежит на смертном одре, в то время как его сынок меряет шагами коридоры, а будущая невестка подсчитывает в кухне серебряные ложки, задаваясь вопросом: «Как долго еще ждать?»

Если лэрд умрет, Фиона станет хозяйкой улья, а Уильям – его хозяином. До той поры, пока не подействуют чары моего амулета. «Нет семени белее и холоднее, чем я. Что посею я, пожнешь ты». Ответ на эту загадку – снег. Погибель урожая. Мои семена скоро взойдут, Уильям. Посмотрим, что ты пожнешь…

Старый лэрд умирал девять дней. Продержался до Дня святого Мартина[16], но ко Дню святой Екатерины[17] испустил дух и был похоронен на церковном кладбище.

Разумеется, свадьбу пришлось перенести на время окончания траура. А значит, Фиона сможет надеть белоснежный наряд лишь после двенадцати месяцев ношения черных траурных лент. Старому лэрду следовало на мой манер в канун Дня Всех Святых вкусить яблоко – чудо-средство от всех легочных недугов, как его называют люди. Впрочем, об этом поздно размышлять. Сквозь глаз обручального кольца я наблюдала за тем, как лошади с мокрыми от дождя плюмажами везли катафалк и как Уильям в белом пальто с воротником из шкуры морского котика шел вслед за ним бок о бок с Фионой. Они положили старого лэрда не с простолюдинами, а в семейном склепе Мак-Кормаков. Его имя вырезали рядом с остальными на стене маленькой часовни. Я подождала, пока все уйдут, и пришла отдать дань уважения лэрду. Я положила у двери камень с руной, чтобы он меня узнал. И там, в свете полной Кровавой луны, пообещала прервать его род и полюбоваться на то, как его фамильный замок придет в упадок, раздробленные земли перейдут к чужакам и его имя будет позабыто.

Потом я вернулась в лесную хижину – к уюту очага, вышиванию и белоголовой вороне. И по пробуждении увидела, что траву, паутину и вспаханные поля посеребрила первая изморозь. Пришла зима. Мое ожидание окончено.

«На небе ясная луна – к морозу с раннего утра». Последние пять ночей луна была ясна. Земля промерзла и отвердела, принеся смерть многим жившим у озера мелким животным: лазоревкам, крысам, ящерицам, лягушкам. Озеро заледенело, вокруг островков земли расцвели ледяные цветы. По ледяной поверхности скользят утки. Белоголовая ворона спит рядом с моей хижиной, диковатая для того, чтобы остаться внутри.

Замок погружен в траур. Обручальное кольцо показывает мне задрапированные тканью зеркала, остановленные часы и сцены тихой истерии. Фиона недовольна переносом свадьбы. Недовольна она и тем, что Уильям не достиг двадцати одного года и пока не может унаследовать отцовские земли. До совершеннолетия Уильяма функции попечителя и управляющего выполняет его дядя, он же должен дать согласие на будущее бракосочетание. Молчаливое недовольство Фионы очевидно. Она корпит над свадебным приданым, красноречиво поджав губы: ничего не говоря, опустив глаза. Ей пришлось нанять дуэнью, невзрачную и неприхотливую.

Между тем простой люд обеспокоен. Смерть лэрда, такая внезапная, принесла скорбь и тревогу. Народ чтил старого господина. Его сын вырос среди деревенских жителей. Он плавал вместе с их детьми в озере, собирал яблоки в их садах. Деревенские помнят это. А теперь он – их хозяин.

Смерть в ноябре – к тяжелым временам. Зима только началась. Следующие три месяца наверняка принесут с десятки потерь. Жертвами станут по большей части старики и младенцы, слишком слабые, чтобы пережить стылые влажные ночи. Однако наряду с концом года приходит ощущение, что близится нечто более страшное и темное. Прошлой ночью волки стащили четыре овцы. Фермер клялся, будто видел кровавый отпечаток ладони на каменной стене загона. Он убежден: овец забрали не простые волки. Были и другие предзнаменования. Камень с руной, найденный на церковном кладбище. Разворошенная могила молодой женщины. Знаки и вправду зловещие. Люди обеспокоены.

Сквозь глаз обручального кольца я вижу, как нарастает их страх. Люди подобны муравейнику, развороченному мимо проезжавшей повозкой. Повозка укатила, а растревоженные муравьи бросаются на все и вся на их пути. Нужно принять меры. Для таких, как я, это плохой знак. Люди трусливы, и их легко напугать, что слишком часто оборачивается ненавистью. И, пока опасность не минует, мне нельзя переместить сознание в зайца или козу.

В воскресенье явился торговец с корзинами, полными товаров. В любое другое время его приняли бы радушно. Но сейчас прогнали, провожая злобными взглядами и недовольным бормотанием. Несколько мальчишек кинули в него камни. Нужно принять меры. Мне теперь, в моей хижине и в одиночестве, следует бояться не только волков. И, в то время как ночи становятся длиннее, а ветра холоднее, мне ради выживания нужно договориться и поторговаться с людьми.

Чуть больше холода, и озеро промерзает сильнее. Однако лед в черном месяце ненадежен, вода под ним еще тепла с лета. Пара деревенских мальчишек, решившись прокатиться на коньках до островов, провалилась под воду. Один умер, другой – нет. Вода оказалась не такой уж и теплой.

В любое другое время, когда люди не относятся ко всему с опаской и подозрением, произошедшее сочли бы несчастным случаем, каковым тот и был. Но сейчас, когда малейшая мелочь воспринимается как предзнаменование, «муравьи» готовы бросаться на все и вся, что встает у них на пути.

Я наблюдала за похоронами издалека. Церковный колокол пропел скорбную песнь. И «муравьи» в черных одеждах и зимних головных уборах собрались на церковном кладбище, окруженные кромкой моего золотого обручального кольца. Смерть старого человека – пусть и лэрда – довольно естественна, перешептываются они. Но смерть здорового девятилетнего мальчика, который вырос бы красивым и сильным…

В таком маленьком кругу случившееся – больше, чем трагедия. Мать умершего мальчика воет, как собака. Его медведеподобный отец зол. Остальные дети перед лицом пришедшей смерти стоят вокруг могилы с широко распахнутыми от страха глазами. Смерть забрала одного из них. Смерть может забрать любого из них. Волшебное дерево снова увешано лентами и подношениями.

Я вижу их. И уношу с собой. Серебряная ложка, глиняный горшок, кусок железа, кружевной платок. Все это можно продать, уйдя подальше от деревни. На деньги я куплю хлеба, сыра и кувшин вина для долгих зимних ночей. Однако торговать надо осторожно. Я пойду в город, там есть рынок. Пешком доберусь за два дня. Обратный путь займет столько же. Две ночи придется провести на сеновале или в хлеву. Зато потом я вернусь в свою хижину, в безопасность. Для продажи у меня есть и другие вещи: обереги от болезней, мешочки с лавандой для белья. Городские купят их, я знаю.

Отправлюсь завтра на рассвете. Меня никто не увидит. Никто, кроме белоголовой вороны – моей защитницы. Она мне сообщает о приближении чужаков; о том, что мой огонь слишком дымит; о том, что ветер принесет с собой дождь; о рыскающих рядом волках. Белоголовая полетит со мной в город – будет осматривать дорогу впереди и предупреждать об опасности. Она – моя хранительница, самая верная из моих сородичей. Из всех только белоголовая решила остаться, приглядеть за мной и помочь мне пережить зиму. И если порой она странствует волком и перегрызает горло овце в загоне – что с того? Разве я не делала бы того же, вернись ко мне дар?

В конце пути, за шесть миль до города, я напросилась в тележку молочника и добралась до города вечером, а не ночью, поэтому смогла заночевать на постоялом дворе. Я остановилась в верхней комнате под козырьком крыши, которую разделила с двумя женщинами: монашкой и проституткой, – что плохо сказалось на моем сне.

Тем не менее я проспала допоздна и проснулась от какого-то шума. На крыше под моим окном сидела белоголовая ворона. Я выглянула в окно и увидела, как здешние и путешествующие торговцы устанавливают лотки или выстраивают повозки, пока бродячие ремесленники, цыгане и такие, как я, ждут своей очереди занять место на рынке.

Кого тут только не было! Продавцы пива, ловцы устриц, мясники и булочники, торгующие «толстячками», луковыми пирогами и запеканками. Продавцы шерсти, меда, вина, водорослей, кожи и перчаток. Сыроделы, старьевщики, ловцы креветок, ложечники, кожевенники, сказители, волынщики и скрипачи. Карманники, воришки, «щипачи» и прочие любители поживиться за счет торговцев.

Я оглядела свой товар. Четыре серебряные ложки, два глиняных горшка, одеяло из кроличьего меха. Шестьдесят два мешочка с лавандой, сделанных из муслиновой нижней юбки, которую я украла с бельевой веревки. Обереги от болезней, чумы, разбитого сердца, бесплодия. Все, что можно продать. Сначала я встала в одном ряду с торговцами, продающими серебряные столовые приборы, золотоискателями, бронзоплавильщиками и среброделами.

Ложки ушли за меньшую стоимость, зато покупатель не задавал вопросов. Затем в другом ряду рынка я продала дюжину мешочков и амулетов, дала несколько предсказаний и погадала на ладонях. Мой кошелек порядочно растолстел.

Женщина передо мной разглядывала товар на ближайших лотках. Она стояла вполоборота ко мне, в черном шелковом чепце на заплетенных в длинную косу светлых волосах. Пока она смотрела на фрукты, я имела возможность рассмотреть ее. А потом она вскинула взгляд и увидела меня…

С нашей последней встречи Фиона располнела. Ее лицо было круглым, как луна. Бесформенное черное пальто почти касалось земли, но не могло скрыть утиную переваливающуюся походку и раздавшуюся талию. Подле Фионы, по-видимому, стояла ее дуэнья. Приглядевшись, я узнала женщину: старую деву с заячьей губой – деревенскую повитуху.

Фиона сразу меня узнала. Резанула по мне взглядом голубых глаз и отвернулась.

– Она здесь! – произнесла Фиона таким встревоженным голосом, словно пряталась, а ее местонахождение выдали вспорхнувшие перепела.

И тут я увидела Уильяма, и все вокруг замерло для меня. Рыночный гомон стих до еле слышного гула. Голос Фионы оборвался. Все умолкло. Все, кроме кругляшка вокруг нас – кругляшка золотого обручального кольца, вращающегося, словно солнечное колесо.

На Уильяме было пальто из блеклой желтой шерсти с лохматым светлым мехом на воротнике. Чистые волосы собраны в хвост. Он смотрел куда угодно, только не мне в глаза.

– Малмойра, – шагнул он ко мне.

– Это не мое имя, – ответила я.

Расхрабрившаяся Фиона вперевалочку подошла к нему.

– Твой дядя знает, что она носит ребенка?

