Рабочие названия: ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ ОБОРОНЫ (ПЛАН Р., Развиртуализация)
Эта история случилась, когда перестала существовать разница между истиной и заблуждением. Когда память народов подверглась искусной селекции.
Когда виртуальные деньги во все более виртуальной финансовой системе стоили в миллион раз больше, чем всё созданное человечеством за историю существования.
Когда долги государств исчислялись триллионами агонизирующих денежных единиц, и чтобы выполнить свои обязательства правительствам требовалось несколько столетий круглосуточного труда своих и/или чужих граждан.
Когда информационная псевдоосведомленность людей стала вопиющей и всеобъемлющей. Поэтому они перестали удивляться любым, самым невероятным объяснениям произошедшего и происходящего в мире.
Когда религиозная и национальная терпимость возросла настолько, что будущая яростная поножовщина оценивалась как единственный и неизбежный этап человеческих взаимоотношений.
Когда уровень самопознания вышел на новые захватывающие глубины. Люди обнаружили в себе целые Вселенные, некоторые даже проиллюстрировали их. Нащупав эдакие душевные бездны, первооткрывателям пришлось политкорректно подозревать нечто похожее и внутри других окружающих существ – даже внутри вечно голодных аборигенов Конго. Окружающие существа автоматически становились угрозой.
Когда очень многие поняли – завтра они не найдут, что поесть, а очень-очень многие не нашли уже сегодня.
Когда истории о магах, проститутках, гламурных и офисных похождениях опостылели до такой степени, что читатель готов был платить деньги за простую, но реальную человеческую историю.
Вы глубоко неправы, если думаете, что это были последние дни цивилизации. Мы еще на многое способны. Мы способны разрушить даже то, что издалека кажется незыблемым.
Среднестатистический россиянин умер в нем, когда Григорий Александрович Кутялкин с утробным выдохом выплеснул из себя третьего ребенка. Он сразу почувствовал – залп спермы, накопленной мучительным трехнедельным воздержанием, неминуемо движется к цели. Где–то там внутри его теплой, размягченной, ничего не подозревающей женщины.
«Опять мальчик–красавчик, – интуитивно подытожил Кутялкин. – Не иначе к войне. К войне. С прокляяаатою мордвой![1]».
Следом за оргазмом и легкой безмятежностью засвербила и болезненная мысль, не позволившая Кутялкину свернуться калачиком внутри своего удовлетворенного тела и уснуть: «Люди добрые! Je n'ai pas mangé six jours[2]. Забудьте ваши денежки по банкам и углам! – в сознании Кутялкина прозвучала тревожная барабанная дробь из песенки Окуджавы «Поле чудес»[3]. – Как же устроить этот мир так, чтобы мои ребятки жили достойно?».
Гриша периодически мучил себя подобными вопросами, но ответы находил куцые и неубедительные. Многотомные аналитические исследования о ситуации в мире он сводил к придуманному куплету из старой песни:
«эээтот мир устроен не нааами,
эээтот мир устроен мордвой[4]»
Ситуация вокруг складывалась печально. Количество парадоксов и глобальных потрясений вот–вот наберет критическую массу – и тогда Кутялкины будут жить гораздо хуже, чем сейчас.
Гриша раскинул в стороны руки, свесил голову с плеча жены, уткнулся лицом в подушку. Шняга – так Кутялкин называл жену, любила, когда он увальнем обмякал на ней. И до, и после, и вместо.
Она с готовностью вжимала его в себя и не позволяла упираться руками в постель, чтобы снизить тяжесть развалившегося на ней тела. Нет ничего забавнее альковных развлечений. Насладившись тяжестью, Шняга сталкивала Гришу и засыпала.
«Не надо ломать голову над подарком к 8 марта». Практичный ход – наполненные песком куклы. Разного веса – для комфортных эротических нагрузок: light, midi и 100 килограммовая hard–версия.
«Возможно, моим весом она компенсирует отсутствие оргазма?», – размышлял Гриша о клиторальных загадках противоположного пола, стараясь сильнее прижать Шнягу к кровати.
Увядающий член удерживался в изученном, но не разгаданном теле. Ему как и всему остальному Грише было все еще горячо и уютно, но… Стараясь не думать о домашних делах и мировых проблемах, они немного поболтали. Конечно, не о штурмующем яйцеклетку отпрыске – жена пока не догадывалась о нем. Говорили о старшем сыне – предстояло устраивать его в школу.
«Надеюсь, школы в этом году откроют двери для первоклашек, – удрученно думал Кутялкин, каждой клеткой тела ощущая тепло жены и надвигающуюся катастрофу. – «Ничего не поделаешь тут. Всё пока в образцовом порядке, и вокруг ни обид, ни возни[5]».
Скулы Олега Семеновича Андреева (оперативная кличка ОСА) выглядели как покрытые щетиной бугры. Они перекатывались под кожей, даже когда он молчал, и портили общий вид чрезвычайной, неживой ухоженности:
– Ты словно бухгалтерию ведешь, – ОСА крутанул колесиком мышки, просматривая списки «Клуба самоубийц». Он не связывал мелькающие имена с физиономиями тех, кто бродил по подвалам белой остоженской цитадели, чтобы получить деньги, задания, поучаствовать в корпоративах, заслужить тайную сектанскую славу.
Жизнь, пульсирующая за дверью, имела для Андреева плоский схематичный вид. Иначе сложно отправлять людей на мероприятия, после которых они иногда перестают быть живыми. Тук–тук – квадратики, стрелочки, крестики. Тук–тук – справки из моргов, цифры гонораров, сдержанное признание посвященных и высокопоставленных.
У бессменного шефа «Клуба самоубийц» избирательная память и великолепный нюх. Поэтому он обеспечил процветание организации в сердце столицы. Поэтому его привлекают к решению щекотливых имперских задач (иных задач у государства всё меньше). Поэтому он нашел и выгреб из отстойников чиновничьего аппарата незаменимого помощника, свою правую руку и левое полушарие мозга[6] – Павлова Гену.
Сидящий напротив Гена легко угадывал, какое дело штудирует ОСА, и моментально реагировал на реплики. Павлов назубок знал разношерстную братию Клуба – волонтеров, сочувствующих, вступивших по убеждениям, из–за сердечных травм, ради заработка, острых ощущений.
– Савельев?
– но Гена уже
скептически
качал головой.
Андреев
оторвал
взгляд от
экрана
ноутбука, на
котором
всплывали
емкие
выкройки
информации, посмотрел
на Павлова и
добавил. – Сам вижу.
Образование –
полный
боекомплект.
Здоров.
Карьера
складывается.
Хлопонин–Прохоров–Потанин
style. Семья…
Павлов вновь недовольно закряхтел:
– Вы опять голосить начнете, минхерц. Осмелюсь на упрямство – не могу никого советовать, пока не узнаю цель задания. Как можно что–то предлагать, если не знаешь – их завтра принесут в жертву Аль–Каиде или включат в бессмысленный медицинский эксперимент? Или подкладывать начнут под всякого – от Стросс-Кана[7] до Берлускони?
Конечно, Павлов передергивал. Эти намеки – отзвук недовольства от затянувшегося заседания над списками. Гена переживал, что не дал ни одного дельного совета. Для будущей акции необходимо как минимум двое – не подобрано ни одного из внушительного списка «Клуба».
Но это не повод роптать! Руки Андреева замерли над миниатюрной клавиатурой – даже Павлов не имел права бросаться здесь столь громкими замечаниями. Мимолетная пауза могла стоить двести тысяч рублей – премиальные Гены за каждую удачную операцию. Руки ожили ровно в то мгновение, когда шеф решил не делать выговор за недопустимые речи.
ОСА предпочел бы, чтобы и мыслей подобных не было.
В истории «Клуба» имелись неприятные червоточинки, о которых лучше не вспоминать. К примеру, двое ребят – Санек и Валек, которых передали террористам в качестве гарантии безопасности, или полеты Марьянова над вулканом Eyjafjallajokull[8] и Гримсвотн, или «группа семи», направленная на ликвидацию аварии на АЭС «Фукусима»[9], или девушка со славным именем Лига, пожертвованная вьетнамскому синдикату для медицинских экспериментов. Это были запутанные правительственные многоходовки. Кровавые, никем не замеченные раны в груди Андреева. Детали он предпочитал не знать. Решения по ним принимал не ОСА. Заказ поступал от людей повыше, благодаря которым «Клуб» процветал все эти годы.
К тому же Лига осталась жива. Почти.
ОСА спустил рукава мягкой клетчатой рубашки, скомандовал «пойдем, пройдемся, бюрократ» и первым вышел из своего бункера. Метрика Савельева навела на мысль, кого завербовать для следующего, важнейшего в истории Клуба Задания.
«Почему «важнейшего»? – Андреев впервые задал себе этот вопрос, сам и ответил. – Потому что наконец я сделаю то, ради чего создавался клуб – спасу миллионы людей, пожертвовав… Сколько их будет в это раз? Двое? Трое?».
ОСА решил подумать об этом позже.
Всплытие на поверхность ночной Москвы еще и для того, чтобы забыть о делах. У руководства Клуба неписаное правило – «деловые разговоры исключительно на рабочем месте». Не из–за боязни прослушки. Просто темы для обсуждения столь деликатные, что язык слушается и повинуется только в кабинете у шефа. Принимаемые там решения на свежем воздухе кажутся злодейскими и нереальными, если бы не сводки новостей, в которых иногда мелькали имена тех, кто чуть ранее беззаботно прохаживался по коридорам остоженской цитадели.
Тела Гриши и Шняги, с разбега взяв тридцатилетний рубеж, непоправимо деформировались – лишние складки, морщины, оплывающие контуры. Свеча горела на столе. И еще одна свеча горела.[10]
Казалось, можно восстановиться – подкачать мышцы, убрать лишние килограммы, подкрасить волосы. Имелся и более легкий способ – пристально всмотреться в большое зеркало в спальне. Они часто так поступали – голые, близко–близко к зеркальной поверхности. Шняга на переднем плане, Гриша обнимает ее сзади. Прищурившись, снимали покровы, наброшенные временем. В отражении проступали те, кем они были десять лет назад.
Она – лебединая шея, маленькая легкая грудь, плодородная попа, изящная уточка носа, двухсантиметровые ресницы, позволявшие ей не краситься. Некрашеная Вы даже краше. Шняга могла бы стать рекламной иллюстрацией кошмарной Вселенной, в которой не изобрели Фотошоп. Шняга как и Софья Ковалевская не нуждалась в искусственной доработке образа – произнесешь фамилию, и сразу перед глазами формулы. Ничего лишнего. Математически точное исполнение идеального воплощения естественности и женской силы.
Он – как слово «вечность» за полярным кругом, как многие в это мозаичное время, в неприцельном исполнении рассыпался на фрагменты. Даже в зеркале. Одного человека не собрать, а несколько големов – пожалуйста. Не личность, а свалка расколотых античных статуй со стертыми чертами. Или уютное и безобидное собрание заблуждений.
Проникнуться таким человеком непросто. Полюбить почти невозможно. Ну разве что узнаешь, что под языком у него всегда ампула с цианистым калием. А дальше как в пособии «убей в себе мизантропа» – «Рекомендация №1: если вы оглянулись, а кругом свиные рыла, представьте, что этот ничтожный человек коллекционирет изображения с добрым приведением Каспером, рассматривает их вечерами и улыбается. А у того есть больная мама, он о ней заботится. А у безликого рядом с ним есть имя». Например, Григорий Александрович Кутялкин. Сейчас во рту у него медленно тает смертельный яд! Не просто смертельный, а бескорыстно смертельный, смертельный ради другого человека. Сразу наводится резкость – и лицо у него одухотворенное, и губы волевые, и решительность со смелостью в каждом движении.
Подумаешь – черты не складываются в одно целое, зато яд под языком, аскетичная короткая стрижка, выносливые ноги-столбики, брежневские брови на волчьем путинском лице, глубокие глазницы, из которых безошибочно бьет по миру отрепетированный взгляд грустных серых глаз. Палка палка огуречик, вот и вышел человечек, а теперь добавим крови, получился он суровый.
Гриша и Шняга одинакового роста – 183 см. Одинаково сутулые. Одинаково обезображены интеллектом. Диаметрально разные характеры. Судьба, предсказуемо счастливая, если бы ее не поместили в гигантский испытательный полигон столицы. Гриша и Шняга не смогли доказать себя в Москве.
Москва – тысяча неизвестных в уравнении, сплошь переменные поля. Город, бестолково шумный, внезапно затихающий в темноте жилых дворов. Плохо склеенный, пахнущий тысячью разных запахов, исполосованный шрамами иррациональных дорог. Город, в котором свет и тьма, сила и слабость, вера, отчаяние и порок перемешаны так расточительно, что этой смеси хватило бы на десяток столиц. Москва – все еще готовая и готовящаяся стать отправным пунктом нового мира. Город, достойный любой роли.
Он просто бесследно переварил еще две судьбы. Всего–то.
Гриша, ловко и вовремя откликаясь на реплики жены, попутно размышлял о сложностях современного мироустройства, нехватке денег и славной биографии предков.
Доблестные родичи не обеспечили Кутялкиных ни жилплощадью, ни рентой, ни связями, которые позволили бы спокойно работать, отдыхать, лечиться, учиться, устраивать детей в детские сады, школы, институты. Все приходилось делать самим.
Сейчас предстояло самостоятельно спасать мир.
Оба были стойкими прагматиками. Никакого декадентского флёра: предприятие приносило прибыль, обходило острые углы закона, большинство акций проводилось с согласия членов Клуба и тех, кто его курирует. Следовательно, эмоции лучше придержать для личной жизни.
Андреев и Павлов вышли на Остоженку, постояли на крылечке элитной многоэтажки, которую втиснули в пьяные повороты «золотой мили», норовившей скатиться к Москве–реке. Спокойствие жителей дома и бурлящую адреналином вотчину Клуба охраняли вялые охранники. Учитывая уровень их денежного удовольствия, они фильтровали даже воздух – на подступах к дому он казался не таким пыльным.
Следующие десять минут между шефом и идеологом Клуба улеглись в два слова.
– «Генацвале»? – предложил Гена ресторан.
– По Стивенсону? – ОСА обозначил выбор, когда они оказались в полутемном погребке.
Гена кивнул. «Стивенсоном» между собой они называли темное пиво. За бокалом porter’a лучше всего обсуждались одержимость эшеров[11] и наивное творчество английского писателя[12].
В Клубе Андреева всё складывалось иначе, по–взрослому – технологично и ответственно. От хрестоматийного общества осталась добрая воля участников и вывеска, чтобы посвященные подозревали все что угодно – поиск легкой, достойной смерти, пафос, забаву, максимализм. Лишь бы не связь с госорганами, не великодержавные замашки маскирующейся под трухлявый пень империи.
Периодически ОСА возрождал традиции – тогда самоубийцы тянули жребий. Поскольку каждая акция хорошо оплачивалась, торжественные и карточные стивенсовские ритуалы культивировались не из–за почитания или боязни смерти, а для привлечения новых впечатлительных волонтеров.
ОСА старался объективно оценивать степень риска для своих подопечных, всегда был откровенен и не брался за наиболее прибыльные дела со 100%–ной вероятностью смертельного исхода.
– Наши? – спросил он Гену, дернув подбородком в сторону троицы, тихо хлебавшую что–то в другом полутемном углу зала.
– Шпагин и Ко, – доложил Павлов, не сдержав гордости за свои кадры.
Шпагин – личность легендарная. В прошлом году он и его друзья–мизантропы отправились на шельф Северно–Ледовитого океана. Они проработали две недели под давлением 1,5 атмосферы. Они были молоды, поэтому выжили. Когда ребята вернулись из реанимационного центра в Липках, у каждого на счету числилось по 1,5 миллиона рублей. Миллион за каждую атмосферу.
ОСА уважительно относился ко всем присоединившимся к его организации, даже бездельникам–блоггерам из Народного фронта, но особенно ценил квалифицированные кадры. К сожалению, технологичные задания редко случались в текучке Клуба. В основном, процветала подёнщина с риском 5% – гримировка под Кадырова с последующими поездками по Москве и весям, перевозка налички в Сочи, Цхинвал и Минск, медицинские эксперименты с вакцинами против гриппа.
– Вуаля. Я знаю, кого выбрать. Осталось только прикинуть, в какую мясорубку эти счастливчики попадут, – рот ОСА перекосило, бугры на скулах разрослись как щеки у белки–летяги – это означало смущенную улыбку.
Павлов вгляделся в пасмурный лоб Андреева и, словно что–то прочитав там, пробормотал:
– Батюшки святы! Ты не знаешь, какую музыку заказали для наших гробов.
Шеф кивнул. За тринадцать лет существования Клуба Андреев впервые имел лишь смутные догадки, зачем жертвует своими лучшими волонтерами. Стратегическим резервом.
«Раньше такого не могло случиться. Видно наш «поезд в огне» еще и под откос идёт», – добавил бы Павлов, если бы не смотрел сейчас в глаза ОСА. Пожизненный шеф клуба не представлял, на какую смерть он собрался отправлять своих ребят.
Как и многие они мечтали вытянуть счастливый столичный билет – проездной в счастье, без ограничения количества поездок, не вложив в это усилий, соразмерных чаемой награде.
На исходе прошлого тысячелетия Шняга гарантировала – «мы обязательно оседлаем нолики». Ноликами она называла первое десятилетие двадцать первого века. Набросить на них упряжь, приручить, казалось ей пустяковым делом.
Евгения Николаевна Кутялкину, в девичестве Женька Смирнова, получила великолепное образование, идеально владела русским, немецким, английским, легко сходилась с людьми, умела убеждать и руководить ими. Поклонники ходили толпами. Каждое неповторимое студенческое лето Шняга выбирала работодателей, предлагавших практику. Панорама возможностей будоражила воображение.
«Нолики» начисто обманули! Осечка следовала за осечкой. Две иностранные фирмы, которым Шняга посвятила свой стартовый пыл, свернули деятельность в России. Четырежды она начинала всё сначала. До девятого месяца беременности бегала на работу: с Ромкой в компанию по производству мороженного, с Сенькой – на машиностроительный завод.
Увы, она осталась в стороне от лестниц, лифтов и прочих подъемных элементов наверх. Все ее надежды и чаяния постепенно закольцевались на Грише. Теперь она жила его жизнью.
В отличие от Шняги, Кутялкин не имел радужных ожиданий. Не рвался на работу. Любую деятельность воспринимал как досадную нагрузку. Каждый новый человек мог стать для Гриши стрессом.
Кутялкин старался никого не подпускать к себе слишком близко. Если общался, то исключительно на расхожие темы, и тогда собеседники оставались похожими друг на друга безобидными голограммами. Как только к голограмме прирастало что–то личное, появлялось содержание, шероховатости, продольно–поперечный разрез, Гриша не понимал, что делать с «новым» человеком, терялся, часто вел себя неестественно, не вовремя молчал, невпопад улыбался. Потом мучился.
Гриша предпочитал не сближаться с новыми людьми. Ему вполне хватало жены, сыновей, родителей и двух друзей («дистанционных, латентных», как он сам их называл из–за того, что в основном они пребывали в отдалении от его ежедневных маршрутов).
Тем не менее, он не переставал плодить ошибки в общении и витиевато, но одновременно неуклонно поднимался по карьерной лестнице – петляя, иногда на месяцы, замирая на ней, иногда перескакивая через ступени.
Не существует одинаково одаренных людей. Также и в семье – сумма достижений одного обязательно выше суммы достижений другого.
Шняга умела считать–взвешивать, умела радоваться за Гришу, тоскливо мирилась с горечью собственных поражений. Кутялкин, осознавший, что его сторона качелей навсегда перевесила успехи жены, пытался испытывать чувство вины.
Это удавалось, если он смотрел в детские близорукие глаза Шняги или оценивал, как годы стирают ее модельную внешность, рисуя взамен что–то более родное, пусть и не столь завораживающе-неприступное как прежде.
Однажды он случайно увидел, как она плачет – тайком, горько, беззвучно. Кутялкин догадывался – эти слёзы не от того, что Шнягу кто–то обидел. Скорее наоборот – всё у неё здорово: заботливый муж, очаровательные сыновья (они с Гришей называли их «бублики»). Просто не состоялась некая важная часть Шняги – оказались бесплодны полученные знания, профессиональные навыки, бешеная работоспособность.
Кутялкин давно пришел к выводу – настоящая любовь может проявиться не раньше, чем после пяти лет совместной жизни. До этого происходит всё, что угодно – играй гормон, скука, забота о потомстве, но только не настоящее чувство.
Шняга очень точно подытожила результат первых десяти лет брака:
– Ты добился, чего хотел. Теперь всё, что я чувствую, думаю, вижу, я хочу делить с тобой. Если я не рассказала тебе о чем–то, значит, этого попросту не произошло. Понимаешь, ты – мои глаза, уши и сердце, – созналась Шняга в минуты искренности. – Я словно живу для тебя. Вместо себя. Тобой.
В остальное время она пыталась доказать ему и всему остальному, гораздо менее весомому миру, что отлично справится и без Гриши.
За эту любовь Кутялкин планировал расплатиться жизнью.
Издалека Павлов и Андреев напоминали друг друга. Оба поджарые, коротко стриженые, хорошо, но нейтрально одетые. Выглядели как заслуженные, чуть перезревшие менеджеры торгового зала – одухотворенные тем, что через несколько дней пойдут, наконец, на повышение. Один гладко выбрит и многословен, другой щетинст, молчалив, убедителен. Никто не заподозрил бы в них идеолога и руководителя преступной организации.
Неочевидных отличий было гораздо больше. ОСА говорил тяжело, иногда неразборчиво и велеречиво. Но уверенно. Словно сваи вколачивал.
Павлов – частил, был точен в формулировках.
Андреев не потел. Он не пользовался парфюмерией. Его тело не пахло. Когда он молча стоял в стороне, казалось – его нет. Или вот–вот не станет. Он исчезнет или обратится другим существом. Но смутный привкус угрозы надолго достанется этой точке пространства.
«Шеф не отсвечивает, – объяснял Павлов жене. – Феноменальная способность».
Гена Павлов был подвижен и суетлив, но от него, в отличие от Андреева, не исходило опасности.
– Есть у меня на примете кандидатура. Никогда не значился нашим волонтером. Привык во всем сомневаться и лежать тюфяком, пока не пнут, – Андреев впервые нарушил правило - не разговаривать о делах за пределами бункера.
Павлов попытался скрыть досаду от того, что не понял намека, что не знает кого–то из потенциальных кадров, что его помощь не потребовалась.
– Не обижайся, дружище. Этот человек не для твоей бухгалтерии. Совсем другого сорта. Из серии «мне ничего не надо, если бы не…»
– И чего он хочет от Клуба? – Гена спросил это жестко как «чего он хочет от России», «от правительства и лично товарища Путина». Он вообще как чиновник («бывшим не бывает») оставался суров к карьеристам, даже если их честолюбивые дерзания были связаны со смертью.
– Он, как и многие у нас, не столько жизнью рискнуть желает, сколько словить волну, забуреть, серьезно продвинуться в пищевой цепочке. Но у него есть глобальное отличие от подобных ухарей. Отличие, которое делает его нашим человеком. Не поверишь – ему требуется неоспоримое доказательство, что он совершил все возможные подвиги для благополучия своей семьи. Для себя доказательство. Типа индульгенции за подписью Всевышнего или нашего отдела кадров, – скрежет, раздавшийся изо рта Андреева, менее всего походил на смех. – И желательно, чтобы для получения эдакой справки необходимо было приложить минимум усилий при их максимальном значении.
– Олег Семенович, Вы только что расписали одну из формул самопожертвования.
– Ты же знаешь – самопожертвование бывает деятельным, ежедневным, тяжелым как рабский труд. Люди, готовые на такое, не наш профиль. Сейчас России нужны Матросовы, а не Леллисы[13].
Павлов внимательно смотрел на шефа, ожидая указаний, но ОСА переключился на мелочи. Лишь после второго стивенсона, протянул визитку Кутялкина – начальника отдела юридического сопровождения проектов Департамента… и еще несколько бессмысленных строк:
– Время играет против нас. Сделай так, чтобы Григорий Александрович увидел меня уже завтра.
Гена удивленно поднял брови, но обсуждать указание шефа не стал – сегодня он выбрал свою квоту на недовольство.
«Невыносимая легкость бытия» ежедневно утомляла Кутялкиных настолько, что зачастую они обрывали беседу на полуслове и без сил засыпали, тесными неудобными объятиями компенсируя недосказанное. В отсутствии нянь, домработниц и гувернанток двое детей плюс работа пожирали время вокруг быстрее, чем лангольеры[14].
Как бы они ни уставали, какой бы ссорой ни завершился вечер, Гриша и Шняга перед сном всегда говорили друг другу одни и те же слова - называли их «ночная сказочка».
Гриша шептал: «Забирюлик, ты мое самое Главное Украшение, и Жирок, и Крабик, и Нянечка. И Девчушка, и Капуста. И Подружка, и Чмопс, и Шняга. И моя королева. Я люблю тебя!».
Шняга отвечала: «И я люблю тебя, Кадмик – Вонючка, Серые Ушки, Хоббичьи Ножки, Упругая Попка. Самый красивый, самый прекрасный, самый гордый, самый стройный и самый сильный мальчишка на свете! И Драник, и Ароматный Умныш, и Теплыш. И Великий Интерпретатор. И Пачуля. И мой Капитан».
Произносилось все это скороговоркой, на одном дыхании, но искренне и с выражением. За каждым словом вспоминалась своя неповторимая история.
Сказочного текста у Шняги было побольше да и память у нее не давала сбоев. Гриша же постоянно что–то путал и в семейных сказочках, и в домашних делах.
Они отвернулись друг от друга, вложили между ног маленькие «междуножные подушки» – один из незаменимых атрибутов семейного сна и шуток: «Как другие обходятся без междуножных? Дикие люди! Когда косточки на коленках трутся друг о друга – совершенно невозможно заснуть».
Шняга как обычно выключилась моментально. Теперь Гриша мог не отвлекаясь думать о неизбежных будущих катастрофах и неотвратимости будущих лишений.
На рубеже тысячелетия казалось - время нацелилось торопливо, безболезненно пронзить 21–ый век и без труда доскакать до середины столетия. Теперь его течение словно увязло в трясине. Если год–два назад оставалась возможность вырулить, исправить, изменить ситуацию, то теперь обстоятельства, долги, оружейные арсеналы, расстановка сил, доктрины, военные конфликты, тлеющие на шахматной доске планеты, начали диктовать злую волю и план действий.
Отныне ни один человек на планете уже не мог быть спокоен за свое будущее.
Скоро все точки над i должны быть расставлены. Тогда станет более понятной участь старших и младших Кутялкиных. Однако, Гриша не собирался оставлять процессы дезинтеграции мировых систем на самотек. Он чувствовал, что если сейчас не поднимется с постели, не сделает «ну хоть что–нибудь», шансы его семьи на выживание существенно снизятся.
Он тихо выскользнул из–под одеяла, взглянул на часы – 00:37, заглянул к спящим бубликам, взял краску и пошел закрашивать очередные матерные откровения. Высокохудожественные и топорные произведения местных сквернословов регулярно появлялись в подъезде и лифте.
С каждым взмахом кисти, Гриша чувствовал, как крепнет скорлупа, в которую он прятал свою семью. И все–таки она не устоит перед нарастающим внешним давление, уже готовым раздавить менее хрупкие и более состоятельные ячейки общества.
Кутялкин не хотел быть погребенным под осколками этого мира, поэтому решил найти Олега Андреева – единственного стоящего работодателя за всю неубедительную карьеру Гриши. Встреча с Андреевым была мимолетна и случайна, однако тот успел объяснить Кутялкину некоторые глобальные нелепости современности.
Как ни странно это звучит, но если откинуть промежуточные размышления, на многие вопросы политиков, рабочих, тунеядцев, нищих, конспирологов, либералов, а также просто хороших и честных людей ответ звучал однозначно – «Клуб самоубийц».
Гриша больше не мог позволить себе проноситься мимо неизбежного поворота своей судьбы. Он знал – Андреев способен гарантировать семье будущее. Пусть не самому Грише так хотя бы жене и детям.
Прежде чем отправиться домой, ОСА изучил еще одно дело. Андреев спокойно даже утилитарно относился к женской красоте, однако, подборка фотографий в досье в очередной раз заставила притормозить скольжение колёсика мышки.
Фотографии подтверждали давнее убеждение ОСА «и в сексе, и в дуэли, всегда и везде – главное глаза».
Зеркало души Наталии Кох – одного из самых заслуженных волонтеров Клуба, было продуктом высочайшей перегонки отборных зрительных органов, выращенных на Средиземноморье. Это зеркало разило наповал.
– Бедная девочка, – прошептал Павлов, увидев, чье дело просматривает шеф. Гена едва ли не единственный в Клубе считал, что глаза Наташи Кох не призывают, не соблазняют, не околдовывают, а умоляют. Павлов назубок знал историю её болезни.
– Ты хотел сказать пропащая, тупоголовая курва? – холодно спросил Андреев. Он не любил сантиментов. Ему не нравились Моника Белуччи, Софи Марсо и Пенелопа Круз. Тем более полвторого ночи. Чудовищные факты биографии волонтёра НК ни разу не помешали его крепкому сну.
– Вы не верите в искупление?
– Я верю в возмездие. Я нашел Григорию Кутялкину гремучего компаньона. Я нашел единственного человека, который сможет вытащить на поверхность будущего немного прошлого, – прогудел ОСА туманный вывод и закрыл окно программы.
Когда кто–нибудь говорил по поводу его «успехов» в карьере Гриша задумчиво добавлял «да–да, у меня еще и член маленький». Карьера Кутялкина, да и жизнь его в целом представляли скорее не очень успешные (по меркам Гриши) проекты, не подразумевающие искреннего живого участия автора и исполнителя главной роли.
Кутялкин не сказал бы, что ему категорически не нравится работа или семейная жизнь. Просто у него не получалось активно и от души соучаствовать тем людям, которые крутились вокруг него, суетливо прожигая отмерянные дни. В их круговращении он не видел особого смысла и интереса.
Гриша безусловно предпочел бы всем фронтам своей и без того не бурной деятельности диван, тихих улыбчивых, бесконечно преданных родственников за стеной собственного кабинета, книги, экраны ноутбука и телевизора. Что делать с компьютером и ТВ Гриша бы разобрался всенепременно и на долгие годы.
Судьба складывалась так, что на отдельный кабинет он мог не рассчитывать. Ни дома, ни на работе. Работы Грише выпадали не хлебные. Зато не пыльные – тяжелые деньги приходилось зарабатывать легкой бюрократической службой.
По кабинетам Кутялкин продвигался эдаким офисным фокусником – что–то скрыть, что–то добавить, приукрасить достижения, значимость исполненного. Получался вполне себе нужный сотрудник, легко маневрирующий на сложном рынке труда.
Копилка образований, риторический талант, базовые технические и гуманитарные знания, умение жонглировать фамилиями, скабрезными фактами развития многострадальной национальной экономики – все это позволяло Грише вот уже десять лет перемещаться из одной компании в другую, оставляя за кормой хорошую память работодателей.
Вместе с тем, Кутялкин оставался человеком поверхностным, сентиментальным, с плохой памятью и небогатым набором навыков. Ему удавалось камуфлировать слабые стороны и ловко выдавать себя за другого – профессионала, специалиста, умного, заботливого парня, примерного семьянина, но только не самого себя.
Даже если бы свыше поступил приказ «яви себя настоящего», Гриша не смог бы вывести на свет Божий цельную конструкцию, потому как состоял из кусков, пририсованных по ходу движения, поглотивших, переваривших его суть. Нетронутым оставался фрагмент, в котором Гриша оставался неподдельным. Это фанатичная, безусловная, безрассудная, душераздирающая любовь к сыновьям. Иногда Кутялкину казалось – он весь состоит из этой любви. Даже просто воспоминания о бубликах вышибали из него слезы нежности.
Если бы любовь могла что–то оправдывать, она бы списала в ноль многое сделанное и несделанное Кутялкиным. Она компенсировала, преумножила бы до небес все его несовершенства.
Сам же Гриша давно извинял свои суетные, незрелые, порой глупые мысли и поступки тем, что переполнен далеко не самым содержательным, но светлым чувством, а точнее попросту вытеснен своими детьми из самого себя.
Не случись у Гриши жены и бубликов, он давно бы лежал под баобабом в Гоа и в перерывах между серфингом достигал просветления. Семья же потребовала от него чуть более деятельного участия в судьбе цивилизации.
Кутялкин обещал, что сделает жизнь Шняги легкой, творческой и беззаботной. И пока не планировал отказываться от этого обещания. Для сыновей же требовались сущие пустяки – победить несправедливость во всем мире и сохранить его политико–экономическую устойчивость.
«Хотя бы до той поры, пока бублики не вырастут и смогут сами предотвратить армаггедон».
Гриша не хотел растить Сеню и Рому в пещере вблизи ядерных помоек либо под чутким руководством очередных варягов.
«Хочешь изменить мир, начни с себя».
Десять лет упорного стремления приложить руки к изменению в обществе и экономике, научили Кутялкина простой истине – в России реальные дела делают только самоубийцы.
Он переходил из тусовки в тусовку: клуб молодых обществоведов, движение «Образ Будущего», форум Глобальная Авантюра, «Наши», «Местные», проект «Альянс», народный фронт Путина, даже коммунисты, пока не понял, что слова, которые с пылом произносятся на площадках всеобщей модернизации, влекут за собой только слова. И еще слова. И еще. И немного лихих денег тем, кто давно уже ни во что не верит.
Оказалось, успешного бизнесмена, филантропа О.С. Андреева, близкого к тем, этим и даже к силовикам и ястребам разной масти легко найти в тусовке громкоголосых активистов. Точнее он сам быстро распознал потенциального волонтера «Клуба самоубийц».
– Это что–то вроде бизнес–проекта, за который, о–опля, не заплатят денег. Но который, о–опля, может продлить твою никчемную жизнь, – так было проще объяснить Димке планы выживания в ближайшем будущем. Кутялкин наклонился к другу и заговорил тише, чтобы тот понял серьезность заявлений. – Когда начнется паника, наша с тобой ударная группа заработает на полную, – поймав вспыхнувший взгляд Димки, добавил. – В смысле РАБОТЫ, а не бабок.
– Как только мне говорят «тру-ля-ля без денег» – я угадываю скользкую криминальную начинку, – Димка подмигнул Грише. Пока остроносая официантка убирала посуду со стола и меняла пепельницу, они молча рассматривали солидную публику, степенно ужинающую в «Мече». По лицам Кутялкина и Дмитрия Рогова проскальзывали тени превосходства, которое они чувствовали, зная то, на что другие поленились обратить внимание – сценарии развития мирового кризиса давно опубликованы и исполняются почти без отклонений.
– Пойми же – скоро никаких денег не будет, – продолжил Гриша, хлопнув рома (500 р. стопарь). – Ни бумажных, ни золотых, ни серо–буро–малиновых.
– Ага. Одно сплошное телевидение, – расплылся в улыбке Димка, но заметив раздраженную гримасу Кутялкина, поправился. – Ладно–ладно, остынь. Я записываюсь в твою команду. Готов признать – ты гуру, и враг у ворот. Зло шагает по планете неразборчиво. Либо мы этих пидоров, либо они нас[15]. Нас специально учат пользовать телочек, жарить шашлык, наслаждаться деталями машин и мужественно выполнять бизнес-планы. Чтобы, когда пришел враг лютый и беспощадный, мы покорно отправились в расход, – он потрогал распечатки на столе, словно набираясь веры к словам друга. Закончил с интонациями доброго, но расстроенного непослушным пациентом доктора. – Неужели ты во все это веришь?
– Ты опять?! – взорвался Гриша. – Тебе, что справку от архитекторов коллапса принести?!
– Извини. Убедил. Нам вот–вот хана. Факт. Вилы. Что дальше, учитель? Мы же не будем заранее запасать оружие. Это некрасивая уголовная статья.
– Не будем. Когда все случится, необходимо в течение суток получить контроль над чем–нибудь серьезным. Продовольственной базой, полусотней стволов, газотурбинной установкой мегаватт на двадцать. До этого момента ограничимся гладкоствольным и травматическим. Заранее наметим, где можно приобрести или приватизировать боекомплекты.
– Сутки у нас будут? – Димка огляделся. Наверное, ему так же как и Грише было невероятно сложно представить, что окружающая монументальность растает как дым.
– В лучшем случае. Наверху спланировали каждый шаг. Как только начнется, в течение трех–четырех дней введут чрезвычайное положение, комендантский час, подтянут военных, разобьют города на сектора. Мародеров и вольнолюбивых зевак с оружием будут расстреливать на месте. Спустя неделю ограничат теле– радиовещание, прикроют неконтролируемую часть Инета, сделают предупреждение говорливым редакциям, выпустят в обращение цифровые талоны.
– Талоны?
– А ты как думал? – Гриша выхватил из кипы распечаток листок с одним из возможных сценариев. – Чтобы чехарда с деревянным и прочей макулатурой не угробила особо нервных, на первое время биржи закроют, банки уполномочат совершать только ограниченный список операций. Продовольствие будут отпускать по пластику с индивидуальным штрих–кодом. Для тех, у кого нет социальных карт, пластик уже нарезали. Дополнительные многоплоскостные сканеры второй год на складах пылятся. Впрочем, либеральные коммерсанты смогут увеличить продажи майбахов, плазмы и ананасов за кэш. Потом сдадут его в ЦБ. На вес. С радостью и слезами умиления. Этот пункт тоже есть в сценарии.
Кутялкин ткнул в листок. Димка отвел взгляд, уткнулся в мобильный. Гриша попросил счет и набил смс–ку Шняге: «завис с ДР не спи к началу Безумной ночи любви УСПЕЮ». Сегодня они с женой договорились вновь играть по–взрослому – решили перебороть нездоровую привычку откладывать «это дело» на потом.
– Ты уверен, что пятисот человек достаточно?
Гриша кивнул. Он ни в чем не был уверен:
– Группируем в зависимости от их возможностей. Отдельно тех, кто будет заниматься оружием. Желательно в эту категорию побольше реальных военных. Отдельно людей на продовольствие. Вряд ли впишем агроолигарха Лисовского и прочих лис, но пяток человек, связанных с ритейлом и складами в Подмосковье, обязательно наберем. Далее идут чиновники, желательно МВД, ФСО и МЧС.
– Крупных подмосковных землевладельцев неплохо бы выделить, – вступил с инициативой Димка и по привычке оплатил счет за двоих. Гриша по привычке не протестовал – Димка зарабатывал вдесятеро больше него. – Может денежные мешки начнем охмурять?
– Сейчас лучше подружиться с пешкой из Минтранса, чем с куркулем, у которого запас зеленых, но нет производственных активов. Я же объяснял, как начнут рушить вертикали власти. Представь, у тебя сто сорок миллионов голов потенциально голодного населения, пять из них весьма агрессивного плюс великая вероятность неадекватных наездов из–за рубежа. Правильно – ставим армию и все продовольственные цепочки в стране на особый контроль. Всех, кто будет воду мутить, изолируем от кормушек. Большинство вопросов в стране начинают решать погоны. Наши рулевые обязательно будут нащупывать баланс – силовики против хозяйственников, внутренние генералы против ястребов и т.д. В эту кашу полезут и горячие головы, которые со своими оффшорами станут никем и нечем. Им быстро мозги вправят. Поверь, нашу с тобой горизонталь, нашу с тобой сеть оперативного реагирования, которую и вооружать особо не надо, быстро отметят и приспособят. Пятьсот верноподданных боевиков – не безделка. Возможно, они будут много интереснее и практичнее, чем весь кадровый резерв Президента и Правительства.
И здесь Димка задал самый главный вопрос:
– Почему ты думаешь, что наш план сработает? Что мы впишемся в новую систему? Ты же сам говоришь – сценарии исполняются. За всеми разворотами в глобальной экономике уже стоит гвардия с золотыми погонами.
– Точно. Но общая расстановка групп влияния давно превратилась в очаровательный хаос. Большинство конспирологических связей внутри нашего информационного общества надуманы. Мировая закулиса – как «волшебник из страны Оз»: сдернешь занавес и поймешь, как он на самом деле слаб. Все эти Ротшильды и Ко полагаются на иллюзию. Как только иллюзия исчезнет, они превратятся в кучу слабых и старых людей. Эта бесконечно запутанная сеть, ячейки, клубы, комиссии, группы влияния перестанут что–либо значить. Наступит время, когда будут сломаны прежние иерархии богатства и власти. Достижение вершины каждой из них будет укладываться в несколько незамысловатых действий. Сейчас никто уже не понимает, что происходит в мире и к чему вся эта несуразица приведет. Однако, все делают примерно одно и тоже – укрепляют силы, вербуют сторонников, собирают вокруг себя тех, кому можно доверится.
– А как же война, о которой ты говорил?
– Я говорил о виртуальной войне. Будут изнуряющие попытки оппонентов разбудить как можно больше внутренних врагов. Телефонные номера личного состава почти любого мало–мальски состоятельного воинского подразделения давно в базах основных разведок мира. Вот и будут смситься до полнейшего саморазложения да подавлять голодные бунты. Никаких танковых атак. Большие батальоны больше ничего не решают. Да не тряси ты головой! Конечно, те, кого уже списали в расход, арабы, Центральная Африка, повоюют вволю друг с другом, но тех, кто с разделяющимися боеголовками гоняет по Красной площади, это не коснется.
– Страшно всё это, – Димка улыбался.
– Не похоже, что тебе страшно, – Гриша насупил брови. – Страшно, что процесс дезинтеграции – стал для многих крайне любопытной штукой. Они наслаждаются его изучением. И ты – закупайся попкорном, ромом и тащись. До финала нынешних катаклизмов осталось совсем немного.
– Откуда у тебя уверенность, что мы сможем переломить события?
– Представь песочные часы, – Кутялкин нарисовал на салфетке два овала, соединенных горловиной. В нижней части Гриша расставил множество точек, чернила из щедрой гелевой ручки расплывались по салфетке. – Это старый миропорядок. Все эти песчинки обозначают взаимосвязанные группы влияния, плетущие экономические, компьютерные заговоры, заговоры нефтяников, иллюминатов, масонов, фармацевтов и других сект, заговоры сокрытия внеземных цивилизаций и правды о нашей с тобой эволюции. Именитые песчинки конечно на самом верху, и они первыми устремятся в горловину, когда время нынешней финансовой системы истечет.
Кутялкин перевернул салфетку:
– Если не вмешаться – после смены эпох прежние демиурги первыми заполнят собой все открывающиеся им пространство. И вновь выползут наверх.
Гриша перечеркнул узкое горло часов:
– Но мы будем стоять на входе и пустим в новый мир только тех, кто этого заслуживает.
– Революционное правосудие? Тройки?
– Зачем? Они и сами пожрут друг друга. Мы со своей сетью будем уже в нижней части часов и распределим роли. Поэтому сейчас нет необходимости разбираться в тонкостях мироустройства. Кто сильнее масоны, иллюминаты или ФРС. Главное быть первыми и сделать так, чтобы новый мир начинался с нас, а не со старперов, просравших свой мир. Ок?
– Ок. Если мы будем строить сеть, кто будет здесь? – Димка ткнул в горлышко часов.
– Самоубийцы, – пожал плечами Кутялкин. – Их давно уже вербуют на ратный подвиг. Ты знаешь, какова главная задача истории человечества?
Димка покачал головой.
– Перерасти человека, – Григорий Александрович ткнул указательным пальцем в папочку с оплатой ресторанных удовольствий. – Став самоубийцей, ты почти выполняешь её.
– Почти?
– Полностью ты решаешь её, когда убив в себе человека, ты остаешься жив.
Отплевываясь от тополиного пуха, они направились к метро Новослободская.
У припаркованного рядом со Сбербанком «Патриота» Димка задал вопрос, которого Кутялкин ждал весь вечер:
– Ты же понимаешь, что если обещанного крушения финансовых рынков не произойдет, твой сетевой маркетинг тоже пригодится?
– Пригодится, – уверенно ответил Кутялкин. Он и сам задумывался, куда приспособить пятьдесят человек, которые уже попали в его сети. – Храните гордое терпенье, не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье, – уклончиво ответил Гриша и навсегда попрощался со своим лучшим другом.
Когда Кутялкин смотрел на рванувший к третьему кольцу джип, ветер швырнул к его ногам стопку буклетов. Он поднял один из них – рекламка салона трехмерного тату на Остоженке.
«Набрать – не набрать?», – размышлял Кутялкин о планируемом звонке. Вчерашняя уверенность в необходимости встречи подостыла. Потом он решил, что терять ему по–прежнему нечего, и нашел в записной книге нужный телефон.
– Сегодня? – удивился он после вступительных приветствий. – Не поздно ли?
По невероятной случайности Олег Андреев проезжал по Садовому в районе Сухаревки и готов был подхватить Гришу. Через десять минут Кутялкин усаживался в блестящий черный Brabus. Он не стал интересоваться, откуда ОСА узнал местоположение своего будущего волонтера. Чувствовал, как неуместны здесь слова «узнал», «будущего», догадываясь – ОСА живет исключительно настоящим.
