John Marrs

Her Last Move

Он вытянул шею, чтобы заглянуть в непроглядную черноту за устьем тоннеля. Сам не знал, что ожидал увидеть в этой темноте, но тем не менее всматривался, сощурившись.

Потом повернул голову, чтобы окинуть взглядом платформу станции подземки. Прямоугольные щиты высотой от пола до потолка, висящие на изогнутых стенах, рекламировали экзотический отпуск на белом песчаном пляже. Другие предлагали купить матрасы, обещающие подарить лучший сон в его жизни. Однако в крови бурлило так много адреналина, что менее всего он сейчас мог думать про сон и отдых.

Часы на панели над устьем тоннеля сообщили ему, что следующий поезд прибудет через четыре минуты. Это казалось невероятно долгим ожиданием здесь, в замкнутом пространстве, глубоко под землей, особенно в окружении такого множества людей. Во рту уже пересохло, кожу начало покалывать, поэтому он пустил в ход то, чему научился на курсах медитации в Центре ментальных практик в Северном Лондоне. Шестинедельный курс стоил небольшого состояния, однако это помогало взвинченному мозгу не думать обо всем сразу, а вместо этого сосредоточиться на чем-то одном. Это также дало средства для того, чтобы удерживать закрытой крышку на сосуде его ярости — ярости, которая постоянно норовила закипеть и перелиться через край.

Правая рука, скрытая под бандажом и подвешенная на груди, начала неметь. Ему хотелось извлечь ее и размять пальцы. Вряд ли кто-то заметил бы, что именно он прячет, — вокруг было слишком много пассажиров, занятых исключительно своими делами. Но до этого момента он тщательно избегал любого ненужного риска — и не собирался рисковать теперь, будучи так близко от цели.

Согласно информации на сайте Лондонского транспортного управления, на линии Дистрикт велись стандартные технические работы по проверке путей. В результате поезда ходили реже, а вот пассажиров меньше не стало, и потому на платформе было многолюднее, чем обычно. Он видел, что люди стоят вдоль всей платформы в пять-шесть рядов. Слышал, как персонал станции переговаривается по рациям с коллегами, дежурящими наверху, требуя ограничить вход до прибытия поезда, который увезет скопившуюся внизу толпу. Прикинул, что такая загруженность станции может сыграть ему на руку.

Посмотрев из стороны в сторону и удовлетворившись тем, что успешно смешался с толпой, он вновь обратил взгляд на того, кто стоял прямо перед ним, — на того, за кем он шел сегодня после обеда от самого дома преследуемого. Он стоял так близко к Стефану Думитру, что чувствовал тепло, исходящее от его мощного тела. За последние пять месяцев они нередко оказывались рядом друг с другом — но никогда настолько близко. Даже тогда, когда он побывал дома у Думитру.

Только сейчас, стоя почти вплотную, он смог оценить, насколько Думитру широкоплеч и мускулист. Он весил по меньшей мере шестнадцать стоунов, возможно, даже семнадцать; рост его достигал шести футов и четырех дюймов[2], и вся его фигура была словно вытесана из гранита. Цветные татуировки начинались от костяшек пальцев и тянулись вверх по руке, точно плющ, обвивший толстую ветку, и достигали шеи, обрываясь прямо под квадратным подбородком. Он подумал, что не может допустить даже малейшей ошибки, имея дело с Думитру. Чтобы план увенчался успехом, нужно действовать четко и в строго определенный момент.

Думитру не стоял спокойно на месте — он переступал с ноги на ногу, и всякий раз, когда он крутил головой, мышцы на его плечах шли рябью, словно вода в пруду от брошенного камешка.

Он снова посмотрел на часы. Крупные желтые цифры показывали, что осталось три минуты. Свободной рукой он достал из кармана бумажный платок и аккуратно промокнул капли пота, выступившие на лбу. Он не мог сказать, отчего так горит кожа — то ли от жары, то ли от клаустрофобии, то ли от нервозности, вызванной ожиданием.

За весь вечер он ни разу не отошел от Думитру дальше чем на несколько метров. Даже когда Думитру оставался у себя дома, в двухэтажном викторианском здании за закрытой дверью, преследователь сидел в машине, припаркованной возле дома, и наблюдал. Здание было разделено на две съемные квартиры. Наблюдателя удивило плохое состояние этого дома. По стеклу в окне второго этажа тянулась длинная вертикальная трещина, а крошечный садик был усеян окурками и банками из-под дешевого пива.

Несмотря на то что Думитру явно не стремился поддерживать свой дом в порядке, пунктуален он был настолько, что по нему можно было сверять часы. Каждый день ровно в 17.20 со стуком закрывал за собой входную дверь. Одетый в одни и те же выцветшие джинсы и футболку, покрытую белыми и розоватыми пятнами от штукатурки, которую он наносил на стены, быстрым шагом направлялся к метро — этот путь занимал у него десять минут. Если ветер дул от него в сторону наблюдателя, тот иногда улавливал запах дешевого дезодоранта или лосьона для бритья — но ни то ни другое не могло замаскировать терпкий запах тела Думитру, настолько въевшийся в одежду, что от него не избавляла никакая стирка.

Наблюдатель знал, что Думитру нанялся рабочим в реновационный проект в центре Ноттинг-Хилла в Западном Лондоне, оценивающийся в миллионы фунтов стерлингов. Перестраиваемый дом принадлежал бывшей звезде брит-попа, и, согласно документам по перепланировке, которые видел наблюдатель, под изначальным подвальным помещением были выкопаны еще два, более обширных, отчего дом превратился в некое подобие айсберга. Теперь шла финальная стадия отделки, и Думитру всю ночь штукатурил, выравнивал и грунтовал стены.

Думитру был не только пунктуален, он еще и следовал привычкам и неизменно выбирал для ожидания одно и то же место на платформе — у самого устья тоннеля, там, где останавливался последний вагон. Благодаря мощному телосложению и дерзкому поведению он без труда проталкивался в первый ряд — если только пассажиры сами не расступались, словно воды Красного моря, под его угрожающим взглядом.

Часы показали, что осталось две минуты, и сердце наблюдателя ускорило бег.

Он сделал глубокий вдох и в очередной раз почувствовал кислый запах тела Думитру. На языке остался неприятный привкус. Он почувствовал, как струйка пота стекает между лопатками по спине до пояса трусов.

Неожиданно Думитру сделал шаг назад, вероятно, решив, что стоит слишком близко к краю платформы.

— Моя нога, идиот! — рявкнул мужчина, стоящий позади и чуть слева от него.

Думитру повернул голову и злобно уставился на него, видимо, полагая, что грозного вида хватит, чтобы пресечь конфликт на корню.

— Ты звал меня «идиот»? — переспросил он на ломаном английском.

Но оппонент явно не собирался отступать.

— Да. Убирайся к себе домой! — прорычал он.

Несмотря на крепкое сложение, этот мужчина был заметно ниже Думитру. Однако если б кто-то из них решил начать драку, им пришлось бы нелегко. На запруженной народом платформе не хватило бы места, чтобы размахнуться для хорошего удара. И все же они продолжили ссору.

— Что сказал? — спросил Думитру, в то время как часы вели обратный отсчет — от двух минут к одной. Противник ничего не ответил, поэтому Думитру отвернулся от него и что-то проворчал на родном языке.

Наблюдатель сосредоточился, боясь, что нервы у него сдадут сейчас, когда цель так близка. Ноги начали дрожать вопреки его воле, поэтому он закрыл глаза и начал медленно считать в обратную сторону — от пяти до одного. Сейчас или никогда.

Он извлек из бандажа правую руку и опустил ее так, чтобы никто не видел. А потом, собрав все силы, вонзил шприц в левую ягодицу Думитру и нажал на поршень, прежде чем выдернуть иглу. Все заняло чуть больше секунды.

— La dracu![3] — взревел Думитру, и все посмотрели в его сторону. Он схватился за ягодицу и повернулся всем корпусом, чтобы увидеть напавшего. Пассажиры, которых он толкнул при этом, повалились друг на друга. На лице мужчины, с которым Думитру повздорил до этого, проявилась тревога: он оценил рост и силу своего противника.

— Что ты мне делал? — заорал Думитру. Мужчина, ничего не понимая, выкрикнул в ответ:

— О чем ты?

И тогда Думитру отвел руку назад и сжал кулак, намереваясь ударить.

Подлинный напавший так и стоял, пряча шприц в ладони; взгляд его привлек белый свет фар поезда, мелькнувший в глубине тоннеля. Он отчаянно надеялся на то, что его расчет окажется верным. И когда Думитру заколебался, так и не нанеся удар, он получил ответ на свой вопрос.

Сначала глубоко посаженные глаза Думитру забегали из стороны в сторону, потом занесенная рука упала и безвольно повисла вдоль бока. Затем голова его качнулась вперед, прежде чем он с усилием вскинул ее. Чувствуя, что начинает заваливаться назад, переступил ногами, пытаясь сохранить равновесие. Однако это произвело совершенно противоположный эффект, заставив тело накрениться сильнее.

Поезд, подъезжающий к платформе со скоростью тридцать миль в час, явился Думитру не ярким светом фар и не визгом металла от соприкосновения колес с рельсами. А ударом кабины машиниста о плечо, швырнувшим вперед, а затем увлекшим в темноту под колесами. Поезд резко остановился, скрипя тормозами, и пассажиры в вагонах повалились друг на друга, словно тряпичные куклы.

Человек, ответственный за гибель Стефана Думитру, так и стоял на одном месте. Он вновь воспользовался тренировкой сознания, чтобы впитать все происходящее. Пронзительные крики, разносящиеся по станции; перестук высоких каблуков по бетонным ступеням лестницы, ведущей наверх с платформы; смрад паленой резины от спешно нажатых тормозов — человек вбирал в себя все это. Он молча смотрел, как люди отступают назад, отчаянно стремясь избежать запаха смерти, пока он не впитался в их одежду. Он наблюдал за тем, как другие бросаются на помощь Думитру, падают на четвереньки, дабы заглянуть под поезд в поисках признаков жизни. Но этих признаков не должно быть, он в этом уверен.

Он прикусил внутреннюю поверхность своих щек и крепко сжал зубы, чтобы помешать губам растянуться в победной ухмылке.

Спешно прибывшая бригада транспортной службы ворвалась на платформу и приступила к делу, препровождая его и других пассажиров к выходу. Снаружи персонал станции указывал людям, как пройти к другим линиям метро или автобусным остановкам, однако он сам знал, куда направится теперь. Сначала перешел дорогу и немного постоял, приходя в себя. Закрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам, сделал несколько глубоких очищающих вдохов.

Думитру был первым, кого он убил в своей жизни. И хотя хотелось снова и снова проигрывать каждую секунду этого события, пока оно еще свежо в памяти, у него не было такой роскоши, как лишнее время. Потому что менее чем через полтора часа предстояло отправиться на второе свое убийство.

Изначально внимание Бекки привлек не резкий скрип поездных тормозов, а громкие голоса и крики.

Она подняла взгляд от игры, в которую играла на своем телефоне, и повернулась к противоположному концу платформы, чтобы посмотреть, откуда доносится шум. Поезд подземки экстренно остановился, не проехав и четверти пути вдоль платформы.

Бекка выдернула из ушей наушники, оставив их свисать на плечи, и пронаблюдала, как волна пассажиров откатывается назад от края платформы.

Первым побуждением Бекки было протолкаться сквозь толпу и узнать, в чем причина такого смятения. Но людей вокруг было слишком много, они не давали ей сделать ни шагу вперед — более того, толкали назад, стремясь к выходу, расположенному у нее за спиной. Один мужчина врезался в нее плечом и оттолкнул к стене — так, что Бекка слегка ударилась головой, прикусив кончик языка. Она беззвучно выругалась, проверяя, не пострадали ли зубы.

Поезда не останавливаются так резко без веской причины. В последние годы в городе произошло несколько терактов — в том числе и в подземке. Каждый лондонец, пользующийся общественным транспортом, знал, что может стать жертвой такого теракта, но тем не менее этого риска было не избежать. Бекка мысленно пробежалась по списку потенциальных причин паники, однако, поскольку отступление пассажиров было спешным, но не истеричным, а вся суета сосредоточена вокруг одного крошечного пятачка, терроризм можно было исключить.

Вместо этого логично было предположить, что кто-нибудь, возможно, упал на рельсы. Бекка продолжала стоять на месте, глядя, как сотрудники Лондонского транспорта, одетые в красные жилеты поверх синей формы, проталкиваются навстречу людскому потоку к месту происшествия. Воспользовавшись случаем, Бекка направилась следом по расчищенному ими пути.

Она видела, как некоторые пассажиры взбегают по лестнице справа от нее, перескакивая через две ступеньки, — так сильно они спешили покинуть станцию. Те, кто оставался возле поезда, всматривались куда-то под днище вагона, в то время как другие, пригнувшись или присев на корточки, что-то выкрикивали. Несколько стервятников снимали происходящее на смартфоны.

— Леди и джентльмены, — донесся из динамиков системы оповещения низкий мужской голос, — из-за несчастного случая с пассажиром поезд дальше не пойдет. Просим вас в целях вашей безопасности как можно скорее освободить платформу. Персонал станции направит вас к ближайшему выходу.

Бекка заметила, что машинист вышел из кабины и двинулся вдоль платформы; потом его голова скрылась из виду, когда он нагнулся, чтобы заглянуть под второй вагон. Потом выпрямился и закрыл лицо руками — и Бекка поняла, что ее подозрения подтвердились.

— Извините, вам сюда нельзя… — начала девушка в форме Лондонского транспорта.

Бекка предъявила полицейское удостоверение.

— Детектив-сержант Бекка Винсент. — И направилась к группе, столпившейся вокруг вагона. — Что произошло? — спросила она, снова показывая удостоверение.

— Человек на путях, — отозвался работник станции, чья голова была увенчана синим тюрбаном. На бейджике у него было написано «Дев».

— Кто-то упал под поезд?

Дев кивнул.

— Как только это случилось, машинист связался с диспетчером, а тот передал начальнику станции приказ на эвакуацию.

— Контактный рельс отключен, — раздался женский голос чуть дальше по платформе. Несколько других работников повторили эти слова, чтобы все были в курсе.

Бекка отошла на несколько шагов, чтобы заглянуть под поезд, однако жертвы не было видно. Все, что ей удалось разглядеть, — это белая кроссовка, лежащая подошвой вверх.

— Это не может быть самоубийством? — спросила она.

— Никто не видел, чтобы он прыгал с платформы, и кто-то сказал, что он ругался с другим человеком как раз перед тем, как это случилось.

— Свидетели все еще здесь? — спросила Бекка.

— Нет, они, кажется, ушли вместе со всеми.

— Была ли платформа переполнена? Мне показалось, людей было довольно много.

— Мы не допускаем, чтобы она переполнилась, — возразил Дев. — Бригада, работающая наверху, в часы пик делает все, чтобы количество пассажиров, входящих на станцию, не превышало пределы.

— Люди часто падают под поезд?

— Увы, часто. Если брать статистику по всей транспортной сети, то примерно по одному в день.

Бека переключила внимание на работницу станции, которая спустилась на пути, а потом по-пластунски поползла под поезд. Следом за ней направился парамедик в зеленой форме.

— Что они делают?

— Иногда упавшие скатываются в «канаву самоубийц» — она проложена совсем не для этого, а для стока воды, но помогает уменьшить количество смертельных случаев. Но если мы не слышим криков или просьб о помощи, нужно пролезть под поезд, чтобы посмотреть, жив ли еще упавший. Может быть, сказать ему, что «Скорая помощь» уже едет. Я знаю коллег, которым приходилось придавливать раненых собой, чтобы они не дергались, когда по контактному рельсу снова пустят ток, чтобы можно было отогнать поезд.

— Понятия не имела о таком, — отозвалась Бекка.

— Мало кто понимает, что нам приходится делать. Зато все готовы обзывать нас всякими словами, если поезд опаздывает.

Они молча ждали, глядя, как работница станции и парамедик скрываются под поездом. Бекка обернулась, чтобы посмотреть, как там машинист. Он сидел на лестнице, ведущей наверх с платформы; в его руках курился паром полистироловый стаканчик, который кто-то сунул ему. Машинист сжимал стаканчик обеими ладонями, но когда кто-то из коллег попытался увести его прочь, он отвел его руку, не в силах оторвать взгляд от мрачной сцены. Бекка посочувствовала ему. Скорее всего, машинист сделал все, чтобы избежать столкновения, но она понимала: ему будет трудно отделаться от чувства вины. Она сама научилась жить с таким чувством и надеялась, что машинист тоже сумеет это сделать.

Тяжелое молчание прервало появление работницы станции, выползшей из-под поезда.

— Мертв, — сказала она, встряхивая головой и счищая грязь с волос и одежды. — Голову почти отрезало. Неприятное зрелище.

Вдоль платформы к поезду направились несколько человек в форме Британской транспортной полиции, их сопровождали два парамедика с носилками. Один из полицейских успокаивающим жестом положил руку на плечо машинисту, и Бекка заподозрила, что он просит того пройти стандартный тест на содержание в крови алкоголя и наркотиков — чтобы очистить от подозрений в правонарушении.

К тому времени как Бекка представилась офицеру транспортной полиции и изложила ему те немногие факты, которые знала, поезд отогнали по рельсам назад, а тело подняли на платформу. Несмотря на то что Бекка не в первый раз наблюдала подобную кровавую смерть, ей захотелось отвести взгляд. Однако ее внимание привлекло нечто, блеснувшее в свете потолочных ламп. Она присмотрелась поближе и отметила татуировку погибшего. На указательном пальце он носил массивное серебряное кольцо. Татуировка тянулась по кисти руки до самых костяшек пальцев. Она изображала некое существо, похожее на черта, с кожей, напоминающей древесину, и с рогами, торчащими из белой волнистой шевелюры. Лицо и глаза существа были красными; рядом с ним была изображена желтая роза, кончики ее лепестков доходили до пальцев погибшего.

Кости запястья были переломаны, и кисть отгибалась к внешней стороне предплечья. Бекка содрогнулась при мысли о столь жестокой смерти на глазах у публики. Сама она надеялась — хотя вряд ли всерьез ожидала, что в назначенный ей час просто уснет в своей уютной постели и не проснется утром.

Но если работа и семейная жизнь чему-то и научили Бекку, так это тому, что люди редко умирают той смертью, которой желали — или которую заслужили.

Джо Рассела не удивило, что автобус, подошедший к остановке, уже был набит битком.

Джо втиснулся в салон, приложил свой служебный проездной к электронному считывателю и встал в проходе, одной рукой ухватившись за петлю, свисающую с поручня. Другой рукой он выбрал на «Спотифай» плей-лист, составленный из классических танцевальных мелодий «Радио Ивица». Автобус отъехал от остановки. Джо вынужден был пересесть на наземный транспорт, потому что за шесть станций до места его назначения на линии подземки было остановлено движение. Не успел он проехать по поверхности и двух миль, как апрельское солнце, заглянув в окно, ударило ему прямо в лицо, и он начал жалеть о том, что не дождался более свободного автобуса. Кондиционер не справлялся с жаром, который излучали шестьдесят пассажиров, столпившихся на нижнем уровне даблдекера[4]. В итоге Джо чувствовал себя сардиной в банке, которую кто-то вскрыл и оставил стоять на припеке.

Пряди темно-каштановых волос Джо, гладко зачесанных назад, намокли от пота и начали падать ему на лоб. Он пытался пригладить их обратно, но проиграл это сражение. В наушниках на фоне низкого электронного ритма звучал красивый, задушевный женский голос. Джо подпевал про себя, постукивая пальцами по бедру.

В его отделе не было официальных рабочих часов, которые полагалось отсиживать от и до, однако все знали: чем больше личного времени ты согласен пожертвовать работе, тем выше твои шансы быть отмеченным. Не то чтобы власти когда-либо признавали, что их служители обязаны постоянно следовать зову долга. Но предпринятые правительством меры экономии и сокращения персонала не очень хорошо сказались на численности столичной полиции, так что во многом приходилось полагаться на добрую волю работников. Джо предпочитал уходить из офиса примерно на час позже остальных. Это дополнительное время давало ему возможность сосредоточиться на своих личных задачах. Если кто-то из коллег задерживался в офисе, Джо закрывал лишние окна на мониторе, чтобы не рисковать, что кто-то поинтересуется, чем он занят. Объяснять было бы слишком долго, и он предпочитал не врать команде, с которой работал в тесной связке.

Джо даже не знал, сколько из коллег в курсе его прошлого — если кто-либо вообще в курсе. Он не поднимал эту тему даже в разговорах с теми, кому доверял больше всего, рассуждая так, что у всех есть свои тайны.

Вблизи Хай-Холборна автобус резко остановился. Джо наклонил голову, нашел просвет между другими пассажирами, толпящимися в проходе, дабы посмотреть, что творится за лобовым стеклом. Ему удалось рассмотреть временный светофор, установленный метрах в сорока впереди. Полдесятка мужчин в ярко-оранжевых куртках и массивных защитных наушниках орудовали отбойными молотками, проделывая дыры в дорожном покрытии. Путь до дома оказался далеко не таким простым, как надеялся Джо.

Неожиданно его внимание привлекло некое лицо. Оно принадлежало мужчине, стоящему снаружи, на островке безопасности для пешеходов между двумя полосами движения, — в ожидании, когда красный свет сменится зеленым. Джо нахмурил брови и прищурился. Он не знал, где именно видел это лицо прежде — но не лично, это он мог сказать точно. Возможно, на фотографии или видеозаписи. Однако где и почему — этого он не мог вспомнить.

Фотографическая память, никогда и ни за что не позволяющая ему забыть один раз увиденное лицо, была для Джо одновременно благом и обузой. Минимум половину своей рабочей недели он занимался тем, что изучал и запоминал незнакомые лица, мысленно каталогизируя их черты. Если же впоследствии видел их лично — или они оказывались замешаны в другом преступлении, — то при некоторой доле удачи сразу опознавал их. И сейчас был уверен, что внешность этого конкретного человека не так давно отпечаталась в его памяти.

Пока автобус стоял на месте, Джо всматривался в подозреваемого, не желая терять его из виду, пока не вспомнит, откуда именно тот ему знаком. Внутреннее чувство подсказывало ему, что раз этот тип оказался настолько запоминающимся, то, скорее всего, он совершил что-нибудь незаконное. Но бывали случаи, когда знакомые незнакомцы оказывались совершенно ни в чем не виноватыми — например, это мог быть продавец, обслуживавший Джо в магазине десять лет назад, или же бывший одноклассник.

Воспоминания в голове Джо обрабатывались не так, как у его коллег. Если покрепче зажмуриться, то мозг словно начинал работать быстрее. Когда окружающая обстановка сменилась полной темнотой, то не прошло и двух секунд, как он вспомнил имя.

Алистер Браун. Джо вспомнил также, почему полиция разыскивала его.

Нужно было действовать быстро. Рассыпая вежливые извинения, Джо протолкался через толпу в проходе в переднюю часть автобуса и, не отводя взгляд от человека, стоящего снаружи, обратился к женщине-водителю:

— Мне нужно выйти сейчас.

— Это запрещено, уважаемый, — ответила она из-за плексигласовой перегородки. — Правила безопасности не разрешают.

— Служебная необходимость, — сказал Джо, предъявляя удостоверение, и водитель кивнула.

— Удачи вам, офицер, — с ноткой сарказма произнесла она. Зашумела гидравлика, и дверь открылась.

Джо выпрыгнул на дорогу и бросился к тому месту, где он видел Брауна. Однако того уже не было на островке безопасности. Джо огляделся по сторонам и обнаружил, что подозреваемый переходит дорогу и направляется к торговому ряду. Джо бросился следом.

Если память его не подвела — а она обычно не подводила, то Браун был одним из компании белых мужчин, обвиненных в групповом изнасиловании азиатской девушки-подростка примерно четыре года назад. Они избили ее почти до смерти и сбросили в канал в Кэмдене, но она чудом выжила. Четверо дружков Брауна были признаны виновными на суде и приговорены к восьми годам заключения каждый. Но Браун избежал ареста и скрылся, хотя ордер на него также был выписан. Фотографии, по которым Джо запомнил его, были извлечены с ныне удаленной странички Брауна в Фейсбуке[5].

В те времена, когда были сделаны эти снимки, русые волосы Брауна были коротко острижены, лицо чисто выбрито, к тому же тогда он был худым. У новой версии волосы потемнели и отросли до плеч, на подбородке и щеках виднелась щетина, он носил большие солнцезащитные очки и заметно заматерел. Другого подобные перемены сбили бы с толку, но Джо случалось опознавать других людей после куда более радикальных изменений внешности. Однако, прежде чем вызывать подкрепление, нужно было подобраться поближе — хотя бы ради собственного спокойствия.

Браун пересек еще один перекресток и теперь направлялся в сторону Тоттенхэм-Корт-роуд. За плечами рюкзак, на голове массивные наушники, одет был весьма прилично — как будто обычный человек, который просто возвращается домой с работы, а не насильник, скрывающийся от полиции. Джо предположил, что и документы у Брауна теперь на другое имя.

Он держался в восьми или десяти метрах позади своей цели, пока Браун не дошел до очередного пешеходного перехода рядом с цветочным лотком. Теперь они шли почти рядом. Пока Браун набирал сообщение на своем телефоне, Джо воспользовался возможностью, чтобы окинуть его пристальным взглядом, а потом быстро отвернулся, дабы не вызывать подозрений. Он ставил свою карьеру на то, что преступник опознан верно.

Позволив Брауну пройти чуть дальше по улице, Джо достал телефон и позвонил в диспетчерскую своего участка. Хотя сейчас не его смена, по закону он все равно мог арестовать преступника. Однако без снаряжения и подкрепления эта задача становилась нелегкой.

Когда диспетчерская ответила на звонок, Джо назвал свое имя и звание, а также цель звонка — удостовериться, что Браун все еще в розыске. Получив подтверждение, сообщил о своем местонахождении и затребовал подмогу. В трубке было слышно, как диспетчер вызывает ближайших доступных офицеров.

Джо не знал, чем он вызвал подозрения у преследуемого, однако инстинкт самосохранения, который позволял Брауну так долго скрываться, вероятно, предупредил о том, что что-то пошло не так. Браун без предупреждения рванул через дорогу.

— Черт! — вслух выругался Джо и побежал за ним, уведомив диспетчера о направлении погони. Браун перебежал четыре полосы, по которым плотным потоком катились автомобили; он вилял и уворачивался от машин, Джо следовал за ним. Гудели клаксоны. Джо едва не попал под мопед, водитель которого резко затормозил, так что его легкий транспорт развернуло боком.

Браун свернул влево и изо всех сил помчался по Чаринг-Кросс-роуд в направлении Лестер-сквер. Он, несомненно, был в лучшей форме и постепенно отрывался от погони, в то время как Джо уже взмок и запыхался. Ему нужно было думать быстро и представить себя на месте Брауна. «Куда бы я направился, если б за мной гнались?» По его предположениям, Браун рассчитывал на то, что сейчас, ранним вечером, на Лестер-сквер будет полным-полно туристов и просто прохожих. Браун рассчитывал добежать туда раньше, чем преследователь, и без труда затеряться в толпе.

Джо ставил на то, что Браун не рискнет спуститься в подземку и застрять у турникетов одной из самых загруженных станций Центрального Лондона. Если он намеревался держаться улиц и прятаться среди толпы, то следующей наиболее вероятной точкой была площадь Пикадилли. Оттуда Браун — если он решит, что удрал от погони, — может направиться по Риджент-стрит, затем по Мэлл и, наконец, затеряться на зеленых просторах Сент-Джеймс-парка.

Рискованно — но Джо готов был рискнуть. Одной рукой придерживая ремень сумки на плече, а другой прижимая к потному уху телефон, он задыхающимся голосом сообщил в диспетчерскую о своих предположениях и о том, куда, вероятно, следует направить подкрепление. Потом резко свернул с Чаринг-Кросс-роуд направо, на Шафтсбери-авеню, бегом промчался по улице, миновав Сохо и Чайнатаун, пока не увидел впереди мемориальный фонтан на площади Пикадилли. Если б, покидая офис, он знал, что ему предстоит такая погоня, то надел бы кроссовки «Найк», которые стояли у него под столом, а не громоздкие ботинки.

Джо казалось, будто в мышцы ног вонзаются раскаленные острые иглы, легкие горели. Но теперь он не мог сдаться. Он продолжал держать прежнюю скорость, внимательно всматриваясь в каждого человека, возникающего впереди, и молясь о том, чтобы его решение срезать путь оказалось правильным.

Неожиданно вдали он заметил другого бегущего — единственного из всех. В тот же самый миг Браун оглянулся через плечо и — очевидно, убедившись, что за ним больше не гонятся, — слегка замедлил бег, следуя по Риджент-стрит.

Их разделяли какие-то тридцать метров, когда Браун перешел на ленивую трусцу. Джо, приближавшийся к нему под углом, воспользовался благодушием подозреваемого и вложил всю оставшуюся энергию в то, чтобы нагнать его.

Услышав, как подошвы ботинок Джо ударяются о тротуар, Браун осознал, что его по-прежнему преследуют. Он быстро обернулся, но Джо настиг его отчаянным прыжком, обхватив за пояс, — и оба они повалились наземь, беспорядочно молотя руками и ногами.

— Алистер Браун, — прохрипел Джо, — вы арестованы…

Его фраза оборвалась резким приступом тошноты.

Будучи на несколько лет моложе Джо, Браун в этой погоне сохранил больше сил. Поэтому все, на что был способен детектив, — это обхватить своего противника руками и ногами и держать мертвой хваткой. Браун резко откинул голову назад, ударив Джо затылком прямо в переносицу. Джо услышал, как что-то хрустнуло, и ощутил жгучую боль в центре лица. Он закричал, когда кровь потекла по губам в приоткрытый рот, которым он жадно хватал воздух. И все же продолжал держать Брауна, в отместку умело ткнув его локтем в кадык, заставив, в свою очередь, захрипеть и подавиться воздухом.

Браун продолжил дергаться и метаться, словно рыба, пойманная в сеть, но вырваться ему так и не удавалось. Потом, когда Джо решил, что больше не выдержит, словно ниоткуда появились два полицейских в форме. Они схватили Брауна и вздернули на ноги, а Джо перекатился на бок и попытался перевести дыхание, утирая кровь с губ и подбородка.

— Алистер Браун, вы арестованы по подозрению в изнасиловании, — выдавил он. — Вы имеете право хранить молчание, однако если вы не упомянете… — Он прервался, закашлявшись, и ощутил во рту привкус рвоты. Морщась, сглотнул ее и продолжил: — …во время допроса о том, что позже используете в суде, это может повредить вашей защите. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Джо не слушал протестов Брауна и даже не смотрел, как на того надевают наручники. Вместо этого медленно поднялся на ноги, доковылял до ближайшего металлического ограждения, повис на нем, и его стошнило за край тротуара.

Детектив-сержант Бекка Винсент провела карточкой-пропуском, висевшей у нее на шее, по вмонтированному в стену считывателю и отворила двойные двери, ведущие в Вестминстерский отдел уголовных расследований лондонской полиции.

В не слишком просторной комнате стояли пятнадцать металлических столов темно-серого цвета — они не менялись с девяностых годов прошлого века и резко контрастировали с современными эргономичными креслами. На каждом столе — лотки для документов; в некоторых громоздились стопки из шести или семи папок, напоминающие пластиковые сталагмиты. Бекка считала, что есть некий странный комфорт в том, чтобы в постоянно меняющемся мире с «облачными» хранилищами и невидимыми каталогами работать со старомодными бумажными документами. Куда меньше ей нравился бордовый ковролин, покрывающий пол и прилипающий к подошвам.

Кампания начальника уголовного розыска по замене компьютеров — или, по крайней мере, по более регулярному обновлению программного обеспечения — провалилась потому, что все воззвания наталкивались на директивы о сокращении бюджета. В результате под каждым столом торчали массивные корпуса, значительно сужая свободное пространство.

В этом помещении размещались двадцать четыре офицера уголовного розыска. Оно располагалось поблизости от прежней штаб-квартиры Нового Скотланд-Ярда — до того, как его перенесли на набережную Виктории. Но суть их работы была такова, что они не всегда находились в офисе. К тому же редко присутствовали здесь одновременно, так что рабочие места каждый из них делил с кем-нибудь другим. Все, кроме Бекки. С тех пор как восемь лет назад поступила на службу в полицию, она привыкла держать все необходимое для работы в буквальном смысле под рукой — так, чтобы не нужно было за чем-либо ходить. Для нее это было проявление здравого смысла и организованности. Для всех остальных ее стол представлял собой гору хаоса, которую никто не желал делить с Беккой.

Как она ни старалась, редко успевала прийти утром на работу раньше всех. Ей препятствовали не зависящие от нее обстоятельства, такие как неполадки в работе общественного транспорта, и потому она часто появлялась в офисе позже, нежели намеревалась. Сегодняшний день был исключением — часы на стене показывали 7:38. Однако двое ее коллег уже присутствовали в кабинете.

— Что ты делаешь здесь так рано? — спросила она детектива-инспектора Нихата Одедру. Она отметила, что его обычно гладко выбритые щеки покрыты щетиной, а рубашка и галстук измяты. Белки его глаз, контрастирующие со смуглой кожей, стали розоватыми, как будто он не выспался. — Или ты явился на работу пешком прямо из дома какой-нибудь несчастной девушки, где провел ночь?

— Мне не настолько везет, — отозвался он и провел пальцами по своим коротким волосам, торчащим, словно иголки ежа. — Я всю ночь работал. В одиннадцатом часу вечера в квартире в Майл-Энде нашли труп — и вызвали, конечно же, меня. Из-за других расследований убойный отдел взял на себя общее руководство, но запросил помощи у районной команды.

— Что случилось?

— Соседи сочли, будто кто-то вломился в дом, потому что дверь оставалась нараспашку в течение нескольких часов. Два офицера из службы поддержания общественного порядка, которых туда вызвали, обнаружили внутри труп мужчины.

Бекка тихо порадовалась тому, что не ее вызвали на дело в такой поздний час. Дома она и так чувствовала себя, словно ступала по тонкому льду.

На личном уровне Нихат ей нравился. Он был умен, хорошо работал в команде и с уважением относился к Бекке. Но в профессиональном отношении она молча завидовала его достижениям. Ему было всего двадцать семь лет, а он уже прошел экзамены на повышение звания. Уже превзошел ее по службе, и ему понадобилось на это меньше времени. В его присутствии Бекка не могла не задумываться о том, что если б карты легли иначе… может быть, ей не предпочли бы новичков с честолюбивыми устремлениями, выпускников бизнес-школ. Может быть, она смогла бы подняться на следующую ступеньку карьерной лестницы. А вместо этого оставалась в нижней половине табели о рангах, чуть-чуть не дойдя до середины, и наблюдала, как те, кто поступил на службу позже нее, все чаще и чаще обгоняют ее в этом состязании.

— И что случилось с погибшим? — спросила Бекка.

— Ну-у, — ответил Нихат, — тут-то и начинается нечто интересное. Он был найден у себя в гостиной, связанный по рукам и ногам широкой клейкой лентой, с полотенцем на лице, привязанный к скамье для силовых тренировок. Одежда его была насквозь мокрой, и, судя по виду, его подвергли пытке водой.

— Пытке водой? — переспросила Бекка. — Ведь так пытают заключенных в тюрьме Гуантанамо, верно? Оранжевая тюремная форма, привязывание к доске и все такое…

Нихат кивнул и указал на монитор своего компьютера. Там красовался снимок: мужчины с лицами, закрытыми капюшонами, лежат на наклонных скамьях, в то время как им на лица из ведер льют воду.

Бекка прочитала вслух:

— «Пытка водой заключается в том, что на лицо человека, закрытое тканью, выливают жидкость — особенно на область рта и носа. Он испытывает ощущение удушья, как будто тонет на суше. Это может привести к мучительной смерти или может быть повторено несколько раз». — Она поморщилась. — Какой садизм!

— И к слову сказать, он был убит не водой, а алкоголем. Убийца явно не спешил, поскольку на месте преступления мы нашли семь пустых бутылок из-под водки, так что он, должно быть, намеренно тянул время.

— Это определенно звучит как заранее подготовленное преступление — и нечто личное, потому что он хотел, чтобы убитый страдал перед смертью. Есть какие-нибудь подозреваемые?

— Нет, мы все еще пытаемся узнать побольше о жертве убийства.

— Ты уже получил фотографии от экспертной команды?

— Я как раз собирался начать их просматривать.

Когда Нихат щелкнул по значку электронной почты на своем компьютере, Бекка подкатила к его столу кресло и всмотрелась в снимки, выведенные на экран. Первое, что она отметила, — это то, что лицо жертвы было красным и воспаленным, словно он слишком долго пробыл на солнце. Глаза его были открыты, кровяные сосуды в них полопались. По щекам тянулись багровые и алые прожилки. Темные волосы свалялись под затылком, рот все еще был завязан лоскутом ткани. По обеим сторонам жилистой шеи виднелась татуировка в каком-то этническом стиле. Она начиналась под самым подбородком и спускалась ниже ключиц. На покойнике был жилет, покрытый пятнами, и спортивные штаны, ноги босые — ни обуви, ни носков. Неожиданно Бекка заметила нечто знакомое.

— Есть крупные снимки его рук? — спросила она. Нихат пролистал значки предварительного просмотра размером с почтовую марку и щелчком мыши развернул два из них. — Я уже видела такую татуировку, — сказала Бекка, глядя на красно-желто-белое изображение дьяволоподобного существа, тянущееся по кисти правой руки убитого. — Точно такую же и не далее как вчера вечером. Какой-то бедолага упал на пути прямо перед поездом, и у него была такая же татуха — и тоже на правой руке.

— И где он жил?

— Этим делом занимается транспортная полиция, но я могу проверить.

Сделав два телефонных звонка, Бекка получила ответ.

— Квартира номер два в доме номер пятьдесят семь по Данслоп…

— …роуд, Майл-Энд, и-четырнадцать, — прервал Нихат. — Почтовый индекс…

— Шесть-эн-эн, — вместе закончили они.

В желудке у Бекки затрепетали бабочки. Это чувство она испытывала только тогда, когда наклевывалось потенциально интересное дело. Глаза Нихата блестели так же, как у нее.

— Двое мужчин проживают по одному и тому же адресу, носят одинаковые татуировки на правых руках, оба умерли с интервалом в несколько часов, но разной смертью, — подвела она итог. — Это вряд ли может быть совпадением.

— Тут определенно убийство. Но может быть, твой тип убил моего, не смог справиться с чувством вины, ушел из дома и бросился под поезд?

— Смерть моего типа наступила примерно без двадцати шесть вечера — а твоего? — спросила Бекка.

— На нем был браслет с трекером активности. Программа показала хаотичные сокращения сердца, а затем резкое прекращение в момент смерти. Судя по показаниям браслета, это было без десяти восемь вечера. Но у нас пока нет результатов вскрытия.

— Тогда версия убийства-самоубийства не прокатит. Может ли кто-то один вот так убить двух человек одного за другим, или же мы имеем двух убийц — а может, и более?

— Вполне возможно, убийц было двое. Одному понадобилось бы действовать очень организованно.

— Один из работников подземки сказал, что пассажиры слышали, как погибший перед самой своей смертью, стоя на платформе, ругался с другим человеком. — Бекка пыталась излагать это спокойно, однако ей не терпелось принять участие в расследовании. — Кто-нибудь работает вместе с тобой над этим делом?

— Офицеры из службы охраны порядка, которые нашли тело, опрашивают соседей, а твой приятель Брайан Томпсон сейчас пытается узнать имя и прочие данные моего покойника. Но ты можешь обсудить это с Уэбстер. Она взяла руководство следствием на себя.

«Это может оказаться нелегко», — подумала Бекка. Старший суперинтендант Кэролайн Уэбстер не знала, что такое женская солидарность. Она была сурова, но справедлива, и утверждала, будто ко всем относится одинаково, однако Бекка не была в этом убеждена. Когда дело доходило до важных расследований, Бекке казалось, что ее задвигают в сторону, — как будто она была гиеной, ожидающей, пока львы закончат терзать добычу, дабы подобрать объедки. Это ее дико раздражало.

Но ситуацию можно изменить только в том случае, если она будет проявлять активность и отстаивать свою позицию. Неожиданно ей страшно захотелось проявить себя. Она не просто хотела работать над этим делом — она обязана была принять в нем участие, и не только в качестве помощника или исполнителя административной работы. Бекка намеревалась доказать себе и всем окружающим, что она такой же хороший детектив, как и все они. Это расследование само свалилось на нее — такого никогда раньше не бывало.

И внутреннее чувство подсказывало ей, что это дело может изменить все.

— Алло? Кто это?

Он выбрал тон, предполагавший, будто ему неизвестен номер звонящего. Однако мелодия звонка и фотография, которую он привязал к этому номеру, позволяли ему немедленно распознать, что звонит именно она.

— Ты знаешь кто, — утомленно отозвалась она.

— То есть… — поддразнил он. Взгляд его обежал коллег, сидящих в офисе открытой планировки, потом обратился на улицу за окном.

— Это твоя девушка, Зои.

— Вы не могли бы уточнить — какая именно Зои?

— Почему ты всегда притворяешься, будто понятия не имеешь, кто это, а потом говоришь все это? — простонала она. — Начинает раздражать.

— Мне нравится держать тебя в тонусе. Я не могу допустить, чтобы ты решила, будто являешься единственным приоритетом в моей жизни.

Он говорил правду относительно той роли, которую она играла в его мире, однако сообщал эту правду так, чтобы Зои решила, что он шутит.

Маргарет, его начальница, сидела в углу комнаты, склонившись над журналом со сплетнями о знаменитостях, и уплетала уже второй «Твикс» подряд; она прикидывалась, будто не подслушивает разговор. Он позволял ей считать, будто ничего из того, чем он занят в офисе, не ускользает от ее взора.

— Ты еще собираешься прийти сегодня? Потому что я, возможно, смогу уйти с работы чуть пораньше, — продолжила Зои. — Анна-Мэй должна мне пару часов за то, что на прошлой неделе я прикрыла ее, когда она страдала от похмелья.

Он притворился, будто листает ежедневник, но вместо этого принялся шелестеть страницами толстого раздела недвижимости в выпуске «Ивнинг стандард».

— Да, думаю, смогу.

— Что-то без энтузиазма…

— У меня есть пара дополнительных дел после работы, так что когда закончу с ними, поеду к тебе. Прихватить что-нибудь на ужин?

— Куриный бургер из «Нандо» со слабоострым соусом и картошка фри вполне сойдут. Кстати, как прошел вчерашний вечер?

— Вчерашний вечер? — переспросил он, не зная, что ответить. На долю секунды запаниковал, решив, что она знает, куда он ездил и что делал. Однако потом рассудил, что это невозможно. Нельзя заранее знать, что твой парень убьет двух человек, а потом небрежно упомянуть об этом в разговоре.

— Твоя новая кухня, — продолжила она. — И встреча.

— А, да, — сказал он. — День сегодня тяжелый, я совсем забыл…

Он вспомнил, как сообщил ей о том, что собирается проконсультироваться с дизайнером по интерьерам из компании — поставщика кухонь, с которой у него заключен контракт. Мол, дизайнерша собиралась заехать, чтобы показать последние идеи. Это был финальный проект в дорогостоящей череде работ по обновлению его жилища — жилища, которого не существовало. На самом деле почти весь вечер он провел в адреналиновом приходе, глядя издали, как полиция и команда экспертов занимаются своими делами в доме, где он убил вторую свою жертву за день.

— Да, все прошло неплохо, — произнес он. — Я упомянул о том, что хочу заменить гранитные рабочие поверхности на искусственный камень, а вместо стальной раковины поставить фаянсовую.

— Я когда-нибудь смогу увидеть эту твою таинственную суперквартиру? Мы вместе уже четыре месяца, а я все еще жду приглашения.

«Четыре месяца, — подумал он, внутренне ощетинившись. — Почему я вообще позволил этому зайти так далеко?»

— Ты действительно хочешь ночевать на стройплощадке, где не подключена вода, а все вокруг покрыто пылью? — спросил он.

— Скорее всего, нет.

— Как только квартиру приведут хоть в какой-нибудь порядок, сможешь проводить там столько времени, сколько захочешь.

— Обязательно напомню… Ладно, мне пора возвращаться к работе. Увидимся позже. И знай: сегодня ночью тебе не придется много спать.

Осознав, что рассеянно улыбается, он спохватился и напомнил себе о том, чем в действительности была для него Зои. Выйдя из своей учетной записи на компьютере, он окликнул начальницу:

— Мне назначена встреча в Майл-Энде. Вернусь после обеда.

— Ладно, — ответила Маргарет. Когда он встал с кресла, она окинула его пристальным взглядом. Уголки ее губ приподнялись, и он понял, на что она намекает. Каждое его исчезновение, на которое она закрывала глаза, имело свою цену, и впоследствии ему предстояло расплатиться.

Он взял свои ключи, мобильный телефон, портфель и пиджак — однако насчет последнего передумал. В офисе работал кондиционер, поддерживая приятную прохладу, однако там, куда он направлялся, атмосфера была совсем другая.

Чем дольше Бекка жила и работала в столице, тем больше у нее появлялось причин для раздражения.

Это были те же самые поводы, на которые жаловались все лондонцы: например, непомерно задранные цены на недвижимость и толпы туристов, из-за которых даже самый короткий пеший путь замедлялся неимоверно. Теперь она нашла еще одну причину злиться — то, что зачастую ориентироваться в городе было невозможно. Многие владельцы зданий даже не думали о том, чтобы вешать номера на стенах домов. Иногда прикрепляли таблички с названием улицы, но часто приходилось пройти метров пятьдесят, чтобы увидеть номер, написанный на двери, и если он оказывался не тем, который тебе нужен, — вернуться обратно. Это не способствовало хорошему настроению, к тому же Бекка думала о том, что, скорее всего, зря тратит время на эту поездку.

Она держалась в тени зданий вдоль Финсбери-парк-роуд, пытаясь спрятаться от жаркого солнца, отражающегося от тротуаров. Пятый день стояла удушливая жара, и Бекку уже тошнило. Она постоянно смазывала свою светлую кожу солнцезащитным кремом; собственные волосы казались ей сухими и ломкими, им явно требовался хороший бальзам. А недосып делал ее особенно раздражительной.

Утром, сразу же после сверки записей, она подала запрос на доступ к расследованию, которое проводил детектив-инспектор Нихат Одедра — касательно смерти в подземке и гибели от пытки водой… то есть водкой. Впрочем, первый случай все еще не был определен как убийство. Решения относительно того, кто должен заниматься этим делом, принимала старший суперинтендант Кэролайн Уэбстер, а та, как и предполагала Бекка, медлила с ответом. Кабинет Уэбстер в отделе уголовного розыска располагался за плексигласовой перегородкой, простиравшейся от стены до стены, и напоминал Бекке огромный куб для экспозиции фотографий. Уэбстер сидела за столом, на котором в безукоризненном порядке были расставлены два монитора, два телефона и клавиатура — все расположено так, чтобы Кэролайн было удобно работать. Помещение было достаточно большим, чтобы вместить восемь кресел и маркерную доску — все выглядело безупречно чистым, как будто никогда не использовалось. Бекка гадала, царит ли такой же стерильный порядок дома у старшего суперинтенданта.

— На какой стадии находится ваше расследование относительно нападений вокруг Старого рынка Биллинсгейт? — спросила Уэбстер.

— Произведены аресты, королевская прокурорская служба рассматривает улики. Вместе со мной над этим работала Сью Дженкинс; она может разобраться в том, что всплывет в процессе.

— Кто-нибудь уже признан виновным?

— Нет. Сейчас они выпущены под залог.

Уэбстер поджала тонкие губы, глядя на Бекку, выражение ее лица было скептическим. Однако Бекка не намеревалась упускать возможность так просто.

— Послушайте, мэм, мне очень нужно это дело, — сказала она. — Это я заметила связь между трупом под поездом и жертвой «утопления на суше». Мне уже давно не удавалось взяться за что-то столь важное. Дайте мне возможность показать, на что я способна. Мне очень интересно это расследование. Несколько дней — и если будете недовольны моим продвижением, замените меня кем-нибудь другим.

Уэбстер соединила пальцы скобочкой перед лицом.

— Хорошо, — ответила она. — Как вам известно, я назначаю Нихата старшим офицером, ответственным за следствие, так что следуйте его указаниям. Но мне нужно, чтобы вы полностью сосредоточились на этом деле, Бекка. Если этого не сделаете, мне придется вас отстранить.

— Спасибо, — отозвалась Бекка и постаралась сдержать улыбку, пока не вышла из кабинета Уэбстер и не присоединилась к Нихату и двум его коллегам-следователям, стоящим возле его стола.

— Как раз вовремя, — обратился к ней Нихат. — Бек, ты можешь узнать, где Лондонский транспорт хранит записи с камер наблюдения? Нужно повнимательнее взглянуть на то, что происходило, когда тот бедолага упал под поезд, и отмотать назад минимум пару часов, чтобы посмотреть, не шнырял ли кто-нибудь по платформе дольше необходимого. Может быть, удастся заметить какие-нибудь знакомые лица. Проверь еще записи с камер на входе и выходе.

— Будет сделано, — с энтузиазмом отозвалась Бекка.

Но втайне она уже чувствовала себя несколько разочарованной. По прошлому опыту сержант считала просмотр записей самым утомительным — и до ужаса скучным — аспектом любого следствия. Каждую надо было просмотреть покадрово, и на это требовалась целая вечность. Чего на самом деле хотелось Бекке — так это отправиться на место обнаружения второй жертвы, взять показания у соседей, сложить воедино картину действий убитого. Некоторые офицеры ненавидели опрос на месте, и такой опрос часто оставляли на исполнителей более низкого звания. Но Бекке нравилась эта задача — попытка найти иголку в стоге сена.

— Ах да, — добавил Нихат. — Несколько дней назад сверху пришло электронное письмо с предложением задействовать услуги суперраспознавателей. Может быть, стоит связаться с ними и проверить, не готов ли кто-нибудь помочь? Возможно, это ускорит дело.

— Суперчто? — переспросила Бекка.

— Суперраспознаватели. Прозвище сотрудников Отдела визуального распознавания, обнаружения и идентификации. Там работают детективы с фотографической памятью на лица. Из обладающих такой способностью соорудили целое подразделение.

Бекка прищурилась.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, оно действительно существует. Мне это кажется полной чушью, но что я вообще об этом знаю?

— А что, эти суперраспознаватели носят костюмы супергероев, или как?

— Спроси у них, — ответил он. — Я уверен, им понравится, если ты это предложишь.

— И что дальше? — пробормотала Бекка, закатывая глаза. — Министерство магии?[6]

Она вернулась к своему столу и поискала во внутренней сети следы существования подобного отдела. Потом повернулась к сержанту Брайану Томпсону, занимавшему стол позади нее. Ему не меньше, чем ей, хотелось принять участие в этом расследовании.

— Брайан, что ты знаешь о суперраспознавателях?

Он почесал подбородок и пожал плечами.

— Наверху решили, что лучше оставить их в здании бывшего полицейского управления, чтобы не путались под ногами и занимались только своим делом. Судя по тому, что я слышал, они весь день сидят на задницах ровно и просматривают фотографии, пытаясь сопоставить их с именами преступников, в то время как мы пашем на местах и гоняемся за настоящими преступниками.

— Звучит смешно, — ответила Бекка. — Интересно, где они ухитряются находить деньги для финансирования таких дурацких идей, в то время как в копилочке настолько пусто, что мы до сих пор работаем на восьмой «винде»?

Сделав один телефонный звонок, она отправилась к месту назначения. В конце концов — после того как проверила почтовый индекс на гугл-картах, походила туда-сюда и дважды прошла мимо — наткнулась на нужный дом. Окинула неодобрительным взглядом подъезд с облупившимися стенами и застарелым запахом мочи. К стене был прикреплен серебристый интерком с четырьмя кнопками, ни одна из которых не была подписана. Поэтому она нажимала все по очереди, пока не получила ответ.

— Алло? — произнес мужской голос сквозь треск помех.

— Здравствуйте, — ответила Бекка. — Я ищу ОВРОИ.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Детектив-сержант Бекка Винсент, — назвалась она. — Мне нужно встретиться с Джо Расселом.

Затем поднесла свое удостоверение к крошечному объективу камеры и неискренне улыбнулась. Обычно сержант слегка нервничала, посещая другие отделы. Похоже, здесь она только зря потратит время — свое и чужое.

Щелкнул замок, и Бекка открыла дверь, оказавшись в пустом вестибюле. Он был отделан в стиле ар-деко[7], с узорчатыми абажурами, спиральными завитками на чугунной решетке лестничных перил и темно-зеленым мраморным полом, который, судя по всему, целую вечность не видал швабры и моющего средства. Табличка «Не работает», висящая на двери лифта, успела выцвести — вероятно, она болталась здесь достаточно давно, чтобы успеть выгореть на солнце.

Бекка поднялась на три пролета по узкой лестнице. Чувствуя, как под мышками начинают образовываться мокрые пятна, пожалела о том, что не надела сегодня блузку потоньше.

Она остановилась, оказавшись в коридоре перед закрытой дверью. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Бекка медлила, не зная, кто и что встретит ее за дверью.

Бекке было не привыкать работать в кабинетах, где царил беспорядок, но здесь ее ожидало нечто новенькое.

Как только она открыла дверь, ей показалось, будто с каждого квадратного дюйма помещения на нее смотрят сотни пар глаз. Стены были сплошь увешаны изображениями людей: снимки, сделанные при арестах, кадры, вырезанные из записей камер наблюдения, фотороботы лиц всех возможных возрастов и национальностей. Свободное место оставалось только на оконных панелях и на потолке, обклеенном пенополистироловыми панелями. Оглядевшись по сторонам, Бекка насчитала семь настоящих, живых людей: четверых мужчин и трех женщин. Некоторые оторвались от мониторов своих компьютеров, чтобы посмотреть на нее так, будто посетители здесь были редкостью. Это заставило ее почувствовать себя важной птицей.

Сама она смотрела на одного из мужчин, который, не замечая ее присутствия, изучал свое отражение в зеркальных стеклах солнцезащитных очков. Затем вскрыл пачку лейкопластыря и стал отрывать старый пластырь с мозолей у себя на пятках и мизинцах ног. Бекка сочла его весьма симпатичным, почти красивым. Его темно-каштановые волосы были зачесаны назад и удерживались в этом положении при помощи геля, блестевшего на свету. Кожа у него была бледной, отчего черно-фиолетовые синяки у него под глазами выделялись еще резче.

— Здравствуйте, — нерешительно начала Бекка.

Он поднялся из-за своего стола и направился к ней, так и не обувшись, потом представился:

— Детектив-сержант Джо Рассел. А вы детектив-сержант Винсент? — Протянул ей руку, широко улыбаясь.

Бекка кивнула, понимая, что ведет себя, словно застенчивая девочка-подросток. Краска залила ей лицо, и сержант испугалась, что выдала свой далеко не профессиональный интерес к этому человеку.

Она отметила, что взгляд его ярко-синих глаз — с длинными темными ресницами, за которые она пошла бы на убийство, — ни на миг не оказался направлен ей прямо в глаза. Вместо этого Рассел смотрел на ее лицо в целом, на секунду задержавшись на ее носе. Бекка заволновалась, что из ее ноздрей высовывается что-то, незримое для нее самой, поэтому резко втянула воздух носом. Джо опустил взгляд на свою руку, потом снова посмотрел на Бекку, и она осознала, что так и не разомкнула рукопожатие. Поспешно отдернула ладонь.

— Проходите, мы не кусаемся, — заверил Джо. Зубы у него были такие ровные, что если б он захотел ее укусить, она, возможно, разрешила бы ему.

— Что у вас с лицом? — спросила Бекка.

— Неудачно ударился носом о голову преступника, когда преследовал его. Но в конечном итоге мы его скрутили, так что ничего страшного. Ну, не считая моего лица и ног.

— Я думала, вы работаете только в офисе, как любая вспомогательная команда… Не знала, что вы действуете и на местах.

Ответом на ее реплику был разочарованный взгляд.

— Вы, кажется, сказали по телефону, что вам нужна наша помощь? — спросил Джо, жестом приглашая ее сесть в свободное кресло, стоящее у его стола. Сам тоже присел и натянул носки и ботинки.

Бекка кратко обрисовала обстоятельства дела, над которым работали они с Нихатом, и упомянула о том, что находилась на станции подземки, где погиб Стефан Думитру.

— И вы хотите, чтобы я просмотрел записи с камер наблюдения вместе с вами? — спросил Джо.

— Разве не этим вы все занимаетесь — смотрите на снимки и пытаетесь распознать знакомые лица?

— Хотелось бы думать, что это далеко не все, — отозвался Джо, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди.

Бекка была достаточно сообразительной, чтобы заметить, что она кого-то раздражает, пусть даже не имея подобных намерений. «В самом деле, — подумала сержант, — насколько тяжелой может быть их работа?»

— Во внутренней сети не было никаких подробностей касательно того, чем вы занимаетесь, — продолжила она, — но у меня сложилось впечатление, что ваш отдел — в некотором роде эксперимент.

Женщина, работавшая за другим терминалом, повернула голову.

— Мы работаем уже шесть лет, так что, полагаю, мы чуть больше, чем просто «эксперимент», дорогуша.

— Поскольку не все представители силовых структур могут мыслить достаточно широко, то нас не всегда понимают в других отделах, — сказал Джо. — Тем хуже для них, потому что процент раскрытия у нас больше, чем у большинства других. Однако в отличие от них мы не ищем славы, чтобы оправдать свое существование. Уверен, что, работая в уголовном розыске, вы постоянно видите людей, которые ставят самолюбие превыше всего, так?

Атмосфера сделалась заметно холоднее, и Бекка внутренне ощетинилась. Она упорно трудилась вопреки всему, что препятствовало ей, и это не имело никакого отношения к самолюбию. И ей не нравилось, когда ее коллег выставляли в черном свете.

— Должно быть, трудно оправдывать свое существование, если никто о нем не знает, — парировала она.

— Вы правы, большинство людей даже не знают, кто мы такие. Если нас переместят в Новый Скотланд-Ярд, мы окажемся на виду, и тогда придется оправдываться за каждое действие. Невозможно делать свою работу, если тебя постоянно критикуют. Так что мы вполне довольны тем, что нас оставили здесь и предоставили заниматься своим делом. А мы делаем его чертовски хорошо.

— Но вам все же нужно отчитываться за все, как и нам — всем остальным.

— То, что мы делаем, — не совсем точная наука.

— А наука тут вообще при чем? Поправьте меня, если я ошибаюсь, но у вас просто хорошая память, верно?

— На лица — да. Если мы вас увидели, уже не забудем.

— Никогда?

— Ну, для разных людей по-разному. Но нас собрали из разных отделов столичной полиции, потому что в наши мозги встроено прирожденное умение распознавать лица — лучше, чем у компьютеров.

Мужчина с седыми волосами и желтыми прокуренными усами выглянул из-за своего монитора.

— Взять волнения в Лондоне в две тысячи одиннадцатом году, — начал он. — Полагаю, вы их помните или же просидели все то время в своем безопасном офисе, глядя новости?

— Тогда я была на переднем крае, среди других полицейских, — возразила Бекка. Она вспомнила, как всего спустя год работы в полиции была направлена к торговому комплексу в Тоттенхэм-Хейл. Ей с командой предстояло предотвратить грабежи магазинов во время бунта, вспыхнувшего после того, как полиция застрелила человека. За четыре дня Бекке пришлось арестовать множество людей; в итоге у нее было сломано запястье, выбит зуб и повреждена коленная связка.

— Нам предстояло просеять двести тысяч часов записей с камер наблюдения, — продолжил седой мужчина. — Мы сгенерировали пять тысяч изображений и по ним идентифицировали более шестисот подозреваемых. Они были осуждены за грабежи, поджоги и нападения. Один только Джо успешно провел более трехсот опознаний. А скольких вычислил уголовный розыск?

— Понятия не имею. — Бекка пожала плечами.

— Семнадцать, — ответил мужчина и сложил руки на груди. — Проверьте, это есть в отчетах.

«Дурацкий разговор», — подумала Бекка. Ей не нравилось чувствовать себя загнанной в угол. Их самодовольство раздражало ее. И она не хотела, чтобы они полагали, будто одержали над ней победу, впечатлив голой статистикой.

— Можете самостоятельно заняться просмотром записей из подземки, если не верите в то, что мы делаем, — сказал Джо. — Я уверен, в конечном итоге вы сможете найти то, что ищете.

Бекке очень хотелось отказаться от его услуг ему назло — только чтобы доказать, что он ошибается. Но если они были так хороши в своем деле, как утверждали, то она сможет вдвое быстрее покончить со скучной рутиной и вернуться к настоящим делам, которыми занимаются ее коллеги. Поэтому придержала язык — к тому же ей было любопытно непосредственно увидеть работу Джо.

— Я договорилась о встрече в компании, где хранятся все цифровые записи Лондонского транспорта, — сказала Бекка. — Нам следует отправиться туда.

— Конечно, — отозвался Джо и потянулся за своим рюкзаком и сумкой. — Позвольте показать вам, на что способен суперраспознаватель. Хотя мне хотелось бы, чтобы нам придумали другое прозвище. Каждый раз, когда я называю себя подобным образом, это звучит так, словно я должен носить костюм супергероя.

Бекка улыбнулась про себя, подумав, что в конце концов они все-таки смогут поладить.

Он привалился к стене платформы, испытывая чувство признательности за то, что плитки, с которыми соприкасалась спина, оказались такими прохладными. Прохлада проникала сквозь тонкую ткань его рубашки с короткими рукавами и несла облегчение посреди удушливой жары. Он снова воспользовался приемами медитации, чтобы успокоиться и держать клаустрофобию в узде.

Каждый поезд, вырываясь из тоннеля на станцию, нес с собой порыв сквозняка, почти такой же прохладный, как плиточное покрытие стен. Однако он все еще не был готов войти в вагон — и пока что использовал свободное время, чтобы оценить свои достижения.

Прошло менее суток с того момента, как он прервал нити жизней Стефана Думитру и Дариуса Чебана. В трех метрах от того места, где он сейчас стоял, он поверг великана уколом тоненькой иглы. Никто из тех, кто сейчас торчал на платформе в ожидании поезда, не знал об этом. Все были заняты своими делами, и единственным напоминанием о случившемся был распечатанный на копире лист с призывом к свидетелям обратиться в полицию. Да и он висел наверху, на доске объявлений возле турникетов.

У него не было времени полностью осмыслить смерть Думитру, потому что позже в тот же вечер последовало второе убийство. Два убийства в течение двух часов, в двух абсолютно разных местах и двумя совершенно разными способами… Он решил, что это большое достижение, особенно для новичка. Жалел лишь о том, что ни с кем не может поделиться этим триумфом.

Он ничуть не сомневался в том, что оба убитых получили по заслугам. И хотя прошло меньше суток, крошечная часть рассудка все еще не могла поверить в то, что убийства сошли ему с рук.

Ни Думитру, ни его кузен и сосед по квартире, Чебан, даже понятия не имели, что он почти год выслеживал их. Они не замечали, как он преследует их — пешком, на поезде подземки, на машине или на автобусе. Они не знали, что он перехватывает их почту, подает запросы на кредиты от их имени или подстраивает свой образ жизни под них. Когда он постучался к ним в дверь с планшеткой в руках, назвался представителем их квартирохозяина и сказал, что пришел проверить счетчики, Чебан даже не усомнился ни в чем.

Оба этих человека жили заемным временем — и именно он одолжил им это время. А вчера забрал обратно.

Они отчасти были в ответе за его состояние. Мысли его обратились в прошлое, к тому времени, когда он едва мог встать с больничной койки; к тому времени, когда даже простейшие задачи, такие как умывание или переодевание в свежевыстиранную одежду, требовали от него неимоверных усилий. Считается, что время лечит, и те, кто занимался его реабилитацией, уверяли, что все это не навсегда. Он хотел верить им и цеплялся за эту надежду зубами и ногтями, пока постепенно не нашел другой способ выжить. Единственный способ заполнить болезненную пустоту, которую он носил в себе, — это причинить зло всем, кто причинил зло ему.

Изначально у него были сомнения. Он действительно не знал, уйдет ли его боль, если он обагрит руки их кровью. Но терять ему было нечего — а значит, стоило проверить. Та жизнь, которую он знал, уже закончилась — он ничем не рисковал, а обрести мог все.

Взгляд его обратился на очередной поезд, который вырвался из тоннеля и остановился у платформы. Стекло кабины было слишком темным, чтобы можно было разглядеть лицо машиниста, сидящего внутри, и он задумался: не тот ли это самый машинист, который убил Думитру? Скорее всего, нет, решил он. Того машиниста, скорее всего, перевели на другую ветку, дали ему отпуск или отправили на психотерапию. Он не сомневался в том, что машинист снова и снова переживает момент столкновения — потому что сам переживал этот момент. Он подумал о том, как это забавно: они оба убили одного и того же человека, но только один из них смеялся при этом.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить, издало ли тело Думитру какой-либо звук при ударе. Все случилось так быстро, что, если какой-либо звук и был, он его не заметил. Помнил лишь неистовое биение собственного сердца — до того момента, пока вокруг не поднялся шум и гам. Он сомневался в том, что Думитру хотя бы вскрикнул при ударе. Конечно, был риск того, что румын переживет столкновение с поездом, но если б оно даже не убило его, то убила бы огромная доза сукцинилхолина, впрыснутая ему. После того как вещество парализовало его мышцы, до смерти оставалось менее минуты.

Смерть Чебана была иной. Не было той тревоги, которую он ощущал, убивая Думитру буквально на глазах у целой толпы, где столь многое могло пойти не так. Второе убийство было методичным, бесстрастным и неспешным. Участь Чебана была полностью под его контролем, и он дал себе время полностью насладиться тем, как приговоренный умирает.

Чтобы Чебан впустил его в дом, он представился полицейским, и с того момента как вонзил иглу шприца глубоко в шею Чебана, никуда не спешил, позволив себе упиваться процессом от начала и до конца. Он смаковал этот полный контроль над жизнью другого, отмеряя, сколько мучений Чебан может выдержать, находясь под воздействием успокоительного средства, сколько может продлиться эта пытка. Затем, спустя тридцать пять великолепных минут, когда Чебан лежал навзничь, медленно задыхаясь, он ощутил такое ликование, что пришлось прерваться, дабы утереть слезы, струящиеся по щекам. Может быть, и не их действия положили начало всему, однако он сделал правильно, что избрал этих двоих в качестве первой цели. Они были разминкой перед началом большой игры.

Он сказал себе, что достаточно скоро его работа будет завершена. Два из шести имен в его списке уже зачеркнуты, а тщательное планирование и его навыки организатора означают, что остальные вскоре последуют за этими двумя — одно изысканное убийство за другим.

Взглянув на часы, он осознал, что стоит на платформе почти целый час и вскоре нужно вернуться в офис. Маргарет не будет бесконечно закрывать глаза на его «гибкий график». Зайдя в вагон, он приложил руку к груди и нащупал контур серебряного кольца, висящего на тонкой цепочке под рубашкой. Он думал о том, насколько лучше это кольцо смотрелось бы на пальце, для которого было предназначено, нежели у него на шее. Еще одно напоминание о том, почему он делает то, что делает…

Он склонил голову набок, заметив женщину, выходящую из другого вагона. Та остановилась на платформе, окидывая взглядом станцию. Если б он верил в судьбу, счел бы совпадением, что их пути пересеклись. Но он не верил в то, чего не мог увидеть или потрогать, — не считая любви. В его мире не существовало совпадений — только тщательно выстроенные им сценарии. Она оказалась здесь из-за него.

Бекка надавила на веки большим и указательным пальцами. Глаза уже саднило от недосыпа, и ее совсем не радовало, что остаток дня придется провести, глядя на изображения на мониторе. Она уже давным-давно откладывала визит к окулисту — и не хотела туда идти, поскольку знала, что ей выпишут очки. Только холеные секретарши в телевизионных шоу и хипстеры могут носить очки и все равно выглядеть привлекательными. Таким женщинам, как Бекка, — одиноким, в возрасте за тридцать пять лет — они придавали нелепый и хмурый вид.

Не то чтобы поиск мужчины стоял в первых строках ее списка приоритетов — или вообще входил в этот список. Она постоянно уставала настолько, что по вечерам, добравшись до своей постели, хотела только одного: спать. Даже не купила батарейки для устройства, которое приобрела на сайте «товаров для взрослых» — и даже не распаковала его. И у нее не было никакого желания пролистывать сайты знакомств в поисках Мистера Совершенство.

Джо либо полностью забыл, либо вообще игнорировал тот факт, что он здесь не один: за все время он не произнес и пары слов. В любом случае это раздражало Бекку. Он полностью сосредоточился на задании, выискивая знакомые лица на мониторах в офисе, где Лондонский транспорт хранил записи с камер наблюдения; офис был расположен в культурном центре «Барбикан». На серверах, находящихся в этом здании, был записан каждый момент каждого дня — камеры были установлены в красных автобусах, наземных и подземных поездах и на автодорогах.

Бекка посмотрела на кадры, сменяющиеся на мониторе.

— Пауза, — скомандовал Джо, и она нажала на клавишу на клавиатуре. — Он похож на Думитру, — продолжил распознаватель и указал на мужчину, обращенного спиной к камере: тот расталкивал пассажиров, чтобы добраться до края платформы. Бекка узнала ярко-розовую футболку, которую видела на цветных фотографиях, сделанных криминалистами на месте происшествия.

— Теперь смотрим на людей, стоящих вокруг него, — сказал Джо. — Если его толкнули, это должен был сделать кто-то рядом.

Они молча смотрели, как Думитру затеял ссору с человеком, стоящим позади него. На миг Думитру оказался лицом к камере, потом снова повернулся спиной к оппоненту. Несколько секунд спустя обернулся вновь, но на этот раз его движения были более агрессивными.

— И вы были на платформе и не видели этого? — спросил Джо.

— Я была занята тем, что проверяла почту на телефоне, — ответила Бекка. Лучше было не признаваться, что она увлеклась игрой в «Кэнди краш»[8]. — Смотрите, он на него замахнулся!

Но прежде чем Думитру нанес удар, его рука вяло упала вдоль бока. Потом он начал терять равновесие и завалился назад. Несмотря на то что Джо и Бекка знали, каков будет финал, оба вздрогнули при появлении поезда. Нос кабины толкнул падающего Думитру в плечо, бросил вперед, а потом его затянуло под вагон — так же легко, как пылесос втягивает рисовое зернышко.

— Боже, — прошептала Бекка. Она не раз видела последствия смерти в записях и лично, но никогда не видела сам момент убийства. Однако это была их работа — и они быстро отрешились от чувств, вызванных гибелью Думитру, раз за разом перематывая запись к началу сцены и просматривая ее с постоянными паузами.

На стенах платформы и потолке тоннеля были закреплены пять камер, показывавших место действия с разных точек. Все их записи нужно было тщательно просмотреть, кадр за кадром. Но Бекка была голодна и знала, что не сможет сосредоточиться, если не поест.

— Я собираюсь пойти и купить еды, — сообщила она. — Вам что-нибудь принести?

— Да, спасибо, — пробормотал Джо, но не высказал никаких конкретных пожеланий. Бекка покачала головой и вышла, досадуя на то, что ей приходится общаться с кем-то настолько красивым, но при этом совершенно равнодушным и неразговорчивым. Жаль, что нельзя прямо сейчас оказаться в офисе уголовного розыска.

Двадцать минут спустя она вернулась, купив в аптеке глазные капли, а в сэндвичной «Прет-а-манже» — большой пакет еды и две банки холодного лимонада. За время ее отсутствия Джо, похоже, даже не сдвинулся с места и на ее возвращение никак не отреагировал. Запрокинув голову назад, Бекка закапала по две капли из аптечного флакончика в каждый глаз.

— Как вы еще не ослепли — так долго смотреть на экран? — спросила она, протягивая Джо упаковку с обедом. Со всех сторон из сэндвича торчали кусочки курятины и салата-латука. Джо даже не посмотрел, что собирается есть, — просто развернул целлофан и откусил кусок.

— Если я перестараюсь, то заработаю приступ мигрени, который выведет меня из строя на пару дней. Так что пытаюсь вести себя разумно.

— Но разве все эти лица у вас не сливаются в одно? У меня уже начали.

— Пока что нет. Я вижу различия во всех лицах, на которые смотрю.

Бекка откусила слишком большой кусок сэндвича и почувствовала, как майонез стекает по ее подбородку — и конечно же, как раз в этот момент Джо повернулся к ней. Она попыталась стереть соус пальцами, но вместо этого только размазала его. Заметила, как Джо прячет усмешку.

Разблокировав телефон, он вывел на экран фотографию Стефана Думитру, присланную Нихатом. Она была взята из базы данных уголовных дел, куда Думитру в прошлом был внесен за участие в драке.