Ответа мне не требовалось. Я прочитала его в глазах Уильяма. Мало того, что молодой девятнадцатилетний лэрд пообещал жениться на селянке с приданым в виде красивого личика, так она еще и не целомудренна более. Дядя никогда не даст согласия на этот брак.

– Желаю вам счастья, – улыбнулась я, – но крестин не будет. Ребенок, которого ты носишь, будет столь же безымянным, как любой из странствующего народа.

– О чем ты говоришь? – спросила Фиона.

Взгляд Уильяма заметался, подобно блохам на горячей сковороде.

Я рассмеялась.

– Думаю, ты и сама понимаешь о чем.

– Да как ты смеешь! – возмутилась Фиона.

И я опять рассмеялась.

– Даже если он женится на тебе, к Майскому кануну ты станешь вдовой.

Ее бледное лицо стало еще белее.

– О чем ты говоришь? – снова спросила она.

– Нет семени белее и холоднее, чем я. Что посею я, пожнешь ты, – произнесла я.

– Это проклятие! – Голубые глаза Фионы испуганно расширились.

Уильям избегал смотреть на меня. Он выглядел очень юным. Как я могла видеть в нем мужчину? Я считала его намного старше себя, опытнее. Но теперь я вижу, что он все еще юнец, розовощекий и безбородый.

– Скажи ей что-нибудь, Уильям, – раздраженно велела Фиона. – Эта ведьма нас прокляла! Позови дуэнью! Мне плохо. У меня кружится голова. Я сейчас потеряю сознание. Я могу умереть…

– Малмойра, пожалуйста, не надо, – попросил Уильям. – Ты расстраиваешь Фиону.

«Нет, я расстраиваю тебя», – улыбнулась я про себя.

Уильям наконец взглянул на меня. Знаю, он сейчас дивится тому, что когда-то полюбил такую смуглую, такую дикую девушку, столь разительно отличающуюся от него самого. Я смотрела на него через упавшие на лицо косички, заплетенные с перьями.

– «Пока не прошел месяц май, одежку теплую не убирай»[18]. К тому времени я станцую на твоей могиле и жаворонком воспарю над ней. К тому времени ты узнаешь мое имя, что ведают только мертвецы. К тому времени я освобожусь, и небеса наполнятся моим звенящим смехом.

Фиона вскрикнула и упала на руки дуэньи.

Уильям сделал шаг назад.

– Я не боюсь тебя, – дрожащим голосом сказал он. – Возможно, однажды тебе и удалось меня околдовать, но теперь я вижу, что ты обычная шлюха.

Это меня разозлило.

– Я была невинной девушкой. Четырнадцатилетней невинной девушкой, пока не отдалась тебе.

Он ухмыльнулся, почувствовав мою слабость.

– Обычная шлюха, да еще и лгунья. Уродливая ведьма, по которой плачет виселица.

Я рассмеялась, хотя сердце ныло от боли. Значит, вот что он думает обо мне. Вот что осталось от его любви, отмершей, как почки волшебного дерева, прошедшей, как первое кукование кукушки. Какой же дурой я была, считая, что человеческий мальчишка способен понять мое сердце. Люди слабы, непостоянны, ручны и недостойны нашего внимания.

– Ищи меня, когда зацветет терновник. Я буду думать о тебе, – произнесла я.

И отвернулась, прежде чем они заметили в моих глазах слезы. С вещами и белоголовой вороной я оставила рынок и отправилась в обратный путь прямой дорогой, чтобы Уильям из своей кареты не увидел меня плачущей.

Переночевала я в бараке с белоголовой вороной на страже. «Война! Война!» – хрипло каркает она. И на рассвете я вижу, что вершины черных холмов припорошил первый снег.

Будет здорово вернуться в лес, в мою хижину, к костровой яме. Будет здорово проспать весь день под мягко падающим снегом. Пасмурное небо хмуро и тяжело. Пока снега нет, но он пойдет. Дует северный ветер, но скоро он сменится восточным, и тот принесет с собой снег. Те из людей, кто поумнее, укрывают клубнику соломой, забирают свиней в тепло, рубят дрова и кормят пчел медовой водой и розмарином.

Сегодня День святой Люсии.

До самого короткого дня зимы еще далеко, и все же этим утром кажется, будто вот-вот наступят сумерки. Небо набухло свинцовыми тучами, нависло над землей и грохочет барабанной дробью. Я ускоряю шаг в надежде опередить приближающийся снегопад, но, когда дохожу до ведущей в деревню узкой дорожки, опускается темень.

Однако небо чем-то подсвечено. Не закатным солнцем и не восходящим, а отблесками костра. Свет идет из леса, а вместе с ним – запах дыма и отдаленные довольные крики.

Костер в честь святой Люсии? Лес – странноватое место для него. Даже в день, подобный этому, огонь может перекинуться на деревья. Тем не менее я вижу именно это: распространяющееся по лесу пламя и мужчин в плащах и капюшонах, движущихся по лесной тропинке.

Я не могу стать зайцем и понаблюдать за ними из папоротника. Но я могу двигаться по лесу бесшумно. Спрятав вещи под терновником у озера, я иду смотреть, что происходит.

Сердцем я понимаю, что творится, еще до того, как выхожу на тропинку, ведущую к моей хижине. Узкая тропка окаймлена можжевельником, ветвями загораживающим вид впереди, но я слышу людей. Они неуклюжи и очень шумны, а сегодня к тому же вооружены факелами и дубинками. Их громкие голоса полны ярости.

– Ведьма! Повесить ведьму! – кричат они.

Я отступаю в тень. Никто не увидит меня под можжевельником. Никто не услышит гулкий стук моего колотящегося о грудную клетку сердца.

Я смотрю, как горит мой дом, и слушаю пьяные вопли – деревенские мужики расхрабрились, потому что пришли целой толпой да осушив немало пинт эля. Понятно, что привело их сюда. Только двоим было известно это место. И с вороньим карканьем «Война! Война!» я чувствую, как ветер меняется с северного на восточный и как падают с неба первые снежинки.

Близятся рождественские праздники с амулетами из омелы на волшебном дереве, со звоном церковных колоколов, святочными песнями и венками из остролиста на входных дверях. Рождество – время мира и доброй воли, жарящихся на огне жирных гусей, каштанов, диких яблок, вкусных каш, пудингов, пирогов и сладкого вина…

Только я ничего из этого не увижу. Богатые за свои пенни купят себе в церкви отпущение грехов. «Но деньги – тяжелая дверь, запирающая изнутри человеческое сердце». Бедные, как обычно, будут голодать на Рождество, а богатые объедаться мясом, петь песни искупления, зажигать в ночи свечи и пытаться не думать о тьме.

Фиона в замке будет корпеть над свадебной вышивкой. Уильям – смотреть в окно на снег глубиной дюймов в десять, думать обо мне, о себе и о том, что меня не нашли.

В ночь моего возвращения шел снег. Возможно, именно это меня и спасло. Люди пришли с собаками, чтобы загнать меня, как дичь, но снегопад приглушил мой запах, а когда мужчины поняли, что в лесу меня давно нет, снег уже укрыл все, включая и мои следы.

Люди, конечно же, свяжут это с ведьмовством. Лишь ведьма может исчезнуть, не оставив следов. Лишь ведьма может скрыться, обманув охотничьих собак, приведенных господином Уильямом. Однако при сильной нужде свой путь может найти даже одинокая юная странница. Рядом не было ни единого убежища для меня, поэтому я пошла по озеру к самому большому из островов.

Острова ожерельем лежат на темном горле озера. Только два из них подходят по размеру для укрытия, остальные похожи на сломанные зубья. И только один из них соединен с берегом льдом. Я проползла по нему на карачках, проверяя каждый дюйм льда.

Ползком я добралась до берега островка, затем взобралась повыше с сумкой на голове. Не оставив за собой ни следов, ни запаха для собак.

Остров размером примерно три сотни футов на сто. На нем несколько десятков деревьев. Валуны в их изножье образуют неглубокую нишу. У меня с собой была еда с рынка и плетеное одеяло, защищающее от холода, но без укрытия я не выживу. Я нашла папоротник и сломанные деревья и соорудила грубый навес у входа в нишу. Разжечь костер мешала сырость, к тому же меня сразу выдал бы дым. Я обложилась папоротником и завернулась в одеяло, но поспала мало и урывками и проснулась перед рассветом, закоченев от холода.

Большинство людей умирают как раз перед рассветом. В это время тяжелее всего оттолкнуть от себя тьму. За час до рассвета ты видишь, как начинает расступаться на ночном небе темнота, слышишь голоса пробудившихся птиц и чувствуешь надежду. Именно в эти мгновения они и уходят: старики и младенцы – те, кто мягко соскальзывает во тьму, и те, кто продолжает бороться до самого конца. Я так долго боролась. И Уильям хочет моей смерти. С рассветом так просто навечно погрузиться в тишину и молчание, быть укрытой падающим снегом, точно лепестками цветов…

А потом я услышала низкое рычание возле своего убежища. Заставив себя двигаться, выглянула наружу и увидела худую серую фигуру, скалящую на меня зубы.

Это был волк – большой, серый, с глазами как блуждающие огни. А за ним еще один, угольно-черный, со светлой полосой на голове.

Меня пронзил жгучий страх, а вместе с ним и странная радость. Судя по всему, я еще явно не готова умирать. Я начала подниматься на ноги, зная, что волк порой медлит перед более внушительной добычей. Но от слабости упала на одно колено, беспомощная в навесе из папоротника.

Серый волк снова зарычал, но не набросился. К моему изумлению, он протиснулся сквозь стену папоротника и лег рядом со мной. Черный волк последовал его примеру и положил морду на мое плечо. От тепла их тел и мое собственное стало согреваться и оживать. Я поняла, что это не простые волки. Это мне на помощь пришел странствующий народ.

Кто они в другой жизни, я не знаю. Мы редко общаемся в открытую. Одни мои сородичи живут, как я, в лесу. Другие пасут овец в горах. Есть даже такие, кто живет среди людей, держа истинную природу в секрете, прячась на самом виду. Волки не говорили со мной, просто лежали рядом. Я чувствовала кожей их мех, пахнущий чуть иначе, чем собачий. Время от времени ощущала касание шершавого языка на шее и тихое дыхание в лицо. Понемногу отступили и холод, и чувство беспомощности. «Уильям хочет моей смерти, – подумалось мне. – Одного этого достаточно, чтобы выжить». Серый и черный волки спали, подергиваясь и фыркая во сне. И я тоже погрузилась в сон, а когда проснулась, шел снег.

«Снег теплом укрывает землю, храня ее и посевы». А значит, чтобы выжить, я должна быть сродни семенам, дремлющим под землей с белоснежным покровом. Я расширила свое укрытие, раскопав землю, выложила его сухим мхом и папоротником, и мое убежище стало настолько уютным, насколько это возможно.

«Могло быть и хуже», – утешаю я себя. У меня есть одежда, еда и вино. Есть нож, обручальное кольцо и трутница. Пока я не осмеливаюсь разводить костер, но скоро будет не так влажно, и я смогу выкопать костровую яму, огородить ее и сделать бездымной.