В бункере на Остоженке было уютно – технологичный, удобный рай для клаустрофила: мягкий пробковый пол, мозаики на стенах, открытые книжные полки, заставленные справочниками, точечная мягкая подсветка интерьера, огромная панель телевизора, офисная мебель, походившая скорее на гостиничную. Легкие соломенные кресла, легкомысленные гравюры.
Кутялкин и Павлов расположились за коротеньким приставным столиком. Андреев уселся за круглый генеральский полигон во главе:
– Вы были правы, когда проговорились, что мировое тайное правительство – фикция. Это разрозненные группки горе–демиургов, которые заигрались и перестали воспринимать мир во всем его многообразии, не научились видеть ничего кроме шахматных досок. Но они все еще пытаются играть, – все предисловия к начавшейся беседе ОСА сказал в машине. Он предупредил Кутялкина – в бункере зазвучит только конкретика, поэтому, можно не заглядывая в Клуб, ретироваться к жене и спокойно переспать столько безмятежных ночей, сколько еще выпадет «этому безнадежному миру». «Их будет немного. Уверяю Вас».
Гриша, как и тысячи безвестно канувших до него безумцев, выбрал перейти через Рубикон, который в подвале Остоженской цитадели неумолимо впадал в Стикс.
– Не смотрите на меня так – прослушать разговор в ресторане – не такая уж мегазадача.
Андреев перекинул Грише крепкий белый лист нестандартного формата – чуть больше А4. Гриша прочел «КурсЂ московской женской гимназии»:
– Это аттестат моей прапрабабушки. Выдали 130 лет назад, – невидимые распорки во рту ОСА оформили на его щеках два разновеликих бугра и несимметричную улыбку, которую наверняка смог бы повторить гибрид Марлона Брандо, Сталлоне и Чипполино. – Пощупайте бумагу. Пощупайте-пощупайте. Даже не пожелтела. Где только не валялся этот документ – десятки переездов, три революции, две мировые войны, одна холодная, десятки безымянных информационных. Даже гайдаровские реформы и потребительский бум–бум выдержала. Впишите что–нибудь в него, – ОСА протянул паркер. Кутялкин внимательно посмотрел на Андреева, потом на Павлова, пытаясь разобраться, в чем подвох. Конечно, испачкать аттестат прапрабабушки шефа добровольных самоубийц России – уже суицид, но совсем иного рода, чем надеялся Гриша.
– Вы за этим меня сюда пригласили? – ему не хотелось марать документ, переживший и дураков, и случившиеся из-за них умопомрачительные трагедии.
– Именно. Именно, – обрадовался могучий Чипполино напротив и хлопнул ладонью по столу. – Напишите–напишите, не пожалеете.
– Уже пожалел, – пробурчал Кутялкин. Стараясь не выглядеть идиотом, не способным придумать слова, черкнул первое, на что расщедрилась рука – свою витиеватую подпись.
– Вот, – взорвался ОСА. – Вот!
Гриша все еще не понимал, к чему клонит этот сложносочиненный, непробиваемый человек. Происходящее стало казаться столь же невероятным, как принцу Флоризелю после выпавшего туза пик[16]. Андреев словно почувствовал мысли волонтёра и вмиг посуровел:
– Все эти отступления, – он кивнул на аттестат, – чтобы Вы мне поверили. Людям испокон веков свойственно фиксировать себя, записывать мысли, события. Документам – свойственно теряться, потом неожиданно находиться. Когда Вы последний раз видели письменные свидетельства минувших эпох? Оригинальные дневники, записи, личные архивы именитых дворян?
– В музеях…, – начал было Гриша, но ОСА махнул на него рукой.
– Минимум 18–ый век да и то под стеклом развернута одна рваная страничка.
– Дневник Марии Мнишек, – вспомнил Гриша.
– Подделка. Первые широко известные рукописи личного характера – это свитки мертвого моря, новгородские расписки на бересте, Неплюев–Саблуков–Питти[17] да дневники Джона Адамса, второго президента США. Я, конечно, шучу. По хранилищам достаточно личного хлама, но это не отменяет странного факта – десятки тысяч образованных, известных и не известных людей 16–17 веков ушли бесследно, не оставив ни бытовых, ни дневниковых записей. При этом уже в то время хватало ценителей и собирателей всякого рода архивных материалов.
– Частые пожары, повальная неграмотность, дорогая бумага? – предположил Гриша.
– Ага. И ночных горшков не хватало. Почти все – жены, дети, знакомые, грамотные слуги и друзья прославившихся при жизни гениев не оставили потомкам воспоминаний. В ключевое для истории мира время не хватало желающих фиксировать себя в мире.
– Я все еще не пойму, к чему Вы.
– Рано, – Гриша посмотрел на огромные стрелки, пришпиленные к стене над телевизором. 23:59. Клонило в сон. Полуметровая секундная оглобля завалилась в следующий день. – Сейчас я зайду с другой стороны. Григорий Александрович, вы, наверное, знаете, что в течение последних шести веков была масса попыток фальсификации. Люди как кролики плодили фальшивки, подделывалывая все, от ложек до поэм[18]. Далеко не все эти «шедевры» выведены на чистую воду. Фальсификаторы – профессионалы столь же древние как проститутки и журналисты. Наверняка древнее. При этом, люди они безусловно более творческие. Я бы даже сказал – они имеют краеугольное значение в панельных промыслах всех времен.
Кутялкин окончательно перестал что–либо понимать. Сначала мировое правительство, потом прабабушка, теперь прелюдия к лекции о «прозрениях» профессора Фоменко[19].
– На секунду представьте человека, дописавшего за Гомера одну из его песней или десяток моральных заповедей вместо Марка Аврелия[20]. Допустим, ему удалось раскрутить их. Теперь он знает, как восхищаются его произведениями, приписывая их другим. Неужели не захочется заслуженной славы, пусть и спустя годы, когда деньги за фальшивку потрачены? И учтите, что, например, литературный мистификатор – это очевидно натура очень развитая. Чуткое ощущение времени, ощущение истории и прочие слабости. Он не вынесет бури эмоций, связанных с творческими подвигами и перспективами остаться в безвестности, – ОСА снова хлопнул по столу и подытожил. – Я и мои коллеги уверены – существует множество письменных свидетельств 15, 16, 17 веков, скрываемых от огласки. Чтобы убедиться в этом мы готовы пригласить вас принять участие в довольно опасной операции.
– Издеваетесь? – решился Гриша на возражение.
– Ничуть. Рукописи не горят. Автору, решившемуся открыть истину, сложно уничтожить собственный дневник. Человек, записавший тайну, не будет кидаться со смертного одра к камину, чтобы растопить его воспоминаниями. Адвокат, которому дано поручения уничтожить архив, в девяти из десяти случаев этого не сделает. Вспомните сына Набокова[21].
Андреев перекинул Кутялкину увесистую папку:
– Бодлианская библиотека. Оксфордский университет. Старейшая в Европе. Основана в 1320 году. Единственная библиотека Старого Света, которую не грабили, не поджигали, не растаскивали. Пополняли, пополняли и пополняли. Сохраняли книги, переписывали, приковывали цепями к полу[22]. На территории Оксфордда никогда не велось военных действий. Откройте десятую страницу. Хранилище 10Z. Информации о нём нет ни в одном открытом источнике. Здесь собрана коллекция личных записей знаменитых и не очень людей – от Средневековья до Нового времени. Кстати, вы не задумывались? Название есть даже для любителей коллекционировать этикетки от сыра[23]. Те же, кто интересуется содержательными бытовыми воспоминаниями, не имеют маркировки. При этом в Англии так же как у нас в России целенаправленно велась деятельность по сбору и сохранению рукописных текстов этого рода. Откройте страницу двадцать – биографии и достижения знаменитых коллекционеров – Генрих VII, Томас де Кобем, Ханс Слоун, Джованни д'Анастази, Джон Пирпонт Морган, Бенджамин Кенникотт. Это они раскопали неизвестные пока дневники Анны Болейн, Исаака Барроу, Бальтазара Коссы[24], утерянные письма Макиавелли к Франческо Веттори. Это лишь немногое, что может быть спрятано в библиотеке. Оперативные данные, как была получена информация о Хранилище 10Z, режим охраны объекта – все это прочитаете позже. Теперь самое главное. Вы согласны?
Гриша закашлялся. То, что поведал Андреев, представилось в виде ноздреватого, сильно протухшего куска сыра промышленной величины. Килограмм сто не меньше – с неизвестными лакунами, многочисленными эпицентрами гниения и вкраплением инородных, совершенно несъедобных субстанций:
– На что?
– Не буду вас обманывать. Фактически это самоубийство, – как правило, после этих слов бункер переполняла тишина. Сейчас этой тишины нависло больше, чем обычно.
– Хранилище контролируют лучше, чем Елизавету Вторую. Профессионалу там делать нечего – мышеловка открывается в одну сторону. Вы не сможете вынести дневники. Не сможете рассказать об их содержимом. В лучшем случае здание будет блокировано спустя 15 минут после взлома. Вероятность того, что наши специалисты обойдут все маячки нулевая. Сигнал пойдет на пульт SAS–22[25]. Эффекта внезапности вам хватит на полчаса. Потом машина 22–ого полка заработает на полную. Максимум на что рассчитывайте – схватить первую попавшуюся рукопись и попробовать уйти напролом. В Оксфорде будут наши связные и консультанты по системам безопасности. Если чудо случится, и вы вырветесь, передавайте материалы и разбегайтесь.
Кутялкин с ужасом посмотрел на Павлова, надеясь он понимает, о чем говорит его шеф. Лицо Гены оставалось непроницаемым, но глаза бегали из стороны в сторону. Кутялкин узнал у помощника симптомы редкого заболевания под названием «нистагм» – выращивание детей быстро формирует способность к диагностированию всего и вся:
– Олег Семенович, я ровным счетом ничего не понимаю.
ОСА нахмурился, упер взгляд в стол:
– Некогда сейчас давать пошаговую картину. Детали вам расскажут по дороге в Лондон.
– В Лондон? – закашлялся Гриша. – Но я же не…
– Когда вы вошли сюда, вы теоретически согласились лечь хоть под гильотину. У вас в ближайшей перспективе всего лишь Лондон. Продолжим. В хранилище наверняка имеются видеокамеры. Если вы будете щелкать мыльницей страницы рукописей и отправлять по скайпу, я не дам за вашу жизнь и ломанного сольдо. 5–10 страниц – максимум что вы успеете. Вас предпочтут уничтожить, но не делить в преддверии катастроф правду о прошлом.
– Что же это за скандальная правда, о которой вы уже третий раз намекаете?
– У нас есть основания полагать, что по деталям некоторых дневников косвенно можно понять принципы фальсификации многих событий в мире, которые происходили на перепутье, в самом центре нашей с вами истории.
– Перепутье это…?
– Я же говорил 15–17 века, когда формировались ощущения истории, политики, глобальной реальности. Учитывая плотность исторических событий, сейчас мы подошли к концу времен.
– Подошли к концу в таком состоянии, что провинциальное книгохранилище не можем захватить. Дворец Амина брали. Ходорковского брали. Оксфорд слабо? Может, авиацией поддержите? Или натравите на темнил из Оксфорда научную общественность?
Андреев встал из–за стола и прошелся по бункеру:
– Первое. Григорий Александрович, научная общественность недееспособна. Она из-за кумранских свитков шестьдесят лет без толку грызётся[26]. Второе – с этого момента я категорически советую вам перестать шутить. На этой акции могут погибнуть люди. Тех, кто организует взлом, уберут. Почти без вариантов. Когда вас блокируют в 10Z, мы уже ничем не сможем помочь. Даже если сообщим о готовности ядерной атаки, вас спешно перестреляют. Только потом начнут торговаться.
– Можно вопрос? Кто эти всемогущие «они»? Уничтожат, перестреляют, торговаться. Почему нет на них управы?
ОСА молча перебирал справочники на этажерках.
– Вы невнимательны, – впервые подал голос Павлов. – Олег Семенович уже говорил об этом. Заигравшиеся на шахматной доске. Вы и сами сегодня подробно рассказывали об этом Дмитрию Александровичу, – Гена протянул разрисованную салфетку. Песочные часы с перерезанным горлышком.
«Остроносая официантка», – догадался Гриша.
– По сути, начавшееся противостояние это не борьба света и тьмы, хазар и славян, восточной и западной идеологий, аристократов и буржуазии[27], вершителей судеб и все еще непокорных босяков, – заговорил со стеной ОСА, – а между теми, кто желает уйти от ответственности, пустить кровь, упростить картину мира, перезагрузить со множеством изъятий, возможно, сделать ее и удобной и практичной, упростить историю, литературу, другие гуманитарные науки и теми, кто будет бороться за сложное, возможно бесперспективное, не рассчитанное на выживание многообразие. Мы будем бороться, а вы? – Андреев повернулся к столу и взглядом удерживал глаза Кутялкина, пока тот не ответил:
– Я согласен.
– Спасибо, – от души поблагодарил шеф. – Сразу предупрежу вас – мне известно немногим больше вашего. Остальное догадки, да и те лучше вам не знать – чтобы не осложнять задачу и не давать нашим оппонентам повода клещами вытаскивать разнообразную недостоверную ерунду. Возможно ваша акция – всего лишь отвлекающий маневр, маленькое звено в цепи всеобщего противостояния и ничего не решает. Всплеск в нужном месте. К сожалению, у большинства известных мне людей аналогичная роль – погнать волну из заданной точки в нужном направлении. Да и то не справляются.
– Я – всплеск? Фрагмент?
– Или детонатор. Спусковой крючок. Это самое непосильное для Вашего сознания и самомнения? Неужели вы думаете, что в нашем мире возможна ситуация, когда супергерой, Индиана Джонс, является в условное место с набором карт, паролей, явок и мигом разгадывает тайны, к примеру, Катыни и крушения польского борта №1. Дудки. Слышали про Смотрящих?[28] По зернышку, по буковке приходится откапывать, выдирать из глотки конспираторов. Каждое зернышко – человеческая жизнь. Готовы вы к такому раскладу?
– Нет. Но я не откажусь от задания.
– Спасибо, – повторил ОСА. – Задача вполне отвечает Вашим чаяния. Если все пойдет по плану, после вашей акции вы, возможно, станете мировой знаменитостью. Потом эшафот со всеми вытекающими.
– Успокоили.
– Я не договорил. В новом мире нам, простым офисным уродам, не будет места. Поэтому умрите с миром, – позабавившись над лицом Гриши, Андреев продолжил. – Шучу я, шучу. Самураев мне и без вас хватает. Мне была нужна физиономия, личность, сложная человеческая история. Вы не урка, не анархист, не наркоман, не безумец, не дипломированный шпион. Вы должны заинтересовать сильных мира сего. Вам пора начинать убедительно гордиться, потому как ваша акция – часть того движения, которое сделает мир чуть менее безобразным.
– Вы сами–то верите в это?
– Те, кому я привык доверять, считают вашу операцию необходимой, – не ответил на вопрос ОСА. – Вам же остается либо рискнуть либо…
– Я рискну, – со вздохом подытожил Гриша.
– Один вы конечно не справитесь. У вас будет помощник.
Андреев замолчал и погрузился в долгое молчание.
– Техническая помощь? Оружие? – с опаской прервал размышления Кутялкин – он всегда был на «вы» с техникой. – Инженер–взрывотехник?
– Издеваетесь? Никакого оружия. Яйца отстрелите. Талантливых профессионалов сейчас днем с огнем не сыщешь. Инженеров вообще всех повывели. Слышали, что вчера Президент сказал. Ими никто не будет разбрасываться. Тем более в такой операции. Мы вам предлагаем расходный материал. Балласт. Вы можете использовать ее как хотите, когда хотите. Лишь бы выбросить из рядов общественно активных граждан, а лучше вообще дематериализовать.
Кутялкин вновь впал в ступор:
– Её? Дематериализовать?
– Точно. Мальвина Грэмл, урожденная Наталия Кох. Просит добить ее третий год подряд. Чрезвычайно живучая особа.
Гришу после минутного размышления осенило:
– Вам давно поступил заказ на некую особу–самоубийцу, и теперь вы хотите мне ее сплавить? Не только выполнить правительственное задание, но и денег заработать?
– В России иначе нельзя. Всё совпадает – и желания, и возможности, и обстоятельства. И не всегда так, как этого хочется. Не переживайте за мисс Грэмл. Это тварь такая – ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Как земля носит? Я давно мечтал ее в расход пустить. Не я один. Но она каждый раз сухой из воды выходит. Дикое невезение. Я все надеюсь, что после вашей операции ее навсегда похоронят в казематах иллюминатов[29]. Или богемный клуб[30] принесет ее в жертву. В одном вам повезло – дьявольски хороша. Смотрите издалека и бросайте на жерла орудий. Надеюсь, если вы доберетесь до хранилища, Наталия поможет найти нажористые рукописи. Она поймет, что главное, кого и откуда штудировать в первую очередь. Кох в отличие от вас в совершенстве владеет английским. Жонглирует латинским ничем не хуже Петрарки. Навыки скорочтения, работы с рукописями.
– Знание истории?
– Скромное – развитие ее научных познаний ушло недалеко от уровня продвинутых выпускников студентов истфака. Но у нее фантастическое чутье. Плюс она имеет всевозможные полезные увлечения. Самые безобидные из них – Кама Сутра, анархизм, взрывчатые вещества и военная поэзия. Можно сказать, в определенной степени она феномен. Кох недавно пережила серьезнейший психологический стресс. Он обострил ее и без того выдающиеся таланты. Впрочем, о них вы всё равно узнаете в свое время. Постепенно. Она как … , – ОСА испытывал сложности, чтобы придумать для Кох подходящее сравнение. – Как матрешка, – он вновь сделал паузу, обдумывая. – Только чтобы открыть ее, надо не туловище откручивать, а юбку поднимать.
– Все мы тут как матрешки, – буркнул Павлов. – Если нам срам заголять, мы такое покажем. Гораздо более интересное, чем при скручивании головы.
– В любом случае, я очень рассчитываю на Мальвину в плане убедительности шантажа для спецов SAS. Мы вам предложим набор требований. Используйте их по обстоятельствам. Под угрозой уничтожения дневников, вы сможете продержаться в хранилище несколько часа, пока SAS будут готовить штурм. Мозги у них проворачиваются со скрипом.
– Зачем нам держаться?
– Чудак–человек! Я весь вечер твержу об этом. У вас появится шанс выжить. Когда вы начнете перебирать и вычитывать рукописи, те, кто курируют хранилище, поймут цель акции и через вас попробуют выйти на заказчиков. Наверняка, они захотят оставить как минимум одного из вас в живых. Есть, за что побороться, не правда ли? Вы выживете, если включите все ваше очарование.
– Бред. В чем же наше очарование?
– У Грэмл дерзость, отсутствие авторитетов. У вас системное мышление. Но я рассчитываю на другое. Ситуация такова, что сейчас тем, кто мнит себя вершителями судеб мира не время разбрасываться посвященными. Даже у кукловодов содержание дневников – информация самого высокого уровня доступа. Есть шанс, что они попробуют вас перевербовать.
– Вы не боитесь, что мы переметнемся?
– Боюсь. Но у меня есть надежда, что есть обстоятельства, способные удержать вас по нашу сторону баррикад.
– Какие это обстоятельства? – Кутялкин от любопытства заерзал на стуле.
– У вас это любовь к детям, – «Гад-гад-гад! Заложники всегда были разменной картой наших спецслужб». – У Мальвины любовь к Родине. Да–да. Каким бы дьявольским отродьем она ни была, Кох патологически любит Россию. До истерики, до рукоприкладства. Имейте это в виду, когда она заманит вас в постель. Заманит–заманит, не качайте головой. Пожалуй, это единственный приятный момент вашей миссии.
– Зачем вы все это рассказываете? Ваши мировые гении на раз из меня эту информацию извлекут.
Андреев молча смотрел в глаза Грише. Потом медленно проговорил:
– Быть может, я рассчитываю, что вас расколют, – шеф отвел взгляд и добавил. – Они не станут брать в расчет ваши амурные обстоятельства. Я БЫ ТОЖЕ НЕ БРАЛ. Или нашел, что предложить, чтобы не травмировать вас. Обычно мы, – Кутялкин поежился – ОСА впервые открылся, спокойно объединив себя со спецами из другого лагеря, которых предстояло побороть. – Находим разводки на любые чувства. Сейчас я готов рискнуть, поверив даже в то, во что обычно не верю.
– В любовь?
– Да. И да поможет нам Бог.
– В Бога вы тоже не верите?
– Когда мы победим, поверю.
– Потому что у нас нет шансов?
Андреев кивнул.
– По дороге отоспитесь. Долгие проводы лишние слезы, – увещевал Андреев на все просьбы Кутялкина переночевать дома и попрощаться с семьей. – «ЯК-40» и щедрое тело Мальвины Грэмл на два часа будут в вашем полном распоряжении.
Шеф отвел Гришу в смежную, еще более уютную комнатку (подсвеченный по периметру потолок, диван, ноутбук, столик, заваленный материалами), положил ладонь ему на плечо.
«Стоп! Опасно! Неужели он думает, что сломал меня и может безнаказанно лапать», – Гриша повел плечом. Андреев понял намёк правильно и убрал тяжелую клешню.
Они стояли в полуметре друг от друга, и Гриша только сейчас вполне осознал – перед ним настоящий хозяин самоубийц: хитрый, опасный, дерзкий. Холеное лицо, горячее, обезжиренное дыхание, крупное тело, тепло которого не передается прикосновением.
«Будет агитировать? Давать наставления? Инициировать?» – с опаской размышлял Гриша.
– Многие сограждане еще не смирились с предначертанной им ролью балласта и живут в советском заблуждении, что государство — слуга народа. Тебе, Григорий Александрович, выпала счастливая карта – перестать играть роль балласта. Не бойся умереть. Поверь, есть вещи намного хуже смерти, – Андреев вручил Грише материалы о библиотеке. Кутялкин водрузил их поверх бумаг на столе. – В твое отсутствие в пейзаже не сделается дыра.
Гриша пожал плечами. Он не хотел отсутствовать в пейзаже. Он надеялся вернуться и вырастить бубликов.
– Кутялкин, пассивная ты жопа, – прошипел Андреев, видимо угадав мысли. Несмотря на радушное выражение его лица, Кутялкин понял – это не комплимент. – За все, что ты не сделал в жизни, давно нет тебе прощения. Понимаешь, не каждому дается шанс – оптом искупить свою отмороженность и растительные свойства. Перестать быть инфантильным биоматериалом. Тебе повезло! Не подкачай! Ты этим бумагам не доверяй, – он кивнул на заваленный папками стол. – Когда тебе рисуют стройную картину действительности, сразу не верь! Ни одно явление нельзя взять в кавычки. Жизнь богаче любых слов. Поэтому завтра тебе не поможет ни один аналитик, психолог или военный консультант. Плоть нашего мира много подвижнее и живее всех теорий. Понимаешь? – Гриша замотал головой. Ему было страшно и муторно. – Эта плоть ускользает. Как гадюка. Поэтому что бы я тебе ни посоветовал – резать вены на глазах SAS, надеть на операцию кепочку с Че Геварой или запастись чипсами – ни один совет не будет надежным. Тебе самому придется додумать окружившую тебя реальность. Буква за буквой. И каждое слово будет твоим «ва–банк». Когда дорисуешь, только тогда сможешь решить, капитулировать или нет. Пока ты живешь не своей реальностью, борись, – наткнувшись на удивленные глаза, ОСА пояснил. – Не пытайся понять меня сразу и сейчас. Когда на твоих руках появится кровь, правда жизни приобретет совсем другой облик. Настоящий. Ладно, забудь. Главное – обязательно взлохмать стопки утраченных воспоминаний. Пыль веков не может оставаться безнаказанной. И дальше будь, что будет. Там, – ОСА ткнул пальцем вверх. – Запланированы тысячи подобных комариных укусов. И если они завалят льва[31], мир уже никогда не станет прежним. Выживи и мы вместе выдерем клыки у тех, кто не остановится, пока не подгребет под себя всех и вся.
Три часа подряд Кутялкина обрабатывал Павлов, пытаясь втолковать детали операции. По всему было видно – план готовился на коленке, прямо сейчас. Гена юлил:
– Подробнее изучите в аэропорту и в самолете справку, которую для Вас подготовили.
Через пять часов, вызубрив все инструкции, адреса, варианты отхода, оформив документы, познакомившись с седым ливийцем Арикатом, который за деньги готов был не только взломать хранилище 10Z, но и алмазный фонд, Кутялкин слезящимися глазами смотрел на экран своего мобильного телефона.
Самое главное событие прошедших, а возможно и последующих суток происходило не в праздничных интерьерах Клуба самоубийц, а в груди у Гриши и внутри его дешевого мобильника.
Текст смс, полученной десять минут назад, в 4:45 утра, был намного важнее сведений о богатой начинке Бодлианской библиотеки. Слова разрывались в сознании как последние аккорды ускользающей из–под ног жизни: «милый кадмик я все еще жду и буду ждать и снова буду потому что ты все что у меня былоестьбудет и еще килотонны несостоявшегося сверху дай нам сил мы эхо[32] эх и ух и два раза ах возвращайся скорей».
Шняга никогда не сочиняла подобного. Шняга периодически хвасталась скамейкой запасных, подобранных на тот случай, если Гриша ее бросит. Шняга почувствовала беду и теперь не знает, как поддержать. Ну, что ж, Кутялкин давно жил сознанием, что он последняя линия фронта, последняя линия оборона для своей семьи, а значит…
– Пора ехать, – загремел на пороге ОСА. Гриша отыграл задуманное «на ура» – сгорбился, пальцы забегали по кнопкам мобильного. Андреев стремительно подошел и протянул руку. Тяжело вздохнув, Кутялкин выключил трубку и вложил её в ладонь Андреева. Тот выдал ему новый, навороченный аппарат.
– Симку передаст Макс Раковский по кличке Леший. Теперь Вы натянутая тетива воли! – торжественно громыхнул ОСА. – Перешибем хребет тем, кто все еще хочет нами манипулировать.
– И какашками закидаем, – посетовал Гриша.
– О жене и сыновьях не беспокойтесь. Они получат лучшее из того, что может предложить покачивающаяся над пропастью цивилизация.
Евгению Кутялкину только один человек во Вселенной мог называть Шнягой. Этот же человек имел право использовать другие прозвища – и Жирок, и Крабик, и Нянечка…
Перечень оставался открытым, потому что сложная духовная система, которую представляла собой Евгения Николаевна, эволюционировала и переполнялась синергетическими связями с другими системами мироздания.
Талант Евгении К., малоизвестный, не нашедший применения и отклика в сердцах, заключался в том, что она как орешки щелкала задачки с участием больших масс людей.
Такие задачки и Льву Николаевичу «Т»[33] не под силу. Евгения развлекалась ими между кухней и детской примерно с той же легкостью как Шерлок Холмс мимолетными наблюдения и выводами в период отсутствия опиума.
Искоренить коррупцию – элементарно. В голове Евгении складывалась блок схема, противоречий в которой не увидели бы даже самые щепетильные российские ратоборцы. Решить проблему «зайцев» в пригородных электричках – не вопрос. Переселение граждан из крупных городов – легче легкого. Устроить коммунизм на планете – пожалуйста.
И это не было пустозвонством. Если Евгения посвящала проблеме несколько предзакатных часов, а потом набрасывала план на бумагу, выводы выходили вполне жизнестойкими.
Во время периода активной общественной жизни Кутялкин проверил – меры, предлагаемые Шнягой, очаровывали простотой и эффективностью. Но браться за них не спешили. Не такое сейчас время, чтобы спешить. Сначала нужно добиться нужной концентрации проблемы, потом сбрасывать ее в Клуб самоубийц. Такая метода пока работала.
Евгения Николаевна любила мысленно препарировать броуновское движение человеческого общества на сектора, анализ которых позволял делать Выводы.
Частички она представляла маркированными – наведешь курсор, сразу всплывает полезная информация (краткая биография, факты из детства, место жительства, уровень денежного содержания и прочее). Существуй такая наглядная иллюстрация мира в действительности, а не в голове у Кутялкиной, она стала бы основным пособием практикующего мондиалиста[34].
В то утро Шняга увидела привычную картину совсем иначе: частицы застыли в своих принужденных состояниях. Теперь для Евгении, а значит и для всего мира, имело значение движение только одного, хорошо изученного ею маркера, в этот момент взлетающего в небо.
Главное, чтобы он не исчез с наблюдаемой панорамы. И если он войдет в соприкосновение с другими, уже бессмысленными атомами этого уже переставшего кипеть человечества, пусть они помогут ему найти дорогу назад. Она жила мир через этого человека и не могла его потерять.
– Папа, твоё переживательство сработало, – говорил старший бублик Ромка, когда хотел поделиться неприятностью.
«Переживательство сработало» – могло означать всё, что угодно: бублик ударился, у него болит живот, он потерял мобильник, ему приснился страшный сон.
Ромка инстинктивно ассоциировал себя с Гришей – «если мне больно, значит и папе не легче».
«Переживательство сработало, – мысленно поделился Кутялкин с сыном, глядя из иллюминатора. – Дружище, я в глубоком, беспросветном афедроне, и уже не могу ничего изменить. Ни для себя. Ни для тебя».
Гриша часто беседовал с сыновьями, женой и Богом. Но если со Шнягой он обычно спорил, ругался, утешал, убеждал в её тотальной неправоте, то с сыновьями делился насущным:
– щекотавшими нервы проблемами,
– деталями взрослой жизни, перегруженной многоуровневыми комбинациями и избыточными смыслами.
Богу Гриша адресовал просьбы о здоровье, благополучии, духовном развитии сыновей – теперь уже трех. Младшего, позавчера подселившегося в Шнягу, он решил назвать Олежек. Впрочем, Кутялкин пока только примеривал пилотное имя к будущей судьбе.
«Или я ошибся? Не было никакого Олежека. Когда можно узнать? Через две недели? Кого попросить передать в тюрьму результаты теста на беременность?».
Стартосфера в иллюминаторе празднично расцветала. Панорама чистого неба и облаков у ног притупляли неуютные ощущения от происходящего. Причиной гришиных терзаний стала не только грядущая операция, но и его напарница Мальвина Грэмл, урожденная Наталия Кох – человек и микроб в одном флаконе.
«Уже над Балтикой летим, – решил Гриша, не слезая с унитаза, давно прервавшего радостное урчание. Сидеть в уютной кабинке казалось более спокойным времяпровождением, чем прозябание в обществе госпожи Грэмл.
Кутялкин сразу испытал сложности в коммуникациях с этой черногривой, черноглазой, заводной бестией. Через секунду после знакомства в аэропорту Быково ее стало слишком много вокруг него. И дело не в том, что девушка много трещала или неадекватно реагировала на происходящее. Просто она естественным образом затмевала всё и всех вокруг.
Только её слова и движения обретали значение. Кутялкин даже в собственных глазах стал казаться довеском к траектории движения красавицы и миллионщицы Мальвины Грэмл.
Помимо яда, испускаемого в адрес Кутялкина, эта по определению Андреева «гадюка» стремительно сокрушала «концепцию всесторонней идеальности Шняги». Кутялкин много лет по кирпичику, по буковке собирал Концепцию и не сомневался, что, несмотря на проигранный первый тайм, еще поборется за неё.
Як-40, перебрасывающий самоубийц в Лондон, очень точно, линия в линию ассоциировался с Наталией – щедрая кожаная отделка салона, сложная, местами загадочная начинка – от многофункционального тренажера до джакузи. Всё хотелось попробовать, потрогать, заглянуть в какое–нибудь укромное место, поковыряться в системе управления.
Кутялкин отдал бы многое за подобную летающую «квартирку». «Квартиркой» по терминологии Ромки, называлось любое понравившееся бублику помещение, куда его угораздило попасть – от собранного из подушек домика до пятизвездочного номера в Турции. Если Ромка назвал что–либо «квартиркой», значит, он готов до конца бороться за право обладание.
Гриша и сам бы повоевал за ЯК-40. Он сразу визуализировал феерический сценарий жизни на борту собственного самолета – легкий, непринужденный быт рядом со своей семьей, регулярные перелеты с одного курорта на другой, захватывающие путешествия, близость к Богу, мобильность и комфорт. Сыновья быстрее впитают этот мир, освоятся в нем, и значит, он уже не сможет раздавить их своей неповоротливой, непредсказуемой, беспощадной тушей.
Увы, полновластной хозяйкой джета сразу стала госпожа Кох, а у нее, пробейся она во владычицы морские, корюшки к пиву не выпросишь.
– Гришка, что с тобой? – Наталия забарабанила в дверь. «Ну, какой я ей «ты» и «Гришка»?! – мысленно возмутился Кутялкин. – Она на десять лет меня младше. Я выгляжу на гривенник, она – на миллион. Сразу не заставил уважать и бояться – пиши пропало. Панибратство, оскорбления, словесный понос. – Григорий Александрович!!! – Наталия забарабанила громче, – Вы живы?! Вам плохо?!!!
«Друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль», – впрочем, Кох вряд ли знает эти стихи, это ведь не военная поэзия. Гриша хранил молчание – на искусственную душевность, слезно звенящую в голосе Кох, он больше не покупался.
– Всё ещё боретесь с эрекцией? – перешла в атаку Наталия. «Вот сука». – Не верю, Григорий Александрович. Я по твоим повадкам сразу угадала – ты виртуозно умеешь доить свою одноглазую змейку. Только это и умеешь. Даже обижаться не научился. Выходи! Иначе я других нанистов позову, – «И правда – ведь кого–нибудь из пилотов дёрнет», – Гриша встал, натянул штаны. Как только он отжал кнопку роскошной электронной защелки, дверь стремительно откатилась в сторону – перед ним воссияла Наталия Кох, Мальвина Грэмл и десяток других масок, шаловливо выглядывающих из-под её ухмылки. Девушка могла менять их ежеминутно.
«Ёпрст, Станиславский в лифчике. Шапито без границ. Оле-Лукойе, Джульета Мазина и винегрет из лупоглазых анимешек Хаяо Миядзаки».
За время недолгого отсутствия Кутялкина на Мальвине поубавилось нарядов. Остались бледно–розовые трусики–шортики с рюшами, кружевной топ с открытыми плечами, медовая кожа и очаровательная улыбка, которой Кутялкин не доверял с самого начала. Своим поведением, ужимками, словами и жестами, в которых за показной прямолинейностью скрывалось коварное двойное–тройное дно, Кох с момента знакомства не переставала обезоруживать Гришу, предвосхищая все его тактические маневры.
Начиная со знакомства в Быково, госпожа Грэмл предпочитала исключительно язвительный тон.
Арсенал девушки был заточен на атаку, молниеносную победу, обращение в бегство, втаптывание в грязь, но только не нормальное человеческое общение. Она уже классифицировала Гришу по разряду «унылое говно» и поставила на уровень инфузории туфельки в иерархии человекообразных.
«У меня нет против этой Туретты-Дуретты[36] никаких козырей кроме имени Наташа».
Госпожа Грэмл, в девичестве Кох, не переваривала звучания своего имени.
Кутялкин стремительно шагнул к полуобнаженному телу – девица ловко отпрыгнула в сторону. В уютном салоне самолёта плавали нежные ароматы духов и гипнотической кожи Мальвины Грэмл. Шкуру едкой спутницы хотелось наблюдать не только на открытых участках, но и всю, без остатка. И обязательно вывернуть наружу всё таинственное, что пряталось внутри. Хотелось делать любовь, а не войну.
Гриша не был готов к очередному сеансу драматических пикировок.
– Что, кошелка, заглянул в мир красивых и беззаботных? – Наталия загоготала, открыв ярко–красную белозубую пасть. Госпожа Кох пренебрегала полутонами. Её эмоциональную лабильность можно было сравнить с частотой электросети. Если минуту назад, она звучала как Мисс Кроткость, то теперь преобладал базарный надрыв. Ласковую девушку, участливо выкуривавшую Кутялкина из туалета, игравшую сострадательными нотками в голосе, заменили на хабалку.
– Наталия Владиславна, – Кох не сдержалась и поморщилась, – мы же договорились – Вы эмоциональный инвалид. Поэтому Вам не следует переходить на личности. Вы ни одну занюханную плечевую[37] эмоционально не осилите.
– Уймите свой натужный тезаурус, – перебила девушка. – И запомните – агрессию испытывают задроты. Попробуйте хоть раз в жизни снизить уровень своей тревожности и поговорить нормально. Культяпкин, зайка, убей в себе задрота или умри.
Она юркнула под клетчатый плед кремового цвета, сжалась в яркий соблазнительный комочек на белом кожаном диване. Темные глаза под разлетом бровей казались больше, чем тело и диван вместе взятые. Для завершения образа готовой к бою анимешки ей не хватало рукоятки меча, выглядывающей из-за плеча. Стерва со взведенным курком, темными, «дикими» глазами и бессонной страстью к сражению[38].
«Наверняка, и разделась, и улеглась – не для того, чтобы соблазнять. Прагматичность элементарная, элементарная прагматичность – отдохнуть в полете и костюм нарядный не помять», – примериваясь в какой бы угол забиться, Гриша замер в середине салона. Сервировка интерьерных деталей подходила скорее квартире–студии, чем внутренностям самолета: просторный диван вдоль борта, бар в дальнем от кабины пилотов углу, огромная жидкокристаллическая панель, ковер, прочие атрибуты артистической роскоши.
Кутялкин неуверенно торчал пеньком – словно в нарядной московской малогабаритке в эпицентре очередного бытового скандала. Будто под ногами золотые квадраты столицы (8 тыс. у.е. и выше), а не 8 тысяч метров утреннего летнего неба.
– Ну что, биомасса, готова ли ты на смерть? Не смотри на меня так строго. «Биомасса» здесь исключительно из уважения к твоему статусу. Не всем же быть сложносочиненными натурами как я.
«Ну и как с ней договариваться? Как программировать эту оторву? Урий, Урий, где у него кнопка?! Провалит операцию. Подведет под монастырь, очистит перышки, пойдет гробить следующего идиота. Про серьезность и ответственность с ней бесполезно. С ней вообще обыкновенные способы коммуникации не канают».
– Мы через час у буржуев приземлимся, а я с тобой так ни о чем не договорился.
– Договариваться надо было с твоей мамой, чтобы она аборт сделала. Я и без тебя знаю, как мне действовать, – взгляд Наташи был пронзительный, завораживающий. Если не прикрывать глаза, он попадал внутрь и выедал изнутри как вирус, как кислота. – Это ты охал–ахал, что десять часов назад жил спокойной мещанской жизнью и не догадывался, какие подвиги тебя ждут.
Кутялкин действительно поначалу пытался найти общий язык, рассказывая о переживаниях, сомнениях. «Вот осёл!».
– …я же каждый день готова на ВСЁ. Всасываешь, на ВСЁ! С утра до вечера. В туалете, за едой, во время исполнения минетов. К тому, что меня изнасилуют семь одноногих китайцев, что меня отправят на Марс или выберут Президентом независимого Курдистана. Не лыбься, хомячок. Пойми – ты передо мной никто. Нас даже взвешивать рядом нельзя. У меня прислуги больше, чем у тебя трусов. В настоящей жизни мы бы никогда не пересеклись. Между нами заборы до небес натыканы. Если бы не Клуб, тебе бы даже поглядеть на меня не позволили.
– Абсурд, – хмыкнул Гриша. «Эх, зря ОСА обнадеживал, что я смогу погреть вялого. Может, какой–то другой продход нужен к этой яшмовой пещерке?».
– Ты хуже, чем абсурд, – зачастила Наталия. – Шпиён недоделанный. Не воображай себя коммандос. Не воображай себя никем. Смирись. В этой невыполнимой миссии ты пушечное мясо. Сколько тебе Андреев обещал перечислить?
– Не мне, а моей семье. Рано или поздно твой репертуар эпитетов закончится. Будешь повторяться?
– Ладно, одноклеточный, не хнычь. Высшей инстанцией мне разрешено журить лохов. Любя. Я даже ненавидеть тебя не могу. Скоро найду тебе подходящее прозвище, ты начнешь существовать, и я успокоюсь.
– Не надо искать. Меня зовут Григорий Александрович.
– Меня, – передразнила Наталия. – Зовут. Гыгыгорий. Никто тебя не зовет, суслик. Сколько?
– Не твое дело.
– Моё! Я на общественных началах здесь работаю. Меня как других мозгляков не купишь за жалкие 600–700 тысяч. («Надо же, как точно угадала», – удивился Гриша). Я свой первый лимон в двадцать лет подняла. Что ты в своей жизни сделал, чтобы вякать о своих потугах командовать?
– Я троих детей сделал, – скромно признался Гриша, – Потрясающая, ювелирная работа. Намного лучше любых лимонов.
Наталия откинула голову и задохнулась в хохоте. Отсмеявшись, она сурово потребовала:
– Зачем же ты вызвался умереть, папочка? Продолжал бы нянчиться.
– Чтобы защитить их. Мне чем-то похожи, – не удержался Кутялкин. – Кажется, в тебе клокочет инстинкт несостоявшегося материнства. Ты чуть ли не Россию–матушку собралась удочерить? От разнообразных психопатов и уродов оберегать?
Госпожа Кох не ответила. Поджала колени к груди и уткнулась в них лицом. Кутялкин нащупал вторую болезненную точку в этом совершенном организме.
Недавно они споткнулись о вопрос, смогут ли выжить, если кого–то из бубликов не станет. Продадут квартиру? Уедут в другую страну? Лягут, будут смотреть в потолок, пока не обратятся мощами? Никаких исцеляющих вариантов. С едким животным ужасом Гриша и Шняга сообщили тишине спальни о своём бессилии жить, постигни их горе. Нет таких наркотиков, нет такой боли, которая затуманила бы могилу сына, появись та в груди. Ничто не перевесит, не вычерпает, не затмит.
Бублики – пища, фон, радость, свет, основной мотив их ежедневности. Улыбки и слезы, беспокойство о здоровье, благополучии, будущем – основные движущие силы.
Ромка был фантастически красив. Когда Кутялкин смотрел на него, то забывал обо всём на свете. Иногда Гриша задавался неудобным вопросом: «Неужели каждый родитель видит своего ребенка эдаким очаровашкой?». И тут же отвечал на него: «Не. Я же объективен. Я же вижу, насколько хорош мой бублик».
Позавчера
Грише вновь
предстояло
быть строгим
и опять
объяснять Ромке
многое, до
чего тот пока
не дотумкал –
не брать
чужие вещи,
бескорыстно
помогать
маме… Кутялкин
не удержался
– обнял старш
–Ты понимаешь, когда я думаю, что с тобой стряслась беда, мир становится черно–белым, плоским и неуютным. Выбрось и забудь. Голова кружится. Кислорода не хватает. Дышу через раз. Всё вокруг теряет смысл.
Бублик хлопал огромными зелеными глазами, улыбался щербатым ртом и не верил.
В детскую вполз Сенька. Ходить он уже научился, но пока предпочитал четвереньки. Молодой бублик по обыкновению уставился на Ромку. Внимательно, серьезно, пожевывая верхнюю губу. Как смелый кролик на доброго удава.
– Видишь, он смотрит на тебя как на бога, – шепнул Гриша. – Мы с мамой для него любимые источники разнообразных полезностей. А ты – бог.
– Я хочу, чтобы он думал, что я Аполлон, – скромно пожелал Ромка.
За одно подобное воспоминание Гриша мог отправиться прямиком в пекло. Когда в памяти набралось более сотни, Кутялкин почувствовал себя кем–то вроде супергероя. Его телесная оболочка хрупка – разбивается легче легкого. Суперсила же заключена в неразрушимом внутреннем содержании, образуемом счастливой памятью. Эту мощь можно как джина выпустить из заточения, она сомкнётся вокруг видимой реальности, и, если потребуется, отомстит всем, кто причинит семье боль.
С помощью двух-трёх воспоминаний Кутялкин справлялся почти с любым огорчением. На последней линии обороны пикировка с Наталией сразу показалась пустяком.
Во время очередного виража её претензий в духе: «Ты жалкий щелкунчик, твоё место на рудниках, а не со мной. Я бы таких как ты стерилизовала, эксплуатировала, потом потрошила на органы», Гриша широко улыбнулся и радостно кивнул головой, жонглируя в голове мыслью «как незатейливы и легки укольчики на пути к грандиозной цели переустройства мира».
«Вот бы так до финала сражения!», – робко понадеялся он.
– Чего, лыбишься, диплодок? Мечтаешь слинять в гальюн? Полировать свою шишечку? – ЯК-40 снижался. В иллюминаторах сияло Северное море.
– Нет, сладенькая. Я ликую от того, как яростно ты меня домогаешься. Все разговоры сводишь к межполовым инсинуациям.
– Всё? Пошутил? – внезапно разъярилась Кох. – Это в тебе как в книжке–раскрашке видно самое мерзкое – обычная ваша липкая похоть, желание удобнее её пристроить, позадирать нос, поиграть в д’Артаньяна. Я такому болоту даже дотронуться до себя не дам.
Наталия злилась по–настоящему. «Видимо сильно я её Родиной–матушкой задел. Прав был Андреев – это у неё Пунктик».