— Когда вы смотрите на его лицо, что первое вы видите?

— Его глаза.

— Это то, на что смотрит большинство людей. Однако такие люди, как я, фокусируются на середине лица и носе. Таким образом, мы можем лучше рассмотреть лицо человека в целом и запечатлеть его в памяти.

— Можно ли натренироваться, чтобы стать таким, как вы?

— Нет. Это как-то соотносится с двумя крошечными боковыми участками мозга, которые активизируются, когда мы видим чье-то лицо — вживую или на фото. Такие люди, как вы, могут распознать примерно двадцать процентов лиц. У суперраспознавателей этот процент доходит до восьмидесяти.

— Мне кажется, вы хвастаетесь.

— Если вас это утешит, в остальном память у меня довольно плохая.

Слушая рассуждения Джо, Бекка не могла не заметить то, с каким энтузиазмом он относится к своей работе. Она украдкой взглянула на его безымянный палец и сама удивилась тому, насколько ее порадовало, что кольца на этом пальце не оказалось. Однако это не означало, что дома его не ждет постоянная возлюбленная, двое (или даже семеро) детей и лабрадор-ретривер.

Прошло два с половиной часа, прежде чем они отсмотрели последнюю запись с камер.

— Почему у вас в офисе все стены увешаны снимками? — неожиданно спросила Бекка.

— Мы называем их «преуспевающими неизвестными». Они снова и снова попадают на камеры, совершая одни и те же преступления, но мы пока что не можем опознать их.

— Но, я полагаю, у суперраспознавателей есть свой срок годности, верно? Разве это не та работа, для которой созданы программы по распознаванию лиц? Их использует даже Фейсбук. Ведь это должно быть намного быстрее, чтобы вам не пришлось тратить столько времени.

При этих словах Бекки Джо возвел глаза к потолку.

— Еще одно распространенное заблуждение у людей, которые слишком легко верят в то, что им показывают в кино или по телевидению, — отозвался он. — Знаете, сколько человек было опознано этими программами во время лондонских беспорядков? Ровным счетом один.

— Один, — повторила Бекка, даже не пытаясь скрыть недоверие. Ей хотелось добавить: «Вы что, считаете меня дурой?» — однако она удержалась.

Когда запись подошла к концу, Бекка расправила ссутуленные плечи, и суставы ее щелкнули. Ей казалось, что мир действительно навалился на нее всей своей тяжестью.

— Итак, у нас пока нет никаких доказательств того, что Думитру толкнули, — сказала Бекка. — И я думаю, что самоубийство можно исключить, если только он не талантливый актер. Выглядит так, как будто он просто… упал.

— Если не заниматься в качалке круглые сутки, то без стероидов такие мышцы не накачаешь, — отозвался Джо. — Может быть, у него просто сдало сердце.

Несколько секунд оба сидели молча, не очень-то стараясь скрыть свое разочарование оттого, что дело оказалось не столь зловещим, как они надеялись. Бекка понимала: к тому времени как она вернется в отдел уголовного розыска, расследованием убийства Чебана будет заниматься достаточное число детективов, и ей останется только подбирать крошки, упавшие со стола. Она гадала, сильно ли разочарован Джо тем, что ему не удалось блеснуть своими способностями перед скептиком в ее лице.

— Что ж, в любом случае спасибо за помощь, — произнесла сержант, когда они оба встали и вышли за дверь кабинета, в коридор. — Извините, если это было напрасной тратой вашего… — Ее реплику оборвал телефонный звонок. Спустя несколько минут разговора она остановилась и похлопала Джо по плечу. — Спасибо, Ник[9]. — Улыбнулась и завершила звонок.

— Нихат — ведущий детектив в расследовании по делу Чебана, — объяснила Бекка. — У него есть старый товарищ по универу, который по-быстрому соорудил токсикологические отчеты. И Чебан, и Думитру перед смертью были обколоты. У Чебана в крови оказалось достаточно пропофола, чтобы это парализовало его, а Думитру получил огромный передоз какого-то другого вещества. Нихат говорит — количество было такое, что Думитру должен был умереть примерно через минуту после того, как ему это ввели.

— Думитру стоял на платформе около четырех минут, — сказал Джо. — Это вещество должны были ввести ему, пока он находился там. Мы должны получить как можно более отчетливые изображения людей, окружавших его.

Бекка ощутила новый прилив энтузиазма — ее внутренний инстинкт относительно этого дела оказался правильным. Сейчас она непосредственно занималась расследованием двойного убийства.

Они вернулись в кабинет с мониторами, откуда только что вышли, и, выведя записи на экраны, стали внимательно всматриваться в трех незнакомцев, стоящих ближе всего к Думитру.

Телефон Бекки завибрировал — пришло текстовое сообщение. Она посмотрела на экран, и Джо заметил, как она нахмурилась.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — солгала она.

Тридцать минут спустя Джо распечатал изображения троих людей. Бекка рассудила, что первый из них, судя по телосложению, — мужчина. Несмотря на жару, царившую в подземке в вечер гибели Думитру, человек был одет в худи с капюшоном, прикрывавшим его лицо. Маскировался ли он намеренно? Судя по цвету его рук, он, вероятно, принадлежал к белой расе. Украшений на нем не было, никаких особых примет — тоже. После того как Думитру упал под поезд, этот человек бросился на помощь, даже разговаривал с представителями Лондонского транспорта, но, выйдя из кадра, скрылся в слепой зоне, которую камеры на платформе не захватывали.

Второй была женщина с длинными темными волнистыми волосами; на груди у нее в слинге висел младенец. Третьим был наполовину лысый мужчина с татуировкой на руке, вступивший в ссору с Думитру. Бекка посмотрела на Джо, на губах которого играла довольная улыбка.

— Он, — произнес Джо, указывая на лысого на экране.

— Кто он?

— Пока что я не могу назвать его имя. Но он мне знаком. Вы знаете, что, когда в Лондоне происходит преступление, практически любое, — мы смотрим, попало ли оно на камеры наблюдения?

— Нет, я только сегодня утром приступила к этой работе, — ответила Бекка, не скрывая сарказм.

— Извините. Так вот, в Лондоне больше миллиона камер наблюдения. Так что, как только становится известным место преступления, мы смотрим записи ближайших камер, снимаем кадр с лицом преступника и загружаем его в централизованную столичную базу криминалистических данных. За последние шесть лет туда попало около ста тысяч изображений неоподов — неопознанных подозреваемых; у каждого есть свой шестизначный код, и этим кодам мы потом присваиваем метаданные.

— Метаданные?

— Я забыл, вы же сказали, что только сегодня утром приступили к этой работе, — с кривой усмешкой отозвался Джо. — Метаданные — это ключевые слова, имеющие отношение к преступлению, к тому, где оно произошло, или к внешности преступника. Они помогают в дальнейших расследованиях — например, как сейчас. По картинке с камеры мы видим, что мужчина, которого я узнал, белый, в возрасте от двадцати пяти до сорока лет, почти лысый, коренастый, с татуировкой на левой руке. Когда я введу эти данные в поиск, это сузит число возможных субъектов со ста тысяч до куда более приемлемого.

— Сколько подробностей вы можете ввести?

— Столько, сколько захочется. Мы используем такие метки, как «гладкая прическа», «шрамы», «сломанный нос», «виниры»[10], «отсутствие пальца», «выбитые зубы», «выступающие вены» и так далее. Меня это неизменно удивляет, однако те, кто совершает повторяющиеся преступления, часто надевают одну и ту же одежду, собираясь «на дело». Такое впечатление, что для них это рабочая униформа. Мы ставим на изображения такие метки, как «красная бандана», «футболка „Супер-драй“»[11], «белые кеды-„Конверсы“» и все в таком духе. Позже, вернувшись в офис, я просмотрю все фотографии людей, соответствующих описанию этого человека.

— И сколько времени это у вас займет?

— Мне может повезти, и я найду кого-нибудь за несколько минут, иначе же это займет несколько часов. Как только ты начинаешь искать, это затягивает. Ты не можешь остановиться, пока не найдешь нужного.

Бекка не знала, что выбрать. Она хотела посмотреть, как он работает, но время было не на ее стороне. Сержант посмотрела на часы. Почти половина шестого. Иногда она хотела бы работать с девяти до пяти, а не с самого ранья и покуда не закончишь. Но сейчас понимала, что, если не направится домой, ее будут ждать упреки.

— Что ж, не работайте совсем уж допоздна, — произнесла она.

— Пока вы не ушли — можно попросить номер вашего телефона?

От этого неожиданного запроса Бекка ощутила трепет внутри. Начало их совместной работы было не очень хорошим, и она знала, что не умеет быть привлекательной так, как это принято сейчас. К тому же Джо не проявлял никаких признаков того, что интересуется ею.

— Конечно, — ответила она.

— Я напишу вам позже, если найду его в базе данных, — добавил Джо.

— Да-да, — произнесла Бекка, чувствуя себя глупо из-за того, что поверила, будто есть какая-то другая причина. Вбила свой номер в его телефон и заметила на заставке экрана фото: пес, лежащий на стеганом покрывале, задрав лапы к потолку и широко раскрыв пасть. Казалось, он улыбается.

— Ваш? — спросила Бекка.

— Да, зовут Оскар, — ответил Джо с гордостью. — Мы взяли его еще щенком.

«Мы». Бекка едва удержалась, чтобы не повторить это вслух. Значит, у него кто-то есть.

— Я оставил его у себя, когда мы разошлись, — продолжил Джо, и на миг лицо Бекки прояснилось.

Позже в тот вечер, когда она сидела у себя в гостиной, широко открыв окна и наслаждаясь прохладным ветерком и стаканом белого вина, пришло первое сообщение от Джо. К сообщению был прикреплен снимок из досье.

Он обмакнул оставшийся ломтик белого тоста в желток, потом положил поверх ложку тушеных бобов и отправил все это в рот.

На тарелке оставались половина сардельки и полоска хрустящего беконного жира, но он решил, что завтрак окончен. Ему случалось завтракать и вкуснее. Но он проголодался, а нищим не приходится выбирать. По множеству предыдущих своих визитов в этот паб он знал, что это — самое привлекательное, что есть в меню. Помимо того, оно было одним из самых вредных блюд. Не то чтобы его это волновало. Когда его время подойдет к концу, убьет его вовсе не холестерин.

Он написал Маргарет, сообщив ей, что идет домой, поскольку его встречи закончились намного позже, чем ожидалось. График не особо волновал ее, пока он выполнял задачи, которые она перед ним ставила, и он мог приходить и уходить, когда хотел. Однако такое отношение проявлялось далеко не ко всем его коллегам — он и Маргарет заключили между собой особое соглашение, и она никогда не говорила ему «нет».

Впервые он закинул удочку в ее сторону после прошлогоднего летнего барбекю-корпоратива. Они пьяно ковыляли обратно в офис, чтобы забрать свои сумки и вызвать такси до дома. Но спустя несколько минут она уже уткнулась лицом в его рабочий стол, сбрасывая бумаги на пол, пока он пялил ее сзади. Маргарет была на десять лет старше его, но у нее был неистовый сексуальный аппетит — словно у женщины вдвое моложе. На следующий день он, невзирая на похмелье, заехал в офис только ради того, чтобы воспроизвести запись с внутренней камеры безопасности. Потом сделал копию и сохранил в «облаке». Это был отличный рычаг воздействия на тот случай, если Маргарет не захочет сделать что-то для него.

Он посмотрел на свое отражение в ложке, лежащей на столе. Невероятно преобразился с тех пор, как был неуклюжим, застенчивым юнцом — тощим, прыщавым, с ужасной прической, из-за которой ни девушки, ни парни просто не замечали его. Теперь ему было под сорок, и признаки старения только-только начали проявляться. Чуть заметные морщинки пролегли вокруг глаз, в белокурых волосах едва наметилась седина. Быть может, в то, что он унаследовал от своей ничтожной матери, все-таки затесалась парочка полезных генов…

Отпив глоток минеральной воды, он помешал соломинкой тающие ледяные кубики в стакане — против часовой стрелки. Потом высморкался и внимательно всмотрелся в свой носовой платок, ощутив, что из носа выпало что-то твердое. Толстая кровяная корка, и причина ясна. Амфетамины и большие дозы кофеина были и вполовину не такими действенными, как кокаин, позволявший ему бодрствовать всю ночь. Однако частое использование этого вещества имело свои последствия.

Его внимание привлек шум, доносившийся из игровой комнаты в семейном зале паба — он сидел близко к этой части заведения. Он посмотрел в сторону детского уголка, где дюжина ребятишек восторженно визжали, карабкаясь по веревочным лестницам и съезжая по узким желтым желобам в ямы с разноцветными шарами.

— Осторожней! — произнес он вслух.

— Который из них ваш? — раздался позади него женский голос. Обернувшись, он увидел привлекательную брюнетку с пустой коляской. Та, неуклюже двигаясь из-за огромного беременного живота, опустилась на деревянную табуретку и потерла крестец.

— Мальчик в красной футболке с Пожарным Сэмом[13], — ответил он и указал на ребенка с льняными волосами, который беспокойно переминался с ноги на ногу, словно бежал на месте. Он помахал мальчику рукой, пока мать пыталась удержать его на месте и вытереть салфеткой испачканный едой рот. Мальчик помахал в ответ и широко улыбнулся, сверкнув зубами.

Ему нравилось смотреть, как они играют вместе — мать и ребенок были полностью поглощены друг другом. Он любил детей этого возраста — когда весь мир состоит из двух людей, подаривших тебе жизнь. Он хотел бы, чтобы этот мальчик никогда не вырос… и чтобы никогда не увидел того, что пришлось увидеть в детстве ему самому. Невинность следовало защитить любой ценой.

— Какой красивый маленький мужчина, — восхитилась беременная женщина, и он надулся от гордости. — А моя дочь, Иззи, — вон там, на горке, вместе со своим отцом. Сегодня он исполняет отцовские обязанности.

— А я вот отдыхаю, потому что позже эти обязанности потребуют много сил, — ответил он. — У каждого второго родителя среди наших знакомых дети любят вздремнуть после обеда, но уложить нашего спать хотя бы на полчаса — это сущий кошмар. — Он посмотрел на ее живот. — Сколько еще вам до срока?

— Три с половиной недели. Но Иззи запоздала на десять дней, так что я не волнуюсь.

Он смотрел, как улыбающийся мальчик еще раз скатился с горки, прежде чем мать схватила малыша и попыталась усадить его в прогулочную коляску. Мальчик визжал и лягался.

— Пора и мне заступать на вахту, — сказал он и утер рот салфеткой. — Уже иду!

— Веселого вам пути до дома, — пожелала ему беременная с понимающей улыбкой.

Он поднял свой портфель, стоящий на полу, и сделал последний глоток минералки через соломинку.

— Удачного разрешения, пусть все пройдет гладко.

— Спасибо, — ответила брюнетка.

— Эй, — окликнул он женщину с мальчиком. — Вы ничего не забыли? — Поднялся со стула и следом за ними направился к двустворчатым дверям. — Ты и голову забудешь, если она не будет приклеена к шее!

Женщина озадаченно повернулась к нему.

— Позвольте придержать вам дверь, — продолжил он, толкнув створку, потом положил ладонь на поясницу женщины.

— Руки уберите, будьте так добры, — рявкнула она и сдвинулась так, чтобы загородить своего сына от этого человека. Его улыбка угасла.

— Я просто хотел помочь, — отозвался он, после чего оставил их в покое.

Пока он шел к выходу, у него внезапно возникло ощущение жжения во лбу, его начало шатать. Ему показалось, будто он сейчас рухнет на пол. Он не понимал, в чем дело, — это было похоже на симптомы клаустрофобии, однако сейчас он находился на открытом пространстве. В поисках свежего воздуха он бросился к дверям и сосредоточился на своем дыхании, пока сердце не начало замедлять бег, а кожа не охладилась.

Несколько чудесных мгновений он наслаждался ролью семейного человека, пусть даже притворной: ведь он понятия не имел, кто эти мать с сыном. Но расплатой за это послабление была пустота и осознание того, что в действительности у него никогда не было подобного опыта. Иногда жажда этих переживаний усиливалась настолько, что причиняла физические мучения. И тогда он часами сидел, согнувшись от боли и прижимая руки к животу, молясь, чтобы эти жуткие муки прекратились. В конце концов он научился унимать боль местью.

— Сфокусируйся, — вслух сказал он себе и выждал несколько мгновений, чтобы очистить разум. Потом покрутил головой и растер ладонями обе щеки.

Менее чем через двое суток ему предстоял следующий этап пути. И если все пройдет по плану, он сможет вычеркнуть из своего списка третье имя.

Бекке было как-то не по себе, но она не могла понять почему.

Сегодня утром привычный путь от дома до станции подземки «Энджел» оставил у нее странное чувство беспокойства и даже тревоги. Как будто за ней кто-то следил, хотя она знала, насколько глупо это звучит. И тем не менее несколько раз ловила себя на том, что окидывает взглядом сначала платформу, потом вагон, проверяя, не уделяет ли кто-нибудь ей излишнее внимание.

Она не сказала Джо о своих иррациональных тревогах, прекрасно сознавая, что они именно иррациональны. Но когда они, как и договаривались, встретились в Уайтчепеле, чтобы проделать остаток пути вместе, Бекке стало легче оттого, что рядом с ней кто-то есть.

Полчаса спустя они уже ждали в тесной комнатке консьержа, пока мужчина в куртке с надписью «Охрана» на спине пролистывал в компьютере поквартирный список жильцов. Освежитель воздуха и электрический вентилятор тщетно пытались разогнать духоту, стоящую в воздухе.

— Ты что-то сделала с волосами? — спросил Джо.

— Нет, — ответила Бекка, внезапно устыдившись того, что усилия, которые она приложила к улучшению своего внешнего вида, оказались настолько заметными. Однако они оба понимали: в том, что касалось внешности, она не могла обмануть человека с фотографической памятью.

Бекка перевела взгляд на плакат, висящий на стене. Она узнала, что до того, как здесь разместился жилой комплекс Боу-Квотер, эти здания принадлежали спичечной фабрике «Брайант и Мэй». Когда фабрика закрылась, они оказались заброшенными на долгие годы, прежде чем стать одним из первых крупных проектов по реновации городских площадей в Восточном Лондоне. Комплекс был заново открыт в девяностых годах двадцатого века, и теперь здесь размещались 733 квартиры, в которых проживали состоятельные владельцы и арендаторы. За железными воротами высотой в пятнадцать футов, выкрашенными в черный цвет, лежал тихий уголок, словно бы на целые мили удаленный от шума и суеты остального Лондона. Бекка завидовала здешним жителям.

— Квартира шестнадцатая, северо-запад, — сообщил охранник. — Я вас провожу.

— Нет, мы не заблудимся, спасибо, — отозвался Джо и направился на территорию комплекса.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила Бекка.

— Когда-то встречался кое с кем отсюда, — объяснил он.

— И кто кого бросил?

— Я — когда бесплатный доступ в зал и бассейн стал значить для меня больше, чем отношения.

Они шли по усыпанным галькой дорожкам мимо аккуратно подстриженных лужаек, цветущих клумб и пруда, заселенного разноцветными рыбками, пока не добрались до более современного здания, выстроенного напротив изначального фабричного корпуса. Бекка набрала на интеркоме номер 16. Женский голос практически сразу же ответил:

— Да?

— Детективы Джо Рассел и Бекка Винсент. Нам нужен Никки Пенн, — сказала Бекка.

— Его нет дома, — ответила женщина.

— Мы все равно хотели бы войти; будьте так добры.

После недолгой паузы щелкнул замок, и Джо с Беккой, поднявшись на один лестничный пролет, увидели нужную им квартиру. Женщина открыла дверь, высунув половину лица.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросила Бекка.

— Эбигейл Джонсон, — ответила женщина.

— Вы здесь живете? В список жильцов внесено только одно имя…

— Это квартира моего мужчины.

— Ваш мужчина — это Никки?

Эбигейл кивнула.

— Мы можем войти? — продолжила Бекка, сменив тон на несколько более сочувственный — она поняла, что Эбигейл чего-то опасается. — Мы не отнимем у вас больше нескольких минут.

Эбигейл снова кивнула, и они прошли за ней через прихожую в гостиную открытой планировки, совмещенную с кухней. Яркий свет вливался через раскрытые двустворчатые двери, выходящие в сад, и детективы впервые смогли отчетливо разглядеть лицо Эбигейл. Нанесенный макияж не мог полностью скрыть синяк под глазом, расползшийся на половину щеки, и разбитую губу. Судя по отеку, эти травмы были нанесены недавно.

— На меня напали, когда я шла домой с работы, — сообщила женщина, не дожидаясь вопроса со стороны посетителей. Но при этом она упорно не смотрела им в глаза — отсюда можно было сделать вывод, что она говорит неправду.

— Вы сообщили в полицию? — спросил Джо.

— Не было смысла, я их не разглядела.

Бекка хотела продолжить расспросы и поощрить Эбигейл сознаться в том, что случилось на самом деле, однако сдержалась. Сомнительно, чтобы Эбигейл могла заполучить столько синяков на запястьях, предплечьях и выше локтя просто от нападения хулиганов.

— В чем дело? — спросила женщина, сложив руки на груди. — Никки не сделал ничего плохого.

Никто из присутствующих ей не поверил.

— Вы не могли бы сказать нам, где он сейчас? — попросила Бекка.

— На работе. Он работает охранником.

— Вы не знаете, где он был в понедельник поздно вечером? — поинтересовался Джо.

— На работе.

— У него есть четкий рабочий график?

— Нет, у него заключен договор с компанией «Оникс билдинг». Они сообщают ему, когда он нужен, и Никки приезжает туда к указанному времени.

Джо поблагодарил ее и направился к выходу. Прежде чем последовать за ним, Бекка достала из своей сумочки визитку и протянула Эбигейл. Та прочла вслух:

— «Центр поддержки для женщин».

Под надписью был указан номер телефона.

— Сохраните это на тот случай, если станет слишком опасно оставаться здесь, — тихо произнесла Бекка. — И поверьте, когда-нибудь это случится. Не затягивайте, иначе будет поздно.

Она сочувственно улыбнулась и увидела в глазах Эбигейл знакомый стыд, хотя стыдиться тут было нечего.

Выйдя со станции «Монумент», Джо и Бекка не сразу увидели «Оникс билдинг».

Цель их пути располагалась за Лондонским мостом, вблизи от небоскреба «Осколок», самого высокого здания в городе. Яркое солнце отражалось от 11 000 стеклянных панелей «Осколка», но лучи, казалось, растворялись в полукруглом, забранном тонированным стеклом фасаде «Оникса» — цилиндрического здания в семьдесят семь этажей.

Бекка осознала, что с того момента, как они вышли от Эбигейл Джонсон, Джо так и не откликнулся ни на одну ее попытку затеять и поддержать разговор. Он, похоже, обращал внимание на всех, кто проходил мимо них, и в то же время — ни на кого. И хотя Бекка старалась смириться с тем, что именно таков был его неизменный образ действий, ее это в конце концов вывело из себя.

— Ты постоянно смотришь по сторонам, — сказала она. — И когда мы ждали поезда, и сейчас, когда идем по улице. Такое впечатление, что ты в первый раз на Земле и никогда прежде не видел ни одного человека.

— Извини, привычка, — отозвался Джо.

— А чем вы, суперраспознаватели, занимаетесь, когда не смотрите записи с камер?

— Большинство из нас раскиданы по другим отделам. Многих СР можно найти в зоне непосредственных действий — например, во главе команд «за безопасный район», потому что мы хорошо помним лица местных смутьянов. Мы работаем «в поле» во время крупных мероприятий: Ноттингхиллского карнавала, гей-парадов, крупных выступлений в Гайд-парке или на Уэмбли. Если предстоит важный футбольный матч, нас тоже направляют туда. А когда у нас есть свободное время, мы «снапаем».

— А это что такое?

— Просматриваем снимки в криминалистической базе данных в поисках знакомых лиц. Если кажется, будто какое-то лицо видели больше одного раза, начинаем связывать совершенные этим человеком преступления между собой. Это как игра в снап[14]. И чем больше преступлений мы можем увязать, тем больше времени — теоретически — этот человек проведет за решеткой, если мы сможем поймать его. Дико заводит.

Они вошли в вестибюль штаб-квартиры «Оникс билдинг». Внутри здание было таким же мрачным и темным, как снаружи: дубовый паркет, выложенные плиткой стены. За четырьмя широкими приемными стойками сидели девушки, одетые в одинаковые синие пиджаки, с одинаковым макияжем; их волосы были зачесаны назад и туго стянуты в хвосты. По другую сторону фойе, за барьерами высотой по пояс, сделанными из закаленного стекла, стоял Никки Пенн. Джо сразу же заметил его.

— А вот и наш тип, — сказал он. Бекка почти не пыталась скрыть свое растущее отвращение к человеку, с которым им предстояло встретиться.

Ростом Никки Пенн был не более пяти футов и семи дюймов[15], но невысокий рост компенсировался шириной плеч — как будто под пиджаком он носил наплечники, как у игроков в американский футбол. От лба до макушки голова его была лысой, жалкие остатки волос были коротко острижены. Он был гладко выбрит, но на лбу и щеках его виднелись ямки от угрей; маленькие глаза недоверчиво поблескивали.

Когда детективы подошли к нему и представились, Пенн отозвал их в дальнюю комнату, подальше от глаз его работодателей. Хватило одного косого взгляда со стороны Пенна, чтобы другой охранник — помоложе — оторвался от мобильного телефона, на котором смотрел футбольный матч, встал с дивана и вышел прочь.

— Все, что она наговорила, сплошное вранье, — начал Пенн, не дожидаясь вопросов. Бекка чуть отвернула голову — его дыхание пахло стоялым кофе. — Она все придумывает, преувеличивает…

— О чем мы, по-вашему, собираемся с вами поговорить? — спросила Бекка.

— О моей девушке, — ответил он, но, едва произнеся эти слова, осознал, что сделал неправильный вывод.

Бекка достала из сумочки блокнот.

— И вам есть что сказать по поводу боксерской груши, которую вы зовете своей девушкой?

— Я совсем не такой, как можно судить по моему личному делу в суде, — отозвался Пенн и защитным жестом сложил руки на груди. — Я начал новую жизнь.

— В понедельник вечером вы ввязались в ссору с мужчиной на платформе подземки, — сказал Джо.

— И кто это сказал?

— Это сказала одна из пяти камер наблюдения, которая записала, как вы ругались с ним за считаные секунды до того, как тот упал под поезд.

— Этот неуклюжий громила наступил мне на ногу, и я велел ему убрать копыто.

— А что было потом?

— Он пробормотал что-то не по-нашему, и я сказал, чтобы он валил к себе домой. Брексит[16] — значит брексит, верно? Тогда этот козел обернулся и стал на меня бычить.

— Честно говоря, Никки, вид у вас был такой, словно вы вот-вот обгадитесь, — добавила Бекка. — Вы так испугались этого громилу?

Пенн бросил на нее злобный взгляд, но не стал отвечать.

— Вы имеете какое-то отношение к его смерти, Никки? — спросил Джо.

— Если вы видели меня на этих долбаных камерах, то знаете, что я его не пихал, не то вы сейчас меня уже арестовали бы.

— Вы состояли в «Сохраним Британию белой», верно? Не значит ли это, что вы не любите иностранцев?

— Это было давно.

— Что стало с человеком, который упал?

— Он схватился за задницу и стал на меня орать. Потом стал тянуть слова и вообще выглядел так, как будто не может стоять на ногах, словно его кондрашка хватила или что-то вроде того. А потом начал заваливаться назад.

— Вы не пытались удержать его? — спросила Бекка.

— Нет, а зачем?

— Потому что это было бы по-человечески.

— Почему вы решили, будто с ним случился удар? — спросил Джо.

— У него все лицо обвисло. Глаза и щеки как будто потекли — ну, как воск, когда плавится.

Бекка закрыла блокнот и убрала ручку. Они уже собрались уходить, но она, остановившись в дверях, повернула голову:

— Кстати, передайте Эбигейл, что я в скором времени собираюсь повидать ее. Не знаю пока, когда точно; просто заеду, чтобы сделать сюрприз вам обоим.

Они с Джо направились через вестибюль к выходу из здания. Бекка надеялась, что Пенн ненавидит ее так же сильно, как она ненавидела его. У вращающихся дверей Джо помедлил, чтобы надеть солнечные очки, и вздрогнул, когда они коснулись распухшей переносицы.

— Все еще болит? — спросила Бекка.

— Угу, — отозвался он. — Ну, и как ты считаешь: Никки Пенн — тот, кто нам нужен?

— Нет. Он просто отвратительный тип, но не думаю, что он убийца.

— И что это нам дало?

— Ну как же — еще множество часов за просмотром записей с камер. Чтобы попытаться вычислить двух других людей, стоявших рядом с Думитру. Если б я знала какого-нибудь эксперта в подобных вещах, чтобы он помог мне ускорить процесс… — Бекка с намеренно комическим видом захлопала ресницами.

— Ну давай… — Джо вздохнул. — У нас или у вас?

— Поедем в мой офис. Мне кажется, я сожгла все мосты между мной и твоими коллегами в первые же пять минут разговора с ними.

— Я бы на твоем месте не волновался — они люди толстокожие. — Джо помедлил, прежде чем задать следующий вопрос: — А что это ты так разговаривала с Никки? У меня было такое впечатление, словно ты почти… дразнила его.

— Не люблю тех, кто слишком много размахивает кулаками, — резко ответила Бекка, но уточнять не стала.

Почти всю ночь сон бежал от Бекки. Как бы она ни пыталась уснуть, образ Никки Пенна не давал ей этого сделать.

Всякий раз когда она погружалась в дрему, ей снилось, что Пенн нависает над ее кроватью, брызжа слюной и рыча, словно бешеный зверь. Духота в комнате, которую не в силах был развеять легкий ветерок, влетающий в открытые окна, тоже мешала заснуть. В конце концов, разозлившись на себя, Бекка сдалась и лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Она спросила себя, почему позволила Пенну проникнуть в ее подсознание. Не то чтобы он был чем-то уникальным — за годы жизни Бекка много раз сталкивалась с такими, как он. Но при виде синяков на лице его девушки она вспомнила, почему так ненавидит подобных мужчин. Будучи сломаны, они не в состоянии достичь равновесия, пока не сломают тех, кто пытается вернуть им целостность.

В начале третьего Бекка откинула тонкое одеяло, которым укрывалась, открыла гардероб и достала коробку из-под обуви, спрятанную в дальнем его уголке под старым полотенцем. В коробке лежал бурый конверт из тонкого картона. Бекка включила прикроватную лампу и начала рассматривать — одну за другой — фотографии, сделанные почти семь лет назад.

Если б она не знала, кто изображен на этих фотографиях, определить пол жертвы по внешнему виду было бы трудно. Это была женщина, настолько сильно избитая, что жизнь в ней едва теплилась. Голова распухла в полтора раза по сравнению с обычным размером, а волосы на левой стороне были сбриты во время операции по откачиванию жидкости из мозга. Лицо ее походило на гобелен из черно-синих кровоподтеков, темных швов и красных порезов. Воспаленные веки были крепко сомкнуты, а ко рту вела белая трубка, позволяющая ей дышать. Бекка до сих пор невероятно отчетливо помнила звук, который издавала кислородная маска, и неустанное «бип-бип-бип» прибора, следящего за деятельностью сердца. Все они провели много дней в отделении интенсивной терапии, молясь о чуде, которое так и не произошло.

Когда-то Бекка надеялась, что ей никогда не придется делать подобные снимки, но в этом присутствовала некая неизбежность. В глубине души она уже тогда знала, что когда-нибудь это случится. Время от времени, когда начинала сомневаться в выборе профессии, она рассматривала эти снимки, и к ней возвращалась твердость духа.

Неожиданно из открытой двери спальни у нее за спиной раздался голос, заставивший Бекку вздрогнуть. Она быстро сунула фотографии обратно в конверт и спрятала под кровать, подальше от глаз.

— Мамочка, я не могу заснуть, — начала Мэйси.

— А почему не можешь, солнышко? — спросила Бекка, когда дочь забралась на кровать. Бекка присоединилась к ней, и Мэйси свернулась в клубок, положив голову на живот матери.

— Мне приснился плохой сон — про большую собаку, — сказала она. — Она хотела меня укусить, и я испугалась.

— Не волнуйся, я не позволю никакой большой собаке обидеть тебя, — успокаивающе ответила Бекка. — Я никогда не позволю, чтобы с моей малышкой случилось что-нибудь плохое.

Бекке было ненавистно то, что ей приходится лгать Мэйси. На работе она слишком часто видела, как с хорошими людьми случаются плохие вещи. И обещать шестилетней девочке защиту от этого жестокого мира значило выдавать желаемое за действительное. Но она все равно сделала это.

Мэйси почти сразу успокоилась и замурлыкала, когда Бекка стала гладить ее по голове. Постепенно ее дыхание сделалось тихим и ровным — девочка погрузилась в сон. У нее были каштановые вьющиеся волосы и привычка совать в рот большой палец, и она была ужасно рада, когда Бекка вчера вечером вернулась домой с работы.

Хелен, мать Бекки, несколько раз писала ей, спрашивая, в каком часу она придет. Но та не хотела называть точное время или бросать расследование. Она была слишком сосредоточена на своем участии в следствии по делу об убийстве и знала, что старший суперинтендант Уэбстер внимательно за ней наблюдает. Одно неверное движение — и ее отстранят от дела.

К вечеру, когда родительский долг все же взял верх, Бекка оставила Джо за своим столом — изучать видеозаписи, чтобы посмотреть, откуда и куда направлялись оставшиеся два свидетеля, — и вернулась к своей семье. Ей было нелегко переключаться из режима детектива в режим мамы. Она хотела бы позволить себе маленький переходный период — принять ванну с пеной и выпить стакан красного вина, но в дверях ее встретила дочь, которая отказывалась ложиться спать, пока перед сном ей не прочитают три сказки.

Почти весь остаток ночи Бекка дремала, не в силах погрузиться в настоящий глубокий сон. В конечном итоге она сдалась и решила начать день пораньше. Сделала и упаковала обед, который Мэйси должна будет взять в школу, загрузила грязное белье в стиральную машинку, а немытую посуду — в посудомойку. Раздвигая шторы, Бекка надеялась увидеть затянутое облаками небо, сулящее облегчение от жары. Но над лондонским горизонтом вновь поднималось яркое солнце.

Бекка прищурилась, глядя на силуэт, видневшийся в конце улицы. Издали было похоже, что это мужчина, который стоял, прислонившись к перилам и глядя в ту сторону, где находился дом Бекки. Однако с такого расстояния рассмотреть его лицо было невозможно. Почему-то его присутствие обеспокоило Бекку, хотя она не могла сказать точно почему.

— С каких это пор ты стала такой хозяйственной? — спросила ее мать.

— Я не могла уснуть, — ответила Бекка, повернув к ней голову.

— Что ж, если это дает такой результат, будем надеяться, что у тебя почаще будет бессонница. — Хелен запахнула халат, вошла в кухню и включила чайник. Бекка снова посмотрела в дальний конец улицы, но там уже никого не было.

Он широко открыл рот и потянулся, зевая. Зевок был настолько огромным, что закружилась голова. Возможно, виной тому был и кокаин, недавно занюханный с поверхности грязного туалетного бачка, — он не мог точно сказать. Но ему отчаянно нужно было взбодриться.

Сидя за столиком в кафе, где ложки и тарелки были вымыты небрежно, он смотрел через витрину на здание в георгианском стиле[17], выстроенное из грубо обработанного камня, и на автостоянку напротив. Позади него группа строительных рабочих во флуоресцентных желтых жилетах и тупоносых башмаках буйно ржала над подробным рассказом своего товарища о том, что с ним проделывала проститутка в амстердамском квартале красных фонарей во время недавней поездки на выходные. Судя по рассказу строителя, это было лучше, чем все, на что способна его будущая жена. Она воздерживалась от близости с тех пор, как несколько месяцев назад родилась их дочь.

Слушая это хвастовство, он чувствовал, как закипает кровь. Хотелось схватить длинный алюминиевый уровень, лежащий на полу у ног рабочего, и приложить того по голове. Он ненавидел неблагодарность, как и тех, кто не понимал, насколько им повезло, что у них есть любящие их люди.

Он отпил глоток чая с молоком и продолжил смотреть наружу, гадая, сколько еще придется ждать, прежде чем в поле зрения появится третье имя из его списка.

Однако что-то в похвальбе строителя задело его сознание, и перед внутренним взором внезапно встал образ Зои, его девушки. Он понимал, что ведет себя так же бесчестно, как этот рабочий, позволяя ей думать, будто между ними действительно существуют искренние отношения. Однако все было сложно: начавшись как одно, это развилось в нечто совершенно другое. И Зои понятия не имела, что у их отношений есть срок годности — и дата окончания уже близится.

За свои тридцать восемь лет он редко в кого-либо влюблялся, и предметы его влюбленности обычно практически не замечали его. В школьные годы чувства приходили и уходили, но никогда не были взаимными. Для соучеников он был словно окрашен в бежевый — скучный, невыразительный цвет, которому никто не уделяет внимания. Он не вызывал ни у кого ни симпатии, ни неприязни, ни любви, ни ненависти, ни интереса, ни презрения. Он просто… был.

Когда он стал подростком, его перестали замечать даже дома. К тому времени мать полностью посвятила все свое время выпивке и постоянно была слишком пьяна, чтобы колотить, пинать или хотя бы ругать его. Он расценивал ее побои как своего рода извращенную привязанность, и когда лишился даже этого, у него не осталось ничего.

Когда он думал о своем будущем под одной крышей с ней, видел лишь, что вся его жизнь пройдет в отравленной атмосфере с постоянно повторяющимися событиями; жизнь, полную упущенных возможностей. Он желал получить больше. Лучшим способом было сдать все экзамены на высший балл, покинуть Лондон и начать жить заново в кампусе какого-нибудь университета. Но высшее образование было дорого, и, к несчастью, в первый же год его учебы правительство повысило плату. От семьи он не мог ожидать финансовой поддержки. Любые государственные пособия попадали прямиком из кошелька его матери в кассу местной пивнушки или винного магазина.

В пятнадцать лет он начал зарабатывать карманные деньги, подстригая лужайки и отмывая машины соседей, которые жалели вежливого мальчика из дома номер 65 — ведь у него вечно пьяная мать, которая бранится и швыряет грязью в проезжающие автомобили. Он научился использовать эту ситуацию, играя на их жалости. Намеренно ставил себе синяки на руках или на шее — всегда в таких местах, которые нетрудно увидеть, — и кое-кто совал ему денежку или упаковку с печеньем, которое он прятал у себя в комнате на втором этаже.

Но некий мистер Рейнольдс показал ему, где делаются настоящие деньги. Этот дед пятерых внуков платил мальчику за то, чтобы тот приходил к нему мыть окна — но при этом тер не только стекла. Совал ему лишние пять фунтов всякий раз, когда мальчик соглашался посидеть на коленях у пенсионера и потереться о его пах. Хотя слушать, как старик кончает себе в штаны, было неприятно, мальчик был доволен тем, что хоть кто-то заметил его. И это внимание стоило не меньше, чем сложенные банкноты, засунутые в карман джинсов.

— В мое время были такие чайные комнаты и туалетные кабинки, — сказал ему как-то мистер Рейнольдс. — Когда мы демобилизовались после войны, то ходили туда, чтобы заплатить за компанию таких вот пацанов, как ты. Я уверен, что и сейчас есть такие места. «Съемные мальчики» — так их теперь называют… Если смазливый паренек вроде тебя хочет заработать несколько лишних фунтов, можно пойти и не на такое.

Весь следующий день мальчик только и думал, что об этом. Пока наконец не набрался храбрости как-то вечером в субботу отправиться в центральную часть Лондона и подойти к общественному туалету на Бродвик-стрит в Сохо. Оказалось, мистер Рейнольдс ничуть не преувеличивал. Мальчик нервно топтался на улице у туалета не дольше пятнадцати минут, прежде чем кто-то пристально взглянул на него. Мальчик вслед за незнакомцем спустился вниз и вошел в кабинку, чтобы посмотреть, как тот мастурбирует, — и получил за это десять фунтов. Не всем клиентам требовался только зритель: примерно половина ожидала, что он поможет им удовлетворяться. Рукой, ртом или чем-нибудь еще. Но когда доходило до этого, неважно было, чего они хотят, — важно было то, что они хотят его. Выбирают его.

Вскоре он научился тому, что от него ожидалось, и расширил свою территорию, курсируя между лондонскими туалетами, расположенными как на улицах, так и в торговых центрах, временами посещая сауны и бары, где закрывали глаза на его юную внешность.

В следующие два с половиной года он продолжил делать деньги на отчаявшихся и развращенных мужчинах. Некоторым из них позволял снимать себя на фото и видео, некоторые рекомендовали его своим друзьям или маленьким группам, где его передавали по кругу, словно корзинку с хлебными палочками. Его худоба привлекала пожилых клиентов, и один из них даже произвел на мальчика особое впечатление, став ему другом и чуть ли не единственным образцом мужского поведения. Даже помог ему заполнить бланки для поступления в университет и устроил небольшой праздник, когда мальчик наконец-то получил извещение о зачислении. Он накопил уже достаточно денег, чтобы оплатить первый год учебы в Университете Де Монфора в Лестере.

Начиная новую жизнь в колледже, он решил, что пора раз и навсегда оставить бежевый цвет позади. Все то время, пока он не продавал себя и не сидел в больнице у постели матери, наблюдая, как ее кожа становится все более желтой, он старался выстроить себе новое тело в спортивном центре, находящемся в ведении студенческого совета. Он покончил с готовыми обедами для микроволновки и с едой быстрого приготовления, на которой вырос: теперь его сбалансированная диета была богата белками и витаминами. Очки с толстыми стеклами он сменил на контактные линзы, начал выбирать одежду и прически, подходящие для мужчины его возраста.

В течение нескольких месяцев он превратился в мускулистого красивого молодого человека. В университете старался вести себя иначе, чем прежде: быть ярким, общительным и вовлеченным в окружающую жизнь. Заставлял себя вступать в общества и политические группы, даже если не понимал их цели, принимать участие во внеучебных мероприятиях. Временами, когда с деньгами становилось туго, возвращался в Лондон и предоставлял себя в распоряжение прежних клиентов. Но постепенно их число сократилось до одного.

А потом, во время второго семестра, в жизнь юноши вошла Кэлли Лайдон, и эта жизнь уже не была прежней. Они жили в одном и том же здании общежития — она на один этаж выше его — на расстоянии нескольких минут пешком от основного кампуса. Кэлли была самым прекрасным человеческим существом, с которым ему довелось познакомиться в жизни: оливковая кожа, зеленые глаза, каштаново-рыжие волосы и россыпь веснушек на носу, щеках и лбу. Его любовь к ней была столь всепоглощающей и удушающей, что иногда ему приходилось под каким-либо предлогом уходить от Кэлли подальше, чтобы перевести дыхание.

Круг его общения пересекался с тем, в котором вращалась Кэлли, и в конце концов они образовали свою собственную, отдельную группу, состоящую только из них двоих. И он делал все, что мог, дабы сделать жизнь Кэлли такой же идеальной, какой она сделала его жизнь. Готовил ей ужин, помогал заучивать большие отрывки из пьес для курса драматического искусства и даже мыл санузел: никакая работа не была для него слишком тяжелой или слишком унизительной. Он записывал для нее на кассеты подборки их любимых песен, брал в видеопрокате романтические комедии, заставлявшие ее смеяться и плакать, а по вечерам провожал домой из студенческого бара, где она подрабатывала. Кэлли заслуживала идеального парня — и он стал таковым.

Единственное напряжение в их отношениях возникало из-за того, насколько дружелюбной она была с посетителями бара. Как-то вечером он наблюдал за ней из-за углового столика; Кэлли вела себя игриво и чаще улыбалась противоположному полу, чем женщинам. Ему это не понравилось; стены и потолок барного зала словно начали смыкаться вокруг него, когда он осознал, насколько легко его будет заменить кем-нибудь другим. По щелчку пальцев Кэлли могла заполучить кого-то намного лучшего, нежели он. В конце концов она должна была разглядеть в нем того, кем он был на самом деле: внебрачного сына буйной алкоголички, бежевого школьника, которого даже социальные службы практически не замечали. Он сорвался с места и стал проталкиваться через толпу, пока не оказался на улице, хватая воздух ртом и желая, чтобы вокруг было побольше свободного пространства. К чести Кэлли, в тех многочисленных случаях, когда он признавался ей в своих страхах, она искренне заверяла его, что он ее вполне устраивает и что никто другой ей не нужен. Она могла повторить эти слова тысячу раз — но ему все равно было трудно поверить ей. Несколько месяцев Кэлли пыталась избавить его от подобных сомнений, но в конце концов не выдержала.

Даже сейчас, сидя в кафе, он отчетливо мог вспомнить, как сильно сжалось его сердце в тот день, когда Кэлли пригласила его в свою комнату, дабы обсудить их будущее. Именно там она попросила сделать «перерыв» в их отношениях, назвав его «душным» и «слишком рьяным». Ей нужно было некоторое время побыть без него, чтобы «подумать».

Он отреагировал на следующий же день: потратил свой учебный кредит за двенадцать месяцев на обручальное кольцо и предложил Кэлли выйти за него замуж. Он до сих пор помнил смятение, отразившееся на ее лице.

— Именно это я и имела в виду, — резко произнесла она. — Ты не даешь мне свободно вздохнуть; ты постоянно рядом, все время твердишь мне, как сильно меня любишь… Ты — собственник, ты меня буквально душишь.

— Но мы же любим друг друга, — возразил он. — Люди, состоящие в отношениях, хотят делать что-нибудь друг для друга, хотят проводить время вместе…

— Но не так. Это ненормально. Мы молоды, мы учимся в университете, и это единственное время в нашей жизни, когда мы можем быть настолько свободны.

Он предложил немного подождать, но то, как она опустила глаза в пол, подсказало ему, что она уже отказалась от него.

После расставания с ней он ушел в себя и часто просто бродил по кампусу, пропуская лекции и не сдавая контрольные эссе по различным предметам. Посылал ей цветы, оставлял подарки у ее двери и «случайно» натыкался на нее, заранее зная, где она будет. Следовал за ней под покровом темноты, часами торча возле бара и подглядывая за ней через витрину.

Финал наступил в тот день, когда он проник в ее квартиру — она так и не забрала у него запасной ключ от двери. Уселся на край кровати и стал пролистывать альбом с фотографиями, который сам же и подарил ей несколько месяцев назад. Ему пришло в голову, что он, возможно, неправильно истолковал ее поведение. Если она сохранила у себя эти фотографии, это ведь могло значить, что она по-прежнему к нему неравнодушна? Может быть, просто проверяет его чувства?

Неожиданно дверь открылась. Кэлли ахнула, увидев его. Только когда дверь ударилась о стену, юноша заметил парня, который одной рукой обнимал Кэлли за талию. Он знал его: Дэнни, студент из их круга общения, — но не из близких друзей.

— Что ты здесь делаешь? — воскликнула Кэлли.

— Жду тебя. Хотел поговорить, — ответил он, мрачно глядя на ее спутника.

— Ты должен уйти, это уже слишком!

— Почему он здесь?

— Он мой друг, но это вообще не твое дело.

Он поднялся на ноги.

— Ты поэтому меня бросила, да? Потому что тебе нужен был этот ублюдок!

— Следи за языком, приятель, — отозвался Дэнни, убрав руку с талии Кэлли и выпятив грудь.

— Просто уходи и оставь меня в покое, — сказала девушка.

— Ты слышал, приятель? Уходи, ты ей неинтересен.

— Да пошел ты, клоун! — рявкнул он. — Я тебе не приятель. И ты понятия не имеешь, кто ей интересен.

— Если сегодняшняя ночь будет такой же, как вчерашняя, то вполне имею понятие, — возразил Дэнни с насмешливой улыбкой.

Тот едва успел заслониться, когда он метнулся к нему через всю комнату. Первый удар нанес прямо в челюсть Дэнни. Однако недооценил силу своего противника. Тот нанес три быстрых удара — в центр лица, в глаз и в висок, прежде чем он успел отреагировать.

— Перестаньте! — закричала Кэлли. — Дэнни, убери его отсюда!

Он никогда не чувствовал такой ярости, такого отвращения. Даже когда доказал свою любовь к ней тем, что готов за нее сражаться, Кэлли все равно предпочла ему другого. Он без колебаний занес руку и ударил ее в рот. Почувствовал, как хрустнули под его кулаком два ее передних зуба, а потом она навзничь рухнула на пол. Дэнни воспользовался тем, что противник отвлекся, и свалил его на пол, меся кулаками лицо и тело.

Он почти не помнил о том, как прошел остаток ночи — и даже последующие дни. На какое-то время в дело вмешалась полиция, потом университетские власти. Комиссия по отчислению сообщила ему: если он немедленно уйдет из университета по собственному желанию, ни Кэлли, ни Дэнни не будут выдвигать против него обвинений. Он согласился — и в тот же день сел на автобус до Лондона, оставляя позади разрушенные мечты о лучшей жизни. Но даже теперь, спустя столько лет, он надеялся, что всякий раз, глядя в зеркало и видя свою зашитую губу и импланты на месте передних зубов, Кэлли вспоминает о том, что сама виновата.

Только встретив и полюбив Одри, он понял, что его отношения с Кэлли были всего лишь безрассудной страстью. То, что было между ним и Одри, не было похоже ни на что, испытанное им прежде, — одна мысль о ней поджигала запальный шнур, и сотни разноцветных фейерверков взрывались в его сердце…

— Вам налить еще чаю?

Вопрос официантки, незаметно подошедшей к нему, заставил его вздрогнуть. В руках у нее курился паром стальной заварочный чайник.

— Да, спасибо, — ответил он, и она начала наливать чай в его чашку.

Потом его внимание привлекла фигура за окном, направлявшаяся к тому самому красному кирпичному зданию, на которое он так долго смотрел. За плечами прохожего висел рюкзак, и, судя по цвету его брюк, он уже был одет в форму. А вот и третье имя из списка. Выудив из кармана бумажник, он уронил на столик банкноту в двадцать фунтов и направился прочь, оставив официантку в недоумении из-за быстрого ухода и щедрых чаевых.

Он уже успел узнать, что обычно Уильям Бёрджесс приходил за час до начала работы, вне зависимости от того во сколько начиналась его смена. С этого момента могло пройти от пяти минут до девяти часов, прежде чем Бёрджесс снова выйдет из здания. Нужно было сохранять терпение.

Он направился к парковке и остановился в дальнем ее конце, частично скрытый из виду одной из стоящих там машин — желто-зелено-белых машин «неотложки». Камеры наблюдения у него над головой не работали. Понадобился всего один день поисков в интернете, чтобы узнать их точную модель и найти способ отключить их вручную без риска получить удар током.

Он встал так, чтобы его не было видно со стороны дороги, и целых четыре часа прятался возле контейнеров с медицинскими отходами, прежде чем Бёрджесс наконец появился из здания; он был один, в пальцах у него позванивали ключи от машины. Ростом Бёрджесс был пять футов и шесть дюймов, тощий, как вешалка, и менее подготовленный убийца мог бы решить, что легко с ним справится. Однако на двух фотографиях на странице Бёрджесса в Фейсбуке он видел его в белом облачении для занятий боевыми искусствами, с медалью в руках. Он решил, что его цель, скорее всего, не сдастся без борьбы. Глупо было бы не использовать снотворное.

Подойдя ближе, Бёрджесс озадачился, когда увидел незнакомца, который стоял, прислонившись к контейнеру, держась за грудь слева и тяжело дыша.

— Вы… не… поможете? — выдавил он. Бёрджесс бросился к нему как раз в тот момент, когда тот рухнул на асфальт.

— Что случилось, приятель? — спокойно спросил Бёрджесс, опускаясь на колени. — Где болит?

Но, прежде чем он успел задать еще хотя бы один вопрос, «больной» вскинул руку, и его кулак пришел в соприкосновение с шеей Бёрджесса. Он воткнул иглу и нажал на поршень, прежде чем тот успел отвести его руку.

Бёрджесс инстинктивно дернулся назад, но шприц так и остался торчать в его шее. Выдернув иглу из своей плоти и осознав, что произошло, жертва широко раскрыла глаза, на лице отобразилась паника. Он поднялся на ноги, пытаясь убежать, но противник вскинул обе ноги и ударил Бёрджесса под колени, лишив равновесия и заставив рухнуть наземь. Потом навалился сверху, прижимая его к асфальту, пока быстродействующий мышечный релаксант вершил свою химическую магию.

Он забрал из рук жертвы ключи от машины, нажал на брелоке кнопку разблокировки замков и окинул взглядом парковку, чтобы проверить, у какой машины в этот момент мигнули фары. Подождал, пока мимо проедет автобус и два такси, потом схватил за запястья Бёрджесса — тот был в сознании, но сопротивляться уже не мог, проволок его десять метров до нужной машины и засунул на заднее сиденье. Выдернул из гнезда штекер, посредством которого компьютерная система заряжалась от сети, и сунул ключи в замок зажигания. Проигнорировал «ТерраФикс» — планшет размером с айпэд, укрепленный на центральной консоли и автоматически проложивший маршрут, который советовала Бёрджессу выбрать система контроля дорожного движения.

Вместо этого он вбил в маленький спутниковый навигатор на приборной панели адрес, уже зная, как туда добраться. Потом медленно вывел машину на дорогу, ведущую к конечной точке жизни Бёрджесса.

— Как получилось, что ты разъезжаешь на машине, а мне приходится ездить везде общественным транспортом? — спросила Бекка.

Она окинула взглядом салон «Форда»; хотя это нельзя было назвать вершиной роскоши, автомобиль определенно был лучше, чем вагон подземки, набитый сотней потных пассажиров. Бекка воспользовалась возможностью и вытянула ноги вперед, под приборную панель, потом чуточку прибавила мощность кондиционера — просто потому, что могла.

— Мне сказали, что ею можно пользоваться, — отозвался детектив-сержант Брайан Томпсон. Он опустил оконное стекло и затянулся электронной сигаретой, и салон машины наполнился слабым запахом корицы. Томпсон выдохнул и затянулся снова.

— Я думала, ты бросил дымить.

— Моя тоже думает, что бросил, так что не говори ей.

Бекка не могла представить, чтобы Брайан мог сохранить что-либо в секрете от своей жены или, если на то пошло, от кого бы то ни было, даже если б от этого зависела его жизнь. Все его тайны были видны насквозь, отчего коллеги прозвали его Целлофаном. Бекка часто общалась с этим опытным детективом — он был хорошим другом ее отца и взял ее под крылышко, когда она только-только поступила в уголовный розыск, относясь к ней так же, как к собственным дочерям. Но в последнее время ее беспокоило его здоровье. Он стал терять вес, худоба заставляла его выглядеть старше, на лбу у него залегли глубокие морщины. Бекка гадала, как бы она справилась с тем, чтобы вырастить четырех дочерей — а именно столько у него было, и какие стрессы были бы с этим связаны. Она задумывалась о том, как скажется на ней напряжение, неизменно сопутствующее их работе, когда она достигнет его возраста.

— Ты слышал, что сказала Уэбстер на совещании? — спросила Бекка. — Мне кажется, она злится из-за того, что мы продвинулись так недалеко, а ведь трупы нашли уже четыре дня назад.

То, насколько напряженным было это расследование, чувствовала не только Бекка, но и весь отдел. Их филиал уголовного розыска был разделен на отдельные команды, призванные расследовать различные аспекты дела. И когда они сидели за столом в зале совещаний и сообщали другим о ходе следствия, Уэбстер не столько задавала вопросы, сколько выстреливала эти вопросы со скоростью пулемета.

— Мне кажется, статья в «Ивнинг стандард» сделала все только хуже, — добавил Брайан.

— Я ее не читала. Что там сказано?

— Они сообщили, что Думитру и Чебан были кузенами и что их смерти могут быть связаны между собой. Репортер звонил Нихату, пытаясь выудить у него признание в том, что в Лондоне действует маньяк или киллер. В любом случае положение проигрышное. Сказать «без комментариев» — и это прозвучит так, будто мы что-то скрываем. Сказать «нет никакого маньяка или киллера» — и газетчики напишут, что мы все отрицаем, но что эти слова все равно прозвучали, а значит, что-то такое есть. А позже, когда окажется, что это был какой-нибудь новый Фред Уэст или Гарольд Шипман[18], все будет выглядеть так, будто мы солгали.

— Но ведь ты не считаешь, что это действительно какой-то маньяк? — спросила Бекка. — Я имею в виду — я знаю, что они есть, но они встречаются в реальной жизни намного реже, чем в телесериалах, верно?

— Нет, вряд ли это маньяк. Скорее всего, кто-то мстящий нашим румынским друзьям. Перед тем как мы ушли с совещания, Нихат сказал мне, что у обоих на родине есть судимости за распространение наркотиков и что они должны разным людям много денег. Именно с этим и связано наше дельце, помяни мои слова. Вероятно, они решили залечь здесь на дно — но оно оказалось недостаточно глубоким. Кто-то мог вычислить, где они находятся, возможно, послал сюда людей, чтобы прикончить этих красавчиков и сразу же вернуться обратно. Наши люди просматривают списки пассажиров всех поездов, самолетов и паромов.

Бекка уставилась через лобовое стекло на горячий воздух, поднимающийся над капотом машины и над асфальтом дороги, из-за чего машины, едущие впереди, словно колебались и мерцали.

— В некотором роде мне даже жаль, — созналась она. — Маньяк — это уникальный случай в карьере следователя. Я бы не прочь встретиться с таким. Ну, то есть после того, как мы его арестуем.

— Что ты узнала про того парамедика, которого мы собираемся повидать? — спросил Брайан.

Бекка достала из сумки блокнот и стала перелистывать страницы.

— Он — второй из тех троих, кто стоял ближе всего к Думитру, когда тот упал под поезд. Его зовут Уильям Бёрджесс, тридцать семь лет, живет в пятнадцати минутах ходьбы от той станции, где погиб Думитру. Он первым из всех, кто был на платформе, связался с нами — в тот момент как раз ехал на работу и после происшествия помогал на месте происшествия. Он позвонил нам, когда прочитал, что смерть Думитру связана с другим убийством.

— Ты видела его там в тот момент?

— Только ноги, когда он заполз под поезд. Снял худи в «слепой зоне» на платформе, а под ней у него была медицинская форма. Поэтому он выглядел как совершенно другой человек, и мы не смогли установить связь.

— Он все еще под подозрением?

— Все они под подозрением, пока не будет доказано обратное.

— Ты говоришь как настоящий коп.

Основную часть пути они ехали очень медленно из-за вечных лондонских пробок. Бекка жалела, что полиция не может законным образом добраться из пункта А в пункт Б по полосам, выделенным для автобусов и такси. Еще ей хотелось включить красно-синий проблесковый маячок, укрепленный на крыше машины без опознавательных знаков, и увидеть, как автомобили перед ними уступают путь. Наконец они миновали центральную часть Лондона и подъехали к станции «Скорой помощи» в Тернем-Грин на западе города. Девушка в форме пригласила их в комнату для персонала и уведомила о том, что Бёрджесс отправился на выезд на машине «неотложки». Бортовой компьютер машины показывал, что автомобиль находится в движении.

— Я думала, он уже вернется к этому моменту — травма, на которую его вызвали, не особо серьезная, — сказала девушка. — Позвольте, я взгляну, что его задержало.

Она скрылась в другой комнате.

Бекка и Брайан сидели на потертом диване, укрепленный на стене телевизор показывал шоу об аукционе недвижимости. Бекка с тоской смотрела на домик в Камбрии, словно сошедший со старинной открытки, и гадала: может быть, им с Мэйси когда-нибудь суждено покинуть столицу и начать новую жизнь в сельской местности? Но знала: дочери там будет хорошо, однако сама она будет тосковать по своей карьере.

Прошло почти пятнадцать минут, прежде чем нетерпение Бекки достигло предела.

Она постучала в дверь, за которой скрылась девушка, а потом вошла в соседнюю комнату; Брайан последовал за ней. Девушка и ее коллега, представившаяся как офис-менеджер, смотрели на большой экран, на который была выведена компьютерная карта Лондона — диспетчеры «Скорой помощи» использовали ее, чтобы прокладывать и отслеживать маршруты служебных автомобилей и бригад. Бекка видела маленькие значки в виде машин «неотложки», обозначавшие местоположение каждого из автомобилей.

— Мы не можем связаться с Уиллом, — встревоженно сказала офис-менеджер. — Бригада, которая поехала по адресу следом за ним, сообщила, что на месте он не появлялся.

— Вы пробовали ему звонить? — спросила Бекка.

— Да, на мобильный телефон, на радиоустановку в машине и на портативную рацию. Но он не отвечает. Отслеживающие устройства в машине и в рации передают нам его местоположение — но это совсем не там, где он должен быть.

— И где он сейчас?

— В промышленной зоне Актона, в четырех милях отсюда. Машина припаркована в тупике.

Бекка посмотрела на Брайана и подняла брови. Тот ответил ей кивком. Не требовалось слов, чтобы выразить то зловещее чувство, которое вызвало у них исчезновение Уильяма Бёрджесса.

Джо стоял неподалеку от стеклянных дверей одного из входов в торговый центр, держа в одной руке стакан с кофе; сумка висела у него на плече.

Количество покупателей, пришедших сюда в обеденное время, постепенно увеличивалось. Мимо Джо проходили в основном офисные работники или школьники, спешащие пообедать.

Сегодня он взял свободный день в счет ежегодного отпуска и направился к вокзалу Юстон, откуда за тридцать пять минут на наземном поезде добрался до города Милтон-Кинс на северо-западе от Лондона. Там взял такси и через пять минут уже входил в огромный торговый комплекс площадью в 120 тысяч квадратных футов, где царила приятная прохлада, создаваемая кондиционерами.

Час спустя Джо решил, что центр «Мидсаммер-плейс», где располагались такие магазины, как «Эйч энд Эм», «Холлистер» и «Топшоп», подходит в основном для молодежи и что ему надо отправиться куда-нибудь еще. Он прошел все здание комплекса насквозь и оказался в универмаге «Джон Льюис». Здесь покупатели были уже старше.

Незнакомцы один за другим проходили мимо Джо, не замечая его пристального взгляда, однако он успевал посмотреть на каждое лицо, отмечая их все и сравнивая с одной-единственной персоной. Некоторые были слишком старыми, некоторые — слишком молодыми, у одних волосы были слишком темными, а других он счел слишком низкими.

Женщина, с которой он их сравнивал, обладала такой же бледной кожей, как у него, — почти прозрачной, как некогда шутила его мать. Но мода на автозагар делала невозможным даже для такого суперраспознавателя, как он, догадаться, какой естественный цвет скрывается под этой маскировкой.

Джо старался держаться спокойно и не привлекать внимания, быть совершенно неприметным; он неизменно отводил взгляд в тот момент, когда кто-то замечал его, — чтобы никого не насторожить. Он изучал каждую женщину подходящего возраста, пытаясь заметить хоть какие-нибудь знакомые черты. Предположил, что ее щеки могли потерять детскую пухлость и стать не такими округлыми. Однако надеялся, что какой бы ни была ее судьба, в ее жизни есть место счастью, а ее детские воспоминания светлее, чем те, что сохранились у него.

Джо скучал по своей сестре Линзи больше, чем по кому бы то ни было.

Он вздохнул. Если не нашел ее сегодня, может быть, ему повезет в следующий раз… Вскоре он снова отпросится с работы в будний день или, может быть, — если сумеет это сделать — в субботу, когда в торговом центре будет еще больше народу. Чем больше людей соберется в одном месте, тем выше его шансы.

Джо настолько погрузился в собственные мысли, что забыл о стаканчике с кофе, который все еще держал в руках. Когда он все-таки сделал глоток напитка, тот был чуть теплым. Джо бросил стакан в урну и направился к кафе, чтобы купить свежую порцию кофе, а также тост-панини с ветчиной и сыром. Приложив бесконтактную карточку к панели оплаты, он сел на скамейку и приступил к своей первой трапезе со времени завтрака.

Взгляд его упал на высокое вечнозеленое дерево, которое упрямо тянулось вверх, к трехуровневым витринам и к стеклянному потолку. Оно словно отказывалось прекратить свой рост, пока не пробьет стекло и не вырвется наружу. Джо тоже обладал решительностью в своем стремлении к цели, однако знал, что время уже на исходе.

По пути Бекка и Брайан почти не разговаривали. Спутниковый навигатор вел их к тому месту, где был припаркован «Форд Фокус» Уильяма Бёрджесса. Оба держали при себе свое беспокойство относительно того, что они могут обнаружить. Однако Бекке казалось, что Брайан тревожится еще сильнее, чем она.

В дальнем конце одного из нескольких тупиков они увидели задний бампер машины. Бекка первой выскочила наружу, и Брайан последовал за ней, настороженно озираясь по сторонам. Промзона была старой, заброшенной, совершенно пустой; она состояла из десятков типовых корпусов, крытых гофрированным железом. Это напомнило Бекке индийские трущобы, которые она видела в документальных фильмах по телевизору, однако те выглядели более оживленно с их многочисленным ярко одетым населением. К стенам корпусов тут и там были приколочены щиты с оптимистичными надписями «Продажа» и «Аренда», из трещин в бетонных дорожках и из разбитых водосточных труб росли сорняки.

Детективы подошли к машине «неотложки» с разных сторон. Бекка зашла со стороны водителя, добравшись до задней дверцы. На заднем сиденье она заметила медицинские чемоданчики, красный и зеленый: один со стандартным набором для первой помощи, второй — для случаев сердечных приступов и крупных травм. Когда они осторожно продвинулись вперед, Бекка заметила в боковом зеркале отражение зеленой медицинской формы. Внутри кто-то был. Сердце ее забилось чаще.

Она протянула руку и постучала по стеклу, однако держалась при этом чуть поодаль от дверцы — на случай если та вдруг распахнется. Прежде чем предпринять дальнейшие действия, Бекка посмотрела на Брайана в поисках одобрения. Внутри машины не было ни единого движения, ни единого звука, и детективы медленно наклонились к окнам и заглянули внутрь.

Парамедик Уильям Бёрджесс был, несомненно, мертв. Его глазницы были пусты, глаза свисали на тонких красных сухожилиях на окровавленные щеки. Изрезанные кончики пальцев торчали в отверстиях разбитого стеклянного экрана «ТерраФикс».

Брайан покачал головой и сделал шаг назад. Бекка глубоко дышала, стараясь справиться с собой.

— Помнишь, мы говорили насчет того, что это, похоже, не маньяк? — спросила Бекка. — Возможно, нам придется изменить свое мнение.

Он резко пробудился ото сна.

Посмотрев через окно, расположенное прямо перед ним, увидел группу людей — некоторые из них были одеты в форму или комбинезоны, — собравшихся вокруг машины «неотложки». Внутри периметра, обнесенного желтой полицейской лентой, вспышки камер озаряли небо, начавшее темнеть к вечеру. Многие из собравшихся разговаривали по мобильным телефонам или полицейским рациям, хотя он и не мог расслышать, что они говорят.

Он хотел бы узнать, как долго проспал, но не мог отвести взгляд от этих фигур. Представлял себе их положение на шахматной доске и пытался разгадать, какую роль каждый из них играет в той игре, которую ведет он, закулисный игрок. Гадал, почему они прибыли сюда: то ли так совпало, что на место преступления согнали всех, кто в момент оповещения был на смене, то ли они поняли, что его работу нужно воспринимать серьезно, и теперь к делу привлекли более опытных следователей. Двойное убийство происходит не каждый день, а тройное убийство с явными внутренними связями, но без очевидных мотивов — еще бо́льшая редкость. Особенно если один из убитых — работник экстренных служб.

Убив Уильяма Бёрджесса и оставив его труп в заранее присмотренном месте, он пробрался через лабиринт проулков к задней части одного из пустых зданий, окружавших место преступления. Взобрался по металлической пожарной лестнице, у которой отсутствовали несколько ступенек, и запер дверь за собой на засов. Добравшись до передней части здания, поставил раскладное кресло, сел и стал ждать. Но в какой-то момент психическая и физическая усталость от трех убийств за четыре дня, видимо, взяла свое, и его мозг отключился.

Теперь, проснувшись, он зажег сигарету. Он знал, что будет курить одну за одной, пока пачка не опустеет. Так работал и его разум — все или ничего. Когда перед ним была цель, которой он должен был достичь, он делался столь безжалостно-целеустремленным, что не позволял чему бы то ни было встать у него на пути. То же самое касалось его чувств. Когда он кого-либо любил, то любил всеми фибрами своей души и ни за что не отпустил бы без борьбы.

Он выложил на подоконнике кокаиновую дорожку и в один вдох втянул ее, не сводя глаз со сцены разворачивающегося следствия. Машина «неотложки» постепенно скрылась из виду под белым тентом, растянутым полицейскими экспертами. Он оставил им до смешного мало улик, которые они могли бы обнаружить. Даже сейчас, когда смотреть было почти не на что, он не покинул свое место. Ему достаточно было находиться здесь.

Смерть Бёрджесса была самым масштабным убийством из трех и вторым, совершенным при свете дня. Хотя Думитру он тоже убил на открытом месте, это было совсем другое. Точно рассчитанное время, быстрый удар — и все кончено. Бёрджесса пришлось сначала одолеть, а потом увезти в другое место. Он не мог причинить ему такую же моральную травму, какую Бёрджесс причинил ему, но физическая боль, которую испытывал парамедик, стояла достаточно близко к этому. Оставаться в сознании, но быть не в состоянии помешать кому-то вырвать твои глаза — это было, должно быть, ужасно, и меньшего Бёрджесс не заслуживал.

В последние три года он чувствовал себя пустым колодцем, иссохшим и бесполезным. Но удовлетворение от каждого убийства медленно наполняло его заново. Он не мог вернуться к тому, каким был прежде, но становился новым человеком. Человеком, обладающим силой. Человеком, который контролирует не только свою жизнь, но и участь других.

Неожиданно в кармане завибрировал телефон, поставленный на беззвучный режим. Он взглянул на номер Зои, высветившийся на экране, и, вместо того чтобы переключить звонок прямо на автоответчик, подождал, пока вызов закончится. Поговорит с ней утром, когда у него будет время и желание.

Как раз в тот момент, когда он собирался снова закрыть глаза, снаружи появилось лицо, которое он узнал. Он подался ближе к окну, не в силах отвести взгляд от этого лица, завороженный его появлением, — так же, как все они были заворожены результатом его действий.

Была почти полночь, когда Бекка наконец-то сунула ключ в замочную скважину и отворила дверь своего дома. Она оглянулась через плечо и пристально оглядела темную улицу, высматривая что-то необычное — или кого-то. Но на улице не было ничего, способного подкрепить ее опасения. На работе Бекка часто наблюдала темную сторону человеческой натуры, и это заставило ее оставаться подозрительной даже вне работы.

Ее мать сидела возле стола в кухне-гостиной открытой планировки; перед ней стоял ноутбук, лежал калькулятор, по столу были разложены стопки конвертов и чеков. На кончике носа Хелен поблескивали очки.

— Извини, мам, — начала Бекка. — Знаю, я обещала вернуться уже несколько часов назад, но день был адский.

— Из-за того двойного убийства, о котором говорили в новостях?

— Уже тройного.

— Что произошло?

— Потом расскажу. Как сегодня Мэйси?

— Я встречалась с миссис Маршалл, и она говорит, что Мэйси в основном хорошо успевает в учебе.

Бекка с признательностью улыбнулась и тут же почувствовала приступ вины за то, что на встречи с учительницей Мэйси вместо нее ходит ее мать. Но сейчас на первом месте у Бекки была работа.

— Когда я ее укладывала, она спросила, можно ли ей посидеть еще немного и подождать, пока ты вернешься домой. Она скучает по тебе.

— Почему ты еще не спишь? — спросила Бекка, меняя тему разговора.

— Мне кажется, я взяла на себя слишком много. — Хелен покачала головой, придавленная таким количеством работы. После рождения внучки она сдала в аренду свой дом в Эссексе и переехала к Бекке, потом отказалась от полного рабочего дня в библиотеке, чтобы помогать растить Мэйси. Но когда Мэйси начала ходить в школу, Хелен вернулась к работе — только теперь уже на дому — и взялась вести финансовые отчеты десятка маленьких фирм, которые не могли позволить себе платить за услуги крупных бухгалтерских контор.

Бекка открыла рот, помедлила некоторое время.

— Я могу попросить тебя об услуге? — начала она, закрыв глаза и ожидая неизбежного резкого ответа.

— Вдобавок к тысяче других, за которые ты мне уже должна? Ладно, одной больше, одной меньше…

— У нас завтра в половине восьмого совещание, и я не могу туда опоздать. Ты не можешь вместо меня отвести Мэйси в школу?