Двое волков приходят ко мне каждую ночь. Вместе нам ничего не грозит. Землю покрывает густой слой снега. Нам тепло, мы укрыты и ждем, когда закончится охота на нас. Иногда мохнатые друзья приносят мне мясо со своей охоты. Еще теплых кроликов, шкурки которых помогают защитить наше логово от воды. Или баранье бедро, притащенное с холмов. А иногда рыбу из реки. Пожарить мясо нельзя, но меня это не беспокоит. Питаться сырым мясом мне не впервой, ведь я делала это, когда была волчицей, медведицей и лисицей. Я ем вместе с волками. Сплю с ними. И, хотя пока не способна странствовать, порой забываю об этом, и тогда мне снится, что я одна из них. Эти сны придают мне сил.

Прошло пять дней с тех пор, как люди сожгли мою хижину. Уильям все еще охотится на меня? Пару дней как не слышно собак. В снегу они не чуют запаха. Лед подтаивает, и его белое кружево сменяется черным. Скоро наш клочок земли снова превратится в остров. Собаки не посмеют приблизиться к волкам, а запах волков покроет мой и отпугнет любого, кто желает мне вреда.

Я стараюсь не думать об Уильяме. До этого времени я не осознавала, как сильно он боится и ненавидит меня. В глубине души я по-прежнему надеялась, что он передумает. Белоголовая ворона сразу прокаркала: «Война!» В обличье волка она снова повторяет это, ясно и четко.

Нужно послать ее на разведку. Обручальное кольцо не показывает ничего, кроме снега. Но я сердцем чувствую, что Уильям думает обо мне и дрожит от страха. Лежа в земле, как в могиле, я улыбаюсь: скоро в могиле будет лежать он. Это знание греет меня лучше очага, лучше вкуса теплой крови во рту, лучше громко стучащего в груди сердца. Ты объявил мне войну, Уильям. Знай, я стану сражаться насмерть. И когда ты будешь лежать в земле хладным трупом, солнце будет сиять, птицы – петь, а я босой плясать на твоей могиле с цветами боярышника в волосах. Однако прежде ты будешь на коленях молить меня о прощении и видеть, как все, чем ты дорожил, обращается в пепел и дым…

– Война! – говорит, почти мурчит моя хранительница.

Война.

Рождество, и день удлиняется на комариный зевок. Я слышу из своего убежища звон колоколов. Уильям тоже его слышит.

Моя подруга в вороньем обличье говорит, что из города наконец прибыл дядя Уильяма. За его приездом последовала большая шумиха, в результате которой Фиону отослали домой. Ее скандальная беременность отменяла свадьбу. Дядя Уильяма выразился ясно: под угрозой честь семьи! Уильям может хоть всех селянок уложить в свою постель – в конце концов, он их хозяин и имеет полное право нагуляться в собственных землях, – но его невеста должна быть девственницей. И дядю Уильяма не переубедить.

Фиона почти не встает с постели. Ей скоро рожать. К тому же в постели она избегает пересудов, красноречиво выгнутых в ее сторону бровей и жестоких слов. Ничего, переживет. Моя война ее не коснется.

Продолжает снежить, хотя лед уже растаял до тонкого белого кружева. Готова моя костровая яма: глубиной в три фута и шириной – в два. Огонь горит низко, угли горячи, и бледный дымок едва видимо просачивается меж деревьев. И все же мне приходится непросто. Я не покидаю остров. Волки приносят мне с охоты мясо, спят рядом со мной и придают мне сил, но я безумно скучаю по свободе. Мое убежище стало тюрьмой, и меня одинаково мучают что скука, что страх быть загнанной и пойманной.

Однако я не полностью отрезана от суши. Через три дня после своего прихода на остров я нашла тут маленькую гребную лодку. На такой иногда плавают люди. Лодчонку оставили за деревьями – так, чтобы ее не было видно с берега. В ней же я нашла припасы: вино, еду, одеяла и хворост.

Сначала я решила, что нашла рыбацкий тайник. Но когда никто не пришел за добром, осознала: у меня в деревне есть друг. Возможно, мой сородич, тайно живущий среди людей. Мне очень одиноко в своем каменном укрытии в компании только волков. При мысли о том, что, возможно, кто-то заботится обо мне, щемяще сжимается сердце. Помощь мне – изгнаннице, за которой ведется охота, – это риск разделить мою судьбу. Кто бы это ни был, он уже сделал для меня гораздо больше, чем Уильям. Теперь я понимаю, насколько безразлична ему. Но когда любви в твоей жизни так мало, начинаешь ценить даже ее крохи.

Я пока не осмеливаюсь вернуться на лодке на сушу. Меня ищет слишком много людей, а особенно Уильям. И белоголовая ворона чересчур узнаваема. Уже поговаривают о том, что она мой фамильяр. Я могу видеть происходящее лишь с помощью обручального кольца, поэтому провожу короткие сумрачные дни, наблюдая в золотое око за людьми, отмечая проходящее время на серебристой коре ближайшего дерева, ожидая возвращения волков и думая о мести.

«Когда Рождество приходит, как невеста…»

Интересно, как это случится? Болезнь или несчастный случай? Хватит ли Уильяму времени понять, что к гибели его привела я? Хватит ли времени на мольбы и молитвы? Или гибель будет мгновенной? Обручальное кольцо ничего не показывает, и я рычу, мечусь на узком клочке земли, пока колокола в деревне желают праведным мира и добра.

«Не хули год, пока тот не закончился». Похоже, кто-то об этом позабыл. Жаловаться на свои беды в дни между Рождеством и Новым годом – плодить их, точно моль, пожирающую все, что есть в доме.

Мои соглядатаи вызнали, что Фиона вчера вечером разродилась. Роды были болезненными и странными: вместо ребенка вышли воды, кровь и кожаный мешок, словно дитя кто-то съел еще в утробе, – так некоторые хищники высасывают внутренности из куколок насекомых.

Люди, конечно же, возопили о ведьмовстве. Только этим можно объяснить подобное.

Повитуха с заячьей губой обвинила Фиону в поедании вяленого инжира: «Не ешь вне сезона инжир – иль дьявол придет за своим». Бьющаяся в истерике Фиона отрицала, что к этому причастен дьявол, и винила во всем меня – сглазившую ее в день нашей встречи на рынке.

Уильям молчал, но я чувствовала его тревогу. В присутствии дяди он не осмеливался повидаться с Фионой. На самом деле даже забавно видеть, как быстро он бросил ее. Беременность-то была некстати, а уж исчезновение нерожденного ребенка он вообще не мог осознать и переварить. Сейчас он не выходит из своих покоев и просидит в них до конца года. Промежуток между Рождеством и Новым годом – время темное и неспокойное. Время воющих псов, летающих ведьм и наблюдающих за живыми мертвецов. Возможно, Уильям чувствует, что я наблюдаю за ним, и думает, что я умерла. Я надеюсь на это.

Тем временем люди полны тревоги. Знамения были ужасными. Странные роды, чуждые звуки, необычное поведение домашнего скота: все указывает на колдовство. И, разумеется, главный подозреваемый – я. Мое необъяснимое исчезновение, мои зловещие слова, адресованные Фионе. Не обошлось и без свидетелей. Выходящий с постоялого двора старик, пропьянствовавший всю ночь, клянется, что видел меня в небе на метле. Другой пьянчуга спорит с ним, заявляя, что я каталась на жерди. Но в одном они сходятся: это колдовство! И их подозрения каждый день подтверждает еще какой-нибудь свидетель ведьмовства.

Я в своем убежище наблюдаю за этим и жду. Лед растаял, и я могу переправляться на лодке на сушу и обратно. Но далеко от берега не удаляюсь. Мой друг из деревни оставляет мне под ежевичным кустом у озера хворост, хлеб, сыр и иногда вино. Я проверяю наш тайник каждые несколько дней. Пока никого не увидела, даже следов на снегу не заметила.

Кто мой друг и почему он ради меня рискует своей жизнью? Помогать мне опасно, однако он является снова и снова. На ум приходит Древнейшая и ее боярышник. Может, это она? Я сижу под деревьями у костровой ямы, пытаясь прочитать ответ в поднимающейся от нее дымке. Было бы так приятно хоть мельком увидеть дружеское лицо. Но я вижу лишь остров с укутанными в серебристый снег березами, густую тень сосен и уток на берегу озера.

Пришла пора рубки деревьев, и я должна по-прежнему оставаться на острове. Каждый день вокруг озера стучат топоры. Январь – холодный месяц, месяц заморозков и знамений, и солнце, неделю не сходящее в январе с небосвода, сулит отвратительную погоду в мае. Я же радуюсь солнечному свету. Снег сошел, и днем я наслаждаюсь слабыми лучами солнца нового года. Ночью морозно, но благодаря волкам я всегда засыпаю легко и спокойно. Благодаря хворосту, принесенному моим неизвестным другом, огонь в костровой яме не гаснет ни днем, ни ночью, и я вновь могу готовить рыбу, кролика, утку, поздний картофель. Белоголовая ворона возвращается днем вместе с трескотней сорок.

Сама я, конечно же, в такие вещи не верю. Ваш ад и ваш дьявол для меня не значат ровным счетом ничего. Люди так помешаны на грехах и их отпущении, что не замечают, как зависимы от церкви. Церковь контролирует, что они едят и что пьют; указывает, когда им пировать и когда голодать, когда зачинать детей и когда воздерживаться, когда и кого любить. В обмен на это церковь забирает их средства и строит все больше памятников своей славе. Церковь тут как тут при рождении, смерти и любом важном событии между ними. Точно кукушка в гнезде, она заглатывает все, до чего может дотянуться, и выбрасывает все, что ей мешает.

Сегодня воздух холоден и чист. Звонят церковные колокола. Красиво звонят, но их перезвон тревожит меня – меня и моих сородичей. Сегодня он означает погребение, а вместе с ним и новый шквал обвинений чудовища, в которого я превратилась в людских глазах. Теперь никакое событие не обходится без упоминания моего имени. Не того, которым нарек меня Уильям, и за это я даже слегка благодарна. Я стала Безумной Мойрой[19] для людей, королевой Зимы, Черной ведьмой гор. И в темное время суток складывающиеся обо мне истории обрастают подробностями, как картофель в погребах – глазками и нитевидными щупальцами-ростками.

Сороки болтливы. Они разносят услышанное. «Безумная Мойра. Безумная Мойра». Они разносят новости по небу, по лесу, по озеру, и я чувствую, как меня отпускает прошлое и я вновь становлюсь безымянной.

У меня для черных кошек в деревне плохие новости. С этих пор на них объявят охоту и их шкуры повесят на волшебное дерево. В деревне теперь в ходу ягоды рябины и красные нити[21].