– Эк, тебя, мать, разобрало в отсутствии мужского внимания. Ты неинтересна моему Величеству, – соврал Гриша и вновь не сдержался. – Даже если у тебя поперек, а не вдоль.
– Скорее НАТО объявит о самоликвидации, чем я дам повод Вашему Ничтожеству надеяться на взаимность.
«Ну и хорошо», – подумал Гриша. В течение десяти лет совместной жизни со Шнягой он много раз оказывался на грани измены, но не переходил определенную черту, которая могла считаться физиологическим «дошёл до конца».
Гриша не предполагал, что спустя сутки у него появится масса возможностей сблизиться с этой ершистой змеёй. И поквитаться, и позлорадствовать, и поколебать её систему ценностей. А ещё позже – разрушить её иерархию человекообразных.
– Любит ли кто–то бизнес–авиацию так, как люблю ее я, – вдохнув полной грудью, Кох выступила на коротенький трап–рампу Яка. – У тебя всего сутки, чтобы освоиться в этой богадельне для политэмигрантов. Потом предстоит ворошить её раскаленной кочергой.
Хитроу встретил жарой, неожиданными порывами ветра, нежным отношением сотрудников аэропорта. Пограничные и таможенные формальности для клиентов бизнес авиации давно не утомительны и чем–то приятны. Такие пассажиры даже в Великобритании выросли в цене.
Кутялкину почти не глядя проштамповали потертый казахский паспорт с множеством виз. Приоткрыли на секунду Наташин «дубликат бесценного груза» – она и по легенде, и в действительности была гражданкой США. Кутялкин с удовольствием отметил – мисс Грэмл тоже нервничает.
Через час им должны были сменить документы. Кутялкин станет русским литовцем Гинтерасом Вишняускасом, Кох – грузинкой Натальей Горидзе.
«В том, что СССР развалился, есть неоспоримый плюс, – подумал Гриша. – Можно, не меняя национальности, как перчатки менять иностранные паспорта».
Персонажи, прилетевшие на «Мелкой треске»[39], сегодня вечером вылетят регулярным рейсом в Сербию – путать следы. Вишняускас и Горидзе останутся в Великобритании, чтобы пробраться в подвальное помещение простой университетской библиотеки.
Кутялкин прокручивал в голове пункты нехитрого плана Клуба и не видел изъянов. «Если нас не сдали как Анну Чапмэн[40], всё пройдет идеально». В нем набирала силы робкая уверенность, что всё обойдется – они вытащат рукописи, передадут связным и вернутся. Не исключено, что на радостях удастся даже выгулять хорька.
Как и планировалось, на стоянке ждал Ягуар с водителем–арабом.
«Чекисты всю Азию и Северную Африку завербовали на бой с золотым миллиардом?», – Гриша улыбался. Его руки, которые в ответственные минуты дрожали и потели, сегодня уверено открывали двери автомобиля, забрасывали в багажник нехитрый скарб самоубийц.
Когда они уселись, Наталия со смехом рассказала, как открывала в Лондоне ночной клуб. Голос и руки выдавали её – веселая история не замаскировала тревоги.
Кутялкин понимал причины её беспокойства – на первом этапе (он обозначил его как «взлом»), они с Наташей ничего не решали и зависели от множества незнакомых людей. Сначала водитель, потом связной в графстве Оксфордшир Макс Раковский–Леший, на завершающем этапе – ливиец Арикат.
«Двое самоубийц плюс неуправляемый бэк–офис – далеко не самый лучший расклад в истории банковских ограблений», – подумал Гриша и попробовал вздремнуть.
Судя по ориентировке Клуба, у Лешего имелось глобальное преимущество по сравнению с любым другим кандидатом – Леший знал о библиотеке ВСЁ. В досье не указывалось, какой чекистский бог остановил Лешего за секунду до безвозмездной передачи в сеть (ЖЖ, Викиликс, Опэнликс, Сосузагрошикиликс) данных о библиотеке.
Вступительные фразы выдали в Лешем человека мира. Сразу после приветствий Гриша засомневался, есть ли у Макса студенческий билет, мантия[41], а также паспорт, гражданство, медицинская страховка, кредитная карта, крыша над головой и прочие атрибуты европейского комфорта.
На длинных нескладных конечностях Лешего пузырился пижамного вида костюм ядовито желтого цвета. Выгоревшие патлы были обрызганы водой и зачесаны назад. Картину дополняли облупившийся нос, светлые волоски на розовых щеках, грустная улыбка философа, который познал миры, доступные с помощью психотропных препаратов. Вылитый Том Сойер, достигший опасного двадцатипятилетнего возраста.
Представить его в готических аудитория колледжа Магделины[42] Гриша не смог даже мысленно нахлобучив на голову Лешего черную шапочку–конфедератку.
Леший догадался, что гости после бессонной ночи и перелета слушают его вполглаза. Поэтому тараторил о чем–то, понятном только ему: антиглобализме, анархизме, «борьбе всех против всех», количестве краткосрочных облигаций на балансе ФРС:
– Иллюзия приобретательства скоро будет уничтожена.
– Атака идет пор всем позициям – энергонезависимые дома, гидропонные фермы.
– Избыточный продукт обесценит морковку принуждения.
– Производство с одной стороны удешевляется, с другой ускоряется, грозя сколлапсировать.
– Кадаффи выгодно оставить живым.
– Стоимость продовольствия зависит…
Впрочем, из–за частых помутнений сознания Гриша не исключал бы, что Леший делится чем–то более насущным: современными практиками онанизма, рассказами о глазах Шивы.
– После скандала с Мартином Алленом[43] и его книгой о Гессе, Национальный архив[44] перевел часть фондов в Бодлианскую библиотеку, – Гриша в очередной раз выплыл из полудремы на этой фразе. – Это немного упростило режим посещения нижнего яруса хранилищ.
– Получается, вы основной информатор по библиотеке? – хорошо, что они сидели на тесных пластиковых стульях иначе Кутялкин свалился бы под стол и отключился.
– Единственный, – радостно хмыкнул Леший. – Это мой заработок. В нынешнем мире каждому, кто хочет что–то значить, необходимо нащупать свою, непременно свеженькую темку и придать ей значение в глазах других. Только потом открывать Интернет продажи.
– Ты наш человек, амиго, – Наталия в очередной раз протянула Максу лодочку ладони. Видимо девушка использовала этот жест, чтобы не заснуть. Леший вновь радостно встряхнул Кох.
– Я один из немногих, кто понял, как установить характер происходящего вокруг, – снова похвастался Раковский. – Все интриги плетутся полуофициально. Главное не читать попсовые газеты, не смотреть ТВ и в Интернет соваться на строго определенные ресурсы. Перед тобой сразу откроется потусторонний мир. Лежит, раздвинув ноги, – Макс выразительно посмотрел на Мальвину и широко раскинул ноги под столом, заехав Мартенсом по голени Кутялкина.
– Самый надежный банк «Грингортс» действительно расположен в Бодлианской библиотеке[45]? – Гриша постарался вернуть Макса к теме, от которой тот постоянно отклонялся.
– Не только, – в голосе Лешего сменились даже интонации – сразу видно, он не потерпит насмешек над темой, ставшей для него и профессиональной, и насущной. – Бодлианская библиотека – одна из шести библиотек, наделённых правом иметь копию каждой книги, изданной в Великобритании. Её подземные хранилища простираются на сотни километров под Оксфордом и окрестностями. Чтобы доставить книгу из дальнего конца хранилища к главному зданию, требуется не менее шести часов езды на специальном подземном поезде. Отдельные помещения системы законсервированы, в некоторые уже более ста лет не ступала нога человека.
Леший вновь мог проскользнуть мимо цели совещания.
– В библиотеке многоуровневая система безопасности? – полуутвердильно поинтересовался Гриша. В материалах, подготовленных группой Андреева о системе безопасности были самые сумбурные сведения.
Леший бросил на середину стола зажигалку, пачку сигарет, сунул одну из них в ухмыляющуюся пасть и жестами показал бармену, что курить не собирается – просто держит никотиновую палочку в зубах.
Кутялкину зверски захотелось покурить. Раньше он баловался только под выпивку. Сегодня выпал особый случай – происходящее будоражило сильнее абсента. Гриша дотянулся до пачки, крутанул её на столе.
– Большая часть сведений и предположений о системе безопасности – под вопросом. Придется импровизировать.
Гриша и по гражданке прекрасно знал – как дело доходит до импровизации, хорошего не жди.
– У нас же есть схемы, списки, ключи, карточки, локализация охранников? Ничего не изменилось за два дня?
Леший покачал головой:
– Дело не в охране. У библиотеки довольно людное место. Даже ночью. Плюс основной бич правопорядка короны – видеокамеры. Я более чем уверен – по периметру библиотеки есть всевозможные скрытые жучки, о которых я не знаю. Внутри библиотека тоже нашпигована системами слежения.
– Будем вносить корректировки в план? – спросила Наталия. Полы ее жакета цвета морской волны были основательно замусолены, словно она вытирала о них пальцы.
«Вот и самоубийца со стажем. Психует как институтка. Сейчас заорёт от страха», – в очередной раз удивился Гриша. Он постарался не злорадствовать по поводу того, как ему приятно видеть в этой фурии растерявшуюся сыкуху.
Леший протянул каждому по клочку бумаги.
– Решил подстраховаться. Изменились гостиницы, в которых забронированы номера. Вы по отдельности доберетесь из разных пригородов Оксфорда к центру. У отелей я припарковал велосипеды. В инструкции указаны их номера и маршруты, которыми вы двинетесь.
Кутялкин взглянул на лаконичные строчки, обозначавшие названия улиц, по которым предстоит кружить, и в очередной раз пожалел, что плохо изучил топографию Оксфорда.
– В остальном, никаких изменений. Мы с Арикатом встречаемся на месте в 4:00. Оцениваем обстановку. Вы прибываете к пяти. Можете, лишних десять минут поплутать по улицам. Никаких телефонных звонков. Желательно быть трезвыми.
«Он словно о пикнике разговаривает. Наверняка ничего не знает о том, что ОСА заочно приговорил его к смерти».
Макс, подтверждая неосведомленность о выводах Андреева, заговорил о достопримечательностях Оксфорда. Увидев, что речи Лешего давно не успокаивают мисс Грэмл, Кутялкин решил вернуть его на грешную землю:
– У меня не хватило время разобраться в королевском правосудии. Что нам может грозить за эту вылазку?
Улыбка не покинула лица анархиста–антиглобалиста.
– Самое страшное, если английское правосудие будет не в курсе о произошедшем в Бодлианской библиотеке, – Леший постучал зажигалкой по столу, повертел головой и только сейчас заговорил тише. До этого он пренебрегал конспирацией в связи с отсутствием в пабе других посетителей. – В моей жизни случалось много разных дней. И счастливых, и несчастных. Иногда я был уверен, что умираю. Дважды меня вытаскивали из состояния клинической смерти. Один раз я участвовал в убийстве, трижды в изнасиловании. Я прошел через десятки всевозможных диких ритуалов. Я делал эротический массаж ирландцу, – он выдержал паузу. – Не думайте ничего такого – я не дал ему кончить. В этот раз я по–настоящему очарован абсолютной непредсказуемостью завтрашнего дня. Я не могу исключить ни одного варианта развития событий. Я не удивлюсь, если в хранилище 10Z вас будет ждать профессор Дамблдор или Люцифер собственной персоной. Меня не интересуют рукописи. Меня волнуют только последствия того, что мы взломаем нужную дверь. Этой акцией мы сдвинем важный элемент современного мироустройства, и оно обрушится, как песочный замок во время прилива.
Гриша увидел, что трёп («м–да, парень действительно глубоко в теме») успокоил наконец Наташу. Она стала клевать носом.
«Хорошо, когда женщина – реалистка, и её трудно испугать чем–то инфернальным. Госпожа Кох волновалась до того момента, пока подозревала, что SAS отрежет ей голову. Когда вмешались Дамблдор и Люцифер, преспокойно уснула».
Кутялкин отрешенно выслушал Лешего до конца и предложил рассчитаться.
Когда они выходили из паба, Гриша кивнул на стол, за которым они сидели:
– Твои сигареты.
– Я бросил, – признался Леший. – Вредит здоровью больше, чем конспирология. Возьми себе. Я видел, ты хочешь курнуть.
На улице Гриша с удовольствием затянулся Ротмансом. Потом сунул Наташу в Ягуар и попрощался с Максом. С каждой новой секундой настроение Кутялкина улучшалось. Непредсказуемость завтрашнего дня оказала на него гигантский стимулирующий эффект.
Кутялкин полночи крутил в руках симку. Он знал – если позвонит, то не только даст козыри–ниточки будущему следствию по делу «варварского налета на Бодлианскую библиотеку», но и поставит семью под угрозу. Неизвестно, какой длины руки и связи у европейских ценителей средневековых рукописей.
Гриша согревал кусочек пластика – в голове звучали голоса бубликов и Шняги. Он был почти счастлив от того, что так непринужденно может услышать их. Кутялкин не сомневался – как только он утратит эту способность, за его жизнь и душу нельзя будет дать и ломаного сольдо.
Неожиданно в гуще радужных воспоминаний черным вороньим крылом возник анимешный образ Наталии Кох. На радостные голоса, звенящие у Гриши в сознании, упала безмолвная тень, заставив их сбиться и умолкнуть голоса бубликов, отгородив от Гриши ту часть прошлого, которая придавала ему силы.
Кутялкин подумал, что затопившая его стойкая серая тишина – внутренняя суть мисс Грэмл. Девушка только снаружи похожа на куколку. В глубине неё краски стираются. Не остается ничего – пустота и тишина. Как у старой фарфоровой куклы. С этой мыслью стало очень неуютно оставаться одному в темноте гостиничного номера.
Гриша в очередной раз примерил Наташу для своих неоригинальных плотских желаний и решил: «Не представляю, как я остался бы с ней в одной кровати, в одном номере. Она же очень быстро высосала бы из меня душу, воспоминания и надежды. В разведку, в койку, в загс с госпожой Кох может отправиться только очень смелый человек», – чтобы отогнать мысли о своей напарнице, Кутялкин прошептал ночную сказочку.
«…и моя Королева. Я люблю тебя!».
Темнота не ответила ему. Она ждала, когда он уснёт и беспомощно увязнет в ней.
С момента их расставания, двенадцать часов назад, Наталия успела кардинально сменить прическу (коротко подстриглась под Мирей Матье или, если лаконичнее, под горшок), одежду (теперь на ней был серый спортивный костюм и кеды) и выражение лица (из него ушла спесь, неприступность, презрительная мимика).
Леший (прежний демаскирующий желтый костюм) и Арикат (выглядел как состарившаяся версия Гуффи арабского происхождения – продолговатый череп, неизбывная печаль в глазах) топтались на углу Холивел и Кат–стрит. В десяти шагах от них темнел обшарпанный угол старого здания библиотеки. Эта часть походила на тюрьму строгого режима, в неизвестных целях (воспитательных?) украшенную скульптурами – знаменитыми горгульями и шпилями. Фасад декорировали невразумительными элементами, рождающими грубоватые средневековые фантазии. Нижний ряд окон библиотеки, закрытых листами железа, проходил на уровне земли – они напоминали глаза притаившихся под водой крокодилов или левиафанов.
Дальнейший план был детализован до мельчайших подробностей – кто, куда пойдет, где остановится, повернется, что сделает в случае, если… Никакого «в случае, если» в последующие пять минут не произошло.
Леший и Арикат двинулись по Кэт–стрит к площади Шелдона, потом повернули за угол библиотеки. Гриша и Наталия последовали за ними, соблюдая дистанцию в двадцать метров. На площади Рэдклифа топталось несколько влюбленных парочек.
Еще один поворот – за ним маленькое здание (Divinity School), соединенное с библиотекой переходом. Переход напоминал венецианский мост Риальто. Друг за другом Леший, Арикат, Наталия, Кутялкин протиснулись между анорексичными строениями, примыкающими к Divinity School.
Группа вышла к нагромождению миниатюрных пристроек во внутреннем дворе. Леший открыл дверь в одну из них. Дубликаты ключей Леший раздобыл, проведя операцию достойную супругов Розенбергов[46].
До определенного момента информация, наличие дубликатов ключей, знание схем и планов объекта гарантируют успех любому взлому. Потом в свои права вступает фортуна.
Леший наверняка почувствовал это, закрыв за Кутялкиным дверь. Он кинулся вниз по лестнице в темноту. Больше он не переходил на шаг. Рысью, галопом, вприпрыжку по ступеням. Даже в подвальных помещениях Макс включал только фонарик. И двери, двери, двери.
«…тлоны, тобатьки, тутлики»[47], – вспомнил Куталкин любимый ромкин анекдот.
Коридоры, тусклый свет из–за решеченных окон – когда они пробегали выше нулевого уровня. Сопение и лихорадочные пляски лучика света – это подвальные коммуникационные помещения.
Кутялкину казалось – их топот должен разбудить не только здешних охранников, но и охранников соседних административных зданий (Clarendon Building). Самоубийцы преодолели множество поворотов, коридоров, оборудованных в безликом офисном стиле и затхлых старинных переходов.
Грише стало казаться, что они уже оббежали Оксфорд и все пригороды. Он моментально запутался. Карта библиотеки, которую Кутялкин крутил в голове, не помогала сориентироваться. Оглядеться–поразмышлять–свериться не было времени.
Поэтому, когда они увидели открытый кабинет, на пороге которого вытянулся прямоугольник света, Кутялкин так и не понял, как они попали к отделу безопасности Бодлианской библиотеки, расположенному в другом крыле здания, со стороны Кэт–стрит.
Оставив Гришу и Наташу в нише у парадной лестницы на второй этаж, Леший и Арикат устроили засаду у кабинета охраны.
Кутялкин не удержался, подкрался к краю стены, выглянул в коридор. Рядом с прямоугольником света застыли две фигуры.
Когда Наталия дотронулась до его локтя, Гриша чуть не заорал от неожиданности. Он повернулся к напарнице и не узнал её – она побледнела до цвета сыворотки.
– Кутялкин, миленький, линяем отсюда, – проговорила девушка одними губами. Она приникла к его уху и жарко, истерично зашептала. – Пробовала уговорить себя умереть безропотно. Не могу. И тебя тянуть в могилу не имею права.
Гриша понимал – от стресса у Кох поехала крыша. Операция проходит без сучка, без задоринки. Никто из присутствующих пока не выразил желания умереть. Однако, споры с russian crazy ведьмой могли привести к самым непредсказуемым последствиям. Словно подтверждая это, Наталия прошептала:
– Сейчас заору, – Гриша спиной почувствовал шевеление в коридоре. Кто–то из охранников собрался на обход. Надо было любой ценой выиграть время.
– Я понял Вас, Мальвина, – он постарался прошептать эти слова нежно и убедительно, приобняв, задев губами мочку уха, подув в ушную раковину. – Сейчас всё кончится и разойдемся. Пусть только охранник пописать сходит.
«Надеюсь, физиологические подробности успокаивают таких дам. Ну, не бить же её по голове? Да и не поможет – у неё как у кошки, наверняка, семь жизней».
Кутялкин прижал девушку к себе. Через несколько секунду всё было кончено. Затрещал электрошок, застучали ботинки второго охранника, снова раздался треск. Гриша и Наталия выглянули в коридор.
Леший бережно усадил своих жертв, прислонив их к стене и одновременно друг к другу, чтобы они не свалились на пол и не разбили лбы. Макс знаками показал – теперь действуют русские. Он выдернул из–за пояса охранника ключи от внутренних помещений, перебросил их Арикату. Ливиец молча понесся в темный зев лестницы, расположенной напротив кабинета службы безопасности.
Кутялкин осмотрел напарницу – белая как призрак Кох если и могла двинуться с места, то только по направлению к условному выходу. Причем каким–нибудь пошлым способом – выбив окна, протискиваясь сквозь прутья решетки. Визжа и сквернословя.
«Насмотрелась ужастиков? Пугают средневековые замки? Монархия? Перспектива мировой известности? Ненависть библиофилов?».
Через несколько минут Арикат справится с замком хранилища 10Z, и тогда у них останется полчаса, чтобы выполнить задание, завершить операцию и остаться на свободе (задача максимум) или просто в живых (задача минимум).
Секундомер бился в висках Кутялкина.
Необходимо найти единственно верные, вдохновляющие слова. Нынешнее время очень скудно на них. Раньше имелись наборы на любой вкус – «За Родину», «За Сталина», «Пятилетку в четыре года», «Отомстим за Марата Казея[48]», «Свободу Анжеле Дэвис!».
Сейчас выбирать не из чего.
Кутялкин заглянул в затопленные ужасом глаза Мальвины («и всё-таки чего она так испугалась?!») и с отчаянием заключил – вдохновить этого человека почти невозможно.
– России не будет, пока мы сами себе её не объясним, – Гриша сразу же надавил на больной наташин мозоль. – Ты ведь тоже не в курсе, почему и зачем там, у нас, от Москвы до самых до окраин, происходит то, что происходит? – «Надо быть максимально иносказательным». – Вслух мы многое говорим. Интуитивно разное покалывает – утопленные белогвардейцы, замученные красные, генетики, народовольцы. От этого часто гадко и печально. То мы захлебываемся в ощущениях собственной второсортности. То внушаем себе, что мы – как все, при этом лелея богоносца внутри. – Кутялкин редко, но метко умел быть красноречивым. – Нам давно неуютно в своей истории – даже если неуютность эта проистекает от величия и непостижимости прошлого. Никому никогда не удастся собрать в своей голове собственную страну, осознать, если в ней полно того, что не простить-не понять. Вдруг хранилище – это шанс поставить точку? Хотя бы между 19–ым и 20–ым веками.
– Думаешь, мы войдем в архив и всё изменится? Парочка туманных документов? Еще одна жалкая попытка залепить раны?!
– Ты будешь пытаться и пытаться вновь. Пока не пробьешь нужные стены, – «что я говорю?!» – Гриша зажмурился, заклиная угадать хотя бы несколько нужных нот. – Там у нас слишком много неотмщенной крови. Нельзя допустить гипотетическую вероятность, что в это море упадет еще одна капля.
– Всё понимаю, Григалександрович. Ноги не идут. Еще в Москве почувствовала – в библиотеке со мной произойдет гораздо худшее, чем три года назад. Поскольку отвратительнее того кошмара я ничего представить не могу, значит с нами случится просто вселенская бяка. Я не выдержу. Такой недоносок как Вы тем более.
– Я наблюдаю здесь только одного недоноска. Сопливого, заикающегося, предавшего идеалы.
Девушка зыркнула глазищами словно оплеуху влепила. В этот момент Кутялкин впервые восхитился Наталией. Он увидел – «гадюка» готова оптом отдать все свои семь жизней. Кох только начинала обретать объем, набирать вес в гришином пространстве. Скоро этот умозрительный процесс разовьет фантастическую скорость.
– Осторожнее, Янтарная Вишенка[49]. За три года Андреев бросил меня на пять очень неприятных заданий. Процент выживших оказался гораздо ниже пятидесяти.
– Поэтому ты в штаны напустила?
– Не бери на понт. Ты правда считаешь, что какая–нибудь затерянная рукопись поможет разобраться, кто виноват и что нам со всем этим делать?
– Надеюсь.
– И ты готов умереть за это?
– Я готов умереть за свою семью.
– Пойдем, сладенький, потешим старуху смерть.
Особых навыков и здесь не потребовалось. Кох и Кутялкин прошли сквозь железную дверь, открывавшую коридор к 10Z. Дальше все было просто. Три поворота направо, две двери.
«Как быстро Арикат подобрал ключи, – в очередной раз кольнуло Гришу тревожное сомнение. – Слишком идеально всё проходит. Не иначе SAS сейчас оцепляет здание».
Проходы становились теснее и уже. Обратились в настоящие средневековые катакомбы – с рыхлыми оплывающими стенами, холодными сквозняками, просевшим потолком. Если бы не редкие лампочки, они бы не нашли дороги. «На обратный путь нужно минут десять заложить», – другой более глубокий и спокойный уровень сознания утробно откликнулся: «ты уверен, что будет обратный путь?».
«Тьфу, не хило меня Колючка нахлобучила. Вот–вот теней пугаться начну».
Наталия Кох покорно следовала за ним. Наконец, из–за очередного поворота выскочил Арикат и сделал предостерегающий жест.
Раздался хлопок, отразившееся от стен эхо поскакало дальше по катакомбам, из–за поворота дохнуло теплым. Ливиец достал из–за пазухи фонарик, посветил в темноту, махнул русским самоубийцам.
Кутялкин схватил девушку за руку, дернул за собой. За поворотом, как и предполагалась, открылся короткий тупичок с еще более низким потолком. В торце тупика желтело пятно от фонарика – оно позволило додумать контуры двери. Гриша шагнул к ней.
Наталию предстояло протащить оставшиеся три метра.
– Я не пойду, – завизжала она, заставив Кутялкина остановиться. – Думаешь, почему я выжила пять прошлых раз?! Потому что знала, куда нельзя соваться.
– Я не справлюсь без тебя, – сказал Гриша. «Дьявол! Все прежние уговоры были напрасны». Всю оставшуюся жизнь он часто жалел о том, что угадал, какие слова произнести далее. – Ты не только историю можешь изменить, но и сама измениться. Перестанешь быть такой отмороженной змеёй! Простишь своё прошлое!
Наталия всхлипнула. Чудо!:
– Договорились, камикадзе. Только не говори потом, что я тебя не предупреждала, – им пришлось вдвоем взяться за ручку массивной железной двери. Арикат, равнодушно наблюдавший их перебранку, помог. Дверь неторопливо как во сне открывала сокровища Оксфорда.
Первым внутрь хранилища 10Z заглянул луч фонарика – он уверенно нащупал выключатель справа. Кутялкин шагнул вперед, щелкнул клавишей. Они сощурились. И от света, и от представшей умиротворяющей картины. Все тревоги Гриши как рукой сняло. Он украдкой взглянул на Наташу – её лицо прояснилось, глаза перестали напоминать потухшие угольки. Раздавленная гадюка вновь обратилась многоликой миядзаковской анимешкой.
Арикат постучал по кисти – «время».
– Работаем! – скомандовал Кутялкин. Наталия нырнула в хранилище. Гриша выполнил последнее действие, предусмотренное на этапе «взлом» – забаррикадировался. Навалился на дверь, Арикат потянул с другой стороны. Сначала железяка откликалась вяло, но стоило придать ей ускорение, и она тяжело поплыла в обратную сторону. Захлопнулась дверь с оглушающим звоном, заставив содрогнуться стены.
«Надо еще минуту заложить на открывание».
Кутялкин с удовлетворение увидел ручку задвижки. Повернул. Язычок со скрежетом зашел в паз.
«Если SAS прибудет раньше, и мы не сможем прорваться, чтобы выкурить нас отсюда двух часов будет маловато. Пожалуй, мы успеем изучить всю Историю государства буржуйского. То–то, кукловоды расстроятся».
– Работаем! – повторил Кутялкин и бросился к стеллажам. Наталия уже суетилась около одного из них, разбрасывая вокруг себя сотни истлевших бумаг.
Хранилище 10Z (прямоугольная комната пять на десять метров) выглядело настолько по–домашнему, что хоть режь и мажь. Оно напоминало школьную библиотечку средней руки – четыре высоких стеллажа поперек комнаты, бессистемно заваленные номерными экземплярами различной степени профнепригодности, потертые светлые стены с мягким розовым оттенком, парта слева от входа, на ней ручка, блокнот, несколько ящичков с инвентарными номерами. Не хватает портрета Пушкина и календариков под оргстеклом - первый полет в космос, Медный всадник, голуби и розы.
– Пупсик! Тащи на стол всё, что покажется хоть немного древним, – скомандовала Наталия. – Буду сортировать.
Кутялкин (сердце ухает по всему телу) принялся выгребать на пол содержимое стеллажей. Он заглянул под обложки нескольких книг – восемнадцатый век. Мусор. Безжалостно вышвыривая их с полок, он освобождал дорогу – к папкам, в которых могло прятаться что–то нажористое, к стопкам серой потертой бумаги такого вида, словно она выполощена в воде.
Эти документы (рассредоточены на разных полках, разных стеллажах, аккуратно сложены в номерных папках с веревочками… думать о системе хранения нет времени) он перебрасывал Наташе, не испытывая никакого трепета – исключительно стремление поскорее закончить работу и вырваться наверх.
– Восемь минут, – взглянув на секундомер на часах, крикнул Гриша и бросился ко второму стеллажу. Необходимо ускориться! Теперь он не выбрасывал книги, не разгребал полки, а просто выхватывал всё, что успевал заметить. Не до жиру.
– Пять минут, – осталось два стеллажа. С ужасом он ожидал, когда раздастся требовательный стук в дверь (ключ обходчика по стальным колесам) и заорет мегафон.
«Не успею. Закон подлости – все самые древние и мрачные тайны Средневековья останутся напоследок», – и Гриша набросился на крайний стеллаж, оставив без внимания средние ряды. Прополз у нижней полки, пропрыгал у верхней, выхватил пару пергаментных стопок и побежал к столу.
– Уходим! – они смахнули со стола то, что отобрала Наталья, в огромные баулы, закинули их на плечи, Гриша повернул вертушку, потянул дверь. Она осталась в проеме как влитая. Он снова покрутил вертушку, присел, взглянул в прорезь замка – его лишь немного повредило взрывом. В крошечном отверстии стеной стояла кромешная тьма.
Звать на помощь было бесполезно – Арикат и Леший должны были уйти из библиотеки сразу после проникновения самоубийц в хранилище.
Кутялкин посветил мобильником – и не смог понять, отщелкнулся ли язычок.
Сердце окончательно сбилось в аритмию, затрудняя дыхания, кружа голову. Пришлось ртом хватать воздух. Задрожали руки, словно его уже повели в пыточную SAS. Он продвинул комок голосовых связок:
– Во, дурак! – заорал он в отчаяние и захлебнулся в попытке объяснить то, из–за чего мысль пульсировала с отчаянием и тоской. Чуть успокоившись, объяснил. – Из–за взрыва разворотило замок. Я его закрыл. Ригель вероятно перестал срабатывать. Кретин! Олух! Геростратишка!
Наталия ответила спокойно. Она вообще вела себя отстраненно – опустила к ногам сумку и в отличие от Гриши стояла неподвижно, не суетилась.
– По плану – если не будет надежного замка, мы какие–нибудь подпорки придумаем. Если дверь с петель отлетит, завалим чем–нибудь проём. Ты сделал всё правильно. Кроме того, что притащил меня сюда.
Гриша сполз по стене, схватился за голову, пытаясь что–то придумать («я и дверь, дверь и я – предельно жестокие композиции»). Просидев минуту, он разогнул скрепку, потыкал ею в прорезь замка. Потом вновь бросился на броню и повторил прежнюю последовательность манипуляций.
– Помоги, – рявкнул он, и они опять тянули капризное железо.
Потом Кутялкин снова уселся на пол, снова закрыл лицо руками.
В течение следующего часа он периодически нападал на дверь, дергал, пинал, бился как рыба об лёд, заглядывал в замочную скважину, ругал себя, Ариката, Андреева, Павлова, Лешего и Томаса де Кобэма[50]. Наташу, предусмотревшую крах операции, он предпочитал не упоминать.
Всё это время Кох спокойно сидела на крышке стола, копалась в своём мобильном и молчала. Наконец, она процедила:
– Ты бы, разведчик лихой, поменьше свистел. Здесь могут быть видеокамеры и звукозапись. Лучше помоги мне точно выставить часы на мобиле. Хочу подсчитать, сколько тысячелетий потребуется добрым масонам, чтобы придти сюда и освободить нас. Если к тому времени, будет, что освобождать.
Чтобы хоть как–то успокоиться, Кутялкин целый час составлял ТОП–10 драматических провалов в своей памяти и ошибок, случившихся за прошедшую жизнь. Он подстелил под себя баул с рукописями, чтобы мягче думать и начал:
«Итак, десятое место присваивается тем случаям, когда я забывал имена, отчества, даты рождения знакомых мне людей. Особенно обидные ошибки случались с детьми родственников и друзей. В их именах я давно и безнадежно путаюсь.
Девятое место занимает мой мобильник. Нет такого места на Земле, где я его бы не забывал.
На восьмом месте у нас «Передаст». Здесь моя индивидуальная патология – стоит кому–то попросить меня что–то кому–то передать или сообщить – я мигом забываю. Если записываю – теряю бумагу. Если просят «только не забудь», скорость забвения только ускоряется.
Седьмое – «ты уже это говорил». Это о тех историях, которые я по второму разу рассказываю.
Шестое место – «как в лужу». В этом весь я – забыв фактуру, забыв реальные факты с умным видом доказывать очевидную для собеседника ахинею. «Дяденька, мне ли не знать, что Ян Жижка в Грюнвальдской битве потерял оба глаза[51]».
Пятое – файлы. Файлы – моя беда. Их у меня много. Они приведены в системы на множестве носителей. Системы изменяются. Поиск нужного файла обычно длится годами.
Четвертое место – это рассказы Шняги. Я очень переживаю, когда начисто забываю то, о чем она мне поведала. Неловко смотреть в ее глаза и молчать в ответ на: «я же только что тебе об этом рассказывала».
Третье – банальное «как я мог забыть паспорт/права/ключи/эту идиотскую справку» со всеми вытекающими неприятными последствиями.
Почетное второе место – история похождения в район пакгаузов г. Гамбурга. Проплутав в этом монументальном месте часа четыре, они со Шнягой отошли на 2–3 квартала и, сделав петлю, чудесным образом снова вышли к пакгаузам – огромным зданиям из красного кирпича, уникальным в своем роде. Рядом широкий канал – сориентировался бы даже ребенок.
Гриша внимательно всмотрелся в открывающуюся панораму, потом в карту и уверенно заявил (искренне веруя, что они вышли к какому–то другому столь же чудесному месту в Гамбурге): «Это не пакгаузы!».
Наконец, первое…
– Почему никто не идет? – прервал Гриша затянувшееся молчание.
– Должен кто–то придти?– вопросом на вопрос ответила Наталия.
Гриша не нашел объяснения. Поразмышляв, он предложил версию:
– Проникновение со взломом. Наш бэк офис обесточил охрану. Мы вволю намелькались перед видеокамерами. В хранилище действительно имеются ценные экземпляры всевозможной средневековой поебени[52], о которой мечтал Андреев, – Кутялкин похлопал по баулу под собой. – В конце концов, сам ОСА. Он не допустит такого бесславного завершения операции. Мало?
Мисс Грэмл растянула уголки рта, изображая улыбку. Её глаза остались мертвы:
– У меня есть миллион версий, почему за нами не пришли, но развлекать баловать ими такого недотепу как ты не стану. Поразмышляй сам. Во–первых, секьюрити. Мы слышали треск электрошока, потом видели мирно заснувших охранников. Не факт, что кто–то сделал им бобо. Может, это их любимое развлечение – играть тряпичных кукол в домашнем кинотеатре. Во–вторых, видеокамеры. Если бы ты не был тугодумом, то уже перечислил бы возможные мотивы и способы удаления записей. В–третьих, рукописи. Возможно, они и ценные, но мы пока их не вынесли. И вроде бы уже не собираемся. Не исключено, что содержание документов очень неудобно для тех, кто всё это время сохранял тайну о хранилище. Поэтому если мы примемся поедать пергамент на глазах восторженных кукловодов, то просто сыграем им на руку. Они начнут веселиться даже больше, чем узнав об отчаянных русских медвежатниках, не одолевших защелку замка. Мало?
– Ты про Андреева забыла?
– С Андреевым можно договариваться. И не только близким по духу единомышленникам.
– И всё–таки – мы сидим в подвале. От этого факта не отвертеться тем, кто оказался в курсе.
– В Гуантаномо тоже сидят люди. И многим об этом известно. Как–то вертятся. Откуда ты знаешь, может быть во многих исторических казематах, в подвалах Петропавловки, Лувра и Кремля сейчас рефлексируют такие же трехнутые искатели приключений и не знают, как выбраться на свет Божий, как повернуть собачку замка? Представляешь, сколько выгод можно извлечь из их неуютного расположения?
– Не представляю, – отрезал Гриша. Ему стало тошно от демагогии Мальвины еще и потому, что многое из сказанного имело право на жизнь.
– Первое. Искателей не нужно выкуривать из казематов, посвящая в эти операции посторонних людей, поднимая шум в популярных исторических местах, вызывая истерическое внимание и буйство прессы. Намного проще сделать так, чтобы о сидельцах знало как можно меньше народу. Ты сомневаешься, что Лешему и Арикату сложно отвертеть голову? С нами еще проще – немного терпения, и физиология завершит дело. Останется только убрать косточки, вынести дерьмо, проветрить помещение, поставить книжки обратно на полку, списать те рукописи, которые мы скушали.
Второе, если искателям приключений преподать нервно–паралитический урок, заставив их недельку погрустить без воды и телевизора, возможно, они станут сговорчивее.
Третье, судя по всему, в мире сейчас такая заваруха начинается, что сидельцы вроде нас могут быть сносными козырями в игре. Их можно консервировать пачками и выбрасывать на стол в нужный момент. Не переживай, зайчик, это не отменяет того, что твоей семье перечислят фронтовые шестьсот штук.
«Восемьсот в случае срыва операции. И вдвое больше в случае успеха».
Всё равно картина в голове Кутялкина не складывалась:
– Даже если нас проще уморить, чем прилюдно вытаскивать на волю и судить, не проще ли технологично усыпить как бешеных собак. Какого–нибудь газа впрыснуть в комнату, вентиляцию закрыть.
– Я тебе не справочная, – Наталия подошла к своему баулу и стала выкладывать рукописи на стол. – С газом много геморроя. Не читал про Циклон Б[53]? Быть может, кому–то интересно понаблюдать, что мы здесь откаблучим. Я не удивлюсь, если Андреев взял заказ у киностудии, организующей подпольную трансляцию особо жестоких реальных шоу.
Кутялкин прошелся по хранилищу. Навесных видеокамер он не обнаружил. Он решил чуть позже поползать по стенам насчет встроенных средств наблюдения.
«Чуть позже, – пульсировала паническая мысль. – Если не выберемся, этого «чуть позже» у нас осталось совсем немного.
Через час, сменив страх, прорезались менее заметные, но более настойчивые и стойкие ощущения. Захотелось пить, бросить что–нибудь в желудок, оправиться.
– Пройдут сутки, и у нас не будет сил биться в истерике и кричать «свободу попугаям», – несмотря на все усилия, голос Кутялкина дрогнул. – Поэтому если мы решим что–то предпринять, надо провернуть это сейчас, – они по–прежнему отирались на пятачке перед железной дверью.
– Чего предпринять? Визжать на два голоса?
– Хотя бы.
– Выключи свет, децибел, – буркнула Наталия и приникла к замочной скважине.
«Как я сразу не догадался?!», – огорчился Гриша.
Кох долго высматривала что–то в темноте.
– Послушай, Сусанин, не видно ни зги. Темнота твердая как броня роллс-ройса патриарха Кирилла.
Потом она тщательно исследовала проем двери – не обнаружила ни одной щелочки.
– Сходи, по стенам постучи. Я косяк провентелирую насчет того, надежно ли вмонтирована дверь. Потом поорём, – предложила Наталия, сама придвинула стол к стене и стала ногой ковырять ламинат.
Еще час они как любознательные тараканы ползали по полу и стенам, выстукивая, вынюхивая. Выяснилось – стены сложены из гладко отесанных камней, покрытых десятком слоев грунтовки и штукатурки. С левой стороны у потолка прорублен крохотный вентиляционный ход. Кутялкин отодрал решетку, просунул руку и огорченно вздохнул – отверстие, точнее разлом естественного происхождения. Вероятно, здание немного гуляло предыдущие шесть столетий, где–то, что–то накренилось, просело – монументальная конструкция дала трещину, которую в хранилище 10Z увеличили до ширины кроличьей норы. По закону подлости нора скорее всего выходила в безжизненную сеть катакомб.
Тем не менее, визжать на два голоса стоило именно здесь.
Во время передышек они набивали безумные, лаконичные, яростные смс–ки на те номера, которые хранили в памяти. Даже на 911. Потом бродили вокруг стеллажей, безрезультатно пытаясь поймать сеть, приставляли телефоны к замочной скважине, подбрасывали их к потолку.
Спустя два часа, когда страх сжал каменными когтистыми пальцами желудок, сердце, мочевой пузырь и выплеснул в гортань пригоршню горькой извести, они подвинули к вентиляционному отверстию единственный стул, забрались на него, обнялись чтобы не свалиться, приподнялись на цыпочках и заорали в сторону разлома: “Heeeeelp, heeeeelp”.
«Наверняка, если звук проникает в какой–нибудь из коридоров, он слышится как «hell hell» – что не очень далеко от истины», – в последующие сутки Гришу больше не посещали столь связные мысли. От паноптикума образов, сохранившихся в его сознании, вздрогнул бы и самый прожженный экзорцист.
Кутялкин и Кох хаотично перемещались по хранилищу, бессвязно орали – уже не так синхронно как поначалу, стучали по стенам, бились в дверь, взбирались на стеллажи, раскачивались как обезьяны, срывались, падали, удивительным образом не причиняя себе вреда.
На пол осыпался листопад из старинных книг. Самая скромная наверняка весила больше тысячи долларов США. Впрочем, стоимость книг и долларов стремительно снижалась до цены бумаги, на которой они напечатаны, которая в свою очередь становилась гораздо дешевле маисовой похлебки или куска хлеба, которые обесценивали мысли о воде.
Первое время Мальвина проявляла большее благоразумие, ходила за Гришей, оскорбляя его, пиная, чтобы привести в чувство. Богатый репертуар нападок не помогал. Кутялкина раздавило перспективами – он больше не увидит детей, через трое–четверо суток загнётся здесь в обществе нахалюги, которая упорно и предусмотрительно отговаривала его идти на верную гибель.
Наталия потеряла контроль над собой, когда Гриша вместо обычного «help», «алё» и «сволочи», завыл: «Рооомкаааааа! Рооомкаааааа!».
Словно днище выбило у бочки – она залилась горючими слезами, понимая – плакать нельзя. Это еще более короткий, чем бессмысленные крики, путь к обезвоживанию организма. Но…
Перед тем, как забыться сном, Кутялкин и Кох развернули крайний стеллаж таким образом, чтобы можно было уединиться и оправиться. Это было последнее осмысленное действие самоубийц, впавших в отчаяние.
Цифры на мобильном плавали в тумане.
02:20 по Москве.
Значит, 00:20 по Гринвичу.
Только–только перевалило за полночь. Они провели в хранилище более шестнадцати часов. Если это испытание или пытка – пора заканчивать – «мы готовы к сотрудничеству». Если убийство – предстоит несколько нелегких суток.
Чугунная голова. Ватные руки. Аритмия. Тоска и тревога. Пульсирующие адреналиновые всплески ужаса. Сухость во рту, резь в животе.
«Так вот ты какая Клава Строфобова. Что лучше – пробовать вновь забыться и в полусне дотянуть до финала? Или встать пройтись по нашему склепу?».
Кутялкин поежился от озноба – в хранилище было прохладно, сполз со своего ложа, устроенного из старинных книг. С большинства раритетов он сорвал обложки. Гриша вспомнил – он делал это демонстративно, протягивая руки в направлении то одной, то другой стены, с хрустом отрывая корешки, рассчитывая, что его не только увидят по замаскированным устройствам наблюдения, но и услышат душераздирающий звук рвущейся бумаги.
Мысли отстраненно фиксировали число уничтоженных реликвий: «Десять. Двенадцать. Интересно, какой финансовый ущерб я нанес короне?».
Наталия спала, свернувшись на аккуратно разложенных папках.
«Как она не раскидала их во сне? Почему–почему–почему я её не послушал?!».
Этот и множество подобных вопросов могли бы вновь быстро довести его до прежнего градуса истерики.
«Истерика, беспамятство, безумие – неплохой выход».
Но пока он хотел погостить в здравом уме. Немного. До следующего приступа отчаяния. Он заглянул в отделенный стеллажом угол.
«Пока не поздно собрать золотой дождь в какую–нибудь емкость? Потом выпить кровь Мальвины, урожденной Кох?».
Даже под страхом смерти Кутялкину не хотелось рационализировать последние часы существования. Прилагать усилия, царапаться, сосать кровь, жевать бумагу.
«Пииииииииииииииииить! У везунчика Монте–Кристо была хренова куча лет, чтобы долбиться в стены. У нас нет даже недели, – Гриша облизал пересохшие губы. – И всё–таки заняться бурением пород лучше, чем просто и некрасиво подыхать».
Кутялкин горестно вздохнул, оглядел сдвинутые стеллажи, усыпанный книгами пол. Разгром и шатание. Чем бы поскрести стену? В поисках подручных средств похлопал по карманам. На операцию он не взял ничего лишнего, поэтому, когда извлёк из внутреннего кармана куртки зажигалку, оставленную Лешим в «Пикирующем орле», то долго с недоверием лупился на неё как на золотой луидор. Ещё не вполне осознавая своего счастья.
– Гадёныш! – заорала сзади Мальвина. У Гриши чуть удар не приключился от неожиданности. Он не заметил, как она проснулась и включилась в его полусонный серфинг по карманам.