— Ох, Ребекка, — вздохнула Хелен. — Я собиралась завтра с утра начать шить костюм для Мэйси. — Она указала на свою швейную машинку и отрез пастельно-розовой ткани. Бекка слегка озадачилась. — Всемирный День книги, помнишь? Мэйси должна будет прийти в костюме своего любимого персонажа, и она выбрала Ангелину-балерину[19]. Ты ведь не забыла, верно?

— Нет, конечно, нет, — ответила Бекка, хотя это совершенно выпало у нее из головы. — Пожалуйста, мама. Ты же знаешь, я не стала бы тебя просить, если б это не было так важно.

— Хорошо, но мне будет нужна твоя помощь в том, чтобы сделать для нее балетную пачку, а я не хочу оставлять это на последнюю минуту.

Бекка кивнула, повесила плащ на крючок и бросила свою сумку на диван. Направившись в кухню, открыла шкаф, достала бутылку белого вина, полную на три четверти, и разлила вино в два больших стакана. Вернувшись в ту часть комнаты, которая была отведена под гостиную, протянула один стакан Хелен.

— Я такая плохая мать? — спросила она.

— Нет, милая, вовсе нет. Но ты должна уделять Мэйси больше времени. Тебе нужно найти для нее место в своей жизни. Она не может просто жить в доме, куда ты возвращаешься. Это сошло бы для кошки, а она — человек.

— Знаю, знаю. В некотором смысле было проще, когда она была младенцем и мы делали для нее все. Чем старше она становится, тем больше проявляется ее личность и тем сильнее я беспокоюсь, что ей нужно больше, чем я на самом деле могу дать.

— Вот такое у тебя материнство. Но ты не можешь относиться к ней по-другому только из-за того, что у нее синдром Дауна.

Даже сейчас Бекка, как обычно, вздрогнула при словах «синдром Дауна». Она гадала, привыкнет ли когда-либо слышать их.

— Пойду, поцелую ее на ночь.

Проходя по коридору к лестнице, Бекка бросила взгляд на младенческие фотографии Мэйси, распечатанные на холсте. Остановившись посреди лестничного пролета, на краткий миг попыталась представить себе, как могла бы выглядеть Мэйси, будь она такой, как любая другая девочка ее возраста, без лишней хромосомы. За этой мыслью почти сразу же пришло чувство вины. Вскоре после того как Бекка смирилась с диагнозом Мэйси, она поклялась никогда не гадать о том, «что, если бы…», — и принять дочь такой, какая она есть. Но в моменты слабости трудно было не задумываться о том, как оно могло быть.

По мере того как росла рабочая нагрузка Бекки, ей все больше и больше приходилось полагаться на свою мать — в том числе и на то, что та сможет заполнить пустоту, оставленную постоянным отсутствием Бекки. В результате связь между бабушкой и внучкой сделалась прочной, как никогда прежде, в то время как Бекка и Мэйси отдалялись друг от друга. Порочный круг. Чем сильнее Бекка чувствовала свою несостоятельность как матери, тем глубже погружалась в работу и тем больше становилась пустота. Бекка не знала, как одновременно посвятить себя любимой карьере и при этом оставаться для кого-то самым близким человеком.

Со временем она начала оправдывать свою оторванность от семьи, говоря себе, что, как только ее карьера наладится, это вызовет положительный эффект и позволит ей чувствовать себя более уверенно в роли матери. Однако в глубине души она знала: быть хорошим детективом означает работать все больше и проводить все меньше времени с дочерью.

Взгляд Бекки упал на татуировку у нее на запястье. Рисунок был нанесен на внутренней стороне руки — имя «Мэйси», выполненное темно-синей краской, с нижним подчеркиванием. Бекка знала, что должна испытывать любовь и гордость, глядя на эту надпись. Вместо этого она чувствовала себя опустошенной.

Хелен была просто великолепна, несмотря на собственные проблемы, и Бекка знала, что не смогла бы справиться с полномасштабной работой и с материнством без ее помощи. Но Бекке не хватало отношений — чтобы, придя домой с работы, садиться рядом с кем-нибудь на диван и делиться рассказами о том, как прошел день. В глубине души ей хотелось иметь партнера, с которым можно вместе смотреть передачи по телевизору, готовить воскресный обед или наслаждаться спонтанным сексом в разных комнатах дома. На миг она задумалась о том, мог ли Джо оказаться тем, с кем можно проделывать все это, потом вспомнила: прежде чем ложиться спать, нужно написать ему.

Она сделала еще один глоток вина из стакана, который взяла с собой, потом зашла в комнату дочери, погладила Мэйси по голове и наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку. Мэйси зашевелилась.

— Мамочка, — пробормотала она. — Ты сегодня прогнала плохих людей?

— Сегодня нет, милая, — ответила Бекка. — Может быть, завтра.

— А ты можешь прогнать Билли? Он смеется надо мной.

— Кто такой Билли?

— Мальчик из моего класса. Он говорит, что я умственно отсталая.

Услышав это, Бекка сжалась, словно ее ударили по лицу. Она была готова к тому, что, когда Мэйси пойдет в школу, ни она, ни Хелен не смогут защитить ее от жестокого мира. Но ей по-прежнему было больно слышать такие злые слова. Бекка мысленно сделала себе пометку сообщить о поведении Билли учительнице Мэйси.

— Он говорит неправду, — твердо произнесла она. — И если он скажет это снова, я приду в школу и арестую его.

— А потом посадишь в тюрьму вместе с другими плохими людьми?

— Да, милая.

— Можно я буду спать с Флопси? Я его люблю.

Бекка посмотрела на группу мягких игрушек, сложенных на комоде, и задумалась. Она понятия не имела, о какой из них говорит Мэйси, и это вновь напомнило Бекке о ее родительской несостоятельности. Она взяла войлочного белого медведя и положила его рядом с Мэйси.

— Нет, глупая мама, Флопси — это мой кролик, — зевнула Мэйси, и Бекка взяла другую игрушку. Потом подняла очки дочери, лежащие на краю постели, и протерла линзы рукавом своей рубашки.

Бекка так и сидела рядом с Мэйси, пока та вновь не заснула. Женщина пыталась напомнить себе о том, что важнее всего в мире быть матерью для своего ребенка. Но ей было трудно поверить в это.

Она ненавидела себя за это, но не могла не думать: может быть, если б она была биологической матерью Мэйси, то любила бы свою дочь сильнее?

Джо надвинул наушники на уши и пролистал в телефоне плей-лист, на составление которого потратил много часов.

Этим вечером на него снизошла меланхолия, и он желал послушать подборку, которая соответствовала его душевному состоянию. Он решил, что «Сигур Рос», «Рэйдиохед», «Депеш мод» и «Сигаретс афтер секс» лучше всего отражают его настроение. И когда зазвучало ксилофонное вступление к песне «No Surprises» группы «Рэйдиохед», Джо отпил чая из кружки и приступил к работе.

Было уже поздно, и он единственный сидел в ОВРОИ — пришел сюда, чтобы просмотреть записи после своего двухдневного отсутствия в отделе, когда сначала он помогал Бекке, а потом ездил в Милтон-Кинс. Вывел на экран последний выпуск «Пойманных на камеру»: онлайн-бюллетеня, выходящего три раза в неделю, куда загружали фотографии новых личностей, связанных с преступлениями. Джо просмотрел все снимки по очереди, запечатлевая лица в памяти. Только когда фото начали расплываться у него перед глазами, он сделал перерыв. Лицо его все еще болело после полученного удара. Никогда прежде он не получал синяк под глазом — а теперь черные пятна расплылись вокруг обоих глаз. Коллеги часто поддразнивали его «первым красавчиком офиса», а теперь на какое-то время он стал куда более уродливым — но его это не волновало. Куда больше его тревожило то, что глаза могли необратимо пострадать. Но, к облегчению Джо, с его зрением вроде бы все было в порядке.

Визит в Милтон-Кинс сегодня днем вновь оказался бесплодным, и рациональная часть его «я» задавалась вопросом: почему он вообще ждал чего-то другого? Джо думал о своей сестре Линзи, просматривая фотографии, сканируя каждое женское лицо и пытаясь заполнить разрыв между тем, какой он ее запомнил по детским годам, и тем, какой она могла стать сейчас. Все ее фотографии давным-давно пропали, но они были ему не нужны — изображения хранились у него в голове столь же отчетливо, как если б он рассматривал их только сегодня утром. Однако шансы заметить ее фото в онлайн-бюллетене или в торговом центре, особенно двадцать шесть лет спустя после ее неожиданного исчезновения, были исчезающе малыми.

Джо погрузился в воспоминания о том времени, когда их мать наконец-то набралась храбрости, чтобы скопить достаточно денег и бросить своего мужа — тирана и манипулятора. Она несколько месяцев тщательно строила планы того, как уехать и скрыть все следы, — и вот час спустя после того, как ее муж ушел на работу, к дому подъехал автофургон. Мать собрала все свои вещи и вещи детей с армейской быстротой и четкостью.

К обеденному времени их дом в Ноттингеме стал лишь неприятным воспоминанием и они получили ключи от съемного домика в Милтон-Кинсе.

Они были счастливы ровно три дня…

Джо регулярно просматривал «Пойманных на камеру» в надежде заметить Линзи. Он знал, что если она там появится, значит, сделала в жизни не самый лучший выбор, но ему было все равно. Он мог бы ей помочь. По крайней мере, он знал бы, что она жива.

И всякий раз, когда у него появлялась возможность, он проводил свободное время, стоя в одиночестве в торговых центрах Милтон-Кинса, Ноттингема и Лондона — на тот случай если во взрослом возрасте она перебралась в один из этих городов. Но из-за того, что с детского возраста до зрелых лет лицо человека может сильно поменяться, был шанс, что они просто разминутся и он ее не узнает, несмотря на свою фотографическую память. Но он все равно пытался.

Бюллетень идентифицируемых лиц закончился; Джо закрыл сетевую страницу и вернулся к просмотру видеокадров по тому делу, к которому был привлечен на прошлой неделе. В концертных залах по всей столице прошла крупная серия краж мобильных телефонов. Карманники проходили в зал на законных основаниях, и, пока внимание зрителей было отвлечено выступлением любимых групп, никто даже не замечал того, как у него вытягивают телефон. В течение получаса Джо распознал двоих судимых и «снапнул» три женские фотографии. Это достижение начало рассеивать темную тучу, окружавшую его сердце.

На экране появилось уведомление о текстовом сообщении от Бекки.

Команда, расследовавшая убийство Стефана Думитру, Дариуса Чебана, а теперь и Уильяма Бёрджесса, за одну ночь увеличилась вдвое.

С того момента, как Бекка и детектив-сержант Томпсон нашли тело парамедика, детективы из других отделов были привлечены к содействию операции, которой недавно присвоили кодовое название «Камера». И сейчас вокруг стола в комнате расследования особо тяжких преступлений собрались сорок человек — и еще больше присутствовали в соседнем помещении. В эти минуты перед совещанием всеобщая тревожность была почти осязаемой.

Окна были широко открыты, и теплый ветерок заставлял вертикальные жалюзи постукивать о раму. Среди офицеров, одетых в форму или гражданскую одежду, Бекка насчитала пять незнакомых лиц. Многие работали всю ночь, другие, как она и Брайан, получили возможность съездить домой и урвать несколько часов сна, прежде чем вернуться в офис.

Только доехав до работы, она осознала, что сегодня утром перед уходом не зашла к Мэйси и не поцеловала спящую дочь на прощание. Бекка злилась на себя — этим поступком она добавила еще один пункт к постоянно растущему списку своих неудач в качестве матери.

К большой белой доске были прикреплены фотографии всех трех жертв, а также листки с их именами, датами и временем смерти, описанием мест преступления и предположительных причин смерти. На карте Лондона красным маркером было отмечено, где жил каждый из них и где были обнаружены их тела.

Когда совещание началось, старший суперинтендант Уэбстер и детектив-инспектор Нихат Одедра, сидящие во главе стола, внимательно слушали и делали пометки, в то время как детективы по очереди рапортовали всем остальным о том, чего им удалось достичь в той части расследования, которой каждый из них занимался. От одного сидящего к другому передавали три альбома с ламинированными цветными фотографиями каждой жертвы и каждого места преступления.

Бекка отметила короткие, неровно обгрызенные ногти Уэбстер, контрастировавшие с ее безупречным в остальном видом. Возможно, для старшего суперинтенданта это был способ снять стресс. Для Бекки таким способом был бокал «Пино гриджио».

Слушая отчеты, она еще сильнее, чем прежде, уверилась в том, что внутреннее чувство, подтолкнувшее ее к участию в этом расследовании, оказалось правильным. Пусть она и не справлялась со своими родительскими обязанностями, но могла хотя бы преуспеть на работе. Бекка не призналась бы никому, даже Брайану, что при виде Уильяма Бёрджесса — мертвого, с глазными яблоками, свисающими на щеки, — ее затошнило, и в эту ночь она дважды просыпалась оттого, что это зрелище являлось ей в кошмарах. Пока они ждали приезда подкрепления и команды криминалистов, Брайан выглядел таким же испуганным, как и она.

Тихонько открылась дверь, и вошел Джо. Они с Беккой приветствовали друг друга формальным кивком, и Джо занял место в дальней части комнаты.

Когда все отчитались, начались вопросы.

— Считаем ли мы, что это маньяк? — спросил незнакомый Бекке офицер.

— Вы же знаете, что я ненавижу использовать этот термин, потому что он придает делу оттенок вульгарности, — отозвалась Уэбстер. — Поэтому я предпочла бы, чтобы мы просто называли его тем, кто он есть, — убийцей. Мы почти уверены, что все эти случаи связаны между собой, но у нас нет веских причин думать, что это сделал серийный убийца.

— Как, по-вашему, могут быть связаны румынский штукатур, его сосед по дому, он же бывший распространитель наркотиков, и парамедик без криминального прошлого? — спросил кто-то еще. — Мог Бёрджесс иметь доступ к наркотическим препаратам и передавать их кому-то для продажи?

— Я хочу, чтобы этой линией расследования занялась отдельная команда под руководством детектива-инспектора Бойса и детектива-сержанта Робсона. Предстоит заполнить много пробелов; я хочу, чтобы вы отследили каждую крупицу жизни убитых, дабы понять, что у них могло быть общего. Они жили в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга и от станции подземки. Может ли это быть просто совпадением? Посещали ли они одни и те же пабы, играли ли в одной и той же футбольной команде, обучались ли вождению у одного и того же инструктора, отдали ли детей в одну и ту же школу? Мне все равно, насколько невинной может показаться эта общая черта, но сейчас единственное, в чем мы точно уверены, — это в том, что все трое были убиты разными, но в равной степени жестокими способами. Нам нужно знать почему и, что еще важнее, — кем.

Уэбстер нажала кнопку воспроизведения на своем ноутбуке, и на экране, висящем на стене, высветились кадры с места убийства Бёрджесса. В комнате было полным-полно опытных детективов, видевших все за годы своей работы, но Бекка заметила, что не только она инстинктивно отвела взгляд, когда камера сфокусировалась на пустых глазницах жертвы.

— Видите отметину на шее, где началось кровотечение? — продолжила Уэбстер, нажав на паузу. — Мы не сможем ничего сказать точно, пока через несколько дней не получим результат токсикологического анализа, но это похоже на прокол иглой. Если это убийство следует тому же образцу, что и в случае Чебана, целью убийцы была не только смерть жертвы, но и ее страдания. Убитый был под воздействием сильного седативного средства, однако оставался в сознании, и его смерть не была быстрой.

— Что еще обнаружили криминалисты? — спросил Брайан.

— Ни на одном месте преступления не было найдено отпечатков пальцев, способных привести к потенциальному подозреваемому, — добавил Нихат. — Ни следа волос, крови, слюны, спермы, рвоты или любого рода ДНК. Точно так же на данный момент нет никаких свидетелей или записей с камер наблюдения.

Уэбстер неожиданно устремила взгляд на Бекку.

— Детектив-сержант Винсент, расскажите нам подробнее о третьей из подозреваемых и свидетелей убийства Думитру.

Бекка замерла, словно кролик, попавший в свет фар. Ничего нового по этому вопросу не было — по крайней мере, насколько ей было известно.

— Мы все еще занимаемся этим… — выдавила она.

— У меня создавалось впечатление, что ее уже нашли, — прервала ее Уэбстер. — Это не так? И если не так, то почему?

«Черт!» — подумала Бекка, неожиданно пожалев, что вообще привлекла к себе внимание Уэбстер. И тут Джо произнес:

— Если вы щелкнете по красной папке у вас на экране, то увидите, что мы нашли к сегодняшнему утру. — Уэбстер послушалась, и Джо начал излагать детективам то, что происходило на экране. — Это позволяет нам проследить свидетельницу номер три за пределами станции подземки, где она, похоже, некоторое время стояла после эвакуации пассажиров со станции. Потом, по записям с камеры на автобусной полосе, мы видим, как она идет по Майл-Энд-роуд, потом по Бэнкрофт-роуд. Камеры на здании больницы в Майл-Энде записали, как она сворачивает на Лонгнор-роуд и наконец на Брэдуэлл-стрит. Если внимательно присмотреться, вы увидите, как внешняя камера на здании химчистки показывает конечную точку ее пути.

Джо указал в левую часть экрана, где можно было разглядеть, как мать с ребенком входит в жилой квартал и открывает дверь в квартиру на первом этаже.

Нихат уважительно кивнул Джо. Бекка смотрела во все глаза, шокированная тем, как Джо использовал ее и перехватил расследование, чтобы выставить себя в лучшем виде. Ему, должно быть, понадобилась почти вся ночь, чтобы найти и просмотреть все эти записи, но Бекка не желала присоединяться к похвалам. Ей не нравилось просматривать кадры с камер наблюдения, но еще меньше нравилось терпеть унижение от коллеги и чувствовать себя отброшенной на обочину.

— А эта женщина не попадалась в вашем знаменитом «банке памяти», детектив-сержант Рассел? — выпалила Бекка, не потрудившись скрыть сарказм в тоне. Судя по выражению лица Джо, он это заметил.

— Нет, не попадалась.

— Полагаю, в таком случае для того, чтобы ее найти, требуется старая добрая работа детективов, а не ваши умения суперраспознавателя.

— Когда я немного осмыслил это, мне бросились в глаза две вещи, — продолжил Джо. — Когда вы видите, как человек падает под поезд и умирает, меньше всего вам захочется оставаться поблизости, если у вас на руках ребенок. Вы, несомненно, инстинктивно захотите защитить своего малыша и уйти оттуда как можно скорее.

Все вокруг согласились с этим.

— И посмотрите на эти кадры женщины с ребенком. Вы видите руки и ноги младенца, но они не двигаются. — Он указал на несколько разных вырезок из видео. — Ни когда она ждет поезда, ни когда стоит на лестнице, ни когда болтается возле станции, ни на протяжении всего пути до дома. Ни одна из конечностей младенца даже не дернулась.

— Это ничего не значит, — возразила Бекка. — Младенец может крепко спать где угодно и когда угодно.

— Да, но посмотрите на это. — Джо перемотал запись. Когда женщина повернула голову, чтобы посмотреть, как подъезжает машина «Скорой помощи», она продолжала идти дальше, и нога ее ребенка задела за фонарный столб. — Ребенок даже не дернулся, а она не попыталась устроить его поудобнее.

Бекке не хотелось соглашаться с Джо, но он был прав. В таком возрасте Мэйси кричала бы до посинения, ударившись о столб.

— Бек, ты не хочешь сходить в ту квартиру и поискать мать с младенцем? — спросил Нихат. Она кивнула в знак согласия. — Потом возвращайся на место смерти Уильяма Бёрджесса и найди все камеры наблюдения на зданиях вблизи от станции «Скорой помощи» — на магазинах, офисах и так далее. Сделай то же самое в промзоне. Убийца выбрал весьма специфическое место, чтобы увезти туда жертву; он знал, что там его никто не побеспокоит, так что, вероятно, бывал там и раньше, чтобы присмотреть точку. Возьми с собой в помощь пару патрульных. Не хотите присоединиться, Джо?

— Ему обязательно нужно ехать со мной? — поинтересовалась Бекка. Нихат склонил голову набок, очевидно, удивленный ее нежеланием. Она быстро осознала, насколько неприязненно прозвучали ее слова, и попыталась поправить себя: — Я имею в виду, я не хочу тратить зря время детектива-сержанта Рассела, если он будет полезнее здесь.

— Давайте выжмем все, что можно, из его способностей «Человека дождя»[20], пока он в нашем распоряжении, ладно? — сказал Нихат. — Мы можем привлечь к розыску еще нескольких его коллег.

«Я смотрю, ты изменил свой настрой», — подумала Бекка, но решила, что лучше будет не высказывать это вслух.

— Итак, у нас на руках три убийства, все совершены различными способами и, вероятно, одним человеком, который хорошо умеет заметать следы, — подытожила Уэбстер. — О чем это нам говорит?

— О том, что он тщательно все продумал и что выбрал каждую из жертв по каким-то своим причинам, — ответил Джо. — Ни одно из этих убийств не было спонтанным, все они были скрупулезно спланированы. Есть шанс, что это может быть криком о помощи, что он пытается сказать нам, почему он это делает, посредством способов убийства. Но его «сообщения» противоречивы, поскольку надо учитывать, что он действует методично и проводит предварительные исследования — например, выясняет, как вывести из строя камеры наблюдения на здании станции «Скорой помощи», — а значит, на самом деле не хочет, чтобы его поймали. Я думаю, каждое убийство разработано под конкретную жертву, как будто он преподает им некий урок — но с какой целью, мы не знаем. Однако если даже две первые жертвы и третья не были знакомы друг с другом, их что-то определенно связывает.

— Согласна, — кивнула Уэбстер, и это усилило раздражение Бекки. — Я также считаю, что он делает это по личным мотивам. Он не просто подверг жертвы пытке — но весьма специфическим видам пытки. Падение под поезд, «утопление на суше» посредством алкоголя, вырывание глаз с последующим пробиванием отверстий в экране планшета, куда он вставил пальцы жертвы… Все это тщательно продумано и весьма жестоко. И поскольку этот случай привлек широкое внимание как в столице, так и за ее пределами, вас не удивит, если я скажу, что все ежегодные отпуска отменены до закрытия дела.

Когда совещание было завершено, Джо проследовал за дымящейся от злости Беккой до ее рабочего стола, а потом прочь из здания офиса. Ни один из них не сказал другому ни слова.

Он был рад тому, что ему хватило здравого смысла принять душ и почистить одежду еще на приходе, потому что отходняк был сокрушительным.

Сидя на водительском месте в служебной машине, он посмотрел через заднее окно на девушек, сидящих в офисе, по ту сторону защитной решетки, и сделал несколько глубоких вдохов. То, что произошло накануне, дало ему чувство глубокого удовлетворения — он и не знал, что можно достичь такого уровня. Ночью он бодрствовал допоздна, но у него закончился запас кокаина. Он израсходовал все до последнего грамма, и последовавший эффект напоминал состояние, которое бывает в первый день болезни гриппом. Хотелось свернуться на заднем сиденье и спать, пока не пройдут головная боль, ломота и насморк.

Он обещал себе, что будет использовать стимуляторы только для того, чтобы сохранять бодрость по ночам. Но если б у него при себе было сейчас хоть немного вещества, он бы принял дозу, чтобы соскрести себя с пола. Поставщик не отвечал на звонки, а сам он не вхож в те круги, где можно мгновенно найти замену, которой можно доверять. Придется перетерпеть.

Войдя в офис, он запил четыре таблетки парацетамола двумя кружками крепкого кофе и, чувствуя, как они растворяются в желудке, уселся за свой стол перед огромным окном, после чего притворился, будто смотрит в экран. Офисная работа была ему скучна до одурения, а сдача недвижимости в аренду его не интересовала и не доставляла радости. Работа ни уму, ни сердцу, но, по крайней мере, за нее платили. Какой бы ни была, она позволяла ему маскироваться под обычного человека с обычной жизнью, занимающегося обычным трудом. Он вызвал из базы данных опись имущества, составленную, когда он сдал жильцам меблированную квартиру, и начал сравнивать ее с бланками, заполненными после их отъезда. По бумагам выходило, что они украли все ложки и абажуры. Он подумал, что это совершенно нелогично, потому что стоимость всего этого будет вычтена из депозита, оставленного жильцами, вместе с десятипроцентной наценкой. Купить в «ИКЕА» новые ложки и абажуры было бы куда экономнее. Эти жильцы показались ему респектабельной четой с хорошими рекомендациями — в общем, не из тех, кто будет совершать мелкие бессмысленные кражи. Но он — лучше, чем большинство людей, — знал, что внешнее впечатление бывает обманчиво.

Просматривая сетевые записи своих коллег, он отметил номера телефонов потенциальных клиентов, которые записались на просмотр этой конкретной квартиры, и стер их запросы. Позже, когда его никто не будет слышать, он позвонит каждому и отменит просмотр, затем до конца недели изымет эту квартиру из всех списков. Если коллеги спросят, сошлется на то, что в коврах обнаружены блохи, которых нужно вытравить. Но правда заключалась в том, что эта квартира была нужна ему самому.

Взгляд его упал на оживленную улицу за окном; несколько девочек-подростков ели что-то, взятое навынос в кафе. Он зевнул и посмотрел на свое отражение, потом рассеянно подергал себя за мочку правого уха — он делал это только тогда, когда ему было не по себе. На этой мочке располагался один из нескольких телесных шрамов, полученных за годы жизни с матерью. Когда ему было одиннадцать лет, она учуяла запах сигаретного дыма в его дыхании и била его по лицу, пока не наставила синяков. Потом, без предупреждения, схватила серебряное колечко, которую он носил в ухе, и с силой дернула, разорвав мочку пополам. Мочка так и не зажила как следует — остался заметный разрыв длиной примерно в полсантиметра. Позже в те же выходные мать исчезла, не сказав ему, куда собирается и когда вернется, и бросила его в одиночестве на целых девять дней. У него не было денег, чтобы купить еду, и с голоду он дошел до такого отчаяния, что украл батон хлеба и «Твикс» из местного супермаркета. Но его заметили и поймали, и, когда полиция не смогла отыскать мать, поместили в приют, а потом отправили жить в приемную семью далеко от Лондона. Мальчику очень нравились его приемная мать Сильвия и ее сын Дэвид. Но когда к ним присоединилась девочка по имени Лора, она — словно подброшенный в гнездо птенец кукушки — сразу же начала пытаться выжить его. Даже ложно обвинила его в том, что он прижал ее к дивану и трогал в неподобающих местах, и подбила Дэвида поколотить его за это. Сильвия была вынуждена принять сторону Лоры, и его перевели в другую приемную семью, пока наконец не отправили обратно в Лондон. Когда срок наблюдения со стороны социальных служб истек, дома снова начался привычный ад.

Даже сейчас страх разлуки с дорогим человеком терзал его. Однако с годами он все же стал таким же свободным от привязанностей, какой была его мать.

Его доход был в лучшем случае средним, но и расходы были небольшими. Он мог позволить себе жить хорошо — в разумных пределах, особенно учитывая отсутствие постоянного места жительства. Доступ к незанятому жилью позволял ему переезжать с места на место буквально в один момент — до тех пор, пока оно не понадобится новым арендаторам.

Иногда это могло означать неделю проживания в меблированной квартире, в других случаях это был офис, в котором максимум можно переночевать. Он не платил арендную плату, не оплачивал коммунальные услуги и, если в жилье, куда он самовольно заселился, был отключен газ, электричество или вода, вполне мог помыться в одном из общественных плавательных бассейнов Лондона. А когда ему хотелось настоящего комфорта, оставался в квартире Зои.

Он путешествовал налегке — один большой чемодан и портплед, где лежали повседневные вещи, такие как одежда, умывальные принадлежности, ноутбук и беспроводной роутер. Потрясающе, сколько людей по-прежнему не ставят пароль на свой вай-фай! В качестве мебели у него были складной стол и такой же складной холщовый стул. Каждое утро он упаковывал все свое имущество и возвращал в багажник машины — на тот случай, если кто-нибудь неожиданно придет в этот день, чтобы осмотреть жилье.

Часто он лгал, будто ему назначена встреча с выдуманным клиентом, или заявлял, что его неожиданно пригласили оценить недвижимость, — и все ради того, чтобы выбраться из офиса. Потом каждые два-три часа он связывался с коллегами, чтобы они не задавали вопросов о его местонахождении.

Почти все это время он тратил на то, чтобы следить за шестью именами из своего списка. Он знал, что слишком перенапрягается, совершая убийства через такие короткие промежутки. Но чем дольше он тянет, тем больше времени дает полиции на то, чтобы расшифровать, что же все-таки связывает между собой жертв. А если они смогут это сделать, то вскоре вычислят схему его действий и не дадут завершить план.

Этого он, конечно, совершенно не желал. Он слишком многое вложил в этот план, чтобы узреть, как тот в единый миг рассыплется прахом. Каждый, кто попал в его список, оказался там из-за собственных поступков. Они все сыграли роль в том, чтобы сделать его тем, кем он стал. Им оставалось только винить себя самих за то, что они создали такого монстра. И этот монстр будет причинять им — одному за другим — такие страдания, каких они не могли даже вообразить. Он положит конец их жизням с такой же легкостью, с какой они растоптали его.

Еще только две смерти отделяли его от последнего имени в списке — от того, которого он ожидал всего сильнее. Эта персона стала катализатором для всего последующего, эта личность несла на своих плечах всю тяжесть вины, так что правильнее всего будет сначала заняться остальными и отточить навыки, прежде чем взяться за нее. Он чувствовал себя охотником, который начал с мелкой дичи, потом стал переходить ко все более и более крупной, пока наконец не сможет взять на прицел самую главную добычу. Он думал о том, как будет смаковать это убийство. Будет вспоминать и переживать каждую секунду — от преследования до того момента, когда жертва испустит последний вздох. Одна мысль об этой финальной стычке заводила его сильнее, чем доза кокаина.

— Да, мне надо поехать показать Харперам тот полулюкс на Парсонс-Грин, — произнес он, ни к кому в частности не обращаясь. Для пущего эффекта сгреб со своего стола несколько чистых листов формата А4 и сунул их в портфель.

— Они так ничего пока не подобрали? — спросила Маргарет, качая головой так, что ее очки соскользнули на кончик носа.

— Нет. Я таких привередливых людей никогда не видел. — И он действительно их не видел, потому что никаких Харперов не существовало.

Сев за руль, он включил радио, настроив его на ток-шоу. Ведущий обсуждал недавний выпуск «Ивнинг стандард», на первой полосе которого была размещена статья о серийном убийце, терроризирующем город. Он прибавил громкости, будучи в восторге от этого обсуждения.

— Вчера полиция категорически отрицала, что они ищут маньяка, — вещал голос с характерным акцентом кокни. — Однако авторитетный источник сообщил нам, что они охотятся за одним человеком, подозреваемым в том, что за несколько дней он убил троих. Если это не серийный убийца, то кто же? Скажите нам, что вы думаете.

На несколько мгновений у него возник соблазн позвонить в студию, но он сдержался. Тот факт, что люди говорили о нем и воспринимали его всерьез, доказывал: он на правильном пути. Но заклеймить его «серийным убийцей» было слишком просто. «Серийные убийцы и маньяки убивают, следуя навязчивым побуждениям, — напомнил он себе. — Они делают это, потому что у них нет выбора». Он же убивал с конкретной целью. И в конце концов все поймут, почему он это делал.

Он послушал еще немного, пока тема передачи не сменилась. И к тому времени, как его машина припарковалась перед рядом шкафов-постаматов, он отметил, что кокаиновый отходняк начинает ослабевать.

Он один за другим набрал четыре кода на четырех дверцах и, открыв их, обнаружил коробки разных размеров, адресованные Стефану Думитру. Он заказал их в онлайн-магазинах разных стран Европы, использовав кредитную карту, взятую на имя Думитру. Британское пожарное снаряжение, которое сейчас было заменено более современными версиями, часто продавалось и отправлялось за границу, в менее развитые страны. А теперь он купил это снаряжение обратно — для собственных целей.

Как только посылки были перенесены в машину, он доехал до тайно арендованного гаража позади ряда домов с террасами, отнес коробки туда и проверил, все ли соответствует описи.

Его занятие прервал звонок личного мобильника, номер которого знали только два человека. Звонила не Зои — значит, это мог быть только второй.

— Чего тебе надо? — рявкнул он.

Разговор длился менее минуты. Едва повесив трубку, он ринулся обратно к своей машине.

Пока Бекка и Джо шли к квартире на первом этаже, где жила третья из потенциальных свидетелей убийства Думитру, между ними висело неловкое молчание.

Бекка даже не пыталась скрыть свое недовольство тем, что сделал Джо, но на протяжении почти всей их совместной поездки в подземке до Майл-Энда он не оставлял попыток завязать вежливый разговор. Она отделывалась односложными ответами. Когда уже собиралась нажать любую кнопку звонка наугад в надежде на то, что их впустят, Джо остановился.

— Ладно, я не очень хорошо с тобой знаком, но вижу, что ты на меня злишься, — начал он. — Нельзя ли прояснить обстановку? Пожалуйста.

Бекка повернулась к нему и поджала губы.

— Тебе нужно знать обо мне две вещи, Джо. Во-первых, мне не нравится, когда меня выставляют идиоткой в глазах моих коллег, а во-вторых, я не люблю, когда кто-то считает, будто я не могу делать свою работу как следует.

— И какое отношение обе эти вещи имеют ко мне?

— Ты сделал и то и другое.

Джо сложил руки на груди.

— И как именно?

— Это мое расследование. Мне пришлось зубами и когтями выдирать свое участие в нем, а потом появляешься ты и на первом же своем собрании толкаешь речь, словно король Англии, рассказывая о том, какую отличную работу ты проделал, выслеживая свидетеля, которого мы никак не могли найти. А кто-то еще утверждал, будто в твоем отделе нет места амбициям…

— Так вот что ты думаешь?

— Я не думаю, а знаю, потому что была там. Ты хотя бы имеешь понятие, каково быть женщиной-полицейским и матерью-одиночкой?

— У тебя есть дети? — с изумлением спросил Джо.

— У меня шестилетняя дочь. Давай я расскажу тебе, каково это. Когда ты одинокая мать, всю свою жизнь тратишь на состязание с другими. Состязаешься с семьями, где есть оба родителя. С другими матерями, которые параллельно работают полный день и делают это словно бы без усилий. С коллегами-мужчинами, которым намного легче, чем тебе, хотя и не должно бы. Даже сама с собой, потому что ставишь карьерные цели, которых хочешь достичь, но не надеешься их достичь, потому что не можешь посвящать работе все свое время. Борешься против таких ублюдков, как Никки Пенн, потому что именно из-за них ты пошла на эту работу и прошла через все дерьмо — чтобы хоть что-то изменить. И единственное, чего не ожидаешь, — того, что люди, которые, как ты считаешь, находятся на твоей стороне, будут соперничать с тобой. Того, что кто-то вроде тебя заставит меня выглядеть так, словно я не справляюсь, недостаточно времени уделяю работе, в то время как я стараюсь изо всех сил, — а меня все равно выставляют полным дерьмом. Вот каково матери-одиночке работать в полиции.

Бекка отвернулась к двери и нажала три кнопки наугад. Молчание висело между ними, пока Джо не заговорил:

— Как ты думаешь, почему на совещании Уэбстер обратилась к тебе и спросила про эту женщину?

Бекка пожала плечами.

— Не знаю.

— Потому что я написал ей и Нику и сообщил, что мы добыли адрес. Заметь, я использовал слово «мы». И написал это от имени нас обоих.

— Что?

— Я не сказал им, что отследил ее один. И послал тебе копию письма, чтобы ты была в курсе.

Бекка сегодня утром не открывала почту. Чувствуя, как лицо заливает краска, она уставилась себе под ноги, ожидая, что земля разверзнется и поглотит ее, но твердь оставалась незыблемой, позволяя ей в полной мере ощутить позор. В конце концов калитка отперлась, и они направились к квартире, которую видели на камере. Позвонили в звонок, дверь открылась, и детективы представились женщине, которую опознали по записям с камер наблюдения, и попросили разрешения войти.

И Бекке, и Джо было понятно, что персона, стоящая в скудно обставленной и слабо освещенной гостиной, не принадлежит к женскому полу с генетической точки зрения.

— Чем могу вам помочь? — спросила она нервным низким голосом. Занавеси в комнате были почти полностью задернуты, и нехватка света смягчала черты.

Однако Бекка все равно отметила, что на ее лицо наложен толстый слой макияжа, призванный замаскировать щетину, которая вот-вот должна была пробиться сквозь него. Брови были слишком широкими, а помада наложена слишком густо. Синие тени на веках вышли из моды еще в начале восьмидесятых годов. Бекке хотелось стереть все это с лица и показать несколько хороших обучающих видео. Платье слишком сильно обтягивало фигуру в совершенно неподходящих местах, а клипсы, прицепленные на мочки ушей, придавали персоне вид барменши из «мыльных опер» семидесятых годов.

— Могу я узнать ваше имя? — спросила Бекка.

— Меган Бингэм, — ответила женщина, затем сделала паузу. — Но при рождении меня назвали Джоном.

Бекка сразу же решила называть ее по выбранному имени.

— Так вот, Меган, мы здесь потому, что расследуем несчастный случай с мужчиной, упавшим под поезд подземки в понедельник вечером. Мы полагаем, вы были свидетельницей этого?

Меган кивнула, похоже, явственно вспомнив о случившемся.

— Такое не скоро забудешь, — произнесла она.

— Можете рассказать, как оно выглядело с вашей точки зрения? — спросил Джо.

Меган повторила ту же историю, которую поведал Никки Пенн: о том, как Стефан Думитру попробовал затеять с ним ссору.

— Тот визг тормозов, когда поезд экстренно останавливался… он до сих пор меня преследует. С того дня я не могу заставить себя снова войти в метро.

— Но вы стояли на платформе еще некоторое время после случившегося, до тех пор пока персонал не попросил всех выйти, не так ли? — напомнил Джо.

— А я стояла там?

— Да, и несколько минут еще провели у дверей снаружи.

— Наверное, была в шоке, — ответила Меган. Она аккуратно подергала за челку своего темного парика. — Я надеялась, что он смог выжить. Это так?

— Боюсь, нет. И сейчас это уже переквалифицировано в дело об убийстве.

— О боже, правда?.. Но мне показалось, что он просто потерял равновесие и оступился.

— Вы помните людей, стоявших рядом? Не заметили, чтобы кто-нибудь вел себя подозрительно?

— На самом деле нет. А что? Вы считаете, это сделал кто-то из них? — Голос Меган стал еще более встревоженным. — Господи, неужели и меня могли вот так толкнуть под поезд?

— Нет, мы считаем, что жертва была тщательно намечена.

Судя по виду, ее это не убедило. Бекка решила, что этот разговор бессмыслен, и собралась уходить.

— Спасибо, Меган, вы нам очень помогли, — солгала она.

— Могу я спросить про ребенка, которого вы несли? — спросил Джо напоследок. — Чей он?

Меган прошептала, не глядя ему в глаза:

— Он не настоящий. Это кукла.

Бекке показалось, будто она даже сквозь толстый слой макияжа увидела, как покраснело лицо Меган.

— И почему вы носите эту куклу?

— Потому, что жена не разрешает мне видеться с сыном. — Она сжала дрожащие руки. — Я сказала ей, что я транс, когда Этьену было четыре месяца. Знаю, следовало сделать это еще до того, как мы стали семьей, потому что это совершенно нечестно по отношению к ней.

— И она не приняла это?

— Нет. Она велела мне уходить, сняла все деньги с нашего банковского счета и запретила мне видеться с сыном. В понедельник я только во второй раз посмела выйти на улицу как Меган. Я, наверное, никогда больше не увижу своего малыша, и вот подумала, что, если возьму с собой куклу, это, возможно, позволит мне снова почувствовать себя родителем… Я не могла катать пупса в коляске — люди сочли бы меня сумасшедшей — но, если положить его в слинг и прижимать к себе, люди не увидят его лицо. Сейчас, когда говорю это вслух, я понимаю, как глупо это звучит. Но я ужасно скучаю по сыну…

Когда Меган спрятала лицо в ладонях, Джо первым шагнул к ней и положил руку ей на плечо. Когда Бекка увидела его сочувственное отношение к Меган, она поняла, что совершенно неправильно восприняла его поступки. Он не из тех мужчин, которые станут подставлять коллегу.

— Я знаю, каково это — терять близких, — сказал Джо, — но не отказывайтесь от надежды, ладно?

Меган кивнула, размазывая тушь по мокрым щекам.

Дверь закрылась за их спинами, и они молча направились к станции подземки «Майл-Энд». Бекке отчаянно хотелось спросить, что имел в виду Джо, но решила, что это может причинить ему такую же боль, которую испытала она, потеряв близкого человека.

Бекка и Джо стояли бок о бок перед полицейской лентой, которой была обнесена парковка при станции «Скорой помощи» в Тернем-Грин.

Съемочная бригада и ведущий, которого Бекка узнала по выпускам «Скай ньюс», вели прямой репортаж с места событий. Сержант уже догадывалась, что будет происходить теперь, когда вся история была наглядно освещена. Это станет одновременно помощью и помехой. Это откроет возможности для каждого человека, затаившего обиду против кого-либо — от подозрительно выглядящего соседа до неугодного родственника, — и они завалят диспетчерскую столичной полиции именами предполагаемых маньяков. Из прошлых ошибок были извлечены уроки — когда следы, отмеченные как недостоверные, игнорировались, а потом вдруг всплывали заново и причиняли неиллюзорный вред. Поэтому каждый звонок следовало записывать и — там, где это было уместно, — расследовать.

Эксперты-криминалисты вели поиск отпечатков пальцев поблизости от того места, где Уильям Бёрджесс был похищен и втиснут на заднее сиденье своей машины «неотложки». Фотографы из СМИ делали снимки, стоя на тротуаре, а прохожие просто глазели на все это.

Поскольку Джо был здесь впервые, он осмотрел место преступления со всех углов — так же, как и окружающие здания.

— Можно кое-что прояснить? — неожиданно спросила Бекка, испытывая угрызения совести.

— Насчет чего? — отозвался Джо.

— Насчет совещания.

— Я не помню, что там было; не можешь напомнить? — Насмешливый блеск в глазах Джо свидетельствовал: он прекрасно понимает, о чем говорит Бекка. Они перешли дорогу и направились к магазинному ряду.

— Знаешь, по-джентльменски было бы сказать «забудем», — произнесла она.

— А кто тебе сказал, что я джентльмен?

Она сделала глубокий вдох.

— Ладно, если тебе так нужно, чтобы я высказала это вслух, то вот: прошу прощения за то, что сказала раньше; я вела себя глупо.

— Да, глупо. — Бекка не ожидала, что он с этим согласится. — Просто для протокола: я не собираюсь возвышаться за твой счет. Я вообще не пытаюсь выставить кого-то хуже, чтобы возвыситься самому.

— Знаю, просто я отнеслась к этому излишне нервно, — сказала Бекка. — Мы можем оставить это в прошлом?

— Я уже оставил.

Они посмотрели на жилые этажи над мини-маркетом и увидели камеру наблюдения, закрепленную на стене, покрытой рельефной штукатуркой.

— Мне взять это на себя? — спросила Бекка.

— Конечно. Я не хочу, чтобы ты решила, будто я пытаюсь перехватить у тебя это дело. — Бекка сердито взглянула на него, и Джо протестующе воскликнул: — Это шутка!

Они вошли в магазин.

Внешняя камера оказалась обманкой, а ни одна из пяти камер внутри мини-маркета не была направлена на улицу за окном. Тем не менее Джо просмотрел записи, выискивая знакомые лица среди посетителей магазина и запечатлевая в памяти новые лица. Та же ситуация повторялась с другими заведениями в этом ряду: в каждом из них Бекка и Джо сидели в хранилищах и офисах, глядя в мониторы, ставя записи на паузу, перематывая обратно и проматывая в ускоренном воспроизведении по нескольку часов кряду. Было уже шесть часов вечера, а они так ничего и не обнаружили. Джо чувствовал, что Бекка разочарована.

— И почему не работают программы распознавания лиц? — спросила она. — Они могли бы избавить нас от всей этой рутины.

— По многим причинам, — ответил Джо, не отрывая глаз от экрана. — Камеры обычно расположены достаточно высоко на зданиях, чтобы площадь охвата была побольше, а может быть, чтобы уменьшить эффект «Большого Брата». И я имею в виду книгу Оруэлла, а не телешоу.

— Я не настолько необразованная.

— Это значит, что если кого-то снимут под неудобным углом или со слишком большого расстояния, это может исказить изображение его лица. И компьютеру придется трудно, когда мы впоследствии попросим его сравнить это изображение со снимком, уже имеющимся в системе. Чтобы программы работали безупречно, человек должен смотреть прямо в объектив — как на паспортном контроле в аэропорту. Иначе при измерении общей лицевой структуры возникнут сложности. А еще программа не учитывает, есть на лице макияж или нет, подчеркивает ли он скулы и прячет ли недостатки, не учитывает то, как меняется изображение при расположении источника света спереди или сзади. Кроме того, человек может частично прятать лицо или корчить рожи — и это тоже не входит в компетенцию программы.

— Но в конце концов все это будет включено в нее, верно?

— Когда-нибудь — может быть, но уж точно не в ближайшее десятилетие. И для перепроверки всегда потребуются человеческие глаза. Ни один суд на свете никогда не вынесет кому-либо обвинение только на основании того, что искусственный интеллект усмотрел сходство с чьим-то лицом.

Потерпев неудачу в винном магазине, в цветочном киоске и в магазине благотворительных распродаж Королевского общества защиты животных, они зашли в задрипанное кафе, на вывеске которого отсутствовала половина знаков. Вместо «Зайди к нам!» она читалась как «иди на». Бекка задумалась, не была ли вывеска оставлена в таком виде нарочно.

— Не, ребята, никто не станет грабить нас, поэтому мы никакими камерами не заморачивались, — фыркнул щекастый повар за стойкой. Пятна от еды, покрывающие его фартук, пережили уже не одну стирку.

— Вы не видели снаружи никого подозрительного? — спросила Бекка. — Кого-нибудь, кто слонялся бы вокруг стоянки «Скорой помощи», парковался поблизости и подолгу сидел в своей машине?

— Это из-за того, что случилось через дорогу с парнем из «Скорой помощи»? — спросил повар. Джо кивнул, и тот продолжил: — Я слыхал, ему вырвали глаза. Это правда?

Бекка отметила, как оживилось его лицо при упоминании этой кровавой подробности.

— Боюсь, мы не можем это подтвердить, — ответила она, но добавила чуть заметный кивок, словно делясь с ним страшной тайной. Сержант не видела вреда в том, чтобы слегка нарушить правила, если это поможет разговорить потенциального свидетеля. Повар, похоже, был признателен. На лице его отобразилась глубокая задумчивость.

— Что-то никого не могу припомнить, — сказал он наконец.

— А что насчет того типа, который вдруг стал сюда захаживать? — спросила официантка, внезапно появившаяся за спиной у детективов и с громким лязгом начавшая класть в пустую кастрюлю столовые приборы.

— А разве он вел себя подозрительно? — усомнился повар.

— Ну, такие, как он, к нам обычно не ходят. К нам захаживают строители и штукатуры, чтобы позавтракать или пообедать, но он был одет совсем не так, как они. Он выглядел… ну, не знаю, нормально, что ли. Приходил с самого ранья, садился вон за тот столик у окна и часами пил чай. Никогда не заказывал еду, к нему никогда никто не подсаживался, он не читал газеты и не играл на телефоне, как все остальные. Просто таращился в окно, словно спал наяву.

— Вы можете его описать? — спросил Джо, доставая из кармана блокнот.

— Примерно средних лет, темный блондин, волнистые волосы, одевается обычно, иногда носит очки. Я просто наливала ему чаю в чашку и оставляла сидеть так.

— Какие-нибудь особые приметы — татуировки, украшения, шрамы?

— Нет… Ах да, у него шрам на мочке уха, словно она была разорвана и не срослась как следует. Кстати, всегда оставлял хорошие чаевые.

— Он был здесь вчера?

— Да, пришел рано, а потом поспешно ушел.

Джо отвел Бекку в сторону.

— Это соответствует времени похищения Уильяма Бёрджесса.

— А по описанию ничего похожего на тех, кого вы видели в базе данных? — спросила она.

— Нет, слишком расплывчато. Но шрам на мочке меня заинтересовал.

По возвращении в офис Бекка просто сидела, глядя, как Джо использует данное официанткой описание для сравнения метаданных по базе подозреваемых. Каждый раз он менял ключевые слова и приметы, но ничего не добивался. К тому времени как настенные часы показали восемь часов вечера, детективы готовы были признать, что на сегодня это все.

— Не хочешь зайти ко мне на ужин? — неожиданно спросил Джо.

Бекка почувствовала, что краснеет, и наклонила голову, притворяясь, будто рассматривает что-то на полу, — чтобы он не видел ее лица.

— Это даст нам шанс сверить то, что мы узнали к нынешнему моменту — перед завтрашним совещанием, — добавил он.

— Да, да, конечно, — ответила Бекка, подавив желание широко улыбнуться.

— Но почему ты не идешь домой? — спросила Мэйси хнычущим голосом, хлюпая носом. Бекка сразу же почувствовала себя худшей матерью на свете.

— Я вернусь поздно ночью, когда ты уже будешь спать, и тогда я подойду к тебе и крепко-крепко поцелую. Что скажешь?

— А если та большая собака опять придет в мой сон и захочет меня укусить, а тебя со мной не будет, чтобы ее прогнать?

— Бабушка позаботится о том, чтобы этого не случилось, милая.

— Но я хочу, чтобы со мной была ты.

— С тобой бабушка.

— Но я хочу, чтобы со мной была моя мамочка!

Бекка отвела от уха телефон, когда дочь начала всхлипывать, и покачала головой, чувствуя себя ужасно из-за того, что опять подвела Мэйси. Пару минут назад она солгала своей матери про свои планы на вечер, заявив, будто из-за третьего убийства расследование стало невероятно срочным и что сверхурочные часы теперь неизбежны. Хотя это было достаточно близко к истине, но Бекка не упомянула о том, что собирается работать в этот вечер вместе с Джо и что они при этом будут наедине, у него дома.

Но даже без такого признания Бекка была достаточно знакома с манерой Хелен общаться по телефону, чтобы понять: то, что работа для нее, Бекки, в очередной раз оказалась важнее интересов Мэйси, бросило очередной свинцовый шар на весы недовольства матери.

— Вот, скажи своей дочери об этом сама, — прорычала Хелен, прежде чем передать телефон Мэйси.

Пять минут спустя, когда Бекке так и не удалось убедить ребенка в том, что есть вещи куда более важные, чем чтение сказок перед сном, Хелен прервала звонок — но только после того, как бросила на прощание Бекке ядовитое «умница».

«Это твоя работа, — сказала себе Бекка. — Тебе не в чем себя винить». Однако в глубине души она не была в этом убеждена — не говоря уже о том, чтобы убедить свою мать или свою маленькую дочь.

Она влезла в свежую одежду, которую хранила в ящике своего стола на экстренные случаи, затем заново наложила губную помаду, подвела глаза, прыснула на шею и за уши туалетной водой «Джо Мэлоун» и разжевала мятную пастилку для освежения дыхания.

Прежде чем уйти, она оповестила Нихата о том, что обнаружили они с Джо, а он, в свою очередь, уведомил ее о том, что быстрая токсикологическая экспертиза выявила: Бёрджесс был обездвижен пропофолом, тем же самым препаратом, который ввели Чебану. И он тоже оставался в сознании, пока его пытали и убивали. Несмотря на внешнюю невозмутимость, Бекка внутренне содрогнулась, подумав о том, каково это — все чувствовать, но не мочь помешать преступнику вырвать у тебя глаза из глазниц.

Направляясь через весь Лондон к жилищу Джо, Бекка вспоминала, как когда-то поклялась ни за что больше не заводить романов с коллегами по работе — после случая со старшим детективом-инспектором Питером Эддисоном. Мэйси было полтора года, когда Питер пригласил Бекку выпить вместе, и она не спешила сообщать ему о том, что у ее дочери синдром Дауна. Отчасти она боялась его отпугнуть, а отчасти просто упрямо твердила: «А почему состояние Мэйси должно на что-то влиять?»

Спустя два месяца после того, как они начали встречаться, Бекка взяла с собой дочь на совместный пикник в парке Виктория. Питер даже не попытался скрыть свое разочарование оттого, что к его потенциальной семейной партнерше прилагается такой неприятный «довесок». Поэтому на следующий день Бекка завершила отношения, и в тех редких случаях, когда им с Питером приходилось сталкиваться по работе, их разговоры были вежливыми, но короткими. Втайне она презирала его за то, что он дал ей понять, будто ее дочь недостаточно хороша. Бекка не хотела этого признавать, но поведение Питера обнажило глубоко погребенный страх того, что все потенциальные семейные партнеры будут считать так же, как он.

Однако что-то подсказывало ей, что Джо — другой. В нем была сила, но была и мягкость; редко можно встретить оба качества одновременно в офицере полиции — или даже просто в мужчине, по крайней мере, по опыту Бекки. Она хотела узнать больше о том, чем он дышит.

Наконец она добралась до нужного дома и нервно прошлась туда-сюда у входа, разглаживая упрямую складку на юбке, потом проверяя макияж через камеру смартфона. Как только нажала кнопку интеркома, дверь открылась, и Бекка поднялась на два лестничных пролета наверх, на третий этаж.

Этот трехэтажный квартал с отдельными жилыми квартирами был построен два столетия назад: тогда это были склады, где хранились товары, сгруженные с кораблей, — эти корабли, поднявшись вверх по Темзе, причаливали к востоку от столицы. Бекка предположила, что жилье может быть съемным, поскольку жалованья детектива явно не хватит на выплату ипотеки за такую перестроенную жилплощадь, как эта.

Перед дверью квартиры № 11 она покрепче сжала бутылку с вином, надеясь, что мерло, купленное ею в «Теско» по дороге, подойдет к тому, что они собираются есть. Она потратила на эту бутылку пятнадцать фунтов — примерно на десять больше, чем стоило то, что она обычно пила.

— Будь умницей, — тихо сказала она себе, прежде чем постучать в дверь. — Будь умницей.

Бекка услышала собачий лай, потом шаги вниз по лестнице, расположенной за дверью. Это свидетельствовало о том, что квартира, должно быть, двухуровневая.

— Привет. Вы, наверное, Бекка, — сказал незнакомый мужчина, открывший ей дверь. Он протянул ей руку и продолжил: — Меня зовут Мэтт, приятно с вами познакомиться.

— Взаимно, — отозвалась Бекка. «О, черт, я все неправильно поняла, — думала она в этот момент. — Он пригласил заодно и своего коллегу-распознавателя». — Вы работаете вместе с Джо? — спросила она, не в силах вспомнить, видела ли она его в офисе Джо.

Мэтт склонил голову набок, словно угадав подтекст ее слов.

— Он не сказал вам, что состоит в браке, верно?

Желудок Бекки сжался в комок, она покачала головой. Все оказалось даже хуже, чем она думала, — Джо наверху вместе со своей женой. Бекка будет на этой вечеринке этакой подружкой-одиночкой. Потом ей в голову пришел еще худший сценарий. «Черт побери, скажите мне, что Джо не пытается свести меня с одним из своих друзей. Хотя Мэтт вполне подходит…»

— И, судя по выражению вашего лица, он даже не упомянул о том, что состоит в браке с мужчиной?

Бекка с трудом улыбнулась.

— И вы подумали, что он пригласил вас, потому что… — Он не договорил фразу до конца, чтобы пощадить гордость Бекки. Та была признательна ему за это, но лицо ее все равно покраснело.

Мэтт жестом пригласил ее войти в прихожую, и в этот момент по лестнице, сконструированной из дерева и металла, сбежал пес. Его лай был обманчиво громким для такого маленького худенького тела, но вид у пса был дружелюбный.

— Оскар, верно? — спросила Бекка.

— Да. Мне нравится, что коллеги Джо знают имя его пса, но не знают имени его мужа. Что ж, Бекка… мы можем весь остаток вечера ходить на цыпочках вокруг да около и чувствовать себя неловко или же можем откупорить бутылку вина, которую вы купили, и распить ее, пока мой идиот супруг готовит нам что-то вкусное. Как вам такой план?

Мэтт широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами, — казалось, эта улыбка занимает всю нижнюю половину лица. Глаза у него были такими зелеными, что Бекка задумалась, не носит ли он цветные контактные линзы. Она улыбнулась ему в ответ и почувствовала, как напряжение ослабевает. Мэтт принял у нее плащ и повел ее наверх в просторную комнату.

— Я, честно говоря, понятия не имела, что он состоит в браке, — сказала Бекка почти извиняющимся тоном. — Вот такой я детектив…

— Он не носит кольцо, но я приучился не принимать это близко к сердцу.

Бекка окинула взглядом обстановку. Высокий потолок, голая кирпичная кладка стен, массивные чугунные радиаторы отопления окрашены в темно-серый цвет. Телевизор, вдвое больше, чем у нее дома, висел на стене перед двумя честерфилдовскими диванами; один был обит тканью, другой — темно-коричневой кожей. Позади диванов стоял деревянный обеденный стол, окруженный шестью стульями. По ту сторону стола располагалась не менее просторная кухня, где Джо занимался готовкой.

— Привет, — улыбнулся он, помешивая кусочки розового мяса в сковороде-вок, которая шипела и плевалась крошечными брызгами горячего масла. Включил вытяжку, чтобы запах специй не расползался по всей квартире. — Быстро нашла наш дом?

— Да, быстро, спасибо.

— Мне надо было спросить — ты не против тайского красного карри? В холодильнике есть заменитель мяса, если ты веганка…

— Нет, пахнет приятно, — ответила Бекка в некотором ошеломлении от обстановки его дома. Все лежало на своих местах, и ей вспомнились комнаты с обложек толстых журналов, которые она видела на полках в новостных киосках, но никогда не покупала.

Мэтт протянул ей бокал, такой широкий, что туда мог поместиться кулак Бекки, и на треть наполнил посудину вином из бутылки, которую принесла гостья.

— Ты, конечно, большой молодец, что не сообщил Бекке о моем существовании, — бросил он, обращаясь к Джо, и, судя по его тону, шуткой это было лишь отчасти.

Джо поднял брови.

— А я полагал, ты знаешь… Все остальные знают, и я подумал, что ты тоже.

— И ты опять полагал неправильно, — сказал Мэтт. Бекка надеялась, что он не будет привлекать внимание своего супруга к тому факту, что она ждала от этого ужина не только вкусного меню. — Может быть, присядем, пока мой невоспитанный супруг не закончит с готовкой?

Он нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и из невидимых динамиков зазвучала расслабляющая инструментальная мелодия в стиле балеарик[21].

— Джозеф, честно говоря, не из тех людей, которые смешивают отдых и работу, поэтому вы первая из его коллег, с кем я познакомился, — продолжил Мэтт. — Каково с ним работать?

— Ты же знаешь, что я тебя слышу, да? — подал голос Джо.

— Так и задумано.

— Он, похоже, очень популярен, — произнесла Бекка. — И хорошо делает свою работу.

— Эта чертова работа!.. Вы хоть представляете, каково это: встречаться с кем-то, у кого фотографическая память на лица?

— Встречаться? — вмешался Джо. — Мы вместе уже шесть лет, и четыре из них — в браке. Почему ты низводишь это до простого «встречаться»?

— Чтобы тебя позлить.

— Меня и злит.

— Значит, цель достигнута.

Бекка ощущала искреннюю привязанность, существующую между этими двоими. У обоих было одинаковое озорное чувство юмора, и они не боялись задеть друг друга излишне вольной шуткой. Именно таких отношений ей хотелось — но она уже почти не надеялась их найти. И конечно же, заводить их следовало с мужчиной, который любит женщин, а не других мужчин.

— Вы сказали «чертова работа». Неужели память Джо как-то влияет на ваши отношения? — спросила Бекка. — Я видела его на работе, и он сказал мне, что иногда она становится для него чем-то вроде мании.

Сержант отметила, как они переглянулись — словно она напомнила им о ситуации, о которой лучше было не заговаривать.

— Шутите? — ответил наконец Мэтт. — Рассказать ей о том, как мы пропустили рейс на Тенерифе, потому что в одном из пассажиров ты опознал преступника, разыскиваемого за ограбление почтовой конторы? — Мэтт посмотрел на Бекку. — К тому времени как он уведомил полицию аэропорта Лутон и типа опознали, подтвердив, что это тот самый грабитель, наш самолет уже улетел, и пришлось перенести рейс на следующий день.

— Ну, это несправедливо, — возразил Джо. — Он кого-то избил почти до смерти.

— А как насчет той женщины, которую ты увидел, когда мы пошли покупать кроссовки в Ковент-Гарден? Ты заставил меня вместе с тобой следить за ней целых полтора часа, пока не прибыло подкрепление и ее не увезли в фургоне с решетками.

— Она была одной из самых успешных в Лондоне магазинных воровок. Мы искали ее больше года.

— Бекка, мы даже не смогли провести вечер с нашими друзьями в Воксхолле без того, чтобы он не заметил двух типов, которых видел на записи, сделанной во время беспорядков в Лондоне. Эти лица хранились в его супермозгу целых пять лет. И мне даже страшно вспомнить, из скольких автобусов или поездов нам пришлось спешно выпрыгивать, потому что ему показалось, будто он кого-то заметил. А еще телепередачи! Он даже может составить список тех, кого заметил на заднем плане сцены, снятой на улице или в супермаркете. Но попросите его по пути домой с работы купить в магазине упаковку салата… в одно ухо влетело, в другое вылетело.

— Да, моя краткосрочная память ужасна, — признал Джо.

— Джозеф говорил мне, что у вас есть маленькая дочка. Не покажете ее фотографию?

У Бекки уже вошло в привычку колебаться, прежде чем показать снимки Мэйси кому-то, кто не знал о ее состоянии. Она открыла альбом на телефоне и нашла фото дочери, одетой в костюм Бэтмена, с широкой улыбкой на лице.

— О боже, — воскликнул Мэтт, и Бекка приготовилась к сочувственным взглядам и вопросам, на которые она ненавидела отвечать. Но этих вопросов не последовало. — Я никогда не видел настолько счастливого ребенка! — продолжил он и повернул экран телефона к Джо. — Посмотри только!

— Симпатичный костюмчик, — прокомментировал Джо. — Будучи в ее возрасте, я был убежден, что я — Паровозик Томас[22].

— А я считал себя Ариэлью из мультика «Русалочка», — хмыкнул Мэтт. — Неудивительно, что раскрытие моей ориентации не стало для моих родителей сюрпризом.

Бекка смотрела, как Джо раскладывает содержимое вока в три миски. Заметила, как он перехватил взгляд Мэтта, и в их глазах читалось, как сильно они любят и ценят друг друга. Бекке очень не хватало таких вот взглядов, брошенных на нее.

— Значит, на работе все знают, что ты гей? — спросила она, когда они уселись за стол. Пес присоединился к ним и улегся у ног Бекки в надежде поймать кусочек упавшей еды.

— Я никогда не делал из этого секрет, просто не особо распространяюсь о своей личной жизни. Точно так же я делал бы, будучи гетеросексуалом.

— И вам нормально с этим живется? Я знаю, что официально у нас не допускается гомофобия, но некоторые старые копы…

— На самом деле, как ни удивительно, именно они мыслят наиболее открыто, потому что видели все это уже давно, и это их не тревожит. Иногда я слышу ехидные комментарии, поданные как шутка, но смеюсь над ними вместе со всеми, и это обезоруживает шутников, когда они понимают, что не могут вывести меня из себя. Полагаю, что на любой работе дела обстоят точно так же. Еще два поколения — и в таком разговоре даже не будет нужды.

— А каково живется работающей матери-одиночке? — спросил Мэтт. — Нелегко, наверное, с учетом всех сверхурочных?

— Это осложняет жизнь не столько мне, сколько моей матери, и она замечательно справляется с присмотром за ребенком; к тому же у меня есть подруги, которые помогают, когда мне это нужно. Мне важно показать своей дочери, что я — сильная женщина, даже когда я себя не чувствую таковой.

— Что случилось с ее отцом?

— Мэтт! — строго произнес Джо и бросил на него укоризненный взгляд. Однако Бекка была не против такой прямоты.

— Это долгая история.

— А у нас есть большая бутылка вина, — отозвался Мэтт.

— Пожалуйста, извини моего невежливого мужа, — сказал Джо.

— Все в порядке, ничего страшного. — Бекка положила свою вилку рядом с миской. — Мэйси не моя биологическая дочь. Я ее тетя. Эмма, моя сестра, — ее настоящая мать… была. Ее убил сожитель. — Бекка помолчала и сделала большой глоток вина. — Он истязал ее физически и психологически, и не знаю даже, сколько раз мы с мамой и папой пытались убедить ее уйти от него. Но он каким-то образом ее удерживал, и она оставалась с ним. Потом, когда забеременела, выяснилось, что носит не одного ребенка — в его семье часто рождались близнецы. Эмма была уже почти на восьмом месяце, когда вдруг передумала и стала собирать вещи, чтобы уйти от него. Но за это он избил ее сильнее, чем когда-либо прежде. К тому времени, как приехали полиция и «Скорая помощь», он уже сбежал, а у нее начались роды. Но до этого он с такой силой ударил ее ногой по голове, что у Эммы случилось кровоизлияние в мозг. Врачи провели экстренное кесарево сечение, и Мэйси выжила, но ее брат — у которого не было синдрома Дауна — умер день спустя. Эмма последовала за ним через неделю.

За столом воцарилось молчание, Джо уставился в свою тарелку. Мэтт положил руку на плечо Джо, словно пытаясь заверить его в чем-то. Бекке было интересно, в чем именно.

— И что случилось с сожителем Эммы? — спросил Джо.

— Дэмьен Торп получил четыре года тюрьмы за нанесение тяжких телесных повреждений, но вышел через три года, — без эмоций ответила Бекка. — Сейчас он на свободе и, вероятно, делает то же самое с какой-нибудь другой женщиной.

Она достала из-под блузки серебряный медальон и открыла его, показав Мэтту и Джо две фотографии размером с ноготь — изображения ее самой и ее сестры.

— Вы действительно похожи, — заметил Джо, и Бекке было приятно это слышать. Ей казалось, что после смерти Эммы она постарела на десять лет разом. В этом медальона они с сестрой навеки застыли в мгновении счастья.

— Что вам нравится в вашей работе? — спросил Мэтт. — На мой взгляд, вы видите в основном ужасно плохих людей, совершающих худшие в мире поступки.

— Иногда это проникает в мысли и задерживается там. Я стараюсь не думать все время о жертвах, чьи жизни оказались разрушены без всякой их вины. Но хочу помочь другим Эммам, которым кто-то должен сказать, что надежда есть. И бывают еще вот такие случаи убийств, когда требуется прилагать все свои умения и знания. Люблю работать в команде, потому что ничто не сравнится с ощущением, когда кто-то один совершает прорыв в следствии, а остальные ставят кусочки головоломки на место.

— Но пока в деле маньяка, которым вы занимаетесь, этого не произошло?

— Пока нет.

— Насколько часто встречаются серийные убийцы?

— Точное число никто не может назвать, но, по оценкам экспертов, в каждый отдельно взятый момент в стране орудует не больше четырех таких разом, — ответил Джо.

— И все? Я думал, что их намного больше, судя по количеству книг и фильмов о них.

— Что меня беспокоит в этом конкретном маньяке — то, с какой скоростью он убивает. Трое за четыре дня, — добавил Джо, подбирая ломтем хлеба остатки соуса со своей тарелки.

— И это только те убийства, о которых нам известно, — сказала Бекка. — Уэбстер направила офицеров на сотрудничество с другими организациями в расследовании их нынешних случаев — и прошлых тоже, чтобы поискать что-либо подобное.

Неожиданно снизу донеслась мелодия «Every Breath You Take» группы «Полис».

— Извините, это мой телефон, — произнесла Бекка, вставая из-за стола. — Наверное, мама.

Спускаясь по лестнице за телефоном, Бекка не могла точно сказать, что заставило ее так расслабиться: два бокала вина или хорошая компания. Хотя ужин с Джо оказался совсем не таким, как ей представлялось, вечер все равно вышел приятный.

Но к тому времени, как Бекка приняла звонок и снова поднялась в столовую, она уже начала трезветь.

— Нам нужно ехать, Джо, — прямо сказала сержант. — Только что нашли четвертый труп.

Бекка и Джо выпили больше предельного количества, допустимого для вождения, а потому им пришлось вызывать такси, и только к одиннадцати часам вечера они прибыли на место последнего по времени преступления.

Сержант Брайан Томпсон, который позвонил Бекке, чтобы уведомить ее об убийстве в Воксхолле, ждал их у дороги, немного не доходя до недавно построенного жилого комплекса. Дом, окруженный полицейским кордоном, насчитывал в высоту три этажа, и в каждом окне горел яркий свет.

— Сначала восток, потом запад, а теперь он подался на юг от реки, — заметила Бекка, пока Джо расплачивался с водителем такси. — Расширяет зону действий.

— Ты думаешь, это имеет какое-то значение?

— А бог его знает. Инстинкт подсказывает мне, что он не живет ни в одном месте из тех, где убивает, и что он скорее из пригорода. Но выделил время на то, чтобы как следует изучить эти места. Он внимательно следил за своими жертвами, но не является любителем слежки. — Бекка закинула в рот три мятных пастилки. — От меня пахнет алкоголем? — спросила она и дохнула ему в лицо. Джо покачал головой.

Вдоль дороги практически сплошняком были припаркованы полицейские машины со служебными знаками, тротуар возле дома был обнесен лентой. Поблизости стояли еще несколько полицейских машин, два белых фургона экспертно-криминалистической службы и две машины «Скорой помощи» с открытыми задними дверцами; их двигатели работали на холостом ходу.

Джо потер усталые глаза и окинул взглядом улицу и хаос, царящий в районе, где еще пару часов назад все было тихо и мирно. Некоторые местные жители глазели на происходящее из своих садов, разбитых перед домами; другие сгрудились у окон, снимая все на мобильные телефоны. Джо прикинул, каково было бы делать свое дело, не рискуя каждый раз, что тебя заснимет какой-нибудь посторонний человек, увидевший мигание синего проблескового маячка. Однако от любопытных соседей тоже может быть польза. Это означает, что потенциально есть свидетели преступления.

Повсюду сновали констебли в форме, поочередно опрашивая население района, в то время как другие, включив мощные фонарики, обшаривали сады, гаражи, сточные канавы и кюветы. Дорога была озарена уличными фонарями, лучами фар и светом из окон, и Джо было проще всматриваться в лица, выискивая кого-нибудь знакомого.

— Леди и джентльмены, сегодня нас ждет кое-что особенное, — бросил Нихат Одедра в адрес новоприбывших. — Погодите, пока не увидите жертву.

— Подозреваемый тот же самый?

— Мы придерживаемся этой версии, потому что, насколько нам известно, лишь один преступник из ныне действующих в Лондоне убивает настолько разнообразными способами. На этот раз он превзошел сам себя.

— И кто жертва?

— Мы полагаем, что это Гарри Доусон, владелец дома. Но тело настолько изуродовано, что опознать его трудно.

Бекка и Джо переглянулись. Теперь оба ожидали самого худшего.

— Кто его нашел? — спросил Джо.

— Жена, когда вернулась с детьми, — они весь день отсутствовали дома. Сейчас их увезли подальше, за ними присматривает офицер по работе с семьями. Угадайте, кем работал Доусон?

— Не парамедиком, случайно? — осведомилась Бекка.

— Нет, но достаточно близко. Он одиннадцать лет был пожарным.

— Это означает, что в двух последних убийствах прослеживается хоть какая-то схема, — сказала Бекка, кивнув. — Что он имеет против работников экстренных служб?

— Понятия не имею, но сейчас это наша основная линия следствия. — Нихат указал на груду запечатанных пакетов с полиэтиленовыми комбинезонами внутри. — Наденьте, прежде чем заходить в дом.

Шурша полиэтиленом, Бекка и Джо натянули белые комбинезоны, перчатки, маски и бахилы поверх собственной одежды. Облачившись таким образом с головы до пят, они назвали свое имя офицеру, отвечавшему за охрану места преступления.

Бекка заметила, как в машину садится врач — та же самая, которая приезжала на место убийства Бёрджесса.

— Даже в такое время ночи все еще жарко, — сержант вздохнула. — Все равно что завернуться в полиэтилен и забраться в сауну.

— Потея так много, сбрасываешь вес, так что нет худа без добра, — отозвался Джо.

Они поднырнули под желтую ленту и зашагали строго в том направлении, куда указали им коллеги. Оба понимали, что чем меньше народа присутствует здесь, тем лучше — меньше риска уничтожить улики. Они старались не заходить туда, где еще шел обыск и сбор улик. Фотограф снимал все подряд, каким бы неважным оно ни казалось, а оператор записывал круговую панораму каждой из комнат.