Интересно, Уильям слышал эти истории? А может, сам их распространил? Или это сделала Фиона, жаждущая найти смысл в постигшей ее маленькой трагедии? Фиона в церкви была очищена от скверны, утрату добродетели ей простили. Любой совершенный ею грех приписали Безумной Мойре.

Безумная Мойра, ведьма гор, уничтожила все хорошее и полезное. Безумная Мойра с холодным, как камень, сердцем коварством сбивает юношей с пути и никогда не выказывает милосердия. Безумная Мойра, что стара, как холмы, питается душами детей.

День святого Илария[22] – самый холодный день в году, и люди будут разводить костры в своих садах, рубить дрова и воспевать фруктовые деревья, дабы те принесли обильный урожай.

Давно уже я не видела этих фруктов. Я многое отдала бы сейчас за сливу, грушу, да хоть даже за яблоко-кислицу. На диких яблонях к этому времени не осталось плодов, их не найти. Хлеб и сыр от моего друга из деревни изредка вносят разнообразие в мою унылую диету. И, конечно же, я благодарна своим волкам за мясо, которое они мне приносят. Но как же мне хочется поесть чего-то помимо кролика, рыбы или овцы.

Сегодня я впервые с того дня, как пришла на остров, отправилась в лес. Укрыла лодчонку под ворохом веток и папоротников и осторожно пошла искать пепел своей прошлой жизни.

На тропинке красивыми созвездиями собрались подснежники. Сейчас, в самый темный месяц года, они дают мне надежду: обещают новую жизнь, теплую кровь и пусть и не скорое, но приближение весны.

От моей хижины почти ничего не осталось. Лишь горка почерневшей древесины и выжженный клочок земли вокруг костровой ямы. Пропали и ткацкий станок, и мое плетение, и подвенечное платье апрельской невесты. Зато я нахожу свой котелок, полузарытый в мягкую землю. Я выкапываю и очищаю его. Котелок не забрали, но это и неудивительно. Варочный горшок ведьмы проклят. Только дурак прикоснется к нему. Кто знает, что Безумная Мойра варила в нем: змеиный глаз, жабье сердце, кровь младенца? Кто знает, какие заклинания шептала она в поднимающийся дымок?

Дождавшись ночи, я пошла к волшебному дереву. Все двери в деревне были заперты, окна – закрыты ставнями от ветра и холода. Молодую луну окружало белое сияние: утро будет морозным. В лунном свете виднелись камни волшебного кольца: белые и черные, точно фигуры в игре. Боярышник пугалом стоял на фоне ясного неба. Он выглядел мертвым с голыми ветвями и венком омелы. На нем все еще висели ленты и лоскуты, неподвижные в безветрие.

Я ступила в волшебное кольцо. Сделанная мной карманная кукла по-прежнему лежала в расщелине древнего боярышника. Потрепанная инеем и снегом, из белой ставшая серой, с хлипкой тканью и разошедшимися швами. Когда от нее ничего не останется, я вновь обрету свободу и буду бегать ланью, плавать рыбой и расцветать боярышником. Когда от нее ничего не останется, исчезнет даже Безумная Мойра, и я освобожусь от себя, от Уильяма и от всего человеческого…

– Я знала, что ты придешь, – прошелестел едва слышный шепот. В древесной коже боярышника Древнейшая видела сны о весне. – Признайся, ты подумала, что я умерла.

В тихом голосе послышалась нотка юмора, и от замерзшей коры дохнуло теплом. Я словно увидела блеск глаз Древнейшей.

– Признайся: то же самое ты подумала обо мне, – ответила я, и ветви боярышника весело затряслись.

– О, ты сильная. Я узнала бы, если бы ты ушла.

Я верю ей, так же как верю в то, что именно она – мой друг из деревни. Только она способна на такое. Только она может знать, где я прячусь. Она приносила мне хворост и пищу и дала мне лодку. Она послала ко мне волков, чтобы я не замерзла зимой, и приставила ко мне белоголовую ворону, чтобы та приносила мне новости. Древнейшая – моя подруга, несмотря на то что я украла подношения с ее ветвей.

– Я обязана тебе жизнью, Древнейшая, – признала я, и она рассмеялась.

– Что такое одна-две жизни между друзьями?

– Но что теперь? Что будет с Уильямом? Когда сработают чары амулета?

Глубоко под корой боярышника Древнейшая пожала плечами.

– Терпение, дитя. Семена посеяны.

Если бы оно у меня было! Если бы я могла уснуть до самой весны. Если бы была боярышником – слишком древним для любви, слишком мудрым для ненависти.

– Возвращайся в свое убежище, маленькая волчица, – сказала Древнейшая. – Молча вой на луну. И, когда взойдет Волчья луна[23], смотри на дорогу и жди стука конских копыт…

– Почему, Древнейшая? – встрепенулась я. – Что грядет? Что тебе известно?

Но Древнейшая снова погрузилась в сон и не произнесла больше ни слова. Я же, как она велела, смотрела на луну и ждала стука конских копыт.

В День святого Павла[24] люди молятся о снеге: «В День святого Павла зелена трава – жди, отплатят голодом летние луга».

Я же наблюдаю за ежами, поскольку те знают, откуда подует ветер, и соответственно роют свои норы. Сейчас ежиха чувствует западный ветер, обещающий месяц плохой погоды, зато я на своем островке с согревающими меня волками пока в безопасности.

Но, боюсь, в скором времени это изменится. За последние недели волки у фермера задрали слишком много овец, и теперь он клянется, что найдет и пристрелит их вместе с детенышами, после чего сдерет с них шкуры. И снова в лесу появляются селяне с факелами. Слышны громкие голоса и лай собак. Собаки не доберутся до острова, но их будоражит запах волков. Вскоре к нашему убежищу придут люди с ножами и луками.

Мои друзья-волки тоже это понимают. Я страшусь за них не меньше, чем за себя. Им нужно убраться повыше, к снежным скалистым горам. У меня есть укрытие, есть костровая яма – я выживу без них.

Люди в деревне расходятся во мнениях. Одни верят в силу молитв, способных отвести от них беду. Другие считают, что надо обращаться к Безумной Мойре и задабривать ее подношениями. Я бы только порадовалась, если бы дары были мне полезны. Но блюдо красных ягод на стене или рассыпанная соль у порога мне без надобности.

В любом случае я снова одна. Со мной осталась лишь белоголовая ворона. Каждый день она приносит мне вести. Каждый день говорит со мной. И сейчас она сообщает о цокоте копыт на дороге. Мое сердце трепещет: восходит Волчья луна.

Пришло время вспашки и сева бобов и овса, Дня святой Бригитты[25], праздника в ее честь и ярмарки восходящей Волчьей луны. Волки ушли в горы. Я слышу их далекий вой. Но мои друзья все еще поблизости, наблюдают, как я медленно изменяюсь.

Сегодня белоголовая ворона вернулась с новостью. Уильям заболел. Вероятно, как и отец, простыл, хотя в этом году замок не покидал. Дядя остался заботиться о его нуждах и управлять замком. Слуги без твердой руки распустились: крадут и шастают по винным погребам, пренебрегая заботой о домашнем скоте и оружии. Служанки стали нерадивы, кухарки растолстели, кошки спят прямо у камина.

Деревня полна слухов и пересудов. И болезнь господина Уильяма не первая из дурных новостей. «На мягкой зиме разжиреет погост», и нынешняя зима тому подтверждение. Среди человеческих стариков растет число умерших, и никакие молитвы не помогают. «Это Безумная Мойра гневается на наше неуважение», – говорят люди. С приближением весны королева Зимы свирепеет все больше и призывает бури и снегопады. Ночами она летает на черном коне, наматывая темные и рваные облака на веретено молний.

И вот теперь мне приносят дары: привязывают к ветвям деревьев ленты и лоскуты, оставляют у дверей тарелки с хлебом и солью. Пастор проповедует воздержание. Люди притворно послушны. Но их дети играют в волшебном кольце, ищут у озера ведьмины камни, охотятся в лесу на гоблинов и делятся историями о Безумной Мойре.

Безумная Мойра (или Безумная Мэри, или Мэри Мак, как теперь зовут меня дети) живет в стволе терновника. Пьет кровь нечестивых. Носит терновый венец и платье, сшитое из черных жуков. Она наблюдает за миром людей и порой исполняет их желания. Чтобы призвать ее, нужно привязать красную ленту на ветку терновника и станцевать вокруг него против движения солнца, напевая:

Этот стишок я не раз уже слышала, гуляя по лесу. Темная, как папоротник, я незаметна. Черная, как терн, я прячусь в тенях.

Мэри Мак. Откуда взялось это имя? В любом случае оно еще один шаг прочь от данного мне Уильямом имени. Может, я и была когда-то Малмойрой, но теперь на ее место пришла Безумная Мэри. Теперь я снова почти не имею имени, а вскоре стану совсем безымянной. Безымянной, бездушной, свободной…

Февраль – вьюжный месяц, и эта неделя тому подтверждение. Хлесткий восточный ветер, дождь, мокрый снег, а теперь еще и любимец королевы Зимы – град, стучащий по крышам и распугивающий уток на взволнованном озере.

Два погребения, неизвестная хворь и распространяющаяся среди овец болезнь, от которой они сначала становятся агрессивными, потом – вялыми, а затем и вовсе мрут. Должно быть, это снова ведьмовство. Пока скосило шестерых, но это еще не конец. Настоящее бедствие.

Крупный рогатый скот тоже страдает. В амбарах гниет зерно и большая часть сена. Запасы пищи скудны. Лошадей кормят зерновыми отходами, а на пастбище сплошные камни и грязь.

Уильям продолжает хворать. К нему дважды приезжал доктор. В первый раз – один, во второй – с коллегой из города. Они не согласны друг с другом в определении причины болезни. Городской доктор говорит, что дело в душевном расстройстве, и назначает лечение пиявками. Деревенский врач верит, что виной всему сердечные муки. Возможно, он прав. Я на это надеюсь. Надеюсь, Уильям хоть частично прочувствовал то, что чувствовала я, когда он бросил меня. Кукла, сделанная из савана умершей девушки, в расщелине боярышника превратилась в комок тряпья, сцепленного терновыми колючками. Возможно, Уильям видит сны обо мне. После многих тяжелых, безнадежных ночей, когда он снился мне, это было бы справедливо.

Фиона дважды пыталась увидеться с ним, но ее прогоняли. Наверное, ей страшно. Разочарование, позор, неудачная беременность состарили ее раньше времени. Теперь она носит черное, прячет волосы и подумывает об уходе в монастырь.

Мне ее ничуть не жаль. Она жива. Большего я ей не должна. Но Фиона повадилась ходить в лес, словно ищет что-то. Вчера она обвязала лоскутом ствол терновника, одиноко растущего возле озера. Она не принесла подношений, не напела стишок, но я и так знаю, чего она хочет. Сегодня я позволила ей меня найти.