– Я сто раз мысленно нас похоронила. Бляяять. – снова взвизгнула Кох. - И надпись «лошары» на памятнике написала. Почему не сказал о зажигалке, поросёнок? – чуть веселее поинтересовалась Кох.
– Сам не помню, – пробормотал Гриша, всё еще не выведя прямую от зажигалки к спасению. – Покурил. Пачку выбросил. Зажигалку видимо рефлекторно в карман упрятал.
– Покурил он. Педик рефлекторный, – хмыкнула Кох. – Леший тебе точно какую–то даун–шишку в Ротманс подмешал. Лезь наверх! – скомандовала Наталия. – Нет, погоди, – остановила Гришу – он уже начал беспокойно оглядываться, раздумывая, как забраться к потолку. – Сначала серьезно поговорим. Долго и вдумчиво. Чтобы ты на всю оставшуюся жизнь впитал и выполнил трудные, но единственно верные правила, которые помогут нам выжить.
– Надо решить. Или откинуться сейчас – сытыми, относительно чистыми, в незасранном помещении, – глаза Кох зафиксировали взгляд Кутялкина.– Обещаю, мы сдохнем быстро, легко и технологично. Я умею умирать. Неоднократно это делала. Я профи. - Грише казалось – она складывает слова прямо ему в голову. - Либо мы примем решение выжить. Грызть эти грёбанные камни. Держаться друг за друга. Сожрать того, кому выпадет жребий, но выжить. Выть от ужаса, но жевать.
Наталия постучала зубами как развеселый череп из мультика, бодро клацающий челюстями.
– Поначалу боишься умереть, потом боишься не умереть[54]. Решение выживать – самое смелое из человеческих решений. Нет такой мерзости, которую нельзя сделать, карабкаясь и цепляясь. Иногда, кажется лучше мучительно сдохнуть. Несмотря на твою зажигалку, я голосую за смерть. Ты можешь принять другое решение – я готова согласиться с ним. Твоё слово, склеротик?
– Я не могу умереть. Гонорар за Бодлианскую операцию не сделает мою семью счастливой.
– Ты персонально будешь нести персональные свет и радость?
– Я и никто другой.
– Тоисть, золотце, ты за то, чтобы выкарабкиваться?
– Да.
– Подумай!
– Да!
– Хреново. Но я присоединяюсь к большей весовой категории. Итак, почти единогласно мы приняли решение продлить наши муки. Еще раз учти, схватка за жизнь – неприятная, кошмарная, тяжелая работа. Здесь должен быть продуман каждый шаг, каждое движение, все варианты и возможности. Взвешено и распределено. Ничего лишнего.
– Я понял, Мальвина. Я готов, - подвижное лицо Кох скривилось.
– У тебя хлопчатобумажные трусы?
– Чего?
– Что слышал, глухарёк! Лишние слова сушат глотку. Попробуй не усердствовать в болтовне.
– Я не знаю, какие у меня трусы. Я знаю, что за следующего глухарька или другого похожего дяденьку, без жребия сверну тебе шею.
– Раздевайся-раздевайся, мой робкий деспот, – посмеялась над угрозой Кох.
Гриша не стал сушить глотку и послушно стянул брюки.
– Великолепные трусы, – поздравила Наталия его полосатые семейники. – Снимай!
И сама в несколько точных движений выскользнула из спортивного костюма. Под ним оказались лифчик и трусики телесного цвета.
Гриша, пошатываясь, стягивал семейники, не отрывая глаз от тела Мальвины. Она сбросила с себя всё кроме носков. Лобок оказался чистым и гладким как попка младенца.
«Лазерная эпиляция, – решил Гриша, – Наверное, даже щетинка не отрастает».
Член предательски дернулся из–за внезапного прилива крови.
– Теперь попробуй взобраться по полкам наверх. Я буду держать стеллаж, – «Ага и смотреть на мою волосатую задницу. Вот они издержки бескомпромиссного выживания», – с грустью подумал Кутялкин и забрался на стул, потом спохватился, слез, натянул брюки. «Нужны ведь только трусы».
Он начал восхождение с третьей полки.
– Старайся не раскачивать, – скомандовала Наталия. Когда он вступил на четвертый уровень, шаткий стеллаж предательски накренился. – Потом их обязательно положим плашмя друг на друга.
А пока Кутялкин, кряхтя и соскальзывая, заползал наверх, искренне радуясь тому, что имеет пристойный ракурс снизу.
– Теперь, Гриня, наступил момент истины, – Наталия встала на стул (она в отличие от Кутялкина не торопилась одеваться), подала ему зажигалку и несколько страниц из старинного фолианта. – Махмуд, зажигай. Заклинаю, не трать газ понапрасну, стукай колесиком, поджигай бумажку и сразу к спринклеру[55]. Смотри не сожги его!
Следующие два часа обратились праздником. С души свалилась пудовая тяжесть.
Страницы из книги не успели прогореть, исторгая древний, едкий дым, как спринклер прыснул десятком тоненьких острых струек воды. Гриша действовал с обезьяньей ловкостью. Крайне ограниченный в движениях, притертый к потолку, тем не менее, он не упустил ни капельки. Прислонил пригоршню с бельем к дымоуловителю, надежно прикрыв его со всех сторон, замер не дыша. Теперь в нем двигалась только кровь и мысли «господи–господи–господи, неужели!».
Воды хватило ровно на столько, чтобы белье набухло. С величайшей осторожностью он свесил вытянутые руки. Запрокинув лицо, Наталия уже тянулась к ним. Ковш дотронулся до ее губ. Девушка коснулась языком подушечек пальцев Гриши, и капельки потекли в неё.
Кутялкин не смотрел на её грудь, на жилку на шее. Только на воду.
Наталия встала на цыпочки, дотянулась до своих трусов и, пожевывая их, постепенно втянула в рот. Потом быстро выхватила трусики изо рта, лишь на секунду отстыковавшись от протянутых к ней ладоней. Принялась за лифчик.
У Кутялкина от такой позы затекли конечности, заломило в затылке. Когда Кох начала высасывать воду из второй чашечки, Гриша начал отводить руки, но Наталия придержала их – она была в более устойчивом положении.
– Попьешь из своих трусов, извращенец, – прошамкала она. – Я – девушка. Мне нужно больше воды. Я больше плачу.
Грише показалась, что в ее голосе проклюнулась снисходительность, даже нежность. Наконец, он смог обратно занести ковш со своими семейниками, наполз на локти грудью, уткнулся в мокрые трусы лицом. От удовольствия по его телу прошла судорга.
Потом они долго дурачились, вспоминая этот первый неловкий забор воды. Наталия любила повторять, шепелявя: «фофьёшь иф фаих фуфов, ифафенеш».
Веселые, размякшие они сидели у разных стен, друг против друга (черное надгробие двери справа на равном отдалении от самоубийц) и строили радужные план:
– Эдак, мы и помыться сможем.
– Наберем побольше воды – затопим вентиляционную шахту.
– Будем прорубаться через потолок. Если тролли сделали подводку, значит толщина слоя там небольшая.
– Непременно надо всё перерыть. Найдем какой–нибудь пакетик или емкость, и тогда…
И снова «фофьёшь иф фаих фуфов, ифафенеш».
Кох расцветала на глазах. Искренне смеялась, не колола оскорблениями, тараторила какую–то ерунду, неожиданно обернувшись веселой, интересной девушкой, не задумывающейся о скоротечности жизни. Отсрочка смерти вернула ей легкомысленный мультипликационный облик.
Гриша относился к этим метаморфозам с осторожностью – он помнил, с какой быстротой она разворачивает фронт своих риторических атак.
Когда в Москве было пять утра, Наталия предложила:
– Давай немного поспим. Не надо сбиваться с режима. Вдруг за нами придут днём, и мы не сможем этим волам хвост накрутить.
Как–то само собой получилось, что целесообразно готовить общую постель. И теплее, и бумаги требуется меньше.
Наталия ловко изогнула Кутялкина буквой S, притерлась в изгибы, перекинула руку Гриши через талию, устраиваясь удобнее, тыкнула попой ему в живот. Кутялкин не удержался, погладил её по бедру. Кох замерла, но промолчала и не отстранилась. Гриша стал действовать смелее. Когда его рука поднырнула под резинку спортивных штанов, Наталия вскочила как ужаленная, метнулась к выключателю. Кутялкин зажмурился от вспыхнувшего света. Девушка встала на колени перед импровизированным ложем и наклонилась к лицу сокамерника, словно желая поцеловать:
– Ты точно готов тратить силы на это? – спросила она. Ее волосы образовали шатер, в котором в невесомости плавали их лица. Никогда она не была так близко.
– Да.
Хотела сказать что–то еще. Передумала. Не отрываясь от его глаз, расстегнула молнию на кофте, надетой на голое тело, положила ладони на груди, помассировала, потёрла набухшие соски.
Кровь Гриши с бешеной скоростью понеслась по телу. Хотел вскочить, содрать с Наташи всё, что преграждало. Она опередила – раздевалась девушка быстрее любого солдата.
Только потом Наталия оторвала взгляд, развернулась спиной, перекинула через него одну ногу, постояла над Гришей, давая возможность оценить.
Девушка действовала выверенно, технологично, стараясь максимально быстро возбудить, точно надавить, предельно приятно сжать. Ни одного лишнего движения, ни одной лишней ноты. Экспрессом в рай.
Она ритмично приподнимала и опускала бедра, словно прямо перед его глазами, над бешено стучащим сердцем, а не ниже по течению крови, происходит таинство соития с его невидимой аурой. Словно не язык и губы, а влагалище сжимает, принимает и отпускает его, совершая десятки головокружительных прикосновений. Она постанывала так искренне, что смогла максимально сократить всю операцию.
Гриша придерживал ее, стараясь умерить пыл, продлить удовольствие, но Кох задрожала всем телом, охнула, и Кутялкина затопило теплом.
Она долго не выпускала его изо рта, не потеряв ничего из того, что он мог дать. Потом скользнула к нему и, задрав подбородок кверху, пробулькала:
– Делиться?
Гриша отказался, испуганно прикинув, какие бездны экспериментов ждут их на пути выживания.
Уже засыпая, он вновь принялся гладить её:
– Хватит уже меня лапать, – сонно предостерегла Наталия.
– Почему?
– Спать мешает, – шепнула она. – Бог хотел сочинить клитор, а придумал меня. Теперь я вся разбухаю, стоит ко мне прикоснуться. Если захочешь еще любви, просто скажи.
– Говорю, – откликнулся Кутялкин.
– Отлично. Единственно, я забыла тебя спросить – а как же Ромка, Сенька и их рогатая мама, по которым ты недавно стенал?
«Вот он разворот риторических фронтов, – Кутялкин живо почувствовал исходящее от Кох раздражение, – Мои бублики тут не причем. Они не имеют ничего общего с тем ужасом, который происходит с нами. Я всегда хотел отделить сыновей от выживания. Я не успел?».
В эту ночь он ничего не ответил Мальвине. Второго экспресса в рай не последовало.
Как только Кох уснула, ее дыхние зазвучало совершенно иначе. Вместо почти беззвучных вдохов-выдохов в хранилище зазвучали свист, хрип, бурчание дырявых кузнечных мехов. Кутялкину показалось, что рядом с ним происходит размеренная агония – настолько ужасна была эта какафония в беспросветной тьме подвала.
«Вдруг перегорят лампочки, и я не смогу проверить, кто лежит рядом со мной».
В какой-то момент, Кутялкину показалось – Кох задыхается.
– У тебя всё в порядке? – растолкал он девушку.
– В чем собственно дело, мессир? – удивилась она спросонья. – Вы вновь нуждаетесь в моих услугах?
– Ты дышишь, как стадо моржей. Бронхи? Легкие?
– Невыносимые. Умри, суслик. У меня просто тяжелое дыхание и тяжелый удар правой.
Прошло несколько суток, прежде чем Кутялкин привык к звуку дыхания Наталии. В ту ночь он не подозревал, как невыносимо будет отвыкать от душераздирающего скрипа пробитых кузнечных мехов.
Проведенная на следующее утро инвентаризация преподнесла удивительные сюрпризы:
- в карточках, лежащих на столе, указывались названия книг и код распложения в хранилище – переписано было от силы десятая часть фондов (остановили регистрацию, когда сюда попало что-то действительно важное?),
- не нашлось ни одного предмета, который указывал бы на посещение хранилища в последние 10 лет.
Третий сюрприз как удар поддых. Тщательно исследуя пропущенный вчера стеллаж, Гриша обнаружил пять коробок, с трудом втиснутых на нижнюю полку. Чуть не повалив всю мебель, он вытащил одну из них, заглянул внутрь и обмер.
– Ма… Мальвина, – «Какой вычурный мираж», – подумал Гриша, разглядывая находку. – Мальвина, – чуть громче позвал он, всё еще не справляясь с голосом.
Девушка подошла и хмуро уставилась на внутренности коробки. Даже руки к ним не протянула. Боялась? Наконец, прохрипела:
– Если думаешь, я в восторге от твоей находки, то ты ошибаешься. Это, – она брезгливо ткнула в коробку, – подтверждает самую неприятную для нас теорию. Лучше бы ты динамит нашел или автоген. Или провода.
– Зачем нам провода?
– Протянули бы фазу от выключателя до двери, пустили бы ток.
– И что?
– Может, ебнуло бы тебя как следует, и ты вмиг придумал бы, как нам отсюда выбраться, – печально предположила Наталия.
– Хорошо, что мы нашли не провода, а вермишель, – Кутялкин запустил руку в коробку и достал одну пачку Chicken Ramen[56]. – Ты намекаешь, что ее специально для нас оставили?
– Надеюсь, нет. Таким макаром, скоро мы отыщем зерно, кусочек земли под ламинатом и трахающихся в вентиляционной шахте крыс. Заживем как Крузо и Пятница. Пока смерть не избавит нас от тягот натурального хозяйства. Все это нужно как следует обмозговать. Объявляю общий сбор.
Они уселись на импровизированную кровать.
– Итак, что мы имеем? – начала внутреннее расследование Кох.
– Вермишель.
– Нет. Вермишель – следствие. Надо начать с других вопросов.
– С каких же, милейший Холмс.
– Например, ты помнишь, Ватсон, как мы сюда шли?
– С трудом. С нами еще ливиец был. Это произошло давно. В другой жизни.
– Ты не умеешь хохмить и дурачиться, бедолага Ватсон. Вопросы, которые первыми должны придти тебе в голову: почему здесь установили спринклерную систему пожаротушения, где дренажные отверстия, и наконец, как они протащили сюда стеллажи?
Гриша задумался:
– Стеллажи разборные.
– Надо понимать – на другие вопросы, Ватсон, у тебя нет ответов.
– Надо понимать. Только стеллажи.
– Я почти уверена – даже в разборном виде они не пройдут повороты.
– И что это означает?
– Лишь то, что хранилище монтировали либо сверху, либо сбоку либо как–то еще. Гораздо позже прокладки гномами библиотечных катакомб.
– Что нам это дает?
– Ровным счетом ничего, если мы не сможем догадаться, какую стену надо корябать в первую очередь. Как ты понимаешь, потолок мы оставим на десерт. Спринклер выдергивать нельзя.
– Хорошо. Второй вопрос?
– Второй вопрос более важный – сколько же ты, сука, жрешь вермишели?
– Я обещал свернуть тебе шею?
– Свернешь, не торопись. Вот схаваем сухой паек, там и поквитаешься со мной. Пока будь терпимее к даме, готовой отсосать тебе по первому же требованию.
– Ты тоже не в накладе.
– Как знать-как знать. Мы нашли пропитание. На определенное время твоя секреция перестала играть жизненно важное значение. Да и надои, если честно, с тебя небогатые. Суеты больше.
– Скажи мне, сыроедка, когда ты всё это со мной проделывала, то брала в расчет, что за нами могут наблюдать?
Наталия угадала – Гриша спрашивает о сеансе одновременно интимной игры. Она развернулась к нему и впервые за время знакомства тепло улыбнулась. Кутялкину показалось, что за этой улыбкой не скрывалось никаких кирпичей и подвохов – искренне распахнутая дверь в сказочный мир мультипликации. В груди защемило:
– Ты делаешь успехи, карапуз. Конечно, сейчас я беру в расчет всё о чем, ты, дрессируй тебя не дрессируй, даже предположить не сумеешь. Думаю о читательских карточках в ящиках у стола, типографиях, в которых выпускались папки для рукописей. Дате изготовления вермишели. Обо всём. Я четыре раза стояла на краю могилы и выжила только потому, что оценивала каждую мелочь. Мне нужно понять, как нам выбраться отсюда. На тебя в этом деле я не очень рассчитываю, извини.
– Хорошо. Может, я тоже буду чем–то полезен. У меня есть определенные идеи.
– Ой–ли?
– Да. Надо скомкать из бумаги длинный жгут, протолкать как можно дальше в вентиляционную шахту и поджечь.
– Незачет. Мы задохнемся и оптом решим все проблемы. Что еще?
– Надо устроить короткое замыкание. Выкрутить одну из ламп, накинуть на контакты какую-нибудь железку. Авось пробки выбьет во всём секторе библиотеки. Может быть, о нас еще не знают те, кому следует.
– Хлипкое «может быть» против умопомрачительной перспективы прожить последние часы во тьме. Да и еще с таким злобным сказочником как ты. Это твоя последняя побасенка?
– Не-ет. Я неплохо изучил архитектуру старой библиотеки. Надо расчертить известный план нижних уровней и раскинуть мозгами.
– Отлично. Раскинешь, позови к столу. А пока давай начнем не с архитектуры, а с разговоров и встреч. Я уверена мы найдем отгадку из известной нам информации. Я ничем не хуже аббата Фариа. Возможно, даже богаче. Выкладывай всё, что знаешь. Кто, что сказал, где сидел, куда смотрел, как держал руки. Мне требуется от тебя как минимум последние полмесяца твоей жизни.
Несмотря на то, что весь оставшийся день они провели в делах и заботах, чередуя творческие и физические упражнения, Гриша чувствовал себя ушами на ножках. Каждый звук, каждое дуновение из вентиляционной шахты воспринималось как Надежда. Несколько раз он начинал молиться:
«Господи! Сделай так, чтобы за нами пришли! Чтобы…». Придаточные пожелания Гриша не мог сформулировать из–за путанной вариативности дальнейших сценариев.
За ними могли придти, чтобы убить – тогда Кутялкин просил сил на битву.
Чтобы упрятать в кутузку, и не исключено, пожизненно – в этом случае требовалось выторговать встречу со Шнягой и сыновьями.
Самый зыбкий вариант – раненый О.С. Андреев из последних сил открывает железную дверь и, падает на пол. Пытаясь удержаться, он хватается за стену и, ломая ногти, оставляет на побелке четыре кровавых полосы.
«Путь свободен! У вас есть пять минут. Уходите…», – из последних сил шепчет он и бьётся в агонии. Желваки на скулах застывают навсегда.
Кутялкин подхватывает свой баул с рукописями, командует «ноги!», и они с Наташей ныряют в катакомбы. На этот случай он тщательно вспоминал пройденный к хранилищу путь.
Последний сюжет ему очень нравился. Он даже прикидывал, какую часть из восьмисот заработанных тысяч рублей пожертвует на благотворительность, какую на памятник Андрееву.
Сценарии спасения теснились в голове, очаровывали, мешая сопротивляться давлению Наташи, ее командам и решениям. По всему выходило – она планирует переоборудовать хранилище на долгое заточение.
Стеллажи частично разобрали. Из стальных полок, перегородок и книг соорудили в центре комнаты корявую, угловатую пирамиду. Взбирались на неё по двое – оператор работы с лифчиком и трусами (обычно Гриша), а также его дрожащий от жажды помощник.
Баул с рукописями сложили справа от двери, туда же перенесли самые старые фолианты. Остальные книги рассредоточили по периметру. Свободный доступ к стене открыли в тех местах, где предполагалось бурение.
Гриша и Наталия, пока еще чувствуя жгучую неловкость, организовали отхожее место: наискосок отрезанный дальний угол хранилища. С одной стороны стеллаж стыдливо отодвинули (ровно настолько, чтобы протискиваться внутрь), плотно забили его неликвидом – 18–ый, 19–ый век. От сердца оторвали десяток томов 17–ого века. Самые свежие издания оставили на раскурку дымоуловителя, на смену постели и другие нелиричные хозяйственные нужды.
– У тебя есть шанс стать настоящим мужиком, – не глядя на Кутялкина, сказала Наталия. – Разберись с нашим дерьмом.
Гриша с содроганием стал думать, как скоро вентиляционный ход, расположенный над закутком в углу, будет забит бумажными бомбами, и как добиться, чтобы это произошло как можно позже.
«Граф Монте–Кристо был счастливчиком», – в очередной раз подумал Гриша.
Когда
наступило
астрономическое
завершение
суток,
Кутялкин
забрался к спринклеру,
еще раз
набрал воды.
Потом
отломал
ножку
стеллажа (два
десятка
пинков,
десять минут
раскачиваний
туда–сюда),
еще раз
прокрутил в
голове план
расположения
хранилища
За два часа Гриша вышел на глубину 3 см, выкопав четырехугольный ров со сторонами 40 на 40 см. Всё это время госпожа Кох проводила расчеты. Оценив результаты его работы, она подытожила:
– Подытожим теоритическую часть. Спринклером мы будем пользоваться так – нагревать и как только брызнет вода, заглатывать целиком. Для замачивания вермишели набираем полный рот и сплевываем. Чуть позже я скажу точное время, когда мы будем производить заборы воды, – она черкнула что-то на листочке. – Если мы не сломаем спринклер. Если нам не перекроют воду. Если в зажигалке не кончится газ. Если мы не задохнемся от вони и не сгниём от того, что не сможем нормально помыться, то от 40 до 50 дней мы активно поборемся за существование. После сорокового у нас уже не будет вермишели. Нам придется жрать бумагу и твои кожаные туфли. Не знаю, сколько мы сможем протянуть на древней целлюлозе. Думаю, не больше двух недель. Теоретически, потом один из нас может сожрать другого. Это увеличит общий итог дней на 10–15 – если делать всё грамотно, задолго до освежевания выпарить соль из мочевины, предусмотреть прочие хитрости с засолкой мяса. В общем, выходит что–то около восьмидесяти дней.
– Не так мало, – удрученно признал Гриша, стараясь не думать о человеческих жертвах.
– Не очень–то радуйся. Из соображений рациональности в жертву следует принести тебя. Обещаю, когда выберусь, то отомщу букам и бякам, которые упекли нас сюда. В конце концов, джентльмен ты или нет?
– Джентльмен. Поэтому пропущу даму вперед.
– Ах ты, редиска. Семьдесят дней еще не прошли, а ты уже за шкуру свою трясешься.
– Не трясусь, – холодно парировал Гриша.
– Ладно, не ерепенься. У меня есть хорошая и плохая новости. Какую выбираешь?
– Хорошую.
– Даже, если камни здесь метровой толщины, у нас есть 2–3 попытки, чтобы выйти на какую–нибудь породу и попробовать прокопать ход наружу. Есть одно очень страшное «но». Катастрофическое, беспощадное «но».
– Газ в зажигалке закончиться гораздо раньше, чем пролетят двадцать лет заточения?
– Если бы.
– Не вижу ничего более страшного.
– Счастливчик. Вот тебе плохая новость: как бы удачно не развивались события, какими бы золотыми характерами и устойчивой психикой мы не обладали, мы не дотянем даже до семидесятого дня. Точнее дожить, может и доживем, но это будем не мы.
– А кто? Клыкастые зомби–аутисты? Почему это «не доживем»? – искренне удивился Кутялкин.
– Потому это, мой сладкий тугодум, – зло огрызнулась девушка. – Мы с тобой люди. Очень разные. А существовать будем на пятидесяти квадратных метрах. Бок о бок. Безвылазно, – девушка выдержала долгую, горькую паузу. Гриша всё ещё не понимал, к чему она ведет клонит. Наталия встала с кровать, подошла к двери, постучала по ней (интересно, есть хоть минимальный шанс, что грохот ударов по железу доносится до туристов Бодлианской библиотеки?) и, не поворачиваясь к своему напарнику, пробормотала. – Мы сойдем с ума гораздо раньше, чем кончится еда. Загрызем, искалечим друг друга или доведем до самоубийства. Если нам повезет, мы просто перестанем замечать друг друга или рехнемся.
Они умирали вместе с цивилизацией. Так же высыхали, переставали связно мыслить, продолжали трогать главную заусеницу души – память.
День за днём Гриша выуживал из сознания свои лучшие воспоминания, потом воспоминания туманные, зыбкие и не вполне достоверные. Он попытался добраться до каждого дня, до каждого вздоха, которые отпечатались в его высыхающем теле.
Кутялкин до предела детализировал память, оснастил избыточным, ярким, и в итоге сделал её такой же высушенной, законченной, почти мертвой как и он сам. Вспомнив всё, он продвигался в будущее еще более неловкой и неуверенной походкой, потому что повсюду вокруг Кутялкина пространство жизни приобрело законченный вид. Ни искорки надежды.
Chicken Ramen замачивали в Гришиных туфлях – крошили в носок пластмассовую вермишель, ставили башмаки вертикально, выжимали из белья воду, насыпали приправу. Как же они радовались, когда выяснилось, что обувь не протекает!
За пять часов «жрач» размякал до относительно съедобного состояния. Завтрак, обед, ужин требовалось готовить заранее, а во время мучительных перерывов облизываться, кружить вокруг алтаря с едой, установленного между стопками книг.
Узники периодически искали добавки к однообразной пище – известь с потолка, натуральные хлопковые нити из наташиных носок. Голод мучил постоянно. С ним ложились спать, с ним разговаривали. Голод стоял в зрачках, в жестах, даже улыбках – все более напряженных. Пожелтевшие зубы хищно обнажались, не спеша прятаться, когда причины смеха оставались далеко позади.
Голод мог парализовать, заставить отказаться от бессмысленных передвижений по хранилищу, если бы Наталия не придумала систематических упражнений и табу.
Табу – любые разговоры и шутки о еде. Табу – невесомые, полусонные, безразличные состояния, легко овладевавшие узниками. В качестве противоядия Гриша и Наталия использовали дыхательную гимнастику, орали «help». Потом отправлялись «царапать стены».
Кох распределила обязанности (вода, смена постели, отхожее место…) составила железный распорядок, которому самоубийцы строго следовали. Спали они, обнявшись, скрупулезно экономя тепло.
Наталия охотно расспрашивала Гришу о прошлом – невероятном и сказочном. Она умела зайти так, что ему и самому хотелось делиться с ней. Постепенно девушка высосала многие почти тайные воспоминания. Кутялкин чуть не проболтался о ночной сказочке, которую они со Шнягой говорили друг другу.
Кутялкин испугался, включил задний ход: «Возможно, мне придется скушать девочку. Если она будет знать нашу сказочку, то станет совершенно недиетичным продуктом», – мысленно, поэтому неделикатно шутил Гриша.
За десять лет Гриша привык шептать перед сном загадочный шифр. Исключения случались редко – командировки Кутялкина, непродолжительные походы Шняги. Ко второму месяцу заточения Гриша сохранил истовую веру только в те смешные слова, которые он и Шняга произносили друг другу. Каждую ночь в хранилище 10Z шепотом, в зябкой тьме, рядом с кузнечным скрипом легких, он все громче и громче проговаривал сказочку (не только свою часть, но и ответ Шняги), спасаясь от отчаяния, готового затопить сердце. Как заклинание. Как молитву, способную вывести их отсюда. Иногда он чувствовал, как где-то за тысячу верст звучит ответ.
Сказочка всё еще оставалась связующей нитью с прошлым. Когда он произносил её, когда он вспоминал бубликов, мысли пронизывали стены, выбирались на поверхность, заряжались от осознания существования огромного мира. В остальное время Гриша пребывал в аду.
Узники привыкли без угрызений совести широко использовать единственный подручный материал – рукописи и книги. Бумага разного формата, степени зачерствления и древности валялась повсюду. Из неё сооружали матрас и подушки, с ней отправлялись в отхожее место, её подкладывали под одежду, чтобы легче переносить озноб.
Раз в три дня предполагались водные процедуры – мокрой тряпкой Гриша и Наталия протирали друг друга. Поначалу было неловко, некрасиво и неприятно. Но хрупкий человеческий стыд отступал на второй план. Они переставали стесняться желаний и произносимых гадостей.
Наталья не сдерживала словоизвержение, Кутялкин – эрекцию. Девушка по-прежнему пренебрегала арсеналом прелюдии, была внимательна, нежна и стремительна – ловко выгибалась, без всякой разминки организовывала Грише «экспресс в рай», задрав подбородок, спрашивала «делиться?» и возвращалась к повседневному.
Однажды Гриша серьезно спросил:
– Почему бы нам не закрепить наши феерические отношения настоящей близостью?
Девушка мигом утратила волоокое, жгучее выражение:
– Что, похохотун, всё еще надеешься заправить вялого? Не выйдет. Внутри меня курара и цикута. В равных пропорциях. Специально берегу их там, чтобы мы могли сдохнуть быстро и бескровно. Даже с некоторым удовольствием. Хочешь проверить?
– Хочу.
– Шиш тебе. Я не буду разменивать дорогостоящие препараты на пятнадцатисантиметровый стояк.
Как ни крутись, Мальвина умела и приласкать, и обидеть.
Желудок и голову периодически разламывало на части. Апатия, полусонные движения, голод–голод–голод («Наташ, давай уже слопаем эти куриную плесень и отправимся к праотцам?», «Слопай своего плешивенького, отец–огурец. Договорились выживать?! – значит, будем жрать свои блокадные стопиесят[57] и с песней маршировать в каменоломни»).
В какой–то момент Гриша понял – ему очень помогают разговоры с Ромкой и Шнягой. Он подробно рассказывал о прошедшем дне, о достигнутой глубине бурения. На двадцатый день он стал разговаривать с ними вслух.
В первый раз, упустив беседу на поверхность, он оценил реакцию Наташи. Оказалось, ей по барабану. Она и сама уходила глубоко в себя, на недоступные гришиному голосу уровни. Глаза угасали, движения становились плавными, автоматическими.
Такие состояния случались все чаще и становились продолжительными. Часы двигались тяжелее, минуты стали сомнамбулическими, секунды – вязкими. Когда они выходили из ступора, то обычно решали бытовые проблемы («Заварилась наша баландочка?», «А может баиньки?», «Еще полметра, и я докопаюсь до Внутренней Монголии», «Давай еще по стопиесят и в школу не пойдем»).
Иногда взгляд Наташи прояснялся. Тогда она заваливала Гришу уточняющими вопросами о его времяпровождении в последние полмесяца, каждый раз беззлобно предупреждая «не упусти ничего, гиббон».
После бесед она прекращала скрести стену и уходила в «наташин угол» – туда, где стоял стол и разложены отобранные рукописи. Гриша редко интересовался ими. Внутренности этих выполощенных в воде бумаг представлялись ему полнейшей абракадаброй. В отличие от Наташи он не учился на истфаке МГУ и знал латинский на поверхностном юридическом уровне.
Косяк двери крепился в стене на гигантских арматурных вставках, словно влитых в здание вместе с бетоном. Чтобы их выгрызть из стен потребовалось бы несколько гришиных жизней.
Выдолбленные дыры привели узников в простенок к фундаменту здания, собранному из громадных каменюг – на работу с ними ушли бы космические сроки.
Единственная польза от прорытых нор – земля. Кутялкин без устали таскал ее в отхожее место. Скоро за стеллажом можно было разбивать огород.
Самоубийцы удивительно легко смирились с тем, что полторы недели труда оказались безрезультатны – наверняка, подсознательно они не ждали результатов от физической составляющей затворничества.
– Ну, что, кролик везучий, во что дальше будем долбиться? – равнодушно спросила Наталия. Кутялкин также равнодушно ткнул в противоположную от дыр стену.
Кутялкин представлял себя и Наташу как кардиограмму. Он – ровный, подстраивающийся график–волна. Она – разрезающие его, рвущиеся вверх пики. Каждое ее слово, каждое движение – взлет, громкий удар, звон фанфар, падение.
У девушки крепко варила голова. Гриша спокойна признавался себе – если бы не она, они давно бы утратили контроль над ситуацией и… – далее он представлял шимпанзе с измазанными кровью мордами, которые скачут по хранилищу и издают визгливые звуки, которые должны означать смех.
Наталия обладала организаторским талантом, была очаровательно цинична и всё чаще подчеркивала значение Гриши в быту: «ты моя главная надежда, завтрак, который всегда с тобой, а не только стратегический запас мяса», «сразу видно мужик в доме, подумаешь, напердел чуток», «я, пожалуй, здесь и пропишусь», «куда мне без белковой диеты?».
Гриша часто строил версии судьбы Мальвины Грэмл. Из досье, любезно предоставленного Андреевым, Гриша почерпнул немного – мисс Грэмл откусила весомую часть империи мужа (Наталия называла его Полтос – то ли за возраст, то ли за 50-ую строчку Forbes, то ли за сходство с Портосом, нежно любившим дворянские титулы). Свою долю она выгодно пустила в оборот или просто выгодно спустила.
О детстве Наташи не упоминалось, поэтому Гриша предполагал самое невероятное – её воспитали мальчики–эмо? Сетевые тролли[58]? Она росла в барокамере под присмотром телевизора? Ксении Собчак? В детской колонии? В среде профессиональных нищих? В наци–коммуне?
Здесь была уйма времени. Щедро рассыпано в каждом углу. Хватило бы, чтобы всё-всё-всё обсудить – неспеша, с чувством и расстановкой, невозможной в прежней жизни. Вывернуть прежний мир шиворот-навыворот, снисходительно вернуть прежние формы, разрезать, склеить, додумать до самого донышка – и его, и себя, и себя в нём. Но говорить о чем-то кроме того, что составляет жизнь в этих четырех стенах, не хотелось. Не получалось.
Как они не старались, всё, что их окружало, стремительно деградировало. Плохо выветривался затхлый запах. Одежда превратилась в тряпки. Грязные лохмотья не выбрасывали из–за того, что в хранилище было прохладно.
Частички извести, которую они выскребали между камней, серым налетом оседали на вещи, впивались в кожу. Кожа покрылась сыпью, воспаленными пятнами. Тела, несмотря на гигиенические процедуры, стали остро и неприятно пахнуть. Привыкнуть к этому было невозможно.
–Ты веришь, что в пяти метрах над нами гудит Оксфорд? Зеваки прогуливаются по улицам, хохочут студенты? Чистый летний воздух. Птички?
– Почеши яички. Чушь. Нет ничего этого. Только я, Пушкин, Ленин и разбитое стекло. Точнее, я да вонючий хомячок, да несколько килограмм интерьера – вот и вся Вселенная. С этого дня объявляю табу на любые разговоры о мифологических просторах за пределами нашего каземата.
– Не дождешься.
– Бунт на корабле?
– Тебе не кажется, что ЭТО уже не корабль, а смрадное дырявое корыто. Мы давно идем ко дну. И речь только о том, насколько изящно нам удастся захлебнуться.
Наталия гневно вскинула голову:
– О бубликах ты уже забыл? – Кутялкин ничего не ответил. – Чтобы я больше не слышала капризов! Ты дал обещание выжить. Тебе придется сдержать его.
Редкие воспоминания Кох скудны и неинформативны. Лишь однажды на его расспросы она не пустилась в шутки–отговорки, а призналась:
– Я рассчитывала, что переговоры с SAS из этого хранилища станут моей звездной ролью. Их будут транслировать все телеканалы мира. Даже интонацию репетировала: «Стоять суки! – неожиданного вскричала она, – У меня в руках письмо Эразма, мать его, Роттердамского к Томассу, сссуке, Мору. Еще шаг – и оно обратиться в пепел. Мне всегда нравились пламенные речи борцов за минуту до того, как они падают нашпигованные пулями.
Несколько раз она рассказывала о несравненном удовольствии, которое доставляет риск расстаться с жизнью.
– Самоубийство – лучшее, не изменяющее сознание, бесплатное средство для извлечения радости. Только решившись умереть, можно испытать неподдельное счастье. Когда угроза миновала. Даже идиотский раунд в русскую рулетку гарантирует несколько дней незамутненной похмельем эйфории.
Но чаще всего она рассуждала о том, что происходит снаружи:
– Всё, что происходит здесь, с точностью до мелочей повторяется наверху. Ведь взаимоотношения людей с миром точно такие же, что и с отдельным человеком. Пробуешь его понемногу, и вроде всё в порядке. Но если надолго оказаться в комнате даже с записным ангелом или охренительно разнообразной реальностью, она очень быстро и довольно болезненно переполнит тебя. До горлышка, до макушки. Выворачивать начнет, как бы человечен, миролюбив, великодушен ни был этот условный пуся-ангел. Допустим и близок тебе, и хорош, но терпеть его, прощать, подстраиваться получится только в том случае, если он органически соответствует твоему нутру. Мир перестал быть органически приемлем большинству из нас. В лучшем случае он остается барабанной установкой маньяка меломана, которому нужна богатая палитра звуков. Но он долбится в то, что осталось от прежних музыкальных инструментов, а прежнего разнообразия мелодий нет.
Кох затмевала, выносила из головы любые не связанные с ней воспоминания куда–то, где всегда ветер, ничего не удерживается на месте. Она пребывала во всем, что переживал Кутялкин. Он чувствовал – связь с семьей, уплотнившаяся в первые дни заточения, истончается, пересыхает. Умрет он не от пули–ножа–мины, а от того, что Шняга–Ромка–Сева–Олежек потеряют для него прежнее значение.
«Да и придумал я всё про Олежека», – думал Кутялкин. – Не мог я быть частью того самого спермотозоида и проследить весь его зведный путь».
Один раз он долго наблюдал за девушкой. Сначала почувствовал удушающую жалость. К ней. К себе. Потом нежность к этому молодому, пропадающему в четырех стенах существу. Вспомнил, какой отзывчивой и чуткой она может быть в перерывах ношения маски дикобраза. Наконец, долгое созерцание подвело его к восхищению истощающейся, истончающейся красотой, к отчаянному желанию поймать эту красоту, завладеть.
- Тебе надо линять отсюда. Мультяшным героям нечего делать в реальной жизни.
Не отвлекаясь от рукописей, он пробормотала:
- Я не бросаю тебя здесь, потому что мне хочется стать настоящей. Только тогда я смогу жить в том мире, который остался от нас наверху.
– Основная версия не изменилась. Если и есть какая–то дорога к спасению, то она пролегает по рукописям. Мы должны отыскать что–то, что даст ключ.
– Глупости, – горячо возражал Кутялкин. – Если кому–то сильно потребовалось их расшифровать, он привлек бы профессионалов.
– Садись. Четыре с минусом. Я согласна лишь отчасти. Возможно, профессионала после расшифровки потребовалось бы убить или э-э, как называлась штука, стирающая память из «Людей в черном»? Это раз. Не исключено, что специалисты уже привлекались, и их ряды основательно поредели. Таких же, как мы, можно пачками сюда забрасывать. Это два. Наконец, три – вдруг дело не в том, чтобы понять рукописи, а в том, как именно мы за это дело возьмемся. И что из этого выйдет.
– В смысле? Новичкам всегда везет? Мы изобретем нетрадиционный подход? Соорудим из дневников ложе, и каждую ночь нам будет сниться Поджо[59], сношающийся с Тацитом и Титом Ливием[60].
– Не только. Как тебе такая версия – рукописи должны повлиять на нас каким–то особым способом.
– Чушь! У нас даже прочесть их не получается.
– А вдруг они источают какой–то особый запах. Молекулы, которые наука не может синтезировать и которые полностью не улетучиваются через вентиляцию. Через недельку мы должны мутировать.
– Ну и фантазия у тебя! Мучное тебе не в жилу. Полуфабрикаты тебе мозг окислили.
– Оставшийся от меня огрызок интуиции чувствует – кто–то желает повлиять именно на нас. Впрочем, здесь переходим к дополнительным версиям, мало связанным с рукописями.
– Так и что из всего этого следует?
–То, что с сегодняшнего дня я перестаю быть чернорабочим. Начинаю безвылазно корпеть над свитками.
Она и правда увлеклась документами. Даже о еде приходилось напоминать. Целый день перебирала бумаги, выстраивали в разветвленные цепочки на крышке стола, склонялась, замирала, разбирала по буковке, выписывала слова на оторванные из книг страницы – Кутялкин специально разыскивал в фолиантах чистые листы.
Иногда Гриша проверял, насколько она поглощена делом – окликал, подходил к столу во время особо напряженного изучения документов, махал руками. Помогали только прикосновения, громкий окрик, выключенный свет.
В тот вечер, она сказала вполголоса:
– Нашла письмо Маккиавели к некоему Цезарю[61]. Caesar. Не знаю, известный ли это документ, но в нем явно идет речь о…, – Наталия осеклась, подошла к нему и зашептала на ухо. – Ни хрена я не перевела. Вряд ли осилю эту корявую латиницу. Как залипну на какой–нибудь закорючке, сразу глаз начинает дергаться. Даже Блаженный Августин не понял бы ни строчки. Не суетись, дятел?! Твоя задача делать вид, что я тебе рассказываю об усраться каких тайнах Вселенной. Делай губками «о», кивай, вздрагивай плечами, пучь глазки, шепчи припадочно «не может быть». Понимаю – это слишком толстая игра, но другой пока не изобрела. Задание на вечер – придумай такой арсенал ужимок, который четко бы демонстрировал – я тебе ТАКОЕ о Маккиавелли и прочих средневековых упырях рассказываю, что на тебя просветление нисходит. Светлое чело тоже отрепетируй. Я тебе буду говорить имена, которые разобрала в этих чудо пергаментах, может еще два–три слова, «прикинь папа Пий пийсал это письмо из Вероны, когда там зверствовала чума». Остальное на перепонку. Если впитал, кивни с умным видом.
Гриша кивнул. Наталия, как и обещала, больше не утруждала себя такими длинными сообщениями. Чаще всего склонялась к уху и начинала скучно говорить:
– Бу–бу–бу–бу–бу–бу–бу–бу–бу–бубубубубубубубубубубубубубу. Бляаа, доведет меня целлюлоза до мокрухи, – Гриша при этом строил ошеломленные рожи, стараясь не повторяться фонтанировал удивленной мимикой и междометиями, – Бу–бу–бу. Бу–бу–бу. Бу–бу–бу. Когда нас выпустят отсюда, напомни мне перегрызть горло – сначала тому, кто решил, что нам будет интересно это внеклассное чтение, потом тем, кто собрал эти древние подтирки, затем потомкам тех, кто всю эту гадость накорябал, – Наталия была неистощима в перечислении личностей, которым она планировала мстить. Если Гриша забывался и, перестав реагировать, с кислым лицом начинал думать о чем–то своём, Наталия шипела: – Не расслабляйся, шланг, всю малину испортишь.
Или что–нибудь другое в том же духе. Когда сеансы шепота проводились перед сном, в темноте, Кутялкин разрешалось сладко засыпать под них.
Если Наталия считала, пленникам поможет тайное знание, зашифрованное в рукописях, то Гриша подозревал – чтобы выжить, необходимо понять, зачем Андреев послал самоубийц в Бодлианскую ловушку. Зачем? Зачем? Ни одного последовательного объяснения в голову не приходило.
– Скажи, Холмс, ты же мыслью своей неуёмной пронзила все тайны Клуба? Андреев ведь не только безжалостный генерал, который затыкает дыры мироздания трупами своей гвардии? Он же фигура позначительнее? Государственная.
– Кутялкин, ты делаешь успехи. Еще немного и ты по лаконичному описанию прыщика будешь делать выводы о величине жопы. Андреев – мера вещей. Без таких людей не выстоит ни одно общество. Высшая справедливость и никто не уйдет ненаказанным
– Зачем он послал нас сюда? Поползать по спусковому крючку Третьей Мировой?
– Выкрасть рукописи, – захихикала Кох.
– Я серьезно.
– И я. ОСА несмотря на весь демонизм своей личностью совершенно нерациональный персонаж. Он неплохо знает ситуацию в мире и понимает – тонут все. Его операции сейчас – это судорожные движения утопающего. Возможно, он надеется, чем больше он проделает несуразных взмахов руками, тем значительнее шанс спастись.
– Мы и есть одно из этих суматошных движений?
– Гриня–душка, тащи зачетку. Ты переводишься в старшую ясельную группу.
Постепенно в их скупых телодвижениях осталось очень немного, что связывало бы их с большим живым миром. От прежних граждан РФ, щедрых на всевозможные физические и душевные реакции, остались роботы на энергосберегающем режиме. Четыре стены, россыпи книг вдоль них, отхожий угол, пирамида синклеру, три прямоугольные шахты, в которые Гриша вгрызался до потери сознания, стол, стул, нищенский пятачок «кровати».
Кутялкин предположил – будь вокруг еще меньше деталей, самоубийцы продержались бы дольше. Минимум интерьера – стены и кровать заставляют сознание работать интенсивнее, чем несколько тысяч книг, в которых упрятано слишком много лишних знаний о мироздании.
К пятой неделе заточения они начали сторониться друг друга. Видели друг друга словно в перевернутой подзорной трубе с искажающей линзой.
В изоляции такова концентрация собственных ощущений, что другой человек гораздо быстрее, чем в кипящем на свободе мире, становится стеной с нарисованными непробиваемыми глазами.