Возле двери в хозяйскую спальню Бекка кивком поздоровалась с детективом-сержантом Майком Райаном — офицер, ответственный за вещдоки, собирал в пакеты все, что надлежало собрать, снабжал эти пакеты ярлыками и следил, чтобы улики не перепутались. Перед Беккой и Джо возникла старший суперинтендант Уэбстер.

— Томпсон сообщил вам о том, что произошло? — спросила она, не тратя времени на вежливость.

— Только имя и род занятий жертвы, но не подробности его смерти.

Уэбстер отошла в сторону, чтобы Бекка и Джо могли взглянуть на результат своими глазами.

Гарри Доусон лежал, распростершись на спине на полу спальни в позе морской звезды. Тело его было настолько изранено, что ни Бекка, ни Джо не знали, на чем сосредоточить внимание в первую очередь.

Взгляд Джо был прикован к ужасным ожогам на лице и руках убитого.

— Кислота? — спросил он, и Уэбстер кивнула. Теперь Джо понимал, почему формально Доусон не был опознан. Внешние слои плоти были сожжены так, что от губ, носа, глаз и частично ушей не осталось практически ничего.

Потом Джо заметил зазоры между кистями, предплечьями, верхней частью руки и плечами, а также между ступнями, лодыжками, голенями, коленями и бедрами. Он осознал, что каждая из этих частей была отделена от остальных и помещена примерно в сантиметре от того места, где должна располагаться. Судя по количеству крови, впитавшейся в светло-бежевый ковер и забрызгавшей обои с геометрическим рисунком, Доусон, скорее всего, был еще жив во время этого расчленения. Наконец Джо взглянул на его грудь: она была вскрыта посередине и широко распахнута; сломанные ребра и разодранная кожа все еще удерживались в таком положении огромным металлическим орудием.

— Господи Иисусе, — произнес Джо. — На кой черт он это сделал?

Бекка покачала головой и окинула взглядом остальную часть комнаты. В углу стоял осветительный кронштейн, но все лампы в нем были разбиты, осколки стекла блестели на ковре. К стене был прислонен матрас, покрытый темными разводами.

— Кровь, — сказал Майк, предвосхищая ее вопрос. — Когда его тело было обнаружено, поверх него лежал матрас.

По комнате было разложено какое-то оборудование. Джо опознал дефибриллятор, который используют, чтобы запустить сердце; другие орудия напоминали обычные инструменты, такие как кусачки и плоскогубцы, только огромных размеров.

— Что это за штуковины? — спросила Бекка.

— Насколько нам известно, это базовое оборудование, используемое пожарными командами, — ответил Майк.

— Его убили собственными инструментами?

— Сомневаюсь, что что-либо из этого принадлежало лично ему или что он хранил все это у себя дома. Гидравлические ножницы, которыми, по всей вероятности, и отсекли его конечности, используются для разрезания металла и для извлечения людей из автомобилей. Они настолько мощные, что проходят через кость, как нож сквозь масло. А расширитель, вставленный в грудь, применяется, например, чтобы отжать дверцу автомобиля, заклиненную в результате столкновения. Даже осветительный кронштейн относится к пожарному оборудованию.

— Возможно, если у убийцы был доступ к этому оборудованию, он тоже работает в этой службе. Или он бывший коллега убитого, затаивший обиду за что-то, — обратилась Бекка к Джо.

— Поскольку все смерти настолько разные, выглядит так, будто каждая скроена под конкретную жертву, — отозвался он.

— Майк, есть ли на этих инструментах серийные номера, чтобы мы могли отследить их происхождение?

— Мы сможем изучить их все после того, как они будут запакованы в качестве вещдоков.

Джо и Бекка еще раз окинули взглядом комнату, прежде чем спуститься вниз. Джо всмотрелся в фотографии убитого и его семьи, висящие на стенах. Муж и жена в день свадьбы, Доусон в полном снаряжении пожарного вместе со своими детьми; все четверо на пляже на фоне Блэкпулской башни. Джо задумался, какой страшный эффект окажет смерть Доусона на дальнейшую жизнь его детей. Он знал, каково это — когда тебя без предупреждения лишают детства.

Нихат покинул двух офицеров, с которыми беседовал до этого, и присоединился к Джо с Беккой. Чуть в стороне в одиночестве стоял Брайан Томпсон, закрыв глаза и зажимая руками рот.

— С ним все в порядке? — тихо спросила Бекка у Нихата.

— Да, но почему-то это убийство его особенно потрясло.

— Когда-то он был совершенно невозмутимым. Мне кажется, с возрастом Брайан становится сентиментальным.

— Как бы привычны мы ни были к таким ситуациям, иногда даже одной хватает, чтобы напомнить нам, что все мы люди. Что вы думаете об увиденном?

— Маньяк действительно набрал обороты, верно? — сказала Бекка, пока они с Джо снимали с себя защитное облачение. — Если он принес с собой все это снаряжение, соседи могли видеть, как он его нес. Опрос по окрестностям нам что-нибудь дал?

— По словам парня из дома номер двадцать два, сегодня перед домом Доусона на час припарковался какой-то фургон. Парень видел, как мужчина в бейсболке три или четыре раза заходил в дом и выходил обратно, неся коробки, однако в его лицо он не всматривался. Может быть, на совещании нам скажут что-нибудь еще.

— Время и место совершения убийств не следуют какой-то определенной схеме, — сказал Джо, размышляя вслух. — Быть может, это имеет какое-то отношение к их работе? Может, нам нужно понять, представителя какой профессии он изберет следом? Есть идеи?

— Ни малейших, — отозвалась Бекка, покачав головой. — Скрестим пальцы за то, чтобы это не был один из нас.

Он внимательно наблюдал за местом четвертого убийства с противоположной стороны дороги.

В тишине пустой гостиной он сидел в раскладном полотняном кресле, часто постукивая ногой по виниловому покрытию пола, как будто страдал хореей[23]. Несмотря на отсутствие в доме электричества, ему не нужно было включать фонарик, чтобы сориентироваться. Синие и белые огни машин экстренных служб, припаркованных снаружи, давали достаточно света, чтобы он мог свободно передвигаться из комнаты в комнату своего временного жилища.

По прихоти фортуны за месяц до того, как имя пожарного оказалось в первой строке списка, его фирма выставила в аренду это двухкомнатное жилье в блоке на две квартиры, что обеспечило идеальный наблюдательный пункт. Госпожа Удача улыбалась ему. «Знак того, что я на верном пути», — говорил он себе, несмотря на то что не был суеверен.

Он потянулся за полупустой пачкой «Мальборо лайт», лежащей на полу, и достал четвертую сигарету за час. Поднося ее ко рту, учуял остаточный запах бензина, впитавшийся в рукав. Наполнил горючим четыре канистры и оставил их в запертом гараже, взятом в аренду. В целях предосторожности он снял худи. Когда кончик сигареты затлел, этот звук напомнил тот, что раздавался, когда мать тушила бычки о его кожу. Она никогда не выбирала в качестве цели его руки или ноги — ожоги на открытой коже могли привлечь внимание учителей или социальных работников. Ей всегда хватало трезвости, чтобы коснуться горящей сигаретой его спины или голых ягодиц. Он сделал глубокий вдох и щелчком сбил пепел в сторону.

Побуревшая, умирающая юкка в горшке, оставленная предыдущими жильцами, свесилась на камин. Она была похожа на одно из растений, которые он держал у себя в спальне на подоконнике, когда был юн. Намеренно не поливал их, пока земля не становилась сухой, словно кость, а листья не делались ломкими и не начинали опадать. Только когда растения были уже на грани смерти, он даровал им воду и солнечный свет, которых они жаждали, а потом повторял процесс снова и снова.

Затем поднялся на уровень выше — до насекомых и моллюсков. Ловил и морил голодом мокриц и улиток, пока те не впадали в летаргию, а потом позволял им поесть гниющих корней и листьев — просто чтобы посмотреть, как далеко он может зайти, не убивая. И когда их было уже недостаточно, чтобы удовлетворить его любопытство, он обратил внимание на соседскую кошку черепаховой масти. Держал ее запертой в сарае, две недели давая самый минимум воды и совсем не давая еды. Потом, когда он пришел, чтобы покормить ее, то, открыв дверь, обнаружил, что она произвела на свет выводок котят. Но ей нечем было их кормить, и они быстро умерли. Кошка даже начала поедать одного из них. У него не было сомнений, что при сходных обстоятельствах его мать поступила бы с ним точно так же.

У него за спиной был прислонен к стене чемодан, застегнутый на «молнию», — он не хотел, чтобы его одежда пропиталась табачным дымом. На полу лежали скатанный спальный мешок и сложенное полотенце, которое он использовал вместо подушки во время ночевки здесь. Подо всем этим по полу было расстелено полиэтиленовое полотнище — чтобы не оставить никаких следов, по которым его можно было бы идентифицировать: ни случайной капли слюны, ни выпавшей ресницы, ничего.

Его роль в сегодняшнем представлении была сыграна, но это не конец истории, и он подозревал, что в эту ночь ему практически не придется спать. Он обнаружил, что после убийства, как правило, не спится.

Ему нравилось наблюдать со стороны за следственными процедурами; его пленяло то, как полицейские эффективно и методично обследуют место преступления — словно муравьи, обустраивающие муравейник. Он представлял, как они перемещаются по дому, отчаянно выискивая улики, по которым можно было бы опознать его, и делают это хореографически слаженно, не сознавая, что он слишком умен, чтобы беспечно выдать себя какой-либо ошибкой. Он не для того посвятил два года скрупулезному планированию и изучению, относясь ко всему и ко всем с обдуманной тщательностью, чтобы позволить чему-либо пойти не так.

Счет смертей ныне дошел до цифры четыре. Он несколько мгновений наслаждался этой цифрой — ведь прошел больше половины пути до финишной черты. Сегодня он уделит некоторое время торжеству, а потом займется финальной подготовкой к коронному убийству. Он не может позволить себе задерживаться здесь или почивать на лаврах.

Он широко зевнул, щелкнув челюстью, и этот зевок застал его самого врасплох. Свежая доза кокаина, приобретенная по пути к дому пожарного, позволяла ему не уснуть, однако заставила мозг работать вразнобой с телом. Мышцы все еще ныли от переноски тяжелого пожарного оборудования из фургона в дом и вверх на два лестничных пролета. На миг он неохотно испытал уважение к людям, которые проделывали такую работу день за днем. Потом покачал головой, и его сочувствие испарилось. «Они должны знать, что не неприкосновенны», — напомнил он себе.

Он бросил сигарету в жестяную банку, и та зашипела, упав в кока-колу, плескавшуюся на донышке. Такой же звук издала крепкая кислотная смесь, составленная из бытовых чистящих средств, когда он плеснул ее в лицо пожарному, открывшему дверь. Других из своего списка он обездвиживал седативными препаратами, не давая им шанса закричать, так что это был первый раз, когда он слышал чью-то реакцию на причиненную им боль. Для его слуха это была настоящая симфония. Седативный препарат последовал уже потом, и он смог справиться с врагом.

Однако никакая боль, испытанная Гарри Доусоном, не могла возместить ту, которую он причинил. Причиной его смерти стала безответственность. Несколькими днями раньше, когда Думитру затянуло под колеса поезда, крошечная часть личности убийцы задалась вопросом: справится ли он с ролью палача? Теперь он получил ответ на этот вопрос. Эта роль становилась для него второй натурой.

Доусона он выслеживал несколько месяцев, как и всех остальных. Порой шел за ним и его родными буквально по пятам — достаточно было бы протянуть руку, чтобы погладить дочь пожарного по голове. И чем ближе он подбирался к Доусону, тем сильнее ненавидел его. Тот не заслуживал семьи, не заслуживал детей, которые обожали его. После того, что сделал, он не заслуживал, чтобы кто-либо любил его.

Возле огражденного участка улицы остановилось черное такси, и он прищурился, чтобы разглядеть новоприбывших. Опять она. Он потер руки, и на его губах появилась улыбка. Осознание того, что она вернулась, что она совсем рядом, вызывало у него покалывание, пробегавшее по позвоночнику и растекавшееся по плечам.

Он включил камеру на телефоне и увеличил изображение, чтобы получше рассмотреть ее. Потом, закурив новую сигарету, наблюдал, как она влезает в защитное облачение и скрывается в доме, где произошло убийство. Попытался представить, каким будет выражение ее лица, когда она увидит, что он сделал с пожарным…

Он надеялся, что она хотя бы отчасти оценит его труды.

— Пока ничего такого не увидел? — с надеждой спросила Бекка.

— Пока нет, изображение слишком зернистое, — отозвался Джо и переместил телефон к другому уху. — Было бы проще, если б он угнал фургон не ночью… при дневном свете все видно отчетливее.

— Я ни черта не вижу на своем телефоне, даже когда увеличиваю его лицо до предела.

Джо не отрывал глаз от кадров на мониторе.

— Его машина припаркована так, что скрывает верхнюю часть лица, а передний край худи поддернут так, чтобы спрятать рот и нос. Но мне случалось опознавать людей, имея даже меньше исходного материала.

— На бейсболке что-нибудь написано?

Джо сильнее увеличил изображение и прищурился.

— Похоже, что-то по-французски. Кажется, «Casino de la Forêt».

В главной комнате отдела расследования особо тяжких преступлений находилось не менее дюжины других детективов, занятых каждый своей частью головоломки. Наутро после убийства Гарри Доусона многие из них все еще оставались на месте преступления, обследуя прилегающую территорию, продолжая опрос соседей и патрулируя места, где прохожие могли что-либо заметить.

В совсем другой части Лондона Бекка припарковала полицейскую машину без опознавательных знаков в промзоне Актона, где они с детективом-сержантом Брайаном Томпсоном нашли труп Уильяма Бёрджесса. Она отключила телефон от гарнитуры и вполголоса обругала жару, выйдя из уютного кондиционированного салона автомобиля. То, что ей позволили взять служебную машину, ощущалось Беккой как маленькая победа в войне за то, чтобы ее воспринимали всерьез.

Бекка и Джо получили шесть кадров, на которых был изображен фургон, — они были сделаны камерами автоматического распознавания номерных знаков на дорогах, пока фургон ехал от стоянки местной курьерской компании. Было объявлено, что его угнали, и когда фургон проезжал в поле зрения каждой камеры, та автоматически считывала номер на лицензионной пластине и проверяла его по базе данных разыскиваемых авто. Когда полиция опрашивала соседей Доусона, один из них упомянул о логотипе на борту фургона, и впоследствии было подтверждено, что это именно та машина, которая была украдена. Джо отчаянно надеялся, что сможет опознать водителя.

Ранее он рассказал Бекке о том, как однажды использовал свои умения суперраспознавателя, чтобы идентифицировать по кадрам с камер автоматического распознавания водителя, который сбил пенсионера и скрылся с места происшествия. Он узнал его по фото в центральной столичной базе данных криминалистики и проследил связь с ограблением двухлетней давности. Это давало надежду на то, что магия суперраспознавателя сработает снова.

Держа телефон возле уха, она слышала, как Джо стучит по клавишам и бормочет себе под нос, пробуя различные трюки и программы, дабы улучшить качество изображения и рассмотреть какие-либо знакомые черты. Но, поскольку объективы камер фокусировали внимание скорее на номерной пластине, чем на человеке, сидящем за рулем, было трудно рассмотреть лицо подозреваемого, особенно из-за того, что он старался это лицо скрыть.

— Дьявол, — произнес наконец Джо, признавая поражение. — Все, что я смог рассмотреть, — это нос и крошечная часть щеки. Наверное, свяжусь по электронной почте со своим отделом и проверю, не сработает ли у кого-нибудь звоночек. Но не особо надейся.

— Обычно ваши подозреваемые даже не думают о том, чтобы прятать лицо на разных дорогах, верно? — спросила Бекка.

— Нет, а что?

— Значит, он уже знал, где установлены камеры. Он знал, куда ехать, какая дорога куда ведет и где нужно прикрыть лицо. Избегает ненужного риска.

— Но он рискнул, когда разгружал фургон при свете дня и заносил оборудование в дом человека, которого намеревался убить. Чтобы принести все, ему понадобилось минимум четыре ходки от машины до спальни.

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, где он раздобыл это оборудование?

— Серийные номера свидетельствуют, что все это — старое оборудование с пожарных станций по всей стране, списанное и замененное более современным. Старое оборудование было отправлено в Восточную Европу. Потом то, что не понадобилось европейцам, было продано через интернет. Наши люди сейчас просматривают такие торговые сайты, как «И-бэй», «Гамтри», «Крэйглист» и «Фейсбук маркетплейс». Ты уже у фургона?

— Только что доехала.

Металлический остов сожженного дотла украденного фургона был спрятан от посторонних глаз под синим пластиковым тентом. Его аккуратно погрузили на эвакуатор, чтобы отвезти в криминалистический отдел столичной полиции для изучения. Бекка едва могла различить контуры обожженного кузова, когда прямые лучи солнца просвечивали тент. Экспертам повезет, если они найдут хоть какие-нибудь следы — от фургона почти ничего не осталось. Даже шины расплавились в резиновые лужицы, и их пришлось отдирать от асфальта.

— Почему он сжег его в том же самом месте, где убил Уильяма? — спросил Джо. — Криминалистическая бригада, должно быть, едва уехала оттуда, когда он вернулся на это место.

— Потому что он с нами играет?

— Быть может, этот район ему хорошо знаком?

— Может. В любом случае я собираюсь осмотреться, чтобы понять: нет ли чего-нибудь слишком очевидного, что мы упустили. Сообщи, если в твоей странной башке проявится что-нибудь знакомое.

— Сообщу.

Бекка завершила звонок и повернулась, всматриваясь в обшарпанные здания вокруг. Крыши из гофрированного железа, сгнившие деревянные рамы окон и заколоченные двери свидетельствовали, что все эти строения заброшены вот уже много лет. Тут и там торчали выгоревшие на солнце щиты «Продажа» и «Аренда».

Бекка вытянула руки, покрутила шеей из стороны в сторону, чтобы ослабить напряжение в мышцах, и направилась к бетонному дворику, за которым тянулся ряд зданий. Она вернулась домой поздней ночью, когда ее мать и Мэйси уже давным-давно спали, и уехала на работу еще до того, как они проснулись. Бекка в очередной раз отогнала прочь чувство вины и пообещала себе, что возместит им свое отсутствие, когда это расследование будет завершено.

Она подергала за ручки две двери, ведущие в пустое здание. Обе были заперты. Бекка посмотрела сквозь треснувшее оконное стекло и увидела на полу внутри обломки крыши и пятна дневного света, падающего сквозь проломы в потолке. По рваному линолеуму были разбросаны остатки мебели, на стенах тут и там виднелись граффити.

Бекка шла вдоль ряда строений, пока не достигла того, которое располагалось ближе всего к месту обнаружения машины «неотложки» и тела Бёрджесса. Окна отблескивали, мешая заглянуть внутрь, но через уголок, где солнцезащитное покрытие отклеилось, Бекка смогла рассмотреть отпечатки подошв на пыльном полу. Ей стало любопытно, и она обошла здание сбоку, пройдя через пролом в ограждении, через заросший пустырь, который полиция уже осмотрела. На поросшей сорняками парковке лежали разбитые деревянные поддоны и металлические бочки из-под смазки. Бекка осознала, что все задние двери зданий заперты на висячие замки, кроме одной — двери пожарного выхода на втором этаже.

Она вскарабкалась по лестнице, толкнула дверь и, включив карманный фонарик, осмотрелась по сторонам.

Здание было поделено на несколько помещений; все они были пусты, с верхнего полуэтажа можно спуститься вниз, на первый. Здесь также не было никакой мебели, не считая пустых пластиковых стоек и каталожного шкафчика, опрокинутого набок. Все в этой комнате было грязным — кроме окна. Бекка спустилась вниз по лестнице, чтобы взглянуть поближе.

Окно было заклеено зеркальной пленкой, позволяющей смотреть наружу, но никому не дающей заглянуть внутрь. На этой пленке не было пыли, что заставляло предположить: ее наклеили недавно. В самом центре помещения, за спиной у Бекки, стояло старое пластиковое кресло, с которого открывался идеальный вид на место убийства. Вокруг кресла тоже виднелись следы — тот, кто сидел в нем, смотрел в окно, невидимый снаружи, но способный увидеть все, что происходит там. А в тупике, затерянном в лабиринтах этой заброшенной промзоны, происходило лишь одно событие, достойное подобного внимания.

— Ты был здесь, — сказала Бекка вслух. — Ты убил Бёрджесса, а потом сидел здесь и наблюдал за нами.

Детектив-инспектор Нихат Одедра и старший суперинтендант Кэролайн Уэбстер ждали Бекку на месте убийства пожарного, пока она мчалась через весь Лондон так быстро, как только позволяли утренние субботние пробки.

Бекка позвонила Нихату, чтобы объяснить, что она нашла в пустом складском помещении, потом ждала, пока два офицера полиции обеспечат охрану участка до прибытия экспертов-криминалистов. Вернувшись в Воксхолл, сержант припарковалась в конце той части улицы, которая все еще была оцеплена полицейским кордоном, протиснулась мимо репортеров и телевизионщиков и бросилась к коллегам. Уэбстер, Нихат и Брайан стояли перед длинным рядом домов в окружении белых полицейских фургонов без опознавательных знаков. Бекка предположила, что — или кто — находится в этих фургонах.

— Прошлой ночью он наблюдал за нами, а может быть, наблюдает и сейчас, — сказала Бекка. — Он спланировал все так тщательно, что хотел проследить за каждой смертью до конца, от момента, когда обездвиживает жертву препаратом, и до того, как труп увозят в машине «Скорой помощи». — Она бросила взгляд на окружающие дома. — Наверняка на одно из этих окон наклеена точно такая же зеркальная пленка, чтобы снаружи мы ничего не увидели.

Нихат посмотрел на свою планшетку для записей и проверил список имен и адресов, который полиция составила во время обхода квартала.

— Только в двух домах нам никто не открыл, — сообщил он. — Дом номер семьдесят — соседи полагают, что те уехали отдыхать куда-то на природу. А из дома номер тридцать три жильцы съехали примерно месяц назад. — Он указал на здание на противоположной стороне улицы, за три дома от места убийства.

— Он хочет видеть все, что произойдет после убийства, потому выбирает самый лучший из возможных наблюдательных пунктов, — произнесла Бекка. — Скорее всего, номер тридцать три.

Она повернула голову, чтобы получше разглядеть упомянутый дом. Его местоположение позволяло убийце почти без помех наблюдать за ними как с верхнего, так и с нижнего этажа. Нихат и Уэбстер вслед за Беккой подошли к одному из двух окон, расположенных на первом этаже, и она заглянула внутрь.

— Пленка, — тихо произнесла Бекка. — Он был здесь.

Все три офицера вернулись к дороге, по пути Нихат отдавал распоряжения по рации. Боковые двери двух фургонов распахнулись, и дюжина вооруженных офицеров в бронежилетах и касках спрыгнули на тротуар. Четверо бегом обогнули дом с тыльной стороны, другие заняли позиции по бокам от окон и парадной двери. По приказу Нихата один из них с силой постучал в переднюю дверь и представился; потом, скоординировав свои действия с теми, кто зашел с обратной стороны дома, офицеры пустили в ход таран, чтобы разом выбить переднюю и заднюю двери и ворваться внутрь.

Сердце Бекки колотилось вдвое чаще обычного; она скрестила пальцы и молилась о том, чтобы они застигли подозреваемого в доме. Прошли две самые длинные минуты в карьере Бекки, и Уэбстер наконец получила сообщение о том, что все чисто и можно войти. Дом был пуст.

В гостиной Бекка увидела ту же самую композицию, что и на складе, — отражающая пленка, наклеенная на стекло, и кресло, на этот раз полотняное, которое было установлено напротив окна так, чтобы обеспечить наилучший вид на место преступления.

— Черт! — разочарованно рявкнула Бекка и ударила ладонью по стене. — Мне следовало заметить это раньше.

— Вызовите сюда криминалистов, пусть обыщут дом, — приказала Уэбстер, прежде чем выдворить всех наружу. — Узнайте, кто владелец здания и где он сейчас находится.

По пути к выходу Бекка покачала головой, а потом позвонила Джо, чтобы сообщить ему о своей неудаче.

Она понятия не имела, что из толпы репортеров и зевак, собравшихся дальше по улице, за ней кое-кто наблюдает.

Его разбудил громкий храп. После семнадцатичасовой вахты и выпитых по возвращении домой трех стаканов мерло Зои уснула мертвым сном.

Перенеся женщину с дивана в спальню ее убогой квартиры, он стянул с нее форму — а она даже не пошевелилась. Прошло два, может быть, даже три часа крепкого сна, прежде чем тяжелое дыхание Зои перешло в громкий горловой храп. Он покачал головой, надел спортивные штаны и закрыл за собой дверь спальни.

Посмотрев на свои часы, с потрясением обнаружил, что уже воскресенье и что изрядную часть последних тридцати шести часов он провел либо в дремоте, либо в полноценном сне. Он покидал дом напротив жилища пожарного в спешке, хотя планировал остаться дольше. И оставался — пока не получил сообщение, предупредившее его о том, что та женщина-детектив догадалась: он следит за последствиями каждого убийства, прячась поблизости. Он ее недооценил. Прибрав за собой, он сбежал через заднюю дверь, открыл калитку и ушел по параллельной улице.

Иметь осведомителя в полиции оказалось весьма выгодно.

Перенеся пустые бокалы из-под вина в раковину, он поставил свой ноутбук на кофейный столик и открыл приложение «Нетфликс». Щелкнул по разделу «Избранное», и на экране появилась заставка французского фильма 1986 года «Тридцать семь и два по утрам». Нажав на кнопку воспроизведения, он надел беспроводные наушники и улегся на диван.

Когда этот фильм только-только вышел, он был еще совсем мальчишкой, поэтому оставался в неведении, пока эту ленту не прокрутили в клубе киноклассики его университета. И даже сейчас, когда на экране появилась актриса Беатрис Даль, в желудке у него затрепетал целый сонм бабочек. Не только ее акцент напоминал ему про Одри Моро, но и ее глубокие карие глаза, чуть заметный зазор между двумя передними зубами и волосы цвета воронова крыла.

Он только-только отметил в одиночестве свой тридцатый день рождения, когда впервые увидел любовь всей своей жизни. Его коллеги по работе, Габриэль и Люк, пригласили его на свадебный банкет. И тогда, в саду при кафе, он увидел ее — в мягком бело-кремовом свете фонариков праздничной гирлянды. Как будто кто-то нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и все вокруг замерло, кроме них двоих. Его сердце трепетало, и приходилось прилагать усилия, чтобы не потерять сознание.

На каблуках ее рост достигал почти шести футов[24], она возвышалась над ним на добрых два дюйма. Волосы уложены мягкой волной, скорее хорошо сложена, чем худа. Губы у нее были сочные, и его одолевало желание узнать, каково будет целовать их. Она о чем-то говорила с Габриэль, когда к нему подошел Люк с бутылкой импортного пива в одной руке и сигаретой — в другой.

— Хорошо проводишь время, приятель? — гаркнул он — громче, чем требовалось, чтобы перекричать музыку, гремящую из колонок.

— Да, вечер удался, — солгал он. Как правило, он терпеть не мог свадьбы, но Люк был его начальником в строительной фирме, и если б он отверг приглашение, это выставило бы его не в лучшем свете. Однако он был признателен, что саму церемонию новобрачные провели в кругу семьи, и ему пришлось присутствовать только на вечернем банкете. Приглашение было на две персоны, но он пришел один.

Он планировал уйти сразу после жаркого со свининой, когда никто не будет на него смотреть. Но планы поменялись, когда он увидел подругу Габриэль.

— С кем это разговаривает твоя жена? — спросил он, не сводя глаз с женщины. Она заправила прядь волос за ухо, потом откинула голову и засмеялась над какой-то фразой Габриэль.

— Вот поэтому я и здесь, — продолжил Люк. — Она спрашивала о тебе.

— Обо мне? — с недоверием переспросил он. По сравнению с ней он снова был бежевым.

— Ее зовут Одри, она кузина Габриэль, из Франции. — Люк, должно быть, увидел разочарование, промелькнувшее на его лице. — Не волнуйся, живет здесь, в Лондоне.

— И что она спросила обо мне? — спросил он, потом остановился, боясь, что подобный вопрос заставит его выглядеть влюбленным подростком.

— Она хотела узнать, кто ты и откуда мы тебя знаем. Я сказал ей, что ты наш офисный сторож и бабник, который трахает все, что шевелится.

Кулаки сжались словно сами собой, как будто он хотел ударить Люка за такие шуточки.

— Да нет, я сказал ей, что ты одинок и что каждую среду мне приходится выпинывать тебя на корт, чтобы поиграть в сквош. Пойдем со мной.

Прежде чем он успел запротестовать, Люк ухватил его за локоть и поволок туда, где стояли Габриэль и Одри.

— Побуду сводней, — расхохотался Люк, когда два незнакомых между собой человека оказались лицом к лицу. — А теперь прошу прощения, я собираюсь увлечь свою прекрасную молодую жену на танцпол.

В течение своей жизни он постоянно переключался между застенчивостью, уверенностью, беспокойством, самоутверждением и самоконтролем. Он научился флирту и умел без особого труда очаровать женщину, с которой пришел на свидание, назначенное через сайт знакомств, и увлечь ее в постель. Однако в подобных ситуациях, когда эмоции почти не подчинялись ему, клаустрофобия вновь давала о себе знать. Это было похоже на те времена, когда мать запирала его в чулане под лестницей, — внутри как будто начинало скручиваться мокрое полотенце, дышать становилось трудно. Он не чувствовал к этой прекрасной незнакомке ничего, кроме благоговения. Это была любовь с первого взгляда к его собственной Беатрис Даль. Но когда дело дошло до разговора, он не знал, что сказать. К счастью, она сама повела беседу.

— Моя кузина сказала мне, что вы вместе работаете здесь, в Лондоне, верно? — спросила она. Акцент у нее был мягкий и мелодичный. Ему понравилось, как она произнесла название столицы: «Лун-дан».

— Да. — Он улыбнулся. Она продолжала смотреть на него, словно надеялась, что он ответит ей полной фразой, а не одним словом. Но ему казалось, что язык у него онемел, и сказать еще что-либо было невозможно.

— Я работаю в детском саду в Финсбери-парке, — сказала Одри. — Вы знаете этот район?

— Нет… не очень хорошо.

Снова наступило молчание — он чувствовал, что она вот-вот потеряет к нему интерес. А потом он будет грызть себя, глядя с другой стороны сада, как она общается с кем-то более разговорчивым, способным удержать ее внимание. Он ждал, что Одри сейчас уйдет под каким-либо предлогом, только она этого не сделала.

— Как давно вы живете здесь? — пробормотал он наконец.

— Уже полтора года. Когда я была совсем юной, мы с моей семьей проводили чуть ли не каждое Рождество здесь, в Лондоне, с семейством Габби, и я влюбилась в этот город. А как насчет вас?

— Я вырос в пригороде, — ответил он. — А после университета вернулся в Лондон. — Он не стал упоминать о том, что его обучение в университете длилось всего год.

Неожиданно музыка сделалась громче, и он смог различить приглушенный голос диджея, приглашавшего всех на танцпол. Заиграла песня Майкла Джексона «Don’t Stop ’Til You Get Enough», и глаза Одри сверкнули.

— Надеюсь, вы танцуете лучше, чем разговариваете, — поддразнила Одри и взяла его за руку. Ее ладонь была теплой и бархатистой. — Идемте.

Они двигались среди десятков других людей на танцполе, но он видел только ее. И знал: готов сделать что угодно, лишь бы продлить этот момент до конца своей жизни…

— Почему ты опять смотришь этот чертов фильм?

Он не слышал, как Зои вошла в комнату, и ее восклицание заставило его вздрогнуть. Он потер глаза и бросил на нее ненавидящий взгляд, пока на ноутбуке шла предпоследняя сцена «Тридцать семь и два по утрам». Зои оторвала его от женщины, которую он любил, — пусть даже теперь Одри присутствовала только в его грезах.

— Честное слово, не знаю, как ты можешь читать субтитры, у меня от них глаза болят, — простонала Зои и направилась в кухню. Она достала из холодильника бутылку воды и проглотила две таблетки. — Аспирин, — пояснила без всякой нужды. — По крайней мере, так у меня утром не будет похмелья. А теперь пойдем спать.

Он кивнул, неуверенно поднялся на ноги и бросил последний взгляд на Беатрис Даль, прежде чем закрыть крышку ноутбука. Он хотел бы, чтобы Одри можно было вернуть вот так просто — одним прикосновением к тачпаду. Он лежал рядом с Зои, пока та снова не погрузилась в глубокий сон, потом выбрался из постели и надел рубашку и брюки. Запечатлев на губах женщины долгий поцелуй и погладив ее по голове, тихо закрыл за собой дверь и ушел.

Солнце, прожаривавшее улицы Лондона вот уже десять дней подряд, не намеревалось умерять свой пыл. Если верить метеорологам, не хватало всего нескольких градусов Цельсия, чтобы побить температурный рекорд апреля. Хотя к тому времени, как Бекка переступила порог своего дома, уже наступили сумерки, из-за повышенной влажности воздух казался липким и грязным. Весь день она мечтала о прохладном душе и бокале вина.

Бекка собралась с духом и подсчитала, как долго она уже не видела мать или дочь — так, чтобы разговаривать с ними вживую, а не по телефону. В последнее время она приходила домой, когда те уже спали, и уходила до того, как просыпались. Последние несколько дней сливались один с другим, и Бекка не могла даже сказать, сколько этих дней было. Сегодня, по крайней мере, не стряслось ничего, и ей пришлось лишь заниматься бумажной работой и распутывать следы, не приведшие никуда.

В эти минувшие дни Бекка загоняла мысли о двух самых своих близких людях в дальние уголки сознания, твердя себе, что главный ее приоритет сейчас — работа. Если она сможет наладить свою карьеру и поставить перед собой четкую цель, то все остальное, включая ее материнские обязанности, само собой встанет на место. Но договориться с Хелен будет трудно.

Прежде чем закрыть дверь, Бекка оглянулась назад, чтобы посмотреть, что творится у нее за спиной. Она так и не могла отделаться от ощущения, что за нею следят. «Может, нынешнее расследование слишком сильно подействовало мне на нервы», — решила она. Улица позади была пуста, поэтому Бекка заперла дверь и набросила цепочку на крюк.

— Мам? — тихо позвала она и направилась в гостиную.

Хелен сидела на диване; при виде дочери она поднесла палец к губам, показывая, что нужно соблюдать тишину. Мэйси спала, свернувшись под покрывалом и положив голову на колени бабушки. По телевизору шел фильм из врачебной жизни, но звук был выключен. Однако из-за стены, из квартиры миссис Патель, отлично были слышны все реплики из фильма. Миссис Патель была глухой, как пень, но отказывалась носить слуховой аппарат.

— Уже почти восемь вечера, почему Мэйси еще не в кровати? — прошептала Бекка. — Ей уже положено спать.

Едва эти слова сорвались с ее губ, она поняла, что сказала совсем не то. Мать осторожно высвободила колени из-под головы Мэйси, подложив взамен подушку. Бекка вслед за Хелен прошла на кухню и с тихим щелчком закрыла дверь.

— Даже не смей спрашивать, почему моя внучка в такое время еще не в постели — с учетом того, что ты не видела ее почти три дня, — прорычала Хелен. — Она сидела со мной, потому что отказывалась идти спать, пока ты не увидишь ее в костюме. Ты хотя бы помнишь, какой важный день был в пятницу? — Бекка непонимающе посмотрела на нее. — Конечно, не помнишь, хотя он был отмечен в календаре, в который ты не удосуживалась заглянуть целый месяц. Всемирный День книги.

Бекка закрыла глаза и поморщилась.

— Мам, мне очень жаль…

— Не желаю слушать! Мне позвонили из школы, потому что Мэйси была ужасно расстроена: все родители посмотрели на своих детей, одетых в костюмы, а ты — нет. А когда она начала плакать, некоторые дети стали над ней смеяться.

— Почему они не позвонили мне?

— Вот именно. Мне всегда звонят первой, потому что именно я забираю ее после уроков, именно я хожу на встречи с учителями, чтобы поговорить о ее развитии, именно я посещаю родительские собрания. Всегда одна. Зачем же они будут звонить тебе? Ты все равно никогда не отвечаешь на звонки. Ты для них практически посторонняя, и, если так продолжится дальше, ты и для Мэйси станешь чужой тетей.

— Так нечестно, — обиженно возразила Бекка. — Я жертвовала своей карьерой с самого ее рождения!

— Это и означает быть родителем! Ты всегда ставишь на первое место ребенка. Именно так я делала, когда вы с Эммой были маленькими.

— Это было тридцать лет назад, мам. Жизнь не стоит на месте. Теперь у других матерей тоже есть работа на полный день и карьера. Почему я не могу заниматься и тем и другим?

— Прямо сейчас ты не делаешь то и другое, ты делаешь только одно. Ты как будто забыла, что у тебя ребенок с особенными потребностями.

— Почему она не может просто быть… — выпалила Бекка, остановившись прежде, чем с ее языка сорвалось слово, которое она клялась никогда не произносить. Но было уже слишком поздно. Хелен бросила на нее уничижительный взгляд, на который способны только матери.

— Какой — нормальной? Ты это хотела сказать?

— Извини, я не имела в виду…

— Когда мы потеряли Эмму и ты стала твердо настаивать на том, чтобы стать легальным опекуном Мэйси, я сказала, что ты должна быть готова к тому, на что подписываешься. И именно поэтому я тоже отказалась от собственной жизни — чтобы переехать к тебе и помогать. Но ты не выполняешь свою часть сделки. Ты оставляешь все на меня, и это нечестно.

— Последние несколько дней были трудными, и все в нашем отделе работают сверхурочно — это очень важное расследование…

— Ребекка, не ври сама себе — ты отстраняешься от жизни своей семьи не только последние несколько дней. Это тянется уже неделями, если не месяцами. А что будет, когда это расследование закончится? Начнется другое, потом третье, и вся ответственность за Мэйси так и останется на моих плечах. У меня есть своя жизнь, но я постоянно отменяю встречи с подругами, пропускаю дни рождения и занятия в спортзале, потому что выполняю все обязанности матери.

— Но ты работаешь из дома и сама можешь составлять свое расписание. Ты понятия не имеешь, каково это — пытаться успеть за всеми остальными в моем отделе, у кого нет таких обязанностей, как у меня.

— Ты так думаешь? Я отлично все знаю, потому что ты достаточно рассказываешь мне. «Ну вот, это дело отдали… Ну вот, меня просили поработать над… Почему мне не доверяют ничего важного?» А самое важное — это девочка, которая спит в соседней комнате, и она доверяет тебе заботу о себе. А ты о ней не заботишься, Ребекка. Ты подводишь ее. Если б все вышло наоборот, Эмма из шкуры вон вылезла бы, лишь бы помочь твоей дочери.

При втором упоминании о старшей сестре, которой ей так не хватало, Бекка ощутила ком в горле — ей хотелось плакать. Она сглотнула — еще и еще раз, пока ком не исчез. У них была разница в возрасте всего в год, и они были лучшими подругами, пока Дэмьен Торп не разрушил все. Если б Эмма попросила о помощи раньше, у Мэйси по-прежнему были бы мама и брат-близнец.

Хелен достала из шкафа бутылку красного вина и налила себе в стакан. Она стояла спиной к Бекке, опираясь плечом о сушилку для посуды.

— Я все время совершенно измотана, Ребекка, — сказала она, поворачиваясь; веки ее были тяжелыми от усталости. — Никто из нас не ожидал, что окажется в таком положении. Я должна была выйти на пенсию, а ты — радостно строить карьеру, встречаться с мужчинами и думать о том, чтобы завести собственную семью. Но истина такова, что из-за Торпа и эгоизма твоего отца никто из нас не смог получить того, что хотел. Моя внучка и твоя племянница нуждается в нас обеих. И я не могу тянуть все в одиночку.

Бекка кивнула, не в силах больше сдерживать слезы. Они покатились по ее щекам и расплылись пятнами на блузке. Хелен обняла Бекку за плечи и привлекла ближе к себе. Так они стояли несколько минут, пока тишину не нарушил звонок в дверь.

— Это ко мне, — сказала Хелен, доставая из кармана бумажный платок и вытирая глаза Бекки.

— Извини, — отозвалась та.

Хелен еще раз обняла ее, потом направилась к входной двери. Бекка вслед за ней вышла из кухни, подняла спящую Мэйси с дивана и понесла наверх, в ее комнату. Девочка выглядела такой красивой в своем костюме Ангелины-балерины, что сердце Бекки разрывалось на части от мыслей о том, как сильно она обидела свою дочь. Наверное, нужно на ночь уложить ее в кровать рядом с собой. Но Бекка понимала, что этого будет недостаточно, чтобы убрать отчужденность из их отношений.

Спускаясь обратно на первый этаж, Бекка мимолетно заметила стоящего в прихожей симпатичного мужчину — он передал матери несколько пухлых синих папок и коробку. Прежде чем уйти, улыбнулся Бекке и помахал рукой. Она улыбнулась в ответ. Что-то в нем показалось ей знакомым, но она не могла понять, что именно, — надеялась только, что он не был одним из тех, кого она когда-либо арестовывала. Это заставило ее задуматься о том, каково было бы обладать такой памятью, как у Джо, и никогда не забывать лица.

— Кто это? — спросила Бекка, когда входная дверь закрылась.

— Один из моих клиентов.

— Ты говоришь так, будто работаешь проституткой.

— Симпатичный мужчина, а? Могу познакомить, если хочешь. Обручальное кольцо он не носит…

— Ну да, мам, именно это мне и нужно — тянуть Мэйси, работу и любовника разом. Кто он вообще?

— Работает на «Смолли и Бэнкс», независимое риелторское агентство.

— Ясно, — ответила Бекка и кивнула, потом вернулась на кухню и откупорила новую бутылку вина, подумав, что, наверное, следовало доверить матери обустраивать для нее свидания. Тогда ей не пришлось бы смотреть влюбленными глазами на коллегу-гея. — Спасибо, мам, — добавила она. — Спасибо за все.

— Мы втянуты в это вместе, — сказала Хелен. — Не забывай о том, что нас трое. Мы сможем пройти через это, если ты будешь хотя бы помогать.

Бекка замаскировала свои опасения вымученной улыбкой.

Он подождал, пока за его спиной закроется дверь дома Бекки, прежде чем позволить себе широко улыбнуться — до этого старательно сдерживался.

Остановившись на несколько секунд на тротуаре, он задержал дыхание, чтобы воздух, который он похитил из ее дома, оставался в легких как можно дольше — столько, сколько он сможет не дышать. Он ожидал, что Бекка будет по уши занята расследованием и ее не окажется дома. Но когда увидел, как она идет через лестничную площадку на втором этаже, сердце его забилось так быстро, словно готово было выпрыгнуть из груди.

В этот день после обеда Хелен написала ему по электронной почте, извинившись за то, что не может на этой неделе заехать к нему в офис, чтобы забрать все нужные бумаги, — объяснила, что нужно присматривать за ребенком. Она была явно слишком стара, чтобы у нее самой были дети того возраста, когда за ними нужен постоянный присмотр, поэтому он сделал вывод, что речь идет о внуке или внучке. Такую удачную возможность заглянуть в ее дом нельзя было упускать. Хотя воскресный день уже клонился к вечеру, он настоял на том, что завезет бумаги, чтобы с понедельника Хелен уже могла начать работать над ними. Она с признательностью согласилась.

Он побывал только в прихожей и жалел о том, что Хелен не пригласила его в другие помещения, дабы он мог получше осмотреться. К батарее отопления был прислонен розовый детский велосипед с корзинкой, в которой лежали две куклы, на перилах висел шлем. Передавая Хелен папки с бумагами, он украдкой бросил взгляд в сторону гостиной. На столе стоял раскрытый ноутбук, окруженный аккуратными стопками бумаг и папок. Вид и звуки, присущие дому, где живет семья, всегда заставляли его грустить. Если б даже у него был собственный дом, то кто бы там жил, кроме него?

Он сел в машину, которую припарковал на площадке со знаком «только для жильцов» в сотне метров дальше по дороге, сунул ключ в замок зажигания и повернул по часовой стрелке на один щелчок. Терпеливо подождал, когда заработает кондиционер, потом снял пластиковую упаковку с сэндвича и откусил кусок. Запил его пепси-колой из жестяной банки и мысленно сделал пометку попозже заехать в Кэмден, чтобы приобрести порцию кокаина у распространителя, который вел торговлю с черного хода турецкого ресторана. Он не мог рисковать тем, что у него снова закончится кокаин. Восторг оттого, что он увидел Бекку в ее жилище, несомненно, скоро выветрится, а он хотел сегодня вечером снова испытать это ощущение — пусть даже в наркотическом приходе.

Вспомнился пожарный, в особенности — его жестокая смерть. Перейти к расчленению было необходимо, чтобы оценить, насколько длительными должны быть мучения, дабы наказание стало равным преступлению. Только когда жертвы чувствуют себя совершенно беспомощными и смертельно испуганными, они понимают, почему он избрал их своими целями. Они должны страдать так же, как страдал он, так же, как страдали те, кому они так сильно навредили.

«То, что каждый из вас сделал со мной, я сделаю с вами».

Он достал из пакета сваренное вкрутую яйцо и очистил его. Но когда увидел его форму, а пальцы ощутили текстуру, оно напомнило ему глазные яблоки парамедика, вытаскиваемые из глазниц. Он положил яйцо обратно в пакет.

Отпив еще глоток напитка из банки, коснулся своей груди. Под рубашкой нащупал три язвы размером с пенс каждая. Выплескивая кислотный коктейль в лицо пожарному, он слегка не рассчитал траекторию, несколько капель брызнули на него и прожгли два слоя ткани, добравшись до кожи. Но в тот момент в крови так бурлил адреналин, что он даже не заметил ожогов.

Прежде чем уехать, он из любопытства пролистал «Твиттер», чтобы посмотреть, что пишут о его убийствах. С радостью увидел тысячи постов — похоже, они сейчас были едва ли не главной лондонской темой. Какие-то «тролли» заявляли, будто то, что он делает, отвратительно и тошнотворно, но большинство пользователей, писавших эти посты, испытывали какое-то мрачное очарование мотивами, которые им двигали. Им отчаянно хотелось узнать, кто будет следующим.

По возвращении в квартиру Зои он обнаружил записку, в которой та уведомляла его, что замещает заболевшего коллегу. Глаза его вспыхнули. Значит, он сможет спокойно обдумать, как будет убивать пятого из своего списка. Это имя беспокоило его больше всего — пятое убийство грозило стать более сложным, чем все остальные. Стараться придется еще лучше.

Джо было нелегко лгать, даже когда ложь была совершенно невинной, маленькой, как эта. А лгать Мэтту особенно тяжело. Но у него не имелось выбора, если речь шла о зове сердца.

Сегодня был один из таких дней. Был понедельник, и Мэтт с утра отправился на встречу с клиентом в его доме в Клеркенуэлле. Он отбыл на машине, набитой образцами обоев и покрытия для пола, уверенный, что Джо поедет на прием к врачу в глазную клинику в Мурфилдсе. Однако Джо отменил этот прием неделю назад. Вместо этого первые два часа своего свободного дня он провел в «Вестфилд-Стратфорде» в Восточном Лондоне — третьем по величине торговом центре Великобритании.

Поскольку домой Джо приехал только к утру, то на работе его не ждали до послеобеденного времени. Поэтому он воспользовался возможностью поболтаться в торговом центре, изучая костную структуру и внешний вид каждого женского лица, появлявшегося в поле его зрения. На пару минут Джо позволил себе задуматься о своей матери и о том, чем она занимается сейчас. Прошло три года с тех пор, как они в последний раз виделись или разговаривали друг с другом, и он намеренно не стал сообщать ей свой адрес, когда они с Мэттом переехали на новую квартиру. Сомнительно, чтобы она когда-нибудь решила без уведомления появиться у них на пороге, но Джо не хотел рисковать, не хотел выдерживать очередную стычку с ней. С такой готовностью смирившись со смертью одного своего ребенка, она потеряла и второго тоже. Джо вспомнил судебные протоколы, которые он затребовал, став совершеннолетним, — много лет спустя после суда. Он узнал, что отец, вернувшись домой и обнаружив, что семья покинула его, узнал у соседей название компании-перевозчика — по логотипу на борту грузовика. Молодой временный сотрудник, недавно работавший в фирме и не знавший, что клиентам гарантирована полная конфиденциальность, без лишних вопросов сообщил адрес, по которому они переехали.

На следующее утро после завтрака отец Джо отправился в путь и провел два дня в машине, наблюдая за жизнью беглого семейства. На третий день, когда мать вела Линзи домой из школы, он подкараулил их, и они даже не успели переступить порог, когда он ударом кулака отправил жену в нокаут. К тому времени как она пришла в себя, Линзи исчезла. У матери случилась истерика. Машину отца в тот же вечер остановил полицейский кордон на пересечении трасс 21 и М1, но мужчина был один. Линзи нигде не было.

Эксперты исследовали его одежду и нашли на ней следы крови Линзи — в количестве достаточном, чтобы предположить ранение, но слишком малом, чтобы подтвердить смерть. В течение трехдневного допроса отец наотрез отказывался сообщить, что случилось с дочерью или где она находится сейчас. Даже когда суд приговорил его к пятнадцати годам тюрьмы за убийство — на основе одних только косвенных улик, он не признался ни в чем.

За эти годы Джо десятки раз делал запрос на посещение отца в разных тюрьмах, куда того переводили. Всякий раз он получал отказ без объяснений. Джо предполагал, что для отца это был единственный способ наказать сына-предателя. Джо часто писал ему длинные подробные письма, спрашивал его, умолял его и даже грозил насилием — что угодно, лишь бы получить реакцию или ответ. Но не получал ничего, кроме молчания. Отсидев полный срок и выйдя на свободу, отец исчез так же быстро и бесследно, как и Линзи. Даже те ресурсы, которыми располагал Джо, будучи полицейским офицером, не смогли помочь отыскать его след.

В «Вестфилде» Джо сместился ближе к обширной игровой площадке для детей, где родители стояли, наблюдая за своими чадами, которые с радостными криками швыряли друг друга на упругие надувные замки и трамплины. Некоторые бегали вокруг в костюмах супергероев или с лицами, раскрашенными аквагримом, а другие сидели в пластиковых фартуках за столиками, нанося больше краски на себя, чем на бумагу.

Джо вспомнил, как Линзи в детстве обожала проводить время в торговых центрах. Это была волшебная страна игрушек и одежды, ресторанных двориков и игровых площадок. Хотя отец не давал им карманных денег, а у матери после хозяйственных покупок оставались жалкие гроши, они втроем старались как можно больше времени проводить подальше от дома. Они вместе уходили в центр города и рассматривали витрины, мечтая о том времени, когда смогут войти внутрь и что-нибудь купить, а не торчать возле дверей. И теперь Джо цеплялся за надежду на то, что Линзи жива и по-прежнему часто ходит в торговые центры — и что когда-нибудь он найдет ее в одном из них, где она будет заниматься своими повседневными закупками.

Неожиданно его взгляд упал на фигуру молодой женщины. С виду ей было чуть меньше тридцати лет, среднего роста, с каштановыми волосами и с пирсингом в одном из крыльев носа. Она держала за руку маленького мальчика. Кожа у него была чуть смугловатая, кудрявые волосы были выбелены солнцем до рыжевато-белокурого оттенка, а глаза были такие же пронзительно-синие, как у его матери. До Джо сразу же дошло, что мать мальчика была почти точной копией его собственной.

Сердце Джо замерло, и он сделал шаг в сторону, чтобы лучше видеть их обоих. Потер глаза, как будто зрение могло его обманывать. Женщина просматривала стойку с детскими книгами. Мысли Джо метались в панике, когда он пытался совместить свои воспоминания о Линзи с тем, как могли повлиять на нее прошедшие годы. Однажды он попросил своего коллегу, специалиста по составлению фотороботов, нарисовать то, как Линзи могла выглядеть сейчас — основываясь на фотографиях его матери и сестры. Женщина, стоящая перед ним, как будто сошла с того рисунка.

Могла ли это действительно быть она? Чувствуя, как дрожат ноги, он сделал несколько осторожных шагов в ее сторону. Нос у нее был такой же формы, как у его сестры, уши торчали под таким же углом. Он много раз видел женщин, похожих на Линзи, но никогда сходство не было настолько потрясающе сильным.

Смещаясь все ближе к ней, Джо всматривался в тыльную сторону ее кисти, ища шрам. Он случайно зацепил руку сестры крючком от рыболовной удочки отца. Они играли с удочкой в саду, и, когда Джо попытался сделать подсечку, крюк глубоко впился в кожу Линзи и вспорол ее, словно туалетную бумагу. В итоге вину за случившееся взяла на себя мать, и всем троим отец запретил выходить из их комнат на целые выходные. Однако Джо никак не мог рассмотреть руку женщины — так плотно охватывали ее пальцы сына.

Теперь их разделяло всего три метра, и дыхание Джо участилось — что он собирается делать дальше? Воображая встречу с сестрой, он никогда не продумывал это событие дальше момента узнавания. Он не мог просто подойти к ней и спросить, не она ли его давно потерянная сестра — если окажется, что он ошибся, это будет выглядеть нелепо. Но чем дольше Джо смотрел на нее, тем сильнее крепло убеждение в том, что это может быть Линзи.

Он снова протер глаза. Потом сделал глубокий вдох. Теперь или никогда. И тут кто-то неожиданно схватил его за плечо и развернул в обратную сторону. Джо инстинктивно вырвался и занес кулак, и только потом узнал того, кто на него «напал». Это был Мэтт, и никогда прежде Джо не видел его настолько сердитым.

— Снова принялся за свое, да? — процедил его супруг. Глаза его были сощурены, лицо пылало.

— Что… почему… — выдавил Джо, застигнутый врасплох.

— Я знаю, когда ты мне лжешь — не смотришь в глаза или начинаешь кусать нижнюю губу.

Джо повернул голову, чтобы посмотреть, куда подевалась его цель. Женщина уже шла прочь. Он разрывался между отчаянным желанием броситься за ней и необходимостью ответить на вопросы Мэтта.

— Это не первый раз, так? — продолжил Мэтт. Джо робко помотал головой. — Сначала я думал, что ты встречаешься с кем-то другим, но это совсем не в твоем характере. Потом я нашел старые билеты на поезд до Милтон-Кинса в кухонном ведре и догадался, что ты делаешь. Я следил за тобой, надеясь, что ошибся. Но ты снова ищешь ее, верно?

— Я могу объяснить…

— Не понимаю, Джозеф. Ты же помнишь, что случилось в прошлый раз. Не хочу смотреть, как ты снова проходишь через все это. Это нечестно по отношению к тебе и ко мне.

— Знаю, знаю, извини, — с тревогой отозвался Джо. Все, что говорил Мэтт, было правдой, и с тех пор, как они поженились, он прилагал все усилия, чтобы выбросить Линзи из головы. Но она не сдавалась. Всякий раз, когда в «Пойманных на камеру» появлялась женщина ее возраста и похожей внешности, исчезновение сестры заново начинало терзать Джо.

И ему недолго осталось искать. Время на исходе.

Даже выслушивая укоры Мэтта, Джо пытался проследить за той женщиной. В этот момент только она имела для него значение — большее значение, чем его работа, его здоровье или его отношения. Он отчаянно жаждал правды, это было словно наркотик.

— Ты думаешь, что та женщина с ребенком, на которую ты смотрел, — Линзи, да?

— Да… нет… может быть, не знаю. — Уголком глаза Джо следил, как мать с сыном идут прочь и скрываются из виду. — Я должен поговорить с ней.

— И что ты скажешь? «Не вы ли моя сестра, похищенная двадцать шесть лет назад?» Ты понимаешь, как нелепо это прозвучит?

— Пожалуйста, — взмолился Джо. — Пожалуйста, позволь мне поговорить с ней, всего несколько секунд. Я знаю, что это безумие, но что еще я могу сделать?

— Ты можешь оставить это позади. Мы оба знаем, что Линзи не вернется.

— Я не могу отказаться от нее. Я — все, что у нее осталось.

— А я — все, что осталось у тебя.

Мэтт отступил назад с разочарованным видом, словно принимая поражение. Джо помедлил несколько секунд, разрываясь между прошлым и настоящим. Потом посмотрел на Мэтта извиняющимся взглядом и помчался прочь. Свернув за угол, принялся отчаянно крутить головой из стороны в сторону, высматривая мать с ребенком. Но женщина, похожая на Линзи, исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— Черт! — вслух выругался он, злясь на женщину, которая сбежала от него, и на Мэтта, который вмешался так не вовремя.

Но к тому времени, как он бегом вернулся на то место, где оставил Мэтта, его муж тоже скрылся. Джо сжал пальцами переносицу, растягивая уголки глаз, и покачал головой. Он спрашивал себя, сможет ли когда-либо освободиться от воспоминаний о Линзи.

Мэйси сидела, скрестив ноги, на полу в гостиной и барабанила по дну двух сковородок, используя своих кукол в качестве барабанных палочек.

Бабушка, игнорируя стук, сидела за столом и заносила в графы «Экселя» числа из отчетов. На кухне Бекка сунула четыре ломтика ржаного хлеба в тостер и налила в стакан апельсинового сока из картонной упаковки.

— Не особо воспитанная девочка, верно? — сказала она, когда мать присоединилась к ней. Сквозь дверной проем они наблюдали, как Мэйси радостно производит столько шума, сколько может. — Не знаю, в кого она такая — в меня или в Эмму…

— Думаю, в ней понемногу от обеих. Но ты всегда была чуть более упрямой. Когда тебе было два года и мы решили, что уже приучили тебя к горшку, ты вдруг начала пи́сать в саду.

— Нет, я этого не делала! — запротестовала Бекка, стараясь не рассмеяться.

— Делала-делала! Ты сказала нам, что если кошке можно мочиться в саду, значит, можно и тебе. Ты всегда тяготела к дикому образу жизни. Передумала только после того, как, стягивая штанишки, потеряла равновесие и упала прямо в заросли крапивы.

Бекка покачала головой, не в силах припомнить такое, однако полагая, что рассказ матери вполне достоверен. Она всегда была своевольной — в школьных отчетах постоянно встречалось слово «упрямая». Единственным, кого она слушалась, был отец, но когда Бекка объявила, что намерена пойти по его стопам и поступить в полицию, он изо всех сил пытался отговорить ее. Она не стала его слушать. И теперь была разочарована и зла, что он так и не увидел, как его дочь из простых патрульных перешла в уголовный розыск.

Она бросила в кофемашину капсулу и нажала кнопку, чтобы подогреть молоко. Прежде чем заговорить, тщательно подобрала слова.

— Ты в последнее время не получала вестей от тети Мэри?

Хелен покачала головой:

— Нет, а что?

— Пару недель назад она написала мне. Судя по всему, нет никакого смысла что-либо говорить на этот счет. Все та же старая чушь, которую мы читали сто раз, — отец по-прежнему живет у нее, и она все еще пытается убедить нас, что это мы неправы и что нужно дать ему еще один шанс. — Хелен кивнула, и Бекка помедлила, прежде чем задать ей следующий вопрос: — Ты скучаешь по нему, мам?

— Когда-то скучала, но теперь уже нет.

— Иногда мне трудно вспомнить, каким он был до того, как с Эммой случилось все это, — сказала Бекка. — Как будто то, каким он стал, затмило все остальные воспоминания.

Хелен опять кивнула.

— Знаю, — ответила она, и голос ее прозвучал хрипло.

Бекка отнесла тарелки и стаканы в гостиную и поставила на обеденный стол, пока мать убирала свои бумаги и ноутбук.

— Мэйси, — позвала Бекка, — иди есть.

Она толстым слоем намазала арахисовое масло на оба тоста — именно так, как любила Мэйси, — и задумчиво смотрела, как дочь ест. Когда та закончила, Бекка вытерла крошки с ее губ и посмотрела на часы. Она уже пропустила первое утреннее совещание, и от этого ей было не по себе. Бекка далеко продвинулась в этом расследовании и не хотела, чтобы ее именно теперь отодвинули в сторону или сочли ненадежной. Если б у нее был выбор, она предпочла бы приехать на работу к семи часам, а не вести Мэйси в школу.

Взяв планшет, Бекка просмотрела первые полосы всех национальных газет, но это лишь усилило ее тревогу. Во всех новостях публиковали истории о последнем деянии серийного убийцы.

Чтобы доказать матери, что та не впустую взывала к ней вчера вечером, Бекка вызвалась вместо нее пойти на школьное занятие по пересказу историй и помочь таким детям, как Мэйси, — тем, кому требовалась небольшая подмога в чтении и письме.

Бекке хотелось бы, чтобы время, проведенное с дочерью, радовало ее сильнее, чем это оказалось на самом деле. Радость и развитие Мэйси должны были быть важнее всего остального, так почему же Бекке приходится постоянно напоминать себе об этом? Что с ней не так? Она знала, что один раз приготовить завтрак и уделить одно утро дочери — недостаточно, чтобы восстановить отношения. Все равно что заклеить пластырем сломанную руку.

Она посмотрела на фотографию в рамке, висящую на стене, — женщины трех поколений семьи Винсент. Бекка изо всех сил пыталась быть такой, как это было нужно ее матери и ее дочери.

За восемь лет в полиции Бекка еще не работала над делом, которое требовало бы такого количества людских ресурсов, как операция «Камера». Обычно в ее отделе народу было маловато. Сейчас, прибыв в штаб-квартиру уголовного розыска, она отметила, что численность присутствующих увеличилась минимум на сотню. Среди незнакомцев было трудно высмотреть хотя бы пару знакомых лиц. Бекка предположила, что бюджет, пошедший на выплаты за сверхурочную работу, вероятно, подскочил выше крыши. Забавно, как власть СМИ и общественного мнения может заставить деньги расти на деревьях, если это нужно.

Она вошла в штаб следствия уже после половины двенадцатого, надеясь, что увеличение числа персонала сыграет ей на руку и ее отсутствие пройдет незамеченным. Почти сразу же она узнала, что через пять минут состоится брифинг для введения всех в курс дела, и порадовалась тому, что это позволит ей наверстать упущенное.

Бекка протиснулась в зал совещаний и пробралась в дальний конец, прячась за спины высоких офицеров, чтобы не встречаться взглядом со старшим суперинтендантом Уэбстер. Зал был набит битком, а кондиционера здесь не было. Несмотря на открытые окна, в воздухе висел густой запах китайской еды, которую приносили с собой те, кто работал всю ночь.

Внимание Бекки привлек Джо, только что вошедший в зал с сумкой на плече. Вид у него был обеспокоенный, и Бекка понадеялась, что он тоже опоздал. А вот Нихата или Брайана нигде не было видно.

— Итак, — начала Уэбстер. — Сообщаю тем, кто только что присоединился к нам: час назад была обнаружена еще одна потенциальная жертва. Мы ждем результатов опознания, но, судя по всему, была убита одна из работниц больницы Святой Виктории в Энджеле. Детектив-сержант Винсент, вы уже здесь?

«Черт!» — подумала Бекка. Опоздание не прошло незамеченным. Она подняла руку.

— Можете встретиться с детективом-инспектором Одедрой и детективом-сержантом Томпсоном на месте и посмотреть, что удастся узнать относительно жертвы? В случаях с Бёрджессом и Доусоном вы доказали, что убийца любит скрываться поблизости и наблюдать, как мы работаем над делом. Кстати, детектив-сержант Рассел, вы не могли бы тоже поехать туда и посмотреть, не сможете ли опознать кого-либо с места предыдущих преступлений?

— А нельзя полностью изолировать больницу на тот случай, если он еще там? — спросила Бекка.

— Это будет логистический кошмар, и высокое начальство уже сказало «нет».

Бекка отметила, что вид у Уэбстер бледный и вымотанный; пока говорил кто-то другой, старший суперинтендант изо всех сил сжимала зубы. Хотя всем им это расследование давалось тяжело, однако ответственность, лежащая на старшем офицере, была невероятной. Должно быть, на Уэбстер изо всех сил давили сверху, спрашивая, почему в деле до сих пор нет значительных прорывов.

Она продолжала говорить еще десять минут, равномерно распределив обязанности среди всех присутствующих.

— Не нужно даже говорить, какой поток дерьма выльется на нас, если мы не добьемся прогресса в самом скором времени, — сказала она усталым и раздраженным тоном. — А пока все, что у нас есть, — это размытое лицо с дорожной камеры, и ничего примечательного с мест преступления или из помещений, откуда он следил за нами. Мне нужен настоящий прорыв — и как можно скорее.

Когда совещание распустили, Бекка направилась было к Джо, но Уэбстер уволокла ее в свой кабинет.

— Прошу прощения за опоздание, — поспешила сказать Бекка, предупреждая удар.

— Буду с вами совершенно откровенна, — отозвалась Уэбстер. — Когда я согласилась отвести вам ключевую роль в этом расследовании, я думала, что для вас это будет слишком тяжело. Не потому, что я считаю, будто у вас отсутствуют нужные навыки или рвение, но потому, что знаю: вы и в прошлом брали отгулы по семейным обстоятельствам. И мне известна ситуация с вашим отцом. Но мне нужно, чтобы я могла на вас рассчитывать. У меня нет сомнений, что растить любого ребенка — не говоря уже о совсем маленьком и с особенными потребностями — тяжело, но наша работа тоже тяжела. Вопреки всеобщему мнению, я не бессердечная сука, но не так давно такие люди, как вы и я, считались просто матерями с полицейскими жетонами, а не настоящими офицерами. Мы проделали долгий, долгий путь, и мне нужно знать, что вы сможете продолжать этот путь, ни на что не отвлекаясь.

— Могу и буду, — ответила Бекка, но ей самой было трудно поверить в это.

— Ты опоздал сегодня утром, — начала Бекка, когда они с Джо подходили к входу в приемный покой больницы Святой Виктории.

— Ты тоже. Я видел тебя впереди, когда шел от станции подземки. Что стряслось?

— Материнские проблемы. А у тебя?

— Супружеские.

— Наверняка виноват был ты.

— С чего ты это взяла?

— Когда я была маленькой, у нас жила лабрадорша по имени Люси. Стоило нам отвернуться, она совала нос в мусорное ведро, пытаясь выкопать обертки от сладкого и вообще все, что ей запрещали есть. И каждый раз, когда мы заставали ее за этим, она смотрела на нас с таким же виноватым выражением, как у тебя сейчас.

— Ты и сама выглядишь не очень-то веселой.

— Уэбстер только что учинила мне очередной разнос. Ну, я преувеличиваю. Она и весь отдел в прошлом с пониманием относились к моим отлучкам из-за Мэйси. Но я пообещала, что все мое внимание будет посвящено этому делу, а сегодня утром два часа читала «Хитреца Макгифти»[25] и «Ведьму Пачкулю»[26] группе шестилеток. Не гожусь я на роль Джейн Теннисон[27], а?

— Ты скорее похоже на Бренду Блетин в роли Веры[28], только верхнюю одежду выбирать не умеешь.

— Я все время виню себя за то, что не могу посвятить этому расследованию столько времени, сколько хочу. Ты даже не знаешь, как тебе повезло — работать в полиции, будучи мужчиной. Если б был женщиной, пришлось бы стараться в десять раз больше, чтобы доказать свою пригодность.

— Неужели это до сих пор так тяжело? Посмотри, чего добилась Уэбстер. И шеф столичной полиции — женщина, да и многие высокие должности заняли женщины…

— «Заняли» в смысле отняли у мужчин?

— Я не это имел в виду.

— И все же в этой работе по-прежнему много сексизма, хотя ты его не видишь. Надо отдать должное, замечания насчет моей задницы чаще всего отпускают копы старой школы, и они же ждут, что я буду носить им чай и кофе. Но это до сих пор есть. Хотя обычная публика ведет себя куда хуже. Помню, когда я только-только начала работу в полиции, то непосредственно увидела, насколько неуважительно относятся к таким, как я. Наполовину потому, что я ношу форму, а наполовину потому, что я женщина, которая носит форму и смеет указывать мужчинам, как себя вести. Плюс сама работа. От нас ожидается, что мы будем таскать на себе снаряжение, разработанное для мужчин, а это примерно пятая часть нашего собственного веса. И в этом снаряжении мы должны бегать так же быстро, как мужчины, преследовать подозреваемых и прыгать через заборы, словно на каком-нибудь чемпионате по бегу с препятствиями.

Оба умолкли, когда оглушительный вой сирены «Скорой» предупредил их о том, что из ворот больницы выезжает машина. Когда детективы вошли в здание, их проводили в отгороженную боковую комнату рядом с приемным покоем. Пациенты сидели, вытягивая шеи и пытаясь разглядеть, что происходит. За задернутой шторой, закрывавшей дверной проем, комнату озаряли вспышки фотокамеры.

Они нашли Нихата за дверью комнаты — он как раз снимал маску и полиэтиленовый капюшон.

— Тот же самый подозреваемый? — спросила Бекка.

— Насколько мы видим, это соответствует схеме его нападений. Но на этот раз жертва — женщина.

— Что он с ней сделал?

— Она была пристегнута к столу, и в каждой из ее видимых вен торчали иглы — больше сотни в целом.

Бекка покачала головой.

— Уже известно, кто она?

— Коллеги сказали, медсестра по имени Зои Эллис, двадцати восьми лет.

Он так и сидел в автомобиле, припаркованном с внешнего края стоянки.

Опоздал. Временные светофоры, дорожные работы и пробки вдоль всех улиц были ему неподвластны. Он хотел приехать на место до половины одиннадцатого, когда стереосистема ожила и стала прокручивать на повторе «Love is the Drug»[29] группы «Рокси мьюзик». Он долго и напряженно думал над выбором песни, и эта показалась ему самой подходящей.

Вместо этого он был вынужден использовать воображение, чтобы представить лица шокированных коллег Зои, когда те найдут ее изуродованное тело. Он насыпал на тыльную сторону кисти две маленькие горки кокаина и снюхал их — по одной на ноздрю. Потом глотнул выдохшейся пепси-колы из жестяной банки, чтобы избавиться от едкого привкуса, ползущего вниз по носоглотке, и проглотил две таблетки болеутоляющего.

Ожидая неизбежной суеты, он смотрел издали на здание, куда скоро намеревался войти, и вспоминал Зои. Ее лицо, искаженное паникой и ужасом, когда она осознала, кто такой на самом деле ее любовник и что он с ней делает, — это лицо навечно запечатлелось в его памяти. Она любила его, и, вопреки своему желанию, он начал питать к ней теплые чувства. Зои воскресила ту сторону его личности, которую он считал навсегда потерянной. Но это совершенно не входило в его планы — охотник не должен чувствовать ничего к добыче.

Дважды после того, как начал следить за ней несколько месяцев назад, он обнаруживал, что стоит прямо за ней в очереди в «Коста кофе». Он уже усвоил, что она была привержена своим привычкам: всегда заказывала на завтрак одно и то же — латте с обезжиренным молоком и безглютеновый брауни навынос.

Оба раза они встречались взглядами и улыбались друг другу. Он знал, что нарушает собственные правила, позволяя ей увидеть его, но она была симпатичной девушкой, и ее глаза были похожи на глаза Одри. Волосы медового цвета зачесаны назад и стянуты в хвост длиной чуть ниже плеч. Она почти не носила макияж — только помаду и подводку для глаз. Кожа у нее была безупречной, и, к своему удивлению, он ощутил желание провести кончиками пальцев по ее щеке. Но сдерживался.

В третий раз увидев его, она заговорила.

— Вы преследуете меня? — спросила, обернувшись. В руках она сжимала стаканчик с кофе и бумажный пакет. Вопрос был скорее игривым, чем обвиняющим.

— Первые пару раз — нет, но сейчас — да, — ответил он, флиртуя с ней в ответ. — Не хотите присоединиться ко мне за завтраком?

— У меня скоро начинается смена, — сказала она, взглянув на часы. — Но вы можете проводить меня до работы, если хотите. — Это было скорее утверждение, чем приглашение.

— А кем вы работаете?

— Я медсестра, — сообщила она, но он уже это знал.

По пути они болтали обо всяких пустяках, обсуждали, откуда они оба родом, как оказались в Лондоне, как любят проводить свободное время, какие у кого перспективы. Посторонний человек мог бы обмануться и решить, что она ответственно относится к своей работе медсестры, но он знал, что это не так. Она была безответственной. Здоровье и жизнь ее пациентов стоили для нее не больше, чем жизнь скота — для работника скотобойни. Дойдя до дверей больницы Святой Виктории, они уже договорились увидеться сегодня вечером.