Мы были неподалеку от моей спаленной хижины. Лодку я надежно спрятала. И сама могла при опасности мигом исчезнуть. Благодаря проведенному с волками времени я стала еще тише и незаметнее. Я передвигаюсь по лесу то на ногах, то на четвереньках. Слышу ветер над головой и тихий шелест голых веток деревьев. Ночью шел дождь. Земля под ногами влажна и мягка. Я беззвучно перемещаюсь по лесу. После месяцев жизни я выгляжу потрепанной как никогда. Волосы покрывает слой застывшей грязи. В косах застряли листья и веточки. Я пахну волком и чем похуже. Одежда – заляпанная кровью, грязью и потом – это то, что я нашла или украла: большая куртка, коричневая юбка из мешковины, проеденный молью шерстяной шарф. Я выгляжу натуральной дикаркой. Той демоницей, коей меня представляют люди, – Безумной Мэри.

Я встретила Фиону на тропинке. Позволила подойти ко мне. Она заметила меня не сразу: я сидела неподвижно, походя на высохший пень. А потом встала, и Фиона отшатнулась, будто собравшись сбежать. Замерев на месте, она посмотрела на меня своими глазами-незабудками.

– Я знала, что ты жива, – сказала она.

Прошло четыре месяца после ее неудачных родов, но Фиона по-прежнему выглядит беременной. У нее и лицо кругло, и живот. Глаза впали, взгляд стал старше и холоднее.

– Он думал, что способен покончить со мной, – ответила я. – Он ошибался.

Фиона ответила мне полным ненависти взглядом.

– Я не боюсь тебя, – заявила она. – Ты все у меня отняла. Что еще можешь сделать со мной?

– Ничего я у тебя не отнимала. Уильям – неверный мужчина. Если бы он по-настоящему тебя любил…

– Я говорю о ребенке. – Голос Фионы тих, холоден и резок. Из-под шарфа выбились волосы цвета примулы и чертополохом разметались на ветру. – Ты забрала его, – глядя мне в глаза, произнесла она, – забрала колдовством.

– Я ничего у тебя не забирала, – мотаю я головой. – Моя вражда направлена только против Уильяма.

– Лгунья! – выплюнула Фиона и достала из-под плаща какое-то рванье.

Мою куклу!

– Ты сделала это. Ты украла ребенка из моей утробы. Украла прежде, чем я увидела его личико. Прежде, чем я успела дать ему имя!

– Я не делала этого. Клянусь своей жизнью.

Но мне не по себе. Вспомнился наш с Древнейшей разговор:

«Цена будет высока…»

«Я любую заплачу».

Какую же сделку я с ней заключила? Какую цену заплатила?

Очередной виток вьюжного месяца, и холмы снова покрыл снег. Долину он пока не затронул, но потемневшие небеса по-прежнему угрожающе хмурятся.

Фиона более не ходит в лес. Она сказала все, что хотела. Но иногда во сне я вижу ее лицо и слышу резкий обвиняющий голос. Меня это тревожит, хотя я действительно не забирала у нее ребенка. Я жаждала рассчитаться с Уильямом, а не с ней. И все же меня часто мучает тот мой разговор с Древнейшей. Я помню, с какой улыбкой она стояла у порога моей хижины. Помню, как ярко блестели ее глаза.

Сколько же ей на самом деле лет? На какой древней, далекой земле она произошла? Странствующий народ не рождается и не умирает. Мы просто странствуем – вот и все. У нас нет родителей, нет детей. Мы парим в воздухе, семенем произрастаем в земле и пускаем корни везде, где только можно. Мы растем, цветем и движемся дальше. Мы – странствующий народ.

Я пытаюсь представить ребенка Фионы, если он и правда у нее был. Мне представляется маленькая копия Уильяма с глазами цвета колокольчиков и сверкающими на солнце волосами. Я ведь прокляла весь род Уильяма. Сказала, что увижу, как он прервется. Поклялась в этом на могиле отца Уильяма и запечатала клятву оставленным камнем с руной. Похоже, мои слова сродни брошенным в озеро камням, от которых идет рябь аж до самого берега. Кто еще их услышал? И как много знает Древнейшая?

Прошлой ночью я снова ходила к ней. Февраль – месяц Волчьей луны, и вчера Древнейшая выла и стонала. Небо заволокло клочками туч. Дул яростный, порывистый ветер. Боярышник среди этого мрака чернел, как паучье гнездо, был холоден, как могила, и спал, как армия живых мертвецов…

В тусклом свете вокруг Древнейшей серели и чернели камни волшебного кольца. Из деревни не доносилось ни звука. Лишь несколько окон золотило невыносимо далекое свечение очага. Древнейшая спала, но под корой боярышника уже чувствовалось приближение весны. Там, в глубине, течет кровь. Она видит сны. Она поет. Она шепчет.

– Древнейшая, – позвала я.

От боярышника дохнуло легкой волной чего-то, похожего на веселье.

– Древнейшая, пожалуйста, поговори со мной.

В ответ – тихий, отдаленный смех, словно смеется ребенок, играющий глубоко под землей волшебного кольца. Мне становится слышна музыка, голоса:

Древнейшая смеется надо мной? В любом случае она ничего не говорит. Лишь зловещая мелодия доносится из-под земли, где корни боярышника уходят на невероятную глубину, до самых Зеленых кущ и даже дальше – царства мертвых.

Еще один виток вьюжного месяца – и новые вести из замка. Уильям не идет на поправку, несмотря на целую армию врачей. Вызван еще один специалист: эксперт по всему загадочному и необъяснимому. Он заявил, что Уильям околдован, и потребовал для своих лекарств разнообразные дорогие ингредиенты.

Этот мужчина, естественно, шарлатан. Все доктора Уильяма – шарлатаны. Через кольцо я наблюдала за тем, как они приходили и уходили со своими настойками, эликсирами, пиявками, баночками, песнопениями, талисманами и заклинаниями. Но этот мужчина и на самом деле специалист. Он приехал с двумя возами книг и после двухнедельного изучения болезни раскрыл Уильяму ее причину.

«Уильям – жертва проклятия ведьмы на крови, – заявил он. – Наложенное в свете Голубой луны и напитанное черной магией, оно может быть снято ягодами рябины, красной нитью, заклинанием с руной райдо[26] и сердечной кровью ведьмы, пролитой при свете Вороньей луны[27]…»

На это у них мало шансов. Уильям уже пытался найти меня и не смог. Сейчас, когда вовсю действуют мои чары, показаться ему – безумие. Тем не менее меня тянет к нему. Я хочу увидеть его. Столько месяцев прошло, а я так и не позабыла Уильяма. Я вижу его лицо во снах. Слышу его голос. Ощущаю его прикосновения. Как бы ни была сильна моя ненависть, часть Уильяма осталась внутри меня. Занозой под кожей – острой, болезненной, слишком крохотной для извлечения. И все же мне необходимо освободиться от него полностью, чтобы я наконец вновь смогла стать собой.

В деревне только и разговоров, что о ведьмовстве. Люди завешивают двери красным тряпьем, ходят в церковь, постятся, молятся и пытаются умилостивить Безумную Мэри, принося ей подношения под волшебное дерево. Всеми признано: в болезни Уильяма, в потере ребенка Фионой и во множестве других бед – захворавших овцах, не дающих молока коровах и заплесневелом зерне – виновата Безумная Мэри. Малейшие неурядицы и неполадки приписывают вмешательству ведьмы. Матери укачивают младенцев, напевая колыбельные о королеве Зимы. Дети с криками гоняются друг за другом, нацепив на лица маски, вырезанные из мешков. Белоголовая ворона говорит, что в городе по рекомендации нового доктора Уильяма повешены две ведьмы и несколько женщин находятся под подозрением: это, без сомнения, нищенки или старухи не в себе, которые не соображают, что надо бежать. Людей, попробовавших крови, сложно усмирить. Мне теперь нельзя быть увиденной. Сороками разлетаются слухи. Волчья луна убывает, и вскоре взойдет Воронья. Волшебная луна, при которой моя кровь обретает особую ценность…

Март – дикий, безумный месяц. Месяц нарциссов, гиацинтов, чистотела, аконитов, фиалок, первоцветов и крокусов. Март приходит вместе с буйством белых цветов терновника, с играми зайцев и вольными песнями жаворонков. Март приходит, и зима подает руку полной надежд весне. В который раз уже кружат в танце сезоны, и земля пробуждается от их поступи.

Однако холод еще не ушел. Февраль был мягок, потому в деревне страшатся сурового марта. Королева Зимы теряет власть и оттого сильнее ярится. Древнейшая же в волшебном кольце тихо поет, обещая возрождение. Жирнеют овцы, возвращаются с юга дикие утки, в реке плещется лосось.

В моем доме на озере жизнь бьет ключом: резвятся выдры, лягушки и певчие птицы. В лесу течет березовый сок. Я собираю этот темный мед. Впервые за долгие месяцы я ощущаю на коже теплые лучи солнца и слышу аромат свежей растущей травы. Терновник у озера снова завешен дарами. Одни предназначены королеве Зимы, вторые – Безумной Мэри, третьи – деве Мэриан, или Майе, или королеве Мая, приходящей с белоснежным цветением и пением птиц.

Священник – городской мужчина – спешит осудить ненавистные деревенские обычаи. «Не существует ни королевы Зимы, ни королевы Мая», – заявляет он. Прихожане послушно склоняют головы, готовясь к Великому посту[28]. Они читают молитвы, каются в грехах, но это не мешает им танцевать в волшебном кольце, пока Воронья луна затачивает полукруглый клинок и серпом восходит на небосклоне.

Белоголовая ворона рассказывает, что стражники в городе поймали еще несколько человек. Бродяг, а не наших сородичей, но рано или поздно люди случайно могут захватить и кого-то из нас. Странствующий народ зачастую становится жертвой людских страхов. В нынешней обстановке боязни и ужаса все мои сородичи уязвимы, а я в особенности. Без своего дара я заперта в этом теле, в этом месте. «Мне нужно быть очень осторожной», – повторяю я себе.

Однако зов весны становится почти непреодолимым. Мне хочется бежать, хочется танцевать. Хочется плавать в ледяной воде озера. И больше всего хочется скинуть свою кожу и вновь стать одной из представительниц странствующего народа. Но для этого должен умереть Уильям. Такую цену потребовала Древнейшая. Такую цену я должна заплатить, иначе буду вечной изгнанницей.

Сегодня белоголовая принесла весть. Письмо из замка, адресованное мне и написанное рукой Уильяма так аккуратно, словно эпитафия на надгробии.

Я перечитала письмо, скользя по строчкам пальцем. Затем дождалась темноты и пошла к волшебному дереву.

Древнейшая, как всегда, спала. Но я чувствовала ее медленное пробуждение под одеянием из коры. А прислушавшись, слышала ее доносящийся из глубины земли смех и эхо детских голосов.

– Древнейшая, ты слышишь меня?

Молчание. Лишь гуляет меж деревьев ветер.

– Он написал мне письмо, Древнейшая. Прислал его с белоголовой вороной. Он пишет, что все еще любит меня. Что не может без меня жить.