Сначала Кутялкин перестал желать Наташу. Согревающие ночные объятия обратились неприятным обременением – словно прятаться от кинжального ветра и холода у остывающей туши убитого медведя.
Стали казаться бесполезными слова и действия, которые она совершала, в том числе предусмотренные распорядком – сидение за рукописями, приготовление вермишели, инспектирование проделанной Гришей работы, постоянное перекладывание книг. Раздражающими стали ее походы в отхожее место, ответственность за которое нёс Гриша. Ее манера накручивать на палец вермишель, ее птичьи движения, когда она обтиралась мокрой тряпкой.
Он всё чаще видел в ней зарастающее грязью вонючее животное, которое надо обмывать, убирать за ним, спать рядом. Наконец, всё в ней без исключения стало его бесить.
Очевидно, она испытывала к Грише ответную реакцию. Не желая нагнетать напряжение, оба затворника регулярно укрывались гнетущим молчанием.
Кутялкин стал бояться этой тишины, надолго опускающейся над ними. Беспросветной потусторонней тишины. Испытывать дикий страх от нее он стал только после того, как однажды ночью проснулся и почувствовал – Наталия не спит. Не слышно привычного скрипа кузнечных мехов.
Гриша пошарил рукой по кровати, наткнулся на холодную кожу – девушка сидела вполоборота к нему. Она могла смотреть в его сторону. Могла с закрытыми глазами разминать отлежанные бока.
Тьма выжигала глаза, прямо на старте перерубала взгляд. Гриша не сомневался – в полуметре от него открытые, невидящие, ненавидящие глаза существа, которое гораздо опаснее крысы, волка, любого другого млекопитающего, появись оно здесь. Совершенно непонятного, непредсказуемого существа. Оно может просыпаться и сидеть в темноте, уставившись на него, словно здесь можно что–то разглядеть, вынашивая свои темные планы.
Это настолько испугало Кутялкина, что он стал спать хуже и беспокойнее.
– Итак, твои проблемы, горлум? Ты меня ненавидишь? Готов треснуть каменюкой?
– Неет, – протянул Гриша.
– Нее блееей, заинька. Я вполне прозорлива, чтобы проинтегрировать, продифференцировать тебя на составные. Сыпь свои версии. Что поможет нам не загрызть друг друга сразу же после того, как в следующий раз мы выключим свет.
Гриша хотел парировать, что никого грызть не собирается, но подумав, предложил:
– Я должен получше узнать тебя.
– Ты не достаточно разглядел меня?
– Я не об этом.
– Знаю, что не об этом, суслик.
– Расскажи о самом важном в твоей жизни. Только не ври.
Кох задумалась, задрала голову к потолку, словно отыскивая там подсказку:
– Боюсь после этого ты станешь еще больше дичиться.
– Зато перестану видеть рядом с собой безмозглую, грязную макаку.
– Сам МакКака. Убедил. Единственно – я не смогу рассказывать эту историю при свете. Глаза лопнут. Знаешь как в мультике – выскочат из орбит и повиснут на пружинках.
– Хорошо, – Кутялкин выключил свет и уселся рядом с Наташей, откинувшись на прохладную ненавистную стену.
От слабости они больше не могли аккуратно засовывать спринклер в рот. Тело дрожало, губы, шея, глотка не слушались. Вернулись к забору воды с помощью нижней одежды.
Перестало хотеться есть. Воду пили так же жадно, но ни сон, ни еда, ни вода больше не приносили облегчения. Ничего вокруг не действовало как транквилизатор.
Гриша с ужасом осознавал, что может за целый день не подумать ни одной мысли, не сказать ни одного слова. Действовал как автомат.
Чтобы бороться с этим состоянием он шел на самые изощренные выдумки – перелистывал книги, переставлял мебель, рисовал на стене бизонов, твердил «бублики–бублики–бублики».
Однажды он изорвал на мелкие кусочки десять старинных фолиантов. Онемевшие пальцы помогли довольно долго удерживать ясное сознание.
Для восхождения к спринклеру Гриша готовился как священнодействию – приводил в порядок одежду, отбирал для розжига самую древнюю рукопись.
Обычно они разговаривали только после того, как высосут влагу из посеревшей одежды. Теперь Гриша использовал свои трусы и носки, ставшие стерильными после многократного использования. Пять–десять минут перебранки. Потом вновь тонули в тишине. Даже если они обращались друг к другу, говорили они сами с собой.
– Мне было восемнадцать, когда я родила Федьку. Полтос выбрал меня как породистую лошадь – молодую, здоровую, образованную, девственную. Я умела вовремя и дурочку сыграть, и голову включить. Через сутки после рождения Федьке поставили диагноз. Неизлечимая болезнь Вердинга–Гофмана. Атрофия мышц. Паралич. Он не мог дышать самостоятельно. Требовалась постоянная искусственная вентиляция легких. Федька – единственный ребенок на Земле с таким заболеванием, который прожил до четырех лет. Он болтал, смеялся, дурачился. Даже когда неподвижно лежал, казалось – он вихрем носится вокруг меня. Я всегда была рядом. Тень. Деталь его осточертевшей палаты. В четыре года, купив почти весь Минздрав, я забрала его из реанимации домой. До этого я постоянно потчевала Федьку рассказами, как прекрасно мы заживем дома. Федькины глаза вспыхивали, когда он фантазировал, что вырвется из своего белого склепа. Он обожал сказки, яростно стремился узнавать что–то новое. Иногда мне казалось, ему становится лучше. И скоро он сможет дышать без аппарата. А когда–нибудь он встанет и пойдет. Встанет и пойдет – я каждое мгновение визуализировала эту сцену, почти не сомневаясь – она рано или поздно будет отыграна. В тот день я умру от счастья, – Она говорила отрывисто. Ей было тяжело дышать. Паузы между предложениями становились продолжительнее и тяжелее, – Полтос поставил на нас крест – я не оправдала его надежд. Подозреваю – он присматривал другую кандидатуру на производство наследника. Мне было наплевать. Я срослась с Федькой. Мне самой требовался аппарат искусственного дыхания. Иногда не могла дышать. Я была готова пролежать всю жизнь с Федькой в одной комнате. Подключенной к аппарату. Болтать. Рассказывать друг другу. Истории. Загадывать загадки. Неподвижно лежать–лежать–лежать. Думать о своем счастье. Я была безумно счастлива, что у меня есть такой потрясающий сын.
Функции организма отмирали – последними на очереди были речь, способность мыслить и инстинкт выживания. Они уже не вгрызались в камни, чаще просто безпамятно и бездумно лежали на своем ложе из скомканных реликвий прошлого. Придуманные Наташей табу перестали действовать. Затворники делали, что хотели. Говорили, о чем угодно. Умирали, как им больше нравится.
Кровь то с трудом пробивалась по жилам, то неслась, разрушая на своем пути любые сколько-нибудь оформившиеся мысли и чувства. Руки дрожали постоянно. К этому оказалось легче привыкнуть, чем к мучившим сердцебиению и головокружениям, очевидным последствия приема глутомата натрия[62].
– Мы уже трупы, – сетовал Кутялкин.
Мысли о еде больше не мучили. Зуд, боли в животе, прочая натуралистика беспокоили теперь менее, чем периферийные прежде ощущения – страх, жалость, слуховые галлюцинации, всё более болезненный для слуха шорох вездесущей бумаги и букв на ней. Обострилось желание остаться, не уплыть с горизонтов собственного рассудка. Адреналиновый выброс вызывало даже внезапное понимание, что ты только что расслабился и перестал присутствовать в сознании.
– Иллюзорное желание остаться в здравом уме – назвала эти чувства Кох и добавляла. – Ночью ужас беспричинный в непонятной тьме разбудит. Ночью ужас беспричинный кровь палящую остудит. Ночью ужас беспричинный озирать углы принудит. Ночью ужас беспричинный неподвижным быть присудит[63].
С каждым часом все бездоннее становилась тишина внутри. Это таившееся до сих пор внутреннее безмолвие готовилось соединиться с липкой дурно пахнущей тишиной снаружи. И та, и другая стихия не нуждалась более в посредниках в виде худых измученных тел Гриши и Наталии.
Нет ничего страшнее первозданной тишины, что таится внутри человека. Когда мир вокруг не ограничен преградами, она кажется игрушечной, ненастоящей, легко растворимой в суете. Но стоит ей окрепнуть – вслушиваться в неё будет всё более опасно.
Темнота давила Кутялкину на плечи.
– Полтос не поделил заправку со своим бывшим компаньоном. Не хватило выдержки спокойно и тихо отпраздновать победу. Где–то посмеялся, посоветовал Загоеву возвращаться на Кавказ пасти овец. Сделал много такого, что сложно переварить. Загоев перестал считать деньги. Полтоса похитили. Не стали отнимать заправку – оказалось, с ней больше проблем, чем с нашим сыном, – Наташин голос захлебнулся во тьме и вполне мог больше не потревожить её, но он зазвучал снова – тише, с частыми вдохами–выдохами, прерываясь на середине слов. – Полтоса просто хотели проучить. Позвонил, сказал: «меня убьют утром». Потом Загоев: «Выбирай между мужем и сыном. У тебя 12–ть часов». Федька ничего не значил для них. Вариант мести. Объект с нулевой стоимостью. Пожалуй, даже отрицательной. Очень удобной для взаиморасчетов. Я устроила короткое замыкание. Надеясь, меня убьет током. Даже не подошла смотреть на Федьку. На аппарат. Лошадиная доза снотворного. Утром, не заглянув в детскую, вызвала Скорую. Сказала – мой сын умер. Мой сын. Умер. Я не смогла упасть в обморок. Смогла открыть дверь санитарам. Шла, ехала, пыталась говорить. Переставала дышать. Откачивали. Полтос вернулся на следующее утро. Быстро уладил формальности. На похоронах ни разу не взглянула на тело. Еще долго было невыносимо трудно поднимать глаза от земли. Взгляд весил тонны. Развелась, не поднимая глаз. Полтос оторвал от щедрот своих много лакомых кусков. Лишь бы не видеть меня. Сначала убила сестру Загоева. Перерезала ей горло и бросила в Бутовском парке. Потом восьмилетний внук Загоева. Выкинула с пятнадцатиэтажки. После удара о землю он прожил целые сутки. С остальными было сложнее. Они охотились на меня. Я на них. Андреев пообещал, что выдаст весь тейп. Адреса, пароли, явки, доступ к телу. Это вознаграждение за операцию в хранилище.
Потом тишина еще очень долго раздирала внутренности. Наконец, Гриша откашлялся и спросил:
– Почему ты выбрала Полтоса?
– Почему Герасим выбрал утопить Му–му? Не могла ослушаться. Не хватило времени на размышления. Если бы убили Полтоса, то его империю моментально растащили бы на куски. Меня с Федькой всё равно порвали бы в этой игре. Я поступила рационально. Никогда не поступай рационально, слышишь. Иначе всю жизнь придется раскаиваться. Причастись хотя бы несколькими граммами безрассудства и легкомыслия.
Кутялкин и Кох наощупь искали мысли, способные остановить разбушевавшуюся пустоту внутри.
«Я дал обещание выжить. И я выживу. И снова выживу, – уговаривал себя Гриша. – Они меня ждали–ждут–будут ждать. Как неудобно, что в русском языке всего три времени».
Не выключали освещения, когда ложились спать. Чутко улавливали неумолимое приближения очередных часов беспамятства. Робели, капризничали, ругались друг с другом. Несмотря на яркий свет, чувствовали – тьма терпеливо ждет их души.
«Что произойдет, когда я перестану сопротивляться? Побью в хранилище лампы, затаюсь в одном из четырех углов. Буду кровожадно скалиться и крутить пояс с петлей, поджидая, когда смогу накинуть её на шею Кох».
Во время сна последние линии обороны, проходившие по их сознаниям, готовились сдаться натиску тишины и пустоты, притаившейся снаружи и изнутри.
Иногда Грише казалось, что похожее противостояние «шуршащая тишина против белковых тел» происходит где-то в другом измерении, в большом мире. Но масштабы там грандиознее.
Вермишели осталось на три дня. Решили растянуть на пять. Ходячие трупы, в которые они обратились, наверное, не следовало пичкать едой. Та батарейка, что запрятана у каждого внутри, не раскочегарилась бы даже калориями в виде деликатесов – фуа–гра, мраморной говядины японских коров Вагиу, икры белуги-альбиноса.
Зажигалка подыхала. Кутялкин не сомневался – прошлый раз, когда ему удалось выбить из неё горошину пламени и поджечь бумагу, последний. Чтобы хоть как-то справиться с удушающей клаустрофобией, Кутялкин слагал оду, посвященную агонии зажигалки:
Дотянет щупальцем Газпром
До каждого из нас.
Из кранов потечёт и мёд, и ром.
Из зажигалки - газ
Он не рассчитывал на следующий водозабор.
– Открыв ящик, Пандора выпустила все несчастия. Кроме… надежды[64].
– Третьи сутки кукиш кажет в животе кишка кишке. И ни спичек, ни махорки – все раскисло от воды. Согласись, Василий Теркин, хуже нет уже беды?
Нарывы на коже чесались, лопались, кровоточили, увеличивая красные сектора раздражение и гниения. Добавляя в зловоние хранилища новые острые нотки.
– Дальше мы не протянем.
– Ты дни–то еще считаешь?
– Считаю, корова, считаю.
– Молодец. Вдыхай глубже.
– Исчезни.
- Проснувшись ночью, думаю, заготовил ли ты что-нибудь для меня?
– Предлагаешь, вместе с питанием сон отменить?
– Предлагаю осознать – вдвоем нам здесь не выжить.
– Что ж, проваливай. Я один посижу.
Они еще долго сидели и смотрели в стену – финальная стадия растительного увядания.
– Тебе не увернуться от печального факта – кого–то из нас придется аннулировать. Избавиться друг от друга – единственный ключ, оставшийся у меня за пазухой.
- Иди в пень.
- Тебя требуется превентивно обесточить. Задушить, огреть по голове тяжелым. Надо любой ценой взбодриться. Даже всеразрушающим конфликтом.
- Зачем?
- Мясо. Лакомые кусочки. Иначе не дотянуть.
- Ха-ха. Я готов взрезать тебе пузо.
- Ну, это мы еще посмотрим, кто кому, - Наталия наклонилась к уху Кутялкина. Его окутал привычный тяжелый запах немытого тела. Голос зазвучал иначе – внятно и связно:
– Выйдешь ты отсюда или нет уже никому не важно. Тебя могут спасти чисто случайно: «что там эти долбоёбы делают? аааа, ну, ладно, вытащите их оттуда». Если мы еще нужны кому-то за дверью, им не понравится, если мы бестолково перегрыземся. Испытаем судьбу в стычке кровавой?
Наталия провела ладонью поперек горла – этот жест мог означать всё, что угодно – «она вдоволь нахлебалась здешней действительности», «если и сегодня ничего не получится, удавлюсь», «не подыграешь мне, перегрызу горло».
– Думаешь, если бы мы сразу морды друг другу расквашивать нас вытащили бы?
– Тише бубни, бестолочь. Не вытащили бы. Наверняка нас законсервировали. Проходить испытание временем. Показываем зубы и коньячную выдержку. Зачем им буйные–бестолковые? Таких семь ярдов на шарике. Только не спрашивай, зачем мы вообще нужны тем, кто нас сюда упёк.
Пока они лениво хрустели опостылевшей пищей, Гриша удерживался в сознании, представляя, как вобьет в горло зубы госпожи Кох.
– Я два месяца стремилась продемонстрировать лояльность. И так под них лечь, и эдак – всё, что изволите. И порно показать. И рукописи расшифровать, – монотонно бормотала она. Хотелось повернуться и удушить, чтобы это существо перестало исторгать равнодушные звуки. Сил не осталось даже просто скосить глаза.
«Надо крепко вмазать. До крови. Иначе не поверят», – эта мысль немного взбодрила Кутялкина. Наталия продолжала бубнить:
– Я не сдалась в своём безграничном согласии с любым их решением. Я знала, куда отправляюсь. Верила, что выкручусь и выживу. Теперь ...
– Ты знала?! – Гриша, не вставая, развернул к ней корпус.
– Догадывалась. Я в отличие от тебя не дурра, – она не подмигнула, но четко обозначила голосом переход в финальную предконфликтную тональность. – Если бы у меня на воле остался кто–нибудь, кого нужно спасать, а не убивать, ни за что не согласилась бы сдохнуть так нелепо, – она говорила медленно, со вкусом. – Чего вылупился, папочка? Дети твои уже давно под молотками, а ты здесь...
Кутялкин ударил кулаком в челюсть. Наталия моментально пробудилась от своего заторможенного состояния – завизжала, вцепилась ему в волосы, разодрала ногтями лоб, чуть не выцарапала глаз. Дралась по–настоящему, поэтому дальше всё пошло не по плану.
Чувства вдруг прорезались через ватную пелену равнодушия. Требовалось не только отцепить от себя визжащий кусок мяса и пнуть его для острастки. Хотелось парализовать его навсегда. Не важно, спасут Гришу после этого или нет, поможет ли это выбраться отсюда или окончательно утвердит приговор. Главное успеть втоптать эту ведьму, гадюку, эту выцветшую анимешку в пыльный пол, разбить о её лицо костяшки. Отомстить за всё.
Кох ошибается – спасение не в том, чтобы продемонстрировать, как они калечат друг друга, а в том, чтобы безжалостно растерзать сокамерника. Убить, снять скальп, зажарить, съесть – всё вместе или по отдельности означает спастись.
Вторым ударом Гриша расквасил ей губы, потом отбросил на пол и бросился месить кулаками, грызть, царапать ненавистное тело.
Когда загремели замки, он забыл, как жаждал этого звука. Болел этим звуком, жил этим звуком, моделировал его полутона и свою жизнь после него. Грохот не вписался в трансформированную картину мира. Он душил Наташу, не обращая внимания на её улыбку:
– Спасены, – кроваво прошептала девушка. Он успел услышать, но не успел понять. Пальцы на горле и без команды нервной системы обратились в мягкие непослушные сосиски. Последнее что он почувствовал – укол в спину.
Целую вечность он кувыркался во мраке. Сонное сознание шумело морем, вспыхивало крапинками звезд, отстраненно фиксировало всевозможные ватные звуки – приглушенное многокилометровым расстоянием тарахтение двигателей, крики людей, звон медицинских инструментов.
Тело подавало невнятные сигналы. Оно перемещалось, переворачивалось, покрывалось мурашками из-за смены внешних температур.
Периодически на периферию сознания заплывал кадр со спокойными буквами и нетребовательными интонациями «жив…жив?...жив? … жив».
Очнулся Кутялкин в темноте, с ужасом понимая – ощущение передвижения в пространстве оказались сладким сон. Он по–прежнему в хранилище 10Z. Или просто умирает, теша себя призраками спасения.
Сердце тревожно прыгало на ухабах надежды, заставляя открыть глаза. Впереди окно. За ним ночное небо. Звезды. Он вместе с небом и звездами, сразу уткнувшимися в центры удовольствия головного мозга Кутялкина, лежит на мягкой кровати. Рядом тихо пищит датчик – система оповещения о том, что он пришел в сознание? В раю? Сейчас кто–то войдет, и сказка закончится?
Кутялкин приподнялся на локтях, вглядываясь в окно, но тут же отпрянул – настолько невыносимой оказалась картина. Ему открылось еще больше моря. Моряморяморя. Лунная дорожка на воде била наотмашь. От одного ее блеска можно сойти с ума. Разум был все еще законсервирован в хранилище, поэтому плохо переваривал отражения иного мира.
Околдованный зрелищем, Кутялкин очнулся только когда в комнате вспыхнул свет. Несколько мгновений темные круги перед глазами не торопились расплываться в стороны. Проясняющимся взглядом он щупал комнату – смесь больничной палаты и спальни пожилой девственницы, и того, кто уселся у его кровати. Субтильный молодой человек на изломе третьего десятка, очки, упаковка из строгого темно–синего костюма, внимательный, настороженный взгляд.
Гриша не сомневался – он раньше встречал этого хмурого пижона. Где? Информация не пробивалась сквозь замшелые слои памяти. Даже память его представляла теперь собой полторы тысячи кубометров спертого воздуха, ограниченного разрытыми стенами, со стопками рукописей у их подножия, шорохами сминаемой бумаги, хрустом вермишели и скрипом кузнечных мехов из груди Кох.
Очкарик заговорил по–русски с легким южным акцентом, и кожа Кутялкина покрылась холодным потом:
– Давайте без предисловий. Состояние Ваше в норме. За два с половиной месяца вы потеряли 12 килограмм – при вашем весе это некритично, – две прошлых встречи этот хамелеон разговаривал на английском.
– Почему? – Гриша смотрел на стекла очков и размышлял о том, какие силы подключились, чтобы так изменить это лицо – оно заострилось, побледнело, глаза потускнели. Невозможно представить сочную лихую улыбку на нынешних бесцветных губах.
– И для здоровья полезно, и для будущего выживания.
– Я прошел не все круги ада под названием – выживание? – брезгливая гримаса «ты даже не представляешь о чем говоришь» тронула лицо пижона.
– Вы в самом начале пути. Не будем ходить вокруг да около. Представьте, что Господь Бог на несколько минут отвлекся от спасения человечества и заглянул к Вам на огонёк, чтобы ответить на все вопросы. На все! У Вас есть десять минут. Дерзайте.
Голова Кутялкина соображала туго, но он отчетливо понял – это развод. Чтобы выиграть время, он спросил:
– Господь Бог?
– Так точно. Господь Бог. Третий отдел МИ–6[65].
– Скажу так – Ты очень рискуешь, отец наш небесный. Я обязательно спрошу про Беслан.
– Зря. Потеряете время. Про Беслан вы и сами можете себе ответить, – безусое молодое лицо соскучилось, его словно накормили лимоном и заставили смотреть записи Парадов Победы, состоявшихся на Красной площади.
– Тогда другой вопрос – как заглянувший на огонёк Господь Бог отнесется к тому, что я попробую собраться с силами и проломить голову самозванцу, который выдает себя за высшую инстанцию?
– Плохо отнесется. Библию не читали? К тому же проломить голову вряд ли получится. Девять минут.
– Что если меня не интересует ровным счетом ничего? Исключительно, сколько я смогу пролежать в этой палате и как часто меня будут кормить?
– Год-полтора с питанием, сменой простыней и уткой я вам гарантирую.
– Моя судьба зависит от того, о чем я сейчас полюбопытствую?
– Всенепременно. И подобными вопросами Вы старательно вбиваете гвозди в собственный гроб. Восемь минут.
«Бляха–муха, – тоскливо подумал Кутялкин. В сознание хлынул нечленораздельный поток табуированных присказок. – Что же мне спросить, чтобы выбраться отсюда? Зачем вы меня обижаете?[66] Какую роковую роль во всем этом дерьме играет бывший анархист, по совместительству агент МИ–6 (?) и распорядитель моей судьбы Макс Раковский?».
На каменном лице Лешего, переодетого из желтых лохмотьев неудачника в костюм вершителя судеб, не отразилось ответа.
– Ты специально оставил нас в хранилище?
– Специально. Разве не об этом мы договаривались?
– Какой–то неправильный Господь Бог, – возмутился Гриша, мысленно анализируя состояние своего тела. «Хватит ли сил на рывок?». – Хамит. Передергивает. Сам вопросы задаёт.
Леший остался непроницаем:
– Соседство с мисс Грэмл не пошло Вам на пользу. Вместо того, чтобы включить голову и разобраться в ситуации, Вы пытаетесь хохмить.
– Она жива?
– Кох? Живее всех живых.
– Можно ее увидеть?
– Соскучились? Можно. Да не елозьте Вы! Мы прокапали Вас витаминами, поэтому теоретически можете встать и даже попробовать далеко уйти отсюда.
– Я могу встать и уйти отсюда? – уточнил Гриша, шевеля пальцами на ноге, надеясь почувствовать заветную пластинку. Есть! Большой палец на ноге, согнувшись до придела, ткнулся в острый угол симки – там, куда Кутялкин запрятал ее перед дракой. Подручные Господа Бога не удосужились переодеть узника.
– Не разобравшись, что с Вами произошло? Пожалуйста. Восемь минут. Удивительное легкомыслие. Я давно понял – русские нуждаются в специальном изучении. Они единственные, кто готов разменять на фантики всё, что преподнесено им судьбой. И мозги, и удачу, и любовь. И минеральные ресурсы.
– Я догадывался, что Господь Бог к нам неравнодушен. Где мы находимся?
– Полуостров Корнуолл. Гарнизон Стоунхаус. База 45–ого диверсионно–десантного батальона королевской морской пехоты.
– Вы можете сочинить мне паспорт и оформить купить авиабилеты в Москву? На завтра. Если завтра вернусь домой, я смогу простить тебе многое из того, что ты сделал и не сделал. И не подавать жалобу в Гаагу. Жуть как хочется сделать тебе какую–нибудь Гаагу, – признался Кутялкин. – Прямо сейчас. И поболезненнее.
Впервые лицо Лешего оживилось. Уже лучше. Гриша заподозрил – Макс что–то вколол под кожу, чтобы сыграть мумию. Или это маска? А под ней клыкастый агент мировой контрреволюции.
Поворот в беседе явно доставил Лешему удовольствие.
«Значит, у меня есть шанс выбраться отсюда живым? Как в сказке, в которой все закончится, если уболтать и развеселить безжалостного злодея?»
– Это нецелесообразно. Пассажирские самолеты в Москву не летают.
Грише словно поддых ударили – «я знал, я знал!, бублики!»:
– Как не летают? А в Питер?
– Ни в Питер, ни в Минск. Семь минут. Я не думал, что заточение катастрофически скажется на остроте ума. В момент, когда решается Ваша жизнь, Вы не обращаете внимания на подсказки.
– Подсказки?
– М–да, Григорий Александрович. Вам потребуется дополнительное время для реабилитации. Мы на разных языках разговариваем. Я ждал в собеседники более сообразительного смертника. Даже настойчиво направляя Вас словами «нецелесообразно», «пассажирские», я не дождался содержательного развития беседы.
«Отморозок! Как мне увидеть бубликов?! Почему не летают?! Пассажирские? На маршрут Лондон–Москва поставили бомбардировщики?».
– На кого Вы работаете?
– Глупо, Кутялкин. На самого себя. У Вас всё меньше шансов последовать моему примеру. Шесть минут.
Гриша запаниковал. Не из–за того, что ему никогда не выбраться на свободу, не из–за того, что он каким–то хитрым образом предан, использован, унижен, а из–за того, что не успеет задать нужного вопроса, не получит ключа, как действовать дальше, не сможет вгрызться в холеную глотку британского разведчика.
«Выбраться домой! Леший сказал, что я могу встать и уйти. В чем фокус? Уверен, они меня не отпустят. Кто же такие, к черту–дьяволу, эти ОНИ?».
– Что произошло в мире такого, что я не могу прямо сейчас встать с постели, добраться до аэропорта и улететь туда, где больше никогда не увижу Вашу снисходительную морду?
– Предельно абстрактный вопрос. Я сэкономлю наше время – дам почитать газеты. Навещу Вас завтра. На пять минут. Потрудитесь меня заинтересовать. Если коротко, в мире происходит спланированная операция по переустройству, которой Вы и Ваши друзья отчаянно хотели помешать.
Леший встал и направился к двери.
– Телефон. Мне нужен телефон, – остановил его Гриша, сгибая и разгибая большой палец ноги. Приятно покалывало, отдаваясь тревожными ударами сердца. Сердце могло предать, выпрыгнув из–под одеяла.
– Мобильный? – уточнил Леший. Кутялкин кивнул. – Зря. Сеть появляется редко и непредсказуемо. Два-три раза в неделю. Если в Англии я могу угадать, когда это происходит, то в России, – Леший демонстративно пожал плечами. – Может, и нет никакой России.
Не прошло и минуты как Леший вернулся – словно всё необходимое было приготовлено за дверью. Бросил на постель Нокию с зарядкой и аккуратную подшивку английских газет.
– До завтра. Не сломайте пальцы, тыкаясь в клавиши. Эфир ныне непреодолим и безлюден. В службы спасения тоже не пробивайтесь. Они очень дружат с нашим батальоном. Хотите передать кому–нибудь весточку, скажите, я доставлю.
Кутялкин отказался.
Грише было плевать, следят ли за ним они (ОНИ?).
Выскочил из–под одеяла, проверил дверь – заперта: «Наивный чухонский мальчик. Встал и ушел. Размечтался. Через окно? Позже. И газеты позже».
Стянул носок, достал симку, которую перед отъездом из Москвы ловко скрыл от Андреева. Которую бережно хранил бесконечные месяцы заточения. Которую спрятал в носок перед спланированной дракой с Наташей Кох. Кусочек пластика, заставивший выжить.
«Что остановило тех, кто вышелушивал меня из одежды? Почему не раздели полностью? Чистота белья? Нежелание наблюдать срам и отросшие ногти на пальцах ног? Solitum?».
Руки продолжали дрожать. Розетка, гнездо под зарядку, непослушная крышка мобильника, симка никак не втыкается под планку.
Наконец, экран трубки заиграл цветным. Как и обещал Леший, сети не было. Как и предупреждал Леший, Гриша убил полчаса, лихорадочно и безрезультатно пытаясь набрать известные ему телефоны – Шняги, родителей, сестры, МЧС.
Руки не успокоились, когда он пробежался по заголовкам газет по диагонали просмотрел подшивку. Ничего не понял. Пытаясь разобраться, Гриша вновь пережевал журналистскую жвачку. Только когда небо над морем побледнело, он отбросил подшивку и выключился. Собрать сколько–нибудь цельную картину из прочитанного не вышло. Он провалился в сон как в черную бездонную дыру. Так спали многие в СССР в ночь с 22 на 23 июня 1941 года.
Проснувшись, помнил произошедшее накануне отрывочно. Приходилось заново собирать мозаику мироздания и надеяться, что придумает такие вопросы Лешему, которые прояснят чехарду, начавшуюся до того, как за Кутялкиным и Кох захлопнулась железная дверь хранилища 10Z.
Прежде чем вернуться к газетным заголовкам, Гриша заворожено наблюдал за дрейфом авианосца, который ночью пришел почти под окна Стоунхауса. На палубе суетились, взлетали вертолеты, несколько раз выстрелили орудия. Миротворческая операция?
Кутялкин вернулся к другой, не менее важной загадке – что послужило детонатором мирового кризиса.
Судя по содержанию газет, Кутялкин еще не вошел в Остоженскую цитадель, а пресса уже стала раскручивать всевозможные сенсации – очередной вброс относительно нелигитимности линии Макмагона и конференции в Симле в 1913—1914 гг.[67], об английских концессиях в Сибири[68].
Всплыли неизвестные ранее факты о сделке британской колониальной администрации и индуистскими махараджами по продаже княжества Кашмир. Первые полосы газет за день до начала акции Кутялкина и Кох в Оксфорде пестрели цитатами, ссылками, прямой речью историков.
Насколько можно было судить по сумбуру передовиц, в мире началась цепная реакция, очередной виток войны компроматов[69], но в более острой, прицельной, безжалостной форме. Из многочисленных, порою таинственных рукавов вытаскивались и публиковались неизвестные ранее замшелые документы – договоры, соглашения, протоколы, записи бесед, воспоминания современников, кулуарная перебранка глав государств.
Новые документы о Холокосте, о нападении на Перл–Харбор, о Венском конгрессе, документы–документики–черновики о войнах 17–20 веков. Викиликс на этом фоне выглядел детсадовцем в компании Чикатило и Потрошителя.
Складывалось ощущение, что основные мировые игроки долгое время напряженно сидели за карточным столом и предпочитали болтать, а не играть в карты. Потом – бац, и начался сброс козырей.
Война компроматов велась по всем направлениям, перерастая в горячую полемику и претензии дипломатических служб. США к Мексике, Мексики к Испании, Испании к Португалии, Португалии к Марокко, Марокко к Ливии, Ливии к Израилю, Израиля к Ирану и т.д.
Буквально за несколько дней всплыло столько исторического навоза, словно его веками копили аккурат до того дня, как Кутялкин застрянет в хранилище 10Z. Развиртуализация исторических событий органично переросла в раскрытие тайн многих межгосударственных сделок, территориальных уступок, финансовой подоплеки экономических событий последних лет.
Последовавшие чудовищные факты о манипуляциях статистической отчетностью в США, Великобритании и Евросоюзе, о балансе ФРС на фоне вскрытых язв истории выглядели по–рядовому и совершенно не катастрофически, если бы не…
«ОСА оказался прав, утверждая, что нынешняя цивилизация менее устойчива, чем во времена Римской империи. Как воздушный шарик – стоит сделать укольчик, и его начинает носить из стороны в сторону».
Кутялкин забрался в потроха толстых газет – на пятый день заточения в 10Z из них пропала экономическая информация. О колебании валют, цене на нефть, биржевых индексах и инфляции можно было судить только по заявлениям политиков. Прямая речь заполонили первые страницы –прогнозы, как разовьется очередной виток кризиса, привычные экспертные мнения в духе «ситуация под контролем» и всё чаще обвинения правительств и руководителей других стран в неосмотрительной политике и прочая, и прочая.
Если бы Гриша не читал между строк, он бы так ничего и не понял. Он процедил эзоповские выкладки журналистов и прозрел – цепную реакцию банкротств, обрушение финансовых, логистических, топливных пирамид, пустеющие полки магазинов, многократное сокращение грузовых и пассажирских перевозок, акты гражданского неповиновения, забастовки, народные волнения. Инфраструктура экономик крошилась в агонии финансовой системы. В горячих точках мира начались вооруженные столкновения.
На 30–ый день его изоляции газеты перестали публиковать сводки о разрыве дипломатических отношений между ранее дружественными странами. Многоголовое, многорукое политическое чудовище стало издавать со страниц газет менее невнятные, но очевидно все более скорбные звуки.
Война!
Кутялкин не хотел верить. Он до последнего надеялся, что человечество минует горькая чаша Третьей Мировой. При этом втайне Григорий Александрович признавал – только война вновь откроет в человеке бездну затертых, опустившихся на самое дно души, скукожившихся благородных чувств. Война заменит пробуксовывающий механизм несправедливости, отделивший людей не только друг от друга, но и от самих себя[70].
Чтение прервало появление морского пехотинца. Он бесшумно возник на пороге, оставил на тумбе у входа коробку «British Airways» (издевка?) с завтраком, кивнул, растворился. Под диетическую кашу хроника крушения цивилизации стала усваиваться быстрее.
Кутялкин увлекся расследованием настолько, что забыл – в этот кровавый кошмар вот–вот предстоит вернуться. Или нет?
Он чуть не свалился на пол, когда на тумбочке запиликал мобильный телефон, наконец поймавший сеть. Гриша коршуном бросился к нему и стал набирать Шнягу.
Несколько секунд ушло на то, чтобы понять – объявившегося в его трубке Бритиш Телекома недостаточно, чтобы дотянуться до Евгении Кутялкиной. Международная связь оказалась недоступна. Через десять минут, когда сетка ушла, Гриша продолжал смотреть на вздрагивающий телефон. Внутрь валились см-ки, каждая из которых могла приоткрыть душераздирающие тайны.
Кутялкин еще долгое время не притрагивался к мобильнику, там ожили вычеркнутые месяцы жизни. Дни, когда цивилизация рушилась как карточный домик.
Наконец, он нажал кнопки – 284 сообщения. Иконки – нераскрытые конвертики как надгробия, номера–номера–номера телефонов, один из них через неровные промежутки – Шнягин.
Первая смс вероятно отправлена через день после встречи с Димкой в ресторане «Клятва Алекса»: «ау поисковую операцию отыграла на 5+ вынюхивала твои следы в моргах у друзей МВД даже в блоги твои заглянула ау».
Следующая спустя трое суток: «эхсовета бы как действовать ходила к гадалке десять раз прочитала сказочку и ты не молчи».
Третья (волнения переросли в панику): «бублики здоровы доллар мертв ты жив – это якорь чтобы мне не сорвало башню».
«Искать тебя в этой кутерьме все сложнее моя ностальгия по чистым полкам магазинов вылечена».
Потом Гриша перестал нуждаться в зрении как посреднике. Даже закрыв глаза, он видел текст набранных смс а, быть может, и тех, которые Шняга не доверила своему мобильнику:
«ты здесьздесь тысяча одинаковых вопросов на разные лады приехать в москву теперь сложнее чем на а–центавра»
«часы после твоего исчезновения подсчитаны их много все они горькая мусорная дрянь»
«броуновское движение сапиенсов будто им жарят пятки только ты видишься замершим неподвижным но живым»
«маню тебя хлебушком сегодня выдали сверхнормы бублики упитываются»
«решила пока стучу тебе – ты жив даже если мы накроемся тем чем накрылись развитые и недоразвитые»
«любовь не только развлечение она помогает просыпаться не чувствовать голод свысока смотреть на паникубольихаос»
«бежали из москвы говорят связь сдохла окончательно переколдовала твое благополучие теперь оно не зависит от наличия у меня сети»
«за бубликов не бойся будет туго буду отрезать от себя по кусочку в горящую избу войду и кусочки пожарю»
«стихийное и нестихийное перемещение масс мы в вч 90321 огневой мощи хватит на полевропы»
«рассказываю бубликам о тебе как искать втолковываю как нам встретиться если окончательно разбросает»
«сейчас самое спокойное место гарнизон будем и дальше его держаться»
«когда появляется сетка набиваю смс к тебе радуюсь как маленькая все вокруг напоминают растерянных все чаще злых детей отменивших свои капризы»
«ничего не боюсь прости за все жесткий диск под нашим деревом бубликов пришлось разлучить онивбезопасности»
«я точнее мы стали санитарами нас теперь двое вот так будем двигаться на запад навстречу тебе если не ты то я тебя обязательно найду держись»
Последнее сообщение – десять дней назад.
Волосы шевелились на голове Кутялкина. То, из чего он состоял, расползалось по швам – по мелким бессмысленным запчастям к глохнущей душе. Стержень из нее выскальзывал с каждой новой, всё более беспомощной смс–кой. Кутялкин разваливался, осыпался–осыпался–осыпался. Пока в бессилии не уснул. Последняя линия обороны пала.
Эти люди умеют и любят разбрасываться словами. С другой стороны они очень ценят слова – не те пустяшные, что звучат повсюду, а короткие, емкие, позволяющие установить наличие коммуникационных барьеров, провести опознание «свой–чужой», интегрировать в свою стаю или навсегда записать во враги.
Самое неприятное – Леший может заявиться в любой момент. Необходимо не расслабляться, готовиться дать отпор. От грядущей схватки зависело, развалится ли Кутялкин на составные или сохранит хотя бы одну ударную клетку организма.
«Я не имею права снова выставить себя цыплаком», – Кутялкин полистал газеты, нащупывая тот единственный образ мысли, который он должен явить при разговоре. Чтобы победить.
«И перво–наперво – не задавать дурацких вопросов»
«Не задавать дурацких вопросов!»
«Не задавать дурацких вопросов!»
Как это сделать, если располагаешь минимумом сведений. Из газет фактуру надергать? Как завещал товарищ Леший? – и перед тобой откроется потусторонний мир. Лежит, раздвинув ноги.
Гриша еще раз обошел палату–спальню – подергал двери, запоры на окнах, пнул унитаз, спрятавшийся за картонной перегородкой. Жизнь на авианосце за окном кипела пуще прежнего.
«А может по–прежнему самым главным остается вопрос – зачем ОСА послал нас на эту операцию? – вспомнил Гриша задачку, которая мучила его в заточении. – Тогда появятся ключики ко всем другим проблемам?».
Леший появился через три пехотинца (завтрак–обед–ужин – неизменно безмолвный вояка с неизменно диетическим питанием от «British Airways»). Кутялкин так и не успел подготовиться. Он оделся в пижаму (легкий синеватый оттенок, темно синие отвороты на рукавах и шее – явный плагиат из «Кавказской пленницы»), небрежно расположил на полу подшивку газет, несколько раз отрепетировал возможеные мизансцены.
Леший нарядился в военно-морскую форму. «Им что сегодня выдали обмундирование и заоблачное питание в стиле «мы питаемся только небесной пищей?».
Раковский потратил целую минуту, чтобы молча посидеть и посмотреть, как Гриша не спеша моет в раковине одноразовый стаканчик для кофе.
Кутялкин последний раз проверил в зеркале ровный цвет, спокойное выражение лица и повернулся к «и.о.бога»:
– Вы не первый раз проделываете этот финт? – бросился он вслепую. – Сжигаете лишний жир?
Подошел к кровати, брезгливо дотронулся тапкой до подшивки:
– Ошеломить, смять, запутать?
Кутялкину показалось, что лицо Лешего сдвинулось с мертвой равнодушной точки.
– Сначала наплодить леммингов, баранов, потом заставить их без особого изящества топтать друг друга. Носов. Незнайка на острове Дураков. Не наскучило?
Метаморфозы лица Лешего удивили бы голливудских специалистов по спецэффектам. Оно зажглось, глаза обрели подвижность. Леший ничего не ответил. Кутялкин предположил – в горле не зародилось голоса.
– Когда планируете снимать пенки?
Леший молча пожал плечами.
– Но в прошлом каждый раз все шло наперекосяк? Появлялся кто–то вроде русских? Готы?
Леший откашлялся, расцвел прежней беззаботной улыбкой:
– Я приветствую Ваш патриотизм, Григорий Александрович, но Вы переоцениваете возможности Ваших прежних работодателей.
– Тем не менее, русские сейчас действуют по–другому? – «узнать, любым способом узнать, что сейчас происходит с бубликами». – Наверное, мы не станем разменивать Питер и Москву на военно–морские базы, прятаться по гарнизонам, пока голодные и холодные не истребят друг друга, а потом заново сочинять историю. Давным–давно Вы спокойно пожертвовали Римом. Сейчас Парижем, Лондоном, Нью–Йорком, Вашингтоном. Думаете, в этот раз всё пройдет без сучка и задоринки. Вы переоцениваете собственные возможности, – уверенно заключил Кутялкин.
Леший фыркнул:
– Я
рад, что мы
заговорили
на одном
языке, но сейчас
вы
передергиваете.
Кем будут эти
с
– Появятся. Русские, китайцы. Кого вы еще готовите на роль гуннов. Негров, арабов, албанцев?
– Вы забыли кавказцев, товарищч, – беседа доставляла Лешему явное удовольствие. – А также пидарасов, лесбиянок, чиновников и журналистов и прочая, и прочая. В общем, гуннами будут те, кто и прежде. Балласт. Мы избирательны только в отношении готовых и умеющих выживать.
– Вы стали интересны еще и тем, что ОСА вольно или невольно погрузил вас в очень точную метафору исторического процесса – ставшая замкнутой система, недостаток ресурсов, движение вслепую, хворые и бессильные люди-тени, тупики в какую сторону ни кинься.
Гриша уселся напротив Лешего, постарался смотреть только в глаза. На линии взгляда происходил его последний и решительный бой:
– Почему вы решили проводить перезагрузку такими ускоренными темпами? Боялись – всё говно окончательно повсплывает? Некоторые из немногих здравомыслящих одумаются и не побегут к пропасти?
Леший удрученно развел руками. Это могло означать, что угодно, но Кутялкин понял – основную версию он уловил верно и постарался скрыть ликование.
– Раз уж мы заговорили на одном языке, не будете ли вы так любезны, чтобы рассказать о дальнейшем. Сколько форпостов безопасности находится в Старом и Новом Свете? Хорошо ли охраняются вооруженными силами? Какие страны не вошли в коалицию? Есть ли среди них ядерные державы?
– Три минуты. Я наброшу еще три за то, что Вы не разочаровали меня, а значит – операция в хранилище 10Z спланирована не зря.
– Не делайте поспешных выводов.
– Итак, по порядку. Количества автономных баз достаточно, чтобы укрыть тех, кто заблаговременно понял, к чему идет вакханалия, чем она завершится и приложил усилия, чтобы оставить Титаник.
– В Австралии? На шельфе Северно-Ледовитого?
– Зачем лишний раз демонстрировать мне, что Вас не оставили равнодушным домыслы авторов Проекта России[71]? Островки безопасности, ростки нового мира сейчас сосредоточены вокруг действующих военных баз. Здесь находятся почти все военные арсеналы. В эпицентрах беспорядка невозможно добыть что либо существенное для масштабной агрессии. Несколько ядерных держав не присоединились к проекту перезагрузки. Увы, история разотрет их в пыль. Да–да, Россия. Не более чем аморфное образование со все более неопределенными границами. Насколько я понимаю – русские ясно осознали, что грядет Нечто. Но почти никто из Ваших соотечественников не заслужил приглашения участвовать в переустройстве мире. Вам повезло, Григорий Александрович.
«Андреев говорил то же самое. Мне вообще чертовски везет»:
– Вы заранее заложили детонаторы в узких местах цивилизации? Система исторических знаний, добрососедство, веротерпимость, экономика, финансы? Потом весь этот фундамент за месяц повыхватывали из–под ног тупоголовых современников?
Леший вновь развел руками.
– Что дальше? – «только бы сдержаться, не заехать ему по физиономии».