Встретившись в винном баре поблизости от квартиры Зои, пили яркие коктейли, пока не опьянели оба. Она предложила ему остаться у нее на ночь, и он согласился. Пару минут спустя после того, как они ввалились в квартиру, уже занялись неловким спонтанным сексом. Позже, когда Зои лежала рядом с ним, нагая, сонная после соития, она обвила его грудь одной рукой. Одри всегда спала в точно такой же позе, ей нужно было — пусть даже бессознательно — ощущать прикосновение к его коже. И хотя Зои была ему врагом и хотелось отодвинуться от нее подальше, лишь в этот момент он осознал, насколько ему не хватало этого ощущения. Так что не стал сбрасывать ее руку и погрузился в теплый, удовлетворенный сон.

Он остался в квартире Зои и следующей ночью, потом провел там почти все выходные — и у них сложилась схема. Он оставался у нее на две ночи в будни, потом еще раз — вечером в субботу. Оставшиеся дни проводил в пустых жилищах, подчищая журналы своего агентства. Они с Зои стали парой во всех смыслах.

Она была склонна к экспериментам больше, чем кто-либо из тех, с кем он сходился до этого, и он не мог не гадать: быть может, эту уверенность и любовь к исследованиям в постели она черпала из трилогии «Пятьдесят оттенков серого», стоящей у нее на полке? В самом начале ему помогали возбудиться мысли об Одри и о том, каково было заниматься любовью с нею. Потом, по прошествии нескольких недель, он начал полностью отдаваться сексу с Зои. Это заставляло его чувствовать себя виноватым, словно он обманывал женщину, с которой действительно хотел быть. Он никогда не смог бы найти вторую Одри — да и не то чтобы хотел. К тому же менее всего он мог бы отыскать ее в Зои.

К этому моменту смесь кокаина и кодеина должна была взбодрить его, но вместо этого он ощущал меланхолию. Взял телефон, номер которого был только у двух человек, и пролистал сообщения. Несколько часов назад он написал Зои с незарегистрированного номера без абонентской платы, сообщив, что нашел ее записку, но не может уснуть и скучает по ней. Вставив в текст эмодзи в виде баклажана и водяных брызг, он явно дал ей понять, что у него на уме. Зная, как сильно заводит ее секс в необычных местах, предложил такой план: он приедет в больницу, и они смогут урвать несколько минут наедине. В первом ответе она сказала «нет» и заявила, что слишком занята. Потом «нет» превратилось в «это будет неправильно», а спустя время в «ладно, давай быстрее». Когда он написал, что уже в нужном месте, Зои появилась в дверях менее чем через минуту.

Открыв дверь, она изумилась тому, что он одет в белый комбинезон.

— Что это ты… — только и смогла произнести, прежде чем он зажал ей рот ладонью и вонзил шприц в шею. Поршень надавил не до конца, так, чтобы впрыснутого успокоительного хватило обездвижить, но при этом оставить в сознании.

Зои упоминала, что медсестры используют эту комнату, чтобы при случае вздремнуть между сменами. В те дни, когда ее не было на работе, он незамеченным бродил по больничным коридорам, пока не отыскал это помещение. Оказавшись внутри, приоткрыл окно на пару миллиметров, чтобы потом, когда потребуется, легко отворить его. Если Зои сошло с рук убийство под этой крышей, почему не может сойти и ему?

Убедившись, что она не может двигаться, он залил дверной замок клеем, раздел Зои до белья и привязал ее к кровати. Регулятор освещения прикрутил так, чтобы только видеть, что делает, и приступил к работе.

Он знал, что Зои не чувствует боли, но сознает, что с ней происходит. Он чувствовал, как она зло и беспомощно смотрит на него, когда он уверенным движением вставил первую иглу в предплечье. Позволил струйке крови стечь по коже Зои, прежде чем вонзить вторую иглу.

За исключением Думитру, всем остальным он смотрел в глаза, когда пытал и убивал: он впитывал их страх. Но он не смог заставить себя поступить так с Зои. Опасался, что если увидит, насколько она испугана, то уже не заставит себя продолжать. Когда последовали иглы номер три, четыре и пять, его эмоции сделались еще более спутанными. Удовлетворение, которое он получал от убийства других, в случае с Зои просто не возникло. Необходимость покарать ее боролась в его душе с чем-то похожим на угрызения совести.

Он сделал паузу, чтобы показать ей фотографию на своем телефоне и объяснить, почему он подвергает ее всему этому. Проблеск осознания промелькнул на ее лице; Зои вспомнила все. И она была не единственной в этой комнате, кто проливал слезы.

В последний раз проведя затянутой в перчатку рукой по ее волосам, он вдруг пришел к решению изменить свой план. Он не мог больше видеть, как она страдает. Поэтому нажал на поршень первого шприца, все еще торчавшего в ее шее — и прожал его до конца, пока емкость не опустела. В ее крови теперь было достаточно пропофола, чтобы вызвать остановку сердца. Считаные минуты спустя он закрыл глаза Зои — с другими так не делал. Потом, закончив работу, дважды проверил, что стереосистема подключена и готова заиграть в нужное время и на нужной громкости.

Поворачиваясь лицом к Зои, он подумал о том, что готов к тому, чтобы увидеть ее мертвой. Он ошибся. Убить Зои — это оказалось совсем иначе, чем убить других. Не было возбуждения или удовлетворения, которое он испытывал от других убийств, не было гордости, с которой он вычеркивал очередное имя из своего списка. Вместо этого он ощущал пустоту, как будто порвалась последняя ниточка, связывавшая его с людьми. Теперь он был совершенно один.

Он ушел из больницы тем же путем, которым пробрался сюда, невидимый в темноте.

Спустя несколько часов для него настало время вернуться и пронаблюдать последствия своей работы. Он вышел из машины и, удостоверившись, что никаких посторонних свидетелей вокруг нет, сделал несколько глубоких очистительных вдохов. Согнув колени так, чтобы оказаться на нужной высоте, поместил правое плечо между дверцей машины и корпусом. Посчитал от пяти до одного и другой рукой с силой захлопнул дверцу. Боль нахлынула секунду спустя, когда кость вышла из сустава и вдавилась в тело.

— Чтоб тебя! — закричал он, потом вонзил зубы в собственный бицепс, чтобы удержаться от дальнейших возгласов и стонов. В первый раз плечо ему вывихнула мать, ударив крокетной битой, которую он посмел оставить в столовой. Мать отказалась отвести его в больницу, поэтому он пошел туда один и узнал, как вставить кость обратно на место. Однако сегодня этим будет заниматься кто-нибудь другой. Сжимая локоть здоровой рукой и сдерживая позывы к тошноте, он направился к входу в приемный покой.

Надвинул бейсболку пониже, чтобы скрыть лицо. Два полицейских в форме, охранявшие двери, указали ему на другой вход, дальше от места преступления. Он сообщил дежурной за стойкой фальшивое имя и адрес, и та предупредила: поскольку травма не угрожает жизни, придется подождать некоторое время. Он не стал протестовать — это давало ему законную возможность дольше оставаться здесь. Когда дежурная повернулась к нему спиной, он проглотил еще две таблетки болеутоляющего.

Пройдя мимо больных и травмированных, ждущих приема, он уселся подальше от всех остальных, как можно ближе к охраняемому коридору, где толпились полицейские. Но стоило ему оказаться в больнице, как в голове неожиданно всплыли воспоминания, которые он предпочел бы не воскрешать. Когда-то подобное место было его последним прибежищем, и он умолял о помощи. Но какие бы препараты ему ни давали, разницы не было.

С выбранного им места видно было не очень хорошо, но по отражению в выпуклом зеркале и внутренних окнах он вполне мог составить представление о том, что там происходит. Это было немногим хуже, чем сидеть у окна дома или склада в промзоне и следить за каждым движением полицейских. Внезапно в отражении в окне он заметил сержанта Бекку Винсент — она вышла из-за угла и направилась к месту убийства. Он надвинул бейсболку еще глубже, ссутулился на стуле и отвернул голову прочь, поглядывая лишь уголком глаза.

Она не смотрела на него — однако кое-кто, шедший позади нее, встретился с ним взглядом. Он еще никогда не видел, чтобы кто-то бледнел так сильно и так быстро. Он кивнул в ту сторону, но ответа не получил. Вместо этого спутник Бекки поспешил прочь и скрылся из виду.

— Сколько она проработала здесь? — спросил Джо.

Нихат Одедра сверился со своим блокнотом.

— Семь лет, — ответил он, а потом пустился в объяснения, для чего медсестры использовали комнату, в которой было обнаружено тело Зои Эллис.

— Что именно произошло? — спросила Бекка.

— Ровно в десять тридцать из комнаты раздалась музыка. Когда не смогли открыть замок, то вызвали ремонтников, и те выломали дверь. В комнате нашли труп и переносную стереосистему с таймером, подключенную к розетке. Из-за необычной природы убийства мы работаем над теорией о том, что это пятая жертва нашего подозреваемого.

— Может ли это быть подражатель? — спросил Джо.

— Сейчас все может быть, — пожал плечами Нихат.

Бекка направилась к двери, ведущей к месту преступления. Быстро осмотрев комнату, она остановила взгляд на трупе Зои Эллис, лежащем на каталке. Убитая была привязана толстой веревкой за шею, локти, запястья, талию, колени и лодыжки. Она была раздета до белья, но, по словам Нихата, следов сексуального насилия обнаружено не было. Однако вскрытие еще должно было подтвердить это. Первая мысль Бекки была о том, что Зои напоминает некую макабрическую инсталляцию — такое количество шприцев торчало из ее обнаженной плоти. По коже тянулись тонкие темно-красные линии — там, где кровь стекала по телу и собиралась лужицами на резиновом матрасе. Глаза убитой были закрыты.

— Похоже на подушку для булавок, а не на человека, да? — спросил Нихат, и Бекка кивнула. — Мы насчитали сотню шприцев. Когда закончите, поговорите с ее коллегами, чтобы получить более полное представление о ней.

Два часа спустя Бекка делала записи в блокноте, сидя на сестринском посту позади приемной стойки. Она отчасти успокаивала, отчасти расспрашивала вот уже четвертую коллегу Зои. Медсестра Таджа Хатри стояла у открытого окна, затягиваясь сигаретой.

— Я знаю, что у нас в больнице не курят, но мне все равно, — сказала она, словно защищаясь, и у Бекки не было причин сомневаться в ее словах. Таджа вытирала глаза рукавом своего кардигана — горе брало верх над внешней невозмутимостью. Она объяснила, что, когда выламывали дверь, была рядом.

— Я в жизни повидала немало, но этого никогда не забуду, — тихо произнесла она.

— Кто-нибудь до этого заметил отсутствие Зои? — спросила Бекка.

— Нет. Ее имени не было в расписании, потому что она не должна была работать в эту ночь. Анна-Мэй позвонила и сообщила, что заболела, и попросила Зои выйти вместо нее.

— Вы можете рассказать мне еще что-нибудь о Зои? Каким человеком она была?

— Не знаю, что и сказать, — ответила Таджа и убрала пряди иссиня-черных волос за уши. — Она просто обычная девушка, как и мы все. Упорно работает, популярна в нашей команде, любит выпить, когда не на дежурстве…

— А что насчет мужчин? Она с кем-нибудь встречалась?

— Был какой-то мужчина, но, кажется, никто из нас с ним не знаком. Она почти ничего о нем не рассказывала. У меня сложилось впечатление, будто это скорее случайный роман, ничего серьезного.

— Она когда-нибудь упоминала его имя?

— Если и упоминала, я не запомнила.

— Что ж, если вдруг вспомните, можете мне позвонить? — Бекка протянула ей визитку. — И последнее. Вам не приходит на ум никакая причина, по которой кто-нибудь мог желать зла Зои? Может, бывший пациент, который домогался ее, или бывший мужчина, который не хотел оставить в покое, что-то вроде того?

— Если что-то такое и было, она мне не говорила.

Передав Нихату крупицы сведений, которые удалось откопать, Бекка присоединилась к Джо в отделе безопасности больницы. Прошла неделя с тех пор, как они начали работать вместе, но она так часто видела, как он сидит, согнувшись над клавиатурой, что была уверена — она смогла бы опознать его по одной только спине и затылку. Бекка увидела, как он достает из кармана маленький флакончик с глазными каплями и запрокидывает голову назад, чтобы закапать их.

— Тебе помочь с этим?

— Господи! — выпалил он, покраснев и быстро сунув капли обратно в карман. — Ты пытаешься напугать меня до смерти?

— Можно одолжить?

— Пожалуй, лучше не надо, их мне выписывал врач.

— Для чего?

— От конъюнктивита, — солгал Джо.

— Ну ладно. Ты уже проделал свои суперраспознавательские трюки и раскрыл дело?

— Пока нет, — отозвался он, не в силах скрыть разочарования. — Никаких посторонних, никто подозрительный не слонялся вблизи места преступления, никто не входил туда — только жертва в три сорок девять. И никто не покидал это место тоже. Но я составил по камерам ее схему передвижения до входа в комнату.

Джо перемотал запись, пока на краю экрана Бекка не увидела Зои, проверяющую состояние пациента в палате. Пару минут назад медсестра вышла в коридор, просмотрела мобильный телефон и набрала кому-то сообщение. Похоже, при этом она улыбалась.

— Она дважды получает сообщение и пишет сама, потом идет через два коридора, и это последний раз, когда мы ее видим. Через шесть минут после получения первого сообщения она входит в комнату, где ее и убили.

Оба мрачно смотрели, как Зои закрывает за собой дверь и скрывается из виду.

— Она его знала, — сказала Бекка, кивая, словно соглашаясь сама с собой. — Она знала, кто он такой, и знала, что он ждет ее в этой комнате. Доверяла ему. Он, должно быть, влез в окно вместе со стереосистемой и стал строчить ей сообщения о том, что он ее ждет и где именно.

— А если он знал, что в эту ночь она работает, то он либо ее коллега, либо близкий друг, либо любовник. Нам нужно узнать номер ее телефона, чтобы отыскать эти сообщения.

— То, как кровь собралась вокруг каждого шприца, означает, что он воткнул их уже после ее смерти, — сказала Бекка. — Если б она была еще жива, то кровь циркулировала бы в теле, и из проколов ее вытекло бы больше. Единственная причина, чтобы убить ее сразу, а не заставить наблюдать собственную пытку, — не хотеть страданий Зои. К другим жертвам он такого милосердия не проявил. Я узнала адрес той медсестры, которую подменяла Зои. Это какое-то странное совпадение: убили в ту самую ночь, когда коллега заболела и попросила выйти на смену вместо нее. Ты не против ко мне присоединиться?

Ни Джо, ни Бекке Анна-Мэй Чан не показалась больной, хотя они видели только часть ее лица, выглядывающую в щель двери, закрытой на цепочку.

По словам коллег, Анна-Мэй днем раньше подхватила ротавирус, вызывающий диарею и рвоту. Но Джо сразу же заметил на ее лице остатки вчерашнего макияжа. Темно-красная помада стерлась, основа под макияж размазалась, а одна из накладных ресниц отклеилась и едва держалась.

Детективы представились, и Анна-Мэй сняла цепочку с двери. По ее наряду — облегающие черные джинсы, топ с широким воротом, открывавшим одно плечо, и туфли на каблуках — было понятно, что она только недавно вернулась домой. Девушка провела их в крошечную, неприбранную квартиру-студию.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов относительно вчерашнего вечера и ночи, — начал Джо. — У вас по расписанию была ночная смена, верно?

— Да. — Она кивнула.

— Ваши коллеги сказали нам, что вы сообщили, будто заболели ротавирусом и не сможете выйти на работу. Похоже, вы выздоровели весьма быстро.

— Что странно, — добавила Бекка, — потому что когда я подхватила ротавирус, то проболела несколько дней, а не несколько часов. И разве он не ходит только зимой?

— В течение всего года, — ответила Анна-Мэй, сложив руки на груди. — Но у меня оказалось просто расстройство желудка.

— Разве вы, как медсестра, не можете сразу отличить? — спросила Бекка.

— Послушайте, что это за допрос? Почему больница посылает полицейских, чтобы проверить меня? Я состою в профсоюзе и знаю свои права!

Бекка переглянулась с Джо, потом снова перевела взгляд на Анну-Мэй.

— Полагаю, сегодня вы не общались ни с кем со своей работы?

— Нет, у меня батарея в телефоне села. А что?

— Зои Эллис, ваша коллега, которую вы попросили выйти вместо вас в ночную смену, была найдена мертвой.

У Анны-Мэй отвисла челюсть.

— Как… что случилось? — выдавила она.

— Убита на работе в одной из старых кладовых, которую ваши коллеги используют, чтобы немного поспать.

Анна-Мэй замотала головой, схватила телефон, стоящий на зарядке, и включила его, не в силах принять то, что сказали ей детективы. Когда телефон включился, он начал непрерывно пищать, оповещая о поступлении целого потока сообщений и пропущенных голосовых вызовов. Джо и Бекка дали медсестре несколько минут на то, чтобы прочитать сообщения и осмыслить жуткую новость. Из ее глаз покатились слезы.

— Я не виновата, — всхлипнула она. — Все так делают, не только я. И никто не отказался бы от таких денег.

— Каких денег? — спросил Джо.

— Несколько дней назад сюда приходил какой-то мужчина и попросил меня вчера вечером позвонить и сказать, что я больна. Он сказал, что если я поменяюсь сменами с Зои, он даст мне пять тысяч наличными — только я не должна задавать вопросы.

— Ну конечно, — невозмутимо сказала Бекка.

— Да, честное слово! Сначала я подумала, что это сумасшедший, но потом он показал мне деньги — в пакете. И настаивал на том, что я должна поменяться именно с Зои.

— Почему?

— Не знаю.

— А вы спрашивали?

— Он велел не задавать вопросы.

— Это не показалось вам странным?

— Конечно, показалось, — ответила Анна-Мэй, вытирая глаза кончиками пальцев. — Я собиралась сказать ей… но посмотрите на эту квартиру. С жалованьем медсестры в Лондоне не особо разгуляешься. Тратишь все, что получаешь, на аренду и оплату счетов. Пять тысяч фунтов совсем не лишние. Поэтому я сказала «да».

Джо и Бекка окинули взглядом тесную квартирку и заметили на полу кучу фирменных пакетов. Надписи «Коко де Мер», «Виктория Бекхэм» и «Барберри»[30] выделялись среди других.

— Где были вы, когда вашу подругу убивали прошедшей ночью? — прямо спросила Бекка.

— Гуляла по барам в Шордиче вместе с подругами, — робко призналась Анна-Мэй.

— Значит, есть люди, которые могут это подтвердить?

Медсестра кивнула.

— Я всю ночь была в одной и той же компании.

— Расскажите нам побольше о том человеке с деньгами, — сказал Джо. — Как он выглядел?

— Не знаю, обыкновенно. Я не особо его рассматривала.

Бекка закатила глаза.

— У вас на пороге появляется человек с пятью тысячами наличными, и вы даже не рассмотрели его как следует? Поверить не могу.

— Он был высокий, довольно симпатичный, от тридцати до сорока…

— Какого цвета у него волосы?

— Русые или светло-каштановые, кажется. Трудно сказать; он был в бейсболке, надвинутой на самые глаза. Но щетина выглядела как у русого.

— На бейсболке была надпись?

— Что-то на иностранном, может быть, на французском, я этого языка не знаю… И еще у него точно был шрам на мочке уха. Похоже на разрыв.

Джо помолчал, потом пролистал свой блокнот и повернулся к Бекке.

— Официантка в кафе напротив того места, где похитили парамедика, сказала, что у мужчины, который сидел у окна и смотрел, была порвана мочка уха. Совпадение?

— Парамедика? — неожиданно спросила Анна-Мэй, сложив два и два. Лицо ее побледнело. — Зои убил тот маньяк, о котором все говорят?

— Следствие еще ведется, — холодно ответила Бекка, и они с Джо повернулись, чтобы уходить.

— Что я такого сделала? — спросила Анна-Мэй и посмотрела на них, ища подтверждения своей невиновности. Хотя оба детектива видели ее искреннее раскаяние, никто из них не сказал ни слова в утешение.

— Нам нужно будет взять на анализ остатки тех денег, которые он вам дал, — сказала Бекка. — У меня в багажнике пакеты для улик.

— Я уже их потратила, — пробормотала Анна-Мэй.

Бекка покачала головой.

— Сегодня мы пришлем кого-нибудь за вами, чтобы привезти в участок и снять показания по полной форме. Еще вам нужно будет побеседовать со специалистом по составлению фотороботов. И я надеюсь, что всякий раз, когда вы будете вешать на плечо эту сумочку от «Малберри» или надевать вот те «лабутены», будете вспоминать, чьей жизнью они оплачены.

Идя прочь по коридору, они слышали, как девушка горько рыдает у себя в квартире.

— Тупая коза, — пробормотала Бекка.

— Не слишком ли грубо? — спросил Джо.

— Может быть, но мне плевать. Она продала свою подругу — ради чего? Чтобы один день пожить такой жизнью, которую она не может себе позволить?

— А тебе никогда не хотелось хотя бы на день вырваться из своей жизни и притвориться кем-нибудь другим?

Перед внутренним взором Бекки мгновенно появилось лицо Мэйси, и женщина вздрогнула. Она очень хотела бы повернуть переключатель и стать той матерью, в которой нуждалась ее дочь, — матерью, которая может читать книги, не посматривая одним глазом на часы, которая может шить костюмы, которая может забрать дочку из школы, как только прозвенит звонок с последнего урока. Но она не могла быть такой матерью и одновременно делать карьеру, к которой стремилась. Поэтому Бекка помотала головой, и чувство вины покинуло ее — по крайней мере, на какое-то время.

— Нет, — сказала она. — Слишком многие сначала действуют, а потом думают. А таким людям, как мы, остается разгребать за ними.

Прежде чем Джо попросил Бекку уточнить, что она имела в виду, ее телефон зазвонил.

— Это Ник, — сказала Бекка, принимая звонок. После нескольких «да», двух «черт» и одного «не может быть» она завершила разговор.

— Квартира Зои Эллис сгорела сегодня утром. Судя по скорости возгорания, это был поджог, и поджигатель использовал огромное количество горючего.

— Убийца не хочет, чтобы мы нашли там его следы, — сделал вывод Джо. — Мне все больше и больше кажется, что ее убил кто-то, с кем она встречалась и кто бывал у нее дома. На ее мобильном что-нибудь нашли? Фотографии их вдвоем? Номера, с которых ей часто звонили?

— Ее телефон при ней не нашли. Или он выключен, или уничтожен. Ник ждет, пока придет детализация звонков, а сейчас велел нам вернуться в больницу.

Им понадобилось пятнадцать минут, чтобы добраться туда, и ни Бекка, ни Джо не заметили машину, которая ехала на некотором расстоянии позади них от самой квартиры Анны-Мэй до территории больницы.

— Встретимся на месте, — сказала Бекка, закрывая дверцу машины и глядя на текстовое сообщение от матери с просьбой позвонить домой.

Джо пошел вперед, а Бекка прижала телефон к груди и вздохнула. Она знала, что это нужно сделать, однако не могла заставить себя набрать номер. Она рассудила, что это не может быть чем-то срочным: если б Мэйси было плохо, Хелен сама позвонила бы ей, а не стала бы писать. Последнее убийство и едва завуалированные намеки Уэбстер на то, что надо сосредоточиться на работе, означали, что, за исключением экстренных случаев, Бекка не может позволить, чтобы что-то отвлекало ее от расследования. Она помнила обещания, данные матери, но позвонить можно и позже.

Бекка встала в центре парковки, откуда открывался полный вид на территорию больницы и окружающие здания. Несомненно, новости об убийстве медсестры уже распространились, потому что Бекка увидела новостные фургоны, репортеров и операторов, выстроившихся вдоль дороги.

Когда она пыталась положить телефон обратно в карман, он выскользнул у нее из пальцев и упал на землю. Бекка выругалась и наклонилась, чтобы поднять его, надеясь, что не разбила экран. Но когда она уже собиралась выпрямиться, то заметила, что кто-то стоит позади нее, загораживая солнце. Бекка быстро подняла голову и глянула на мужчину, зловещей тенью маячащего над ней.

Глядя на нее, он задержал дыхание. Она была так невероятно близко, что он чувствовал запах лавандового кондиционера для стирки от ее одежды и химический запах недавно нанесенного лака для ногтей. Она понятия не имела, что не одна и что он настолько близко. Это заводило его.

Он оставался в тени, куда не добирался свет, и старался стоять как можно прямее; ему требовалось прилагать все силы, чтобы не сдвинуться с места. Приподнятое настроение противоречило необходимости сохранять неподвижность. Мысли его разлетались во все стороны, словно фейерверк, выпущенный подростками. Это был результат недавно принятой дозы кокаина и проглоченных анальгетиков, которые сейчас растворялись в его желудке. Вторые заглушали болезненную пульсацию во вправленном плече, а первый стимулировал мозг, чтобы убрать потребность в отдыхе.

Он изо всех сил старался дышать тихо, чтобы не выдать свое местонахождение. Следя за ее движениями, в очередной раз осознал, сколько времени в своей жизни посвятил слежке за людьми. С самого раннего возраста для него было важно отслеживать и интерпретировать каждое движение матери, чтобы знать, когда избегать ее и когда его ждет очередное избиение. Потом, до университета и во время обучения, он изменил самого себя, изучая, что носят другие парни, как они себя ведут, какие темы обсуждают со своими друзьями.

Он также внимательно следил за мужчинами, которые платили за его общество. Они бывали самого разного телосложения, роста и возраста. Некоторые носили обручальные кольца и таскали па плечах груз вины; другие словно наслаждались тем, что у них есть секреты от самых родных и близких. Некоторые тешили свои черные души тем, что причиняли ему физическую боль, но он всегда был выше этого. Никто из них не мог сделать ему больнее, чем делала родная мать.

В последнее время он изучал людей из своего списка, узнавал их привычки и повседневное расписание. Например, парамедик мог отгрызть свой ноготь, а потом часами катать его во рту. Пожарный любил глазеть на девочек в школьной форме. Более тощий из двоих румын часто выдергивал темные волосы, растущие у него из ушей, в то время как его кузен в мужском туалете мочился только в кабинках, причем намеренно прямо на стульчак. Зои, когда смотрела телевизор, теребила ярлычок, вшитый изнутри в шов одежды. У каждого были свои странности и навязчивые действия, и он изучил их все.

Она снова сместилась, и он учуял слабый запах спирта, однако не смог определить, исходит ли этот запах от нее или от антибактериального моющего средства в больнице. Или это был бензин? Поливая горючей жидкостью квартиру Зои нынче утром, он плеснул немного на свои джинсы, поэтому просто бросил всю свою одежду у нее в спальне и переоделся в новый комплект, который держал в единственном ящике комода, выделенном ему. Потом щелкнул кресалом бензиновой зажигалки, уронил ее на пол и закрыл за собой входную дверь — в тот самый момент, когда горючее вспыхнуло.

Кровь. Он неожиданно ощутил вкус крови и медленно, бесшумно поднял руку к лицу, ощутив теплые капли, стекающие из ноздрей. Вытер их, размазав по верхней губе, и в этот момент она снова прошла мимо него. Он увидел, как она что-то уронила, и когда присела на корточки, чтобы поднять это, он понял, что сейчас его заметят.

Пора было показаться, и он сместился так, чтобы его тень угрожающе упала на нее.

У Бекки не было времени на то, чтобы достать из сумочки устройство персональной сигнализации. Поэтому она инстинктивно сжала кулак, чтобы ударить нападающего в пах — так сильно, как только сможет, — а потом бежать.

Однако когда их глаза встретились, она замерла, оглядывая исхудавшее тело и ввалившиеся щеки. За пять лет, прошедшие с тех пор, как они в последний раз встречались лицом к лицу, он заметно постарел. Линия роста волос отступила к макушке, а глаза, некогда такие искрящиеся, стали тусклыми. Перед ней был измученный человек.

— Папа! — воскликнула Бекка, выпрямляясь. Сердце ее колотилось, когда она пыталась вернуть себе самообладание. — Ты напугал меня как черт знает кто! Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно было поговорить с тобой.

— Господи, а ты не мог просто позвонить, вместо того чтобы вот так ко мне подкрадываться?

— Ты сменила номер и не ответила ни на одно из писем твоей тети.

— Я думала, ты живешь в Сандерленде.

— Я и жил там. И сейчас живу. Приехал на поезде, чтобы повидать тебя.

— Значит, ты не вернул водительские права?

— Нет, — неохотно ответил отец. — Может, пойдем куда-нибудь, выпьем кофе и поговорим?

— Я на работе.

— Знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Следил за тобой.

— И как долго?

— Неделю или около того.

Бекка закатила глаза.

— А я-то думала, что у меня паранойя…

— Извини. Прошу только уделить мне минут пятнадцать, не больше. А потом оставлю тебя в покое, если ты этого хочешь.

Бекка обдумала его предложение, потом кивнула в знак вынужденного согласия.

— Вон там дальше по улице есть «Старбакс», — сказала она, указывая туда.

Жаркое солнце было не в силах растопить то холодное неприятие, которое Бекка испытывала к нему. Они дошли до кафе в неловком молчании, заказали чай и сели за угловой столик, подальше от других посетителей. Первые несколько минут отец рассуждал о своем путешествии, об отеле, где остановился, и о своей новой жизни в Сандерленде. Бекка упорно не смотрела на него.

— Как мама? — спросил он.

— В порядке.

— Вышла на пенсию? И как ей, нравится?

— Вышла, но поскольку тебя уволили за пьяное вождение, а не проводили на пенсию с почетом, у нее не было другого выбора, кроме как вернуться на работу.

— Она часто говорит обо мне?

— Да нет, нечасто. Как и я, впрочем.

В глубине души Бекка хотела причинить ему боль, потому что его поведение так навредило их семье. Однако он словно не замечал ее неприязни. Вместо этого кивнул — как будто заранее отрепетировал их разговор и ожидал услышать именно такие ответы.

— А ты не хочешь спросить насчет твоей внучки? — поинтересовалась Бекка. — Или мы так и будем делать вид, что ее не существует?

— Это нечестно. Я никогда от нее не отрекался.

— Но ты и не принял ее.

— Ты же знаешь, как тяжело мне было смотреть на нее и видеть… его.

— Думаешь, кому-то из нас было легко? Так вот, пап, я тебе скажу — не было! Но ты даже попытаться не удосужился. Все, что тебя заботило, — где взять следующую бутылку виски.

— Признаю, тогда все было именно так, но теперь уже нет. Я изменился.

— Перестань врать самому себе. — Бекка покачала головой. — У тебя изо рта и от одежды пахнет выпивкой.

— Я пропустил пару стаканчиков по пути сюда, чтобы успокоить нервы, вот и все.

— Прошло пять лет, и даже спустя столько времени ты по-прежнему не можешь быть честным… Просто трезвым ты не можешь принять все то, что в тебя швыряет жизнь.

— А ты меня винишь за это? — зарычал он. — Я горевал по своей дочери, а тебе и твоей матери, судя по всему, не было так больно, как мне. Вы были слишком заняты этим младенцем. А когда мне нужна была ваша помощь, вы повернулись ко мне спиной.

Бекка ударила по столу кулаком. Чайные кружки подпрыгнули, и другие посетители повернули головы, чтобы посмотреть, что там за шум.

— Даже. Не. Смей, — процедила она. — Сколько раз я предлагала вместе с тобой сходить к «Анонимным алкоголикам»? Мы забронировали для тебя палату в реабилитационной клинике, но ты, вместо того чтобы лечь туда, испарился на несколько дней. Мы были вместе с тобой на слушании твоего дела перед тем, как ты потерял работу, мы делали все возможное, пытаясь тебе помочь, но этого никогда не было достаточно.

Бекка по-прежнему отчетливо помнила, как отец стоял в прихожей их дома, только что выйдя из очередного запоя, — когда Хелен велела ему убираться из их жизни. Одежда его была испачкана рвотой, мочой и грязью, он едва стоял на ногах, прислонившись к стене. Бекка вызвала на помощь одного из отцовских коллег, друга их семьи Брайана Томпсона, и тот в конце концов убедил отца уйти. В этот момент она потеряла некогда обожаемого папу навсегда.

— Когда я больше всего был нужен твоей сестре, я не смог спасти ее, — продолжил он сейчас, и в его потускневших глазах стояли слезы. — Это я виноват, что она умерла.

— Нет, не ты, — возразила Бекка. — Никто из нас не смог бы спасти Эмму. Она была взрослой женщиной, которая сама приняла решение остаться с Торпом, а к тому времени как она собралась уйти, было уже слишком поздно. Но не мы виноваты в ее смерти, а он. Ты виноват в том, как вел себя после этого. Это ты повернулся к нам спиной, а не наоборот.

Отец и дочь помолчали, собираясь с мыслями.

— Могу я ее увидеть? — спросил он наконец.

— Кого, маму? Это ей решать.

— Нет… Мэйси.

Бекка неожиданно почувствовала огромное желание защитить дочь, и сила собственного материнского инстинкта застала ее врасплох.

— Нет, — твердо сказала она. — Мы с мамой окружаем ее позитивом, и, видит бог, нам было тяжело не обнаруживать свою злость и обиду после всего, что случилось. Пока ты не победишь своих демонов, я и близко не подпущу тебя к ней. Извини, пап.

Бекка поднялась из-за стола. Ее отец сидел на стуле, бессильно обмякнув. Она знала, что ее слова в конце концов причинили ему боль, но не чувствовала того удовлетворения, на которое надеялась. Она не осознавала, что плачет, пока не почувствовала на губах привкус соли. Потом ушла, не обернувшись и не попрощавшись.

Маргарет, сидевшая на корточках, испустила пронзительный крик и завалилась назад, упав на спину.

Ему хотелось смеяться при виде того, как она, словно краб, ползет по полу, пытаясь убраться подальше от фигуры, прячущейся в тени. Она полагала, что одна, до тех пор пока он не выступил из темноты кухонного уголка на свет ламп, горящих в офисе.

— Какого черта ты тут делаешь? — рявкнула она, когда увидела, что это он. — Уже семь часов, тебя тут не должно быть!

— Извини, что напугал, — солгал он, потом протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она отказалась принять помощь. — Я пришел взять ключи — завтра рано утром назначена встреча с клиентом.

— Где? — спросила Маргарет тоном, по которому было ясно, что она ему не поверила.

— В Шордиче, на Хай-стрит. Квартира над кебаб-кафе.

Маргарет, прищурившись, окинула его взглядом, потом посмотрела ему за спину, на полуоткрытую дверцу сейфа, где хранились ключи от помещений, сдаваемых в аренду. Ее нужно было чем-то отвлечь.

— Хорошо выглядишь, — улыбнулся он, разглядывая ее. — Мы с тобой уже давно… ну, ты знаешь… не буду говорить вслух, что именно.

Обычно такой флирт заканчивался однозначно: ее руки шарили по всему его телу, в то время как он ласкал губами ее соски. Но сегодня ей, похоже, было не по себе в его присутствии. Только задавшись этим вопросом, он вспомнил, что по его губам размазана кровь. Из-за этого, из-за сегодняшней жары и из-за толстого джемпера, который он достал из ящика комода в квартире Зои, на лбу у него обильно выступил пот.

— Я собиралась поговорить с тобой насчет бухгалтера, — продолжила Маргарет, меняя тему. — Думаю, не следует продолжать сотрудничать с ней. Я беседовала с региональным менеджером, и он хочет, чтобы мы вернулись к работе со старой фирмой.

— Раджеш так сказал? — недовольно отозвался он. — Почему? Я заключил с ней очень выгодную сделку, которая экономит нам больше тысячи фунтов в квартал.

— Ну, та фирма снова пришла к нам с новым предложением, которое перебивает ставки твоей приятельницы. Я бы с радостью позвонила ей сама и сообщила об этом, но, думаю, это поставит тебя в неловкое положение.

Он с раздражением выдохнул.

— Значит, я совершенно зря тратил на это время, ты хочешь сказать?

— Нет, я благодарна за помощь. Но решение принимаем мы с Раджешем, как офис-менеджеры, а не ты.

Он прикусил нижнюю губу, стараясь сдержать подступающий гнев. Ему нужен был предлог для того, чтобы время от времени наведываться к Хелен домой в надежде еще раз посмотреть на ее дочь-детектива. Но Маргарет все испортила.

— Ты просто идиотка, — прорычал он, мотнув головой.

— Прости, ты вообще понимаешь, с кем говоришь? — Маргарет сложила руки на груди. — И раз уж мы заговорили о твоем поведении: девушки жаловались на то, что ты почти не бываешь в офисе, и на то, что я позволяю тебе приходить и уходить, когда захочешь. Это было бы не страшно, если б твои поездки приносили доход. Но сейчас от них нет никакой прибыли, и я не могу и дальше защищать тебя. Твои показатели за последний квартал резко пошли вниз. Тебе нужно с этим разобраться.

— Сейчас такое время года, — возразил он. — Ты же знаешь, когда дело идет к лету, все начинают думать об отпуске где-нибудь на море, а не о переезде в другой дом.

— Не нужно объяснять мне, как работает рынок. Я хочу, чтобы с этого момента ты начал заполнять свой сетевой дневник встреч с клиентами, дабы все мы знали, где ты находишься, когда тебя нет в офисе в рабочее время.

Кулаки его и так были сжаты до предела, но он попытался смягчить резкий тон.

— Послушай, Маргарет, — произнес он, делая шаг в ее сторону. — Мне казалось, мы договорились и поняли друг друга. У нас с тобой… особые правила. — Он заставил себя улыбнуться и протянул руку, чтобы коснуться ее плеча. Но она отпрянула от его прикосновения и холодно сказала:

— Это в прошлом.

— Неправда, — возразил он, придвигаясь к ней еще ближе и обнимая ее за талию.

— Нет, — продолжила Маргарет, но он, не слушая, уткнулся носом в ее шею, провел пальцами вдоль ее позвоночника и по ее ягодицам. — Прекрати, — потребовала она, пытаясь вывернуться. Он держал крепко, прижимая ее к себе и стараясь запустить ладонь под тугой пояс ее джинсов.

Неожиданно она с силой толкнула его в плечо, и он почувствовал, как смещается ключица, рассыпая искры боли по всему туловищу. Вздрогнул.

— Что с тобой не так? — спросила Маргарет, отступая назад, подальше от него. — Посмотри, в каком ты состоянии. У тебя на лице кровь, что ли? И твои глаза… почему у тебя так расширены зрачки?

Он ответил, медленно кивнув, как будто все это имело какой-то смысл:

— Я понял. Ты уладила дела со своим мужем, да? Решила начать играть в счастливую семью с Марком и детишками вместо того, чтобы трахаться со мной?

— Мои личные дела тебя не касаются.

— Касались — когда ты стояла над моим столом, отклячив зад. Марк знает об этом? Он знает, что ты умоляла меня кончить тебе на лицо, словно жирная престарелая порнозвезда? Ты сосала его член так, как научил тебя я? Он, конечно же, заметил, насколько возросли твои умения? Или он слишком спешит покончить с этим, чтобы ты снова оделась и он не видел растяжек и целлюлита? Может быть, он делает так же, как я, представляя на твоем месте кого-то еще…

— Заткнись! — крикнула Маргарет, лицо ее покраснело, щеки раздувались. — Ты отвратителен! — Шагнула к нему и занесла руку, чтобы ударить его по лицу.

Он перехватил ее запястье до того, как она успела нанести удар. Маргарет задрожала, когда его пальцы впились в ее плоть так глубоко, что он ощутил напрягшиеся сухожилия.

— Убирайся! — рявкнула Маргарет. — Не хочу тебя больше видеть! — В ответ он только засмеялся ей в лицо. — Убирайся, пока я не вызвала полицию!

Он отпустил ее и, направляясь к двери, пинком расшвырял бумаги, которые она собирала, когда он застал ее врасплох. У самой двери обернулся и добавил:

— Кстати, если Марк и не знает о нас с тобой, то скоро узнает. Я сохранил видеозаписи о том, что мы проделывали в офисе. Уверен, ему будет интересно увидеть, чем занимается его жена, когда говорит, что работает сверхурочно.

Он бросил на Маргарет еще один взгляд, потом захлопнул за собой дверь.

Все смотрели на Джо в надежде, что тот сумеет опознать человека, розыск которого был сейчас самым приоритетным в Британии. Бекка видела, что Джо остро осознает, какая ноша возложена на него, и это его тревожит.

Он сосредоточил все свое внимание на двух картинках, скомпилированных специалистами по составлению фотороботов — на основе раздельных показаний, данных официанткой в кафе и медсестрой. Но, хотя между двумя лицами и прослеживалось сходство, расхождений было куда больше. Джо покачал головой, и все в комнате сразу приуныли.

— Мне жаль, — пробормотал он, вновь качая головой.

— Мы задействовали психолога-криминалиста, чтобы попытаться получить представление о том, что за личность мы ищем, — объяснила старший суперинтендант Уэбстер подчиненным, набившимся в комнату совещаний. — Но в этом случае определить психологический профиль сложнее, чем в большинстве других, поскольку мы имеем дело не с обычным убийцей. Его поведение противоречиво. Он умен, организован и осторожен — не оставляет нигде отпечатков пальцев, следов ног, волокон с одежды, а также волос, крови, спермы, слюны и пота. Судя по всему, явных попыток зачистить место преступления нет, и это свидетельствует: он знает, что не оставил никаких улик и, скорее всего, носит защитный костюм. Несмотря на всю свою осторожность, он рискнул совершить три из пяти убийств в местах публичного доступа. Насколько мы можем видеть, сексуальных мотивов в его преступлениях нет, но ему необходимо доминировать. Вводя своим жертвам седативные препараты, он не дает им шанса на сопротивление; для них остается один-единственный исход. У него есть цель, и эта цель — выследить, а потом убить. Он проявляет элементы психопатии и садизма; желание, чтобы люди страдали, играет важную роль в предсмертных пытках. Быть может, этот человек был жертвой физического насилия, потому что не боится применять его к другим. Он внимательно следит за временем и не позволяет себе чрезмерно увлечься — делает то, что собирался сделать, а потом уходит. Однако у него есть желание насладиться последствиями своих преступлений — возможно, для того, чтобы получить удовлетворение или заново пережить эти сцены. Скорее всего, он совершает эти убийства за такой короткий промежуток времени и такими различными способами для того, чтобы ввести нас в заблуждение или направить по ложному следу — чем чаще совершаются преступления, тем меньше времени у нас остается, чтобы сложить два и два и идентифицировать его.

Бекка слушала, хотя и вполуха. Неожиданная встреча с отцом все еще тяжким грузом давила на ее мысли и ее совесть. Правильно ли она поступила, отказав ему в возвращении в семью? Действительно ли она сама приняла такое решение? Быть может, если б она не учуяла от него запах выпивки, исход мог бы быть другим. Или, может, если б он решил признать свою неправоту и то, что не он один страдал после смерти Эммы, Бекка могла бы прислушаться к его просьбам. Но он этого не сделал. И она не хотела, чтобы на Мэйси упала тень прошлого, в котором не было ее вины.

Только когда Бекка направилась домой, отделавшись от преследовавших ее чувств, она вспомнила, что днем ей пришло сообщение от Хелен, в котором та просила ее позвонить. Бекка выругала свою плохую память за то, что не сделала этого. Потом вспомнила, что так и не связалась с учительницей Мэйси по поводу того ученика, который назвал девочку «умственно отсталой». Бекка пыталась внушить себе, что пятое убийство за восемь дней и неожиданное появление блудного папаши были достаточно вескими причинами для того, чтобы забыть обо всем. По крайней мере, это было лучше, чем признать, что она снова поставила себя и свою карьеру превыше интересов дочери.

Но после разговора с отцом Бекка чувствовала, как что-то внутри ее начало меняться. Она повторяла его образец поведения — когда родитель ставит свои интересы выше потребностей ребенка и упорно не желает этого признавать. И ей не нравилось, какое жуткое чувство это у нее вызывало.

Повесив сумочку на перила, она скинула туфли и тихо прошлепала вверх по лестнице в темный коридор. Открыв дверь комнаты Мэйси, увидела, что девочка крепко спит в окружении мягких игрушек. Хелен разложила их так, как раскладывала в тех случаях, когда Мэйси особенно беспокоилась. Склонившись над кроватью, расправила одеяло Мэйси и нежно поцеловала ее в щеку. Этого оказалось достаточно, чтобы дочь заворочалась и приоткрыла глаза.

— Бабуля? — пробормотала она.

— Нет, это мамочка.

— Я хочу к бабуле.

— Она спит, солнышко. Ты увидишь ее утром. — Бекка погладила дочь по волосам, вдыхая запах земляничной пены для ванн.

— Я люблю бабулю.

— И я тоже. А меня ты любишь?

— Нет, потому что ты здесь больше не живешь.

Бекка помолчала.

— Что ты имеешь в виду? Конечно же, я живу здесь.

— Тогда почему я тебя не вижу?

Не успела Бекка найти подходящие слова для ответа, как глаза Мэйси закрылись, и она снова уснула.

«Я нужна ей, — осознала Бекка. — Нужна ей, а подвожу ее». Но вместо того, чтобы ощутить привычную степень вины за то, что она разочаровывает Мэйси, Бекка почувствовала жуткий стыд. Ее дочь просила немногого — просто чтобы ее мамочка была с ней. А Бекка не могла дать даже этого.

Слова дочери как будто разожгли у нее внутри пожар. Единственным препятствием на пути к тому, чтобы Мэйси была для нее приоритетом всегда и во всем, была сама Бекка. И ей нужно было изменить это в самое ближайшее время, пока не стало слишком поздно. Она приняла решение — как только это расследование завершится, больше не будет работать до поздней ночи, больше не будет винить себя за это или считать неудачницей. Ее работа никогда не станет отвечать ей любовью, а вот эта маленькая девочка — станет… если Бекка даст ей возможность. То же самое она говорила себе до этого много раз, но теперь это прозвучало иначе. Теперь она действительно так думала.

Спустившись вниз, Бекка первым делом зашла на кухню за стаканом вина. Потом достала из аптечки в гостиной две таблетки аспирина. После чего рухнула на диван, свесила ноги через подлокотник и начала прикидывать, как сказать Нихату и Уэбстер о том, что она хочет сократить свои рабочие часы, когда убийца будет пойман.

— Ага, вернулась. — Суровый голос Хелен, раздавшийся от двери, заставил Бекку вздрогнуть. Несколько капель вина пролилось на ковер. Она села и промокнула влажное пятно бумажным платочком.

— Извини, — ответила Бекка, когда мать подошла ближе. Даже в полумраке гостиной она ощущала недовольство, написанное на лице Хелен.

— Наверное, я сглупила, посчитав, что сегодня утром мы все обговорили.

— Пожалуйста, мам, не сегодня.

— Почему? Потому, что ты не хочешь слышать правду?

— Нет, потому, что за последние полсуток мне пришлось иметь дело с убитой медсестрой, с маньяком, которого никто не может запомнить достаточно точно, чтобы дать описание, и плюс ко всему — с отцом, свалившимся мне на голову из ниоткуда.

Хелен помолчала, потом уточнила:

— С твоим отцом?

— Да, — ответила Бекка. — Он вернулся в Лондон.

— Что ему нужно?

— Я надеялась, что он захочет извиниться, — но нет. Это были все те же самые причитания, что и прежде: «Горе мне, горе, почему меня никто не хочет понять?»

— Ох… — Хелен испустила протяжный вздох. Потом туже затянула пояс халата и села на диван рядом с Беккой, взяла ее стакан и отпила два больших глотка вина.

— Ты спрашивала меня, скучаю ли я по нему, и я сказала, что теперь уже нет, — произнесла она. — Я солгала. На самом деле скучаю.

Ее признание застало Бекку врасплох.

— И ты хочешь снова увидеться с ним?

Хелен покачала головой:

— Нет. Я скучаю по тому Дэвиду Винсенту, за которого выходила замуж, а не по тому человеку, которым он стал. Он оставил меня горевать по дочери в одиночестве.

— Я была рядом.

— Знаю, но это другое. Мы с твоим отцом произвели на свет тебя и Эмму. Только когда создаешь чью-то жизнь, понимаешь, каково оно, — когда эту жизнь отбирают. Но вместо того, чтобы помочь прожить самые худшие дни, он струсил и сбежал, и я никогда не смогу простить его за это. Я не ненавижу его — по сути, я вообще не питаю к нему никаких чувств. Он для меня — совершенно чужой человек. А я не имею ни малейшего желания видеться с чужаком.

— Он просил увидеть Мэйси. — Произнеся имя дочери, Бекка поймала себя на том, что обводит кончиком пальцев это самое имя, вытатуированное у нее на запястье.

— И что ты ему сказала?

— Что не разрешаю.

Хелен одобрительно кивнула.

— Как она сегодня?

— Когда пришла из школы, все время просилась к тебе. Ты могла бы поговорить с ней по телефону хотя бы пару минут, Ребекка. Это не отняло бы много времени. Трудно найти что-то положительное в том, что сейчас она — не первый приоритет для своей мамы.

— Скоро все изменится, честное слово. Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя хуже, чем я уже чувствую.

— Милая, я и не пытаюсь. Но, как я сказала тебе вчера, это не может продолжаться бесконечно.

— Просто дай мне время до конца этого расследования. Потом мы сядем и все обсудим. Я сейчас не могу сосредоточиться ни на чем другом. Нельзя бросить дело на половине пути.

Но где-то в глубине души Бекка уже была готова это сделать.

Посмотрев в зеркало заднего вида, он заметил, что на висках у него резко проступили вены. Крепко закрывая глаза, чувствовал, как эти вены пульсируют, словно готовясь взорваться.

Это все, что он мог сделать, чтобы не ринуться обратно в офис и не показать Маргарет, кто на самом деле скрывается под той маской, которую он носит. Он чувствовал, как ярость его разгорается. Какое право Маргарет имела вот так угрожать? Как она смела использовать его, а потом выкинуть, словно мусор, только из-за того, что у нее проснулась совесть в отношении семьи, о которой она даже не думала, когда трахалась с ним? Кто она такая, черт побери, чтобы отвергать его? Пустое место, баба средних лет, говорит ему, что их маленькие грязные отношения окончены? Он подумал — нет, хватит с него женщин, которые говорят, будто устали от него. Они должны начать играть по его правилам, а не наоборот. Ему отчаянно хотелось прижать Маргарет к полу в офисе, сжать ладони у нее на горле и задушить ее, слыша, как она отчаянно пытается сделать последний вдох, видя, как беспомощно сучит руками и ногами, пытаясь оттолкнуть его…

Единственным, что мешало ему преподать Маргарет урок, было то, что сделать с ней что-либо было слишком рискованно. Все убийства, которые он совершал до сегодняшнего дня, прошли успешно именно благодаря тщательному планированию. Он не мог допустить, чтобы одна спонтанная смерть разрушила все его труды. Кроме того, убить кого-либо голыми руками и без анестезии и инструментов — это было бы слишком личным. А такое личное отношение он приберегал для последнего имени в своем списке. Позже, достигнув своей цели, он напишет в Фейсбук мужу и дочери Маргарет, приложив записи ее занятий в офисе в сверхурочные часы, — и пока что этого хватит.

Вжав в пол акселератор, он проскочил два перекрестка на желтый свет, гудя другим водителям, которые нагло ползли вокруг с разрешенной скоростью.

Отказ со стороны Маргарет вызвал у него знакомое чувство отвержения, внушенное еще матерью. И сейчас, как ни пытался, он не мог не видеть перед собой ее лицо. Он по-прежнему помнил вонь ее разлагающегося тела, которое обнаружил, вернувшись из университета на Рождество. Она лежала на спине, распростершись на линолеумном полу в кухне, покрытая пятнами, раздувшаяся, все еще сжимая в руке бутылку дешевого сидра. Он оставил ее лежать там, забрал из ее кошелька остатки пособия по инвалидности и заплатил ими за три ночи в гостинице «Холидей инн».

Две недели спустя ему позвонили из полиции и сообщили, что ее нашли соседи, жаловавшиеся на вонь. Он не стал организовывать ее похороны и даже не присутствовал на них — пусть этим занимается местный совет. Он ничего не был должен своей матери. Когда-то, несмотря на все те ужасные вещи, которые она проделывала с ним, у нее был сын, который беззаветно любил ее. Но вместо благодарности это, похоже, вызывало у нее еще более глубокую ненависть. Поэтому его чувства к ней постепенно испарились, и в конечном итоге он стал искать любви чьей угодно, только не ее. И теперь не чувствовал ничего, кроме презрения, к тем людям, которые не ценили то, чем располагали.

Наконец он не успел проехать улицу до красного сигнала светофора. Затормозив позади другого автомобиля, воспользовался возможностью, чтобы снюхать с тыльной стороны кисти еще одну порцию кокаина. Она была больше, чем предыдущие; боль промчалась по носоглотке со скоростью пули и угнездилась в самом центре мозга.

«Живее, мать твою!» — подумал он, ожидая, пока переключится светофор. Он знал, что в таком взведенном состоянии опасен сам для себя, что если позволит себе остаться на людях — злому и под наркотиками, — то может совершить ошибку и пустить прахом все предыдущие труды. Но он не мог себя контролировать. Если б только обуздать злость на Маргарет, на Кэлли, на мать, на всех женщин, обращавшихся с ним так ужасно… только доехать до жилья, где он сможет залечь на следующие несколько дней, а потом заново собраться с силами…

Свет переключился на зеленый, и он нажал на газ. Однако стоящий впереди него «Фиат-500» по-прежнему не трогался с места. Он снова посигналил, громко и протяжно, но автомобиль так и стоял. Какого черта, издеваются там, что ли?

Вне себя от ярости, он распахнул дверцу своей машины, направился к «Фиату» и, ударив кулаком по стеклу со стороны водителя, заорал:

— Ты что делаешь? Какого хрена не двигаешься?

Водитель оказался женщиной, и это еще сильнее разъярило его. В его нынешнем невменяемом состоянии она воплощала каждую женщину, которая попадалась ему на пути или рушила его планы. Всех, кроме Одри. Одри делала его лучше.

Он схватился за ручку двери — она оказалась заперта.

— Открой немедленно! — прорычал он. Вместо этого женщина одной рукой сжала рулевое колесо, а второй продолжила крутить ключ в замке зажигания. — Не смей меня игнорировать, — продолжил он, — или я расколочу это долбаное стекло и выволоку тебя наружу!

Он был искренен в каждом своем слове, до тех пор пока она не повернула голову, чтобы взглянуть на того, кто на нее напал, — и тогда осознал, что это всего лишь испуганная девушка, почти подросток. Неожиданно двигатель ее машины включился, и она помчалась прочь. Но на светофоре уже горел красный свет, и машина с девушкой оказалась прямо на пути белого курьерского фургона.

Он замер на месте. На несколько секунд его парализовал звук металла, скрежещущего по металлу, бьющегося стекла, запах разлившейся охлаждающей жидкости и резины, стирающейся об асфальт. Много раз он рассматривал фотографии с места аварий и закрывал глаза, пытаясь представить звуки, крики о помощи, панику. Теперь, когда все случилось наяву, ему стало ужасно не по себе.

Он быстро пришел в себя, запрыгнул обратно в свою машину, сделал крутой разворот в три приема, заехав одним колесом на тротуар, и умчался прочь в поисках объездного пути к нужному месту. Часто дыша, включил радио, чтобы отвлечься от того, что он только что сделал с той девушкой. Из динамиков заиграла песня Робби Уильямса «Rock DJ», и он вспомнил, что часто слышал эту музыку во времена своего студенчества. Он танцевал под нее с Кэлли. Нет, поправил он себя, не с Кэлли, он танцевал под нее с Одри. Или он еще был с Кэлли, когда впервые услышал эту песню? Он не мог сказать точно.

Не так давно он помнил все отчетливо — иногда слишком отчетливо. Это было ключевым пунктом для того, чтобы его операция прошла как по маслу. Но в последнее время что-то изменилось. Теперь ему важно было исполнить свой план до конца, и это держало его в напряжении. Однако лица размывались, воспоминания путались. Даже те, которые он ценил больше всего, те, которые тщательно выбирал, чтобы они вносили проблеск света в самые мрачные его дни, оказались погребены под лавиной зла, причиненного им другим людям.

Он заставил себя снова подумать об Одри. Она была единственной, кто мог его успокоить, когда он чувствовал себя вот так. Он нуждался в том, чтобы оказаться рядом с ней, в том, чтобы снова ее увидеть. Он свернул с запланированного маршрута и через десять минут припарковался перед ее квартирой в Шепердс-Буш. Окна жилища выходили на боковую сторону здания, света в них не было, шторы были задернуты. Ее не было дома, и в его желудке вновь открылась сосущая пустота. Он достал телефон из отделения на дверце машины и пролистал десятки хранившихся там фотографий, сосредоточившись на альбоме со снимками, которые они делали во время отдыха в Брайтоне.

Глядя на Одри — на снимке она стояла по колено в воде, закатав джинсы и прислонившись к деревянной опоре причала, — он вспоминал, что никого никогда не любил так сильно, как ее. Это сразу же оказало на него успокаивающее воздействие.

После знакомства той прекрасной, волшебной ночью на свадебном приеме у Люка и Габриэль они обменялись номерами телефонов и каждый вечер после этого проводили вместе. Одри заставила его ждать три недели, прежде чем пригласить в свою постель, и он с радостью проявлял терпение. После Кэлли у него были отношения с другими женщинами, но он заводил их только ради сексуального удовлетворения, и они значили для него не больше, чем вежливое рукопожатие с клиентом. Однако Одри была другой, и даже в спальне намного более гармонировала с ним, чем кто-либо, с кем он спал прежде.

Одри озаряла собой комнату, как только входила в нее, и он видел, как и мужчин, и женщин тянет к ней. С ранних дней своей учебы в университете он не наслаждался жизнью в обществе так, как с ней и ее многочисленными друзьями и знакомыми. Однако он все время приглядывал за мужчинами ее подружек. Он знал, как устроены их мозги, и ни за что не позволил бы ей засматриваться на кого-то еще.

Он вспомнил их первое совместное лето во Франции. Каждый год на две недели Одри со своей сестрой Кристиной, ее мужем Батистом и их тремя детьми поднимались вверх по долине Луары и проводили отпуск в частном шато, который родители Одри снимали на этот срок. Все проводили дневное время в бассейне или около него, посещали винодельни, грелись на солнце или осматривали ближайшие живописные деревеньки и городки.

Одри поддерживала близкие отношения со своими родными — то, в чем у него не было никакого опыта. Он не знал своего отца, а его мать унесла в могилу имена его единоутробных братьев и сестер, которых за годы жизни отдала на попечение социальных служб. Она часто напоминала ему, что он являлся избранным ребенком и должен был испытывать благодарность за то, что она оставила его при себе, а не отдала, как остальных. Но он предпочел бы жить так, как они, чем вести ту жизнь, к которой она его вынуждала. Как-то вечером Одри вызвалась посидеть с племянницами и племянником, дав супругам возможность насладиться ужином в местном рыбном ресторане — без постоянных требований со стороны детишек в возрасте от трех до шести лет. Он никогда не нянчился с детьми, так что это было крещение огнем, и он узнал, что вечернее купание малышей — это мокрое и грязное дело для всех в него замешанных. Но он наслаждался каждой минутой. Он отчаянно хотел обзавестись собственной семьей и обязательно — сыном. Он возместил бы своим потомством все ошибки и жестокости, которые совершила его мать. Но когда набрался храбрости, чтобы поднять этот вопрос, Одри отмахнулась.

— Мы вместе недостаточно долго для этого, — сказала она. — У половины детишек в моей группе родители не живут вместе. Считай меня старомодной, но я хочу, чтобы моего ребенка растили оба родителя сразу, а не по очереди.

— Ты говоришь так, словно думаешь, что наши отношения будут недолгими, — печально отозвался он.

— Я просто реалистка. Никогда не знаешь, что случится в будущем.

— Понимаю, — сказал он ей, хотя на самом деле не понимал этого. И со временем то чувство ненадежности, которое разрушило его отношения с Кэлли, настигло его и в новой любви. Он не мог представить себе свое существование без Одри. Боялся потерять ее, боялся остаться один, боялся, что, если никто не будет его любить, он закончит жизнь как мать.

По тротуару к его машине приблизился регулировщик парковки и жестом велел отъехать от двойной желтой линии, на которой он припарковался. Он уехал прочь и в конце концов вырулил на стоянку позади современного многоэтажного дома. Оказавшись в частично обставленном жилище на восьмом этаже, опустился в парусиновое кресло перед балконом и стал смотреть в ночное небо Северного Лондона. Вскоре услышал бурчание в животе, бурление кислоты — как будто желудок пытался переварить сам себя. Надо было что-нибудь поесть, и он выругал себя за то, что не купил никакой еды по дороге.

Двадцать минут спустя, низко надвинув козырек бейсболки, он взял корзинку из стопки у раздвижных дверей супермаркета и отметил расположение камер безопасности, тщательно следя за тем, чтобы не поворачиваться к ним лицом. Воспоминания об Одри и о ее родной Франции вызвали в его памяти картины того, как она знакомила его с местной кухней. Ему захотелось хлеба, сыра и мяса, поэтому он пошел по безлюдным проходам, наполняя свою корзину сырами рокфором, эпуасом и бри де Мо, потом добавил копченое мясо, террин[31] и три паштета с разными вкусами. Но, направившись к хлебному отделу, внезапно остановился.

У раздвижных дверей стоял маленький мальчик, еще дошкольник, одетый в пижаму с Человеком-пауком и домашние тапочки. С лязгом уронив корзину на пол, он закрыл глаза и так стоял некоторое время, прежде чем открыть их снова, как будто боялся, что недосып мог вызвать у него галлюцинации. Но это не было галлюцинацией.

Он быстро повернул голову и окинул взглядом торговый зал, ожидая увидеть встревоженного взрослого, бегущего к малышу. Но мальчик был один. Насколько он мог видеть, они были вдвоем во всем магазине. Ребенок не выглядел испуганным и стоял неподвижно, держа в одной руке пластиковый совочек, а большой палец другой сунув в рот. Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, потом он наконец подошел к мальчику и наклонился. Чтобы быть на одном уровне.

— Привет, — мягко сказал он и поднял руку, слегка поведя ладонью. — Как тебя зовут? Я Доминик.

Он повторил про себя: «Доминик».

Зои, Маргарет, его коллеги по офису — все они знали его под именем Джон Бингэм, которое он использовал для полиса национального страхования и банковского счета. Он так давно вжился в эту фальшивую личность, что было странно снова слышать свое настоящее имя.

Доминик не осознавал, как сильно дрожит, пока не опустил поднятую ладонь. Он протянул руку мальчику, который настороженно смотрел на него. Потом ребенок протянул ему навстречу тонкую ручонку.

Сенсор открыл раздвижные двери, и Доминик с мальчиком скрылись в ночи.

— Привет, дружок, — сказал Джо, когда Оскар встал на задние лапы, а передними уперся в ноги хозяина.

Джо опустился на колени, и Оскар принялся радостно вылизывать его шею и щеку. Погладив шерсть на животе пса, Джо закрыл за собой входную дверь. Хоть кто-то в этой квартире рад его видеть.

Оскар метнулся в спальню, схватил веревочную игрушку, которую прятал возле комода, и уронил ее к ногам Джо в надежде, что они поиграют в перетягивание каната.

— Дай мне несколько минут, я хочу сначала увидеть Мэтта, — ответил Джо, и пес послушался, словно понимал, что у хозяина есть более насущные дела.

Джо помедлил, протирая саднящие глаза и готовясь к предстоящей стычке. Работая допоздна и просеивая все записи с камер наблюдения больницы, он, как мог, оттягивал возвращение домой. Это имело свою цену — перед глазами у него все расплывалось, и для того лишь, чтобы сфокусировать взгляд, ему понадобилась двойная доза рецептурных капель.

Лестница показалась ему более крутой, чем обычно, когда он поднимался наверх, где за обеденным столом молча сидел Мэтт. Перед ним были разложены образцы ткани, картонные квадратики разного цвета, а в блокноте были записаны результаты замеров. Настенный телевизор транслировал круглосуточные новости Би-би-си, но звук был выключен.

— Привет, — начал Джо и наклонился, чтобы поцеловать Мэтта в макушку. — Как прошел день?

— В делах, — отозвался Мэтт холодным тоном; примерно это и предполагал Джо.

— Это потому ты не взял трубку, когда я звонил?

— Отчасти. Я смотрел по телевизору пресс-конференцию, где твое начальство рассказывало об этом следствии. Полагаю, ты все еще этим занимаешься? Потому что я на самом деле не знаю, что происходит сейчас в твоей жизни.

— Мы можем поговорить насчет того, что было сегодня утром?

Джо сел за стол напротив Мэтта; тот снял очки и сложил руки на груди, глядя в глаза супругу.

— Ты только взгляни на свои глаза, — сказал он. — Красные, как у кролика. И тебе трудно разглядеть меня как следует, верно?

— Извини, — ответил Джо. — Мне очень жаль.

— И я верю, что тебе жаль. Но почему — в то время как ты клялся мне, что больше не будешь так делать, — я обнаруживаю тебя в торговом центре, где ты опять высматриваешь свою сестру?

— Не знаю.

— Этого ответа недостаточно. Попробуй еще раз.

Джо покачал головой и поднял руку, чтобы сжать пальцами переносицу, но она все еще была распухшей после перелома.

— Я отправился туда, потому что не хочу отказываться от нее. И я не знаю, как смогу прожить остаток своей жизни, не зная, что сделал с ней мой отец.

— Ты же не фантазер, ты реалист и должен понимать, что Линзи не могла остаться в живых. Это было слишком давно. Шансы на то, что ты найдешь ее, бесконечно малы, и в глубине души ты это понимаешь, верно?

— Понимаю, понимаю, — вздохнул Джо.

Но если труп не найден, остается надежда, и слово «чудо» существует в мире не без причины. До тех пор пока он не получит абсолютное, стопроцентное доказательство ее смерти, он не будет знать покоя.

— Нужно ли напоминать тебе о том, что было в прошлый раз, когда ты поставил себя в такое положение? Сразу после оглашения твоего диагноза.

— Это другое.

— И в чем же отличие?

Джо открыл было рот, но не смог подобрать подходящий ответ. Оба понимали, что Джо нарушил свое слово — обещание, что больше не будет зацикливаться на попытках найти Линзи. И теперь он пытался понять, в какой момент неразборчивый голос сестры у него в голове сделался слишком громким, чтобы его можно было игнорировать.

— Для тебя это стало одержимостью, — продолжил Мэтт. — В конечном итоге превратилось в единственную вещь, о которой ты мог думать. Дошло до того, что ты не мог спать, потому что, едва закрывал глаза, видел только кадры, которые каждый день просматривал на компьютере, надеясь, что на одном из них может оказаться она. Это было похоже на зависимость наркомана, и оно почти сломило тебя. Оно почти сломило нас. Ты на два месяца ушел на больничный с нервным истощением. И только бог ведает, какой физический вред это тебе причинило. Тебя предупреждали, что так и будет, но ты не сделал ничего, чтобы помочь себе.

Джо промолчал, только со стыдом опустил голову. Поиски Линзи превратились из стремления в навязчивое желание, над которым он потерял контроль. Они стали единственным, что имело значение. Почти весь тот период — три года назад — был для него смазанным пятном, в котором проступали хаотичные обрывки воспоминаний.

— Ты говорил своему психотерапевту о том, чем занимаешься?

— Нет, — ответил Джо.

— А как думаешь, следовало сказать?

— Я у нее не был.

— Что? Ты же клялся, что ходишь!

— И ходил какое-то время, но потом отменил все приемы.

— Когда?

— Два месяца назад.

— Почему?

— Потому что знал, что она подумает то же самое, что ты, и не одобрит.

— Если твой супруг и твой психотерапевт, которой ты платишь за то, чтобы она залезла к тебе в голову и починила все порушенное, считают эти твои поиски ужасной идеей, о чем это тебе говорит?

Джо кивнул.

— Но на этот раз все иначе.

— Я уже это слышал, но ты так и не объяснил почему!

— Потому что сейчас у меня все под контролем.

— Тогда куда ты ходил каждый вечер среды, раз уж солгал насчет консультаций у психотерапевта?

— Я задерживался на работе.

— И снова пытался найти Линзи в Сети?

— Иногда.

Когда у Джо заканчивались непросмотренные кадры в «Пойманных на камеру», он вместо этого наугад листал страницы разных людей в Фейсбуке или «Твиттере».

— Думаю, надо связаться с твоей матерью. Может быть, она сумеет вбить тебе в голову хоть немного здравого смысла.

— Нет! — резко возразил Джо. — Она сделала свой выбор, теперь пусть живет с этим.

— Она сделала выбор — продолжать жить дальше; как ты можешь отвергать ее за это?

— Потому что она отказалась от своей дочери! Как мать могла поступить так?

— А какая была альтернатива? Жить в адском напряжении всю оставшуюся жизнь?

— Но она заменила Линзи, заменила нас обоих, когда создала с ним новую семью.

— «Его» зовут Лен, он твой отчим, он хороший человек, и у них две общие дочери, которых ты не признаешь и вообще едва знаешь.

— Не хочу их знать, они не имеют ко мне никакого отношения!

— Ох, повзрослей уже, Джозеф, — устало отозвался Мэтт. — Ты ведешь себя, как обиженный маленький мальчик, который вынужден с кем-то делить маму. Тебе следует перестать наказывать других людей только потому, что ты не одобряешь их выбор. Она не забыла Линзи, и наверняка не проходит ни дня, чтобы не думала о ней — или о тебе, если уж на то пошло. Но если б она не позволила себе двигаться дальше, то застряла бы в том моменте двадцатишестилетней давности, и с твоей стороны нечестно ожидать от нее такого.

Джо поднял голову, чтобы взглянуть на Мэтта — впервые с тех пор, как сел за стол. Мэтт не стеснялся в выражениях, когда дело доходило до семейных споров, но суровое выражение его лица застало Джо врасплох.

Мэтт положил руку на его плечо.

— Я говорю тебе это, потому что люблю тебя, — твердо произнес он. — Это должно прекратиться. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты нашел свою сестру, но этого не будет. Следующие пять или десять лет будут для нас нелегкими, мы оба это знаем. Но я буду с тобой, буду помогать, когда настанет время. Однако это нечестно по отношению ко мне — приближать его, подвергая себя такому стрессу. Ради себя, ради нас, пожалуйста, запишись на прием и пообещай мне, что больше не будешь заниматься этими поисками.

Джо кивнул и ответил:

— Обещаю.

Однако он знал, что не может гарантировать этого — даже если б у него была самая сильная воля в мире.

— О, гляньте, кто вернулся, чтобы портить нам настроение! — пошутил один из коллег Джо, когда тот вошел в ОВРОИ. — Прошу всех обратить внимание — блудный сын вернулся.

Остальные сотрудники отдела повернули головы и в шутку застонали, словно от ужаса.

— Извини, я не собирался будить тебя в рабочее время, Брюс, — отозвался Джо и повесил пиджак на спинку своего кресла. — Смотрю, мой стол пригодился вам в мое отсутствие?

Вся столешница была уставлена пустыми банками из-под газированных напитков и полутора десятками кружек с остатками холодного чая и кофе.

— Он еще никогда не был настолько полезен, — заявил Брюс. — Мы решили, что тебе неплохо будет занять себя маленькой уборкой, когда ты вернешься от больших шишек. Как твоя охота на серийного убийцу?

— Мы еще не установили, что он серийный убийца.

— «Мы»? Так ты втихомолку окопался в уголовном розыске?

— На самом деле сейчас это нужно, — ответил Джо, составляя кружки на поднос, чтобы отнести на кухню. — На них давят изо всех сил, добиваясь результатов, особенно учитывая, сколько внимания привлекает к этому делу пресса.

— Твой орлиный глаз им пригодился?

— Немного пригодился, но я сделал не так много, как хотелось бы. Во всяком случае, теперь они лучше понимают, чем мы здесь занимаемся.

Дверь открылась, и Джо в знак приветствия помахал рукой детективу-сержанту Трейси Фентон.

— Кто впустил этого изменника обратно? — с юмором поинтересовалась она. — Ты вернулся насовсем, или это просто короткий визит?

— Мне нужно скачать кое-какие файлы, — ответил Джо, включая свой компьютер и вводя пароль. Он не упомянул о том, что эти файлы связаны с исчезновением его сестры.

— Пока ты тут, можно задействовать твой мозг — или что там у тебя вместо мозга в черепушке болтается? — спросила Трейси. — В Западном Лондоне открыто дело о пропаже человека. Маленький мальчик, Эван Уильямс, двух с половиной лет. Исчез между половиной десятого вечера и полуночью — вчера. Родители не слышали, как он спустился вниз и вышел из дома. Прошел полмили до супермаркета в пижаме и домашних тапочках, вошел внутрь и спустя несколько минут вышел вместе с незнакомым человеком, который держал его за руку. С тех пор о нем ни слуху, ни духу.

Джо содрогнулся.

— Значит, он отсутствует уже… сколько — примерно семнадцать часов?

Трейси кивнула, потом разломила пополам шоколадный батончик и протянула половину Джо. Тот отказался.