Древнейшая тихо вздохнула под складками своей зимней кожи.

– И ты веришь ему?

– Нет.

– И все же собираешься к нему пойти.

– Это так очевидно?

– В моем возрасте все становится очевидным, – ответила Древнейшая.

– Он, конечно же, лжет. Это ловушка.

– Конечно. Так ты пойдешь?

– Идти туда – безумие.

Но мы обе знаем, что я пойду. Это знание на уровне инстинкта. Так лосось знает, как плавать. Так ежик знает, в какую сторону подует зимний ветер. Я пойду в полнолуние. Когда расцветет терновник. Я пообещала это Уильяму на зимней ярмарке. Идти к нему – безумие, которое я должна совершить. И потом, разве я не Безумная Мэри? И за ней остался должок.

Я не верю Уильяму. Я более не наивная девушка, повстречавшаяся с ним год назад. Тем не менее слова письма взволновали сердце так, как не должны были. «Я не могу есть, не могу спать… и все из-за любви к тебе». Это ложь, я знаю. Но сердце верит в другое. Оно сияет, как звезда, прыгает, как лосось, ноет, как больные косточки, и я никак не могу оборвать его дикую песнь надежды.

Этим утром ко мне на озеро довольно неожиданно пришла Древнейшая, которую я едва узнала. Весна вернула ее к жизни. Теперь ее волосы так же темны, как мои, лицо, пусть и немолодо, но свежо и без единой морщины. В моем зеленом платье, с бусами из тигрового глаза она выглядит не старухой, а матерью.

– Этот сезон тебе к лицу, Матерь, – поздоровалась я.

Древнейшая улыбнулась. Ее глаза были подобны темным озерам.

– Однажды ты одарила меня, – сказала она. – Теперь я принесла дар тебе.

Древнейшая открыла суму и достала то, что я сразу узнала: платье. Мое черное шелковое платье, сделанное из свадебного наряда апрельской невесты. Расшитое розами, листьями и крохотными незабудками.

– Я забрала его, когда они пришли за тобой. Подумала, что оно тебе еще пригодится.

Я коснулась рукой ткани с аккуратной затейливой вышивкой. Кажется, с того времени, как я шила его, прошла вечность. Я почти забыла, каково это – иметь такую красоту.

– Ты все еще носишь обручальное кольцо, – заметила Древнейшая.

– Да, знаю. – Я на мгновение замолчала, но потом все-таки призналась: – Я хотела, чтобы Уильям посмотрел на меня так, как смотрел на Фиону.

Сказала и поняла: так и есть. Я все отдала бы за то, чтобы стать Фионой. Чтобы сбросить свою кожу и одежду, оставить свое тело и стать одной из его деревенских девчонок – красивых, как примула, бледных, как первоцвет, мурчащих, как кошки.

Но мы не переносим сознание в людей. У людей есть имена, у людей есть души. Это отличает их от нас. Это же защищает их от таких хищников, как я.

– Возьми, – сказала Древнейшая, – оно твое. Надень, когда пойдешь к нему.

Забрав платье, я вспомнила сказку о кухонной принцессе. Древнейшая вовсе не добрая фея, помогающая мне завоевать моего принца, и все же она вернула мое платье. Она хочет, чтобы я пошла к нему?

– Мне нужно кое-что знать. О ребенке Фионы.

– Каком ребенке? – пожала плечами Древнейшая.

– Ты забрала его. Зачем?

Она улыбнулась. В это мгновение она выглядела невероятно красивой.

– Ты сама знаешь зачем.

И я знала. В глубине души всегда знала.

Потому что мы – странствующий народ. Мы не рождаемся и не умираем. Мы – кукушки и зайцы, боярышник и омела. У нас нет семей, нет дома. Мы дети всего и вся. Наша колыбель – пустошь. Нет рода древнее нас. Мы не умираем, не болеем, не угасаем. Мы смеемся, танцуем, охотимся, парим в небесах и забираем все, что захочется, у ручных существ – людей, которых защищают имена и души. Мы забираем нужное без оглядки и разбрасываем свои семена по четырем ветрам, горам, морям и звездному небу.

Март приходит в овечьей шкуре, как и я, но движется вперед с львиным рыком. Белоголовая ворона держит меня в курсе замковых новостей, однако мне этого мало. Мысли занимают письмо Уильяма, сияющие глаза Древнейшей и ребенок Фионы.

После нашего разговора в лесу мы с Фионой больше не разговаривали. Насколько я знаю, она совсем не выходит из дома. Даже в церковь не ходит. Сидит в четырех стенах за задернутыми занавесками, и мое обручальное кольцо ничего не показывает. Меня не особо волнует Фиона, и все же я часто вспоминаю о ней.

Мне хочется сказать ей, что ее ребенок жив и в руках странствующего народа ему ничего не грозит. Безымянный, он всегда будет свободен, будет парить с птицами в небесах. Бездушный, он никогда не умрет и будет возвращаться в мир снова и снова, пока тому не придет конец. Это должно успокоить ее, если она любит свое дитя. Но люди часто ведут себя странно. Кто знает, что она подумает. И вообще, почему мне не все равно?

Скоро Воронья луна будет полна. На холмах запрыгают зайцы. Может, на меня действует мартовский ветер, а может, темная волшба, но мне почему-то неспокойно. Я ни на что не обращаю внимания: ни на пение черного дрозда, ни на комаров у озера, ни на облака в холодном синем небе. Сегодня меня притягивает и зовет кое-что посерьезнее.

Дорога в замок достаточно безопасна, если идти по ней ночью. Меня никто не видит. Круглолицая Воронья луна еще не взошла. Сердце колотится в груди, помня последний раз, когда я шла по этой дороге; босые ноги саднят от ходьбы. К моему приходу в замок небо уже бледнеет. Коричневые холмы еще укрыты снегом. Вдоль дороги растут нарциссы. Я сажусь на землю, любуясь наступающим рассветом, и говорю себе, что моя единственная настоящая любовь тоже наблюдает за ним из окна.

Только вот Уильям не любил меня по-настоящему. Я это знаю, но сердце не хочет этому верить. Древнейшая объяснила, почему мой дар еще не вернулся. Лишь смерть Уильяма освободит меня. Зимой я верила ей, но пришла весна, в груди заходится сумасшедшее сердце, и я снова рискую всем.

Подобно кухонной принцессе, я постаралась сделать себя красивой. Хотя вода в озере холодна как лед, я умыла в ней лицо и руки, вычесала из волос грязь и листья. Свадебное платье апрельской невесты – для марта неподходящий наряд, в отличие от моей куртки и шарфа, но приятно чувствовать кожей шелк. У меня нет ни туфель, ни кареты, но я воображаю, каково это – снова быть рядом с Уильямом; сделать так, чтобы он по-настоящему увидел меня…

– Пора! Пора! – трещит над головой сорока.

Ее крик вырывает меня из грез. В небе бледнеет утренняя луна. Вскоре ее сменит солнце. Обручальное кольцо показывает мне комнату Уильяма, отгородившуюся от ночи плотно задернутыми шторами.

«Это мой звездный час», – говорю я себе. Я зайду в его покои и приближусь к его постели. Тихой поступью, неспешно. Я посмотрю в его глаза и увижу в них свое отражение. Моя сила – в его слабости, моя власть – в его беспомощности…

Я вошла в замок через дверь для слуг, как делала это множество раз домашней кошкой и крысой. Правда, на этот раз я была в своем облике: шла босая по холодному каменному полу, подметая юбкой кухню с ее огромными печами, вертелами и очагом. Я поднялась по лестнице и направилась к спальне Уильяма.

По пути я никого не встретила: ни служанки, ни слуги, ни доктора. В такую рань замковые люди еще не пробудились. В любом случае я скользила по замку призраком. Никто не увидел, как я зашла в покои Уильяма. Окна были зашторены, комната – погружена во тьму, но я могла разглядеть постель с балдахином, которую когда-то делила с Уильямом, с шелковым покрывалом и занавесками из светло-золотой парчи, и подушки, на которых когда-то покоилась моя голова. Здесь витал запах Уильяма, так похожий на запах моря.

– Уильям, – позвала я.

Он вздрогнул и повернул голову. Его сонное лицо неразличимым пятном светлело в темноте. И все же я почувствовала: что-то не так. В том, как он двигался, в том, как пах. От него не пахло ни болезнью, ни молодостью…

– Это правда ты? – спросил он.

И голос у него был другим: глубоким и властным. И ладонь, обхватившая мою руку, напоминала не ладонь больного, ослабшего мужчины, а скорее лапищу бурого медведя, просыпающегося от зимней спячки.

Большие пальцы стиснули мое запястье, и я поняла: кем бы ни был этот мужчина, он не Уильям. Он чужд мне. От него несет табаком, потом и яростью.

Я попыталась вырваться, и мужчина засмеялся. Он был гораздо сильнее меня. И до меня дошло, кто это: доктор Уильяма, книжник, который в поисках Безумной Мэри повесил столько народу.

Наверное, он поменялся с Уильямом спальнями в надежде на мой приход. Возможно, и предназначенное мне письмо читал, а может, и диктовал. Зная мой характер, он закинул удочку и просто ждал, когда я заглочу наживку, даже понимая: под наживкой острый крючок. И, конечно же, у него с собой нож. Все, что ему нужно для снятия заклятия, – кровь моего сердца, пролитая в Воронье полнолуние.

– Я поймал ее, мой господин! Скорее сюда! – громко закричал мужчина.

Откуда-то из-за занавески раздался приглушенный голос, я узнала: это Уильям. Вскоре сюда прибегут слуги и охранники с копьями и обнаженными мечами. Вскоре шторы распахнут, открывая вид на призрачную луну…

Доктор дернул меня к себе, прижимая мои руки к постели. Раздался треск рвущегося шелка. Говорят, одежда мертвых недолговечна, и платье апрельской невесты не устояло под грубой силой. Оно натянулось и порвалось на груди. Меня вдруг прошил страх.

Мужчина смеялся, удерживая меня.

– Что ты собиралась сделать? Хотела соблазнить моего господина в краденом наряде?

Возможно. Мне все еще хотелось верить.

Глаза все видели, уши все слышали, а сердце не могло вынести правду. Похоже, и не сможет, пока в него не воткнется клинок.

– Глупая шлюха, – хохотнул доктор. – Как ты могла поверить, что он полюбил одну из вас?

– Мы везде, сэр, – дрожащим голосом ответила я. – В воздухе, которым вы дышите, в тенях под вашей постелью. И когда вы умрете и ляжете в могилу, мой народ будет питаться вами.

Он со смехом притянул меня ближе.

– Смелые слова.

Теперь я чувствовала его мускусный запах, горячее и дикое возбуждение. Он не испытывал страха. Вообще! Его переполняла эйфория от приближающегося насилия.