– Не ожидал от Вас такого наивного вопроса.
– Ты ответь, а потом поговорим о наивности.
– Если успеете.
Леший был предельно краток и невыносимо точен. За окном серебрилось Северное море. Осень. Уже осень. Солнце беззаботно не замечало перемен и празднично вспыхивало на неровностях синего рельефа волн. Ад, самоистребление, конец всем и вся происходил не за окном, а в какой–то другой страшной сказке, каком–то другом измерении, где нет этого неба, гула моря, улавливаемого даже через стеклопакеты.
– Государство Великобритания по–прежнему правосубъектно. Также как США и Канада. Сохранен контроль над ядерным вооружением. Есть правительство с неопределенным местом приписки, есть армия на границах, есть самолеты–перехватчики – всё это мешает оказывать нам братскую помощь. Да и большинству стран не до этого. У них своих бандитов и воющих от голода предостаточно. Великобритания, США, Канада ограничили контакты с большинством стран. Те оказались не готовы к такому развитию событий. Держат границы, сохраняют разнообразный производственный хлам, стараются решать «общие проблемы». Россия и Китай, как всё началось, закрыли границы, предпочитают не играть в союзы со слабаками. Наверное, тоже неплохо изучили историю. Более миллиарда человек остались за бортом цивилизации. Остальные шесть, привыкшие быть на иждивении, за несколько лет выкосят болезни, голод, эскалация междоусобиц. Сейчас все, кто за этими и подобными им стенами, грызут друг друга как крысы. Часть пытается объединиться в банды, коммуны, герцогства, полисы. Отнять, собрать, перераспределить, сохранить. Трещит по швам инфраструктура, ветшают предприятия, горят дома, останавливаются печатные станки. Наша цивилизация, как ни странно, разваливается гораздо быстрее, чем древнеримская. Она продолжалась сравнительно недолго и была более бутафорской. Была.
– Вот, что имеет самый высокий уровень доступа. Информация о том, как всё в мире устроено. А не древняя рухлядь Бодлиана, – самому себе пояснил Гриша. – Почему ты считаешь, что всё пройдет быстро и не коснется вас? Люди…
– Людей не надо вмешивать, – перебил Леший. – Люди сейчас безоглядно, часто очень жестоко делают всё то же самое, что и вы в подвале. Выживают. Только гораздо в больших масштабах. Убивают, насилуют, продаются, продают и разрушают–разрушают–разрушают. Дворцы и храмы. Парки и школы. Аэропорты и железнодорожные вокзалы. Всё как в Риме. Даже более квалифицированно. В отличии от периода Римской империи, нынешние люди разучились выживать. Поэтому переход к Темным векам станет стремительным. Да и сами темные века будут скоротечны.
– Неплохой шанс всё написать набело? Снова?
– И гораздо быстрее, гораздо точнее и тоньше, чем раньше. Не чета Кузанскому[72]. Через 3–4 поколения уже можно творить историю заново.
– Поэтому Вы забросили в различные хранилища разнообразных термитов? Чтобы они начали стирать самые явные следы?
– Не только. За несколько часов все величие сползало и открывалась серая, реденькая нищета. Сейчас стиратели добровольно по Оксфорду толпами бродят. Зимой они на розжиг пустят все – от библии до иконостаса. Обычно каждое наше действие, даже такое мимолетное как спасение двух шпионов–недобитков, преследует несколько целей.
– Недобитков?! – вскричал Гриша. – Зачем же вы так долго церемонились с нами?
– У Вас мания величия. Никто с вами не церемонился. Просто, вы – не только часть плана переустройства, но и операции «Ковчег». Пара психологически устойчивых российских самоубийц. Настоящих буйных малых, - процитировал Леший Высоцкого и вновь открылся улыбкой. – Мальчик и девочка. Вот и всё. Ничего сверх. Ной обязан выбрать не просто разнополых представителей фауны, но еще и тех, кто способен выжить с ним в любых обстоятельствах. Не изолируй мы вас, вы так бы и сгинули в России. Из–за детей, из–за кровной мести. Вы хорошие экземпляры – с одной стороны знаете блага цивилизации, с другой – не застали ее переформатирования. У вас иной принцип реакции на внешние раздражители. Вывод – необходимо беречь и культивировать. Не обидно? Я считаю вас своим личным успехом. Одна минута.
Кутялкин, окончательно чувствуя себя недееспособным представителем фауны, не нашелся, что сказать. «Я буду землю есть, лишь бы не быть твоим личным успехом».
– Мои дети, – через несколько мгновений произнес он, чувствуя, что проиграл.
– Не гарантирую, – отрезал Леший. – Русские не будут торговаться с нами. Готов вытащить максимум одного человека из Вашей семьи. Севу? Рому? Евгению Николаевну?
«Олежек!».
– В течение двух недель кто–нибудь из них окажется рядом с Вами.
Кутялкин закрыл лицо руками.
Связной МИ–6 – Грише представился розовощекий юноша со снисходительной улыбкой, вкрадчивыми манерами и прочим набором кузницы The New York Times, подойдет к Шняге в каком–нибудь Богом забытом поселке под Тулой (Ревякино – всплыло подходящее название), рядом с гарнизоном, где кормятся бублики, где готовятся к долгой кровавой зиме. Связной скажет кодовое слово («Какое назвать? Забирюлик? Кадмик–Серые ушки ждёт тебя?»). Потом долгий ночной марафон по проселочным дорогам в обход патрулей.
«Она уедет без бубликов? Конечно. Она же их пристроила. Вытащу её, потому возьмусь за остальных?, – и сам ответил себе. – Конечно, тебе проще остаться здесь, на мягкой перине».
Военный аэродром под Дисной[73]. Латыши с преданными глазами. Миниатюрная Сесна[74]. И Шняга здесь. И Олежек.
«В течение двух недель! Он сдержит обещание. Я не имею права отказываться».
Кутялкин покачал головой. Леший пожал плечами:
– Мне кажется, стремление русских поступать нелогично – это какая–то плохо изученная саморазрушительная патология. В любом случае, отсюда Вы сможете более эффективно поучаствовать в судьбе жены и детей. Вы не дойдете. Григорий Александрович. Ваше время вышло.
«Каждый раз последняя линия обороны проходит через мое сердце».
– Вы переправляете оружие более миролюбивым, менее зубастым группировкам? Метод, хорошо зарекомендовавший себя в Северной Африке[75]…
Леший, бодро вскочивший со стула, медленно уселся обратно.
– С Вами опасно общаться, Григорий Александрович. Я Вам подарю еще две минуты.
– Не надо мне ваших подачек. Вы зря со мной возитесь. Я все равно отправлюсь в Россию. Насколько я понял там пока действуют нерасчетливо. По гарнизонам прячут не профессоров и разведчиков, а детей и прочий бесполезный сброд, который в Англии уже вспухает с голода.
– Григорий Александрович, их не нужно жалеть. Ведь они б никого не жалели. Те, кто останется после рубки – будут и настоящими воинами, и настоящими земледельцами, и настоящими инженерами. Не подтирочной бумагой как сейчас. Мы учли ошибки прошлого и гораздо быстрее–технологичнее проведем смену эпох. Сохраним самое ценное, что принесла нынешняя цивилизация.
Кутялкин впервые посмотрел на Лешего так, что тот не удержался и отвел глаза:
– Последний вопрос. Я могу уйти прямо сейчас?
– Идиот, – Леший в гневе вскочил со стула. – Ты в подвале не наигрался в ковбоев, разведчиков и шпионов? Пойми, за воротами – выжженная земля. Там люди уже жрут друг друга. Убивают на завтрак, обед и ужин. Голод, боль и кровь.
«И бублики. И выжженная земля внутри и вокруг меня».
– Я могу уйти прямо сейчас?
Не ответив, Леший вынырнул из комнаты.
Он вернулся через полтора часа. Кутялкин успел и пожалеть, и передумать, и вновь убедиться в своей самоубийственной правоте.
– Ради такого идиота как ты я не стал пробивать, где твоя семья. Сам ищи, – Леший бросил на постель Зиг–Зауер[76] и GPS. Кутялкин проверил обойму – полная:
– Не боишься, что я всажу в тебя весь боезаряд?
– Всё еще обижаешься? Даже после того, как у тебя было два месяца на раздумья?
– Поэтому и обижаюсь.
– Если выстрелишь в меня, значит, не просидел семьдесят четыре дня в каменном мешке. Такое вот сослагательное наклонение.
Гриша включил GPS.
– Там карта Великобритании и Европы. Зарядки хватит дня на 2–3. Думаю – столько ты не проживешь. Иди на север – там можно выйти в хлебный Уэльс и выкрасть яхту.
– А зарядное устройство?
– Перетопчешься, – он бросил на колени Кутялкину шарф. – Здесь у нас клондайк для рыщущих поблизости доходяг. Будет лучше, если ты покинешь гарнизон без обременительной информации для размышлений. Завяжи глаза. Если тебя поймают где–нибудь поблизости, будут долго выпытывать планы этажей, сколько в гарнизоне людей, запасов. Как подобраться, что взорвать в первую очередь. За санитарной зоной пока вдоволь идиотов, надеящихся взять Стоунхаус штурмом.
Гриша повязал шарф. Напутствия Лешего все еще объединяли его с миром, где есть пища, мягкие постели, водопровод и электричество:
– Там всё по–настоящему, поэтому осмотрительно выбирай маршрут. Предупреждаю – не факт, что на месте прежней пустующей деревни не находится какое–нибудь братство картошки, ягнят и арбалетов. У тебя есть месяц, максимум полтора, чтобы найти семью – потом начнутся необратимые процессы. Уже сейчас предельная концентрация группировок. Сначала была мелкая грызня – поистребили всех одиночек, у которых есть что отнять. Теперь у каждого бандформирования минимум тысяча заточек и пугачей. Они постоянно передвигаются в борьбе за ресурсы. Повсеместно. Государства, сохранившие военные формирования, начнут противодействовать… До взаимоистребления. Так начнется великое переселение народов. Если к моменту, когда пена разбушуется в полную силу и станет бесповоротно кровавой, не отыщешь детей, шансы найти их сократятся в разы.
Потом они долго топали по гулким пролетам этажей, ехали в бесшумном лифте, шли по щебечущему парку, по скрипящему гравию. Кутялкин чувствовал тени веток, перебегающие по лицу. Леший молчал. Гриша решил было порасспросить о новых королях новой Великобритании (имена могли пригодиться), потом решил – ничего кроме интуиции и сомнительных бойцовских качеств ему не поможет.
Когда Кутялкин стянул шарф, они оказались у огромных зеленых ворот, в разные стороны от которых тянулась трехметровая стена с колючей проволокой. Видеокамеры чуть ли не через каждый метр. Рядом с Лешим торчат два пехотинца (все время бесшумно двигались рядом?) с таким же как у ограды каменным выражением. И сказочная погода – сухо, тепло, легкий бриз с моря.
Впереди до горизонта тянулось поле – камни, трава, кусты как пучки волос на плешивой голове:
– Санитарная зона. Два километра простреливаются одним пулеметом, – похвастался Леший. – Дальше твой новый безумный–безумный–безумный мир. Даю тебе тридцать секунд, чтобы передумать.
– Не боишься меня отпускать? Вдруг мы победим?
Леший искренне заржал. Окончательно расслабился? Достойно принимал проигранную партию?
– Ты так ничего и не понял, мой недалекий друг. Если вы победите, то это будете уже не вы, – подавил хохоток. – А мы! Мы просто станем вами. Ступай. Нам необходимы агрессивные и умные противники. Иначе закиснем.
Кутялкин повернулся и сделал шаг в этот трижды безумный. «Если остановит, значит, так и не поверил, что я уйду. Значит, боится проигрыша».
– Ты можешь пожить еще полчаса, – остановил его Раковский. – Поживи чуть-чуть у ворот. Я выдам тебе сопровождении.
«Ловушка?»
– МИ–6 мало интересуют непарные особи, – туманно пояснил Леший и вместе с пехотинцами скрылся за воротами. Кутялкин до рези в глазах вглядывался в перелесок впереди, стараясь рассмотреть охотников за головами. «Там, где движение – там смерть».
Праздничные осенние деревья легкомысленно шумели о том, что смерти не было, нет и не будет. Робкая северная растительность ловко скрывала первые признаки увядания. Солнце, запамятовавшее о неизбежной зиме, поддерживало наивную беспечность британской природы.
Спустя час с небольшим из–за ворот появилась Наталия Кох. Лицо покрыто синяками, опухшие губы что–то шепчут. Стычка с Кутялкиным сказалась на ней более выразительно.
– Что вылупился, чудовище? Думал, один ты по березкам скучаешь? Сучкам и сережкам, дуплистым стволам.
– Не ожидал увидеть тебя, Мальвина, – Гриша с трудом стряхнул с себя крайнюю степень удивления.
– Не называй меня так. Аз есмь Наталия Владиславовна. Место рождения – станция Балабаново, Калужская область. Не стесняйся называть говно говном.
– Окей. Тебе Леший не пообещал разобраться с Загоевым?
– Загоева пообещал, – Наталия, прихрамывая, поплелась по едва угадываемой проселочной дороге. Словно на прогулку, а не на партизанские перебежки по минному полю под прицелом неизвестных живодеров, – Но мне нужна вся кровь всей его семьи.
Она остановилась:
– Решила – оклемаюсь и уйду. Тут этот пушистик очкастый прибегает. Говорит – не пошла бы ты в преисподнюю вместе со своим оксфордским полтергейстом, а то он очень торопится. Стоило отказаться?
Наталия пристально вгляделась в лицо Кутялкина.
– Нет, конечно, – не сфальшивил он. – Я очень рад, что ты со мной.
– Я рада, что ты рад. Включай GPS. Двинем в обход стены. По побережью. Надеюсь, там меньше бандерлогов, жаждущих моей крови и тела.
Гриша обреченно кивнул и понурившись затопал вслед за Наталией. С момента появления спутницы-смертницы он окончательно осознал – их поход обречен на провал. Одну из основных, почти мистических причин он назвал бы коротко – Кох.
В новом мире выживут только те, кто изменится, и не только внешне. Наталия легко жонглировала образами. Расщепленная по разным настроениям, легкая, ненатуральная. Она могла быть злой, доброй, сильной, беспощадной, веселой, язвительной, но всё это оставалось яркой вывеской, хрупкой скорлупой для пустоты и безнадежной боли у неё внутри. В отличие от Гриши хранилище ничуть не изменило её.
Мультяшным героям нет места в реальной жизни. Кох должна исчезнуть.
«А я буду заслонять её от клацающей зубастой прожорливой пасти небытия. И значит, нам не дойти до России».
В первую ночь звук дырявых кузнечных мехов вновь зазвучал рядом с Кутялкиным. Гриша с удивлением сознался себе, что без этого хриплого свиста ему было очень одиноко в гарнизоне Стоунхауса. Теперь же, под аккомпанемент легких Кох казалось, что часть пути домой пройдена.
Стараясь не отклоняться от береговой линии, они крались на северо–запад. Пичкали себя травой, мелкими невзрачными ягодами, собирали росу, пили из мутных ручейков и застоявшихся заводей. По сравнению с рационом хранилища – настоящее пиршество плоти.
За двое суток лишь однажды увидели вдали фигуру человека. Кажется, он испугался больше, чем «бравые» самоубийцы, шарахающиеся от любой уэльской тени.
GPS отмерил – пройдено пятьдесят девять километров.
Погода сама одуревала от своей щедрости. Солнце закрывало баланс, оптом сбрасывая накопившиеся неизрасходованные светочасы. Побережье Уэльса выглядело как сбывшаяся мечта Мальтуса – безжизненное, вяло цветущее, спокойное.
Ночью, тоже не по–осеннему теплой, впервые выпало пробираться около человеческого жилья. GPS успокаивал лаконичным видом квадратиков на экране, а не трубил тревожным красным, указывая на логова одичавших душегубов.
Жильем оказались вымершие щитовые домики. Толпы голодных рыбаков охотились где–то в другом месте. Уэльские пенсионеры не выходили на прогулку вдоль утесов. Убаюкивающий шум волн больше не привлекал жаждущих отдыха.
Море все ёще манит вас? «Забота о пропитании» – прими несколько мыслей в голову утром, в обед, на ночь, и тебе больше не захочется безмятежно наслаждаться видом прибоя.
Наутро решили в пределах населенных пунктов передвигаться исключительно в зыбкие предрассветные часы.
На третий день Кутялкин и Кох должны были огибать окрестности славного города Фишгард[77], и Гриша уже подумывал, как обменять у хранителей рыбы Зиг–Зауэр и свою бессмертную душу на утлое суденышко, теоретически способное перевезти их через Ла–Манш.
Рассматривались и другие варианты:
– погубить бессмертную душу, совершив разбойное нападение на несговорчивого хозяина суденышка,
– похитить утлое суденышко у прижимистых горожан.
– наконец, тоже не без ущерба для души – угрожая оружием, захватить хоть что-то, способное передвигаться по воде.
Суденышко, еда плюс зарядить GPS – вот и всё, что требовалось от Фишгарда и его аборигенов. И, конечно, поменьше новых вмятин на душе. Свои основательно усохшие внутренности Кутялкин и Кох хотели донести до России в неизменном состоянии.
Они оглядывали утесы в поисках тропки, чтобы подняться наверх и уйти с побережья. Фишгард прилегал к морю. Море – кормовая база. Поэтому безопаснее обойти город с другой стороны.
«Да и еще порасспросить жадного лодочника насчет свежих новостей», – Кутялкин придумывал, что еще потребуется сделать в городе.
Спустя несколько минут грандиозные планы Гриши стали гораздо скромнее.
Неважно, как их вычислили – случайно или здесь находился кордон. Или… Неважно – их застали врасплох. Несколько бородатых рож выкатилось из–под огромного валуна. Как они смогли там спрятаться? Как бдительные самоубийцы не заметили засады?
До того, как ему врезали прикладом по морде, Кутялкин успел снять Зиг–Зауэр с предохранителя. Через несколько секунд, выплыв из тьмы, он почувствовал на горле режущую тяжесть, в своих глазах перед глазами – отстраненный инопланетный взгляд.
Над ним возвышался плотный рыжий человек. С его щек и подобородка свисали волосы. Это была не борода – скорее прилепленные к лицу кусочки пакли или жухлые побеги очень усталого дерева. В шею Гриши впивался грязный ботинок.
– Are you okay? – равнодушно спросил рыжий. Не для того, чтобы разобраться с самочувствием Кутялкина, а просто уточнить наличие в нём сознание. – Get up.
У рыжего была явно выраженная ассиметрия лица, щербатый рот, ужасный даже для валлийца английский – выговор шепелявый с присвистом. Совершенно неподходящий набор для предводителя самой захудалой шайки.
«Старый безумный лис. Не иначе интеллектом берет. Или член самый длинный», – Гриша отстраненно оценил безвыходность ситуации – все ништяки у них вытащили, сейчас разденут, запинают, забьют камнями. Кох возможно проживет чуть дольше. Сдохнет не от побоев, а от валлийских пенисов.
Море устало прошумело «всё это уже было, есть и будет» или «яестьбылобуду, яестьбылобуду» или «мнеплеватьмнеплевать.
«Хранитель Рыбы» – как раз такое волчье логово, о котором предупреждал Леший. Маленький городок, забитый беженцами, скудные запасы продовольствия, боевые отряды, делающие набеги на окрестных баранов и безумных пилигримов. И тем, и другим – вертел в жопу. Или на засолку. О каких еще гастрономических причудах умалчивает английская периодическая печать? На что мы с Кох надеялись?! Записные идиоты! Местные бригады плотно контролируют окрестные дороги, делают запасы, набивают амбары на зиму, собирают всё, что может пригодиться в неминуемом противостоянии против себе подобных в будущей войне всех против всех. За утлое суденышко здесь требуют не душу, сотню раз перезаложенную, давно заархивированную в детях, а десятка два полноценных жизней», – все эти соображения молнией блеснули в сознании Кутялкина, оставив паленый привкус безысходности.
Вокруг стояли мрачные серые лица чужаков. Пришельцев с другой планеты, из другого мира, появление которого Кох и Кутялкин не застали.
Пять человек. Осунувшиеся, угрюмые, молчаливые. Жиденькие неухоженные бородки, колючие глазки, движения расчетливые, экономные; потрепанная, потертая одежда – хаки, джинсы. Три штурмовые винтовки[78], охотничье ружье, гришин Зиг–Зауэр.
Грише и Кох обмотали руки скотчем – хороший знак? Сразу не убьют? Кох попыталась что–то спросить самого юного гунна, старательно крутившего ленту вокруг её запястий. Тот, не задумавшись–не прислушавшись, сунул кулаком ей в лицо. Опухшая губа брызнула кровью. Девичья охота общаться быстро прошла.
Едва заметной тропкой их конвоировали на вершину утеса и через вересковый кустарник провели к ближайшему лесочку. Когда они оказались под невысокими вязами, рыжий главарь шайки указал на топоры и пилу на одном из многочисленных свежих пней.
– У вас есть выбор, – тихо, словно себе проговорил Лис. – Пока вы рубите деревья, вы живете. Останавливаетесь – мы вас убиваем (You stop – we kill). Если сразу откажетесь, мы скормим вас нашим собакам. Если продержитесь хотя бы час, умрете легко.
«В этой ситуации меня здорово обнадеживает, – мысли Кутялкина продирались сквозь внезапную, но мучительную головную боль. – Что у нас есть выбор. Как с эдакой трещащей черепушкой производить лесозаготовки? Почему мне не кажутся неожиданными радикальные предложения амигос?».
– Можете просто рубить деревья, – спокойно пояснял главарь. «Однозначно, это не первая его лекция». – Можете разделывать их на поленья, – рыжий развел руками, показывая максимальную длину полена.
«Отлично – выбор у нас есть», – час назад Гриша предполагал, что понимает мир, который сгущается вокруг, но каждый новый миг доказывал, насколько незрелы его прежние опасения. Сейчас он осторожно заключил – «страшной правды вокруг гораздо больше, чем может осилить мой разум».
– Как только кто–нибудь из вас остановится – мы убьем его, – повторил рыжий. Увидев, что Кох хочет что–то сказать (не хочу ишачить?), пояснил. – Если кто–то готов умереть сейчас, just say it.
Наталия осеклась. Лицо Лиса горестно скукожилось, словно он захотел собрать в щепотку нос, рот и брови. Посолить–поперчить предложенные пленникам перспективы?
– Прежде
чем умереть,
Вы можете
сообщить сведения,
которые
помогут мне и
моим друзьям продержаться
в городе
лишних
два–три дня
Примерно такой литературный перевод сделал Гриша отрывистым вздохам рыжего. Во время длинной незажигательной речи Кутялкин отчетливо понял – здесь не блефуют. Любой из этих головорезов, не задумываясь, шагнет вперед и снесет скворечник любому из пленников – аккуратно, чтобы не забрызгаться кровью, расчетливо, чтобы максимально сократить агонию. Такая вопиющая жестокость произойдет потому, что мир сбросил неудобную библейскую чешую. Никто не считается с прежними гуманными соображениями. Или ты, или я.
Скомандовав сознанию свернуться кольцами и подремать, Гриша взял топор и направился к самому толстому дереву. Три тоненьких вяза он оставил девушке. Засыпая, шевельнулась равнодушная мысль – «если бы ЭТО произошло до нашего заточения, я даже не подумал бы уступить Кох позицию попроще. Тупо рубил бы первый попавшийся ствол».
Кутялкин апатично ответил себе вялой сентенцией: «Всё потому, что до подвала я был жалким обсосом. Вышел оттуда получеловеком. Теперь, когда я, наконец, набираю настоящий вес, вот–вот пойдут финальные титры».
Наталия, прихрамывая, доковыляла до одного из вязов и, матернувшись, осторожно тюкнула топором. Кора на дереве треснула:
– Они там все сыкливые чистоплюи Елизаветы, – после непродолжительного пребывания в Стоунхаусе объектом ее нападок стали исключительно спецслужбы Великобритании. – Им было в падло угандошить таких ценных клинических идиотов как мы с тобой. Ежели бы у нас с тобой, Гриня, имелся бы мизерный шанс пройти, Леший не пустил бы нас даже на лужайку перед радаром.
– В гарнизоне стоял радар? – равнодушно спросил Кутялкин. Щепки, выбрызнувшие из–под лезвия топора, долетели до лица.
– Рыли (Realy). Целая галерея радаров. На любой укус. У этих бледнолицых империалистов и их прихвостней каждый клочок Вселенной под наблюдением[79]. Радары, спутники, авианосцы – всё, что необходимо для несуетливого нейтралитета. Ждут, когда часть гумоса на планете перегрызется, а остальные радостно впрягутся в то, что им великодушно укажут. За миску чечевичного супа.
– Нам же лучше – сыкливые белоручки никогда не выигрывают.
– К нашему великому огорчению, они еще и расчетливые чистоплюи, – ни Гриша, ни Наталия не пытались беречь дыхание. Перед тем, как из рук выпадут топоры, они могли всласть наговориться. Как две товарки, просидевшие в одной камере несколько лет, но на пороге тюрьмы продолжающие трещать о насущном.
Валлийцы равнодушно стояли метрах в десяти. Их осталось трое – младшие по званию отправились в сторону побережья. Небрежность? Неуважение к русским самоубийцам?
– Попробуем порвать им пасть? – спросил Гриша, надеясь – Наталия не будет работать до последнего дыхания. Соберется с мыслями–силами и кинется на стволы.
Кутялкин полностью поддерживал такой алгоритм. Он не понимал психологию большинства приговоренных – тех, кто покорно лежит между молотом и наковальней, выстраивается цепочкой в затылок друг к другу, чтобы быть убитыми одной пулей, кряхтя, укладываются на эшафот, смиренно надевают петлю на шею, лихо командуют собственным расстрелом. Все равно подыхать – зачем упрощать работу палачам?
В ту далёкую жизнь, «до подвала», он тоже понимал всё это. Но наверняка не бросился бы под пули.
– Есть одна идейка, – наташин вяз неохотно накренился. Гриша добил его ударом ноги. – Они клюнут. Давай нарубим для приличия десяток деревьев и перетрем с ними о взаимовыгодном сотрудничестве.
– Рехнулась, мать? Какие идеи?! Этим рыжим уродам нужно уйму уэльских ртов прокормить. А вокруг Фишгарда я не заметил много-много еды. Только такие как мы недобитки бродят. Что ты предложишь? Современные способы термообработки человечины? Вагон Калашниковых?
– Лучше.
– Ты всё еще веришь в значительную стоимость своих прелестей?
– Не верю. Себя я никому больше предлагать не буду. И еще, – Наталия усерднее застучала по дереву, нанося короткие малоэффективные удары. Лишь когда второй вяз упал, добавила.– Хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо?
– Хочу.
– Спасибо, Григорий Александрович. Вы оказали мне огромную честь, старательно пытаясь издохнуть предыдущие месяцы. Рядом со мной. Галантно. Разделяя кров, плоть и кров.
– Отлично. Продолжим то, что у нас так органично получается делать вместе.
– Я об одном горюю – не придется во всей красе наблюдать агонию всей этой никчемной шудры. По ту и эту сторону Ла–Манша, – дыхание Кох сбивалось. – Жаль, что не удастся удавить на пепелище выродков Загоева. И его самого.
– Все–таки ты отмороженная сука, Кох. Зачем тебе их жизни? Сейчас ты легко можешь найти других выродков, подходящих для твоей мести.
– Наступили времена, когда нельзя прощать кровников.
Кутялкин давно поймал себя на мысли, что любые слова и действия Наталии Кох щепетильно примеряет жене. Шняга и в целом, и в частности стала для него своеобразным эталоном, идеальным для измерения любой другой женщины.
Доживая последние часы своей не очень творческой жизни, Гриша радовался, что помнит о ней всё. Шняга состояла из малосовместимых черт характера, непрогнозируемых эмоций и движений души. Ее личность переполняли как осмеянные в анекдотах свойства слабого пола так и совершенно бесподобные оттенки этих свойств – например, вопиющая наивность и искренность. Все это кипело в ней в таких непостижимых пропорциях, что любая однозначная оценка поведения становилась бессмысленна.
Любовь Гриши к Шняге оставалось цельной глыбой. Огромная опухоль по центру груди. Любовь к Наталии – разбросанные по всему телу эпицентрики сердцебиения.
Шняга также как Наталия всенепременно сконцентрировалась бы на решении конкретной задачи – выжить, прочитать рукопись, срубить дерево, грызть камни в хранилище. Она делала бы всё то же самое, но гораздо самоотверженней. В ней была вшита старая комсомольская привычка отвечать за все.
Она не разрешала себе то, что многие легко позволяли – оставаться паразитом.
Из самых бытовых ситуаций она интуитивно выводила простую максиму – при достижении критической массы паразитов любых мастей, общество самоуничтожится.
В схватке без правил, Шняга проиграла бы Кох.
«Поэтому я и люблю ее. Россия и мы вместе с нею (и бублики!) потому и живы, что любим проигравших», – мозг Кутялкина кипел от боли, притушить которую можно было лишь отбежав далеко в сторону от происходящего. И Грише удалось это сделать.
Еще по хранилищу Гриша знал – легче всего выводят в отключку воспоминания. Стоит оглянуться на прежнюю мирную жизнь, и раз –слюна уже течет изо рта.
Из-под каждого взмаха топора вылетало какое–нибудь воспоминание, застывая в воздухе, обретая законченную форму, переставая быть Гришой Кутялкиным. Он счищал их как чешую, чтобы через два–три часа оставить палачам пустую, никчемную оболочку, пустышку. Есть воспоминания, которые не обойти, по какой бы извилистой дороге смерти ты ни шел.
Когда Шняга рожала, сердце Гриши колотилось так, словно это он рожал. Вдруг мой сын будет некрасивым? Вдруг неисправимый дефект, болезнь. Готов ли я любить? Принять всё, что с ним произойдет? Рано или поздно принять даже то, что я стану ему не нужен?
Кутялкин поплыл, когда увидел синеватое личико Ромки. На мордочке всходило гордое и одновременно лукавое выражение. Чтобы остаться там навсегда. Прошла тысяча лет с тех пор, но Гриша по–прежнему не встретил ничего более прекрасного, чем лицо своего ребенка спустя час после рождения.
Эта лукавая рожа выросла, отрастила длиннющие ресницы, ноги и совершенно невыносимый характер. С Сенькой всё было по–другому, но и с ним сердце носилось как по ухабам – редкие минуты несравнимого счастья, потом заботы, тревога, усталость.
Оба сына никогда не сосали соску. Исключительно собственные пальцы. Ромка – указательный. Сенька – большой. В сущности они были капризными, избалованными нахлебниками и требовалось бы вести себя пожестче, но… часто доводам разума не оставалось места в семье Кутялкиных, например, когда посреди гостиной образовывалась куча–мала из папы–мамы–бубликов.
Или когда бублики как хозяева бродили по квартире по каким–то своим бессмысленным делам, требовали к себе внимания и болтали на своих птичьих языках с улыбкой до ушей, не имевшей никакой явной причины. А Гриша сидел где–нибудь на диване, рядом с траекториями их перемещений и остро понимал, что находится в эпицентре счастья, что эквивалентов ему не отыскать, не создать из пустяка, весом менее 5–6 лет семейной жизни.
Счастье это хрупко, кратковременно и не оставляет весомых воспоминаний. Только стойкое ощущение, что все самое лучшее и главное с тобой уже произошло.
Гриша не сразу заметил, что Кох упала. Он подбежал к ней одновременно с дюжим валлийцем. Наталия приподнялась на одно колено. Неспешно подошел Лис. Девушка зачастила по–английски:
– Я знаю, где арсенал гарнизона. Мы можем его взять. Достаточно команды в пятнадцать бойцов…
«Неужели это та самая «одна идейка»? Неужели не видно, что эти люди – загнанные кроты. А она предлагает им дернуться с насиженных мест, нуждающихся в круглосуточной защите. Чтобы лезть на пулеметы? Она обезумела», – Гриша понял, что здоровяк не будет слушать дальше. Он коротким ударом неожиданно проломит череп. Потом спросит меня: «ничего не придумал? Nothing to say?» и также ловко и спокойно повторит процедуру умерщвления.
– Она знает русскую общину Бирмингема, – наобум ляпнул Гриша. – Я умею собирать мины из любого говна (I make bombs with any shit).
«Продержаться бы еще несколько минут. Почему, оскалив зубы, я не бросаюсь на них?».
Забормотала рация. Кутялкин услышал английское «с востока», «срочно», потом длинный неразборчивый ответ Старого Лиса, в котором прозвучало «russians».
«Опять решается наша судьба? В который раз за последние два месяца?».
– Ты знаешь частоту общины? – спросил Лис Наташу.
«Эх, проколется. Ляпнет что-нибудь безнадежное – какую частоту? чью частоту?», – обреченно думал Кутялкин, но в этот раз Кох не промахнулась.
– Конечно, – не замешкалась она ни на секунду. – Они выходят на неё после полуночи. На двадцать минут.
«Молодца! Надо ей включаться в игру – моих экскрементальных бомб явно будет недостаточно».
– Ты чё думаешь, вурдалак? – перегнул палку Кутялкин, постаравшись поймать плавающие зрачки Лиса. – Мы не подойдем для твоего заградотряда[80]?
– Fuck, – кивнул главарь, очевидно не впитав сказанного. – Бегом, – скомандовал он и потряс рацией, – Вы живы только благодаря этому дерьму (You’re alive because of this shit), – туманно пояснил он.
«Ага. Бог из машины», – у Кутялкина не было идей, что за добряк поселился в переговорном устройстве и смог вытащить их почти с того света.
Гриша, словно и не работал на лесозаготовках, рванул вперед и обогнал Лиса. У него снова появилось будущее. Они свернули на пересеченную местность – то аккуратные просеки между дубов, то живые изгороди вдоль дорог, то буйные травы, то заросли колючек. Каждые сто метров маршрута казались собранными от разных пап и мам. Многообразие ландшафтов чрезвычайно мешало бежать.
Остановились только через сорок минут, на окраине Фишгарда, когда Кутялкин уже размышлял о том, что неплохо было бы умереть под вязами. Кох согласно задыхалась рядом – она ни разу не сбилась с изматывающего ритма.
«Даже если ей выпустить кишки, она будет ползти в Россию, чтобы удушить ими Загоева».
Незначительные порой детали превращают город жилой в город обороняющийся, город осажденный, город умирающий. Иногда достаточно одного взгляда прохожего, пугливой походки подростка, чтобы понять – здесь образовался эпицентр горя и безнадеги.
На улицах валлийского города отметин военного положения имелось в переизбытке – непонятно, как они всего за два месяца вылезли на улицы в таком количестве. Возможно, они казались столь выпуклы потому, что проступали на идеальной поверхности европейского провинциального городка.
Без натяжек и преувеличений – если соскрести липкий осадок смерти, осевший повсюду в Фишгарде, этот город можно было назвать раем – холмистая местность, разбегающиеся в разные стороны тропки и узенькие автомобильные дорожки, игрушечные двухэтажные домики, ажурные надписи над дверьми.
– В Уэльсе так красиво, что именно здесь мне удастся наконец умереть, – прокомментировала Кох открывшиеся ей панорамы.
Отряд (впереди Лис с юрким подручным, Гриша и Наталия посередине, габаритный валлиец в арьергарде) продрался через кусты, протиснулся через незаметную дыру в деревянном заборе, вышел на задний двор нелепого сооружения, напоминающего добротный фашистский дот – бетонные блоки, несколько узких бойниц.
Если бы Лис, приближаясь к забору, не буркнул бы что–то по рации, отряд бы размолотили в труху.
Выбравшись на пустынные улицы, валлийцы перестали обращать внимание на пленников. Кутялкин сообразил – им и в голову не приходит, что русские сорвуться из этого чудесного города навстречу каким–то другим вооруженным гопникам.
Боевики и их пленные ныряли в подъезды домов, обходил дворами зигзагообразные улицы, пересекали маленькие площади с нарядными клумбами. Через каждые пятьдесят метров дорогу преграждали баррикады – беспорядочно наваленные остовы машин, присыпанные камнями, укрепленные железобетонными конструкциями, арматурой. Чем ближе к центру, тем аккуратнее и одновременно неприступней выглядели баррикады – меньшей брешей, больше высота, дежурные боевики в тени нагромождений.
Кутялкин не сообразил по какому принципу перегорожены улицы. Интуиция подсказывала – основная масса народа собрана в центре. Радиальные дороги контролируют отряды дозорных.
В домах появились целые окна, улицы стали шире. По тротуарам беспечно ходили вооруженные мужики. Вдоль стен пробегали укутанные в лохмотья безликие женщины, на скамейках восседали старики. Встретилась даже девочка с коляской. Вдалеке грохнуло несколько выстрелов. Габаритный валлиец шикнул на девочку, и она отбежала с середины улицы в подворотню.
Клумбы в местах общего пользования становились и пышнее и шире. Лица – приветливее. По мере увеличения количества вариантов окраса домов, роста их высоты и числа всевозможных сохранившихся вывесок (Inn, Pab, Cartref…) у людей словно выправлялась осанка.
Лис постоянно делал знаки торчащим в окнах хмурым физиономиям. Ополченцы? Снайперы? Несколько раз он останавливался, чтобы сунуть конфеты бомжеватого вида подросткам, ошивавшимся у баррикад.
У одноэтажного магазина с разбитой витриной и копошащимися тенями внутри отряд поджидал допотопный грузовичок с открытым верхом. Движения валлийцев обострились – теперь они двигались бодро и чуть менее расчетливо. Запрыгнули в грузовик, одним рывком затянули Кох. Она не успела забросить ноги в кузов, как грузовичок уверенно рванул с места.
Все это время рация трещала как заведенная, но рыжий не реагировал
– Завязать им глаза? – на корявом английском спросил юркий помощник главаря, кивнув на Кох. «Интересно, они из вежливости на британском могучем разговаривают? Рефлекторно? Головы рубить могут, а политкорректную ересь скинуть с баланса – no?».
– Зачем? – по–русски возразила Кох. – Мы же никому ничего не расскажем. Верно, дурилка картонная?
Лис раздраженно отмахнулся от помощника.
Запомнить маршрут было несложно. Грузовичок, протискиваясь по тротуарам, объехал баррикады, покружил вокруг невысоких одноэтажных построек неизвестного назначения, превращенных в жилые дома и забитых беженцами. Редкое окно радовало пустотой. В основном вместо стекол торчали три–четыре настороженные рожи.
«Ошибся я насчет пятидесяти тысяч, – подумал Кутялкин. – Здесь минимум группировка Паульса[81] засела. Чего же они боятся? Нашествия Иосифа великого?»
Остановились на площади с круговым движением, у веселенького двухэтажного дома (ратуши?) с торжественной надписью Town Hall. Строение отличалось неказистостью и канареечным цветом кирпича. Из окон соседних домов свисали разноцветные тряпки (рыцарские флаги?).
Отряд перестроился. Теперь Гриша и Наталия оказались в арьергарде. Валлийцы, внезапно разговорившись, шумною толпою потекли к входу в ратушу. Лица их оттаивали.
Пленники, час назад избежавшие смерти, поплелись следом. Хотя бы для того, чтобы узнать о причинах метаморфоз расстрельной команды.
«Только не в подвал», – подумал Гриша. Валлийцы сразу после крохотного вестибюля свернули на лестницу, ведущую вниз. Рядом горестно вздохнула Наталия Кох.
По–видимому, это было подсобное помещение местной ремонтной бригады. Огромное, заваленное угловатыми железками, ящиками, залитое машинным маслом. Возможно, когда–то оно имело пристойный вид. Сейчас, когда поводов наводить глянец не осталось, его превратили в склад–оперативный штаб–паб–курилку–пыточную (?).
За огромным деревянным столом, заваленным бумагами, уставленным чашками, флягами, тарелками, ноутбуками… пребывал паноптикум из десятка валлийцев, похожих только общей небритостью и цветом камуфляжа. Они дымили в сторону узкой щелочки, служившей окном. Её верхняя часть проходила на десять сантиметров выше тротуара, поэтому дым в основном клубился внутри помещения.
Паноптикум загомонил одновременно с пришедшими. Раздались смешки, несколько человек схватились за фляги. Расстрельная команда ссыпала оружие у двери, преодолела несколько ступенек вниз и ступила на грязный пол совершенно другими людьми – теперь их сложно было заподозрить в намерении рубить головы другим разумным существам.
Из–за кромешного дыма происходящее в подвале сразу воспринималось с привкусом нереальности. Это помогло Кутялкину продолжить отключение всевозможных излишне человеческих чувств, переживаний, рефлексов, сохранившихся за последние два месяца.
Пленников (бывших?) втиснули к дальнему углу стола – поближе к окну, налили чего–то темного в пыльные пластиковые стаканчики. При этом хранители рыбы не переставали бурно обсуждать на уэльском волнующие события, суть которых Кутялкину пока не удавалось понять.
Обстановка подвала сразу непривычно ухватила, пришлась впору Грише. Он почувствовал необъяснимое родство с окруживщей его махновщиной. Хотелось попросить местного Беломора, от которого уже выедало глаза, затянуться едким, горьким дымом, глотнуть крепкого кофе, чифиря, пивасика, чего–нибудь более высокой степени перегонки, прикоснуться к стальной коже автомата.
«Господи, Господи! Какие еще чудеса ты приготовил мне? Я же ни разу не бывал в подобном вертепе. Откуда такие желания? Генный уровень? Прадедушка большевик?», – задумался Гриша.
Он залпом осушил свой стаканчик. Ром. Великолепно!
– Мика. Дишни[82], – Гришу ущипнули за локоть. Он не заметил, что справа от него, оседлав стул, уселся Галустян[83], вырастивший усы. В последнее время Михаилу не везет с карьерой – поэтому он отравился на опасные гастроли? – Надолго к нам?
Кутялкин не нашел, что ответить.
– Тоже Галустяна видишь? Блядь, сколько же времени должно пройти, чтобы «Нашу Рашу»[84] забыли? – поинтересовался Галустян с усами. После Лешего это был третий человек по эту сторону Ла–Манша, который разговаривал с Кутялкиным по–русски – весомый факт, чтобы стресс надолго пустил корни в хмелеющих потрохах Кутялкина и не утонул в следующей стопке рома.
Гриша дипломатично пожал плечами.
– Запасы на зиму делали, деревья рубили? – участливо спросил Мика. – Смертью лютой пугали?
Гриша кивнул.
– Расслабьтесь, амиго. Наши зондеркоманды только в поле бессердечные. Сейчас эти вурдалаки оттаят. Еще и оружия дадут. Девка твоя? – на ухо шепнул Мика.
Гриша на всякий случай подтвердил и это. Вновь молча. «До появления Джамшута[85] постараюсь быть лаконичным», – решил Кутялкин.
– Пойдем, проведу инструктаж. И красотку свою зови.
В углу подвала под грудой оружия угадывался стол. Подвешенная над ним лампочка освещала единственную табуретку и стены в коричневых разводах. Мика уселся, Кутялкин и Кох как ученики послушно замерли рядом.
Руки Мики ожили и заработали автономно, безошибочно выхватывая со стола детали. Через минуту чеченец держал собранную винтовку М–16[86].
– Welcome to Уэльс. Вторую после Ливии туристическую Мекку для ценителей автоматического оружия и крупнокалиберных пулеметов. Не пугайтесь всего этого, – Мика махнул затворной рамой винтовки в сторону стола, где разгорались нешуточные страсти, и принялся за следующий автомат. – Сегодня у нас очередное противостояние. Псы из Суонси. Я не сомневался, они снова придут. Неделю назад мы отбили их передовой отряд. Теперь псы принялись за дело обстоятельно. Обложили Фишгард по периметру. Поздравляю, вы – последние, кто просочился в эту мышеловку. Даже иудейские красотки из нерезиновой, – Мика подмигнул Кох. – Не в силах нам помочь. Абергуайну[87] конец. Проще принять неотвратимое, пребывая в нетрезвом сумеречном состоянии.
Оказалось, что это тост. Мика хлебнул из фляги, Кутялкин и Кох – из пластиковых стаканчиков, которые захватили с собой и всё это время скромно теребили в руках.
– Кровь все отчаянней в жилах бурлит, нервы всё тоньше, их всё сильнее наматывает на позвоночник. Многие мужики перестали церемониться. Лишние рты, какими бы искусными они ни были, в городе уже не требуются. У нас перенаселение, военное положение, отчаянное похмелье с утра, лихое веселье вечером. Извините, если вас обидели.
«Размалывающее чувство неизбежности смерти. Унижение, страх – какие пустяки», – Кутялкин изобразил неискренний извиняющийся жест, похожий на детское «пока-пока». Пока-пока было адресовано сумрачным теням, тоскливо мечущимся в тесном углу подвала.
– Но вы их тоже поймите – всех наивных долбоебов уже в первый месяц выкосило. Наверное, вы последние. Мужики и не сообразили, как вам угодить.
– Они очень старались, – подвердила Кох. – Мы с понимаем вкуриваем ваше отчаянное положение.
В подвал то и дело забегали гонцы, трещали рации, бряцало оружие, к выстроенным у стен коробкам подходили пошатывающиеся боевики, хватали консервы, раскупоривали и переливали во фляги бутылки со спиртным, обострялась тональность переговоров, которые вел по рации единственный выбритый мужчина.