— В следственном штабе просматривают запись с автомобильной парковки. Но они хотят, чтобы мы посмотрели на снимки подозреваемого и сравнили его со всеми педофилами, зарегистрированными в нашей системе.

Джо вслед за ней прошел к ее столу, и Трейси показала ему кадры того, как Эван Уильямс проходит мимо светофора. Похоже, за ним никто не следовал — ни пешком, ни в машине.

Две камеры на парковке супермаркета показали, как Эван выходит на яркий свет, льющийся через стеклянные двери. Здесь изображение ребенка в пижаме с Человеком-пауком стало более отчетливым. Он остановился и подождал, пока раздвижные двери откроются, вошел внутрь и снова замер на месте. На записи с камеры в вестибюле Джо увидел, как взрослый, несущий в руках корзину с покупками, приближается к ребенку и несколько секунд стоит напротив, потом наклоняется, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Лицо мужчины было затенено бейсболкой. Минуту спустя малыш вышел из супермаркета рука об руку с незнакомцем.

В голове Джо возник образ его сестры — как она могла бы выглядеть, если б камеры поймали последние моменты того, как ее уводили в ночь. В горле встал комок, и Джо кашлянул.

— Мы взяли отпечатки с корзины из супермаркета и упаковок с едой, но не нашли их в базе. Я, как могла, улучшила качество изображения, — продолжила Трейси, прокручивая кадры, сделанные в супермаркете. На каждом из них мужчина низко держал голову, его лицо прикрывал козырек бейсболки.

Глаза Джо загорелись, он резко вдохнул через зубы.

— Что это значит? — спросила Трейси.

— Минутку… — пробормотал Джо и наклонился, чтобы сосредоточиться на каждом изображении. Он впитывал каждый идентификационный маркер — от роста подозреваемого до длины его рук; щетину, едва видимую под подбородком, и форму ее роста. Но основное внимание привлекала бейсболка, особенно надпись витым шрифтом спереди. — У тебя есть более четкое изображение того, что там написано? — спросил Джо, указывая на эти слова.

Трейси взялась за мышку и открыла еще одну папку, где лежали более четкие кадры.

— «Casino de la Forêt», — прочитал Джо и повернулся к Трейси, широко раскрыв глаза. — Это он, тот самый тип.

— Какой «тот самый»?

— Наш подозреваемый носит точно такую же бейсболку.

Через пять минут после отправки электронного письма Нихату во входящих сообщениях у Джо появилась папка, которую он открыл двойным щелчком. Просмотрел дюжину фотографий, прежде чем нашел нужную. К тому времени весь остальной отдел собрался вокруг стола Трейси.

— Посмотрите сюда, — сказал Джо и увеличил снимок мужчины, укравшего фургон и приехавшего на нем к дому пожарного Гарри Доусона. — Вот это зафиксировала камера на дороге. Видите, что у него на голове? Несомненно, это не может быть совпадением. Брюс, сделай милость: зайди на «Амазон», «И-бэй» и «Эйсос»[32] и посмотри, насколько легко этот бренд можно купить в Сети или офлайн.

Когда Брюс отошел к своему компьютеру, Джо еще раз внимательно всмотрелся в размытую фигуру на экране.

— Я ничего подобного на этих сайтах не нашел, — сказал Брюс несколько минут спустя.

Джо вошел в базу экспертно-криминалистических данных и набрал «Casino de la Forêt». Из тысяч фотографий подозреваемых нашлось только одно совпадение — то самое фото убийцы, сделанное с записи дорожной камеры.

— Я свяжусь с теми, кто ведет дело о пропаже Эвана Уильямса, и сообщу им наши выводы, пока мы ищем, откуда могла взяться эта бейсболка, — произнесла Трейси. — Джо, а ты свяжись со своими людьми и передай им все это. Если это тот же самый тип, то ты невероятный молодец, приятель.

Джо кивнул, потом позвонил Бекке и рассказал о том, что ему удалось вычислить.

— Боже, вот это круто! — воскликнула она. — Уэбстер уже знает?

— Нет, я решил, что ты, наверное, захочешь рассказать ей сама.

Бекка, похоже, была застигнута врасплох.

— Спасибо.

— Что меня действительно тревожит, так это то, какой оборот внезапно приняло это дело, — сказал Джо. — Похищение мальчика не соответствует всему тому, что мы знаем об этом маньяке.

— Но что мы о нем знаем? Только то, что было в отчете психолога-криминалиста, а они не всегда оказываются правы, верно?

— Да, но почему человек, который, судя по всему, без колебаний предавал людей мучительной смерти по заранее заготовленному сценарию, похитил мальчика, которого нашел в супермаркете? Это слишком странный поступок, не соответствующий его обычному образу действий.

— Ты думаешь, он к тому же и педофил?

— Нет. Если б он был педофилом, то просто ухватил бы мальчика сразу же после того, как огляделся и увидел, что родителей того нет поблизости. То, как он склонился, чтобы уравнять рост с Эваном, и протянул ему руку… говорит мне, что дети — его слабое место. Что-то в этом малыше заставило его сойти с привычного курса. И я нутром чую, это приведет его к провалу.

Доминик уставился на грустного мальчика. Губы ребенка пересохли и шелушились от слез и текущих из носа соплей, которые он утирал рукавом пижамной курточки.

Мальчик сидел в углу гостиной, прямо на полу, подтянув колени к груди и плотно обхватив их руками. С тех пор, как они вернулись из супермаркета, он твердил одно и то же слово — «мама», снова и снова. Доминик пытался заставить Этьена понять, что теперь они только вдвоем. Но ребенок упорно отказывался принять это. Терпение Доминика было на исходе.

— Я не сделаю тебе ничего плохого, честное слово, — умолял он. — Обещаю, папа никогда не сделает тебе ничего плохого.

Он повторял эти слова раз за разом, но до ребенка они не доходили. Доминик мог лишь надеяться, что со временем тот поймет.

Он помолчал и почувствовал смрад, в котором узнал запах мочи. Мальчик снова обмочил штанишки. Доминик покачал головой и принял тот факт, что переход будет нелегким. То, что отец и сын воссоединились, не означало, что все части головоломки сразу же встанут на места.

Это воссоединение казалось ему чудом; Этьен был даром от бога, в которого Доминик давным-давно перестал верить. Это был знак свыше — нужно придерживаться плана и выполнить его до последней точки. Только так можно было объяснить то, что их пути пересеклись. Этьен каким-то образом узнал своего отца и искал его.

Но потом господь начал снова испытывать Доминика: оказавшись в квартире, в незнакомой обстановке, Этьен быстро начал нервничать. Он уже дважды за несколько часов обмочился, и Доминик был вынужден снять с дрожащего ребенка пижаму и прополоскать ее в ванне. Потом он искупал мальчика, извинившись за холодную воду и за то, что забыл включить погружной нагреватель, из-за чего мальчик снова начал дрожать, уже от холода. Он завернул Этьена в полотенце и крепко обнял его, боясь, что, если разожмет руки, сын исчезнет из его жизни так же неожиданно, как появился. Доминик не мог понять, почему мальчик не отвечает ему взаимным выражением привязанности.

Только под самое утро Этьен наконец уснул. Его голова начала клониться вперед, затем запрокинулась назад, руки дернулись. В конце концов, глаза его закрылись, и он всхлипнул в последний раз за ночь. Доминик уложил спящего ребенка на пол и укрыл своей курткой. Потом погладил мягкие, словно бархат, светлые волосы Этьена и проследил очертания его губ кончиком большого пальца. Он не мог сказать точно, от кого мальчик унаследовал эти ямочки на щеках.

— Ты знаешь, я не мог поверить, когда узнал, что у меня есть сын, — прошептал Доминик, вспоминая самый торжественный момент своей жизни. — Твоя мама не думала, что мы готовы стать семьей, но иногда случаются сюрпризы, и они оказываются лучшим, что могло случиться. Когда она забеременела, я чувствовал себя так, будто вынашиваю его вместе с ней. Надеюсь, ты никогда не испытаешь на себе, каково это — когда непонимание встает на пути добрых намерений… — Голос его прервался. — Как бы то ни было, мы теперь вместе, и у нас есть второй шанс.

Он смахнул слезы, потом свернулся, прижавшись к Этьену. Их вдохи и выдохи звучали в унисон, и Доминик заснул крепче, чем когда-либо за последние несколько месяцев.

Когда он проснулся на второе утро после того, как нашел Этьена, рядом никого не было. Доминик запаниковал и резко сел, боясь, что все это было сном. Он обвел взглядом комнату и с облегчением обнаружил Этьена в углу — похоже, мальчику полюбилось это место. Его колени снова были плотно прижаты к груди, и он тихонько хныкал про отсутствующую маму. Доминик подумал, что, возможно, пикник в Майл-Энд-парке развеселит его и поможет установить связь между ними. В квартире почти не было еды, поэтому он запер мальчика одного внутри и пошел в магазин на углу купить хлеба, злаковых шариков, шоколада и несколько банок газировки без сахара. Но, когда он направлялся к кассе, заголовки газет, расставленных на полке, заставили его свернуть с пути. На всех передних полосах была напечатана фотография его самого, с лицом, затененным бейсболкой, и Этьена. «Серийный убийца похищает малыша», — гласил заголовок «Сан». «Пропавший ребенок — полиция опасается худшего», — сообщала «Дейли экпресс». «Убийца крадет двухлетнего ребенка», — вторила «Дейли стар».

Доминику эти заголовки показались бессмыслицей — почему они обвиняют его в похищении собственного сына? Почему они путают Этьена с мальчиком по имени Эван Уильямс? Для желтой прессы типично делать ошибочные выводы или попросту лгать, но для солидных изданий?.. Доминик прочитал в «Гардиан» слова какой-то суперинтендантши по имени Кэролайн Уэбстер и сразу понял, что это она в ответе за распространение лжи о нем. Он рискнул предположить, зачем она это делает — ей не удалось приблизиться к разгадке личности Доминика и того, почему он убил пятерых человек. Поэтому она отвлекает внимание от своих неудач, пытаясь обвинить его в том, чего он не делал.

Слово «похищение» разозлило его. Для Доминика оно означало, что кто-то увел кого-то силой. На фотографиях, предоставленных полицией, не было ничего подобного, они отображали истинное воссоединение отца и сына. Мальчик сам протянул ему руку и охотно пошел со своим родителем. Какой человек в здравом уме мог спутать это с насильственным уводом?

Он поспешил расплатиться за еду, бегом бросился обратно в квартиру, включил свой ноутбук и просмотрел видеоролик по круглосуточному каналу Би-би-си. По мере того как Доминик смотрел новости, гнев его разгорался все жарче.

— Да что с ними не так? — вскричал он, адресуя вопрос единственному человеку, находящемуся в комнате вместе с ним. Этьен сильнее вжался спиной в стену. — Ты — мой сын, а не чужой ребенок! Они выставляют все это гораздо хуже, чем есть на самом деле.

Он схватил свой телефон и набрал один из двух сохраненных номеров. Спустя четыре гудка ему ответили.

— Какого хрена ты не сказал мне, что у них есть моя фотка? — рявкнул он.

— Не было возможности, — ответил нервный голос. — Но у них пока нет ни твоего имени, ни четкого фото.

— Что ты имеешь в виду под «пока»?

— Я не имел в виду «пока», я просто…

— Богом клянусь, если мне не дадут закончить это, я утяну тебя с собой. Ты — мои глаза и уши, и, если не хочешь, чтобы весь мир узнал, какая ты на самом деле мразь, делай свое дело как следует.

Доминик завершил звонок и бросил телефон на кухонную стойку. Этьен, похоже, снова встревожился. Не считая трудной первой ночи, мальчик не проявлял никаких эмоций, как будто ушел в себя, словно в убежище. Доминику было знакомо такое поведение. Чувствуя угрозу, он, как и Этьен, старался слиться с окружением и производить как можно меньше шума. Он много раз поступал так во время частых вспышек пьяной ярости у матери. Та могла наставить ему синяков, колотить его садовыми граблями сколько угодно — его тело было в ее власти. Но воображение оставалось вне ее контроля. Внутри себя он жил вместе с отцом, которого никогда не видел — даже на фотографиях. Безликий мужчина читал ему сказки, обучал ездить на велосипеде, играл в футбол и помогал со школьными проектами.

Уйдя из поля зрения Этьена, Доминик выложил две кокаиновых дорожки на раковине в ванной и втянул их, даже не выровняв и не раздробив комки.

«Что, если они правы? — шептал голос в глубине его сознания. — Что, если ты ошибся и этот мальчик — вовсе не Этьен? Ты впервые увидел его только два дня назад».

Доминик колебался. Он не привык сомневаться в себе. Но стресс от совершения убийств и от нынешней закрытости Этьена по отношению к нему, родному отцу, все нарастал, и Доминик боялся, что потеряет власть над собственным разумом.

Он потянулся к своему ноутбуку, ища нужную папку. Там он держал две фотографии, которые нашел на страничке в Фейсбуке у Люсьен, подруги Одри. Это были единственные изображения сына, которые он когда-либо видел, и, по его подсчетам, на них Этьену должно было быть пять месяцев. Их сделали на дне рождения другого ребенка, и, пока все собрались вокруг маленькой девочки, задувающей единственную свечу на торте, Одри стояла на заднем плане, держа сына на руках. День спустя именно эти две фотографии из всего альбома были удалены — Доминик предположил, что это было сделано по просьбе Одри. Но он уже сохранил их. Внимательно рассматривая снимки и сравнивая их с ребенком, сидящим в комнате, он только сейчас заметил разницу в цвете глаз. У пятилетнего Этьена глаза были синие, у мальчика в комнате — карие. И цвет кожи тоже был разный: у Этьена просматривался средиземноморский золотистый тон, а этот ребенок был совершенно бледный.

Сердце Доминика упало. Он был так ослеплен своим желанием быть отцом, что принял этого ребенка за того, кого хотел в нем видеть. Стянув с головы бейсболку, бросил ее на пол, потом включил кухонный кран и плеснул себе в лицо холодной воды, чтобы охладить горящую кожу. Открыл окно, впуская в душную квартиру прохладный воздух. В отражении в стекле он увидел, что мальчик стоит у него за спиной и смотрит на него.

Продолжая стоять спиной к Эвану Уильямсу, Доминик дышал, пока короткие резкие вдохи постепенно не перешли в более длинные и глубокие — и в конце концов он успокоился. Потом повернулся к своему ноутбуку и продолжил просматривать новостные сводки, пока наконец не нашел выпуск, в котором показали убитых горем родителей мальчика. Это была пресс-конференция в полиции; они сидели за столом в окружении полицейских в форме, а позади них, на фоновом экране, высвечивались номера телефонов и фотографии Эвана.

Доминик нажал кнопку паузы и всмотрелся повнимательнее. Он знал, как ощущается их потеря, но не чувствовал к ним сострадания, только отвращение. Они были неблагодарны и не ценили то, что у них было. Если б они исполняли свой долг, их сын не стоял бы один в супермаркете поздно ночью. Если б он, Доминик, был отцом Эвана, его мальчик спал бы, уютно свернувшись в кроватке под стеганым одеялом в окружении мягких игрушек.

Отец и мать Эвана не заслуживали ребенка, потому что не защитили его так, как должны были защитить. Слишком поздно теперь сморкаться в платочки, промокать глаза и бросать обвинения в адрес Доминика за их потерю.

Было две причины, по которым этот ребенок так неожиданно появился в его жизни. И первая — напомнить ему, почему все это началось. Вторая — дать сосредоточенность, необходимую для выполнения нынешней задачи. И как только мальчик поймет, что ему нечего бояться, быть может, они вдвоем смогут отправиться в путешествие, несмотря на отсутствие между ними родственных уз. Может быть, между ними установится понимание, своего рода дружба… Имя «Эван» звучит похоже на «Этьен», особенно если проговаривать его быстро. Вероятно, мальчик достаточно быстро сможет привыкнуть к другому имени. А возможно, процесс затянется, но у них будет все время в этом мире.

«Ты обманываешь себя, — сказал голос в его голове. — Ему нет места в твоем плане».

Доминик прервал вольный полет своего воображения. Этот голос был прав. Он обманывал сам себя. Было слишком поздно, чтобы внушать кому-либо любовь к нему. А после шестого и последнего убийства он должен оказаться там, где должен быть. Там, куда он не может взять никого другого, особенно маленького мальчика.

Несмотря на свой малый возраст, Эван словно почувствовал, как атмосфера в комнате сделалась холоднее, когда его похититель пристально посмотрел на него. А когда Доминик направился к мальчику, тот снова обмочился.

Бекке едва удавалось держать глаза открытыми, когда они с Джо поднимались по лестнице в служебную столовую.

Она направилась к столикам, опустилась на стул и положила голову на руку, вытянутую поперек столешницы. Джо направился к прилавку самообслуживания и вернулся с подносом, на котором лежали два сплющенных круассана и стояли две кружки с кофе. Он подвинул тарелку к Бекке, и та ткнула в круассан ножом, отхлебнув затем глоток горячего напитка.

— Три ложки сахара и без молока, правильно?

Бекка кивнула в знак благодарности и зевнула. Потом отхлебнула кофе и мрачно уставилась в кружку.

— То, что лондонская полиция — одна из самых старых в мире, не значит, что и кофе должен быть таким. — Она достала из сумочки маленькое зеркальце и, глядя в него, подкрасила губы. — Я просто хочу проспать неделю. Мне еле-еле удалось не заснуть во время первого совещания.

Чего Бекка не сказала Джо — потому что не хотела признаваться в этом самой себе, — это того, что чем больше она работала, тем меньше удовлетворения это ей приносило. Все эти долгие дни в течение расследования ею двигало не желание увидеть убийцу на скамье подсудимых, а перспектива свободного времени, которое у нее появится после — и которое она сможет посвятить тому, чтобы заново познакомиться с дочерью. В начале расследования Бекка представляла, каково будет лично раскрыть это дело. Теперь ей уже было все равно, кто это сделает, лишь бы это случилось поскорее.

— Я всю ночь думал о пропавшем мальчике и о том, почему наш подозреваемый мог увести его, — сказал Джо, рассеянно помешивая свой кофе.

— Я тоже. Каждый раз, когда вижу в новостях запись того, как его уводят, я вспоминаю девяностые годы и фотографии маленького Джеймса Балджера, которого увели из торгового центра те двое ребят, которые потом его и убили. Когда он погиб, я была еще маленькой, и мама говорит, что после этого она ни на секунду не сводила с меня глаз, когда мы куда-нибудь шли. Потом я поставила себя на место родителей Эвана, гадая, что бы со мной было, если б подобное случилось с Мэйси. Она ужасно доверчива.

Бекка содрогнулась, словно от холода.

— Мне кажется, ты бы себе никогда не простила.

— Кстати, молодец, что заметил надпись на бейсболке подозреваемого, — добавила Бекка. — По ней есть что-нибудь новое?

— Нихат сказал мне, что это французское казино торгует сувенирами среди посетителей и никогда не продает их на сторону. Так что этот тип либо купил бейсболку в казино, или ему кто-то ее подарил. Возможно, он как-то связан с Францией.

— Ты понимаешь, что для уголовного розыска ты теперь курочка, несущая золотые яйца? — произнесла Бекка, меняя тему. — После того как ты связал нашего подозреваемого с похищением Эвана, на утреннем совещании тебя превозносили до небес. — Джо покраснел, и Бекка это отметила. — Ага, смутился, да? — поддразнила она и протянула руку, ущипнув его за щеку. — Какой застенчивый суперраспознаватель!

— Руки прочь, или я обвиню тебя в сексуальных домогательствах.

— Какой шикарный шанс! — фыркнула Бекка. — Мне лестно, что меня кто-то может счесть сексуальной хищницей. Ты знаешь, как давно я…

— Нет-нет-нет! — прервал Джо, вскинув руки в защитном жесте. — Почему все гетеросексуальные женщины думают, что мужчинам-геям интересно слушать про их интимную жизнь? Экстренные новости: нет.

— Экстренные новости: никто не использует словосочетание «экстренные новости» с девяностых годов.

На экране телефона Бекки всплыло текстовое сообщение.

— Это от Брайана, — сказала она и начала читать. — О, это интересно. Камеры на супермаркете поймали часть регистрационного номера машины. И вот тебе связь — этот «Мерседес» зарегистрирован на имя француженки Одри Моро. Последний известный адрес ее проживания в Лондоне раскопали, и Брайан выявил, что эта машина засветилась в каком-то дорожном происшествии. Водитель второй машины попал в больницу.

— До того, как Эван Уильямс был похищен, или после?

— До того, но в этот самый день.

Джо нахмурил брови.

— Случилось что-то, что сильно сбило его с выбранного курса, так? За один миг он от организованности перешел к хаотичности… Но я полагаю, что мы имеем дело с неординарным разумом, понимаешь?

— Одри Моро… — медленно повторила Бекка. — Почему ее имя кажется мне таким знакомым? — Джо пожал плечами. — Не хочешь съездить к ней, пока я навещаю водителя в больнице?

— Конечно, — ответил Джо.

— Но будь осторожен.

— То есть?

— Не побей свои золотые яйца.

Час спустя Джо с удобствами расположился в патио в маленьком садике в Бэлеме, в то время как женщина средних лет наливала чай в его чашку из керамического чайника.

Утреннее солнце высвечивало серебристые нити в волосах Памелы Николсон — они были похожи на тонкие нити паутины. Хотя ее сад насчитывал всего несколько метров в длину и ширину, Джо позавидовал. Он любил свою квартиру, но в ней не было ни балкона, ни доступа к открытому пространству, и иногда он выводил пса на прогулку только ради того, чтобы вдохнуть свежий воздух.

Обнаружив, что Одри куда-то переехала несколько лет назад, Джо постучался к ее соседям, чтобы узнать, помнят ли они ее и нет ли у них ее нового адреса. Памела жила в цокольном этаже трехэтажного террасного дома, и она хорошо помнила Одри.

— Не знаю, много ли я в действительности могу вам рассказать, — начала женщина, когда Джо открыл блокнот. — Не могу сказать, чтобы мы были близкими подругами, но я знала ее достаточно хорошо, чтобы поболтать с ней, когда мы встречались у дома или по пути к автобусной остановке. Она казалась мне очень милой девушкой… и акцент у нее был очень красивый.

— Как долго она жила здесь?

— Примерно шесть или семь месяцев. Вскоре после того, как она сюда въехала, к ней присоединился ее мужчина, хотя я нечасто видела его: он обычно рано уходил на работу, а возвращался домой поздно. Потом как-то утром она постучалась ко мне и сообщила, что уезжает. Обняла меня, и с тех пор я ее не видела и ничего не слышала о ней. У меня сложилось впечатление, что Одри не хотела, чтобы он ее нашел, особенно после всех этих странных дел.

— Странных дел? — переспросил Джо.

— Тогда потолок и стены были намного тоньше — с тех пор нам сделали звукоизоляцию, и было нетрудно услышать, как они ссорятся.

— У вас есть причины считать, что эти отношения были нездоровыми?

— Я не слышала, чтобы они дрались, но это не значит, что такого не было. Я просто помню, что в последние несколько дней ее проживания здесь они постоянно кричали.

Джо просмотрел свои заметки.

— Вы упомянули, что у вас сложилось впечатление, будто Одри не хотела, чтобы ее партнер нашел ее. Почему вы так решили?

— Я спросила ее, уезжает ли он вместе с ней, и Одри покачала головой. Потом она стала умолять меня никому не говорить, что я ее видела. Позже в тот вечер мне пришлось вызвать полицию — такой там был шум. Я живу одна, и я испугалась. Когда приехали полицейские, я прокралась наверх вслед за ними, и, когда дверь открылась, квартира выглядела так, словно он обыскивал и громил собственное жилье. Все ящики были выдвинуты, бумаги раскиданы по полу. Он сказал им, что ищет кое-что, потом они вошли вместе с ним внутрь и закрыли дверь. На следующий день он спросил меня, дала ли Одри мне свой новый адрес. Я сказала ему, что никакого адреса у меня нет, и он уставился на меня так, словно подозревал, что я лгу. Но даже если б она сообщила мне свой адрес, я бы не сказала ему. Что-то такое было в его глазах, что мне не понравилось. Ей и ребенку будет лучше без него.

— Ребенку? — спросил Джо, подняв взгляд от блокнота. — У Одри был ребенок?

Памела улыбнулась.

— Когда она прощалась со мной, ее пальто было расстегнуто, и сразу стало ясно, что она беременна. Я не успела спросить ее об этом, потому что она уехала очень быстро.

— Она когда-нибудь говорила с вами о проблемах, возникших между ней и ее партнером?

Памела достала из кожаного портсигара длинную тонкую сигарету, прикурила от дешевой зажигалки и глубоко затянулась.

— Вы живете в Лондоне? — спросила она, и Джо кивнул. — Тогда вы знаете, какой это город. Люди замкнуты в себе, не то что в прежние дни. Дух общины, похоже, угас, когда правительство впустило всех этих иммигрантов и раздало им бесплатное жилье.

Вопреки своим инстинктам, Джо пропустил ее замечание мимо ушей.

— Что вы можете рассказать мне о ее партнере?

— На самом деле не так много. Я видела его всего несколько раз.

— Он тоже был французом? — Памела покачала головой, и Джо продолжил: — Вы помните его имя?

Она на несколько секунд задумалась.

— Что-то, начинающееся с «Д»… Дэвид, Донни или что-то вроде того. Нет, Доминик. Именно так — Доминик. Кажется, я даже не знала его фамилию.

— Прежде чем уйду, могу я спросить — кто-нибудь из людей на этих фотографиях похож на него?

Она надела очки, висевшие на шнурке у нее на шее.

— Мы не общались уже пару лет, но, судя по тому, что я помню, вот этот, слева, действительно похож. Помню шрам на мочке, вроде как от разрыва… Довольно необычно.

— Спасибо, миссис Николсон.

— Пожалуйста. Он совершил что-то очень плохое, да?

— Боюсь, не имею права об этом говорить.

— Что бы он ни сделал, я надеюсь, вы схватите его. Не знаю почему, но иногда просто видно, когда у человека темная душа. А его душа была самой темной из всех, кого я встречала за долгое время.

Бекка примостилась на пластиковом стуле у кровати Хлои Бэйфилд в Лондонской Королевской больнице. Пытаясь найти удобное положение, она ерзала на жестком сиденье.

Пока мать утешала плачущую девушку, Бекка обводила взглядом обстановку. Она, как и многие люди, отчаянно ненавидела больницы. Пронзительный, повторяющийся писк аппаратов, перестук колесиков, когда мимо провозили тележки; витающий в воздухе запах невкусной еды и вонь антисептика, стремящаяся перебить его. Она проклинала влажную жару в палатах и оглушительный храп спящих пациентов. Все вокруг нее воскрешало жуткие воспоминания о тех днях, которые она и ее родители провели возле постели ее сестры, и никто из них не хотел уходить оттуда первым. Вместо этого они оттягивали тот момент, когда оборудование, поддерживающее в ней жизнь, будет отключено. Это случилось после того, как недоношенная семимесячная дочь Эммы была извлечена из инкубатора, и ее в первый и в последний раз положили на грудь ее биологической матери.

Все они безмолвно молились, чтобы компьютерная томография и магнитно-резонансная томография мозга показали, что случилось чудо и что где-то в глубине своего существа Эмма цепляется за жизнь. Но ни одно сканирование так и не выявило активности.

Бекка первой из всей семьи взяла на руки свою племянницу. Она запомнила ощущение прикосновения к коже новорожденной и то, как не хотела ее отпускать. Молилась, чтобы это крошечное хрупкое дитя приняло ее и не осознало, что руки, обнимающие ее, не принадлежат телу, давшему ей жизнь.

Неожиданное появление отца воспламенило что-то в душе Бекки. Посреди всего этого шума и суеты она желала только ощутить свою малышку так, как ощутила ее тогда. Она вынуждена была отпустить Эмму и не хотела делать то же самое с Мэйси. Она тосковала по тому, чтобы быть матерью…

Бекка взглянула на девушку, лежащую на больничной койке. Она была полной противоположностью своей мускулистой татуированной матери. Хлоя была тощей и хрупкой, и это особенно бросалось в глаза сейчас, когда она жестоко пострадала в автомобильной аварии. Удар пришелся на правую половину тела — сломанная рука загипсована, нога тоже в гипсе и подвешена при помощи системы грузов. Глаза у нее были красные, на прикроватной тумбочке стояла почти пустая коробка с бумажными платочками, окруженная открытками с надписью «Выздоравливай скорее!».

Ее мать принадлежала к тому типу женщин, которых отец Бекки назвал бы спесивыми, — основываясь на одной только внешности. Она сидела на краешке постели Хлои, и ее ярость была направлена против человека, который стал причиной несчастий ее дочери.

Бекка опять подумала о Мэйси. После рождения девочки Бекка испытывала такое же сильное желание защитить, какое наблюдала сейчас у матери Хлои. Давно погребенные воспоминания всплывали на поверхность — о том, как запах потерянной сестры сочился из всех пор детского тельца. Потом, к своему позору, она вспомнила, как позже была ошеломлена диагнозом «синдром Дауна», поставленным Мэйси. Бекка отреагировала на это, отстранившись от девочки, испуганная тем, что у особенного ребенка — особенные потребности, а значит, понадобится особенное терпение, чтобы их обеспечить.

Она продолжала любить дочь, но уже не чувствовала такой близости к ней, как та, что существовала в первые месяцы после появления Мэйси на свет. Бекка стала считать, что недостаточно хороша для своей дочери, и медленно, но верно начала полагаться на Хелен, которая заменила ребенку всех — мать, отца, бабушку, дедушку, тетю… Хелен водила ее на приемы к врачу, выполняла все назначенные процедуры по развитию речи, движений, внимания. То, что Мэйси оказалась готова пойти в обычную школу, было заслугой и результатом трудов Хелен, а не Бекки.

Бекка откашлялась, выкинула из головы посторонние мысли и вернулась к работе.

— Итак, позвольте мне еще раз проговорить вашу точку зрения на события, Хлоя. Вы сдали экзамен по вождению неделю назад и в день происшествия ехали на работу, когда ваша машина остановилась на светофоре. Вы крутили ключ в замке зажигания, но двигатель не заводился. Потом автомобиль красного цвета, стоящий позади вас, начал вам гудеть.

Хлоя кивнула, и мать крепче сжала ее руку.

— Он просто выпрыгнул, словно из ниоткуда, — сказала Хлоя. — Начал стучать сначала в боковое стекло, потом в лобовое, обзывать меня по-всякому и кричать, что убьет. Я крутила и крутила ключ, но ничего не происходило, и я начала плакать, потому что ужасно испугалась.

На глаза девушки снова навернулись слезы, и мать поднесла руку дочери к своему лицу, чтобы коснуться ее губами.

— В конце концов я завела машину и нажала на газ. Я была так напугана, что даже не заметила, как светофор снова переключился на красный свет. И именно поэтому в меня влетел фургон, ехавший по поперечной улице.

— Когда вы поймаете этого ублюдка, я ему морду в кровь разобью за то, что он сделал, — пригрозила ее мать. — И я знаю других людей, которые тоже захотят до него добраться.

Бекка сделала себе пометку направить экспертов в гараж, куда отбуксировали машину: проверить отпечатки пальцев на дверной ручке и следы ладоней на окнах. Она подозревала, что они совпадут с теми, которые были найдены на корзинке в супермаркете.

— Человек, который это сделал, есть на какой-нибудь из этих фотографий? — спросила Бекка, показав Хлое два фоторобота.

— Может быть, я не знаю, — ответила та. — Когда я увидела, какие у него злые глаза, захотела только удрать оттуда побыстрей.

— Это нормально, — отозвалась Бекка, понадеявшись, что Джо больше повезет с опознанием. У нее было чувство, что после следующего совещания они весь день проведут за просмотром записей с дорожных камер на месте происшествия и в его окрестностях.

— Он и раньше такое проделывал? — спросила миссис Бэйфилд. — Если у вас есть его портреты, должно быть, да.

— Это одна из линий расследования, которое мы сейчас ведем, — уклончиво ответила Бекка. Она не видела ничего хорошего в том, чтобы пугать девушку еще сильнее, сообщая ей о том, что она едва не стала очередной жертвой пятикратного убийцы.

— Регистратор все записал; хотите посмотреть, что там? — с надеждой добавила мать Хлои.

— То есть? — не поняла Бекка.

— Поскольку Хлоя — водитель-новичок, страховая компания заставила ее установить на машину видеорегистратор. И за это она получила скидку на страховку.

Бекка почувствовала, как учащается ее пульс.

— Камера все еще в автомобиле?

— Нет, она здесь, в моей сумке. — Мать Хлои достала пухлый коричневый конверт и протянула Бекке. — Я собиралась отправить эту запись страховщикам по пути домой.

— Кто-нибудь уже видел, что на ней?

— Только ее отчим. Он забрал камеру из гаража сегодня утром и скачал запись, чтобы у нас была копия на тот случай, если почта ее потеряет. По его словам, этого скота на ней можно увидеть совершенно четко.

— Спасибо вам огромное, это очень нам поможет.

Бекка поспешила через лабиринт больничных коридоров, пытаясь обуздать свой восторг. Ей не терпелось узнать, что именно попало на запись. Это может оказаться тем самым прорывом в следствии, который был им так отчаянно нужен. Но когда она подумала о том, какую славу это может принести ей лично, то не ощутила ничего.

Сейчас ей нужны были не похвалы начальства, а Мэйси.

Несколько дней назад Бекка сказала Джо, что быть женщиной в полиции означает каждый день вести битву. Но до нынешнего момента она не брала в расчет ту битву, которую ведет Мэйси. Она сражалась за то, чтобы выжить после трудных преждевременных родов, за то, чтобы учиться и развиваться так же быстро, как ее друзья. А теперь сражалась за любовь и внимание своей матери. И эту последнюю битву она проигрывала.

Но больше так не будет.

Здесь и сейчас Бекка поклялась перенаправить на дочь все силы и внимание, которые вкладывала в свою карьеру. И, что самое важное, она не собиралась больше ждать до тех пор, пока будет раскрыто это дело. Когда она вернется домой сегодня вечером, все будет иначе. Она никогда в жизни не понимала этого так отчетливо.

Неожиданно зазвонил ее телефон. Это была Хелен.

— Привет, я как раз думала о вас, — начала Бекка.

— Нужно, чтобы ты приехала. — По тону матери Бекка сразу же поняла, что что-то неладно.

— Что случилось?

— Мэйси заболела, и мне нужна твоя помощь. — На заднем плане Бекка услышала всхлипывания дочери и немедленно встревожилась. — У нее температура, она плачет и зовет тебя.

Бекка сжала пухлый конверт, в котором лежал автомобильный видеорегистратор.

— Мам, мне нужно завезти экспертам кое-что очень-очень важное, — сказала она. — Это в любом случае по пути, и потом я сразу же поеду домой. Буду примерно через час. Я решила выделить свободное от работы время, начиная с сегодняшнего дня. И я имею в виду — по-настоящему, не просто выходные или кусочек дня. С того момента как я вернусь домой, все будет по-другому, обещаю.

— Люблю тебя, — ответила Хелен и завершила звонок. Бекка могла бы поклясться, что слышит, как ее мать тоже плачет.

Бекка почувствовала, как уголки ее губ сами собой изгибаются вверх, и позволила себе широко улыбнуться. Услышав, как расстроена ее дочь, она ощутила вибрацию материнских струнок в душе — и не думала, что они все еще целы. Затем отправила по электронной почте письмо с извинениями, адресовав его Нихату, заодно уведомила Уэбстер о своем решении выйти из расследования и запросила отгул по личным причинам. Есть множество других офицеров, которые с радостью ухватятся за шанс поучаствовать в деле и продолжить ее работу. У Бекки теперь другие приоритеты. Это ее второй шанс стать истинной матерью для своей дочери — а ведь раньше ей казалось, что она никогда не сможет ею стать.

Джо четыре раза за последние полчаса нажимал кнопку «перезвонить», но каждый раз попадал только на автоответчик на телефоне Бекки.

Пятую попытку он сделал, когда их коллеги начали собираться в следственном штабе на дневное совещание. Несколько минут назад он получил от Бекки сообщение, объяснявшее, что находится в том пакете, который она оставила у экспертов-криминалистов, и что на совещании ее не будет. Нихат уведомил его, что Бекка отпросилась по личным делам, и Джо заподозрил, что это связано с ее дочерью. Он подумал, что это, наверное, нечто серьезное, если она решила пропустить обсуждение записи с видеорегистратора.

Джо вошел в комнату одним из последних и разместился поблизости от двери, на тот случай если ему понадобится выйти и ответить на звонок Бекки. Еще до появления старшего суперинтенданта Уэбстер напряженное ожидание сделалось почти осязаемым. Прошло два дня с тех пор, как был найден последний труп, и все молча надеялись, что следующий не будет принадлежать маленькому Эвану Уильямсу.

Джо рассудил, что убийство малыша не соответствует той схеме, по которой до сих пор действовал убийца. Подозреваемый не планировал встретить одинокого мальчика в супермаркете. Должно быть, это ужасное совпадение — то, что их пути пересеклись. Но почему он просто не оставил все как есть? Что побудило человека, которого бывшая соседка опознала как некоего Доминика, увести ребенка с собой? Насколько понимал Джо, это было первое спонтанное действие подозреваемого с тех пор, как началась серия убийств. Если Доминик не педофил, может быть, вид этого мальчика всколыхнул в нем какие-то остатки человечности? Имело ли это какое-либо отношение к беременности Одри Моро? Задело ли появление мальчика какие-то воспоминания, которые Доминик хотел пережить заново?

Джо еще раз проверил телефон как раз в тот момент, когда Уэбстер начала говорить. Он сотрудничал с уголовным розыском совсем недавно, но уже видел признаки того, как тяжело ей дается это дело. Лицо у нее было бледным, словно она не бывала на свежем воздухе вот уже много дней.

— Не буду даже говорить, что наш главный приоритет — вернуть Эвана живым и невредимым, — начала Уэбстер. — Как только мы получим изображения с… — Однако фразу она договорить не успела: как будто по сигналу, дверь отворилась, и вошел один из криминалистов. — Заговори о черте, а он уж тут как тут, — произнесла старший суперинтендант. — Хорошие новости есть?

В комнате наступило молчание, когда бородатый мужчина протянул Уэбстер стопку фотографий толщиной в дюйм.

— Мы получили его изображение, — сказал он. — На блюдечке.

В комнате воцарилось сдержанное возбуждение: каждый детектив хотел увидеть — в первый раз — лицо человека, занимавшего все их мысли и дела в течение последних дней. Из рук в руки переходили цветные фото высокого разрешения — три кадра с изображением лица подозреваемого, сделанные через лобовое стекло машины под разными углами.

— Когда мы передадим информацию в СМИ? — спросил чей-то голос.

— Не прямо сейчас, — ответила Уэбстер. — Я не хочу спугнуть его: если он будет знать, что мы его опознали, то заляжет на дно.

Джо понимал, что лицо человека на фото может выйти в искаженном виде из-за угла съемки — ведь камера была закреплена на приборной панели — или из-за некачественной оптики. Но фотографии были настолько четкими, как будто их сделал профессиональный фотограф-портретист.

Джо приступил к работе — как будто в мозгу его зажегся сигнал готовности. Сначала он окинул взглядом лицо в целом. Потом сосредоточил внимание на длине и ширине носа подозреваемого, форме его глаз, того, как широко они расставлены и как глубоко посажены. Затем отметил линию челюсти, высоту скул и бровей. Он также увидел шрам на мочке, который не был виден на предыдущих зернистых кадрах. Только после этого на Джо снизошла полная уверенность.

Он узнал убийцу.

Но где он мог его видеть? Джо закрыл глаза и отрешился от болтовни в комнате, обыскивая свою память, где всю жизнь хранил лица людей, и стараясь вспомнить, где он мог видеть этого человека. И спустя несколько секунд нашел совпадение. Они встречались лично, причем всего несколько дней назад.

— Я знаю его, — сказал Джо, встряхнув головой. — Мне знакомо это лицо. — В комнате воцарилась тишина, все уставились на него. — Мы с Беккой были у него дома.

Джо выскочил из переполненной комнаты совещаний и поспешил к столу Бекки. Разбросав по столешнице содержимое своей сумки, он принялся выискивать свой блокнот. Уэбстер, Нихат и Брайан последовали за ним спустя пару минут после того, как поспешно завершили собрание.

— Откуда ты знаешь его, Джо? — напрямую спросил Брайан. — Кто он?

— Когда мы встретились, он был не «он», а «она», — ответил Джо, хватая блокнот и быстро его пролистывая. — Из числа трех подозреваемых, которых мы идентифицировали, — они стояли на платформе подземки рядом со Стефаном Думитру, когда ему ввели препарат. Мы с Беккой выследили ее, и сразу же было понятно, что это не женщина, однако живет как женщина. «Меган Бингэм», — прочитал он в блокноте, — так она назвалась, однако сказала нам, что родилась как Джон Бингэм. И это именно тот человек, которого заснял видеорегистратор, только без парика и макияжа. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы опознать его, потому что макияж и подводка могут изменить черты лица. Но только не тогда, когда смотришь на них так внимательно, как я.

— Так его зовут Джон — или Доминик, как его назвала соседка? — спросил Нихат.

— Нам следует проверить оба имени. Но Домиником он звался три года назад, до того как все это началось, так что, скорее всего, именно это имя настоящее.

Джо записал адрес Меган Бингэм и передал его Нихату, который — в сопровождении Брайана — вышел из комнаты, чтобы отрядить команду в указанное место. Тупая боль позади глаз Джо дала о себе знать, и он взмолился: «Пожалуйста, не сейчас!» — радуясь тому, что его не попросили к ним присоединиться.

Через несколько минут по адресу выехал фургон с офицерами в бронежилетах — на тот случай если предполагаемый арест перейдет в силовое противостояние. С другого участка отправили переговорщика по делам заложников, в штатской одежде, — вдруг Эван Уильямс по-прежнему находится в той скудно обставленной квартире.

Джо был зол на себя за то, что принял объяснения «Меган Бингэм», за то, что испытывал к ней сочувствие и уважение, ведь она посмела жить в соответствии с ее внутренним «я»… хотя на самом деле их с Беккой нагло обманули. Почти всю жизнь семейные обстоятельства Джо и — в меньшей степени — его сексуальная ориентация заставляли его чувствовать себя изгоем, и он предположил, что «Меган» ощущает то же самое. Какая глупость с его стороны! Если они с Беккой могли предотвратить убийства Гарри Доусона и Зои Эллис, он себе никогда не простит. Джо грызла мысль: почему Доминик был одет женщиной, когда они с Беккой посетили его квартиру? Был ли он реально трансгендером или же просто ожидал их?

Джо подумал о том, чтобы снова позвонить Бекке и оставить ей голосовое сообщение о последних открытиях в деле, но потом передумал. То, что они оба будут злиться, ничего не даст. Сейчас было не время гадать «что было бы, если б…».

Вооруженный знанием о том, как именно выглядит Доминик, Джо использовал компьютер Бекки, чтобы просмотреть некоторые из ста тысяч изображений в централизованной криминалистической базе данных — проверить, не содержится ли там какое-либо дело на подозреваемого. Джо сомневался, что нормальный человек может проснуться однажды утром и приступить к совершению серии продуманных убийств — и чтобы у него при этом не было проблем с законом в прошлом. Но без фамилии найти что-либо было сложно.

Он склонился над клавиатурой, глядя на фотографии Доминика, сделанные с видеорегистратора, и вводя в поле поиска ключевые слова. Потер саднящие глаза и на этот раз сосредоточился на волнистых белокурых волосах подозреваемого, выглядывающих из-под знакомой бейсболки с надписью по-французски. Он вводил метаданные, включая слегка искривленный нос Доминика, вместе с такими типичными описаниями, как цвет глаз, высота скул, квадратная челюсть и ямочка на подбородке. База данных предложила семьдесят четыре предполагаемых совпадения, но ни один из этих субъектов не был Домиником.

Требовался другой подход, но Джо боялся, что если сейчас не отведет взгляд от монитора, то потеряет сознание. Боль, начавшаяся позади глаз, распространилась на лоб и виски. Сочетание стресса и напряжения вылилось в мигрень. Учитывая ход прошлых приступов, ему следовало в самое ближайшее время принять лекарство, иначе через полчаса — в самом лучшем случае — эта боль охватит весь организм. Может быть, уже даже сейчас слишком поздно. Мигрень была подобна бомбе с часовым механизмом, и ему нужно задержать взрыв на как можно большее время, пока она не сделала его полностью бесполезным. Джо проглотил четыре таблетки, выписанные врачом, — на две больше, чем должен был принять, — и запил их тремя стаканами воды из кулера, чтобы побыстрее растворились.

Часто моргая, чтобы прояснить затуманенное зрение, он откинулся на спинку кресла — и тут услышал с другого конца комнаты голос Нихата:

— Джо, приятель, ты не мог бы задействовать кого-нибудь, чтобы отыскать все возможное об Одри Моро?

— Сейчас, — отозвался Джо.

Он попросил одну из вспомогательных сотрудниц офиса помочь ему в поисках, а затем начал выстраивать по порядку те фрагменты жизни Доминика, которые извлек из разговора с «Меган». Дважды просмотрел записи в блокноте и заметил записанное на полях имя «Этьен». Вспомнил, что этим именем Меган называла куклу, которую носила с собой, пытаясь выдать за ребенка. Это имя было слишком необычным, чтобы просто взять его из головы, не продумав заранее. Могло ли это быть имя, которое Одри Моро дала своему ребенку?

Если Одри и Доминик не помирились и их отношения остались враждебными, она могла не вписать имя отца ребенка в свидетельство о рождении. Джо все-таки провел поиск по этим словам, но в заданный промежуток времени в Великобритании не было зарегистрировано рождение ребенка с таким именем и фамилией. Быть может, Одри вернулась во Францию, чтобы родить ребенка там? Если поиск по фамилии Одри Моро не дал ничего, можно запросить помощи у европейских коллег через Интерпол, но это займет какое-то время.

Свет монитора продолжал резать Джо глаза, и он убавил яркость.

Вспомогательная сотрудница офиса приблизилась к нему, прервав цепочку раздумий. В руках у нее был розовый листок с клейкой полоской.

— Джо, тут кое-кто пытается дозвониться до Бекки последнюю пару часов, — начала она, — но та не берет трубку. Не могли бы вы ему перезвонить? Он говорит, что это важно.

— Конечно, — отозвался Джо и взял бумажку с именем детектива-констебля Найджела Морриса и номером телефона. Он как раз собирался снять трубку стационарного телефона, когда его прервал звонок на мобильный. Номер был ему незнаком, и он понадеялся, что это номер городского телефона Бекки.

— Детектив-сержант Джозеф Рассел? — спросил женский голос, и Джо ответил «да». Никто, кроме Мэтта, матери и Линзи никогда не называл его Джозефом. — Это детектив-сержант Венди Кларк из Лейтон-Баззарда. — Ее имя ему ничего не говорило. — Вы отмечены в полицейской системе в связи со случаями пропажи девочек, произошедшими более двадцати лет назад?

Джо замер.

— Да, — ответил он после паузы.

— В нашем районе найдены останки неопознанного ребенка, убитого примерно в указанный промежуток времени, и я подумала, что вам это может быть интересно.

Джо откинулся на спинку кресла, борясь с приступом тошноты. Сотрудница, которую он отрядил на поиски Одри, приблизилась к нему, с тревогой глядя на его мертвенно-бледное лицо.

— Вы в порядке, Джо?

— Да, — пробормотал он.

— Я вычислила Одри Моро.

— Вы можете прислать на электронную почту то, что нашли? Мне нужно кое-куда съездить.

Не дожидаясь ответа, он схватил пиджак и сумку и вылетел из здания.

Джо было быстрее добраться до вокзала Юстон подземкой, чем получить разрешение взять служебную машину и объяснить, зачем она ему понадобилась. Он также сомневался, что сможет сейчас сесть за руль, потому что война между лекарствами и мигренью была в полном разгаре. Перед тем, как станет лучше, будет еще хуже. Хотя технически он ехал в Лейтон-Баззард не по делам полиции, но расследование касательно исчезновения Линзи все еще оставалось открытым — пусть и «висяком». Однако на то, что он бросает высокоприоритетное дело ради личного вопроса, посмотрели бы косо. И все же Джо это мало заботило. Когда дело доходило до поисков сестры, ничто не могло остановить его.

Он проглотил еще одну таблетку и запрыгнул в поезд за несколько секунд до того, как тот отошел от платформы и медленно покатился по рельсам. Это было то же самое направление, по которому Джо много раз ездил в Милтон-Кинс — и проводил там час за часом, ища Линзи среди множества незнакомых людей. Он должен был доехать до Лейтон-Баззарда за полчаса, а там, как показывали карты, до полицейского участка было совсем недалеко пешком.

Джо нашел в вагоне тихий уголок, прислонился головой к стене неработающего туалета, надел солнечные очки и закрыл глаза.

С того момента как он получил телефонный звонок, все остальное в мире потеряло значение. И обещание, которое он дал Мэтту, и операция «Камера», и пять жертв уже совершенных убийств, и любые потенциальные жертвы. И, к стыду Джо, даже маленький Эван Уильямс. Сейчас распознавателя волновала только та часть его прошлого, с которой он никак не мог примириться.

Детектив-сержант Венди Кларк сообщила ему, что останки девочки были найдены в подвале старого фермерского дома, который простоял заброшенным два десятилетия. Эксперты установили, что погибшей было от шести до десяти лет и что она, скорее всего, умерла в промежутке от двадцати до двадцати пяти лет назад. Крепко закрыв глаза, Джо созерцал обрывочные картины того дня, когда в последний раз видел Линзи живой. Та перебежала через школьную площадку для игр и скрылась в одноэтажном здании. Ходила в эту школу всего два дня и уже обзавелась подругами. Линзи не просто выбралась из своей оболочки — вылетела из нее и расколола на крошечные осколки, чтобы они никогда не собрались заново. Однако Джо был более сдержанным и оставался настороже. И это оказалось правильно.

Землю, на которой стояла ферма, продали застройщику под возведение складов, и он направил команду бульдозеристов, чтобы очистить территорию. Только после обрушения крыши и стен здания был найден второй подвал, не обозначенный на чертежах владения. Внутри обнаружили скелет девочки и почти истлевшую одежду и обувь. Кларк предложила Джо возможность опознания одежды по фото, которые она скинет ему на электронную почту. Он настоял на том, чтобы увидеть все лично.

Маленький городок располагался в двадцати минутах езды от того места, куда Джо и Линзи привезла мать. Их отец часто путешествовал по Мидлендс[33] — он работал механиком и специализировался на ремонте сельскохозяйственной техники, и потому — несмотря на то, что родом был из Ноттингема, — вполне возможно, знал кого-то из фермеров, живущих в Лейтон-Баззарде. Они могли забрать к себе Линзи, когда он привез ее к ним, — или помочь спрятать ее тело.

Джо содрогнулся, когда подумал о том, что могло случиться с ней, оставшейся в одиночестве в темном подвале, и как долго могли длиться ее мучения. Он слышал истории о девочках, сидевших в заточении годами; некоторых мучители даже принуждали родить детей, прежде чем пленницам удавалось сбежать. Если удавалось. Или, может, отец со зла запер ее в этом подвале сам и просто позволил ей умереть…

Неожиданно Джо осознал, что впервые после исчезновения Линзи рассматривает возможность ее смерти. Любой, кто знал эту историю, пришел бы к такому выводу еще годы назад. И на миг ему действительно захотелось, чтобы эта мертвая девочка оказалась Линзи, потому что это позволило бы ему начать двигаться дальше, не цепляясь больше за прошлое.

Вопреки всему, Джо, должно быть, задремал, потому что рывком проснулся, когда динамики вагона объявили, что следующая станция — Лейтон-Баззард. Спустя четверть часа Венди Кларк уже указала ему на кресло, стоящее возле ее рабочего стола.

— Вы не против, если я спрошу, почему вас так интересуют подобные случаи? — поинтересовалась она, зачесывая свои рыжие волосы назад и стягивая их в тугой хвост. — В примечании было сказано, что вы хотите знать обо всех делах, где смерть жертвы потенциально датируется двадцатью и более годами.

— В то время пропала моя сестра, — ответил он. Кларк подняла брови, ожидая, что он продолжит, но Джо больше ничего не сказал, а вместо этого задал вопрос: — Причина смерти известна?

Пока она пролистывала страницы в папке, Джо краем глаза заметил фотографию маленького скелета, лежащего на серебристом металлическом столе. Его желудок сжался, и он отвел глаза, сосредоточив взгляд на доске объявлений. Кларк, судя по всему, осознала, что именно он успел увидеть, и быстро прикрыла снимок другим листом бумаги.

— Процедура экспертизы вам знакома; все это неофициально до тех пор, пока не открыто коронерское расследование, но на голове у нее — след от удара тупым предметом. Возможно, кувалдой или колотушкой. Ее ударили дважды, расколов череп.

Это принесло Джо странное облегчение. Он надеялся, что, кем бы ни была бедная девочка — его сестрой или совершенно посторонней девчушкой, ей не пришлось сильно мучиться перед смертью, и ее страх был всего лишь мимолетным.

— Могу я увидеть ее одежду? — спросил Джо.

— Конечно.

Кларк провела его в другую комнату, где офицер, ответственный за вещдоки, показал ему три запечатанных прозрачных пластиковых пакета, лежащих на столе; на них были наклеены бумажки с номерами. В первом лежала пара маленьких черных кед. Они были относительно целы, пролежав в подвале столько лет, и походили на те, что носила его сестра. Во втором лежали маленькие белые носки и желтые трусики-«недельки», на которых Джо с трудом различил название дня недели. Надпись гласила «вторник», а Линзи пропала в четверг. Это дало проблеск надежды. В третьем пакете лежала школьная форма — платье, судя по всему, темно-синего цвета. Но на Линзи не было формы. Она проучилась в новой школе недостаточно долго, чтобы мать успела сводить ее за покупками.

Джо прислонился к столу, не зная, отчего пол вдруг поплыл под ногами — то ли от облегчения, то ли из-за слишком большого количества таблеток от мигрени. Он покачал головой, адресуясь к Кларк, и та улыбнулась — за обоих. Потом протянула ему бумажный платок, которым он промокнул глаза.

Прежде чем сесть на обратный поезд до Лондона, Джо сдал образец ДНК и получил заверения, что результаты придут в течение ближайших трех дней. Но он уже знал ответ. Совпадения не будет, и дела Линзи и этой девочки останутся незакрытыми.

К тому времени как поезд отъехал от вокзала Лейтон-Баззарда, в голове у него слегка прояснилось, и теперь он видел, какую большую глупость совершил по собственной воле. Он стыдился собственной тупости. Бросить самое высокоприоритетное в его карьере расследование на середине — это самое непрофессиональное, что он когда-либо совершал, и Джо был жестоко разочарован в себе. Он мог бы провести опознание по фотографиям одежды девочки, присланным на почту. Но вот уже в который раз поставил свою одержимость поисками сестры превыше всего… Когда речь шла о Линзи, его зрение сужалось до одной-единственной точки.

Это был тот долгожданный звонок будильника, который ему требовался. Джо уже подверг риску свой брак, а теперь сделал то же самое со своей карьерой. Если он ничего не изменит сейчас, то и останется ни с чем, и это пугало его. Двадцать шесть лет погони за призраком были слишком долгим сроком.

Он проверил свой телефон и увидел пропущенные сообщения от Нихата и Брайана, уведомлявших его о том, что он и так предполагал: квартира, где жил Доминик-Меган, теперь была пуста.

Эксперты-криминалисты сейчас обшаривали эту квартиру дюйм за дюймом, но лидеры его команды в данный момент возвращались в офис. К одному сообщению была прикреплена фотография Доминика, которая была разослана всем полицейским офицерам еще до того, как Джо уехал в Лейтон-Баззард.

Когда поезд доехал до Юстона, на экране замигал сигнал голосового сообщения. Джо нажал на воспроизведение. Сообщение от Нихата.

— Джо, приятель, не знаю, где ты сейчас, но тебе, наверное, следует поскорее пересечься с нами в кабинете Уэбстер. Тут прибыл патрульный; он утверждает, что когда-то арестовывал человека по имени Доминик Хаммонд.

Джо пробежал по коридорам офиса полиции и взмахнул электронной карточкой-пропуском, чтобы войти в штаб следствия.

Когда двери открылись, он заметил, что в комнате определенно прибавилось детективов и вспомогательного персонала по сравнению с тем, сколько их было, когда он уходил. Временная перегородка была убрана, поэтому две комнаты стали одной большой. Воздух был влажным, в нем висел запах кофе и сэндвичей. Люминесцентные лампы наверху словно светили ярче, чем прежде, и этот свет грозил свести на нет весь эффект от таблеток против мигрени.

Джо быстрым шагом направился в сторону кабинета Уэбстер — Брайан уже закрывал дверь. В самом кабинете на стуле устраивался офицер в форме.

— Извините, я опоздал, — произнес Джо, едва дыша. — Я расследовал одну улику…

Офицер представился как детектив-констебль Найджел Моррис, и Джо вспомнил: этот человек сегодня, несколько часов назад, оставил сообщение с просьбой к Бекке перезвонить ему. Джо забыл об этом сразу же, как только получил звонок относительно тела девочки. Моррис был высок и худощав, на его подбородке пробивалась темная щетина с проседью. Джо прикинул, что ему, должно быть, чуть меньше сорока лет, и он один из тех полицейских, которые предпочитают патрулировать улицы, а не сидеть в офисе и карабкаться по карьерной лестнице. Такие офицеры, как Найджел Моррис, составляли опорный стержень полицейских сил.

— Вы сообщили нам, что, по вашему мнению, когда-то арестовывали именно того человека, которого мы разыскиваем; это так? — начала Уэбстер, подавшись вперед и глядя ему прямо в глаза.

— Да, это было три года назад, вечером первого июня, — начал он. — Я запомнил эту дату, потому что был мой день рождения, но я не нашел никого, кто согласился бы поменяться со мною сменами. В общем, мы патрулировали район Шепердс-Буш, когда нас вызвали по поводу нарушения общественного порядка… — Он сделал паузу и достал из кармана потрепанный блокнот. — …На Стэнлейк-роуд. Женщине по имени Одри Моро досаждал ее бывший партнер. В некотором роде семейное насилие. Они стояли на улице перед ее квартирой, и ссора становилась все жарче. Я пытался успокоить его, а напарница занималась женщиной. Когда они зашли в дом, мужчина занервничал еще сильнее; он говорил мне, что она не позволяет ему увидеть его ребенка, и умолял меня помочь, но я ничего не мог сделать. Когда его бывшая наконец-то вышла, она несла в руках чемодан и забросила его в багажник машины. Напарница шла за ней, неся ребенка в детском автокресле, и помогла женщине пристегнуть его. Отец ребенка словно сошел с ума; он выкрикивал имя мальчика — Этьен, если я правильно помню. Затем ударил меня локтем в живот, а потом по яйцам, начал хватать автокресло и кричать во все горло. У напарницы не было выбора — она использовала перцовый баллончик, чтобы усмирить его. Он продолжал орать, размахивать руками и пытаться сопротивляться нам, так что пришлось применить силу и надеть на него наручники. Потом прибыл вызванный нами фургон, и буяна увезли. Но к тому времени его бывшая с ребенком уехали.

— Значит, тогда на него завели дело?

— Если только его не взяли за что-то другое — нет, потому что он так и не доехал до участка. У него оказалась какая-то жуткая аллергическая реакция на перец из баллончика: говорил, что не может дышать. Его отвезли в больницу Святой Марии, но в этот вечер случилась атака террористов в Хаммерсмите, когда эти чокнутые из ИГИЛ[34] стали кидаться на людей в торговом центре с ножами. Раненых тоже везли в больницу Святой Марии, и в суматохе Хаммонд сумел бесследно испариться.

— Значит, он сбежал прежде, чем его успели внести в базу данных или допросить, — сказал Нихат. — Был ли выписан ордер на его арест?

— Насколько я знаю, нет, — ответил Моррис.

Нихат и Уэбстер переглянулись так, словно предвидели, какой проблемой это будет для полиции.

— Моя напарница делала заметки, когда говорила с Моро. Можете спросить у нее непосредственно.

— А кто она?

— Сейчас работает у вас, в уголовном розыске. Бекка Винсент.

Все трое уставились на него.

— Бекка? — переспросил Нихат.

— Да, это она помогла его бывшей сесть в машину, чтобы та могла уехать подальше.

Джо почувствовал, как кровь отливает от лица.

Быстрым шагом Бекка за пятнадцать минут дошла от станции подземки до своего дома, чтобы поскорее взять на себя заботу о своей больной дочери.

Когда она приняла решение отключиться от работы и взять на себя куда более важную задачу, у нее словно тяжесть с плеч свалилась. Она наконец-то осознала готовность быть рядом со своей дочерью — так, как это никогда не было прежде. Неважно, потребуются ли дни, месяцы или даже годы на то, чтобы восстановить родственную связь. Если Бекка сможет уделить Мэйси столько же внимания и усилий, сколько уделяла своей карьере, особенно операции «Камера», половина битвы уже выиграна.

Ее телефон снова зажужжал — должно быть, в шестой раз за эти часы. На экране высветилось имя Джо, но Бекка удержалась от того, чтобы ответить, — она не хотела разочаровывать его новостями о том, что выходит из расследования. Напишет попозже, вечером, после того как оценит ситуацию дома, и объяснит ему причины такого решения. Но она не станет за это извиняться — с извинениями покончено. Если она выбрала стать полноценной матерью, то жалеть не о чем. Теперь значение имеет только семья.

Пришли еще два сообщения — одно от Джо, другое от Кирсти Наткинс, управляющей убежища для женщин, которое поддерживала Бекка.

К нам только что пришла Эбигейл Джонсон — говорит, ее прислала ты — спасибо, — прочитала Бекка и медленно кивнула в знак удовлетворения. Похоже, Эбигейл нашла в себе силы уйти от Никки Пенна. Бекка надеялась, что теперь в мире будет меньше на одну женщину, которая закончит, как Эмма.

Она проигнорировала рабочее сообщение от Джо и выключила свой телефон. Надеялась, что они и дальше будут общаться, и не только по работе. Ей пригодился бы такой друг, как он.

Чувствуя, как колотится сердце, Бекка открыла дверь. Ее встретил звук телевизора, работающего на полную громкость: их глухая соседка, миссис Патель, смотрела вечерний выпуск телеобзоров.

— Привет, — окликнула Бекка, вешая куртку на крючок вешалки. — Где все?

Взгляд ее упал на три пары резиновых сапожек, стоящих на придверном коврике. Они принадлежали трем поколениям женщин семьи Винсент, таких же ярких и полных цвета, как эта обувь из резины и пластика, которую они надевали. Вместе они пережили трудности, которые могли бы разбить другие семьи на осколки. И грядущие перемены должны будут залечить ущерб, причиненный самой Беккой.

Она взяла почту, лежащую на столике в прихожей, и просмотрела каждый конверт, дабы проверить, кому он адресован. Рекламную рассылку просто бросила в мусорную корзину.

— Мам! — крикнула Бекка, гадая, куда все подевались и почему шторы в доме так плотно задернуты. — Почему здесь так темно?

Шагнув в гостиную, она изумилась еще сильнее.

На меньшем из двух диванов сидел маленький мальчик, одетый в пижаму с Человеком-пауком, и без всякого выражения смотрел на Бекку. Лишь пару секунд спустя она осознала, что это Эван Уильямс.

Бекка замерла на месте, не в силах понять смысл происходящего.

— Что за… — пробормотала она и умолкла, обводя взглядом комнату. Только тогда заметила возле обеденного стола свою мать и Мэйси. Посмотрела на них внимательно: связаны по рукам и ногам веревкой и скотчем.

Если бы Бекка двигалась быстрее, вместо того чтобы пытаться осмыслить эту сцену, как положено опытному детективу, она услышала бы движение у себя за спиной — до того, как этот человек схватил ее за плечи и развернул лицом к себе. В глаза ей брызнуло что-то жгучее, мгновенно ослепившее ее, потом она ощутила два сильных удара по голове. Не успела увидеть лицо нападавшего — просто рухнула на пол, и комната погрузилась во мрак.

— А где сейчас Бекка? — спросила старший суперинтендант Уэбстер с нотками тревоги в обычно спокойном голосе. Она посмотрела за плексигласовые стены своего кабинета-выгородки и окинула взглядом рабочие столы, словно вдруг осознала, что не видела Бекку изрядную часть дня. — Ее нужно поставить в известность об этом.

— Бекка завезла видеорегистратор экспертам, а потом написала мне, что ей нужно ехать домой — по срочным семейным делам, — ответил Нихат.

— Ты говорил с ней после этого?

— Я пытался ей звонить, но она не отвечает.

Уэбстер постучала обкусанным ногтем по нижнему зубу.

— Есть ли у нас конкретные причины предполагать, что ей что-либо угрожает со стороны Хаммонда?

— Она использовала против него перцовый баллончик, потом помогла его девушке и ребенку сбежать — полагаю, для извращенного разума это достаточный мотив, чтобы желать причинить зло Бекке, — сказал Нихат.

Уэбстер кивнула.

— Джо, как ваши попытки найти сведения об Одри Моро?

«Черт!» — подумал Джо. Сотрудница офиса прислала ему подробности по электронной почте несколько часов назад, но он совершенно забыл про это письмо — как и про сообщение от Морриса с просьбой перезвонить ему, когда бросился в Лейтон-Баззард в поисках Линзи.

— Да, мы нашли ее; я как раз собирался открыть почту, прежде чем прийти сюда, — солгал он, потом прочитал письмо на своем телефоне.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить слова, которые он видел на экране.

— Черт, — произнес Джо. — Нам нужно выезжать, и немедленно.

Мигрень, с которой Джо так отчаянно боролся, угрожала вернуться и наброситься на него с яростью, какой он не испытывал вот уже несколько лет.

В голове у него отдавался ритм ударов сердца, когда полицейская машина делала резкие повороты, углубляясь все дальше в район Айлингтон. Непрекращающийся вой сирены, ввинчивающийся в голову, тоже не облегчал его состояние. Несмотря на то что окна были плотно закрыты, для его слуха, обостренного болью, звук был почти невыносим.

Уэбстер сидела на переднем пассажирском месте, отдавая приказы по мобильному телефону и координируя действия других автомобилей и команд. Джо видел, что ее свободная рука крепко сжата в кулак, а лицо похоже на стальную маску. Он слишком хорошо знал, какие возможные сценарии крутятся у нее в голове, — потому что сам обдумывал их.

Зазвонил телефон Брайана Томпсона, и тот ответил еще до того, как прозвучала вторая нота звонка. Его рука, держащая телефон, дрожала.

— Два констебля будут возле дома Бекки через пять минут, босс, — сообщил он, одновременно слушая, что ему говорят по телефону. — Вы хотите, чтобы они постучали в дверь, когда прибудут?

— Нет. Держите с ними связь и ждите, пока прибудет вооруженный отряд.

Нихат сидел за рулем, часто мигая фарами машины и предупреждая водителей о том, что следует убраться к обочине. Брайан сидел рядом с Джо на заднем сиденье. Джо молчал, нажимая кнопку вызова и звоня на номер Бекки снова и снова — в безумной надежде на то, что она может ответить. Но всякий раз звонок перебрасывало на автоответчик. То же самое было с номером ее матери, Хелен. С каждым неудачным звонком на Джо все сильнее наваливалось отчаяние. Он не мог контролировать ситуацию; единственное, чем он мог управлять, — это своим дыханием, поэтому набирал в легкие достаточное количество воздуха, а потом постепенно выдыхал его.

За годы своей работы Джо потерял счет тому, сколько раз он пытался заверить жертв преступлений в том, что случившееся с ними — не их вина. Он говорил, что винить следует того человека, который решил совершить преступление, а не тех, кто подвернулся преступнику под руку. Джо искренне верил в каждое сказанное им слово — до этого момента.

Потому что если Доминик Хаммонд сделает что-то с Беккой, никто и никогда не убедит Джо, что он в этом не виноват.

— Черт! — выпалила Уэбстер, возвращая его в реальность. — Фото с видеорегистратора просочились в Сеть. Новостные интернет-ресурсы назвали также имя Хаммонда, и соцсети просто сошли с ума. Нам еще далеко, Нихат?

— Восемь минут, — ответил тот, глядя на отсчет времени на спутниковом навигаторе.

Эти восемь минут были самыми долгими в жизни детективов.

Бекка понятия не имела, где она находится и почему лежит на полу.

По мере того как чувства медленно возвращались к ней, она осознавала, что лежит на боку, ее голова покоится на застланном ковром полу, а звуки вокруг подразумевают, что она не одна. Сержант слегка приподнялась, и ее правый висок пронзила жгучая боль.

Глаза саднило, как будто ей в лицо швырнули песок, а потом втерли его в глазные яблоки. Она отчаянно хотела почесать их, но когда попыталась поднять руки, те еле-еле дернулись. Запястья были чем-то туго стянуты. Она снова пошевелила руками и услышала звяканье, словно от наручников. То же самое было с ее ногами: они были скованы в лодыжках, и оковы впивались в ее кожу всякий раз, когда она пыталась освободиться.

Ее немедленно затошнило от страха. Как такое могло случиться? Бекка попыталась успокоиться, сосредоточившись на дыхании, — чтобы лучше понять, что с ней происходит и кто находится рядом с ней. «Не паникуй, — сказала она себе. — Оцени обстановку, прежде чем реагировать». Но это было проще сказать, чем сделать.

Вдохнув знакомый запах сандала и белого мускуса, Бекка предположила, что он исходит от палочек во флаконе ароматического масла на каминной полке. «Должно быть, я все еще дома, — подумала Бекка. — В своей гостиной». Впрочем, знакомая обстановка мало успокаивала ее. Часто дыша, она попыталась сложить воспоминания о том, что было перед тем, как она вырубилась. Постепенно из глубин памяти начали просачиваться отдельные картины. Эван Уильямс на диване, ее мать и Мэйси сидят бок о бок с кляпами во рту, руки и ноги Хелен крепко связаны… и неожиданно понимание обрушилось на Бекку, словно тонна кирпичей.

«Я — следующее имя в его списке».

На этот раз панику подавить не удалось. Бекка извивалась, словно змея, прижатая к земле раздвоенной веткой. Она тщетно пыталась принять сидячее положение, чтобы посмотреть, как там ее родные.

— Мама, — попыталась выговорить Бекка, но оттого, что она вдохнула вещество, которым брызнули ей в лицо, горло ее пересохло и саднило. — Мэйси? — прохрипела она. Теперь услышала приглушенный ответ, но не смогла разобрать слов.

Перед ней появилась размытая фигура, и Бекка почувствовала, как чьи-то руки подхватили ее под мышки, вздергивая вверх и усаживая прямо. Потом ее голову рванули назад с такой силой, что она почувствовала, как в шее что-то резко хрустнуло. Неожиданно лицо сделалось мокрым — кто-то сверху лил на него жидкость. Думая, что это кислота, которую плеснули в лицо пожарному, Бекка забилась, пытаясь высвободиться.

— Перестань дергаться, это вода, — произнес мужской голос. Бекка впервые услышала, как убийца заговорил. Его голос звучал совсем не так, как она ожидала, — этот голос был нормальным… почти. Потом он заставил ее открыть рот и влил воды туда. Часть потекла вниз по пищеводу, остальное Бекка выплюнула.

Она часто заморгала, и он вытер ей глаза чем-то мягким. Постепенно в глазах у нее прояснилось.

— Посмотри вокруг. Я хочу, чтобы ты видела, что сделала, — сказал мужчина ровным, почти без эмоций тоном. — Хочу, чтобы посмотрела на людей, которых ценишь превыше всего остального, и поняла, в какое положение их поставила.

Мэйси уткнулась головой в грудь бабушки, глаза ее были завязаны. Бекка была уверена, что дочь не в силах понять смысла происходящего, но знает, что это что-то плохое, и хочет спрятаться от этого. Бекка понимала, что означают по-разному звучащие рыдания ее дочери, даже подавленные. Те, которые Мэйси издавала сейчас, были на самой грани истерики. Бекке отчаянно хотелось протянуть руки, крепко обнять дочь и сказать ей, что все будет в порядке.

— Почему вы здесь? — прошептала она все еще хриплым голосом. — Что я вам сделала?

Он не ответил, лишь скупо улыбнулся.

Бекка снова посмотрела на мать. По щекам Хелен текли слезы. Однако лицо Эвана оставалось пустым, как будто кто-то поставил его на паузу, позволив ему только моргать и дышать. Бекке было отвратительно думать, чему этот бедный ребенок уже успел стать свидетелем.

Она снова повернулась к Хелен и открыла рот, однако не знала, что сказать. Вместо этого просто кивнула матери, надеясь, что этот слабый жест заверит Хелен в том, что та правильно сделала, вызвав Бекку домой раньше времени, как бы трудно это ни было. Безопасность Мэйси превыше всего.