«Они думают, что знают меня, – подумалось мне. – Они принимают меня за одну из своих деревенских девок. Думают, я буду сопротивляться, кричать, плакать и позволю им забрать у меня все, что им заблагорассудится…»

Страх отступил. Даже злости не осталось. Волк не злится, вонзая клыки в охотника. Ворон не злится, клюя падаль. Что-то поднималось во мне волной и росло; шипело и бросалось атакующей змеей; вспархивало спугнутой стаей птиц. Я дралась, брыкалась, царапалась и кусалась, пока каким-то образом не выскользнула из своего тела и не зависла безмятежно над двумя истерзанными фигурами на кровати. Кто-то сорвал с окна штору, и комнату наполнял солнечный свет, и кровь – о, крови было так много! – заливала все золото покрывала…

Затем, как брошенный в воду камень, я упала в свое тело. Мое платье было разодрано, грудь болезненно теснило. У постели в ночной рубашке стоял Уильям – белый, как Воронья луна.

– Боже мой, что ты наделала?

Я попыталась сделать вдох. Больно. Я поерзала под тяжестью мертвого тела доктора. Свадебное платье пропиталось кровью. Изрезанные руки кровоточили. Но мужчина был мертв, и, спихнув его с себя, я обнаружила в своей руке нож, ухмыляющийся, как вспоротая глотка.

Меня душил смех, и я засмеялась. Все это было уже слишком: мертвый мужчина, Воронья луна и Уильям, глядящий на меня так, словно сам Владыка Смерти спустился забрать его душу. Все это было слишком ужасно и слишком абсурдно. Оставалось только смеяться. И смех гигантской волной взметнул меня в небо цвета примулы семенами чертополоха, фейерверками и звездным светом.

Уильям упал на колени. Я смотрела на него сверху вниз. Себя видела тоже, но я не имела значения – бедная смугляночка в порванном платье. Мне почти было жаль ее. «Отпусти ее, – сказала я себе. – Пусть ползет умирать, подобно пойманной в капкан лисице». Я наконец освободилась от нее, вновь став свободной и безымянной.

– Смилуйся, – взмолился Уильям, – я был не прав. Совершил ошибку. Прости меня.

– Простить? – повторила я за ним. Мой голос исходил не только от смуглянки, но и отовсюду: с высоты небес; с пустоши, где пасутся овцы; из-под земли, в которую уходят корни; от набухших бутонов, что вот-вот расцветут. – Ты назвал меня уродливой шлюхой. Солгал мне и предал меня. Но что хуже всего – дал мне имя. А когда я стала твоей, выбросил меня как ненужную вещь. Как тебя простить?

– Позволь мне жить, – простонал Уильям. – Пожалуйста, пожалуйста, освободи меня.

Я моргнула. Это вернуло меня в тело смуглянки, и я снова смотрела на мир ее глазами. Я чувствовала боль, кружилась голова, но как же приятно было видеть Уильяма на коленях передо мной, улыбаться ему, ощущать кровь на своих руках и знать, что в конечном итоге я победила.

– Я дам тебе обещание, любовь моя. – Я сняла с окровавленного пальца обручальное кольцо. – Прими его в знак моей доброты и милосердия.

Уильям взял кольцо с перекошенным от страха и отвращения лицом.

Я шагнула к нему. Мое отражение в его глазах стояло тенью приближающегося лета.

– Моя клятва тебе будет верна так же, как та, что дается в церкви. И любая девушка поймет по этому кольцу, что ты связан обещанием. Носи его до Майского кануна. Носи и думай обо мне каждую ночь. Носи, пока твоя кожа не остынет и сердце не перестанет биться. А когда ты наконец будешь лежать под землей, я буду долго танцевать на твоей могиле и заливаться соловьем.

Босоногая, в разодранном платье, я понеслась прочь из замка и, добежав до озера, рухнула под терновником. Моя теплая кровь пропитывала его корни, а в широко распахнутых глазах отражались небеса.

Сегодня я весенняя птица, чье кукование разносится по лесу. Деревенский люд улыбается, слыша мою песню: зима закончилась. Королева Зимы уходит, и на смену ей приходит королева Мая. Дети прыгают через веревочку, и лишь мне слышны слова напеваемой ими песенки:

Детям известно то, что их родителям неведомо. Они лучше понимают мир. Дети знают, что в лесу живут ведьмы, а в тихом озере водятся змеи. Они знают, что, если наступить на трещину, их мать поплатится за это жизнью[29]. И они знают, что королева Мая, несмотря на молодость и красоту, все равно жаждет их юной плоти и ее нужно умилостивить подношениями.

Не знаю, сколько я так пролежала под терновником. Но когда пришла в себя, уже опустилась ночь. Сверху светили звезды. Надо мной сияли Корвус – Ворон – и Венера под его распахнутым крылом[30]. Я попыталась сесть. Тело занемело от холода. От меня разило кровью и потом – моими собственными и ненавистного доктора. Руки избороздили глубокие порезы. От платья остались кровавые лохмотья. Но я снова обрела свободу, и сидеть под звездами, зная, что мое долгое ожидание закончено, было невероятно.

На одной из нижних веток терновника угнездилась белоголовая ворона. Я зашевелилась, она спрыгнула вниз и внимательно уставилась на меня, задрав голову. В свете звезд она выглядела игрушечной и, казалось, улыбалась.

– Снова ты, – сказала я.

– Кар!

– Я сделала, как ты сказала. Я освободилась от него.

– Не совсем, – ответила белоголовая, – осталось сделать еще одну вещь.

– Какую?

– Приходи ко мне на исходе Молочной луны, в Майский канун, когда волшебное дерево будет в полном цвету. Мы встретимся с тобой лицом к лицу в нашей собственной коже и отпразднуем твое возрождение.

Ворона улетела, а я отправилась домой на остров. Я обработала раны буквицей лекарственной, лампадным маслом и вином. Завернулась в одеяла и меха и проспала двое суток кряду. Проснувшись в лучах рассветного солнца, я слилась сознанием с выдрой в озере. Я охотилась, плескалась, играла с выдрятами, ела рыбу, грелась на солнышке и оставалась в шкуре выдры так долго, что чуть не позабыла: я – спящая девушка, ставшая во сне выдрой.

Так я провела пару следующих недель – спала в своем теле и целыми днями странствовала. Я носилась по пустоши дикой лошадью и жаворонком парила над бескрайними голубыми холмами, была скрученным, как змея, зеленым папоротником и клюющим падаль черным дронго. Я странствовала днями и возвращалась вечерами. И с каждым днем становилась сильнее, сильнее и увереннее в себе.

В обличье сороки я услышала о смерти доктора. «Ведьмовство», – шептались слуги. «Безумная Мэри», – переговаривались деревенские. Как бы то ни было, тело захоронили тайно в безымянной могиле на краю церковного кладбища. Неясытью я наблюдала за тем, как его опускали в землю, и, когда все ушли, из уважения к усопшему оставила на могиле камень с руной хагалл и голову черной крысы.

Неделю назад я решила покинуть маленький остров. В лес снова наведались люди Уильяма с луками и охотничьими собаками. Свою лодку я спрятала на дальнем берегу озера – в пещере, за завесой водопада из горного ручья, разбухшего на весенних дождях. Места в пещере хватило не только для лодки, но и для всех моих пожитков, включая постель. Вода помешает собакам учуять меня. Здесь, на дальнем берегу озера, я слышу звуки их бесплодных поисков.

Сейчас их потуги почти смешат меня, даже вызывают жалость. Я насмехаюсь над горемычными охотниками, приняв облик дикой козочки. Утаскиваю у них еду и разбрасываю ее, убегаю, нацепив на копыта пару сапог и вызывая неистовый лай собак. Но вскоре игра утомляет меня. Для таких детских шалостей я уже слишком взрослая.

И сегодня я – первая кукушка весны, отсчитывающая последние деньки Уильяма Мак-Кормака:

По слухам из замка, Уильям слабеет. Никто не знает, что является причиной медленного угасания молодого господина, и доктора оставили надежду на его выздоровление. Посланные им охотиться на меня люди вернулись в замок. Теперь его слуги ездят по округе, заглядывая в каждое хозяйство в надежде найти кого-то, кто сможет снять с Уильяма проклятие ведьмы.

Сегодня я – скворец. Я замечаю их издали. Придя из замка в деревню, они требуют показать им всех девушек. Говорят, что молодой господин Уильям женится на любой, кто снимет заклятие, и передаст ей все свое состояние: земли, золото и животину.

Деревенские девушки рады угодить. А их родители – еще больше. Счастливице, которой повезет, перепадет целое состояние. Две-три девушки посмелее сразу шагают вперед, вызвавшись первыми. Слуги почтительно сопровождают селянок в замок, где под охраной они предстанут пред очами Уильяма. Объясняют это тем, что Безумная Мэри способна менять внешность и может быть любой из этих девушек.

Время Уильяма на исходе. Бледный, корчащийся от боли, он ищет Малмойру. Но я странствую зайцем, крысой, лягушкой, плакучей ивой – меня не найти.

Мне вспоминается сказка о кухонной принцессе и любящем ее принце. Каким глупцом тот был, ища ее по красивым нарядам. Если бы Уильям меня любил, он бы знал, что я везде: в рыбе, лисе, козе, летучей мыши, ветви терновника. Он знал бы это и любил меня, куда бы и кем бы я ни отправилась; он хотел бы быть со мной, чего бы это ни стоило его душе и сердцу. Но мне уже все равно. Теперь я все и вся. Я ветер, дождь и почки на ветвях боярышника. Я жучки, что к Майскому кануну сожрут саван Уильяма.

Месяц ливней приносит свет и жизнь, и боярышник вот-вот расцветет. Я вижу, как набухают его бутоны, за листьями распустятся цветы. Боярышник пахнет медом и молоком. Старые люди собирают почки боярышника, называя их «хлебом и сыром бедняков». А голодные путешественники набираются сил от светло-зеленых побегов.

Но волшебное дерево никто не обирает. Оно слишком старо, слишком хрупко. И все же в этом году оно пышет жизнью, обсыпано цветами и напитано нектаром после полугодичного сна. В прошлом году Древнейшая была полумертва, но теперь она бела с ног до головы. Теперь она как новобрачная в свадебном уборе. Она в порядке. Весна ей к лицу.

Тем временем Молочная луна точит свои рога. Белоголовая ворона взывает ко мне: «Уже скоро все вернется на круги своя».

Теперь, когда непосредственная опасность прошла, я вернулась на свой остров. Он нравится мне больше холодной и унылой пещеры. Снова горит огонь в костровой чаше. Чтобы меня не заметили, я прикрываю дым сеткой из веток. Мое жилище цело. Наверное, до острова охотники не добрались. Все на своих местах, все в полном порядке.