– В Фишгарде появился информатор. Кто–то сообщил суонси нашу частоту. Теперь они прессуют наших аксакалов, предлагая морковь всевозможных расцветок и размеров. Всё ради того, чтобы было удобно нас шинковать. – Мика чиркнул по горлу зажатым в руке магазином М-16.
– Действуют псы гораздо увереннее, чем на прошлой неделе. Подошли с юга, встали лагерем в километре от окраин, наших дозорных демонстративно не обстреляли. Утверждают, что здесь проездом – для «оценки ситуации в прибрежных водах». Предлагают добровольно пойти к ним под крыло. Вроде как другого выхода нет – не Суонси так кто–нибудь другой смешает нас с золой.
Руки Мики с каждым новым автоматом, с каждым новым глотком рома обретали чудесную самостоятельность, продолжая жить активной созидательной жизнью.
Сам Мика не переставал инструктировать захмелевших Гришу и Кох:
– Вот доктор Эбрилл. Великий человек. Великий мизантроп, – Мика кивнул на бритого мужчину с резиновым лицом. – Его предки живут в Фишгарде со времен Короля Артура. Он в Уэльсе каждую собаку знает и не любит почти всех, от собаки до боссов совета графств[88]. С утра он добродушно переругивается с псами, яйца им нежно крутит. Но мы даже переговорщиков к ним не посылаем. Всё и так ясно – и мы, и они оцениваем ситуацию, козыри, какие у кого силы, вооружение. Даже вас мне разрешили оставить из одного единственного соображения – вдруг в Суонси есть русская община, а еще лучше кто–нибудь из русских в руководстве. Надеемся договориться, откупиться, повлиять. Они уйдут – мы останемся живы.
– Почему не удается откупиться?
– Потому что запасы Абергуайна им нужны полностью и без обременительного дополнения в виде нас с вами. Никто не собирается брать нас под защиту. Нас просто вырежут. Всех до одного. Простая средневековая конструкция, – Мика пожевал губами, словно беззвучно проговаривая последнюю фразу. В устах Галустяна, разработанных для незатейливых выражений, она подействовала на слушателей завораживающе.
Средневековая конструкция – это значит великое переселение народов, реконкиста, крестовые походы, пытки, виселица, костры, города, стертые с лица земли за одно неосторожное слово.
– Ни о чем мы не договоримся – в лучшем случае просто время выиграем. – продолжал Мика. – То, что они сейчас предлагают расплатиться за зерно покровительством, оружием, медикаментами, соляркой – это просто приемы разведки. Прощупывают, чего у нас нет. Хотят подружиться, войти в город и доказать добрососедство, – он даже улыбался как Галустян. – Пустить их в город – форменное самоубийство. Они до площади не дойдут, а уже половину города выгрызут, нашпигуют из крупнокалиберного. С радостными доброжелательными улыбками и невинным видом.
Кутялкин вспомнил отрешенные инопланетные лица валлийцев, когда те готовили Грише и Наталии мучительную смерть.
«Неужели имеется иная, чем здесь, запредельная степень каннибализма? Какими же выродками должны быть суонси, если они уже воспринимаются более жестокими, чем местные простачки?»
– А нам можно уйти? – выдохнула, наконец, Кох свой вопрос жизни и смерти.
– Думаете не отмахаемся? Правильно боитесь. У суонси пушечного мяса до хрена. Они будут штурмовать город, пока мы их всех в землю не закопаем. Рыбаки вас не отпустят – вы слишком много видели. Попробуйте сбежать. Мда. Только на нейтральной полосе обязательно пулю влепят. Те или другие. По воде уйти не удастся – у нас каждое судно наперечет. В море теперь семьи выдающихся мужей города живут. Яхты на приколе в трех километрах от берега. Угнать сложно. Да и зачем вам уходить? Здесь хотя бы выпить и пожрать можно.
– Нам в Россию надо, – признался Кутялкин, потерявший бдительность, размякший от приветливых речей Мики.
Повисшая пауза позволила Мике, Грише и Кох послушать, как горячо спорят валлийцы, как чеканит угрозами рация – в отличие от хранителей рыбы суонси звучали разборчиво, рассудительно и убедительно.
Гриша подумал – «хорошо, что шумно». Не слышно, как ухает сердце.
– Россию? – задумчиво спросил Мика. – Эк вас нахлобучило. Уверены, что есть такая страна?
– Уверены. Была, есть, будет есть, – ответила Кох. – Любая страна существует до тех пор, пока там живут люди, которых кому–то хочется убить.
– Верно подмечено. Но до России сейчас гораздо дальше, чем до Антарктиды во времена Колумба. Предлагаю умереть здесь, в моей команде. Не плестись ради этого в неизвестные дали. Не буду возражать, если свою смерть вы посвятите Родине. Зачем топать куда–то в поисках шальной пули?
– Здесь так здесь, – Кох хлопнула свой ром и жадно втянула дым, стеной стоявший в воздухе. Она не собиралась ни на секунду задерживаться в Фишгарде.
Гриша оглянулся:
– Что–то наши хозяева очень весело ведут себя для будущих покойников?
– А что им париться? Они полгода на нервах. Привыкли. Тут мужики в целом неглупые живут – зерно за год как все началось, стали придерживать. Как цены заплясали – вообще перестали продавать. Не смотрите, что на вид они пидорасы – многие уборочную за месяц до положенного срока начали. Жопой почувствовали – надо успеть хоть что–то сохранить. Тем, кто кашу заваривал, было выгодно ударить именно перед снятием урожая. Чтобы жрач растащили и пожгли без толку. Чтобы как можно меньше людей дожили до следующей весны, – Мика собрал последний автомат, ковырнул железяки на столе, с оглушающим грохотом сгрёб их в ящик. Никто из вллийцев даже голову не повернул в их сторону, – Месяца два назад по округе стали ездить не только с чемоданами денег, но и с пулеметами. Во время одной местной разборки комиссары заезжие полсотни наших горожан положили. Тогда всё мужское население вошло в силы самообороны. Стволы по всей округе собрали, приютили тех, кто боялся оставаться за чертой города, выдвинули на километр вперед дозоры, урожай, какой смогли, вытащили с местных ферм, скот в город пригнали. А дальше, у нас, наверное, как и у вас пошло, – Мика пристально посмотрел на Кутялкина. – Люди из Бирмингема, Ливерпуля, Манчестера, даже Лондона хлынули и в наши края. Мы охотно вписывали тех, кто привез оружие, боеприпасы, топливо, медикаменты. Крепких мужиков с бабами тоже брали, если ртов у них было немного. Селили по окраинам. Сейчас их первыми вырежут. Поэтому дней 5–10 они будут отчаянно оберегать город. Потом поножовщина дойдет и до нас. Тех, кто выживет, пересидит по подвалам, ждут горы неубранных трупов, опустевшие амбары, эпидемия, голод. Вы же знаете историю. Суонси претендует на роль столицы местной цивилизации. Но у них в городе жрать уже нечего, да и беженцев к миллиону. Вот и направляют во все концы отряды, надеясь, что вернутся не все и со жратвой. Псы – голодные, бешеные, доведены до ручки. Отсюда не уйдут, пока все в землю не лягут. Не возвратятся к своим женам и детям с пустыми руками. К югу от Бирмингема помочь нам некому. Объединяться не с кем. Ньюпорт пал неделю назад. Другие окрестные силы собраны под флагом Суонси. Нынешняя карательная операция приведет к простому итогу – пояление на холмах Фишгарда королевства жмуров. Потому что сдаваться мы не собираемся. Ну вот, – Мика прислушался к переговорам. – Договорились до того, что мы самоуверенно пообещали сравнять Суонси с землей и вырвать глаза их детям.
– А они? – Кутялкин интуитивно принял сторону хранителей рыбы – зрелище местной пьянки было достаточно красноречивым, чтобы перестать опасаться основных её участников.
Мика пожал плечами:
– Наверняка, все еще обещают сохранить нам жизнь. Классическая средневековая оферта – «берите, что сможете унести в руках, уходите из города… клянемся здоровьем наших детей, что даже не подойдем к колонне».
– Обманут?
– Без вариантов. Выебут и высушат, потом выебут насухо, пардон мадам. В клятвы здесь уже давно не верят. Верят в кровь.
Кох словно очнулась от оцепения и уверенно проговорила:
– Тогда я знаю, как выбраться из этого города.
– Как? – даже в голосе Кутялкина зазвучала проснулась надежда.
Наталия не успела ответить. Снаружи раздался свист снаряда, мужики в подвале попритихли. Неподалеку охнул взрыв, вздрогнула земля. Гомон над столом поднялся с новой не менее задорной силой.
Мика поднял пластиковый стаканчик с ромом:
– Поздравляю, друзья. Новая осада Фишгарда не заставила себя ждать. Сейчас псы постреляют, а к вечеру пойдут на штурм. Выпьем за то, чтобы они все сдохли. Сдохли их матери, их дети, их домашние животные. Чтобы на их полях больше не выросло ни колоска. Чтобы те, кто придет после нас на эти земли, никогда не вспомнили этих уродов.
Восклицательный знак в прозвучавшем пожелании поставил новый разрыв снаряда. Не обращая внимания на известку, осыпавшуюся с потолка в их стаканы, Гриша, Кох и Мика влили ром в глотку и еще более безмятежно стали ждать нового залпа минометных орудий Суонси.
Уже в первый день обороны, Гриша и Кох стали ходить пригнувшись, приобрели такие же серые безжизненные равнодушные лица, которыми прежде испугали их валлийцы.
«Mickey’s scared friends» научились рефлекторно рассыпаться в разные стороны, услышав свист минометного снаряда, падать вниз, теснее вжиматься в землю или асфальт, словно это может спасти.
Впервые увидев разорванный на куски труп, который волокла в укрытие женщина с кровавой культей правой ноги, Кутялкин и Кох быстро впитали истину – если уцелеет хотя бы один из них, он поможет другому. Если выживет хотя бы один, рано или поздно он продолжит дорогу домой.
Мика взял шефство над Гришей и Кох. Втроем (один автомат, набор хозяйственных перчаток, аптечка, лом, лопата и неизменные фляги у каждого) они выполняли наряды – в основном уборку улиц в одном из центральных секторов Фишгарда. Блатном. Рыбаки ценили Мику.
К десяти часам утра, перебежками добравшись до командного пункта на железнодорожном вокзале, чтобы получить задание, Наталия, Гриша и Мика начинали прихлебывать из фляги.
Из–за постоянных минометных обстрелов повсюду валялись куски кирпичей, покореженные металлоконструкции, рухлядь из разрушенных домов, камни, стволы деревьев – приходилось забрасывать это на баррикады, расчищать дороги, закапывать воронки, чтобы обеспечить оперативный проход к трем основным магистралям города.
Это самые легкие задачи. Грише и Кох удавалось выполнять их непринужденно, по ходу пьесы. Другое дело, когда псам удавалось произвести точное попадание – в подвал, где теснилось семейство в полсотни человек, в барак с пьяными уэльскими похуистами, в амбар с зерном, в хлев со скотом.
Тогда приходилось вытаскивать, отскребать, бинтовать, делать уколы, растаскивать по точкам окровавленные туши с вывороченными кишками – скот на пропитание, людей на лечение, чаще всего с последующим захоронением. Многих закапывали на импровизированном кладбище, устроенном Микой в центре зоны их патрулирования.
Мика Евлоев самозабвенно бросался на любую работу, но периодически также самозабвенно сдувался. Как всякий кавказец он был крайне импульсивным, умудрялся отсвечивать неожиданными гранями, становясь для Кох и Гриши все более любопытным экземпляром, непредсказуемым как интервалы пролета мин над Фишгардом.
Мика был идеальным военным. Он разбирался во всех видах оружия, постоянно модернизировал здешние коктейли Молотова, мастерил бомбочки, которые передавали на передовую.
Гриша быстро догадался, что он счастливо угадал, представившись валлийцам коллегой Мики – «I make bombs with any shit». От неминуемой казни Кутялкина и Кох спасла простая связь «русский – бомбы», которая ассоциировалась здесь с Евлоевым – дружелюбным, интеллигентным взрывотехником из снежной России, украшенной кровоточащими клыками Кавказа.
– Я долго искал самый мирный и свободный город на земле, – признавался Мика. – Не верил, что есть место, где неплохой климат, улыбающиеся люди, все аккуратненько, подстрижено, цветы, море и одновременно не дикая глушь типа Новой Зеландии, откуда несколько дней добираться до Гудермеса. Фишгард точно соответствовал моему идеалу. Если все грамотно спланировать от здешнего прибежища до Шереметьево максимум семь часов. До Грозного двенадцать. Если в шесть выехать отсюда, до полночи я мог добраться домой. Теперь мой дом здесь.
Говорил чеченец почти без акцента, весело и вполне адекватно шутил, держался со всеми запанибрата. Однако, за исключением рукопожатия, было совершенно невозможно представить себе сколько–нибудь близкий контакт с ним – хлопнуть по плечу, толкнуть в бок.
У Евлоева был поразительный психологический сбой. Мика объяснял его так:
– Люблю войну. Отсюда мой наказание – когда дело доходит до рэзать-стрэлять, не могу говорить связно, путаю, забываю слова и эти, как его...
Когда речь заходила о конкретных боевых действиях, кавказский акцент моментально побеждал его связную речь. Чеченец начинал заговариваться, заикаться, пытаясь скрыть волнение короткими предложениями и выстреливать короткими.
– Болезнь такой. Пэрэстаю нормально втыкать слова. Несусь околесицей.
От Мики веяло холодом. Он словно отгородился от всего нейтральной зоной, через которую не хотелось преступать, редко делился воспоминаниями, внезапно погружался в себя.
Он рассказал, что в России ему стало тяжело совмещать наличие длинных счетов в зарубежных банках, запоминающееся сходство с Галустяном и близкое знакомство с авторитетами из тейпов, особо отличившихся в терактах последних двух лет. Поэтому Мика спрятался в Фишгарде, в совершенстве выучил уэльский. Теперь сражается за свою новую маленькую родину.
В Уэльсе он работал в компании Stena Line[89], занимавшейся пассажирскими перевозками. За неделю до банкротства большинства компаний Великобритании он значился простым матросом на маршруте «Fishguard – Rosslare». Война вызвала взрывной рост его карьеры – теперь он входил в руководство обороны Фишгардом.
По умышленным оговоркам выходило, что Мика Евлоев не из простой семьи, хорошо знает Россию и уже не первый раз участвует в боевых действиях. Однозначно он был бунтовщиком, но цель, которую он преследовал – точно не суверинитет каких-либо территорий. Вся его деятельность являлась выплеском мятежной натуры, не готовой жить в конструкциях, придуманных и собранных кем–то помимо него самого.
Фишгард стал для чеченца бюргерским раем и одновременно тихим медвежьим уголком, до которого не доберется война, горе, болезни, голод. В этих праздничных домиках нельзя складировать раненых и мертвых. Это не Сталинград, не Севастополь, не Смоленск.
Оказалось – и война добралась, и в маленьких двухэтажных домиках помещалось порой по двести тяжелораненых, которых никто не хотел тащить в подвал. И жилище Мики разбомбили в первый же день осады – пришлось перебраться в барак, наспех сколоченный на заднем дворе Таун холла.
– Все это произошло, потому что каждый из нас по–своему предал свою родину, – говорил Мика о происходящем в мире. – Все это произошло, потому что каждый из нас понадеялся, что он сможет быть сам по себе.
Пообщавшись с Евлоевым, Кутялкин с неудовольствием понял, что видит перед собой не только боевика чеченской национальности, прячущегося от российского правосудия, но и чеченца–философа, чеченца–полиглота, чеченца–обществоведа, чеченца–космополита, чеченца, здраво рассуждавшего о чеченцах, русских, евреях и просто честного человека. Гремучая смесь.
Евлоев остался в воспоминаниях Кутялкин пестрым пятном, от которого, несмотря на яркие краски, разило загробным холодом. Северное сияние. Гриша запоминал Мику по словам его, которые иногда становились безжалостны и оскорбительны:
– Терроризм не преодолел инфантилизм общества. Не вылечил ни одной раковой опухоли. Поэтому мы наблюдаем то, что наблюдаем. Я один из немногих понимаю подноготную терроризма, – признался Мика однажды. – Я плоть от плоти его. Иногда я становился его головой, реже душой. Но чаще всего я был его руками и яйцами.
Что означает быть яйцами терроризма Кутялкин смутно понял только тогда, когда с дырой в сердце ушел по воде из Фишгарда.
Обычно, прежде чем забыться хмельным сном, прерываемым разрывами мин, Мика, Кох и Гриша сидели на берегу бухты Фишгарда. Берег покрывал грязный ил, черные поросшие мхом каменюги, галька и вездесущий мусор войны, от пузырьков до покореженных машин. Эти предвемтники смерти воспринимались уже как интерьер собственной спальни.
Чеченец вырвал кресла из почти бесполезных ныне автомобилей, бросил в укрытие между валунами, рядом с удобным выходом к воде. Теперь «наши русские наемники» (our Russian Gallóglach[90]), как их назвали валлийцы, неполиткорректно забыв о корнях Мики, могли сидеть как в лобби ресторана и любоваться сценой моря. Они регулярно проводила в порту часы отдыха – короткий солнечный завтрак, суматошный обед и размеренный нетрезвый ужин.
Вечером, прихлебывая из фляг, с завистью поглядывали на светящиеся точки яхт, стоявших недостижимо далеко от берега. Там находились семьи руководителей ополчения. Наверное, также голодные африканские дети собирались перед единственным в поселке телевизором и смотрели передачу CNN о вкусной и здоровой пище.
Мика любил поразмышлять на общечеловеческие темы:
– Когда мир вокруг накрылся медным тазом, приходится строить его заново, пользуясь тем, что осталось внутри каждого из нас. А там, в основном, говна.
– Внутри пепел, – возражал Кутялкин, – Осталось развеять его по ветру. Задорно. С огоньком. Какая разница, как мы откинемся – под кайфом, пьяными или со светлой верой в загробную жизнь?
Если бы не бублики, Гриша мог бы умереть не сходя с места – просто остановить сердце, которое устало биться.
– Дудки, бледнолицый, – отвечал Мика. – Я собираюсь умереть красиво.
Мика легко объяснял мировые проблемы:
– У меня было всё кроме родины. Я с детства пытался ощутить ее. В груди, под ногами, в голове. Ничего не получилось. Война случилась из–за того, что у большинства людей не вышло поймать под ногами свою землю.
По теории Мики выходило, что здешняя заваруха – нудное, местечковое, но от этого еще более ужасное дело. Третья мировая – и есть серия локальных микростычек, после которых тот, кто в них не участвовал, но ловко управлял, придет на пепелище и возьмет всё. Поэтому от результата противостояний тысяч Фишгардов и сотен Суонси зависит будущее всей мировой конструкции. Но ни Фишгард, ни Суонси не могут рассчитывать на победу.
– Вместо нас придут крысы, все это устроившие, все это предусмотревшие. Они не умней, не могущественней. Просто умеют оставаться последними из выживших и расчищать для себя истории от безымянных трупов.
– Умеют, – соглашался Кутялкин, вспоминания Лешего, лощенного охранника в форме British Airways, лабораторный порядок в гарнизоне Стоунхаус, затаившемся в ожидании завершения войны всех против всех.
– Aut vincere, aut mori. На русских штыках мы принесем трудящемуся человечеству счастье и мир, – обычно Кох надиралась раньше всех. Кутялкину стало казаться, что девушка от потрясений тронулась головой и теперь считает, что победа сил света произойдет одновременно со снятием блокады Фишгарда.
– Русских на послевоенной раздаче пряников не будет, потому что они прут напролом, – Мика рассказал о последних новостях с континента. Скудная информация о России становилась всё тревожней и фантастичнее – о том, что Россия, защищая русских, варварски аннексировала Прибалтику, о том, что выиграла подряд в трех воздушных сраженях с вездесущими ВВС НАТО. – Их вычеркнут словоохотливые и красноречивые.
Кутялкин убедился – основным свойством нового времени стала скорость, с которой к человеку приживается новая кожа. Через неделю ему казалось – он всю жизнь провел под минометным огнем. Без воды, без света, без надежды.
Если кожа, в которую Гриша и Кох втиснулись в хранилище, подходила для инертных, запуганных овец – растерянных, диетических, покорных, то нынешняя, быстро прижившаяся, была шкурой волка. В ней, помимо ярости, приятно испытывать и буйство, и опьянение, и предельное равнодушие к туманным перспективам собственной судьбы.
Вместо будущего ополченцы обретали абсолютное право на поступок. Право говорить и делать то, что вздумается. Есть, что попадется под руку. Острое–сладкое–жирное, предельно невыносимое для здоровья. Пить всё, что горит. Горстями глотать болеутоляющие препараты. Курить самую едкую дрянь, купаться в обжигающей воде Ирландского моря. Каждую минуту пробовать тело на прочность. Для чего еще этот организм нужен, как не для испытаний и изматывающих экспериментов.
Внезапно захохотать. Ущипнуть за корму встретившуюся девушку. Если она хоть немного разделяет апокалипсические ощущения, провести с ней несколько бурных минут. Не заботиться о запахе из рта, о предохранении, о правилах поведения до-после-вместо. Не подчиняться, не рассчитывать, не верить. Право на любые сиюминутные действия за счет того, что не осталось права на будущее.
Сражаться – пусть даже это заключается в том, чтобы дежурить в одной из траншей, постреливая в сторону псов. Делать что–то для обороны. Только оглянись – подобных дел в городе в переизбытке.
Забыть о страхе. Свыкнуться со смертью, потому что смерть – естественное продолжения той череды сумеречных состояний, в которых умудрялись существовать силы самообороны Фишгарда.
У Гриши укоренилось стойкое ощущение – если бы не уколы мыслей о бубликах, он чувствовал бы себя как рыба в воде. Всё, совершенное за предыдущие семь дней – правильно. Медленно убивать себя – чертовски приятно. Воевать, жить на износ – здорово. И цель всего этого понятна и проста – продержаться, подороже обойтись гнидам Суонси.
Поэтому он и дальше будет бухать, стрелять в людей, смолить сигарету за сигаретой, выгрызая из горла сущего что-то, что все еще можно назвать своей собственной жизнью.
Только в первые две ночи им снился хруст под ногами вынесенных взрывами стекол, пустые глазницы домов, стоны раненых, свист летящих над головой мин, алое человеческое мясо, легко проступавшее на человеке, стоит только осколкам долететь до него. С каждой следующей ночью сон становился крепче, бездоннее, а утреннее настроение лучше. Несмотря ни на что. Дорога в ад становится бесшабашнее и веселее по мере приближения к месту назначения. Так выпьем же за дороги, к каким бы ужасным целям они ни приводили.
Хранители рыбы каждый день устраивали пир, забивая скот, прореживая запасы спиртного и сухого пайка. Отголоски попойки докатывались до передних рубежей города в виде жареного или пьяного человеческого мяса, желавшего пострелять, желавшего «порвать глотки» assles[91], обстреливающих город из минометов.
Гриша, Кох и все, кого они видели вокруг, редко оставались трезвыми. Дисциплина была простая – делаешь что–то на благо обороны, можешь позволять себе почти любые вольности. В остальных случаях – в расход.
Спиртного в Фишгарде хранилось гораздо больше, чем продовольствия, дел невпроворот, эмоционального и физического напряжения выше планки, установленной добродушным Богом в первое десятилетие 21 века. Лучшей почвы для развития алкоголизма не придумаешь.
Бригада Мики спала на матрасах – в единственной комнате. Их соседями стали три застенчивых хроника, витавшие повсюду неистребимые пары алкоголя и перегара, в бараке, круглосуточное бряцание оружия. Валлийцы трогали свои автоматы и во сне, и наяву, независимо от состояния опьянения.
Наспех собранный барак располагался во дворе ратуши. Рядом рощица, выходившая в гавань Фишгарда. Сотня метров – и можно, оббежав появившиеся за ночь воронки, ополоснуться в морской воде, смыть похмелье и тревожное забытье ночных часов.
Русская бригада регулярно выбиралась к морю – умыться, взглянуть на поднимающееся из воды солнце, просто оглядеться.
С миниатюрного пляжа, тесно примыкавшего к рощице, открывался потрясающий вид на скалистый берег. Гавань выглядела как классическое бутылочное горло, точнее перевернутый бокал на толстой короткой ножке пролива.
Здесь уцелел прежний уют: светящийся днем и ночью маяк, бирюзовый цвет воды, древние, покрытые зеленой шерстью скалы, раскрошенными зубами зацепившиеся за море. Они бережно зажимали ножку бокала – узенький проход в залив. Они внушали чувство защищенности. Пригубив это чувство можно возвращаться к грязной работе, которую выполняла русская бригада Мики.
Ирландское море оставалось не по–октябрьски теплым, праздничная уэльская природа заставляла вспоминать о прежних надеждах на вечную жизнь.
– Итак, друзья, я определился. Весну надо встречать в Париже. Лето в Швейцарии. Осень в Уэльсе. Куда же направиться, чтобы вкусить очарование зимы? – Кутялкин сладко потянулся и стал натягивать огромные ботинки, выданные вместе с другим обмундированием.
– Колыма. Наш северный край – великолепная компенсация всем вкусившим щедрот и безмятежности европейской природы, – ответила Кох.
– Кавказ, господа волонтеры, Кавказ ежесуточно и круглый год. В любых дозах. Приступаем к работе, – скомандовал Мика. Его подшефные поднялись с кресел, собрали в пакет консервные банки, оставшиеся после завтрака и ужина, с тоской бросили взгляд на море и направились вверх по самому красивому холму Фишгарду. В его шкуре сияло по меньшей мере сотня дырок от мин.
– Постараемся, чтобы и сегодня наши кишки не стали украшением здешних улиц.
У нападавших сформировалось три основных лагеря – с юга, запада и востока от города, по направлению трех основных дорог, в Скледдо, Лламишер и Ньюпорт. Периметр осады был надежно замкнут – по всем направлениям круглосуточно дежурили снайперы. На утесах, там, где оцепление примыкало к морю, стояли легкие установки LW 50[92] и работали по всему что шевелится, плывет или пролетает на расстоянии до километра. Каждый лагерь с небольшими интервалом плевался по Фишгарду из миномётов L16[93]
С помощью L16 можно за неделю сравнять провинциальный город с землей, но, во–первых, псы использовали оружие не в полную мощность. Во–вторых, суонси досталось оружие не первой свежести. В-третьих, точность бомбардировок нельзя было назвать прицельной.
Мины сыпались в море, за черту города и на нежилые склоны холмов. Фишгард оставался «Сталинград light» версией: мертвые остовы домов, пыль, грязь, содрогающаяся земля, но одновременно никаких уличных перестрелок, вечерние гулянки в гавани, костры и даже свадьбы.
Взрывы, разрывающиеся каждые 10–30 минут в непредсказуемых уголках города, добавили нездорового оживления в этот и без этого прекрасный уголок полуострова Гоуэр.
В городе не было электричества, не работал водопровод, телефонный узел. Три недели назад полностью пропала мобильная связь. Вечером повсюду горели костры. Полыхали пожары. Их предпочитали обходить – псы старались лупить именно по демаскирующим отметинам города.
Оборона Фишгарда сосредоточилась вокруг трех стратегических объектов – порта, железнодорожной станции Гудвик (самой непреступной высоты города – туда псы совались редко) и жилой части вокруг гавани.
Ящики с виски и ромом стояли во всех стратегических пунктах обороны – подвалах и низеньких пулеметных дзотах. Ошивавшиеся там коммандос равнодушно смотрели на тех, кто выверенным движением выдергивал бутылки, срывал пробки, переливал пойло во фляги. Пустые емкости использовались для подготовки производства коктейлей Молотова. Коктейли во множестве распространялись по опорным точкам на передней линии обороны.
Мятежный населенный пункт защищали пулеметные расчеты на холмах. Полукругом у городских окраин тянулся пунктир траншей. Холмистая местность перед ними, в которую то тут, то там вгрызались псы, была неплохо пристреляна.
Всё это выглядело зыбко и ненадежно, если бы не круглосуточная ярость беженцев Фишгарда, сосредоточившихся у линий обороны. Они пользовались любой возможностью, чтобы лупить крупнокалиберными по суонси. Псы ежедневно пытались вклиниться между объектами города, внезапно атаковали из зарослей рябины и орешника, опутывавших нейтральную зону и все окрестные дороги.
Разведка боем обычно заканчивалась отчаянной контратакой. Перспектива поймать живого суонси заставляла оборонявшихся идти под пулеметный огонь – крики раздираемых на куски пленников, торжественную казнь которых устраивали ближе к вечеру, становились вполне адекватным вознаграждением за десятки погибших.
Фишгарду повезло. Псы также как и хранители рыбы, также как и большинство стихийных военных администраций на территории Великобритании не смогли разжиться бронетехникой. Её заменяли внедорожники с установленными в кузове крупнокалиберными пулеметами. Прорываться в город на этих машинах было весело, но не так легко как в пустыне, где хорошо зарекомендовала себя эта модель вооружения. Тяжелый рельеф, прицельная стрельба обороняющихся быстро отбили у псов охоту гонять по нейтральной зоне.
– Почему бы нам не устроить диверсию, не подбросить псам пару цистерн со спиртным? – спросил Гриша у Мики. Увязая в иле и тине, с трудом перескакивая с камня на камень, они вышли к кромке воды. Оба с трудом приходили в себя после вчерашнего похмелья. – Они нажрутся, а мы проведем карательно–оздоровительную вылазку.
Уэльское солнце все еще безумствовало, выдавая мощность сверх утвержденной на октябрь нормы. Только оно могло наполнить уэльскую траву–колючки–деревья-сады, рассыпанные по холмам Фишгарда, неповторимым зеленым оттенком, не встречавшимся нигде кроме полуострова Гоуэр. Только солнце позволяло низеньким скалам выглядеть такими же непреступными как отвесные громады Карадага[94], а прибрежным волнам соревноваться в ослепительности с праздничными южными морями.
Одновременно солнце бережно вскрывало пыльное, разваливающееся уродство оборонявшегося города, лаская истерзанный городской пейзаж.
– Охренел? – возмутился Мика, он встал на корточки и опустил голову в воду. Отфыркавшись, выполз на вязкий ил и впервые улыбнулся. Он вновь как и всякий раз, когда речь заходила о боевых действиях, начинал путать слова и падежи. – Нажрутся псы совсем. Страх терять начнут. Охренеют в нападении. Потрошить легче–легче. Но обрэмэнительно. Завалят трупами наши пулеметы.
Треск непрекращающейся пальбы перекрыл свист приближающейся мины. Гриша и Мика рухнули на мокрый песок, втиснулись в него как морские крабы. Мина попала в обгрызенный пирс в пятидесяти метрах справа.
– Если бы Господь решил создать мир заново и спросил бы моего совета, – пробормотал Гриша. – Я предложил бы окружить все страны Ла–Маншами и сделать так, чтобы все, пытающееся летать, немедленно сгорало бы в воздухе[95].
Что–то дремучее есть в рефлексе прижиматься к земле даже спустя минуту после того, как отгремел взрыв. Мика и Кутялкин повиновались бы и дольше дремучим чувствам, если бы не Кох:
– Мальчики, мы сегодня будем жмуров привечать? – Наталия вышла на берег, дотронулась рукой до воды, сказала «брр» и повернулась к унылым лицам галоглассов. Те даже не потрудились отряхнуться от грязи. – Или разомнемся боевыми ста граммами?
Прошедшая неделя изменила девушку. Она на глазах превращалась в Че Гевару без бороды – с неизменной сигаретой, жестким взглядом, кривой улыбкой, полнейшей небрежностью к своей военной одежде и чумазой внешности.
Новый образ хмурого вояки пуще прежнего волновал Кутялкина. Несмотря на полнейшую утрату женственности, Наталия Кох привычно занимала надежные плацдармы в душе и голове Гриши. Каждое ее появление словно затягивало Гришу куда–то, откуда не было дороги назад, к семье. Он понимал – они вместе выжили в хранилище и теперь у них не будет дороги друг без друга.
– Давай я тебе приготовлю ванну, – предложил он как–то, заметив, что она пренебрегает летним душем, собранным рядом с бараком. Для того, чтобы отмыть с себя хранилище, было явно недостаточно двух дней гарнизона Стоунхаус.
Ему хотелось сделать приятное. Гриша до сих пор сомневался, простила ли она его за то, что он чуть не растерзал её в хранилище.
– Не надо. Я намерена нарастить грязь до пуленепробиваемой толщины, – в море она купалась прямо в одежде. Потом ходила в мокром. Гриша убедился – простуда ей не грозит. Под одеждой остается все меньше плоти. От того ослепительного тела, которое ему посчастливилось наблюдать и отчасти пробовать в хранилище сохранились лишь кожа и кости. Всё это выглядело как клыки, способные намертво вцепиться в тебя. Наталия становилась тенью самой себя. Такой же неустойчивой как и многое на этой войне.
Иногда до того как отключиться на своем жестком пыльном матрасе Гриша замечал – девушка кладет на пол фонарик и что–то пишет. Как у нее хватает сил на мемуары? Как удается работать и воевать наравне с мужчинами?
– Ну что, мальчики? Арбайтен? – Наталия оглянулась словно в поисках урны, только потом стрельнула бычком в море.
– Сначала разомнемся, – Мика взболтнул свою флягу. – За независимость.
За независимость русская бригада выпила не чокаясь.
– Теперь расскажи о наших планах, – попросила Наталия. Всю неделю она моделировала, как вырваться из Фишграда, щепетильно выведывая любую информацию, которая может оказаться полезной. – Что у нас планируется завтра?
– Все как прежде – днем суонси будут стрелять издалека, ночью присылать своих офанаревших чингачгуков, которые сохнут без крови. Мы будем их ловить и резать. Ловить и резать. Потому как нам без крови тоже душно и неуютно. Они будут взрывать и рэзать нас. Бои местного значения. Больше никаких планов.
– Так и будет продолжаться? Они будут бомбить. Мы трупы собирать да в подвалах отсиживаться? Кто же победит?
– У кого сдадут нервы.
– Судя по моим нервам, мы уже завтра пойдем врукопашную, – Наталия не моргая смотрела на солнце.
Мика пожал плечами.
Они почти одновременно подобрали камушки и бросили в воду. Никто не обращал внимание на трещавшие на окраине выстрелы, на раздавшийся в отдалении взрыв. Восход интересовал больше, чем происходящее в городе и окрестностях:
– По нынешнему раскладу я вижу и мы, и они готовы хоть сто лет терпеть. Главное, чтобы для этой дрочки хватило продовольствия, оружия и места для жмуров. Одно я знаю точно – псы не уйдут. Волк, отведавший человеческое мясо, не согласится на другую пищу. А мы не сдадимся. Видели, многие семьи перебираются в ямы от мин, накрывают их тентом, надеясь – в одну воронку суоснси не воткнутся дважды? Такчта жизнь продолжается.
– Слушай, Мика, о чем тебя ни спроси, ты всё знаешь. – Кох не могла избавиться от патологического недоверия к кавказцу, поэтому часто задевала его по поводу и без. – Здравомыслие ведь не чеченское дело. Если так пойдет, то мир с содроганием увидит первого чеченца–инженера. Первого естествоиспытателя.
– О, женщина, ты сказала всего несколько слов и смогла четырежды оскорбить меня. Но я тебе отвечу. Немногим раньше – чеченское мировоззрение не вмещало такие пустяки как инженерное дело и большая политика. Но вместе с войной пришло время задуматься и о них, – Мика и Наталия часто разминались, стараясь нанести друг другу болезненные уколы.
– Чего ж ты хочешь от третьей мировой? Создать Великое Княжество Чеченское?
– Княжество – не хочу! Минимум Федерацию. Максимум – сатрапию.
– Ого–го, какие планы! Поэтому ты гниешь здесь? Для чего? Почему валлийцы дали тебе здесь такие полномочия?
– Я оказал им честь, что остался.
– Не смеши. Тебя что доктор Эбрилл долбит?
– Меня? Неверный? – Мика оставался спокоен. Даже улыбался. – Наоборот, я долблю их. Поэтому и держат – иногда я пристегиваю к поясу резиновый член и жарю их в зад. Нация такая. Без телевидения могут, без книг тоже, без того, чтобы кто–то не долбил в задние ворота, жить не хотят. Долго не протянут. Пидарасы одним словом.
– Зачем резиновым–то? Своего нет?
– Свой я храню для московских евреек.
Кох фыркнула, оценив мирный настрой чеченца.
Он всё больше убеждался – и по ту, и по эту сторону обороны люди хотят сделать так, чтобы воспринимать жизнь исключительно как прелюдию к грядущему бою. Каждый день в ожидании. Чтобы не осталось ничего кроме желания умереть.
Кутялкин предположил, что и в средневековых сражениях побеждали те, кто уверенно балансировал на тонкой грани между жизнью и смертью. Те, кого ничего не удерживало ни здесь, ни там. Ни прошлое, ни будущее, ни Бог, ни черт.
Кутялкин словно на викимапии поднимался вверх над городом и обозревал Кошмар. На месте Фишгарда и окрестностей постепенно образовывалось серое пятно. Зеленый цвет уэльских полей выцветал в выжженную пустыню, во вскопанную взрывами серую пашню.
По всему гришиному телу устаканилось стойкое ощущение соразмерности всему происходящему. Приправленная алкогольным угаром оборона города – это то, что он должен делать и будет делать до конца, пока шальная пуля или минометный снаряд не прервет его бессмысленную рефлексию.
Сейчас от него должен остаться просто набор действий – похавать, почистить–зарядить оружие, таскать, бинтовать, когда нужно броситься в последнюю атаку, чтобы рвать чужие глотки до того момента, пока не порвут его собственную.
Осень, кровь, взрывы, привычные как тиканье часов, пыль, брань, последний глоток виски на ночь, никакой чистки зубов, черный провал в бездну, из которой не выхватывали даже разрывы мин. Часто не было сил разговаривать. Вечером они понуро плелись в барак и валились на вытертые матрасы.
– Ярость, отчаяние, безнадега – вот рецепты победы, – соглашался Мика.
Каждый раз, когда Гриша думал, что умирает, что больше нет сил, что усталость вот–вот доест оставшийся огрызок его тела, он перечислял, ради кого он постепенно уходит из жизни: «За Пензу. За Вологду, – шептал Кутялкин, таская раненых.
– За Тулу. За Псков, – бормотал оглушенный взрывной волной.
– За Красноярск. За Читу, – всхлипывал, укладывая в братскую могилу трупы в 5–6 рядов.
– За Тверь. За Торжок, – орал, когда ему давали пострелять, и он вместе с другими валлийцами выпускал очередь во тьму, из которой крались к городу псы.
– За бубликов, – шептал, бинтуя ужасные осколочные раны.
Гриша чувствовал, как все больше покрывается коростой – и на тело, и на душу ложился несмываемый налет смерти, царившей повсюду.
Несмотря на изоляцию, пьянство, отупляющий ритм существования, воспоминания о давно прошедших людях и событиях зажигались в душе как звезды. И тогда мир переставал ограничиваться скупой невыносимостью горя, стеной окружавшего Гришу. В Фишгарде стены отчаяния были почти также осязаемы как в хранилище.
Иногда перебрав горячительного, Кутялкин тянулся к передовым рубежам города. Там редеющие заградотряды Фишгарда круглосуточно ждали начала лобовых атак псов. Там ему всегда находилось дело, не связанное с пальбой по вражеским рубежам, например, осточертевшая уборка трупов.
Несколько раз Гриша наблюдал за казнью выловленных псов. Усталость, в которой пребывало его тело, не позволяла воспринимать экзекуции слишком эмоционально. Дождавшись начала церемонии, Кутялкин подползал к одному из выдвинутых вперед окопов и предлагал часовому покараулить вместо него. Ни один из ополченцев ни разу не поборол соблазна поучаствовать в фаршировке суонси.
Оставшись один, под аккомпанемент воплей пса и гогот палачей, Кутялкин заставлял себя вспоминать о том, что ждет его впереди. Он брал бинокль и впивался в горизонт.
Первый взрыв хохота раздавался, когда пёс снимал с себя последние одежды. В этот момент Кутялкин уже мысленно плыл через Ла–Манш к берегам Бельгии.
Побросав в пленника чем–нибудь тяжелым, несмертельно потыкав в него ножом, вволю наслушавшись его пронзительных воплей и завываний, насмотревшись на струйки крови по голому, покрытому синяками и мурашками телу, хранители рыбы связывали жертву.
Григорий Александрович в это время шел, шел, шел сквозь дождь, сквозь ноябрьские порывы ветра, сквозь декабрьскую пургу, обернувшись тряпьем, собранным на своем пути, отбиваясь от всевозможных уродов, решивших прервать его движение.
Хранители рыбы неосознанно выполняли ритуал так, чтобы кровь суонси осталась на каждом из участвующих. Если пленного жарили, дрова в костер подбрасывали все. Если отдавали на съедение собакам, сообща решали, сколько четвероногих требуется, чтобы мучения продлились дольше, сообща науськивали, спускали с поводка собак. «Псы поедают псов».
Если привязывали к столбу, чтобы бросать, стрелять, плевать в истязаемого, по кускам отрезать от него куски плоти, это делали все.
И вот она незримая граница его страны. Кутялкин видел бесконечное безлюдное поле. Утопая в снегу, он пройдет его, и там, наконец, все станет хорошо.
Иногда, Суонси отвечали на вопли своего бойца залпами минометов – трижды за две недели казнь заканчивалась тем, что поблизости от собравшихся падала мина, и трупов оказывалось несколько больше, чем после глумления над телом врага.
Кутялкин готов был чем угодно заглушить прорывающееся из–под коросты: «Неужели подобная междоусобица происходит в России?! Тула идет на Алексин, Тверь – на Торжок?!».
Когда часовой возвращался в окоп, по его глазам Гриша читал терапевтический эффект живодерства. Сегодня валлийцу не страшен ни черт, ни бог. Хранитель рыбы зубами будет рвать любого суонси, будет сражаться, пока его не пристрелят как бешеную собаку.
Кутялкин последний раз смотрел в бинокль – там у Кембрийских предгорий[96], за пределами досягаемости выстрела М–16, он до следующей встречи оставлял загадочную территорию вне конфликта Фишгарда и Суонси. До следующей встречи, до следующего воспоминания о будущем.
Каким бы мерзким ни был тот кусочек земли, какой бы зыбкой его реальность, какой бы скупой ни оставалась вера Гриши добраться до него – только существование большой заснеженной земли впереди сдерживало Кутялкина от окончательного погружения в местное кровавое взаимоистребление.
Кутялкин, Кох и Мика ужинали консервами на своем любимом месте в гавани. Узенькую косу пляжа покрывали воронки. Трудно представить, что еще одна мина втиснется сюда – за спиной у русской бригады чернел десяток ям.
Весь город был изъеден ими, словно кто–то сверху очень долго тыкал в Фишгард шилом – тем более удивительно, что половина населения числилась живым.
– После хранилища у меня совершенно шизофреническое отношение к пище. Большую часть времени я уверен – счастье в еде, и со священным трепетом поглощаю местные консервы и виски, – в подтверждении сказанного Гриша с мечтательным выражением на лице зачерпнул ложкой тушенку. – Но иногда чувствую – вместо мяса к зубам оскоминой прилипает мокрая холодная лапша. Неважно, что во рту. Главное – полное отсутствие вкуса. Все пережевываемое – просто напоминание о том, что вся еда – тлен. Тело – тлен, мысли во мне – тлен. Отличие моей нынешней жизни от кошмара, произошедшего в хранилище, несущественны.
– Член – тлен – плен – Гуимплен, – засмеялась Кох, основательно накидавшаяся горячительным. – Всё потому, суслик, что неважно, куда нас забросит, и как мы будем питаться – мы навсегда останемся в хранилище, – Наталия всмотрелась в спокойное лицо Мики, бросила в волны последний камень и пошла спать.
Ни Кутялкин, ни Кох не рассказывали Мике о Бодлианской библиотеке. Они прекрасно понимали, что никогда и ни с кем не поделятся пережитым в крепких каменных объятиях 10Z.
Кох повернулась, попробовала приободрить своих мужчин:
– Служу уэльскому народу!
– Любишь ее? – спросил Мика, как только Наталия скрылась в рощице.
– Нет. Немного. Не знаю.
– Можно она достанется мне?
Гриша пожал плечами:
– Мы можем решить, что угодно. Не факт, что Кох согласится.
– Я не понял – ты ответил «да»?
– Попробуй, – Гриша вспомнил о многочисленных «никому никогда» обещаниях Кох. – Допустим, ты заберешь ее. Вдруг что–то изменится? Например, женщины перестанут любить Галустяна?
– С Кох ничего не изменится. Такую женщину берут один раз и навсегда.
Гришу покоробило плотоядное выражение лица Мики. Плясавшие на нем отблески костра делали его похожим на морду пещерного человека. Таким как его рисуют, «пардон, рисовали» в учебниках истории.
– На всякий случай имей в виду, – не удержался и съязвил Кутялкин. – Мы срослись с Кох. Когда будешь трахать ее, в этом будет что–то гомосексуальное.