Наконец ее взгляд снова сместился на убийцу, который теперь стоял спиной к ней, изучая созданный им хаос. Он повернулся и наклонился так, что между их лицами оставалось расстояние всего в несколько дюймов. Бекка знала, что он выглядит знакомо, однако в своем нынешнем состоянии не могла понять почему. Грязно-белокурые взлохмаченные волосы свисали почти до самого воротника, подбородок был покрыт густой щетиной. Бекка жалела, что не обладает волшебной памятью Джо на лица. От чужака пахло застарелым потом.

— Послушайте, что бы я, по-вашему, ни сделала, вы ошибаетесь.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Нормально посмотри. — И обвел свое лицо пальцами, чтобы подкрепить свое требование.

Бекка помедлила несколько секунд и вспомнила, что, когда она пришла домой, не было признаков того, что кто-то вломился в квартиру силой — если только он не пробрался сквозь дверь патио. Должно быть, его впустила Хелен — была ли она с ним знакома? И в этот момент Бекка тоже узнала его.

— Вы были здесь на прошлой неделе! Вы — один из маминых клиентов. — Она содрогнулась, осознав, что самый разыскиваемый человек в Британии уже бывал у нее дома. Во всех случаях, кроме убийства Думитру, он предположительно надевал защитный костюм, чтобы не оставлять улик. Однако в ее дом пришел в повседневной одежде — в футболке и джинсах. Означало ли это, что он не собирается убивать ее — или же ему уже все равно, какие улики он оставит? Человек, которому все равно, более опасен, чем осторожный.

— Это был не первый раз, когда наши пути пересеклись, детектив, — сказал он. — Вы тоже побывали у меня дома. — Бекка нахмурилась и покачала головой. — Вероятно, вы не узнаете меня без макияжа и парика. Меган Бингэм.

— Черт, — прошипела Бекка, злясь на себя за то, что не распознала нестыковки в рассказе Меган.

— Но давайте вернемся дальше в прошлое — скажем, на три года назад…

Бекка знала, что чем дольше она занимает преступника разговорами, тем больше шансов на то, что ее семья выберется из этой передряги живой. Поэтому подыграла ему и принялась рыться в памяти. Однако ей не удалось вспомнить, при каких обстоятельствах они могли встретиться.

— Нет, извините, не помню, — наконец произнесла сержант, качая головой.

Он сдвинул брови, как будто всматривался в ее лицо в поисках фальши. После короткой паузы, похоже, удостоверился, что она говорит правду.

— Хорошо, — произнес он и выпрямился, глядя на Бекку сверху вниз. Глаза у нее были распухшими и красными, словно помидоры-черри, намокшие волосы свалялись. Она знала, что слаба и не может защитить ни себя, ни тех, кого любит.

Бекка подумала о том, что неплохо бы добраться до жесткой полицейской дубинки, которую убийца оставил лежать на полке над батареей отопления. Она покосилась на мужчину, и пульс ее участился. Посмотрела прямо в глаза Хелен, встретив ответный взгляд.

— Позвольте мне освежить вашу память, — продолжил преступник. — Три года назад вы были на патрулировании, когда вас и вашего коллегу отправили на вызов в квартиру в Шепердс-Буше.

Он дал ей пару минут на то, чтобы понять, о чем он говорит, но Бекка непонимающе смотрела на него.

— Три года — долгий срок, — ответила она.

— Только не в том случае, когда была растоптана жизнь.

— Я имела в виду, что по своей работе я каждый день встречаю десятки людей…

Мужчина покачал головой и приложил палец к губам, делая ей знак замолчать.

— Мне плевать, что вы имеете в виду, — заявил он, и Бекка умолкла. — Вам знакомо имя Одри Моро?

— Да, — снова ответила она. — На ее имя зарегистрирована машина, участвовавшая в происшествии на дороге в эти выходные.

— А до этого вы слышали это имя?

— Нет.

— Одри была моей невестой, и три года назад вас вызвали к ней на квартиру из-за… недоразумения.

Бекка откашлялась.

— И в чем заключалось недоразумение?

— Между ней и мной возникли разногласия, а вы сделали неправильные выводы и приняли ее сторону.

Бекка почувствовала, как по спине у нее пробегает холодок. Одри Моро работала в первом детском саду Мэйси, в Финсбери-Парке. Сержант вспомнила об этом, потому что все случаи домашнего насилия цеплялись за ее память, словно репьи.

— Вы были ее бывшим партнером и угрожали ей, — сказала она.

Его ответ был быстрым и болезненным — в виде пинка сначала в бок Бекки, потом по почкам.

— Отвернись, — приказал мужчина, обращаясь к Эвану, но мальчик оставался неподвижен. — Я сказал — отвернись! — рявкнул преступник, и на этот раз испуганный малыш повиновался.

Тем временем Бекка осела на бок, хватая воздух ртом. Во время ее работы в патрульных ей не раз приходилось участвовать в драках, и ее били в живот и в солнечное сплетение, но эта боль была гораздо сильнее, чем любая, испытанная ею прежде. Должно быть, второй пинок угодил прямо по почке, и Бекка подумала, что так, должно быть, чувствуется казнь на электрическом стуле. Она беспомощно смотрела, как мужчина заносит ногу, чтобы снова пнуть ее.

— Прекрати! — раздался приглушенный голос Хелен. Мужчина повернулся и направился к ней, переложив дубинку в левую руку и занеся ее над головой.

— Еще одно слово с твоей стороны, и тебе не поздоровится… — прорычал он.

Встревоженный Эван, вероятно, не понимал, что означает эта угроза, однако знал достаточно, чтобы испугаться тона мужчины. Он стал отползать подальше от него вдоль дивана, все еще глядя в противоположную сторону. Похититель шагнул к мальчику, опустил свое оружие и крепко взял Эвана за плечо.

— Мне нужно, чтобы ты оставался на месте, — приказал он, и мальчик замер.

Бекка сумела кое-как выровнять дыхание, несмотря на режущую боль в боку. Собрав все силы, снова села прямо, желая отвлечь внимание убийцы от невинных людей и снова оттянуть это внимание на себя.

— Как вас зовут? — спросила она. — Я только что поняла, что не знаю вашего имени.

— Ты имеешь в виду, что не помнишь его.

Бекка кивнула, и в ее голове запульсировала боль.

— Доминик. Не то чтобы это имело какое-то значение…

— Расскажите мне, что случилось в тот вечер, Доминик. Объясните мне, что, с вашей точки зрения, произошло тогда.

— А, теперь ты хочешь это знать? — отозвался он, оскорбленно складывая руки на груди. — Потому что тогда тебе было начхать на то, что я говорил! Ты была слишком занята тем, что лезла не в свое дело и считала меня конченым подонком! Но ты ошибалась.

— Теперь я это понимаю. Пожалуйста, расскажите мне, что случилось. Я вас слушаю.

Доминик начал расхаживать по гостиной — пять шагов туда, пять шагов обратно, словно бурый медведь, заключенный в клетку. Он рассеянно постукивал по ноге дубинкой. Бекка заметила на кончике дубинки маленький кружок белой краски и осознала, что это ее собственное полицейское оружие. Она предположила, что металлические наручники, впивающиеся ей в запястья, тоже принадлежат ей, как, вероятно, и перцовый баллончик, от которого все еще саднят глаза. Если она правильно помнила, он использовал против нее все, что она когда-то использовала против него.

Доминик прекратил расхаживать.

— Мы с моей невестой поспорили из-за нашего сына, — начал он. — Перед этим у нее случился нервный срыв, и она ушла от меня на седьмом месяце беременности. Бросила работу, не сказала мне, куда уезжает, и все, что у меня было, — это номер телефона, по которому она не отвечала. Ты можешь представить, каково мне было — знать, что моя плоть и кровь где-то там, не со мной? И что женщина, которую я любил, не позволяет мне видеться с ним?

— Нет, я не могу этого представить, — ответила Бекка. После того вечера она больше не видела Одри, и всего несколько дней спустя Хелен нашла другой детский сад, намного ближе к дому. — Это кажется очень несправедливым.

Ее ответ, похоже, удовлетворил мужчину, и он снова принялся расхаживать по комнате.

— Я искал Одри целый год, прежде чем наконец-то нашел ее, и к тому времени мой сын уже родился. Первый и единственный раз, когда я сумел хотя бы мельком увидеть его, — это когда ты заставила их покинуть меня.

— Я не заставляла их… — возразила Бекка, но Доминик проигнорировал ее.

— Все, чего я хотел, — это встретиться с ним, посмотреть на него, взять на руки, вдохнуть его запах… А из-за тебя я не смог ничего этого сделать.

Бекка беспомощно смотрела, как краснеет его лицо, словно ярость снова поднимается в ее душе. Она вздрогнула, когда дубинка с силой ударила в стену над ее головой, выбив несколько кусков штукатурки. Бекка зажмурилась, когда хлопья краски осыпали ее, словно конфетти. Удар заставил Мэйси взвизгнуть и еще плотнее уткнуться головой в грудь Хелен.

Бекка открыла глаза и медленно кивнула, надеясь, что он заметит ее сострадание к его боли. Она представляла себе, каково было бы жить без Мэйси. Это оказалось невыносимо, поэтому Бекка прогнала эту мысль прочь.

Доминик бросил на нее взгляд; луч света, пробравшийся между задернутыми шторами, озарил его широко раскрытые глаза.

— Ты помнишь, как арестовывала меня? — спросил он. — Помнишь, как надела на меня наручники и вызвала фургон, чтобы увезти меня прочь?

— Да, — правдиво ответила Бекка.

Она вспомнила полицейского констебля Морриса, который был в тот вечер ее напарником, и как он пытался успокоить Доминика, пока Бекка сопровождала испуганную Одри в квартиру. Много раз за свою карьеру Бекка видела таких женщин, как Одри, — женщин, которых оскорбляли и избивали. Женщин, которые, найдя в себе силы уйти от своих партнеров, жили в постоянном страхе перед тем, что те найдут их. Такие мужчины, как тот, кто им противостоял, никогда не меняются — лишь меняют цвета, чтобы скрыться у всех на виду. Бекка не хотела, чтобы Одри пополнила эту статистику, как ее сестра, — только не у нее на глазах. Ее плечи были недостаточно крепки, чтобы вынести тяжесть двух бессмысленных смертей.

Бекка тогда предлагала Одри найти ей место на ночь в приюте для женщин, но у той были свои планы — сбежать как можно дальше. Бекка оставалась с ней, пока та спешно швыряла в чемодан свои вещи и вещи ребенка и доставала из ящика комода два паспорта. Одри несла чемодан, а Бекка взяла на руки спящего ребенка в автокресле.

— Куда вы поедете? — спросила Бекка.

— На некоторое время — обратно домой, во Францию, — ответила Одри. — Обратно туда, где я смогу снова чувствовать себя в безопасности.

Бекка помогла пристегнуть ребенка с креслом на пассажирском сиденье, и Одри обернулась к ней, беззвучно произнеся «спасибо», — а потом уехала. Бекка позволила себе испытать краткое удовлетворение хорошо сделанной работой, прежде чем вызвать фургон для перевозки задержанного в участок.

— Тот, другой коп, послушал бы меня, если б ты дала ему шанс, — продолжил Доминик, возвращая ее в настоящее. — Но у тебя был собственный план, я видел это по твоим глазам.

— Он не видел те сообщения, которые вы ей посылали, но мне она их показала. Вы называли ее сукой и шлюхой, вы грозились, что когда найдете ее, то «разрежете ее вагину на кусочки, чтобы никакой другой мужик ее никогда не захотел». Помните, как вы писали ей, что скорее убьете ее и вашего сына, чем расстанетесь с ними? Она была в ужасе.

— Ложь! — взревел Доминик.

— Я видела эти сообщения собственными глазами.

Доминик упал на колени, сгреб в кулак волосы Бекки и с силой рванул ее голову вбок.

— Заткнись на хрен! — заорал он. — Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Потом отпустил ее и резко толкнул голову назад, ударив о стену.

Бекка снова услышала крик Мэйси; бабушка забормотала, пытаясь ее успокоить.

— Скажи ей замолчать, — прорычал Доминик.

— Она не виновата, — вступилась Бекка за дочь. — Она не понимает. И Эван тоже. Почему бы вам не отпустить их? Это между вами и мной, они ни при чем. Они не виноваты.

Доминик наклонился и ухватил Бекку за щеки и подбородок, его ногти глубоко впились в ее кожу. Он поднес губы к ее глазам так близко, что она вынуждена была зажмуриться, когда он заговорил, разбрызгивая слюну:

— Мой сын тоже был невиновен, но из-за тебя Этьен и его мать умерли. Почему я должен щадить тебя и твою семью?

Мысли Бекки путались.

Если бывшая невеста и сын Доминика мертвы, как он утверждает, то для нее это худший вариант. Это означает, что Доминику больше нечего терять, и он, скорее всего, собирается убить ее — а может быть, их всех. Но какую роль, по его мнению, она сыграла в смерти этих людей?

Наставники в полицейском колледже не готовили ее к такой ситуации: оказаться связанной в заложниках у серийного убийцы. Поэтому у нее не было образца, от которого можно было бы отталкиваться. Бекка знала, что для успешного исхода в случае с заложниками переговорщик должен попытаться предложить некое сочувствие и мало-помалу обрести хотя бы частичный контроль. Но что полагается делать, если переговорщик и заложник — один и тот же человек? Насколько она понимала, у всех людей в списке Доминика было одно общее: за исключением Думитру, остальные были убиты после жестоких пыток. Теперь она должна найти способ избежать той же участи. Доминик каким-то образом должен увидеть в ней женщину — мать и дочь, а не полицейского офицера, которая, по его мнению, позволила его невесте и ребенку сбежать от него, а потом погибнуть. Часы вели отсчет времени.

Бекка молча смотрела, как ее противник подошел к окну и выглянул в щель между шторами. Из переднего окна открывался отличный вид на улицу, до самого Т-образного перекрестка в конце. Очевидно, удостоверившись, что никаких сюрпризов не будет, Доминик снова начал расхаживать по гостиной, на этот раз беря в руки фотографии в рамках и украшения, чтобы внимательно рассмотреть их, а потом уронить обратно.

Проходя мимо Эвана Уильямса, он провел пальцами по волосам мальчика. Эван не отреагировал. Но Бекка заключила, что это крошечное проявление нежности, должно быть, выдавало ахиллесову пяту Доминика. Несмотря на то что он приволок ребенка сюда, где собирался совершить жестокое преступление, он заставил мальчика отвернуться, а до того завязал Мэйси глаза. Быть может, где-то в глубине своего темного сердца он питал привязанность к детям.

— Если он хочет пить, в холодильнике есть апельсиновый сок, — предложила Бекка. — Моя дочь его очень любит.

Доминик всмотрелся в нее, выискивая подвох, потом сходил на кухню и вернулся, неся сок в высоком пластиковом стакане. Протянул его Эвану, но мальчик не отреагировал, и Доминик, похоже, огорчился. Бекке было трудно совместить совершенные им жестокие убийства с этой грустью оттого, что ребенок его не принимает.

— Что случилось с вашей партнершей и малышом? — осторожно спросила Бекка. Поощрять его вспомнить то, что причиняло ему боль, было рискованно, но это может помочь обезоружить его. — Вы пытались исправить что-то до того, как… — Она не хотела произносить вслух слова «они умерли». Но, увидев, как на его лице возникает выражение недоверия, Бекка сразу поняла, что сделала ошибку. Доминик ринулся к ней.

— Ты даже не знаешь? Ты даже не помнишь? — прорычал он.

— Мне этого не говорили.

— А ты пыталась узнать?

— Нет. Одри сказала, что собирается вернуться во Францию.

— Когда ты прыснула мне в глаза перцовым баллончиком и сбила дубинкой, Одри и Этьен ехали прочь из Лондона. Они добрались до Северной Окружной, когда в их машину врезался фургон и толкнул на встречную полосу… — Голос Доминика прервался.

— Мне очень жаль, — тихо произнесла Бекка. На этот раз она успела собраться, когда увидела, как он заносит ногу, чтобы ударить ее. Услышала, как треснуло ребро, лишив ее возможности дышать.

— Мне не нужны твои извинения, — рявкнул Доминик.

— Пожалуйста, прекратите, ради детей, — услышала Бекка молящий голос Хелен — теперь, когда скотч оказался сорван с ее губ, этот голос звучал отчетливее.

Бекка беспомощно смотрела, как Доминик, ни на секунду не задумавшись, метнулся к Хелен и занес дубинку правой рукой. Затем вздрогнул, переложил оружие в другую руку и ударил женщину по затылку. Ее глаза закатились, веки резко сомкнулись. Доминик повернулся, чтобы взглянуть на испуганных детей. Эван по-прежнему смотрел в стену и всхлипывал, а Мэйси вслепую поползла к бабушке, наполовину скрывшись между диванными подушками и уткнувшись лицом в спину Хелен.

Бекка была в таком ужасе, что даже не сделала попытки сесть прямо. Она не могла помешать ему избивать ее мать и, самое главное, не могла помешать ему сделать то же самое с детьми.

— Пожалуйста, не трогайте их, — выговорила Бекка, хватая воздух ртом. — Я вас умоляю.

Доминик повернулся к ней лицом, и губы его растянулись в улыбке.

— И что ты сделаешь, если я не послушаюсь? — И преступник, и пленница знали ответ: абсолютно ничего. — Какая же ты жалкая, детектив, — сейчас, когда у тебя нет ни формы, ни поддержки напарника!

— Я делала свою работу.

— А я делаю свою.

— Это не твоя работа — причинять зло детям.

— И не твоя тоже, но ты убила моего сына.

— То, что случилось с Одри и Этьеном, — не моя вина. Не я была за рулем той машины, которая в них врезалась.

— Тебе и не нужно было там быть. Усаживая его в машину, ты не пристегнула кресло как следует. Следствие показало, что, когда машина перевернулась, кресло отстегнулось и улетело в заднюю часть салона, оказавшись под багажом Одри. Этьен задохнулся. Если б ты не помешала мне быть с ними, всего этого не случилось бы. Ты забрала у меня все, что у меня было. Все случившееся — твоя вина.

Заявления Доминика сбили Бекку с толку. Она попыталась вспомнить, что было три года назад. В двухдверной машине Одри было темно, и Бекка, нащупав ремень безопасности переднего пассажирского сиденья, защелкнула его. Доминик, похоже, был уверен в том, что говорит правду, но как она могла поверить хоть одному слову, слетающему с его языка?

«Думай, Бекка, думай», — сказала себе сержант. Она знала, как пристегивать детское автокресло настолько хорошо, что могла бы проделать это с закрытыми глазами: тысячи раз пристегивала так кресло Мэйси в машине матери, прежде чем сделать то же самое для Этьена. Уж конечно, она не могла ошибиться. Бекка обшаривала свою память и уже начала сомневаться в себе, когда вдруг неожиданно вспомнила, что было дальше.

— Это не моя вина, — возразила она, широко раскрыв глаза. — Когда я пошла закрыть дверь квартиры, Одри расстегнула ремень, чтобы снять с Этьена кардиган. Красный такой, с пухлой вязкой. Она сказала мне, что ему будет в нем слишком жарко.

— Лжешь, — ответил Доминик, мотая головой. — Ты скажешь что угодно, лишь бы спасти себя, даже если это означает взвалить вину на женщину, которая не может себя защитить.

— Честное слово, я не лгу, — взмолилась Бекка. — Она так спешила убраться подальше от тебя, что, должно быть, забыла пристегнуть его снова.

Доминик зааплодировал.

— Хорошая попытка, детектив, хорошая попытка. Но я тебе не верю. Одри была хорошей матерью, идеальной матерью. Она ни за что не подвергла бы нашего ребенка риску.

— Она сделала это по ошибке, в спешке, пока ты не успел добраться до нее снова.

— Можешь повторять это сколько угодно, но я никогда тебе не поверю.

Бекка умолкла — у нее не было способа доказать, что это правда. Ее план показать Доминику, что она тоже человек, провалился. Теперь единственный способ обезопасить Хелен и детей — втянуть Доминика в дальнейшую дискуссию. Пусть лучше злится, потому что, если он получит больше удовольствия от ее мучений, чем от убийства, она может купить им всем немного драгоценного времени.

— А какую ответственность ты несешь за их смерть? — спросила она.

— Что за дурацкий вопрос? Никакой. Я любил их.

— Нет, ты был ими одержим. Одержимость и любовь — две совершенно разные вещи. Ты просто домашний тиран, который не смог добиться своего и запугал эту бедную женщину настолько, что она решила бежать.

Доминик взял дубинку и несколько раз с силой ударил Бекку по плечу. Она закричала, когда дубинка врезалась в ее мышцы. Бекка все еще лежала на боку, из глаз ее катились слезы, и она тщетно пыталась не смотреть на струйку крови, вытекающую из открытой раны на затылке матери.

— Зачем же ты убил остальных? — спросила она. — Если это я во всем виновата, то какое отношение к этому имеют другие?

— Они довершили то, что ты начала.

— Тогда почему было не убить меня первой?

— Если б я начал с убийства полицейского, это привлекло бы слишком много внимания, и против меня сразу же бросили бы все силы. Поэтому я начал медленно, с двух иммигрантов, на которых всем плевать, потом двинулся дальше: к парамедику, пожарному и медсестре. Общество, похоже, воспринимает убийство полицейского офицера серьезнее, чем любого другого работника экстренных служб, однако вы спасаете меньше жизней, чем остальные. Когда ты умрешь, моя работа будет завершена. А знать, что ты была на каждом из мест преступлений и непосредственно видела, на что я способен, еще слаще, потому что так ты сильнее боишься того, что случится дальше.

Бекка подумала, что он прав, однако не собиралась доставлять ему удовольствия и позволять этому страху отразиться на ее лице.

— И в чем же состоит твоя цель? Ты убьешь меня — и что потом? Ты думаешь, что когда-нибудь сможешь вернуться к нормальной жизни? Куда ты, по-твоему, сможешь сбежать, когда все полицейские в стране будут тебя разыскивать? Тебе никогда не знать покоя.

— Не твое дело. Но вот что я тебе скажу: скоро общественное мнение будет на моей стороне. Что бы ни думали обо мне твои коллеги, вся страна поймет, что меня довели до этого и что я не тот монстр, каким меня расписывают газеты.

— Ты совсем свихнулся? — фыркнула Бекка. — Все, что поймет общественность, — это то, что ты маньяк, которому нравится похищать маленьких мальчиков.

Доминик покачал головой.

— Они поймут, что каждый из вас заслуживал того, что с вами случилось.

— Ты обманываешь себя.

— Увидим. Нет, не так. Увижу только я. Ты ничего не увидишь, потому что будешь мертва.

То ли от страха, то ли от пинка по почкам Бекка уже не смогла сдерживать позывы мочевого пузыря. В паху расплылось мокрое темное пятно.

— Если ты собираешься меня убить, не мог бы ты хотя бы отвести детей в другую комнату? — спросила она, чувствуя, как дрожат все мышцы в ее теле. — Посмотри на них, Доминик. Мэйси вне себя от страха, а Эван впал в ступор.

— Этьен! — неожиданно взревел Доминик, ткнув указательным пальцем в сторону ошеломленной Бекки. — Его зовут Этьен, и не говори мне, что будет лучше для моего сына!

— Но он не твой сын, верно? — возразила Бекка. — Твой сын мертв, ты сам мне это сказал.

Доминик сердито уставился на нее; его ярость переросла в замешательство, как будто он на какой-то момент запутался в своих мыслях. Бросил взгляд на мальчика, сидящего на диване, как будто пытаясь уверить себя в том, что это не он ошибается. Но Бекка была права, и это временно поставило его в тупик.

— Ты должен вернуть его родителям, потому что он не твой, — продолжила она.

— Не говори мне, что мне делать.

Оттолкнувшись локтями, она села ровнее и посмотрела ему в глаза.

— Этьену повезло, что он от тебя спасся. Ты не годишься быть отцом, ты даже не годишься быть человеком. Какого черта приводить ребенка в дом к тому, кого ты собираешься убить? Ты считаешь, будто преподаешь урок таким людям, как я, тем, кто, по твоему мнению, поступил с тобой неправильно, когда мучаешь и убиваешь нас? Конечно, нет! Ты просто чокнутый ублюдок, который винит других в своих собственных действиях. Одри сбежала, потому что ты жестоко обращался с ней, и она не хотела, чтобы ты сделал то же самое с ее сыном. Кровь твоей семьи — на твоих собственных руках.

Доминик упер руки в бока и фальшиво рассмеялся.

— Да пошла ты, Бекка. Сейчас ты пожалеешь о каждом своем слове, когда я начну резать тебе язык.

Но когда он бросился к ней, телефон в его кармане завибрировал. Доминик прочитал сообщение и уставился на Бекку.

Она что-то пробормотала, намеренно тихо.

— Что ты сказала? — переспросил он.

Бекка повторила — но все еще слишком тихо, чтобы он мог разобрать. Доминик присел на корточки и ухватил ее за щеки, впиваясь пальцами, словно когтями, и притягивая ее голову ближе к себе. И Бекка ухватилась за свой единственный шанс. Она откинула голову назад, а потом резко ударила ею вперед, так, что ее лоб с силой врезался Доминику в переносицу. От удара тот потерял равновесие и завалился на бок, держась за лицо. Ранее Бекка отметила, что он правша, но дважды, когда хватался за дубинку, то перебрасывал ее в левую руку — похоже, у него болело правое плечо.

Бекка подняла ноги, скованные в лодыжках, повыше и ударила ими по правой ключице Доминика. Догадка оказалась правильной — это было его слабое место. Раздавшийся хруст был достаточно громким, чтобы его услышали оба. Доминик закричал. Бекка повторила удар, потом сместилась назад, впечатав обе пятки в его пах. Он перекатился на бок, спиной к Бекке. Тогда она обрушила обе ступни на его висок и, собрав все оставшиеся силы, оттолкнулась от стены и поднялась на ноги.

Нужно было думать быстро. Дубинка лежала на полу в нескольких дюймах от нее, но даже если б она смогла до нее дотянуться, не было бы никакой пользы. Со скованными запястьями ей не хватит силы, чтобы причинить Доминику существенный вред. Вместо этого Бекка, волоча ноги, выбралась в коридор.

— Мэйси! — крикнула она, обернувшись к дочери. Доминик сейчас был вне поля ее зрения. — Иди сюда и открой входную дверь. — Но Мэйси продолжала прятать лицо между подушками и спиной лежащей без сознания бабушки. — Мэйси, — снова позвала Бекка. — Пожалуйста, милая, иди на мамин голос и помоги мне.

Но ни ответа, ни движения не было.

На Бекку снизошло жуткое осознание того, почему Мэйси не хочет двигаться. Ее дочь чувствовала себя в большей безопасности рядом с бесчувственной бабушкой, чем рядом с матерью. Хелен успокаивала ее, заклеивала пластырем ее порезы и ссадины, читала ей сказки на ночь. Именно к ней Мэйси бежала за спасением, когда чего-то боялась. Постоянное отсутствие Бекки сделало ее матерью только на словах.

Слезы хлынули из глаз Бекки; она хотела, чтобы у ее дочери внутри шевельнулось хоть что-то, способное преодолеть этот страх. Оценила расстояние, лежащее впереди, — если она сможет в одиночку преодолеть эти несколько метров, то, может быть, сумеет открыть входную дверь и позвать на помощь.

— Оставайся там, милая, — крикнула Бекка. — Я вернусь за тобой, обещаю.

Неожиданно она услышала, как ее дочь зашевелилась.

— Мамочка, не уходи, — донесся приглушенный голос Мэйси.

Бекка замерла на месте. Хорошая мать не оставила бы Мэйси в одной комнате с этим человеком даже на секунду. А ее материнский инстинкт был слишком силен.

— Хорошо, солнышко, — всхлипнула она. — Все будет в порядке. Я никуда больше не уйду, честное слово.

Она осталась стоять на месте, дрожа всем телом. Потом уголком глаза увидела, как Доминик медленно перекатился на спину и уперся руками в пол, чтобы подняться. Она знала, что только что упустила свой последний шанс. Поэтому сделала глубокий вдох, и, услышав, как он с глухим щелчком вправляет себе сустав на место, медленно повернулась лицом к человеку, который хотел убить ее.

Потом раздался скрип полицейской дубинки, которую тащили за рукоять вдоль стены, а затем — свист, когда эта дубинка в резком замахе прорезала воздух.

Стальной таран, окрашенный в красный цвет, ударил по дверной ручке. Длиной таран был всего полметра и весил шестнадцать килограммов, но его ударная сила достигала трех тонн, и он быстро расправился с замком, который сложился гармошкой.

Как только дверь распахнулась, пять участников Специального боевого подразделения, с головы до ног одетые в черное с серым и вооруженные полуавтоматическим оружием, ворвались в прихожую и скрылись из виду, на бегу выкрикивая предупреждения.

Джо, Брайан, Нихат и Уэбстер, следуя инструкциям, оставались в безопасной зоне позади своей машины, сосредоточив все внимание на доме Бекки. Позади них стояли два полицейских авто, а фургон, привезший боевое подразделение, был припаркован впереди них всех, наискосок. Две машины с полицейскими эмблемами блокировали оба выезда на пригородную дорогу. Одна из них сдала назад, чтобы пропустить три машины «Скорой помощи» и «неотложку». Соседи Бекки выглядывали из-за жалюзи, штор и тюлевых занавесок, тянули шеи, чтобы поглазеть на непривычную суматоху в их тихом уголке. Некоторые, пренебрегая потенциальной опасностью, покинули безопасные укрытия в домах и вышли наружу. Однако после коротких приказов со стороны патрульных констеблей излишне любопытные вернулись по домам, поджав хвосты.

Джо чувствовал, что хмурое выражение как будто приросло к его лицу за этот бесконечный день — оно появилось еще до звонка, по которому он сорвался в Лейтон-Баззард. И он знал, что не отделается от этого выражения, пока Бекка и ее семья не будут в безопасности. С каждой прошедшей секундой он чувствовал, как разрастается ком в его желудке — пока этот ком не достиг размеров кулака. Почему так долго? Джо боролся с желанием закричать во весь голос: «Давайте быстрее!»

Наконец полицейская рация, зажатая в кулаке Уэбстер, подала признаки жизни.

— Чисто, — произнес сквозь треск помех мужской голос, и Брайан и Джо синхронно испустили долгий вздох облегчения. Но следующие слова заставили Джо вздрогнуть:

— Высылайте парамедиков. Срочно.

Теперь Джо точно знал, что его инстинкт был прав. Доминик Хаммонд избрал своей целью Бекку.

Они с Нихатом обменялись взглядами, в которых сквозило понимание, а потом со всей возможной быстротой преодолели сотню метров от дороги до дома Бекки. Джо добежал до выбитой входной двери, однако был вынужден подождать, пока мимо них в дом не проскочит бригада парамедиков. Потом метнулся через прихожую в гостиную — и застыл, пытаясь осмыслить бойню, представшую его глазам.

Ему трудно было понять, на чем сосредоточить внимание в первую очередь. Плотные шторы были задернуты, отчего в комнате царил зловещий полумрак. Но Джо все равно различал на стенах мазки крови.

На диване сидела маленькая девочка — по фотографиям, виденным им в телефоне Бекки, Джо опознал ее дочь. На глазах у нее была повязка; девочка плакала, крепко прижимая ладони к лицу. Один из парамедиков пытался успокоить ее, проверить, не ранена ли она, и увести ее подальше от этого хаоса, но она уворачивалась от его рук.

Взгляд Джо проник дальше в глубину комнаты, где другой парамедик, присев на корточки, разговаривал с малышом, одетым в пижаму. К собственному потрясению, Джо узнал Эвана Уильямса — и возблагодарил бога за то, что тот жив и цел.

Мигающий свет проблескового маячка проник в щель между шторами и привлек внимание Джо. Подъехала еще одна машина «Скорой помощи», из нее вышли несколько медиков. В голове у Джо все еще стоял туман, вызванный мигренью и таблетками, и он в недоумении оглянулся — двигать глазами было трудно. Где же Бекка?

Двое мужчин и женщина в зеленой форме стояли на коленях над телом, загораживая ему вид на лицо и туловище. Он видел только ноги лежащего человека: судя по покрою джинсов и одной оставшейся кроссовке, это была женщина. Джо подошел ближе, пытаясь вспомнить, какого цвета джинсы и кроссовки были на Бекке, когда он видел ее сегодня утром. Но из-за сенсорной перегрузки память отказывала ему.

— Пять, шесть, семь, восемь, — услышал Джо, когда парамедик нажимал на грудь женщины, прежде чем сделать паузу. Женщина лежала навзничь на полу; рубашка ее была расстегнута, красный лифчик стянут, открывая груди. Джо поправил себя: лифчик был белый, только весь в крови. Дыхание Джо участилось.

Он посмотрел на ее запястья — они были вывернуты под неестественными углами и явно сломаны. Однако на левой руке не было видно татуировки с именем дочери Бекки. Джо провел взглядом вдоль кровавых потеков вверх, от груди к шее женщины, но не увидел и серебряного медальона. Должно быть, это мать Бекки, решил Джо, отчасти чувствуя облегчение от этой мысли, а отчасти — вину за это облегчение.

Когда один из медиков отошел, чтобы взять сумку, Джо увидел подбородок, рот и нос женщины. Склеенные кровью волосы падали ей на лицо, но там, где они разделялись надвое, на ее щеке был отчетливо виден отпечаток подошвы. «Бедная, как же он ее избил!» — подумал Джо.

— Отойдите, пожалуйста, — велела парамедик, подошедшая к нему сзади; Джо обернулся и увидел у нее в руках какой-то прибор, который она положила рядом с раненой. Джо узнал дефибриллятор — когда прибор включили, он издал высокий ноющий звук. Джо еще не увидел Бекку, однако не мог отвести глаза от действий парамедиков. Потерев электродные подушечки дефибриллятора одна о другую, медики приложили их к груди женщины. Ее спина выгнулась, тело содрогнулось от первого электрического разряда. Процедура повторялась: медики чередовали искусственное дыхание и непрямой массаж сердца с ударами током.

Неожиданно внимание Джо привлек стук носилок, натолкнувшихся на дверную раму, и он проследил взглядом за тем, как их несут к другой неподвижной фигуре, распростертой на диване. «Наверное, Бекка», — подумал Джо. Ее лицо тоже было покрыто кровью, хотя — на его неопытный взгляд — ее состояние казалось не таким серьезным, как у Хелен. Он подошел ближе к ней.

— Жива? — спросил, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Пульс редкий, едва прощупывается, — ответил парамедик.

— Нельзя ли сделать посветлее? — раздался чей-то голос. Неожиданно шторы раздвинулись, и комнату залил солнечный свет. Но, к ужасу Джо, обнаружилось, что на носилки перед ним укладывают вовсе не Бекку.

Это была Хелен.

Из-за темноты, крови и всеобщей суматохи мать и дочь почти невозможно было отличить друг от друга. Правда, теперь он видел ясно — а значит, первая команда парамедиков пыталась реанимировать именно Бекку.

Он снова повернулся к ней и увидел, как свет отблескивает на порванной серебряной цепочке и на медальоне, лежащем рядом с Беккой. Прищурился, глядя на ее запястье, и различил слабые контуры имени «Мэйси» под пленкой крови.

В это мгновение Джо забыл все, чему его учили как полицейского офицера. Он был почти парализован; посреди весенней жары его трясло от холода, пока он беспомощно смотрел, как медики продолжают попытки оживить его подругу.

«Ты сделал это с ней», — сказал голос в глубине его сознания.

Он больше не следил за временем, не знал, сколько секунд и минут прошло, прежде чем парамедик, держащая электроды дефибриллятора, отложила их и покачала головой. Посмотрела на своих коллег, и те тоже кивнули в знак молчаливого согласия.

Когда они встали и отошли в сторону, женщина-парамедик похлопала Джо по плечу, словно понимая его чувства. Но на самом деле она не понимала. Она могла бы понять только в том случае, если б смерть Бекки была на ее совести. Но эта смерть была на совести Джо.

«Она мертва из-за тебя. Ты виноват».

Он обвел взглядом комнату. Уэбстер и Нихат неподвижно стояли плечом к плечу. Брайан беззвучно плакал, уткнувшись лицом в ладони. Джо упал на колени и схватил Бекку за руку, пачкая ее кровью манжеты рубашки и колени своих брюк. Нихат, хоть и был убит горем, негромко напомнил Джо, что сюда едет команда экспертов-криминалистов и что не следует оставлять на теле и на месте преступления лишние следы.

За считаные минуты Бекка из детектива, друга и коллеги превратилась в очередную жертву серийного убийцы — в тело, которое нужно было обследовать.

Спустя несколько минут после того, как пришло сообщение, детектив-сержант Бекка Винсент была мертва.

Доминик стоял над ее безжизненным телом и ощущал приливы восторга — словно отголоски оргазма, которые он хотел бы сделать бесконечными. Хотя не было времени на то, чтобы заставить ее страдать так, как он запланировал, результат все равно получился тот же самый. Она встретила ту смерть, которой заслуживала. Как и все они. Теперь месть достигла своей кульминации, и Доминик был удивлен, сколько эмоций это в нем вызвало, — он одновременно смеялся и плакал. Последний удар по ее голове означал конец существования того человека, которым она заставила его стать.

Он хотел бы остаться в ее доме подольше, но сообщение и мигающий синий свет, который все никак не гас, свидетельствовали о том, что ее коллеги прибыли. Доминику нужно было сбежать как можно быстрее. Он схватил свой рюкзак и направился к двери, ведущей во внутренний двор. Но что делать с Эваном Уильямсом? Доминик повернулся к мальчику, который сидел на диване, пристально глядя на своего похитителя. Доминик помедлил, напоминая себе: как бы он этого ни хотел, мальчик никогда не будет по-настоящему принадлежать ему. Он никогда не станет тем Этьеном, которого он потерял. А значит, нужно покинуть его.

Доминик выбил стекло ударом ноги, пробежал через внутренний двор, перелез через шестифутовую ограду и оказался в переулке. Пробежал один проулок, затем другой и вышел на главную дорогу. Ему пришлось отказаться от плана «А», который состоял в том, чтобы выйти через переднюю дверь, запрыгнуть в украденную машину, на которой они с Эваном приехали сюда, а затем отправиться на квартиру, где он оставил свои немногочисленные пожитки. План «Б» заключался в том, чтобы пойти прямиком в арендованный гараж, куда он поставил «Мерседес» Одри. Но сначала нужно было удостовериться, что за ним не следят.

Он пробежал мимо магазинного ряда, никому не глядя в глаза, но понимая, насколько он выделяется в запачканной кровью одежде, с окровавленным лицом. Доминик сдавал в аренду немало помещений в этом районе, поэтому знал здесь все дороги и тщательно следил за тем, чтобы почаще менять направление. Он бежал через маленькие парки и церковные дворики, через стоянки и двухполосные дороги — куда угодно, лишь бы сбить с толку офицеров, которые позже будут просматривать записи с камер наблюдения, вычисляя, куда он направляется. Учитывая, как быстро он бежал и насколько много различных локаций миновал, даже полицейские ищейки не смогут вынюхать его след. Чем дольше длился этот бег, тем сильнее тело Доминика пыталось доставить нужное количество кислорода к его натруженным мышцам.

Он часто оглядывался через плечо или посматривал вверх, дабы удостовериться, что полицейские вертолеты не следят за ним с небес. Насколько мог видеть, он был совершенно один. И тем не менее продолжал бежать и менять маршрут, чтобы его не загнали в угол.

На этот путь ему понадобилось полтора часа, но в конце концов Доминик добрался до захваченного гаража; он был совершенно измотан, на бетонный пол с его лба капал пот. Согнувшись вдвое, он уперся ладонями в колени. Глотка горела от кислоты, поднявшейся из желудка, и Доминик сплюнул на пол, а потом зашелся лающим кашлем. Раздевшись донага, чтобы остыть, он понадеялся, что сердце вскоре прекратит попытки пробить дыру в его грудной клетке. Со времен учебы в университете он не бегал на такие расстояния — так быстро и так долго.

Выровняв дыхание, Доминик дернул за шнур, чтобы включить люминесцентную лампу-трубку. Он никогда прежде не ощущал такой жажды, но единственным вариантом была дистиллированная вода в старой бутылке — он держал ее здесь для автомобильного аккумулятора. Вкус у нее был затхлый, но она, по крайней мере, освежила его.

Вернулась дергающая боль в плечевом суставе. Яростная атака Бекки застала его врасплох, а болеутоляющие средства закончились. Это был уже второй вывих за последние несколько дней — и дважды сустав пришлось вправлять на место. Ошибкой было не ввести Бекке седативный препарат, как Доминик сделал с остальными. Он хотел, чтобы она оставалась в полном сознании и смогла оценить все, что он собирается с ней сделать. Но в своем плане он не учел ее инстинкт к выживанию.

Забравшись в машину, Доминик опустил солнечный козырек и со всех сторон осмотрел свой сломанный нос в горизонтальном зеркале. Ему тяжело было дышать через нос, и у него не было времени вправить его в доме Бекки. Взявшись двумя пальцами по обе стороны от ноздрей, Доминик досчитал до трех и резко дернул, чтобы вправить хрящ. Боль пронзила середину лица и вонзилась в голову, словно тысяча острых сосулек одновременно. Ожидая, пока она спадет, он смотрел в свои запавшие, лишенные души глаза, окруженные темными пятнами, и вспоминал то время, когда присутствие Одри зажигало в этих глазах свет. Казалось, это было давным-давно…

Перед глазами встал ее образ — такой, какой она была во Франции, во второе лето, когда они снова отправились в отпуск с ее семьей в арендованное шато в долине Луары, где проводили дни либо в блаженном ничегонеделании у бассейна, либо были заняты по горло тем, чтобы развлекать ее племянниц и племянника. Но ни он, ни Одри не были против этого. Доминик был очарован тем, как ее семья поддерживает такую прочную связь друг с другом. Иногда он чувствовал себя органичной частью их мира, в других случаях казался себе притворщиком, актером, который только и ждет, когда кто-нибудь выдернет коврик у него из-под ног и отберет все это. И спустя несколько дней этот «кто-нибудь» появился.

Сестра Одри, Кристина, находившаяся на четвертом месяце беременности, приехала вместе с детьми на следующий день после Одри и Доминика. Но ее муж Батист был в Лос-Анджелесе по делам и прибыл в шато лишь пять дней спустя. С его приездом семейная жизнь провернулась на оси. По крайней мере, так чувствовал Доминик.

Он едва мог выносить Батиста. Доминику казалось, будто тот превосходит его во всем — от лощеной внешности до образования, от происхождения до успешной карьеры. Батист наслаждался своим статусом альфа-самца, в то время как Доминик стоял намного ниже на социальной лестнице. И ненавидел Батиста за это.

С того момента как такси высадило его у дверей шато, Батист, не тратя времени, сделал свое присутствие явным для всех. Игнорируя свою жену и детей, он уделял свое внимание только Одри. Доминик уже не в первый раз замечал за ним такое неподобающее поведение. Будь то пасхальные каникулы, дни рождения, празднование Рождества или ежегодные летние отпуска, проводимые совместно, Батист часто обращался к Одри с непристойными репликами, постоянно задерживал на ней сальный взгляд, а иногда вроде как случайно касался ее рукой.

Он наливал вино в бокал Одри раньше, чем всем остальным, он звал ее покурить, когда она была пьяна, фотографировал ее чаще, чем своих отпрысков. Однако все, кроме Доминика, словно не замечали непристойного флирта со стороны Батиста. Одри тоже либо не видела этого, либо ее это не волновало. И это делало Доминика все более напряженным — словно сжимало пружину у него внутри.

После того как Доминик три дня стоял в стороне и ничего не делал, дабы остановить развратного зятя Одри, он не выдержал и рассказал ей о том, какие чувства вызывает у него подобное поведение. В ответ Одри лишь рассмеялась над его обвинениями и снисходительно потрепала его по плечу.

— Ты ведешь себя нелепо, — сказала она, раздеваясь и забираясь в постель. — Он просто любит пофлиртовать.

— Вся твоя семья бегло говорит по-английски, но он настаивает на том, чтобы в моем присутствии беседовать по-французски, потому что знает, что я с трудом его понимаю.

— Его английский не настолько хорош, как наш.

— Он — международный финансист. Ты слышала, как он говорит по телефону? Похоже, вне семьи английский язык не доставляет ему сложностей.

— Ты говоришь, как ребенок.

— Сегодня вечером, когда ты выходила покурить, он положил ладонь тебе на поясницу, и ты это позволила!

— Ты шпионишь за мной?

— А когда ты смеешься над его кошмарными шутками, ты активно поощряешь его вести себя так.

Одри резко села в постели.

— Прекрати, Доминик, — сердито произнесла она. — Ты действительно думаешь, что я стану изменять тебе с мужем моей беременной сестры? Я знаю Батиста с четырнадцати лет, и мы — одна семья. В прошлый раз ты обвинил владельца детского сада в том, что он якобы уделял мне неподобающе много внимания на праздновании Рождества. Потом был грузчик, который заносил в нашу квартиру мебель. Мне неважно, считают ли мужчины меня привлекательной, потому что мне они неинтересны. Тебя мне вполне достаточно.

«Но надолго ли?» — спросил Доминик про себя. Он уже проходил этот путь в отношениях с Кэлли и не хотел — не мог — позволить, чтобы эта история повторилась. И когда Одри повернулась к нему спиной. Доминик поклялся, что возьмет контроль над ситуацией прежде, чем ситуация возьмет контроль над ним…

Неожиданно чихнув, он вернулся в настоящее. Убрав засохшую кровь и сопли, прилипшие к его ноздрям, стер пятна с губ, подбородка и щек при помощи ватных дисков и бутылочки антисептика. Потом замотал выбитое плечо эластичными бинтами — он видел, что атлеты поступают так со спортивными травмами.

Обошел машину сзади, открыл багажник и потянулся за аптечкой первой помощи — Одри всегда настаивала на том, чтобы держать эту аптечку в машине на экстренный случай. Он поддразнивал ее за то, что она неизменно готовится к неожиданностям с избытком, но сейчас был признателен ей. Рядом с аптечкой в запечатанном пакете лежало платье, когда-то принадлежавшее Одри, — он надевал это платье, когда изображал Меган на платформе подземки и отправил Думитру навстречу гибели. Ему казалось уместным, что некое напоминание о покойной невесте было с ним, когда он умертвил одного из виновников ее гибели. Это было единственное материальное напоминание об Одри — платье, да еще серебряное кольцо, которое он купил ей в рыночной палатке во время их последней поездки во Францию.

Большинство его вещей поместились в маленький рюкзачок, который он поставил на сиденье — бумажник, ключи, паспорт и билет. Все прочее осталось в квартире, где Доминик планировал побыть некоторое время, но которую покинул из-за близости к дому Бекки. Он не хотел рисковать тем, что его заметят в районе, который наверняка в ближайшие дни будет кишеть полицейскими.

Снова усевшись на водительское сиденье, Доминик повернул ключ в замке зажигания, подключил свой телефон к адаптеру, воткнутому в гнездо прикуривателя, и подождал, пока тот достаточно зарядится, чтобы включиться. Потом просмотрел новостные сайты в закладках. Его история получила развитие, и совершенно отчетливое изображение его собственного лица, глядящее на него со всех интернет-страниц, застало его врасплох. На сайтах было названо и его имя. Согласно отчетам, Доминик Хаммонд обвинялся в попытке нападения на девушку, которую угрожал убить во время стоянки на светофоре. Он совсем забыл об этом, когда нашел Эвана Уильямса и отправился убивать Бекку.

Тот факт, что его опознали, был главной новостью на всех сетевых страницах Британии; он засветился во множестве лент в Фейсбуке, стал главной историей в «Твиттере», где тысячи тысяч пользователей перепостили его фотографию. Внимание Доминика привлекли хэштеги, и он разозлился. Несколько дней назад мнения о нем формировали те, кто называл его безумцем, и те, кто восхищался его безумием. Теперь такие метки, как #мразь, #трус, #убийца_копов, #женоненавистник и #педофил, маячили повсюду.

— Они не поняли, — пробормотал Доминик. — Почему они не поняли?

Он швырнул телефон на пассажирское сиденье, и тот соскользнул в углубление для ног. Затем, сжав кулаки, напомнил себе, что нужно быть терпеливым, потому что завтра все это обретет для них смысл. Тогда в нем увидят скорбящего вдовца и отца, которого так жестоко подвели те, кто должен был помочь ему. Они поймут, что его вынудили пойти на крайние меры, его вины тут нет. Он — жертва.

Нехватка воздуха в гараже усилила его изнеможение, и Доминика со страшной силой стало клонить в сон. Он включил кондиционер на охлаждение, выключил свет и ощупью пробрался на заднее сиденье, где смог вытянуться во весь рост. Нужно будет переосмыслить остаток своего плана и придумать, как сбежать из Лондона. Но это может подождать. Все может подождать — пока что…

Совещание, созванное после убийства Бекки, было не похоже ни на одно другое из тех, на которых присутствовал Джо. Атмосфера царила мрачная; все испытывали потрясение, гнев и отчаяние.

В зале не хватило места, чтобы вместить всех детективов, готовых предложить свое время и навыки для раскрытия дела, поэтому двери оставили широко распахнутыми — чтобы те, кто терпеливо стоял в коридоре, тоже могли слышать.

Говоря что-либо и выслушивая других, Уэбстер водила кончиками пальцев одной руки по обкусанным ногтям другой. Она пыталась держать ровный тон, но подавленное выражение ее лица свидетельствовало, что смерть Бекки сильно ударила по ней. Они с Нихатом по очереди делегировали отдельные линии расследования разным отделам и командам. Брайан выглядел таким потерянным, словно лишился кого-то из близких родственников. Джо вспомнил, что на столе у Брайана стояла забранная в рамку фотография четырех дочерей старого детектива, и предположил, что Бекка, будучи близким другом семьи, была все равно что пятая дочь.

— Предварительные — и я подчеркиваю, очень предварительные — результаты вскрытия показывают, что нападение на Бекку было осуществлено посредством ее собственной дубинки, — оповестила Уэбстер. — Ранения головы настолько тяжелые, что если б даже парамедики смогли реанимировать ее, она вряд ли смогла бы вернуться к нормальной жизни.

По залу пробежал сердитый ропот.

Никто не озвучил этого, но Джо был уверен: все знали, что Бекка мыслила подобным же образом — она предпочла бы смерть тяжелой умственной инвалидности.

— У ее матери, Хелен, диагностировано кровоизлияние в мозг, сейчас ее ввели в искусственную кому, — продолжила Уэбстер. — Состояние тяжелое, но стабильное. Эван Уильямс и Мэйси, дочь Бекки, тоже остаются в больнице под наблюдением психологов и психиатров, хотя к Эвану уже допустили родителей.

— Думаю, не нужно напоминать всем присутствующим, что мы должны найти Доминика Хаммонда прежде, чем он нанесет новый удар, — вмешался Нихат. — Общественное мнение на нашей стороне — то есть восемь миллионов пар глаз в одном только Лондоне высматривают его. Я хочу, чтобы каждый достоверный телефонный звонок записывался, и по нему должно быть проведено следствие, сколько бы времени это ни заняло. Я хочу, чтобы констебли патрулировали город, чтобы персонал просматривал записи камер наблюдения, сделанные на улицах, в магазинах и в общественном транспорте. Я хочу, чтобы мы бросили на это все наши ресурсы. Во имя Бекки и наших погибших коллег из других экстренных служб — Уильяма Бёрджесса, Зои Эллис и Гарри Доусона — давайте как можно быстрее прижмем этого ублюдка к ногтю.

Следующим выступал Брайан, но Джо, несмотря на все усилия, не мог сосредоточиться на смысле сказанного. Он тихонько выскользнул из зала и направился по коридору к мужскому туалету. Сев в кабинке на закрытую крышку унитаза, опустил голову на руки, чувствуя себя таким же виноватым и бесполезным, как тогда, когда исчезла Линзи. Он должен был знать, что отец разыщет их, должен был высматривать его машину. Может быть, тогда он смог бы защитить сестру. А теперь на его совести была и смерть Бекки, и он не знал, как с этим жить.

Снаружи, в коридоре, постепенно разрастался гул голосов, и Джо предположил, что совещание закончилось. Он открыл дверь кабинки и сделал шаг назад, когда в туалет вошла Уэбстер.

— Как вы себя чувствуете, Джо? — спросила она, в первый раз назвав его по имени.

— Все в порядке, мэм, — ответил он, однако убедить ее было трудно.

— Вы почти ничего не упустили. Камеры наблюдения заметили Хаммонда примерно в то же время, когда мы подъехали к дому Бекки, — сказала она. — По предварительным подсчетам времени, пока мы ждали вооруженное подразделение, он сбежал через заднюю дверь в переулок, который мы не заблокировали.

— Есть какие-нибудь идеи насчет того, куда он сбежал?

— Пока что нет. Но ваши коллеги из ОВРОИ вызвались начать просмотр записей, чтобы вычислить это. Мы уже получаем сотни сообщений от людей, которые, возможно, заметили его.

Джо кивнул.

— Что мне делать дальше?

— Вы можете поехать домой и немного отдохнуть. Брайана и Нихата я тоже отправила по домам. Мне нужно, чтобы к завтрашнему дню вы были в лучшей форме.

У него не было энергии на то, чтобы протестовать.

— Ладно, — ответил он и направился к двери.

— Вы должны помнить, что в ее смерти виноват Хаммонд, а не вы, — добавила Уэбстер.

Но Джо знал, что, если б он перезвонил констеблю Найджелу Моррису и прочитал сообщение о смерти Одри сразу же, он мог бы сложить два и два и добраться до дома Бекки вовремя. Ее убийство было на его совести.

Фонари подсветки, закрепленные над окнами квартиры Джо, заливали комнату молочно-белым сиянием.

У них с Мэттом установилось неписаное правило: кто последним ложится спать, тот и должен закрывать жалюзи и проверять, заперта ли входная дверь. Но к тому времени, когда Джо прибыл домой — вскоре после полуночи, жалюзи были последним, о чем он мог думать. Ему лишь хотелось заползти в уютную кровать и прижаться к своему супругу. Сначала он стянул с себя брюки и рубашку, скомкал их и бросил в мусорное ведро на кухне. Они были испачканы кровью Бекки, и он никогда больше не хотел ни носить, ни вообще видеть их. Потом снова спустился вниз, чтобы изучить свое отражение в зеркале в ванной. Синяки под глазами от удара по переносице уже выцвели, и кожа его казалась бледнее, чем когда бы то ни было. В желудке у Джо было пусто, но есть не хотелось. Он не мог вспомнить, когда в последний раз у него была возможность сесть за стол и съесть что-либо, кроме готовой еды в картонной упаковке, купленной в кафе навынос или в торговом автомате.

Несколько часов назад он написал Мэтту, что будет поздно, но не назвал причины этого, только неопределенно сослался на работу. Он не хотел упоминать ни о своем незапланированном путешествии в Лейтон-Баззард, ни о катастрофических событиях вечера.

Мэтт спал чутко, но когда обзавелся хорошими берушами, то перестал реагировать на все звуки окружающего мира. Сегодня Джо был признателен за то, что, когда он перекинул руку через туловище Мэтта, тот даже не пошевелился. Джо не хотел разговаривать. Он желал лишь тишины, дарующей покой.

Однако, несмотря на усталость и все попытки уснуть, Джо в конце концов вынужден был признать, что ускользнуть в сон ему не удастся. Голова у него кружилась, он ворочался и метался, боясь разбудить Мэтта. Поэтому в итоге выбрался из постели и поднялся наверх, в обеденную зону. Сев, облокотился о столешницу, подпер голову ладонью, и когда волосы упали ему на глаза, он не стал их убирать. Оскар последовал за ним наверх, надеясь, что сможет выпросить ночную прогулку. Он ходил туда-сюда, задевая боком голые ноги Джо, но хозяин почти не обращал на него внимания. Он был занят тем, что смотрел на лондонский пейзаж за окном.

Из-за великолепного вида на Восточный Лондон их квартира стоила значительно дороже других в этом блоке, особенно учитывая раздутые столичные цены. Иногда Джо забывался, глядя на кирпично-стальной горизонт и гадая, что Линзи или его мать подумали бы о его нынешней жизни. Он хотел бы, чтобы они гордились тем, насколько Джо отличается от того человека, который растил его. Наверное, Мэтт был прав, и мать выбрала лучшее, что могла сделать, — двигаться дальше. Если б он мог смириться с участью Линзи, подобно ей, возможно, Бекка осталась бы в живых.

Вдалеке высоко в небесах он различал крошечный мерцающий огонек красного цвета. Тот был укреплен на крыше «Уан-Кэнада-сквер», пятидесятиэтажного небоскреба в квартале Канари-Уорф, чтобы сигналить самолетам и вертолетам о местонахождении здания. Небо над небоскребом время от времени прочерчивали белые зигзаги молний, сопровождаемые отдаленными раскатами грома. Джо предположил, что скоро пойдет дождь, который положит конец неистовой жаре, державшей город в осаде больше двух недель. Подумал: «Жаль, что этот дождь не начался раньше».

Он взял в руки айпэд Мэтта — экран автоматически зажегся — и пролистал ленты новостных сайтов. В каждом из ранних выпусков СМИ за наступающий день новость о Бекке была на самой первой странице. История о его коллеге и подруге была просто идеальным материалом — героическая женщина-полицейский, убитая маньяком, за которым охотилась; похищенный мальчик обнаружен в ее доме вместе с ее осиротевшей дочерью с синдромом Дауна. Лучше не придумаешь.

Многие преподносили это как рассказ о бесстрашной матери-одиночке, пожертвовавшей жизнью, чтобы спасти двоих детей и собственную мать. СМИ иллюстрировали свои истории официальными фотографиями Бекки, которые предоставил им пресс-отдел Лондонского полицейского управления. До этого Джо видел ее только в гражданской одежде, так что для него стали сюрпризом ее снимки в форме офицера полиции. На миг ему захотелось улыбнуться, но вместо этого он почувствовал ком в горле. У нее было такое яркое будущее — и Джо допустил, чтобы это будущее у нее отняли…

Он продолжил читать, а Оскар улегся на пол у его ног. Джо наклонился, чтобы погладить пса по животу и почесать ему за ухом, и пожалел, что люди не настолько просты в общении, как домашние питомцы.

Из всех картин, запечатлевшихся в его памяти за сегодня, одна преследовала его особенно неотвязно. Это был не образ окровавленного, избитого тела коллеги, которое почти невозможно было узнать. Не образ ее матери, которую вкатили на носилках в кузов «Скорой помощи», и не ужасающая пустота в глазах Эвана Уильямса.

Это был образ Мэйси, крепко прижимающей ладошки к повязке, которая закрывала ее глаза; плачущей и понимающей, что вокруг происходит нечто ужасное, но слишком испуганной, чтобы увидеть это. За шесть лет жизни в бессердечном мире она потеряла двух матерей, и был шанс, что бабушка тоже не выживет. И это тоже тяжким грузом ложилось на плечи Джо.

Мягкий перестук начавшегося дождя за открытым окном постепенно усиливался. Раскат грома напугал Оскара. Он дважды гавкнул, затем сбежал по лестнице вниз, к спящему Мэтту, — там, по его мнению, было безопаснее. Джо подошел к окну и протянул руки наружу. В ладони посыпались крупные капли, дождь приятно охлаждал кожу.

Джо посмотрел вниз, на вымощенные брусчаткой дороги, которые окружали здание, — именно такими американские туристы представляли себе лондонские улицы. Мимо их дома каждый день проходили пешие экскурсии, обычно здесь водили «по следам Джека-потрошителя». Они направлялись к Уайтчепелу, расположенному невдалеке. Прошло сто тридцать лет, а личность Джека-потрошителя так и не раскрыта. Теперь Джо ищет современного серийного убийцу — но у этого убийцы есть имя и лицо.

Он отработал сегодня двойную смену и физически был измотан. Каждые четыре часа проглатывал очередную таблетку, чтобы отсрочить наступление мигрени. Когда все закончится, когда убийца Бекки будет схвачен, тогда Джо без жалоб будет готов принять самую сильную в мире головную боль. Он запрется в непроглядно-темной и тихой комнате и позволит мигрени делать свое дело. Потом заново назначит отмененные визиты к специалисту в больнице на Олд-стрит и признается, что не следовал его советам и не следил за своим здоровьем. Он снова начнет посещать психотерапевта и станет тем мужем, которого заслуживает Мэтт.

Просто не сейчас.

Сейчас он должен поймать убийцу Бекки.

Джо спустился вниз, принял душ, не зажигая света, а потом тихонько порылся в ящиках комода в поисках чистой одежды, не запятнанной смертью. Снял с крючка у входной двери ключи от машины Мэтта, оставил ему короткую записку с обещанием объяснить все позже и заверением в любви, выбрался из здания и направился к машине, припаркованной чуть дальше по дороге.

Дождь барабанил по его поникшим плечам. Джо поклялся себе, что предскажет следующий шаг Доминика Хаммонда и перехватит его — даже если это будет последним, что он сделает.

Доминик почти сразу же забыл о трупе Бекки и, переступив его, направился к окну. Выглянул в щель между занавесками и увидел, что улица оцеплена вооруженными полицейскими. Некоторые стояли на одном колене в прямой видимости, другие укрылись за машинами и фургонами — и все они видели его.

Он запаниковал и попытался отпрянуть, но тело не слушалось его. Он как будто замер в этом мгновении, но ощущал зловещее спокойствие, почти отрешенность, и был готов к неизбежной участи, когда из каждого ствола в его сторону полетели пули.

Оглушительные раскаты грома и звук дождя, барабанящего по железной крыше гаража, резко вырвали Доминика из сна. Именно этот гулкий, частый перестук в его сне преобразился в град пуль. Когда Доминик открыл глаза, вокруг было непроглядно темно, и он не сразу понял, где находится. На краткий миг подумал: а что, если это был не сон и этот мрак означает смерть? Пошарив вокруг, он наткнулся на свой телефон, включил на нем фонарик и осознал, что по-прежнему находится в машине Одри. Все мышцы и суставы болели, как после изнурительного приступа лихорадки. Во рту было сухо, тупая боль пульсировала в голове, переносице и плече — последствия его схватки с Беккой.

На часах было 2:05 — он проспал девять часов. Но теперь ему нужно пошевеливаться — и делать это как можно быстрее. Раз уж его лицо и имя появились в СМИ, пройдет совсем немного времени, прежде чем полиция обнаружит этот гараж, арендованный на имя Джона Бингэма. Поскольку вход, он же выход, здесь один, то гараж станет для Доминика смертельной ловушкой.

Одежда была грязной — испачкана не только его собственной кровью, но и кровью Бекки и Хелен. От него воняло потом, и, чтобы совершить последний отрезок своего путешествия, нужно было переодеться. Натянув свою грязную одежду, Доминик выбрался под ливень и на негнущихся ногах направился к большому металлическому ящику, мимо которого пробегал по пути к гаражу, — Армия спасения устанавливала такие для сбора материальных пожертвований бездомным. Ящик был переполнен, вещи свешивались из-под крышки. Доминик обошел ящик с задней стороны, выбил стержни, державшие петли, и залез под крышку. Из вещей, сваленных в ящике, он выбрал футболку, рубашку, пиджак, джинсы и пару кроссовок. Вернувшись в гараж, переоделся во все это и направился к круглосуточной заправочной станции, расположенной в трех улицах от гаража. В магазине при станции набрал в корзину бутылок с негазированной водой, добавил некоторое количество предметов гигиены, потом выскочил за дверь, прежде чем кассирша, сидящая за плексигласовым щитом, успела поднять голову от мобильного телефона и заметить его.

Небо над головой разорвала очередная молния, когда Доминик в последний раз вернулся в гараж. Используя одноразовую бритву и зеркальную сторону компакт-диска, он побрился в первый раз с тех пор, как изображал Меган перед Беккой и ее коллегой. При помощи маникюрных ножниц из аптечки первой помощи преобразил свои волнистые волосы в короткую стрижку, затем надел очки для чтения с увеличивающими линзами и спрыснул дезодорантом позаимствованную в ящике одежду, от которой исходил затхлый запах. Оставалось почистить зубы — и он готов ехать.

Но когда Доминик повернул ключ в замке зажигания, ничего не произошло. Попробовал еще раз, потом еще, а затем прекратил попытки. Он наконец-то вспомнил, что уснул, включив кондиционер и вентиляцию. Должно быть, это разрядило аккумулятор. В ярости Доминик ударил кулаками по рулевому колесу, потревожив больную ключицу. Он с самого начала планировал взять машину Одри и именно поэтому потратил на ее восстановление столько денег. А теперь из-за собственной беспечности придется бросить ее… У Доминика было такое ощущение, будто он подвел саму Одри.

Тридцать минут спустя Доминик укрылся под навесом возле шоу-рума кухонной мебели. Он ждал, и наконец подъехал нужный автомобиль. «Фольксваген Поло» второго поколения был достаточно старым, чтобы его дверцы не запирались автоматически при включенном зажигании, и достаточно обычным, чтобы не выделяться среди других.

Здоровой рукой Доминик распахнул дверцу и семь раз ударил водителя по голове и лицу, сбив с него очки — они улетели куда-то под пассажирское кресло. Потом перегнулся через оглушенного парня, расстегнул его ремень безопасности, вытащил водителя из машины и бросил его на пустой дороге. Отъезжая прочь, с радостью отметил, что бензобак полон на три четверти. Топлива было вполне достаточно, чтобы добраться до места назначения.

Дождь и гром начали ослабевать, когда он навеки оставил свою прежнюю жизнь в Лондоне и вырулил на трассу М20. Включив радио, прощелкал несколько радиостанций, прежде чем остановиться на ночной волне, передававшей песни о любви. «Someone Like You» певицы Адель застала его врасплох. Он вспомнил, как Одри, любившая эту песню, прослушивала альбом на повторе в течение всего их отпуска во Франции. Но в тот вечер, когда он застал ее в тускло освещенном патио танцующей медленный танец с Батистом, все изменилось…

За несколько дней до этого, играя в прятки с детьми Батиста, Доминик нашел одного из них под верстаком в гараже. Направляясь к выходу, он заметил бутылку антифриза.

Его мобильный телефон в этой французской глуши давал лишь ограниченный доступ в интернет, но Доминик все равно «нагуглил», что потребуется лишь относительно небольшая доза антифриза, подлитая в любимое вино Батиста, чтобы положить быстрый конец его отпуску. Почти неделю Доминик боролся со своей совестью, пока не заметил, что соперник, прячась в оранжерее, фотографирует ничего не подозревающую Одри, сидящую у бассейна в купальнике. В отместку Доминик добавил яд не в одну, а в две бутылки — просто чтобы удостовериться, что дело будет сделано наверняка.

В тот же вечер, к радости Доминика, Батист опустошил первую бутылку шираза в одиночку. Естественный сладкий вкус антифриза маскировал горькие последствия. А поскольку Батист был жадным, то и вторую бутылку практически прикончил, ни с кем не делясь. На следующее утро он пропустил завтрак из-за сильной боли в желудке — его тело пыталось бороться с этиленгликолем в крови. Вскоре после того как начались галлюцинации, Батиста на носилках погрузили в машину «Скорой помощи», и на его лице уже не было того выражения самодовольства, которое Доминик так ненавидел. Пока остальная семья по очереди дежурила у больничной койки, Доминик провел остаток отпуска, занимая ребятишек — и посредством этого проживая детство, которого был лишен. Еще он пропустил винные бутылки через два цикла мытья в посудомойке и только затем бросил их в ящик для стеклянного вторсырья. Когда прибыла жандармерия, дабы расследовать случай отравления, никаких улик уже было не отыскать. Это могло случиться в любом из множества ресторанов, которые Батист посещал во время своего пребывания здесь.

В последующие месяцы Одри каждый пятничный вечер прямиком из детского сада, где продолжала работать, отправлялась прямо на вокзал Сент-Панкрас, чтобы сесть на скоростной поезд «Евростар». Она ездила в Париж, чтобы помочь с детьми матери и сестре, пока Батист находился в больнице. Хотя доказать это было невозможно, однако Кристина винила стресс в том, что у нее случился выкидыш.

Одри возвращалась домой, к Доминику, только вечером в воскресенье, совершенно разбитая. Он придерживал язык, хотя его все сильнее раздражало то, что она ставит семью превыше его. В конце концов Доминик придумал способ снова стать для Одри главным приоритетом. У них должен быть общий ребенок.

Одри забыла принять противозачаточные таблетки в предписанной последовательности, и в тот вечер он соблазнял ее алкоголем и вкусным домашним ужином, но сначала она отмахивалась от его заигрываний. В конце концов сдалась, но настояла на том, чтобы он надел презерватив — не зная, что Доминик заранее проколол латекс в нескольких местах. Неделю спустя, когда она так и не нашла времени дойти до аптеки, он повторил уже испытанный метод соблазнения. А через месяц проснулся оттого, что Одри тошнило над унитазом. Тест на беременность подтвердил его ожидания.

Поездки Одри в Париж сделались более редкими, и Доминик с гордостью смотрел, как округляется ее живот. Они строили планы на будущее. Доминик в восторге записал их на все доступные курсы для будущих родителей. Старался, чтобы эти курсы приходились на выходные — это мешало Одри ездить куда бы то ни было. Ей пришлось ограничиться сообщениями — родные писали ей о том, что Батист ждет донора на пересадку печени. Узнав, что будущий ребенок — сын, Доминик был на седьмом небе от счастья. Одри решила назвать его Этьеном, в честь своего покойного дедушки.

Тот день, когда Доминик ушел на работу, оставив дома мобильный телефон, стал роковым. Вернувшись, он увидел, что Одри сидит за обеденным столом; покрасневшие глаза резко выделялись на ее бледном лице. Первой его мыслью было, что она потеряла ребенка, и внутри у него разверзлась холодная бездна.

— На моем айпэде сел аккумулятор, и я взяла твой телефон, чтобы выйти в Сеть, — начала Одри. Она тщательно выбирала слова, как будто отрепетировала их заранее. — Я хотела ввести в поле поиска «антацид», но автозамена завершила «ант» как «антифриз». Судя по истории в твоем мобильнике, ты делал запросы «сколько антифриза нужно, чтобы убить человека», и «симптомы отравления антифризом».

Она сделала паузу, и между ними повисло тяжелое молчание. Сердце Доминика сначала замерло, потом забилось с удвоенной частотой. Это была дурацкая ошибка — не замести следы, и с тех пор эту ошибку он ни разу не повторял.

— Я «гуглил» это, когда Батист попал в больницу и тесты показали, чем он отравлен, — объяснил он.

Одри всмотрелась в лицо любовника, выискивая признаки лжи.

— Честное слово, дорогая, — добавил Доминик. — Да, мы с ним не любили друг друга, но ты действительно считаешь, что я мог бы причинить ему вред? Или кому-либо другому?

Ее лицо оставалось каменным, и ему стало не по себе.

— Батиста увезли в больницу в субботу, двадцать шестого августа, — сказала Одри. — А твой телефон утверждает, что ты проводил этот поиск в среду, двадцать третьего.

Мозг Доминика лихорадочно перебирал возможные варианты. Можно было сказать правду и принять все последствия — или же продолжать лгать и надеяться, что она решит поверить ему. И хотя Одри не была доверчива и неплохо разбиралась в технологиях, он выбрал последний вариант, с растущим отчаянием возразив:

— Помнишь, как мы приехали во Францию и мой телефон никак не мог найти сеть? Сколько ему понадобилось, чтобы поймать сигнал, — три дня? Наверное, из-за этого на нем сбились часы и календарь.

— С того момента, как Батист попал в больницу, и до постановки диагноза прошло три дня. Почему ты заподозрил именно отравление антифризом, а не что-то другое? — Она стояла, сложив руки на груди и холодно глядя на Доминика.

Они напоминали две шахматные фигуры на противоположных сторонах доски, каждая из которых ждет, пока другая сделает ход. Одри начала действовать первой — она швырнула в Доминика его телефоном. Тот отскочил от плеча, ударился о каминную доску и упал на пол. Доминик шагнул к Одри, и она дала ему пощечину. В ответ он схватил ее за плечи и, прижав к стене, взмолился:

— Ты должна мне поверить…

— Ты лжец! — крикнула она. — Больной, сумасшедший лжец!

Ее слова причинили ему такую боль, какую никогда не причиняла ни одна другая женщина.

— Прошу тебя, Одри…

— Отпусти меня, или я закричу на весь чертов дом.

Доминик неохотно повиновался, и Одри метнулась в спальню. Он последовал за ней и увидел, что она вытаскивает из-под кровати чемодан и начинает набивать его своими вещами.

— Ты не оставишь меня, — сказал он.

— Взгляни на меня, — парировала она. — Ты говорил мне о дурных делах твоей матери… Так вот, ты ничем не лучше ее. Я не собираюсь делить с тобой дом и ребенка. Мы уедем как можно дальше от тебя.