Тем не менее что-то тревожит меня. Может быть, беспокойство вызывают церковные колокола, столь громко звонящие по воскресеньям. Или Молочная луна, так похожая на прошлогоднюю, светившую свысока, когда я лежала в траве и наблюдала, как Фиона вешает на боярышник амулет и шепчет заговор, обращаясь к королеве Мая. Я не видела девичьего лица, но уверена: это была Фиона. Она привела меня к Уильяму тем ярким и солнечным майским утром; она сделала амулет из ведьминого камня, благодаря чарам которого и состоялась наша встреча. Что она делает сейчас? Я ни разу ее не видела. Фиона продолжает сидеть в доме за зашторенными окнами и не выходит. Чем она там занята? Я не могу и глазком на нее взглянуть даже в облике птицы или кошки.

В отсутствие определенности компанию мне составляет белоголовая ворона. Она не говорит со мной, но сидит рядом или устраивается на моей удочке. Порой съедает оставленные мной крошки. Порой приносит мне подарки: кусочек блестящего камня, раковину, хлеб, алую ленту. Подобно селянам, белоголовая оставляет свои дары на берегу под терновником, одетым в листву и по-летнему зеленым, и смотрит на меня с его веток. И, конечно же, к озеру приходят дети: поиграть, побросать в воду камешки и половить колюшку. Иногда приходят девушки: помыться, собрать почки с боярышника, помолиться деве Мэриан о любви и спеть песни королеве Мая.

Мне хочется предупредить их: не верьте! Эта баллада – красивая ложь. Я верила в нее когда-то – и за свою ошибку жестоко поплатилась. «Майское замужество – маета в супружестве». Королева Мая не весенняя невеста, а купающийся в крови мстительный дух. У нее много лиц: зимой она – Безумная Мойра, летом – дева Мэриан. Королева Зимы и королева Мая. Мэри Мак в черном и Майя в белоснежном. Когда она жестока, мы зовем ее безумной, а когда она добра, почти забываем о ее зимней жестокости. Так она и живет – из года в год забирая то, что причитается ей: вашу жизнь, вашу кровь, вашу невинность. Бойтесь те, кто ненавидит ее или пытается приручить своими заклятиями! Она зубами вырвет вам сердца и развесит их на волшебном дереве.

Молочная луна пошла на убыль, и белоголовая ворона стала беспокойной. Весь день она взволнованно каркала, а с наступлением сумерек скрылась в верхушках деревьев. Она знает: я должна быть одна. Сегодня цикл почти замкнется, и все будет кончено.

Я уже несколько недель не покидала убежища и не ходила по лесу в своем облике. Странствуя, я вижу, слышу и чувствую гораздо больше. Но сегодня меня манит и зовет аромат боярышника у озера, и я хочу увидеть его еще раз собственными глазами, пока все еще остаюсь собой.

За прошедший год произошло столько изменений. Я была невинной четырнадцатилетней девушкой. Теперь я стара, как горы. Я была дикой розой – бледной и нежной. Теперь я рождественская роза – черная и смертоносная. Я проливала слезы и проливала кровь. Была и ручной, и дикой. И, клянусь, никогда больше не стану ручной, не попытаюсь жить как человек и не отвернусь от древнего пути, которым следует странствующий народ.

Вечер свеж и ясен, меньше чем через час взойдет луна. Я купаюсь в озере – все еще по-зимнему холодном, но радушном и чистом. Не спеша облачаюсь в платье из кроличьих шкурок и плащ из перьев. Потом босая иду по мягкой и зеленой лесной тропинке, на которой из мшистого ковра поднимают головки первые колокольчики. Из деревни доносится колокольный звон. Сегодня канун Дня святого Марка. В этот день селянки молятся о любви.

Разумеется, обретение любви никак не связано со святым Марком. Но священник понимает, что девушкам необходимо обращать к кому-то свои мольбы, и пусть уж лучше этим кем-то будет святой, чем безумная королева Мая, омрачающая его мысли, преследующая его в снах и вызывающая дрожь в его дряхлых конечностях.

Колокола звонят с какой-то грустью, словно что-то сообщая мне. И тут над кронами деревьев восходит луна, и сердце осознает их послание: Уильям наконец-то умер.

На мгновение меня охватывает печаль. Не из-за Уильяма, а из-за любви, которую я когда-то питала к нему, из-за моих надежд, его обещаний, моей потерянной невинности. Я уже не красивая смуглянка, что пришла к нему свободной и славной. За это время я сильно повзрослела. И, хотя ценю преподанный мне урок, все же чувствую почти болезненное сожаление. Неужели жизненные уроки должны быть такими тяжелыми, а битвы – такими кровавыми? И неужели за вечное движение года ответственным всегда должен быть мой народ? Год идет и идет, меняются месяцы и сезоны. Сейчас он завершает свой цикл. Зима и лето; жизнь и смерть; ведьмин камень и обручальное кольцо. Все это – эхо бесконечного взросления. Кто остановит вращение мира?

Я сливаюсь сознанием с совой над моей головой. Ее крылья – мои крылья, такие снежные, такие мягкие. Мой крик – глас неповиновения. Я выиграла битву! Колокола провозглашают мою победу. И вскоре я снова буду стоять у волшебного кольца, смотреть, как из мшистой земли вокруг боярышника кулаками поднимаются камни, и, ликуя, танцевать с сестрами, празднуя свое возвращение в круг сородичей.

Настал последний день месяца – тот, когда вовсю веселятся ведьмы. В деревне люди вешают на окна мешочки с вербеной и укропом и делают амулеты из ягод рябины, чтобы прогнать от порога ведьм. Но меня им не удержать. Если я хочу, я войду.

Сегодня я одета в чернично-черный, и в темноте меня сложно заприметить в лесу. Волосы, заплетенные в косу и стянутые кожаной полоской, украшены вороньими перьями. Заплетая их, я увидела в черной копне серебристые пряди. Сильный ветер гонит по небу рябь дымчатых облаков. Сегодня ночью пойдет в разгул Безумная Мэри, и набожным людям пора хвататься за свои молитвенники.

Я медленно, очень медленно иду к волшебному кольцу. Меня замечает лишь лисица в кустах. На секунду я вижу в ее глазах свое отражение: крохотную фигурку в черном размером с булавочную головку. У лисицы дыбится шерсть на загривке, и я понимаю, что она беременна. Наконец я достигла кромки леса. Убывающая луна серебристым кораблем бороздит океан рваных облаков. Камни волшебного кольца торчат зубьями лисы – такими же белыми и острыми.

Древнейшая уже ждет меня. В короне из цветов боярышника и зеленом платье, в котором я покинула замок, она выглядит столь юной, что в другом наряде я вряд ли ее узнала бы. Сегодня Древнейшая похожа на четырнадцатилетнюю девушку. Ее распущенные волосы черны, как терновник, лицо свежо и молодо. Она смотрит на меня темными, как ночь, очами и улыбается, когда я ступаю в волшебное кольцо.

– Здравствуй, сестра, – говорит она.

– Здравствуй, сестра, – вторю я ей. – Благословения тебе!

– Подождем еще кое-кого. – Древнейшая вглядывается во тьму.

Там происходит какое-то движение, и на поляне появляется фигура.

Это Фиона, облаченная в папоротник, с младенцем в руках. И это не Фиона. Фиона – названное существо: молочно-белая, рыхлая, как мякиш, деревенская девушка. Передо мной же женщина из нашего рода, нашего многоликого странствующего народа. Ее распущенные волосы цвета золотого августа венчает корона из алых ягод. Голубоглазое и светловолосое дитя в ее руках смеется кукушкой.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Я была белоголовой вороной. И была девицей Фионой. Но это все не настоящая я. Как и ты, я часть чего-то большего.

– Как это возможно? – поворачиваюсь я к Древнейшей.

Она снова улыбается. Такая юная. Юнее теперешней меня.

– Таков путь нашего народа, – объясняет она. – Из утробы зимы рождается весна. Из рук смерти вырывается жизнь. Так мы живем год за годом, жизнь за жизнью. Безымянные, некрещеные, перерожденные. Мы правим землей и сезонами. Правим небом, горами, лесами и морями. Люди называют нас множеством имен: Дева Мария, Карга Мойра, Мэриан, королева Мая. Одни зовут нас ведьмами и колдуньями, другие – триединой богиней. Но мы – нечто гораздо большее. Мы – странствующий народ. Мы странствуем с самого сотворения мира. И будем жить вечно, сменяя лица вместе с сезонами, забирая у людей нужное нам и давая взамен нужное им: обильный урожай, дожди, тепло, любовь и надежду на новое.

Какое-то время я молчу, позволив словам Древнейшей повиснуть между нами каплями пролитого дождя. И внезапно прозреваю. Вижу картину целиком: от амулета с ведьминым камнем до волшебного кольца, от мая до декабря, от осени до весны, от неведения до познания.

– Ты все спланировала заранее, – понимаю я. – Уильяма, его смерть, ребенка.

Древнейшая кивает.

– Это наш ребенок, – отвечает она, улыбаясь смеющемуся малышу. – Он станет королем Лета, которого люди зовут Джеком-в-зеленом. Рожденный от трех женщин, он будет править в плодородии и гармонии, пока не станет королем Зимы и не укроет землю подо льдом и снегом. Потом ему бросит вызов весна, и он, как и его отец, падет. Тогда мы все начнем заново – с возрождения летнего дитя и нашего возвращения на свои места.

Белоголовая ворона берет меня за ослабевшую руку.

– С той секунды, как я повесила на боярышник амулет, ты стала частью нашего цикла. Жизни из смерти. Любви из ненависти. Лета из зимы. Цикла трех сестер. Навечно, до конца времен.

Я долго молчу, но теперь ее слова понятны. Девушка, мать, сестра – трое как одна. Так и будет дальше. Так мы продолжим жить. Не в одиночестве, а навсегда связанные узами – как дочери, сестры, матери. И, когда опять придет мой черед, я вновь стану невинной девушкой, возродясь, подобно почкам на ветвях боярышника. А до той поры я буду Древнейшей, хранительницей мудрости и тайн. Девушки будут приходить ко мне за советом и развешивать на моих ветвях амулеты. Дети будут танцевать вокруг меня, шептать, что видели, как я двигаюсь, заглядывать сквозь камни волшебного круга и рассказывать сказки о Безумной Мэри. Я простою тут все лето, пока с ветвей не облетят листья и они не останутся голы. А зимой я усну, обернувшись в кожу боярышника. Я буду спать и мечтать во сне – и видеть сны о том, как странствую жаворонком и пою песню солнечного света.

В году все идет своим чередом. За зимой приходит весна, за тьмой – свет. Точно дерево на токарном станке, вращается мир, и на нем вытачиваются сезоны и месяцы. Завтра – первый день мая. День любви, веселья, песен и венков для королевы Мая. Завтра деревья зазеленеют, и рахисы папоротника закачают у воды туго свернутыми головками. У белых цветов боярышника сладкий асфоделевый аромат, и при свете дня над ними будут кружить птицы, бабочки и комары. Сегодня Майский канун, и луна низко висит в небесах. Мои сестры ждут. Луна на исходе.

Пора ведьмам отправляться в путь.