— Нет! — закричал Доминик. — Ты не можешь забрать моего ребенка.

— Могу и заберу.

Доминик почувствовал, как вокруг него сгущается красный туман. Впервые за много лет он был не в состоянии его контролировать — а на глазах у Одри такого с ним вообще никогда не случалось. Он сграбастал ее за плечи и встряхнул, заставляя одуматься. Прорычал:

— Ты не сделаешь то же, что все остальные. Никто больше не посмеет покинуть меня.

Затем схватил ее одной рукой за подбородок и сжал ее щеки так крепко, что они сошлись у нее во рту. В этот момент он любил ее так сильно, что предпочел бы убить, нежели позволить жить вдали от него. Но когда увидел в ее глазах тот же страх, который видел в глазах Кэлли, когда встречался с ней в коридорах общежития, то отпустил Одри.

Она сдержала свое обещание и закричала, умолкнув лишь тогда, когда Доминик с силой толкнул ее к стене. Она упала на пол, неловко, с хрустом подвернув под себя запястье. Только тогда он осознал, как далеко зашел.

Остаток ночи он отказывался позволить ей поехать в травмпункт, чтобы врачи могли осмотреть ее запястье, — боялся, что если она выйдет из дома, то не вернется. Все это время пытался убедить ее, что он не в ответе за смертельно опасное состояние Батиста. К рассвету Одри все-таки сдалась и сослалась на то, что у нее из-за беременности шалят гормоны, потому она ведет себя так неразумно. В итоге, убежденный, что они достигли понимания, Доминик предложил сходить в аптеку и купить болеутоляющее. Но когда он вернулся всего пятнадцать минут спустя, Одри исчезла. Единственной вещью, оставшейся от нее, было платье, которое он купил ей на день рождения, — оно так и висело в ее части почти пустого гардероба. А на комоде лежало подаренное им серебряное кольцо.

В последующие дни и недели Доминик неустанно звонил на мобильник Одри, все сильнее беспокоясь о том, куда могла отправиться она с их нерожденным ребенком. Он оставлял десятки голосовых и текстовых сообщений; иногда, в минуты грусти и одиночества, умолял ее вернуться, в других случаях, теряя контроль над своей яростью, угрожал ей. Он даже не знал, читала ли она эти сообщения, слушала ли их.

Доминик спросил Памелу, соседку снизу, не видела ли она отъезд Одри, и хотя та сказала, что не видела, его это не убедило. Он перевернул всю квартиру вверх дном в поисках каких-либо следов, пока на пороге не появились полицейские, которых вызвал кто-то из соседей, заподозривших ограбление.

Когда Доминик обратился в детсад, где работала Одри, ему сообщили, что она ушла на больничный на неопределенный срок. Потом он приехал в парижский дом ее родителей, но ему сказали, что Одри здесь нет, и, если он когда-либо снова посмеет сюда явиться, его вышвырнут прочь. Их явно предупредили о том, что между ним и их дочерью случилось что-то серьезное, но не сказали о том, что он сделал с Батистом, иначе в дело уже вмешалась бы полиция.

Тоска Доминика по любви всей его жизни с каждой неделей делалась все более глубокой. Он закрывал глаза и вспоминал, каким бархатистым был живот Одри во время беременности, когда она втирала в растяжки масло. Вспоминал, как менялся ее запах, становясь более насыщенным по мере того, как в ней росла другая жизнь. Недели перерастали в месяцы, и этот запах постепенно выветрился из квартиры.

За два месяца, прошедших после исчезновения Одри, Доминик так ни разу и не появился в строительной компании, где работал. Он написал своему начальнику Люку короткое письмо с заявлением об увольнении и игнорировал поток ответных сообщений с угрозами подать в суд за нарушение контракта. Сбережений Доминика хватало на то, чтобы жить, не работая, а потребность найти Одри переросла в одержимость.

Только спустя девять долгих месяцев после предполагаемой даты рождения их ребенка в почтовом ящике каким-то чудом возникло письмо, адресованное Одри, — от ее банка. Из-за административной ошибки и сбоя данных письмо отправили по старому адресу, написанному на конверте, но в правом верхнем углу самого письма был проставлен другой, новый адрес — где-то в Западном Лондоне.

Через час Доминик уже стоял у ее дверей, не зная, что сказать. Он решил просто вверить себя ее милосердию. Потом, увидев, как искренне он раскаивается, она обязательно впустит его в дом, покажет ему его сына, и они начнут заново строить свою жизнь как одна семья.

Он постучался, и, когда дверь приоткрылась и Одри выглянула в щель, Доминику показалось, что у него сейчас подломятся ноги. Он улыбнулся ей — но улыбка осталась без ответа.

— Non! — крикнула Одри в панике от его появления. — Éloigne-toi de moi[35].

Она захлопнула и заперла дверь прежде, чем он успел хотя бы ступить на порог.

— Одри, прошу тебя, я просто хочу поговорить.

— Убирайся, — отозвалась она. — Оставь нас в покое.

«Нас», — подумал Доминик. Все, что отделяло его от его сына, — это дверь и упрямство Одри.

— Я просто хочу объяснить. Там, во Франции, я не мог мыслить ясно. Мысль о том, чтобы потерять тебя из-за Батиста, была невыносима, поэтому я сделал то, что сделал. Ты должна меня простить.

— Я звоню в полицию, — крикнула Одри.

Доминик напрягся всем телом, услышав в квартире младенческий плач, — он был так мучительно близок к тому, чтобы увидеть своего сына. Бросился к окну квартиры и сквозь матовое стекло смог едва-едва различить луч света, пробивавшийся в дверной проем. Снова постучал в дверь, и, когда Одри не ответила, начал колотить по двери ладонями, потом кулаками. Он чувствовал, как закаленное стекло дрожит в раме. В крайнем случае он мог его разбить.

В конце концов входная дверь отворилась, и Доминик на какое-то время лишился слов, снова превратившись в тихого маленького мальчика, напуганного яростью матери.

— Как ты меня нашел? — спросила Одри.

— Все, что имеет значение, — я здесь, — ответил он. — То, что я сделал… я знаю, что это неправильно, но я сделал это ради нас.

— Не лги себе, — возразила Одри, окидывая взглядом улицу за его спиной. — Ты сделал это из-за поврежденной психики. Потому что в глубине души ты плохой, сломанный человек.

— Это не так, клянусь тебе. Я просто хочу увидеть нашего малыша. Я и так уже лишился очень многого. Это нечестно.

— Ты — ревнивый манипулятор, и я тебя даже близко к нему не подпущу.

— Я изменился, честное слово, — умолял Доминик. — Просто позволь мне доказать это.

— Нет.

— Ты должна! — закричал он и ударил ладонями по двери — снова и снова.

Неожиданно у него за спиной возникли двое полицейских в форме — женщина и мужчина. Доминик почувствовал облегчение: теперь ему нужно было лишь убедить их в том, что он действует из лучших побуждений, и тогда они уговорят Одри поверить ему.

— Отойдите от двери, — приказала женщина-офицер.

— Я рад, что вы здесь, — сказал Доминик. — Мне нужно, чтобы вы заставили мою невесту позволить мне увидеться с нашим сыном.

— Он мне не жених, и он преследует меня и моего ребенка, — возразила Одри.

— Сэр, я просила вас отойти назад. И не буду повторять дважды, — произнесла женщина суровым тоном.

— Я не сделаю ей ничего плохого, не сделаю ничего плохого никому из них.

— Он уже вел себя со мной агрессивно в прошлом, — вмешалась Одри. — Он сломал мне запястье и слал мне угрожающие сообщения. Я могу показать вам. Я сохранила их у себя в телефоне.

— Но я посылал их в гневе, — запротестовал Доминик. — Были и добрые сообщения. Я писал ей, как сильно ее люблю…

Но, взглянув на мрачное лицо женщины-офицера, он сразу понял, чью сторону она приняла. И повернулся к ее напарнику.

— Я просто пытаюсь увидеть своего ребенка. Вы же понимаете, правда?

— Делай, что сказано, приятель, — отозвался тот несколько менее враждебно, чем она.

Доминик беспомощно смотрел, как женщина-офицер провожает Одри до квартиры, где они и задержались на некоторое время. На ее наплечной нашивке красовался номер AI4117, и Доминик запомнил его, намереваясь позже подать жалобу на эту женщину. Он расхаживал туда-сюда и дважды подходил к двери, но полицейский оба раза преграждал ему путь.

— Лучше оставайся здесь, — сказал констебль. — Советую тебе ради твоего собственного блага, понимаешь?

Доминик неохотно кивнул, но потом встревожился, когда Одри появилась снова, неся чемодан. Она даже не стала смотреть на Доминика, а сразу направилась к дороге, где был припаркован ее старый «Мерседес». Женщина-полицейский шла за ней, неся Этьена в детском автокресле. Доминик был загипнотизирован видом своего сына в свете уличных фонарей — белокурые волнистые волосы, закрытые глаза и красный шерстяной кардиган. Ребенка, который мог стереть все плохое, что когда-либо случалось в жизни Доминика, — все принятые им ужасные решения, всех, кто его когда-либо отвергал, — снова уносили прочь.

С него было достаточно. Их больше не должны разлучить. Собрав все силы, Доминик застал мужчину-полицейского врасплох, ударил его локтем в живот и сбил на землю. Потом, воспользовавшись возможностью, бросился к Одри.

— Нет! — закричал он и протянул руки, пытаясь схватить автокресло. — Он мой, отдай мне его!

Женщина-офицер повернулась и попыталась загородить от него ребенка, что еще сильнее разъярило Доминика. Он схватил ее за плечи и развернул к себе так, что кресло ударилось о его ногу. Удар разбудил Этьена, тот сморщился и захныкал.

— Отдай его мне! — повторил Доминик, когда мужчина-офицер зашел ему за спину и схватил Доминика за руку, чтобы заломить ее назад. Но Доминик был слишком быстр; он ударил противника локтем в пах, выведя его из строя. На этот раз удалось одной рукой ухватиться за автокресло и потянуть на себя.

— Уходи! — крикнула Одри, роняя чемодан. — Ты его пугаешь!

— Он мой, — снова сказал Доминик, перекрывая плач Этьена, и дернул кресло сильнее, почти вырвав его из рук женщины-офицера. «Еще один рывок — и готово, — подумал он. — Еще один рывок — и я получу своего сына».

Он не видел предмет, появившийся в руке женщины-полицейского, когда та подняла эту руку на уровень лица, успел лишь заметить струю вещества, выброшенную этим предметом. А к тому времени было слишком поздно заслонять глаза от жгучих брызг. Ослепленный, Доминик выпустил автокресло и закрыл лицо руками. Потом почувствовал, как его ударили чем-то твердым в живот и еще два раза — по ногам, заставив рухнуть на колени.

Он ничего не видел, слышал только, как открылась дверца машины и туда забросили багаж.

— Я пристегну его, — донеслись слова женщины-полицейского, в то время как ее напарник надевал на Доминика наручники.

— Нет, прошу вас, нет, — взмолился Доминик. — Умоляю!

Но в глубине души он уже знал, что битва проиграна. Этьена забрали у него во второй раз.

Он всхлипнул, услышав звук мотора, и в тот момент, когда машина, набирая скорость, умчалась прочь, подъехал другой автомобиль. Доминика вздернули на ноги и втолкнули в кузов полицейского фургона.

В последующие недели Доминик постоянно слонялся вокруг квартиры Одри, ожидая ее возвращения. Она взяла с собой только один чемодан, а этого было явно недостаточно, чтобы вместить все вещи взрослой женщины и ребенка. Наконец он увидел, как из подъезда выходит сосед, и воспользовался этим шансом, чтобы попытаться проникнуть внутрь.

— Ты здесь не живешь, — рявкнул мужчина, значительно превосходивший Доминика ростом и шириной плеч. Он перегородил дверной проем мускулистой рукой.

— Я друг Одри Моро, — ответил Доминик. Мужчина окинул его взглядом. Под правым глазом у него виднелась временная татуировка в виде трех слезинок. — Я проходил мимо и решил узнать, дома ли она.

— Тебе никто не сказал? Извини, приятель, но она умерла.

Доминик уставился на незнакомца, сомневаясь, что расслышал верно. Зачем тот говорит такую ерунду?

— Умерла? — переспросил он.

— Да, несколько недель назад. — Мужчина опустил руку. — Она и ее малыш. Автокатастрофа. Я говорил с ее родителями на прошлой неделе, когда они забирали вещи. Жаль ее…

— Вы уверены, что это была Одри?

— Да, француженка. Как там звали ее ребенка… ах да, Этьен, вспомнил.

Мужчина с сочувствием посмотрел на Доминика и закрыл за собой дверь, оставив его в одиночку осмыслять новости. Доминик прислонился к стене, чувствуя, как последние осколки мира, по которому он так тосковал, рассыпаются в пыль.

Несколько недель спустя он сидел в коронерском суде Западного Лондона в Фулхэме, молча выслушивая горестную историю гибели его возлюбленной и сына — и запоминая тех, кто должен был их спасти и не спас. А когда, наняв частного детектива, узнал о роли двух румын в этом происшествии, ему стало физически плохо.

Только после полномасштабного срыва он обратился в психиатрическую клинику за помощью. Но ни специалисты, ни медикаменты не могли удержать его от воспроизведения в памяти последних моментов с Одри и Этьеном — снова и снова. Постепенно Доминик осознал то, чего не понимали врачи, — он кое-что мог сделать для себя и для тех людей, которых у него отняли. Покарать шестерых виновных.

И вот теперь его миссия была завершена, клятва исполнена; оставалось сделать лишь еще одно дело. Все, ради чего он так усердно трудился, все жертвы, которые он принес, каждая капля крови, обагрившей руки, — все это стоило того. Впервые более чем за три года он испытывал удовлетворение.

На глаза ему попался дорожный знак, гласивший «Дувр — 35 миль», и уголки губ Доминика слегка изогнулись вверх.

— Я еду домой, — произнес он.

Джо вернулся в штаб операции «Камера» четыре часа спустя после того, как ушел оттуда.

Настенные часы показывали без нескольких минут четыре часа утра, но, несмотря на столь ранний час, расследование убийства все равно шло полным ходом. Джо машинально направился к столу Бекки, но передумал. Он уставился на бумаги, разбросанные по всей столешнице, и вспомнил, как коллеги Бекки говорили ему, что они предпочитают не садиться за этот стол из-за царящего на нем беспорядка. Сейчас, несмотря на то что комната была переполнена, стол тоже никто не трогал — из уважения к погибшей коллеге. Джо переместился к другому, стоящему в углу офиса.

Он находился рядом с плексигласовой выгородкой старшего суперинтенданта Уэбстер и улучил минуту, чтобы посмотреть, как та разговаривает по мобильному телефону и печатает что-то на клавиатуре. С прошлого раза, когда Джо видел ее, на ее блузе оказалась расстегнута верхняя пуговица, а неизменный аккуратный узел волос распался на отдельные пряди. Те неравномерно свисали ей на плечи, как будто она в расстроенных чувствах постоянно запускала в них пальцы. Джо сомневался, что за последние дни Уэбстер хотя бы раз побывала дома.

Он бросил в автомат семьдесят пенсов, получив взамен полистироловый стаканчик с чем-то, напоминающим кофе, и проглотил еще одну таблетку от мигрени.

— Я думал, она отправила тебя домой, — раздался у него за спиной голос Нихата.

— Аналогично, — ответил Джо, поворачивая голову и прижимая кончики пальцев к уголкам глаз; он не помнил, чтобы когда-либо чувствовал под веками такую сухость.

— Ты занят? Мне переслали копию протоколов расследования относительно гибели Одри Моро. Можешь просмотреть их и сделать выжимку? Я знаю, это не совсем компетенция суперраспознавателей, но…

— …нужно задействовать всех, кто под рукой.

Нихат передал ему бурый конверт формата А4, и Джо, вооружившись блокнотом, желтым маркером и шариковой ручкой, начал внимательно читать протокол: строку за строкой, страницу за страницей. Перевернув последнюю, он попросил двух детективов помочь ему провести кое-какие побочные исследования.

Почти два часа спустя Джо откинулся на спинку своего кресла; его мышцы ныли, голова кружилась. Все куски головоломки встали на место.

Первый прохладный ветерок за последние две недели влетал в открытое окно за спиной Уэбстер, и пластиковые шарики, скрепляющие вертикальные пластины жалюзи, побрякивали. Джо надеялся, что гроза смоет с него чувство вины, но она лишь прогнала жару и духоту. Он заметил, что за окном темнота начинает уступать место розово-оранжевым полосам, предвещающим рассвет. Наступал новый день — для всех, кроме Бекки.

— Вот что мы на данный момент знаем о Доминике Хаммонде, — начала Уэбстер. — У него нет приводов в полицию, нет выписанных ордеров, ни одного дела в судах графств и никаких близких родственников. Последний его известный адрес датируется двумя с половиной годами назад, на его банковском счете не происходило никаких движений средств, он не числится в списках избирателей. После смерти Одри и ее сына обращался за психиатрической помощью в больницу Святой Терезы в Уолтемстоу, оставался в стационаре в течение месяца, последующие два месяца лечился амбулаторно, затем пропал из поля зрения. Его коллеги из агентства недвижимости сообщили нам, что туда он устроился под именем Джона Бингэма, а не Доминика Хаммонда. Детектив-сержант Рассел, вы можете доложить нам о том, что вам удалось найти?

Дюжина пар глаз уставилась на Джо. Троих из числа детективов, сидевших в кабинете Уэбстер, он не знал; еще с одним, припомнил Джо, они встречались семью годами раньше на учебных курсах, а еще одного он видел пару раз до этого во время расследования, проходившего вскоре после того, как начал работать в полиции. По бокам от Джо сидели Нихат и вконец разбитый Брайан.

Джо чувствовал себя неуютно в центре внимания. Сделав несколько глубоких вдохов, он откашлялся и коротко рассказал о том, почему Бекка и Найджел Моррис арестовывали Хаммонда и как он ускользнул от сопровождающих в больнице, куда его привезли из-за аллергической реакции на перцовый спрей.

— Я убежден, что Хаммонд винит Бекку за все, что случилось после этого. Если б не она, то он воссоединился бы со своей семьей и они остались бы живы. По крайней мере, он так считает.

— Почему же пощадил ее напарника? — спросил Нихат.

— Могу только предполагать: потому, что именно Бекка помогала Одри и ее сыну сесть в машину, использовала против Хаммонда баллончик и дубинку, дабы усмирить его. Тем временем машина Одри ехала по трассе Эм-четыре, когда в нее врезался белый фургон; в итоге «Мерседес» развернулся боком и оказался на пути шести других автомобилей. Он получил множественные удары и перевернулся вверх колесами. Водитель фургона сбежал с места происшествия, и, я полагаю, это был первый из убитых — Стефан Думитру. Позже он попал на камеры на станции подземки «Ганнерсбери», где сел на поезд до своего дома в Майл-Энде. Думаю, Дариус Чебан был пассажиром. Мы знаем, что в какой-то момент оба были в кабине, поскольку там повсюду обнаружены отпечатки их пальцев — как и на пустых бутылках из-под водки, найденных в фургоне. Их арестовали два дня спустя, но члены румынской диаспоры обеспечили им алиби относительно их местонахождения на момент аварии. Наши коллеги, проводившие следствие, не смогли собрать достаточно улик, дабы убедить суд, что эти двое виновны, поэтому дело против них так и не завели. Теперь переходим к вопросу смерти Одри и Этьена. Основной причиной был каскад ошибок, последовавших за автокатастрофой. Убитый пожарный, Гарри Доусон, был в первом расчете, прибывшем на место аварии, и ему поручили осмотреть каждую машину, чтобы определить, кто первым нуждается в помощи. Впоследствии он признал, что увидел только Одри, находящуюся без сознания на водительском сиденье. Но от столкновения автокресло Этьена, не пристегнутое как следует, было отброшено в заднюю часть машины и завалено багажом, поэтому его не было видно. Только сорок минут спустя, когда его мать, разрезав искореженные дверцы, достали из машины, мальчика нашли — но он к этому времени задохнулся. Коронер рапортовал, что Этьен мог бы выжить, если б его нашли раньше.

— В больнице Тернем-Грин, — продолжил Джо, сверившись с блокнотом, — случился отказ компьютерной системы координации «Скорой помощи» — из-за большого количества звонков относительно нападения террористов в Хаммерсмите, случившегося в тот же вечер. Многие машины «Скорой помощи» и «неотложки» были направлены туда. Но парамедик Уильям Бёрджесс и его автомобиль должны были первыми прибыть на место аварии на Эм-четыре. Поскольку координирующий компьютер не мог передать указания на бортовой навигатор, Бёрджессу пришлось положиться на дорожные карты в своем телефоне. Однако он сбился с пути и заехал в тупик в промзоне. Полагаю, Хаммонд винил всех этих четверых мужчин — и Бекку тоже — в гибели своей беглой семьи. В отместку он отправил Думитру под поезд подземки, которым тот удрал с места происшествия, утопил Чебана в том же самом алкоголе, какой был найден в фургоне. Вырвал глаза Бёрджессу и разрезал ему пальцы разбитым стеклом навигатора в наказание за то, что тот заблудился. Тело Доусона было расчленено при помощи тех самых инструментов, которыми тот должен был освободить Этьена из машины, если б заметил его.

Джо сделал паузу и обвел глазами комнату. К его облегчению, коллеги смотрели на него внимательно, без малейших признаков скептицизма.

— А при чем тут медсестра? — спросил кто-то.

— Данные относительно звонков и сообщений Зои Эллис показывают, что она состояла с кем-то в отношениях на протяжении минимум четырех месяцев. Этот номер не совпадает с рабочим телефоном Хаммонда, но это не значит, что у него не было другого, незарегистрированного. Ее подруги и коллеги ни разу не видели мужчину, с которым она встречалась, и, несмотря на то что Зои была активной пользовательницей соцсетей, на ее страницах он нигде не появляется. Она держала их отношения в строгом секрете. Доверяла ему, так что, когда он стал завлекать ее в больничную кладовую обещанием секса, она, скорее всего, согласилась. Ее смерть выглядит страшнее, чем, вероятно, была на самом деле, если так можно сказать, поскольку патологоанатом сообщил, что Эллис умерла от большой передозировки морфина до того, как в нее воткнули множество шприцев. Другие умирали дольше; Хаммонд пытал их — но не ее. У него к ней были некие чувства.

— А что она сделала ему? — спросила Уэбстер.

— Одри Моро в отличие от ее сына не умерла на месте автокатастрофы. Она была без сознания, когда ее доставили в больничный центр травматологии с тяжелыми травмами головы. Затем она стала приходить в себя и, находясь в состоянии стресса и непонимания, начала метаться. Врач решил снова ввести ее в бессознательное состояние и использовал препарат пропофол, чтобы в горло можно было вставить дыхательную трубку. Позже медсестра Зои Эллис, сильно уставшая к концу двойной смены, во время коей ей пришлось много работать с жертвами нападения террористов, проверила состояние Одри и отметила, что та снова проявляет признаки сознания и сопротивления. В хаосе Эллис взяла не те записи, а поскольку она являлась квалифицированной медсестрой с правом прописывания лекарств, ей было позволено назначать больным те или иные препараты. Она ввела Одри дозу морфина, которая, будучи сама по себе не чрезмерной, в смеси с анестетиком оказалась смертельной.

Джо положил блокнот на стол.

— У меня не было времени узнать, получили ли Эллис, Доусон или Бёрджесс дисциплинарные взыскания, но вне зависимости от того, было это или нет, наказание, которое, они, возможно, получили, казалось Хаммонду недостаточным. Думаю, он вынашивал эти планы в течение долгого времени. Люди часто становятся одержимы ненавистью, даже если она направлена совсем не на тех. Можно таить эту ненависть внутри годами, пока она наконец полностью не поглотит тебя. Думаю, так и случилось с Хаммондом. Каждая из шести смертей, в том числе и смерть Бекки, порождена его стремлением к мести. Каждым из убийств Хаммонд расплачивался с людьми, которые, как он считал, убили его семью.

— В отчете по следствию упомянут еще кто-нибудь, кого он может выбрать своей новой целью?

— Насколько я вижу — нет.

Все повернули головы, когда дверь открылась и в кабинет вошла женщина-констебль в форме.

— Мэм, — обратилась она к Уэбстер, — рабочий телефон подозреваемого на короткое время включился снова. Мы отследили его: направляется на юг по трассе Эм-двадцать.

— Черт, значит, покинул Лондон, — сказал Нихат. — Куда ведет эта дорога?

— Полагаю, в Дувр, — отозвался Джо.

— Но почему? Что его связывает с этим местом?

Будучи суперраспознавателем, в свободное время Джо не только изучал современные фотографии преступников, но и запечатлевал в памяти портреты их исторических «коллег». Имя, лицо и местоположение внезапно сошлись воедино.

— Джон Бингэм, — торопливо произнес он. — Это имя лорда Лукана, графа, который убил няню своих детей, а потом бесследно исчез; это было в семидесятых годах двадцатого века. Быть может, используя его имя, Хаммонд хотел сказать нам, что он собирается сделать дальше? Все считают, что Лукан покинул страну, перебравшись морем через Ла-Манш. Я думаю, именно это и намерен сделать Хаммонд. Свою работу здесь он закончил; теперь же едет в Дувр, чтобы сесть на паром во Францию.

— Каков общий риск? Вы полагаете, он вооружен? — настороженно спросил Эндрю Бич, стратегический руководитель операции. В цепочке командования он стоял выше старшего суперинтенданта Уэбстер, и именно перед ним она отвечала за весь ход расследования. Ему шел шестой десяток, однако рыжая шевелюра все еще оставалась густой, а взгляд орехово-карих глаз — ясным и пронзительным. Должность стратегического руководителя означала, что он распоряжается всеми ресурсами операции.

— Неизвестно, каков общий риск, — ответил Джо. — Мы можем опираться только на то, что знаем о нем. Все его убийства были скрупулезно подготовлены и исполнены. С моей точки зрения, сейчас он способен на что угодно.

— Но почему Франция?

— Там живут родители Одри Моро. Может быть, у него к ним тоже есть какие-то счеты…

— Вероятно ли, что он попытается причинить кому-нибудь вред в момент погрузки на паром или во время рейса?

— Мы не можем сказать точно.

Бич потер подбородок.

— Его может заметить пограничный контроль или служба проверки паспортов еще до погрузки и задержать в порту.

— Это был бы оптимальный вариант. Но если Хаммонд смог убить шестерых человек, включая офицера полиции, и ускользнуть, не сомневаюсь, что он сумел где-то раздобыть фальшивый паспорт.

— Возможно ли задержать отплытие парома, пока мы его не обыщем? — спросил Нихат.

— Если б у нас были точные сведения, что этот человек находится на борту, — то да, это было бы возможно, — сказала Уэбстер. — Но мы не можем быть в этом уверены. К тому же эвакуация создаст излишний хаос. Оператор паромных рейсов сообщил нам, что каждый день на этой неделе транспорты отправляются забитыми до отказа. Скидки на билеты, сведения о которых опубликованы в газетах, способствуют притоку пассажиров.

— Вы упоминали ранее, что из этого порта в день отправляется сорок девять судов. Откуда нам вообще знать, на каком из них он будет? — спросил Бич.

— Билеты продаются только по предварительному бронированию, а поскольку он выехал в путь ночью, я полагаю, записался под каким-то именем на первый рейс этого дня, — отозвался Джо. — Вариант для пассажиров без машины. Он не захочет торчать в Дувре дольше необходимого, рискуя, что его схватят.

Бич в конце концов согласился отрядить дюжину офицеров из команды в Дувр и связаться с коллегами из полиции Кента и местной полиции порта, чтобы известить их об операции. Полиция Кента также отправила восемь человек из своего вооруженного подразделения на борт парома в качестве подкрепления и расставила на суше офицеров в штатском, чтобы попытаться схватить Хаммонда до посадки.

По пути к побережью, куда выехал целый кортеж полицейских машин, Джо получил сообщение о том, что телефон Доминика снова включался; определились координаты поблизости от порта. Вероятность того, что теория Джо окажется верной, возрастала.

Первый паром до Кале отправлялся в 8.25. Гонка началась.

Команда прибыла в порт всего за несколько минут до отхода парома, поэтому коллег из Дувра кратко посвятили в курс дела по пути к причалу. Списки пассажиров не давали никаких намеков, под каким именем Хаммонд забронировал себе место на борту. С учетом того, какую площадь нужно было обыскать и как много пассажиров находилось на пароме, команде пришлось разделиться. Вооруженная полиция осматривала туалеты, спасательные шлюпки, заглядывала в машины, стоящие на нижней палубе, и под них, проверяла каюты персонала, помещения для водителей фур и даже детские игровые комнаты.

На какое-то время после отхода парома Джо буквально прирос к резиновому покрытию палубы. Он смотрел прямо перед собой, глубоко вдыхая через нос соленый воздух и выдыхая через стиснутые зубы. Прошло четыре года с тех пор, как Джо в последний раз путешествовал морем. Во время двухнедельного медового месяца в Австралии они с Мэттом отправились к Большому Барьерному рифу. Однако, как только вышли в море, у Джо началась морская болезнь, и основную часть нелегкого пути он простоял на четвереньках на корме катамарана, беспомощно извергая за борт остатки вечернего барбекю. Тогда он поклялся никогда больше даже близко не подходить ко всему, что передвигается по морю.

Но сегодня выбора не было. Паром в сто раз больше пресловутого катамарана, и это должно уменьшить чувствительность к морской качке. Но его излишне восприимчивая система внутреннего равновесия снова брала верх. Джо устремил взгляд на неподвижный горизонт, чтобы ослабить ощущение тошноты. Он едва различал вдали береговую линию Кале, когда паром поднимался на гребни волн — последнего напоминания о ночной буре, а потом снова опускался в провалы между ними. Небо было затянуто зловещими черными тучами, снова грозя дождем.

Другие детективы, приписанные к операции «Камера», распределились по всему парому. На борту были две тысячи пассажиров, а шесть палуб и шестьсот автомобилей давали Доминику Хаммонду отличную возможность спрятаться. Если он был здесь, то двадцати офицерам, отправленным найти и арестовать его, предстояла сложная работа.

Чувствуя, как позывы к тошноте медленно утихают, Джо дошел до самой большой из точек питания — ресторана самообслуживания, заставленного скамьями и столами. Отрешившись от лязганья столовых приборов, от пронзительных голосов школьников, от противных звуков волынки, доносящихся из старых колонок, он стоял, сжав кулаки, и по очереди всматривался в лица всех присутствующих в зале.

Джо остро осознавал, что если он ошибся и Хаммонда нет на борту, то он будет чувствовать себя некомпетентным идиотом после того, как на основании его данных было задействовано столько ресурсов. А если позже окажется, что Хаммонд все-таки был на пароме и ушел неопознанным, то на кон будет поставлена репутация как самого Джо, так и всего ОВРОИ. Весь прогресс, которого он добился, демонстрируя коллегам-скептикам важность работы суперраспознавателей, канет впустую. Единственный положительный вариант — это если Хаммонд все-таки здесь и Джо найдет его.

Он сосредоточился и предоставил своему мозгу делать все, на что тот был способен. Обрабатывал, разбирал на отдельные черты каждое лицо, вычленяя главное и ища знакомое. Осмотрел так три или четыре лица, прежде чем спохватился, что по привычке выискивает Линзи. Помотал головой, чтобы отделаться от ее образа; мертвая не должна была снова встать на пути живых.

Время от времени Джо замечал одного из своих коллег из Лондона или Кента, и они обменивались кивками. Каждый раз он чувствовал себя все более неуверенно. Посмотрел на свои часы — треть полуторачасового рейса уже почти миновала. К панике прибавилась вновь подступившая морская болезнь. Нужно сменить место поиска. Он прошел через ресторан и присел в углу закусочной, где тоже толпилось немало народа. Когда поиск здесь тоже ничего не принес, Джо выбрался на переднюю палубу и помедлил несколько минут, глядя на горизонт, чтобы прийти в себя. Французское побережье приближалось с каждой минутой. Тем временем и небо, и его настроение продолжали мрачнеть.

Когда Джо добрался до кормы парома, он уже не знал, куда направиться в поисках нужного лица. Они должны были войти в док через сорок минут, и, если Хаммонд находится на борту, а французские власти не смогут схватить его, когда он сойдет на берег, убийца может исчезнуть навсегда.

Джо посмотрел на группу австралийских туристов в ярких водонепроницаемых плащах, которые прощались с английской частью своего путешествия, делая селфи на фоне острова, оставшегося позади. Нафотографировавшись вдоволь, они ушли под навес, чтобы укрыться от мелкого дождя, и на корме остался один человек: он смотрел, как Англия исчезает вдали, и лицо его было видно практически в профиль. Джо замер на месте.

Мужчина стоял, прислонившись к белому металлическому ограждению. На носу у его были очки в серебристой оправе, предметы одежды не сочетались между собой, а волосы были намного короче, чем на сделанной с видеорегистратора фотографии мужчины, которого искал Джо. Незнакомец почесал в затылке, слегка повернулся и зевнул. Фотографическая память Джо отметила форму носа мужчины — тот выглядел распухшим и слегка искривленным. Джо промерил взглядом глубину его глазниц и свес бровей, высоту скул, ширину губ, очертания подбородка. И наконец заметил шрам на мочке уха. На все ушло не более двух секунд.

Теперь Джо был уверен: он опознал Доминика Хаммонда.

Серийный убийца, жестоко забивший Бекку до смерти, стоял перед ним. Джо не мог дышать — горло сжималось, сердце и мозг соревновались, кто сможет работать быстрее. Ему нужна была помощь.

Медленно достав из кармана телефон, он набрал номер Нихата. Прозвучали два гудка, потом появился символ пустого аккумулятора, и экран погас.

— Твою мать, — пробормотал Джо.

Он повернул голову, надеясь заметить поблизости одного из своих коллег, но, поскольку на сотню пассажиров приходилось всего по одному офицеру, до их прибытия могло пройти немало времени. И он не мог оставить Хаммонда без наблюдения и рисковать, что тот снова исчезнет.

Джо сместился ближе, так, что теперь их разделяло всего пять метров. Отцепил от легкого бронежилета наручники, откашлялся и сделал глубокий вдох.

— Доминик Хаммонд, — начал он, и ветер понес его слова вперед.

Человек, стоящий на корме, повернулся, и его губы медленно растянулись в улыбке. Хаммонд не проявил никаких признаков удивления оттого, что его нашли, и, похоже, не собирался драться, чтобы выбраться из угла, куда его загнали. Но Джо все равно оставался настороже.

— Значит, вы нашли меня, детектив-сержант Рассел… Приятно снова видеть вас.

— Вам следует пройти со мной, Доминик.

— Нет, боюсь, я этого не сделаю.

— Вам некуда уйти. — Джо оглянулся по сторонам, чтобы подчеркнуть смысл своих слов.

Хаммонд засмеялся.

— Вы так думаете? — Он кивнул на пенные волны внизу.

Джо подошел на шаг ближе, и Хаммонд в ответ задвигал руками, крепче стиснув перила у себя за спиной. Джо прикинул, что ему не понадобится много усилий, чтобы перебросить ноги через эти перила, расположенные на уровне груди, и рухнуть в море. Он остановился.

— Вы не выживете при этом.

— А кто сказал, что я хочу выжить?

Мелкие капли воды летели в лицо Джо. Морось постепенно переходила в полноценный дождь. Паром вскарабкался на волну и ухнул вниз, отчего желудок Джо подкатил к горлу. Он сглотнул тошноту, и это не осталось незамеченным.

— Тяжеловато вам в море, а, Джозеф? — спросил Хаммонд. Было неприятно слышать от него свое полное имя.

— Все кончено, — отозвался он. — Вы доберетесь до Франции уже арестованным. И если каким-то чудом вам удастся ускользнуть, наши французские коллеги уже ждут на той стороне.

— Вы строите слишком много предположений.

— Поскольку вы на пароме и Франция — единственное наше место назначения, это скорее факты.

— Раз уж вы так уверенно высказываетесь о моих планах в этом путешествии, то скажите мне, пожалуйста, — зачем я туда направляюсь?

— Чтобы свести счеты с семьей Одри — или чтобы исчезнуть. Моя задача — привезти вас обратно и не дать вам сделать ни то, ни другое. Вы и так уже причинили боль достаточному количеству людей.

— Боль — понятие относительное. Та боль, которую я причинил людям из моего списка, была физической и мимолетной. А что они сделали со мной, с моей семьей? Эта боль куда глубже и длится гораздо дольше. Но я сомневаюсь, что вы хотя бы примерно понимаете, каково это — когда кто-то или что-то причиняет вам боль, верно?

Джо немедленно подумал о Линзи и своем отце.

— Ну и кто из нас строит предположения?

— Что ж, Джозеф, тогда попытайтесь убедить меня, что вы имеете хоть какое-то представление о том, каково пришлось мне.

Джо прошел полицейскую подготовку и знал, что, когда пытаешься убедить кого-то в своей правоте, очень важно найти что-нибудь общее. Он задумался было о том, чтобы поведать Хаммонду собственные жизненные обстоятельства в надежде, что тот поверит в искреннее сочувствие Джо. Но что-то удержало его.

— Речь не обо мне, а о вас, — сказал он.

— Я так и думал. Вы не имеете ни малейшего понятия.

Дождь капал со лба на щеки Джо, и он откинул назад мокрые волосы. Потом моргнул, не зная, отчего туманится перед глазами — то ли от соленых брызг Ла-Манша, то ли от чего-то другого. Все пассажиры, находившиеся на палубе, уже укрылись от дождя, оставив их с Хаммондом вдвоем.

— Я скажу вам, кто знает, что такое боль, — произнес Джо. — Та девочка, чью мать вы забили до смерти в ее присутствии. Неважно, что, по-вашему, сделала вам Бекка, — ее дочь не заслуживала того, чтобы увидеть подобное.

— Она ничего не видела. У нее на глазах была повязка, и она пряталась за спиной бабушки. И не надо мне скармливать эту чушь насчет «что, по-вашему, сделала Бекка». Я прекрасно знаю, что сделала ваша коллега. Я там был. А вы — нет.

— В тот вечер, когда погибли Одри и Этьен, вы вели себя угрожающе и агрессивно. Это была работа Бекки — защитить их от вас. Что еще она должна была делать?

Имена любимых людей, произнесенные недругом, словно ужалили Хаммонда. Он швырнул мокрые очки на палубу.

— Одри снова увозила от меня моего сына, поэтому я, конечно же, был зол — любой нормальный родитель разозлился бы. А что, я должен был стоять смирно и лишь махать рукой им вслед? Не будьте таким наивным.

— Попытайтесь взглянуть на это с точки зрения полицейского. Бекка увидела испуганную мать, пытавшуюся защитить своего ребенка от мужчины, который в прошлом уже проявлял по отношению к ней насилие.

— Вы не видели, как ваша подруга смотрела на меня, — бросил Хаммонд. — Как будто я — собачье дерьмо, приставшее к подошве ее ботинок. Она не стала бы слушать ни единого слова из того, что я мог сказать. Она была заранее враждебно настроена ко мне, хотя у нее не было на то причин.

— Вы один раз уже сломали Одри запястье, когда набросились на нее. Бекка в тот вечер сказала коллеге, что видела сообщения с угрозами, которые вы посылали Одри — сотни сообщений.

Хаммонд покачал головой.

— Нет, это был просто ушиб.

— Она показала Бекке фото своего запястья в гипсе.

— Это вышло случайно. Я не помню… должно быть, она кинулась на меня, я, наверное, ее оттолкнул, и она упала. Нельзя винить в этом меня.

Паром снова ухнул вниз, и Джо не удержался на ногах. Он заскользил вперед, и Хаммонд развернулся всем телом, как будто готовясь выпрыгнуть за борт. Джо вскинул ладони, показывая, что не намерен подходить ближе.

— А какую долю вины во всем этом вы берете на себя, Доминик? — спросил Джо. — Вы, конечно же, не можете верить в то, что совершенно невиновны. Почему Одри вообще захотела бросить вас? Если вы считаете себя несправедливо обиженным, скажите, какая причина была у нее сбегать от вас не один, а целых два раза? Если б вы оставили их в покое в тот вечер, она и Этьен, вероятно, были бы живы до сих пор.

— Не смей произносить их имена! — рявкнул Хаммонд. Он смотрел на Джо так, словно впервые задумался о том, что действительно мог сыграть какую-то роль в смерти своей семьи. Потом его глаза сделались такими же темными, как небеса над головой. Джо сжал кулаки, надеясь, что Хаммонд бросится на него. Он бы рискнул навлечь на себя ярость этого психопата, если б Хаммонд ради этого отпустил перила.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, мать твою! — продолжил Хаммонд, убрав одну руку с перил и наставив на Джо указательный палец. — В этом не было моей вины! Стефан Думитру, Дариус Чебан, Уильям Бёрджесс, Гарри Доусон, Зои Эллис и Бекка Винсент. Все они в ответе за убийство моей семьи, а не я. Если б твоя подруга как следует пристегнула Этьена ремнем безопасности, он все еще был бы жив.

— Если б вы не пришли к ним домой, чтобы терроризировать их, Одри и Этьен вообще не покинули бы свое жилье.

— Не пытайся переложить вину на меня!

— А как насчет ребенка Зои Эллис? Кто его убил?

— О чем ты говоришь? У нее не было никакого ребенка.

— Она была на третьем месяце беременности, когда вы убили ее.

Глаза Хаммонда расширились.

— Лжешь, — произнес он.

— Нет, это показали результаты посмертного вскрытия. Почти двенадцать недель. Первый триместр, так это называется?

Паром опять нырнул, но Хаммонд не пошевелился. Джо гадал, не пытается ли убийца вспомнить какие-либо не замеченные им ранее признаки того, что его любовница вынашивает его ребенка.

— Итак, вы отправили в могилу уже двоих детей, верно? — добавил Джо.

Хаммонд не шевелился и продолжал злобно смотреть на Джо, точно ожидая, что тот признается во лжи. И Джо знал, что это открытие заставило Хаммонда усомниться в себе.

— Знаете, Доминик, учитывая все усилия, которые мы приложили, чтобы найти вас, крошечная часть моего разума прониклась к вам невольным уважением. Не припомню, когда я в последний раз читал о ком-либо, способном совершить столько убийств за столь короткий срок и избежать поимки. Для этого, должно быть, потребовалось скрупулезное наблюдение и планирование. Я полагал, что у вас, должно быть, была очень веская причина, чтобы сделать то, что вы сделали. Но я ошибся, так? Вы не мстили за смерть своих близких, подобно герою, каковым себя считаете. Вы просто искали других людей, которых можно обвинить, — вместо того, чтобы взглянуть на себя самого.

Небеса извергали потоки дождя, и Джо трудно было понять, вода или слезы текут по лицу убийцы.

— Тебе, вероятно, легко вот так стоять здесь и осуждать меня, когда ты понятия не имеешь, как я жил, — бросил Хаммонд.

— Взаимно, Доминик. Вы строили разные предположения обо мне и о людях, которых вы убили, чтобы это укладывалось в ваши представления. Как и у вас, у меня были плохие времена — и еще будут. Но я не обвиняю в них всех остальных. Если вы так убеждены, что действовали правильно, то можете пойти со мной, и все, что вы скажете, будет записано, чтобы весь мир мог узнать вашу правду.

Хаммонд фыркнул:

— Ты посмотри на себя, красавчик. Что такого плохого могло быть в твоей жизни?

Джо помолчал, чтобы взвесить все «за» и «против» того, что он собирался сказать дальше.

— Мне тридцать три года, и к тому времени, как мне исполнится сорок, я буду почти слепым, — ответил он.

Хаммонд склонил голову набок, словно сомневаясь в его словах.

— Я строил карьеру на своей фотографической памяти, на том, что никогда не забываю увиденные лица, но через семь лет я не буду видеть практически ничего, — продолжил Джо. — Это называется макулодистрофия. Иногда я буду терять способность видеть на несколько минут подряд или же страдать искажениями зрения, помутнением центрального зрения, мигренями, сухостью в глазах… и это почти лишит меня возможности видеть что-либо.

Джо вспомнил шок, испытанный им после постановки диагноза — когда после множества анализов специалисты из лондонской глазной больницы Мурфилдс сообщили ему о болезни желтого пятна — крошечного участка в центре сетчатки. Эта часть была нужна для резкости центрального зрения; она позволяла ему видеть предметы, расположенные прямо впереди. Его случай был редким для столь молодого возраста — и неизлечимым.

Чем большему напряжению он подвергал глаза, выполняя работу и пытаясь найти сестру, тем больше вреда причинял себе. Центральное зрение уже давало сбои, и хотя Джо не должен ослепнуть совсем, однако в конечном итоге не сможет читать, водить машину или распознавать лица. Этот диагноз также ограничивал время, в течение которого он мог найти Линзи, и ее поиски стали одержимостью, приведшей к срыву.

— Фу-фу-фу, какой ужас! — фыркнул Хаммонд. — Но ты, по крайней мере, останешься жив. А знаешь, чего стоили жизни Одри и Этьена? Двух параграфов в «Ивнинг стандард».

— Нельзя мерить ценность человека величиной газетной колонки! Авария случилась в тот же вечер, что и атака террористов в Хаммерсмите; конечно же, на первых страницах писали про массовое нападение.

— А как насчет расследования, предпринятого несколько месяцев спустя? Это было сплошное сокрытие улик. Коронеру даже не хватило смелости признать, что четыре человека, которые должны были спасать жизни людей, не выполнили свой долг. Вашу подругу даже не упомянули. Их всех должны были осудить и отправить гнить в тюрьме. Знаешь, какое наказание получил каждый из них вместо этого? Шлепок по руке от своего начальства. Когда я связался с газетами, сетевыми СМИ, блогерами и телеканалами, чтобы сообщить об этом, всем было наплевать. С точки зрения всего мира Одри и Этьен словно никогда и не существовали.

— Но они существовали для вас, для родных и друзей Одри.

— Этого недостаточно! Все должны знать, что я потерял и почему эти шестеро заслуживали смерти. И даже их смерть должна была послужить гласности. Полагаешь, если б я просто подкрался и зарезал каждого, СМИ освещали бы это настолько широко? Чтобы привлечь внимание, нужна зрелищность. Чтобы удовлетворить голод публики, нужна оригинальность. Каждая смерть должна была отличаться, каждая должна была выражать что-то — отсюда способы убийств. Думаешь, я наслаждался, делая это?

Образ тела Бекки — искалеченного, окровавленного — возник перед глазами Джо. Эти мучения, этот садизм были такими же ненужными, как и то, что случилось с ее предшественниками.

— Да, я считаю, наслаждались, — ответил он. — Вы свалили всю ответственность за свои действия на Бекку. Вам просто нужен был повод для того, чтобы сделать то, что вы сделали, стать тем, кем стали. Это и есть ваше наследие, и вас запомнят не благородным мстителем, а убийцей шести невинных людей.

Хаммонд покачал головой.

— Нет, публика запомнит мое имя благодаря моей любви к Одри и Этьену. И все поймут, что я сделал ради тех, кого любил.

— И откуда люди вообще об этом узна́ют? Если прыгнете за борт, никто никогда не услышит вашу часть истории.

— Услышат, потому что ты расскажешь.

Хаммонд достал из кармана брюк мобильный телефон и бросил его Джо.

— Это мой одноразовый мобильник. На нем ты найдешь видео — там я рассказываю свою часть истории. Когда это будет использовано как улика, все будут знать, что я был хорошим человеком и мог бы стать хорошим отцом. Будет публичное расследование, почему понадобилось столько времени, чтобы найти меня, и имена всех людей из моего списка будут упомянуты и заслуженно запятнаны грязью. Моя семья наконец-то получит то правосудие, которого заслуживает.

— Почему бы просто не сдаться и не рассказать обо всем этом на суде?

— Потому что я должен быть в другом месте. — Хаммонд повернул голову и снова посмотрел на воду. — Семья Одри не известила меня о месте и времени проведения похорон. Я узнал об этом несколько недель спустя и молил отдать мне хотя бы их прах. Но его уже развеяли между двумя странами, которые она любила, — Англией и Францией. Здесь, под пеной и волнами, я снова увижусь с ними.

— Значит, так все и закончится?

— Тебя это удивляет? Какова самая распространенная теория о том, что случилось с лордом Луканом после того, как тот бежал с места убийства? Она гласит, что он спрыгнул с парома, идущего из Нью-Хейвена в Дьепп, и утонул.

Джо отчаянно хотел, чтобы Хаммонд остался в живых и предстал перед судом за то, что совершил. А чтобы достичь этого, нужно было выиграть время и заставить его говорить и дальше.

— И как вам удавалось постоянно опережать нас на шаг? — спросил Джо.

— А ты как думаешь?

— Кто-то в наших рядах сообщал вам о наших действиях, не так ли? У вас было время переодеться в Меган перед тем, как мы пришли к вам на квартиру, вы покинули дом напротив жилья пожарного незадолго до того, как мы обнаружили ваше укрытие, и вы сбежали из дома Бекки за несколько минут до нашего появления.

Хаммонд криво улыбнулся.

— И кто это был? — поинтересовался Джо.

— Смотри внимательнее, детектив. Когда сюда прибудут остальные, этот человек появится последним. — Он посмотрел за спину Джо. — К слову, об остальных…

Он вдруг снова схватился за перила и развернулся всем телом.

— Нет, стой! — в панике закричал Джо.

— Сюда! — раздался голос за его спиной, и, обернувшись, он увидел Нихата и вооруженного офицера, за которыми следовали несколько других — они бежали через палубу на корму под проливным дождем. Джо повернулся и бросился к Хаммонду, пытаясь схватить его за руку, за ногу или хотя бы за одежду, чтобы остановить.

Но было слишком поздно. Хаммонд уже наполовину перевалился через перила, прежде чем они с Джо встретились взглядами. А потом в одно мгновение рухнул вниз и скрылся из виду.

Падение оказалось длиннее, чем он ожидал.

Последний четкий образ, запечатлевшийся в мозгу Доминика, — это лицо детектива-сержанта, беспомощно смотрящего, как его цель обрушивается в воду и скрывается под поверхностью.

За мгновение до соударения тело Доминика повернулось в воздухе, и он упал боком — ребра, шея и бедро приняли на себя всю силу удара, который вышиб воздух из легких. Все органы чувств испытали перегрузку, когда его поволокло вниз — как будто он угодил в челюсти акулы. Непроглядная темнота сбивала его с толку, кожа горела от удара об воду и от холода.

Вода, ворвавшаяся в уши, временно оглушила его — пока громовые удары винта не сотрясли барабанные перепонки. Водяные вихри, созданные движением лопастей, швыряли и крутили его, точно в стиральной машине. Влево и вправо, вверх и вниз, вперед и назад — вода не хотела ни нести его дальше вперед, к винтам, ни отпустить. Она играла с ним, заперев в этом преддверии ада, и это ужаснуло его. Он закричал, и вода наполнила его легкие, обжигая изнутри, словно огонь. Это не должно было произойти вот так. В течение множества ночей, будучи не в состоянии уснуть, Доминик воображал, что случится, когда он бросится с парома; представлял момент между прыжком и падением, когда он, невесомый, будет находиться в воздухе, и какой покой это ему принесет. Потом он рисовал в воображении миг, когда достигнет воды, как течение увлечет его навстречу винтам — и спустя секунду все будет кончено. Он представлял, что Одри и Этьен ждут его по ту сторону, где семья наконец-то воссоединится…

Но, к его разочарованию, то, что с ним происходило сейчас, ничуть не напоминало картины, нарисованные воображением, и Доминик понял, что совершил чудовищную ошибку. Он хотел, чтобы его смерть была мгновенной, а не такой. Задергав ушибленными при падении ногами и вытянув руки, чтобы ухватиться за что-то, чего не видел, собрав все оставшиеся силы, он боролся против неистовых течений и завихрений, отчаянно стараясь выплыть на поверхность, — но понятия не имел, в какой стороне она. И мощь водяных струй делала все его усилия тщетными.

Вибрирующее громыхание двигателей делалось громче и громче, а ледяной холод безжалостно пронзал кожу, словно тысячи игл. Доминик уже ничего не видел — а потом вдруг ощутил, как его тянет все дальше и дальше под воду, глубже и глубже, и ноги неожиданно сделались невесомыми, точно перышко. Затем то же самое случилось с его рукой, и он перестал чувствовать, как она задевает его бок. Доминик осознал, что лопасти винтов режут его на части, отсекая одну конечность за другой.

Он вспомнил те страдания, которые причинил шести людям из своего списка — каждому по очереди. Теперь он испытывал ту же боль, что и каждый из них, — только всю одновременно.

Джо прошел мимо коллег по операции «Камера» и офицеров из подразделения экстренного реагирования полиции Кента, бегущих к корме парома. Шторм становился крепче, и его начало тошнить уже по-настоящему.

Запершись в туалете на нижней палубе, он корчился в рвотных спазмах до тех пор, пока желудок не опустел окончательно. Вытерев рот туалетной бумагой, воспроизвел в памяти последние моменты Хаммонда, кадр за кадром, зная, что ничего не мог сделать, дабы предотвратить самоубийство. Расстояние между ними было слишком велико.

Джо мысленно прикинул, как могли бы развиваться события, если б он все же сумел арестовать преступника. Хаммонд предстал бы перед судом, и его обоснования каждого из убийств оказались бы вынесены на широкую публику. Репутация причастных к делу сотрудников экстренных служб, которые, по всей вероятности, и совершили ошибки, приведшие к смерти Одри и Этьена Моро, была бы очернена. Число жизней, которые эти люди спасли за свою карьеру до случая с Одри и Этьеном, не имело бы никакого значения — все запомнили бы только мать и сына, которых эти люди погубили. Кое-кто, возможно, даже мог бы оправдать действия Хаммонда. Сама мысль об этом заставила Джо содрогнуться. Это несправедливо.

Теперь, когда Хаммонд определенно мертв, его наследие содержалось в мобильном телефоне у Джо в руках. Он с некоторым опасением включил устройство и начал просматривать его содержимое — шесть видеороликов, каждый из которых длился примерно пятнадцать минут. В них Хаммонд смотрел прямо в камеру и объяснял причины, стоящие за каждым из убийств. У Джо не было времени, чтобы прослушать их все целиком, поэтому он проматывал их, схватывая главное.

Закончив, Джо был уверен, как никогда в жизни: он не даст Хаммонду возможности произнести эти посмертные речи. Ни один из этих лицемерных, ханжеских обвинительных роликов не увидит света дня. Нельзя рисковать тем, что кто-то решит принять сторону Хаммонда. Джо сунул телефон обратно в карман и, услышав, как паром подает сигнал о приближении к причалу, неверной походкой начал подниматься обратно на верхнюю палубу, к своим коллегам. В течение всей своей карьеры он следовал букве закона, а сейчас впервые нарушил его — и это вызывало у него беспокойство. Однако он считал поступок правильным.

В письменных показаниях Джо не было ни единого упоминания о телефоне. Вместо этого он детально расписал, как пытался отговорить Хаммонда от самоубийства. Он также пропустил изрядную часть их диалога, тщательно выбирая те моменты, которые подчеркивали безумие Хаммонда. Однако точно знал, что следует сообщить о признании Хаммонда относительно помощи, которую тот получал от кого-то из числа детективов, и эти показания были без задержки переданы в отдел внутренних расследований.

В тот вечер, покинув офис и добравшись до квартиры, Джо желал лишь оставить позади два последних дня, слившихся в сплошное пятно. Но он должен был как-то объяснить Мэтту свое отсутствие — и супруг действительно ждал его в гостиной. В первый час беседы по душам Джо вкратце рассказал потрясенному Мэтту о том, что случилось с Беккой и о событиях на борту парома. Однако не сказал ни слова о своей поездке в Лейтон-Баззард и о том, как он скрыл телефон Хаммонда. Их разговор завершился, когда Джо уже не мог держать глаза открытыми, и Мэтт помог ему добраться до постели.

Под утро Джо неожиданно пробудился от чуткого сна. В памяти его звучали слова Хаммонда: «Смотри внимательнее, детектив. Когда сюда прибудут остальные, этот человек появится последним», — так он сказал про «крота» из рядов полиции. Хаммонд лгал себе относительно того, насколько жестоко он обращался с Одри, и того, что в ее смерти виноваты все, кроме него, — не были ли его слова о личности сообщника очередной ложью? Джо вспомнил момент, когда вернулся на корму, выйдя из туалета, и кто из участников операции «Камера» появился там последним. По его телу пробежала дрожь. Он выбрался из кровати и бегом поднялся по лестнице в гостиную. Виня свое измотанное состояние в том, что не додумался до этого раньше, достал из кармана джинсов телефон Хаммонда. Включив, просмотрел каждый видеоролик по очереди. Однако о сообщнике Хаммонда нигде не упоминалось. Джо проверил список звонков — Хаммонд звонил отсюда только на два номера.

Первый вел на автоответчик Зои Эллис. Набрав второй, Джо услышал четыре гудка, потом трубку сняли — и он немедленно узнал этот голос.

Припарковав у обочины машину Мэтта, Джо вышел наружу и ощутил прохладу, которой так не хватало Лондону вот уже много дней. Свет, падающий из круглосуточного кафе, озарял зловеще пустую дорогу.

Он выждал пару минут, чтобы приготовиться к тому, что ждало его впереди. Джо знал, что должен был бы сделать: передать телефон начальству в качестве улики, как только он осознал, что помимо роликов в нем содержится и другое важное свидетельство. Но сейчас было уже слишком поздно. Он отчетливо помнил ужас, прозвучавший в голосе коллеги, ответившего на звонок с номера мертвеца.

— Это Джо Рассел, — без малейших эмоций произнес Джо. — Предлагаю встретиться через час в кафе напротив станции «Скорой помощи» в Тернем-Грин, откуда был похищен Бёрджесс.

Детектив-сержант Брайан Томпсон уже был на месте к тому моменту, как Джо вошел и сел за стол.

— Откуда у вас телефон Доминика? — начал он, нервно покусывая губу.

— Должно быть, он подбросил его в карман моей куртки, — солгал Джо. — Значит, вы не отрицаете, что знаете его?

— А есть ли смысл? — спросил Брайан. Джо в свое время допрашивал достаточно подозреваемых, чтобы понять: перед ним сломленный человек. — Кто еще знает?

— Никто — пока.

— Почему?

— Почему? Потому что мне нужно, чтобы вы сказали мне, что я ужасно ошибся и что есть совершенно разумная причина, почему вы перезванивались и переписывались с серийным убийцей.

Брайан запустил пальцы в свои редеющие волосы, потом вытянул руки и положил их на стол перед собой.

— Мы с Домом были друзьями, — ответил он.

Джо покачал головой и открыл рот, собираясь что-то сказать. У него было множество вопросов, но он не знал, с чего начать.

— То есть? — в конце концов спросил он.

— Познакомились в середине девяностых, — тихо сказал Брайан. — Он стоял возле писсуара в общественном туалете в Сохо. Это было популярное место встреч для скрытых геев и мальчиков для съема. Тогда он был тощим пареньком… выглядел так, словно его нужно как следует покормить… и я предположил, что он на многое готов, чтобы получить деньги. Он попытался привлечь мое внимание, играя с собой. Я знал таких, как он, до этого арестовывал множество таких «Домиников». Потом он вдруг узнал во мне полицейского офицера — позже сказал мне, что я как-то раз читал в его школе лекцию о наркотиках. Он едва не сломал себе шею, пытаясь удрать оттуда, но я поймал его. Дом боялся, что я отведу его в участок, но я тогда не был на дежурстве и пришел в этот туалет не для того, чтобы арестовывать мальчиков-проституток и их клиентов.

— Тогда зачем?

Брайан посмотрел на Джо так, словно надеялся, что тот сам сделает выводы и ему не придется сознаваться.

— Искали себе мальчика? — спросил Джо, и Брайан кивнул. — Черт! И что было дальше?

— Пришли к обоюдному соглашению. Мы встречаемся, между нами происходит… всякое… потом я перевожу деньги, а он помалкивает. В обмен я представил его другим людям с похожими взглядами, с которыми был знаком… мы оба получали выгоду.

— Какого рода «взглядами»?

— Я представил его людям, которые… предпочитают, чтобы их партнеры были помоложе.

— И сколько лет было Хаммонду?

— Пятнадцать. Почти.

— Господи, Брайан, вы состояли в кругу педофилов? — Брайан не решался поднять взгляд на Джо. — И сколько это продолжалось?

— Два, может быть, три года. Потом Дом начал ходить в спортзал и качаться, и больше не пользовался спросом в этих кругах. Этот парень отличался от других мальчишек, у него были амбиции. Он нашел новых клиентов, которые платили ему во время учебы в университете, но мы все равно держали связь. А когда его мать упилась до смерти, я стал единственной точкой опоры в этой жизни, чем-то вроде отцовской фигуры.

— Не обманывайте себя, — процедил Джо. — Отцовские фигуры не занимаются сексом с уязвимыми подростками.

— Полагаю, вы правы, — с готовностью признал Брайан.

Официантка узнала Джо по его прошлому визиту и улыбнулась, принеся свежий чайник с чаем. Но еда и питье — последнее, о чем сейчас мог думать Джо.

— Это правда — то, что говорят по телику? — спросила она. — Вы нашли того маньяка?

— Думаю, да, — ответил Джо, желая, чтобы она поскорее ушла.

— Я же говорила вам, что он выглядел совершенно нормальным, да? Всегда те, от кого ожидаешь меньше всего, находят, чем удивить.

Джо бросил на Брайана мрачный взгляд.

— Это точно. — Он подождал, пока она отойдет за пределы слышимости, потом продолжил расспросы: — Как же ваше «соглашение» превратилось в эту гребаную кашу?

— Мы не общались больше десяти лет; потом он вдруг неожиданно появился снова, пару лет назад. Хотел встретиться, но я не желал его видеть. Эта часть моей жизни была позади, я был счастлив с Ивонной и детьми. Но он прислал мне видео, где мы с ним вместе, — тайно записал его и хранил все эти годы. Оно было мутным, но на записи был слышен мой голос — я говорил, что хочу с ним сделать. Он присылал мне сделанные им фото и давние сообщения. Сказал, что ему нужна моя помощь с некоторыми именами, адресами и номерами телефонов. Я думал, что когда передам сведения, все будет позади, но он сказал, что вот-вот случится что-то важное, и, нравится мне или нет, я буду участвовать. Я должен был присоединиться к расследованию и рассказывать ему, что происходит.

— Или?..

— Или он сообщит моей жене и девочкам о нас с ним. — Брайан сжал пустую кружку, как будто боялся выпустить ее. Руки его дрожали. — Это раскололо бы мою семью. Он сказал, что к тому же подаст на меня заявление об изнасиловании — и срок давности неважен, поскольку тогда он был несовершеннолетним. Я бы лишился своей работы, семьи, пенсии… всего.

— И что вы сделали?

— Все, о чем он меня просил. Я сообщал ему о ходе расследования; о том, по каким следам мы идем; насколько мы близко к тому, чтобы найти его; когда ему нужно уходить оттуда, откуда он за нами наблюдает…

— Вы с самого начала знали, что он собирается убивать людей?

— Нет!

— Тогда после убийства румын вы должны были сообщить о происходящем.

— Было уже слишком поздно — к этому моменту я уже увяз слишком глубоко. Он пообещал мне, что после их смерти все закончится, но потом убил снова. И снова, и снова, и снова… Я не знал, что делать, Джо. Я был в ловушке.

— А как насчет Бекки? Она была вашим другом. Она уважала вас. Говорила мне, что когда начинала работать в уголовном розыске, вы взяли ее под крыло…

— Знаю, знаю. — Его слова прозвучали сипло, как будто у него сжималось горло. — Но неужели вы не видите, что у меня не было выбора?

— У всех нас есть выбор, — возразил Джо. — И поверьте мне, иногда я выбирал неправильно. Но это, Брайан?.. Вы сообщник в шестикратном убийстве. Как вы сможете жить с этим?

— Я и не смогу, — ответил тот. — Уже не могу. Не спал с тех пор, как все это началось; мне постоянно плохо, когда я пытаюсь есть, меня тошнит, все выходит обратно… я не знаю, что делать.

Они смотрели друг другу в глаза, пока Джо осмысливал то, что услышал. Он знал, что если выдаст Брайана, ему придется признать, что телефон, который ему дал Хаммонд, все еще у него. Тем временем Брайан вытер глаза и снова положил ладони на стол. Он сел прямо и посмотрел на Джо с извиняющейся полуулыбкой.

— И что теперь?

— Думаю, вы понимаете: я должен поступить правильно — ради Бекки… ради них всех.

Брайан испустил протяжный вздох.

— Понимаю. Вы не против, если я схожу в туалет, прежде чем мы уйдем отсюда?

Джо колебался, оценивая варианты. Кафе было одним из длинного ряда торговых заведений. С одной стороны зала располагался запасной выход, ведущий на задний двор, туалеты находились с другой. Брайан никак не мог сбежать, поэтому Джо кивнул в знак согласия и смотрел, как сломленный коллега идет к двери в дальнем углу.

«Как мог хороший человек принимать такие плохие решения?» — спросил себя Джо. Потом вспомнил, как сам порой делал совершенно неправильный выбор. Поиски сестры для него в какой-то момент оказались важнее Бекки и Мэтта, и в результате он потерял одну и едва смог удержать другого.

Джо взял свою кружку и допил чай, потом поставил ее на стол рядом со столовыми приборами, которые оставила официантка. Неожиданно он осознал, что вилки и ножа, лежавших со стороны Брайана, нет. И тут до него дошло. Металлический стул с громким лязгом опрокинулся и упал на пол, когда Джо вскочил и бросился к двери туалета. Распахнув ее, бросил взгляд на единственную кабинку внутри. В щель между дверцей и полом видна была только неподвижная ступня, вывернутая под странным углом.

— Нет, нет, нет! — воскликнул Джо и ударил по двери кулаками, выкрикивая имя Брайана. За его спиной раздались непонимающие возгласы и звук приближающихся шагов. Он отступил назад и занес ногу. Два пинка — и дверь кабинки слетела с петель, обрушившись на тело, лежащее поперек унитаза. Джо отшвырнул дверь за спину и посмотрел в почти безжизненные глаза Брайана. Кровь текла из трех разрезов на шее полицейского; рука его все еще сжимала зазубренный нож, который он взял со стола.

Джо попытался остановить кровь, зажимая раны ладонью, однако понимал, что уже поздно. Не прошло и минуты, как уже второй человек за эти сутки умер у него на глазах.

Четыре месяца спустя

Не могу окончательно поверить, что пишу слова благодарности уже к пятой своей книге.

Я хотел бы поблагодарить своего сообщника и наперсника Джона Рассела за его поддержку и полезные предложения для этой истории. Как обычно, ты невероятен. И конечно же, огромное спасибо моей маме, Памеле Маррс, которая остается самой преданной читательницей из всех, кого я знаю.

Спасибо моему псу Оскару, который пробрался в эту книгу, опередив лишь Трейси Фентон, королеву «TBC» («THE Book Club») в Фейсбуке. Она и восемь тысяч читателей клуба с самого начала были — и остаются — просто великолепными. Спасибо также участникам двух новых книжных клубов, с которыми я познакомился и переписывался в последний год, включая Би Джонс из «Lost in a Good Book» и Венди Кларк из «The Fiction Café Book Club» — я очень признателен вам за вашу поддержку.

Множество людей помогало мне правильно изобразить невыдуманные детали этой истории. Поэтому без какого-либо особого порядка я говорю спасибо всем вам: Саманте Лэйнг и Мэнди Рэй за медицинские советы; Ди Финчу и Эмме Ли за то, что провели меня по парому; Эди Уоткинсу за бесценные рассказы о подземке. Помимо того, выражаю благодарность следующим людям, безмерно талантливым и вдохновляющим: Луизе Бич, Нику Догерти, Джо Эдвардсу, Эндрю Уэбберу, Джулии Лэнгтон, Карен Ли Робертс, Кэт Миддлтон, Джиму Райану, Даррену О’Салливану и Даниэлле Греф.

Также выражаю признательность сотрудникам издательства «Томас энд Мерсер», особенно редакторам Джеку Батлеру и Иэну Пиндару за их энтузиазм в работе над этой книгой. Спасибо также Джемме Уэйн за ее орлиный глаз. Это самая сложная книга из всех, написанных мною, и все вы помогли превратить ее в то, чем я могу гордиться.

Спасибо суперраспознавателям столичной полиции, вдохновившим меня на создание этой истории. Их работа просто невероятна и не столь широко признана, как должна быть. Если вы хотите узнать о них больше, советую почитать следующие материалы:

www.theguardian.com/uk-news/2016/nov/05/metropolitan-police-super-recognisers

www.newyorker.com/magazine/2016/08/22/londons-super-recognizer-police-force

www.newstatesman.com/politics/uk/2016/08/super-recognisers-scotland-yard

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) — английская писательница, философ, борец за права женщин, мать Мэри Уолстонкрафт Шелли, автора романа «Франкенштейн, или Современный Прометей».

Т. е. вес от 100 до 108 кг, рост примерно 193 см.

Твою мать! (румынск.)

Даблдекер — двухэтажный автобус.

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании «Meta Platforms Inc.», была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Отсылка к соответствующему учреждению из цикла о Гарри Поттере.

Ар-деко — стиль на стыке модерна, классики и авангарда, популярный между мировыми войнами.

«Кэнди краш» (англ. Candy Crush) — игра из серии «собери три в ряд», одна из самых скачиваемых мобильных игр в мире.

Имя Нихат записывается латиницей как Nikhat, отсюда и такое сокращение.

Виниры — накладки на зубы для придания им максимально эстетически привлекательного вида.

«Супердрай» — британская марка модной одежды.

В сетевой переписке «х» означает поцелуй любого рода, иногда самый невинный, полностью аналогичный, скажем, приветствию или прощанию, — но в любом случае это признак неформального общения.

Пожарный Сэм — герой одноименного популярного британского мультсериала, идущего в эфире с перерывами с конца 1980-х.

Снап — карточная игра, в которой нужно собрать как можно больше карт: игроки по очереди выкладывают розданные карты, не зная их достоинств и мастей, и первый, кто крикнет «снап» (что, собственно, означает «выкрик»), когда на столе окажутся две карты одного достоинства, забирает их себе.

Около 170 см.

Брексит — выход Великобритании из Европейского союза, осуществленный в 2020 г.

Георгианский стиль — один из британских вариантов классицизма, доминировавший с первой трети XVIII в. по первую треть XIX в; назван по правившим в это время королям Георгам I–III.

Фредерик Уолтер Стивен Уэст (1941–1995) и Гарольд Фредерик Шипман (1946–2004) — британские серийные убийцы.

«Ангелина-балерина» — серия детских книг про мышь-балерину, издающаяся с 1984 г.

Отсылка к одноименному голливудскому фильму 1988 года, где один из главных героев, собственно «Человек дождя», является савантом — лицом с ограниченным развитием психики, обладающим при этом некоторыми феноменальными интеллектуальными способностями (в т. ч. уникальной памятью).

Балеарик — стиль мягкой электронной музыки с довольно медленным темпом, разработанный в ночных клубах Балеарских островов при участии британских диджеев.

«Паровозик Томас и его друзья» — популярный во всем мире британский мультсериал, транслирующийся с 1984 г.

Хорея — генетическое неврологическое заболевание, одним из симптомов которого являются резкие непроизвольные сокращения мышц в результате патологического функционирования мозга.

Около 183 см.

«Хитрец Макгифти и Скользкий Сэм» — серия книг британской детской писательницы Т. Кордрой о двух псах-пекарях, бывших преступниках, ставших расследовать загадочные случаи.

«Ведьма Пачкуля» — серия книг британской детской писательницы К. Умански.

Джейн Теннисон — главная героиня сериала «Главный подозреваемый» (1991–2006), инспектор, а затем и суперинтендант, постоянно преодолевающая пренебрежительное отношение к женщинам в лондонской полиции; роль исполнила Х. Миррен.

Вера Стэнхоуп — главная героиня сериала «Вера», главный инспектор полиции накануне ухода на пенсию, одержимая работой и проблемами своего прошлого; ирония замечания, помимо прочего, еще и в том, что Вера не особо следит за своим внешним видом.

Название песни по-английски звучит двусмысленно: «Любовь — наркотик/медицинский препарат».

Перечислены люксовые марки одежды и аксессуаров; первая — нижнего белья и эротической продукции.

Террин — блюдо, как правило, напоминающее «мясной хлеб» с овощами, залитый поверху желе.

«ASOS» — британский интернет-магазин преимущественно молодежной одежды и косметики, один из крупнейших в стране в своем сегменте.

Мидлендс (букв. «Срединные земли») — географическая и историко-культурная область, куда входят центральные графства Англии.

Международная террористическая организация, запрещенная в РФ.

Нет! Не подходи ко мне (фр.).