– Вах, брат. Не пытайся оскорбить меня. Я чеченец. Если я буду иметь женщину, то буду иметь только женщину, а не то, что у нее в голове. И не ту фигню, которую она сама или кто–то другой напридумывал о ней. Спасибо, брат. Ты сам не понимаешь, кого мне уступил.
Когда Гриша вернулся в барак, там дрыхли только неизменные соседи–валлийцы. Кутялкин шестым чувством нашел щель в обшивке барака, выглянул наружу и увидел Мику и Наташу – под светом луны, затеняющим острые углы, на расстоянии десяти метров, не больше.
Мика прислонил девушку к дереву и царил над ней – именно так одним словом выглядело то, что он с ней делал. Он вел бой, шел на таран, скакал через пустыню, вбивал гвозди, жарил, извивался в шаманском танце. Кох из последних сил удерживалась за кору.
Девушка четко угадала, куда повернуть голову. Она не могла видеть Гришу, но она его видела.
В этот момент Кутялкину больше всего захотелось, чтобы очередная мина разрушила кентавра в десяти метрах от него. Гриша не возражал бы, если взрывная волна накрыла и домик, в котором он прятался.
– Кутялкин. Григорий Александрович! – Гриша не сразу решил, чему удивляться – тому, что Кох встала первой или тому, как вежливо именует его и легко–легко тормошит ладошкой. Не тыкает ботинком в бок, не вопит, не сквернословит.
– Гриша, уходить нам надо. Я уже по–английски думаю, названия московских станций метро забываю, отдаюсь из почтения к суровым богам войны и языковых предпочтений, – солнце било в единственное окно (стекла давно вынесло взрывной волной). Кутялкин приподнялся на локтях – валлийцев и Мики в комнате не было.
– Это единственные причины, чтобы валить отсюда? Твое нарушенное обещание «никому никогда»?
– Ничего я не нарушала.
– Месть чеченским космополитам?
– Ага, мщу самым жестоким образом – сразу внитриутробно, – непонятно огрызнулась Кох. – Я действую строго по плану. План мой уходит в будущее на такую глубину, которую ты не в состоянии постичь.
– Как всегда не в состоянии, – они вышли из барака и направились к морю.
– Мика, мы должны уходить. Это не наша война, – сказал Гриша, когда на берегу гавани им встретился ухмыляющийся чеченец.
– Не ваша, – легко согласился Мика. Гриша с удовольствием втолкал бы в глотку его улыбку. Вместе с зубами. – Но чтобы уйти вы, увы, должны ее выиграть.
– Нам нужна лодка и солярка, – вмешалась Наталия.
– Эге–ге. Тогда ваши услуги городу должны быть неподъемной тяжести. С чего вы решили, что можете их оказать?
Наталия погладила Мику по волосам. Гриша поежился и отвернулся. Блеск восхода над Ирландским морем был гораздо терпимее для глаз.
– Сможем, Мика, сможем, – Наталия коснулась губами его щетины. – Во–первых, надо перестать себя обманывать. Мы боимся себе признаться, но мы отличаемся от других. Мы способны на большее, чем просто упорно не хотеть подыхать, как это феерически делают наши нетрезвые братья валлийцы.
– Почему это «мы» способны на большее? – подозрительно поинтересовался Мика. – Каждый человек ошибается, думая, что глобально непохож на других.
– Но только мы имеем честь принадлежать к бескрайним территориям России. Мы – русские.
– Ох, и вах. Лозунги не для нас, – Мика уселся на сиденье вырванное из Сузуки, прислонился к каменному валуну. – Я чеченец. Ты трехнутая московская иудейка. Кутялкин – марсианин.
– Именно поэтому мы способны сделать нечто большее, чем любой из окружающих нас аборигенов. Хотя бы встать в полный рост, верно Мика? Ты готов встать в полный рост? Значит, ты русский.
– Наталия. Бредятина, – вмешался Гриша. – Неужели ты думаешь, что люди, сочинившие «Поджигателя»[97], не способны на любые безумства?
– Только за кэш, – оборвала Кох. – Давайте к делу. Просигналь доктору Эбриллу. Что он хочет за яхту? Договорись об условиях, чтобы потом у него не было возможности увильнуть.
Мика отошел в сторону и заболтал по рации на уэльском.
– Эбриллу нужны миномет и снаряды, – доложил он спустя минуту.
– Я так и думала. Башь на башь пойдет? Одна яхта на один миномет?
Мика кивнул:
– У вас ничего не получится. Даже, если случится чудо, оно ничего не изменит. Рыбаки пьяны. Им море по колену. Поэтому идут вам навстречу. Допустим, вы скомуниздите или уничтожите миномет. Что произойдет? Псы притащат другой, а трезвый с утра доктор Эбрилл включит задний ход. Он не отдаст яхту. Его можно ломать, только если Суонси перестанут стрелять по городу. Хотя бы до того момента, как вы отчалите.
– Т.е. мы должны перегрызть горло всем суонси? Или заключить мирный договор? Только после этого твои головорезы отдадут какое-нибудь корыто? – уточнила Кох. – По рукам – у тебя будет мирный договор, – Кутялкин хлопал глазами. Короста на его душе трещала по швам. До него стало доходить – Кох замыслила что–то более вопиющее, чем здешняя междоусобица. Девушка тут же подтвердила это:
– Эти пьяницы должны выделить нам около сотни местных беспризорников. В расход. И взрывчатку. Сколько у них есть? – спросила она Мику. – Не ломайся – ты же сам хвастался, что всю прошлую неделю лепил из неё брикеты
Чеченец входил в совет по управлению боезапасами города и точно знал содержание арсеналов.
– 40 кг IMX–101[98] тринитротолуола. Но я готовлю из них сюрпризы для песиков.
В минуты разочарований о том, что нашел здесь не самый безопасный на планете уголок, Мика изобретал всевозможные взрывные гаджеты.
– Отлично. Половина наша.
– Мальвина, что ты задумала? – Кутялкин чувствовал, как зубы отбивают дробь – а он–то думал, что страх исчез из груди как явление.
– Основная идея операции – эффективно совместить славянскую и чеченскую традиции, – туманно пояснила Кох.
– Ты имеешь в виду слезинку ребенка и пояса шахидов? – Мика начал догадываться, что замыслила Кох.
Гриша, ничего не понимая, уселся на песок. Будто кто–то придавил сверху.
– Мика, солнышко, меня восхищает твоя эрудиция. Местные беспризорники все равно будут перемолоты войной. Убиты, умрут от голода, от болезней. Не надо обманывать себя – никто не сможет о них позаботиться. Поэтому пусть рыбаки отдадут нам лишний балласт.
«Кому это «нам»? – задумался Кутялкин. Он не собирался участвовать во всем этом. Он не хотел слушать подробности, но несмотря на мокрый зад, не смог оторваться от земли, пока Наталия не закончила.
Когда девушка рассказала весь план, Мика уронил голову между колен, спрятал лицо и оттуда буркнул:
– Наверное, я немного русский. Иначе откуда у меня стойкая уверенность, что тебя следует прямо сейчас расстрелять в одном из здешних подвалов. Замучить в казематах.
Наталия встала и сделала реверанс:
– Поймите, война постепенно становится третьей всеобщей. Не праведной. Не отечественной. Не великой. Не благородной. Не героической. В ней не будет ни победителей, ни побежденных. Одно горе на всех. По ту и эту сторону фронта. Сейчас наша единственная надежда выжить зависит от того, доросли или нет псы до понимания этих простых фактов. Я надеюсь, им просто хочется жрать. В оставшийся до зимы месяц они не готовы жрать всё, включая траву, кору деревьев и детей. Мы с Григорием Александровичем усвоили некоторые простые истины. Нам с ним посчастливилось пожить в хранилище Бодлианской библиотеки, – она подмигнула Кутялкину. – Поэтому мы умеем играть на опережение во всем, что касается выживания. Псы только на уровне чувств понимают, что наступил полнейший и бесповоротнейший финиш всему человеческому. Надеюсь, они не успели осознать все возможные модели всеобщего похуизма и скорректировать собственное поведение. Вот мы и подбросим парочку наступательных стратегий.
– Погибнет куча народа!
– Нас все равно переработают на компост. И детей, и женщин, и железные чеченские яйца Мики. К чему эти старосветские терзания? Договаривайся с доктором Эбриллом, – бросила она Евлоеву. – Потом выйдем на связь с псами, попросим выпустить из города беспризорников. Суонси не могут не клюнуть. Еще и ништяков попросят, – предсказала Наталия.
Пока Мика вел переговоры Гриша и Кох не промолвили друг другу ни слова. Кутялкин пошел купаться, стараясь обессилить, вымерзнуть, оглохнуть, потерять ориентацию в пространстве. Лишь бы не думать о деталях плана, предложенного Кох. Он не был готов платить за Россию, за бубликов такую цену.
«Только не эту!».
Но за яхту чем–то следовало заплатить. Чем?!
Через час, когда переговоры между Микой и доктором Эбриллом, между доктором Эбриллом и военным советом Фишгарда, между доктором Эбриллом и Суонси завершились, Мика подытожил:
– Наталия, они клюнули. Требовали двух коров за то, что выпускают детей. Доктор Эбрилл сторговался на одну.
– За что корову? – ошарашено прервал молчание дрожащий Гриша. «И вообще как они могут переговариваться друг с другом, когда мы заживо сдираем друг с друга кожу?!».
– Чайник. Дети уходят из города. Соответственно не требуется тратить на них местную жрачку. Это повышает наш оборонный потенциал. Проще говоря, Фишгард будет сопротивляться дольше. Псов это не может не беспокоить, – пояснила Наталия и кровожадно добавила. – Ну что пойдем мерить пояса шахидов. Не сомневаюсь, они идеально подойдут уэльским детишкам.
Псы не смогли отказаться от предложенного подарка. Они нуждались в сведениях из осажденного города. Они жаждали мести, крови, успешного завершения затянувшегося блицкрига, грузовиков, набитых зерном и коров, стадо которых растянется по всей дороге от Фишгарда до Суонси. Псы не рискнули бы пропустить даже самый невзрачный ключик к своим чаяниям.
Разогнавшись виски, доктор Эбрилл охотно посыпал проклятиями Георга – так звали руководителя военного экспедиционного корпуса суонси, с которым обычно контактировал доктор Эбрилл. Главный хранитель рыбы получал эстетическое удовольствие, изрыгая в трещащую рацию многоэтажные проклятия, посвященные псам, их домам, родственникам и домашним животным.
Чем пьянее становился доктор Эбрилл, тем больший сексуально–инфернальный уклон принимали его угрозы и оскорбления.
Доктор Эбрилл сначала сообщил Георгу о том, что прямо на могиле Георга оттрахает его жену и собаку. Потом рассказал, как хранители рыбы поступят с большинством жителей суонси – «и даже дьявол зажмет ладошками свои искрящиеся глазки, потому что ему будет больно смотреть на все это… и уши зажмет».
Проговорив все обычные вступления, доктор Эбрилл уже более спокойно предупредил Георга о будущем «исходе сирот». Хранитель рыбы пребывал в завершающей стадии опьянения, поэтому у него получилось строго по гениальной легенде, сочиненной Кох и Микой, и более чем натурально рассказать:
– о том, что в Фишгарде появилась куча fucking waifs,
– кормить, лечить, хоронить ублюдков никто не собирается,
– приспособить fucking waifs к тому, чтобы и дальше надирать зад fucking swansea, невозможно и получится себе дороже,
– тратить патроны и стабильно хорошее самочувствие хранителей рыбы на карательные акции, а потом хоронить – до такого не додумаются даже ирландские садисты.
Поэтому «мы гоним к чертям собачьим этих детей. Ваше право сделать им коридор или поступить так, как велит вам ваше «сгнившее сердце» – сожрать сирот, устроить funny fuck fucking waifs, развлечься как–нибудь иначе.
«Можете их просто укокошить – это станет дополнительным стимулом для нас содрать ваши шкуры, когда вы пойдете на штурм – в том случае, если проебете мозги до такой степени, чтобы штурмовать Фишгард».
В подпитии доктор Эбрилл был очень красноречив. Он цедил слова через затяжку, прихлебывая виски. Наталия присутствовала на финальных переговорах. Она верила доктору Эбриллу, даже зная о том, что он говорит лишь ничтожную часть правды.
По его словам, интонациям, паузам чувствовалось – валлийцу ничего не стоит выйти на улицу и открыть беспорядочный огонь по fucking waifs. Он не делает этого не из–за какой–то особой жалости. Просто ему лень и неохота отвлекаться от своих любимых fucking sigarret и fucking wiski.
Детям было плохо. Дети боялись. Они догадывались, что их собрали здесь не конфеты трескать. Грязные заморыши сбились в кучу, всхлипывали, суетились, тревожно крутили головами.
«Как в этом благополучном городе за два месяца окопалось столько ободранцев?».
– Ты кого мне привел?! – орала Кох. Такой взвинченной Гриша ее никогда не видел. Даже в хранилище. – Вчера познакомились с нормальными девчатами–пацанятами, а сегодня воющая толпа соплюх.
– Вчера пять-шесть нормальных всего и было, – оправдывался Мика. – Оуэн, Дэй и еще парочка. Остальные пониже мастью.
Последние приготовления к операции проводили в жиденькой рощице среди колючек, буков и плотного октябрьского тумана. За деревьями виднелись траншеи – третья, последняя линия обороны Фишгарда. В белой дымке тонули игрушечные уэльские холмы – «вечнозеленые могилы великанов» как их называл Мика.
«Ты не знал? Уэльс – последнее прибежище тупых бесполезных праздных сентиментальных здоровяков типа Шрека. Они все здесь и похоронены. Их свозят сюда со всего мира. Амиго, они ждут, когда ты подхоронишься к ним[99]».
Кутялкин, все еще оглушенный вереницей кощунств, совершенных русской бригадой в течение предыдущих двух суток, мялся в стороне от Мики и Кох. Те по одному выхватывали детей из толпы, давали конфету и вешали им под потрепанную одежду – куртки, кофты, жилеты, в основном пыльные, дырявые лохмотья, что–то вроде короткого укороченного фартука. Мика вынес «одежду поворят» из местного ресторана. Несмотря на то, что этот прикид наверняка носили исключительно гномы, пришлось срезать половину подола.
В передний нагрудный карман фартука пристегивали что–то вроде наполовину использованного рулона туалетной бумаги с торчащими сверху проводками детонатора. В сердцевине рулона прятался IMX–101. Изолентой к взрывчатке были примотаны гайки – «одна убивает лошадь, две слона, три – даже самого неуловимого долбоеба» – вновь топорный чеченский фольклор в исполнении Мики.
Хвостики детонатора закрывали крышечки от какой–то косметики, чтобы дети ненароком не выдернули провода.
«Интересно, какие слова он находит, чтобы успокоить каждого из этих несчастных?», – без интереса подумал Кутялкин лишь бы хоть что–то подумать. Мика садился на корточки перед детьми, поглаживал, бубнил что–то умиротворенным голосом. – «Что он говорит? Потерпи, дружок? Не прикасайся к этой штуковине, она может бабахнуть? Походи немножко за этой тетей, потом мы тебя накормим?»
Детей собрали не сто, а около шести десятков. Даже этого было достаточно, чтобы отправить к праотцам целую дивизию псов или разрушить до основания аэропорт Хитроу, из которого Гриша никогда не вылетит домой.
Кутялкин собственноручно снарядил две бомбы. Двенадцать сделал стахановец Евлоев. Другие боезаряды были собраны чеченцем раньше, в унылые осенние вечера, когда суонси смешивали с землей его мечты о мирном небе над головой.
Последнюю ночь Мика ковырялся с дистанционниками. Он притащил из местного автосалона коробку с электронными платами от автосигнализации и приспособил под ПДУ[100] брелки управления сигнализацией на автомобиле.
Гриша слышал, как он бормочет самому себе: «очень удобно – нажимаешь кнопочку… пи–пип и уже через секунду разговариваешь с Аллахом».
– Милая, ПДУ разные. Видишь, здесь две кнопки, здесь пять, здесь кнопочка в виде сердечка. Не спутай – у тебя будет чертова дюжина этих брелков, – инструктировал чеченец под утро. И Мика, и Наталия не спали всю ночь. Кутялкин подглядывал за этим. – Нажимать надо красные, иначе придеться общаться с неприятными валлийскими говнюками».
Такой красивой и одухотворенной он давно не видел Наталию Кох. Наверное, когда идешь умирать или убивать, все наносное уходит с лица.
«Сколько самоубийц Мика вооружил для акций на российских объектах? Чтоб он тысячу раз сдох в мучениях!», – но сердится на Евлоева по–настоящему Кутялкин не мог. Чувства атрофировались до полной отрешенности.
– Ты думала, как они будут выглядить – одинакового роста, сочные, упитанные, одетые в униформу, задиристые как маньяки, безумные как гитлерюгенд? – орал в ответ Мика. Бессонная ночь обострила до предела эмоциональные реакции русской бригады. Экипировав детей, чеченец выстраивал из них отдельную шеренгу. – Получай, что есть. От 6 до 8. Я выбрал самых жилистых. Они добегут до псов. Самых крупных не выпускай из виду, – Мика указал на крепких, высоких мальчиков лет по девять. – ПДУ во внутренних карманах используй только тогда, когда убедишься, что у этой планеты не осталось оправданий, – Мика деликатно закашлялся и отошел от Кох – поговорить с детьми. Он заворковал на гэльском что–то успокоительное.
Тяжелый утренний туман настырно цеплялся за ветки деревьев. Операцию не начинали, пока он не развеется.
Мика дал последние инструкции доктору Эбриллу, развел по окопам самых метких в Фишгарде валлийцев, подвел к Наташе невообразимо тощую корову, наверняка больную. Дети оживились. Мика присел на корточки рядом с самым высокорослым, сказал пару слов, пожал ему руку.
«Умеет Сука провожать шахидов на джихад», – беззлобно подумал Гриша, дрожа от холода или не от холода. Он видел – чеченец валится с ног, но будет суетиться, пока хоть что–то от него зависит.
Дети, словно догадавшись о чем-то, перестали суетиться, плакать и внимательно изучали каждое движение Кох – девушка вышла из рощицы (корова послушно поплелась за ней), копнула носком ботинка землю, посмотрела на небо.
Мика вновь подошел к Наташе, стал рассовывать по внутреннем карманам ее хаки брелки. Что–то шептал. Ни один мускул не дрогнул на одеревеневшем лице Кох.
Не дожидаясь, когда туман окончательно развеется, не надеясь услышать чью–то команду действовать, Наталия дернула за поводок корову и медленно двинулась вперед. Дети, поскуливая как побитые щенки, цепочкой поплелись за ней. Они вышли на дорогу к Скледдо и посеменили по ней жалкой цыганской толпой.
Кутялкин остро осознал – все прошедшее, хранилище, Леший, смс–ки от Шняги, кровь–грязь–жестокость междоусобицы, стало лишь прелюдией к просходящему, безграничному вопиющему кошмару за границей добра, зла и человеческого понимания.
«Вот до чего, прости Господи, может додуматься тетка, у которой убили малолетнего ребенка. Которая, прости Господи, сама убила его!», – Гриша вдруг четко ощутил навалившийся сверху колпак реальности, ясно увидел каждый листочек на деревьях, представил контуры лежащих под холмами великанов, почувствовал запах сырой земли. Вслед за этим пришло мучительное понимание отделяющих от дома расстояний.
«Впрочем, километры не так уж важны. Когда смерть рядом, ты всегда ощущаешь себя далеко от дома. Даже если находишься совсем близко».
– Вот она какая – третья мировая, – прошептал Мика, прыгнув в окоп к Кутялкину. – Хорошо идут. Точно по касательной к лагерю псов.
Хранители рыбы две недели пристально наблюдали за передвижениями суонси и рассчитали, где находится основной склад боеприпасов – за холмом в полутора километрах от передней линии обороны Фишгарда. Там была удобная дорожная развилка – снаряды можно было подвозить из Южного Уэльса и развозить по огневым точкам Суонси.
– Ты понимаешь, Мика, что мы делаем? – цепочка детей уходила на верную смерть, корова покорно плелась за ними.
– Окончательно губим свою бессмертную душу, – Мика приподнял ствол М–16 и выстрелил поверх голов.
Дети престали скулить, заорали и бросились в направлении лагеря Суонси. Ища спасения. Корова бежала следом за ними. Ей точно было не на что надеяться.
Фигурки передвигались медленно, но неумолимо. Становились растрепанными кляксами на идиллическом уэльском ландшафте.
Многие дети отстали, но упорно шли за остальными, успевшими достичь поворота на Скледдо. За этим изгибом дороги ни Кутялкин, ни самый искуссный в мире снайпер не сможет помочь беспризорникам Фишгарда, которых уступили молоденькой русской девушке. Всё это для того, чтобы она принесла жертву многоликим богам войны, спасла город и вернулась домой. И там продолжила убивать.
Мобильные телефоны в Фишгарде стали своеобразным тотемом. Многие постоянно таскали их с собой, ожидая материализации сети. Некоторые сочиняли душещипательные байки в духе «и вот я просыпаюсь, а на экране четыре полосы… я лихорадочно начинаю набирать… раздается гудок, а там …».
О деятельности British Telecom ходили легенды. Хранители рыбы, чрезмерно покалеченные цивилизацией, всерьез верили, что спасение может прийти от объединившихся ради светлого будущего:
бравых военных
специализированных глубоко засекреченных подразделений НАТО
банковских работников
специалистов коммуникационных компаний
и даже футбольных фанатов.
Это только верхушка безумного списка радетелей человечества.
Наталия Кох надеялась на спасение исключительно посредством ковровых бомбардировок большей части планеты. Но мертвый мобильник таскала с собой. Как и многие в Фишгарде она тайно надеялась, что сеть заработает. Девушка не выбрала кому позвонит в первую очередь.
Чей голос она захочет услышать после стольких мучений? На пороге новых? Родственники? Службы спасения? Психологическая помощь? Господь Бог? Чтобы хоть кто–нибудь помог остановить ЭТО!
«Вы случайно не знаете нужный номер телефона?», – обратилась к своим внутренним голосам. Память услужливо отреагировала непроизвольно всплывшими строками:
И не за что больше уже зацепится,
И нечего встретить уже на пути, —
Раскрой свои руки спокойно, как птица,
И, обхвативши просторы, лети.
И некуда пятится, некогда спятить,
И выход один только, самый простой:
Стать в жизни впервые спокойным и падать
В обнимку с всемирною пустотой[101].
Двигаясь трусцой по узенькой асфальтовой трассе, перепрыгивая через трещины, с содроганием улавливая унылые звуки, издаваемые за спиной испуганным, но все еще покорным детским стадом, Наталия размышляла – если бы British Telecom воскрес, кого бы она просила вызволить с этой дороге, в конце которой ожидает смерть:
«ОСЕ? Маме? Расспрошу ее о самочувствии. В ответ на рыдания поделюсь военными зарисовками: не волнуйся, мамочка, у меня все чудесно. Я здорова. Еды у меня теперь вдоволь. Я в Южном Уэльсе. Нет, это не Канада. Гораздо ближе. Совсем рядышком. Твоя девочка сейчас ведет крохотных малолетних шахидов, чтобы они эффектно разорвали на куски свои тушки и убили как можно больше проклятых псов. Псы вторую неделю стреляют по твоей девочке из миномета. Нет, это не собаки. Вполне себе люди. Определенные недостатки у них, конечно, имеются. Как у всех нас, мамочка. Перебив псов, я смогу вернуться домой. Не переживай, у меня все получится. Я сама снаряжала бомбы, сама их надевала деткам под одежду. Ты же знаешь, какая я у тебя аккуратная».
Мама не ответит так, как девушка сама себе ответила, отправившись к лагерю псов по извилистому маршруту из Фишгарда в Скледдо: «Крепись, девочка. Отсюда начинается твоя новая дорога на Родину. Любой путь домой труден, иначе он не будет исчерпан и не приведет туда, куда требуется».
Шесть лет назад, проводя дни и ночи с безнадежно больным сыном, Кох до полемического совершенства отточила правила внутреннего диалога. Иначе сошла бы с ума в первый же месяц дежурств в больнице. Сейчас ей вновь требовалось ненадолго сохранить рассудок, не сбеситься от ужаса. Поэтому она мысленно проговаривала речи, обращая их к маленькой девочке внутри. Эта малышка не могла сопровождать других детей на верную смерть.
«Зачем ОСА послал нас сюда? – Наталия опять уткнулась в самый сложный вопрос. – Чтобы мы попрактиковались во взрывном деле? Какие же мы дуболомы, что согласились на эту командировку! Мы?! Опять гнусное «мы»?! Девочка вновь не отделяет себя от пушечного мяса, от гнилого пораженца Кутялкина? – Гриша часто становился центром, вокруг которого сгущалось, а потом бешено вращалось мироздание мыслей Кох. – За что ты объединилась с ним? За то, что он готов бороться и умирать ради семьи? Но ведь не готов! Умирать–то иду я. Иду ради того, чтобы он вернулся к своим. И потому, что человеку недостаточно просто возвратиться домой – необходимо после этого еще и смотреть в глаза своим близким. Как же Гришенька посмотрит другим в глазки, если подорвет на хрен шесть десятков беспомощных деток?!».
Поток мыслей Наташи Кох, случись придать ему вербальный вид, покоробил бы многих. Собственные мысли даже ее саму резали как скальпелем. Поэтому в последние два-три месяца девушку мучило ощущение непрекращающегося кровотечения в голове.
«Он же ничего не умеет! Даже бинтовать не научился. Пришептывает свои угрозы–обещания. Продолжает смотреть снизу вверх на меня, на Мику, на этих дегенератов валлийцев».
Она представила, как ее размышления оставляют порезы на бугристом ландшафте мозга. Кровь стекает по углублениям и впадинам, образуя водовороты, водопады, приводя к прекращению любой внятной мыслительной деятельности, заводя в безнадежные дебри сумбурного бреда.
«Смс–ки постоянно ей набивает. В надежде, что сеть чудом проявится, и все его многотомные сочинения о непременном, неизбежном возвращении отправятся к… как он её называет? Шняга? Бред! И за это я иду взрывать и взрываться?! Чтобы он кого–то продолжал называть Шнягой и бубликами? Они уже давно мертвы, – лгала себе Наталия. Она по–женски чувствовала, что гришина связь с семьей не утрачена, не распалась. Иначе бы Кутялкин не продержался в хранилище, а потом в Фишгарде столько дней.
Иногда она словно наяву видела, как на карте Великобритании мерцает курсор, обозначающий перемещения Кутялкина. Девушка предполагала, что образ этот свалился к ней в голову из другой головы (Шняги?), которая все еще любит, ждет, видит через расстояния робкого и несмышленого напарника Наталии Кох.
«Этот дятел и его безупречная Шняга видят друг друга на расстоянии. Значит, они живы друг для друга, даже если кто-то из них уже умер. А меня кто удерживает в относительно добром здравии? – Кох вновь оглянулась на деток. Колонна растянулась на пятьдесят метров. Живые изгороди, выращенные вдоль дороги, закончились. Теперь над Наташей и сиротами из Фишгарда нависали вездесущие уэльские орешники. Группа двигалась в тенистом тоннеле, образуемом деревьями. – Подыхая в хранилище, я нашла нечто неисчерпаемое, вечный двигатель – гришины чувства к своим детям? За такие рассуждения меня мало распылить на комплектующие».
Иногда не в силах себя заставить «отключить голову», она напоминала себе лилипута–маньяка, поселившегося у себя же в голове. Он беспорядочно размахивает скальпелем перед нависающей над ним громадой головного мозга, стараясь нанести множественные смертельные ранения.
Сейчас, когда группа детей, возглавляемая Наталией Кох дотопала до последнего поворота на Скледдо, лилипут–маньяк в ее голове разыгрался не на шутку:
«О–о–о, как же наша вылазка напоминает реальность. Куча безмозгликов с парализованной волей и насильно втиснутой смертельной ношей бездумно идут за кем–то еще более неадекватным. Прямо в пасть Вельзевулу!».
Справа и слева ничего не напоминало пышущую жаром пасть – древесный тоннель кончился, вокруг мирно желтели бывшие пахотные поля. Слева участки побольше – расчесанные, аккуратные – наверняка обрабатывали спецтехникой. Справа – небольшие, огороженные камнями пашни. На их краю стояли маленькие бытовки для инвентаря. Полянки жались к небольшим холмам. За одним из лесистых холмов, почти у самого Скледдо, прятался лагерь суонси.
Несмотря на кажущуюся беспорядочность выпадов лилипут–маньяк каждый раз старался нанести удар побольнее:
– Тот, кто не носил полкило взрывчатки на брюхе в окружении полусотни скулящих, плачущих, рыдающих деток – тот не познал жизнь во всем ее многообразии и непредсказуемости.
Удар скальпеля, очередная мысль-рана:
– Если вы не смотрели в эти лица – под носом сопли, на груди одежда топорщится от спрятанной у сердца взрывчатки – значит, вы не знаете, что такое 3–я мировая война.
– Если вы хоть немного не поработали ходячей бомбой, значит, всю жизнь зря коптили небо.
– Наши доморощенные шахиды обычно наширявшись по вокзалам бродят, а я, ебаный карась, сухая как столетняя манда. Даже сто грамм для тонуса не приняла».
– Детей–то то ты за что, милая?», – вновь проверенный выпад.
Когда до лагеря суонси осталось около ста метров, Наталия пошла медленнее. Колонна подтянулась. Дети зашаркали по асфальту, некоторые, успокоившись, что-то залепетали.
«В древние времена врагов изображали чудовищными злобными тварями, совершенно непохожимыми на обычных однополчан. Чтобы страх, ненависть, сражение до конца, никаких переговоров. Я о суонси думаю как о каких–то трехметровых чудовищах, с клыками и шерстью. Наверняка, они столь же гнусные дятлы как пьяницы из Фишгарда».
Перпендикулярно к дороге уверенно выходили подтянутые выбритые мужчины с автоматами.
«М-да, и вовсе они не такие гнусные. Милашки прямо».
Милашки были одеты в летнюю военную форму, цветом и раскраской напоминающую болотную ряску в тот момент, когда ее с разных сторон обстреляли камешками, и она принялась затягиваться над темной жижей.
«Однозначно, разведчики давно ведут нас. С разных точек сфотали растрепанную цыганскую толпу хоббитов, испуганно семенящую по дороге. Олигофрену понятно – это хнычущее стадо не представляет опасности. Более того, если положить всех прямо здесь, на дороге – урона Фишгарду не случится. Хранители рыбы не зря выпустили из города этот никчемный балласт – не приспособленных к обороне лишних едоков. Как пояснил доктор Эбрилл: «кормить, лечить, хоронить – сплошные убытки». Поэтому и выгодно передать его на баланс. Изощренно замочив беглецов, содрав кожу, вывесив на деревьях, псы лишь обеспечат себе дополнительную головную боль. Ай да Натаха, ай да сказочница, ай да дьявольское отродье!».
Легенда Мики и Кох была ясна и правдоподобна, но оружие псы держали наготове.
«Ишь ты, какие лощеные! Эти кожу сдирать не будут как наши. Просто аккуратно расстреляют. Еще и могилки предварительно предложат вырыть. Вот прелесть. И все–таки что это за казарменное мировоззрение мучит меня сегодня: «мы», «наши»? Пора возвращаться к здоровому индивидуализму».
Мужчина во главе отряда («Георг», – поймав блики солнца на его лысине, Наталия вспомнила описания доктора Эбрилла) поднял руку в приветствии–предостережении. Он единственный был безоружным.
Наталия Кох в ответном приветствии сжала в кулаке автобрелок. Больше всего ей хотелось до упора вдавить красную кнопку. Чтобы больше ничего не видеть, не слышать, не истекать кровью, порезавшись о скальпель своих отчаявшихся мыслей.
Сопровождающие Георга были разного возраста, комплекции, даже цвета кожи. Одно не оставляло сомнений – все они профессиональные военные.
– Stop,– гаркнул Георг, когда последний ребенок вышел за условную границу, куда не могли долететь пули метких хранителей рыбы.
– Sit, – «такие же лаконичные… пусть все они сгорят в аду… меня, кстати, тоже бы неплохо пристрелить…пепел развеять над Яузой».
Девять рослых военных водили стволами вдоль шеренги детей, присевших на дороге. Даже опустившись на корточки, Наталия могла рассмотреть краешек центрального лагеря псов, расположенного с восточной стороны холма. От лагерей хранителей рыбы он отличался обилием новеньких армейских палаток. Палатки, крупнее и чище, чем у хранителей рыбы, стояли стеной метрах в ста от узенького двухполосного шоссе Фишгард – Скледдо. Дымились походные кухни. Вдалеке торчал шпиль древнего храма. Святой Томас[102] – вспомнила Наталия карту местности.
Георг оставил своих людей у дороги, а сам двинулся навстречу детям и Кох. Наталия выпрямилась – никто ее не одернул криком. Бойцы шевелили автоматами в направлении поверх голов, но выглядели при этом ничуть не настороженными, даже сонными.
Георг был высоким, статным, худым и словно вымороженным. Он так же как и Эбрилл казался отстраненным и бесчувственным.
«М–да, если валлийцы у них такие хладнокровные, какими же чопорными убийцами стали англичане? К ним идешь с бомбами, а у стражей глаза слипаются. Ах да, внешнеторговые операции с кофе больше не ведутся».
– Куда вы планируете проследовать, мисс? – Георг остановился на расстоянии пяти метров. Ленивый взгляд, хорошо поставленный, актерский голос, интонации жесткие, требовательные.
Георг спрашивал так, словно не нуждался в ответе, словно он насквозь видит – никуда Наташе следовать уже не требуется. Кох сразу вспомнила Ганнибала Лектора.
Тащить детей в лагерь никто не собирался. Краем глаза Кох отметила – несколько человек лениво обходят колонну с фронта. Еще двое перешли дорогу, неторопливо замкнули окружение.
«Плохо дело. Клетка захлопнулась. Допрашивать будут здесь же. Здесь же и в расход пустят?»
– Я хочу увести детей из этого проклятого места, – если Георг и уловил легкий акцент девушки, то не подал виду.
– Вынужден огорчить вас – Южный Уэльс – едва ли не самое спокойное место на острове, – пес глотал некоторые буквы. Это было бы даже смешно, если бы Наташе не было так страшно.
Кох постаралась как можно менее напряженно повести глазами к тому месту, откуда только что раздался залп из миномета – первый за сегодняшний день. На все время следования колонны псы прекратили обстрел города. Если бы доктор Эбрилл знал о подобном раскладе, то каждый день выгонял бы из города отряды сирот.
Новый залп – метров 150 от того места, где в нерешительности замерли псы и их непритязательные пленники.
– Мы отыщем. We’ll find[103], – задумчиво пробормотала Кох и уставилась в глаза Георга.
«Смелый поросенок – подошел, вращает зенками. Даже если на нас сейчас полдюжины снайперов втыкает, они не помогут ему, случись мне поиграть брелком. Пугать пса бесполезно. Крепкий орешек. Идейный. Если потребуется, не сходя с этого места, примет смерть за Объединенный Уэльс».
Наталия завела руку с брелком чуть за спину, чтобы не привлекать внимание к сжатому кулаку, помассировала ПДУ, словно он может подсказать решение. Вдруг ощутила себя такой безмерно усталой, одинокой, что согласилась бы на любое развитие событий – взорвут, пристрелят, забьют прикладами, изнасилуют.
«А это идея. Тему изнасилования мужики сегодня однозначно разовьют».
Георг обратился по–гэльски к одному из самых взрослых мальчиков в бригаде – «Просчитал, что я не пойму? О чем он? Кто фас послать? Какое ви, швайн, иметь задание today? Штирлиц понял, это провал?».
Мальчик прохныкал неразборчивое. Из жуткой смеси английского и уэльского Наталия разобрала – он бормочет, что ничего не знает: «поймали», «выгнали», «стреляли». Георга он боится больше, чем стада вурдалаков. О пустяках, которые едва выпирают из-под лохмотьев, вообще неинтересно упоминать.
Все дети до дрожи напуганы псами, поэтому никто не высунулся и не проболтался о неуютном грузе. Тряпки топорщились на сиротах так складно, что даже опытный сыщик аэропорта Домодедово не заподозрил бы неладного.
– Позвольте несколько вопросов. Let me some questions, – обратился Георг к Наташе. – И вы можете следовать дальше.
«Чудо? Проваливай-ка ты домой, шальная, без этого как его Культяпкина. Ага, размечталась. Детей быть может и не возьмут на душу. А меня точно пустят по кругу. Потом остатки кожи натянут на барабан. Для профилактики. Чтобы рыбаки задумывались, прежде чем посылать сюда следующие партии балласта. Суонси пока не особо радуются обременительной карательной функции», – подумала Кох, взглянув на каменные лица военных.
«Правильно мы предусмотрели – не нужны им бесполезные дети. Этим головорезам несколько дюжин телочек – они бы повеселели, – Наталия остро чувствовала – несмотря на лоск, и некоторую учтивость, перед ней маньяки, бесчувственные убийцы, забывшие о стоимости жизни. – Ишь, как ноздри раздуваются».
– Мы прекрасно знаем оборону Фишгарда. Она не представляет особой сложности. По всей видимости, потребуется много ненужных жертв, чтобы войти в город. Печально. Насколько я понимаю, договариваться с жителями бесполезно, нет?
Кох пожала плечами.
– Вы могли бы стать парламентером? Донести простые факты – мы не хотим никого убивать. Даже доктора Эбрилла мы готовы оставит в живых. Нам требуется объединение, общая зона безопасности, потому что в эту зиму благополучному Уэльсу придется сражаться за жизнь с густонаселенным Севером и Востоком.
«Я могу стать кем угодно – парламентером, штрейкбрехером, нянькой, мусульманской фундаменталистской, порноактрисой, эмогёл, лишь бы ты провел меня и моих деток в лагерь».
– Я готова на многое лишь бы спасти детей, – «пожалуй, в текущий момент это единственная истина».
– Вы знаете о состоянии продовольствия в Фишгарде?
– Продовольствия хватает. И боеприпасов, – дети продолжали качаться на корточках. Георг стоял ровно, не сокращая–не увеличивая дистанцию. Принимая роковое решение.
– Мы не возражаем, если дети пойдут дальше. Вас и… , – он покрутил головой словно в поисках кого–то еще. «Ага, телочек им все–таки не хватает». – Вас мы предпочли бы временно задержать. Не хочется думать, что у детей есть провожатый, который может пожелать ночью пробраться в лагерь.
«Конечно, ночью у провожатых должны быть настоящие взрослые заботы».
– Давайте напрямик. Я шла сюда, прекрасно понимая, что уже мертва. Вы когда–нибудь слышали о московском клубе самоубийц? Нет? Удивительно. Жаль. – Наталия скопировала манеру Георга разбавлять свою речь односложными сентенциями. – Тогда вам не понять моего полнейшего смирения с обстоятельствами. Я готова идти в ваш лагерь и понимаю, что там со мной ничего хорошего не произойдет.
Он довольно усмехнулся. «Предвкушая всевозможные нехорошие вещи, которые ожидают мной?».
– Единственно прошу вас – нас выгнали с пустыми руками. Суонси не обеднеет, если пожертвует детям немного хлеба на всех. Тогда бедолаги продержатся день–два, прежде чем начнут есть траву. Без еды они будут кружиться вокруг лагеря. Пока вы их не пристрелите. Пару буханок хлеба, и они уйдут достаточно далеко, чтобы никогда не вернуться. With food they walk away pretty far, – она наклонила голову – пусть думает, что в глазах у нее слезы. – Вам же не хочется, чтобы они передохли где–то поблизости? Немного еды – не такая уж большая цена, чтобы не ввязываться в обременительный расстрел детей и последующую утилизацию трупов, – надавила она.
Наталия знала этот тип мужчин. Одно неверное слово, интонация, движение, и он превратится в садиста и палача. Нельзя сфальшивить, иначе больше не подействует ни один довод. Загоев был точно таким же. Поэтому убить Георга – дело чести. И здесь, наконец, суонси совершил ошибку, на которую так надеялась Кох.
Дети устали, начали всхлипывать громче, одна девочка («Бетрис», – вспомнила Наталия) зарыдала в голос. Георг кивнул. Он стремительно развернулся, не говоря ни слова, двинулся к лагерю, сделав знак своей команде – конвоировать детей. Дети встали – жалобный гомон чуть поутих.
«Вот он, момент истины. Ни он, ни его люди не будут таскаться туда–сюда, чтобы дать детям пожрать. Георгу даже в голову не пришло приказать своему вестовому «слетай за едой для ублюдков» или выбрать двух соплюх, выделить сопровождающих и конвоировать в лагерь за хлебом. Это слишком сложные интегральные решения. Всё-таки война – уникальное событие в истории человека и человечества».
Наталия с удивление ощутила отчаянное ликование: «Клюнул! Клюнул!».
«Шахидки совершают все эти чудовищные гадости не из–за любви? – девушка внезапно поняла одну из причин женского терроризма. – Они идут на смерть из–за невозможности чувств, неспособности к ним. Из–за несбывшегося. Несбывшееся – самая страшная сила в жизни. Невидимая, нематериальная, изматывающая душу сила».
Вид гурьбы оборванцев действовал на вояк усыпляюще. Конвоировали их еще более расслаблено, почти опустив стволы в землю. Двое сзади, по трое на флангах, один впереди, рядом с Георгом. Некоторые совсем потеряли бдительность, сократили дистанцию, начали переговариваться. Хранители рыбы ни разу не предприняли диверсионной операции, поэтому глаза псов замылились.
Когда до первой армейской палатки осталось тридцать метров, группу остановили. Пленникам вновь приказали сесть. Георг рявкнул своим неразборчивую команду и пошел в лагерь.
Центральный форпост суонси просматривался насквозь. Вокруг палаток теснились десятки подсобных тентов, бросались в глаза деревянные стойки для оружия, виднелись холмики окопов и землянок, чадили походные кухни.
«Словно псы жрать сюда приехали».
Лагерь бурлил. Большинство псов, мелькающих среди построек, были экипированы не столь нарядно, как отряд, встретивший Кох, но во всем и всех ощущалась собранность, энергия сжатой до придела пружины. Строго направленное организованное движение масс. Никакого разложения, слюнтяйства, прихлебывания из фляг, бессмысленного брожения по кругу как у хранителей рыбы.
Только сейчас Наталия поняла в полной мере, какая машина противостоит Фишгарду, какие микроскопические возможности имел ее отряд и оставшиеся позади горе–вояки. Как они смешны и ничтожны. Среди оборванцев Фишгарда значилось от силы два десятка военных, да и то резервисты и пенсионеры. Трактор против трехколесного велосипеда. Можно только удивляться, что город еще держится.
«Ну что начинать?» – сердце запрыгало по всему телу Кох. На смену связных мыслей пришли короткие, вспыхивающие, адреналиновые аффекты, похожие на знаки препинания. Теперь только они управляли ее движениями.
Наталия развернулась лицом к своим детям, гусиным шагом сократила разделяющий их метр, пробормотала крайнему тщедушному мальчику («Энфис», – Кох вновь удивилась своей памяти), выбранному на роль пугача, «расстегни куртку», закрыла его корпусом, протянула руку, поправила воротник, помогла вытащить фартук из–под одежды. Взрывчатка снималась в три движения – расстегнуть куртку, перекинуть лямку через чумазую шею, потянуть. Со стороны это выглядело вполне невинно – девушка всего лишь приводит в порядок одежду малыша. Последнее действие – достать нужный ПДУ. Наружный карман справа – specially for Энфис.
Девушка одновременно успела подумать «им уже нет дела до нас… они расслабились, спокойно ждут своей очереди, когда смогут засунуть член ко мне во …» и краем глаза уловить – вояка слева углядел многообразие ее движений, напрягся, подался вперед.
Когда пес, вздергивая автомат, сурово прогрохотал «hands up», Наталия, чуть приподнявшись, метнула взрывчатку как можно дальше к лагерю и, перекрикивая, обостряющийся гул голосов – детских, мужских, взвизгнула во всю силу легких:
– No! No shoot! – повернув голову к детям, заорала. – Down![104]
На это предупреждение жители Фишгарда, от млада до велика, реагировали рефлекторно. По ушам резануло. Тот самый бдительный военный сделал очередь поверх голов. То, что он в эту секунду не открыл огонь на поражение, спасло многих – и суонси, и детей. Но только не его.
Вероломная группа из Фишгарда представляла идеальную мишень для девяти автоматов, направленных в сторону прижавшихся друг к другу детей. М-16 могли покрошить пленников за несколько секунд.
Но Кох, привстав, обозначила себя как опасность, как единственного нарушителя спокойствия и порядка. Стрелять необходимо было в нее, а не в прижавшихся к земле безобидных детей.
Однако, псы, стоявшие справа от девушки на склоне холма, были слишком далеко, чтобы разобраться в происходящем. Непрофессионально палить наобум по детским макушкам они не стали. Те, кто прикрывал сзади, больше интересовался разговорами и дорогой на Фишгард. Снайперов на холме занимали окрестные кустарники, а не слюнявые оборванцы.
И первые, и вторые, и третьи среагировали на крик и на выстрел, но успели лишь вскинуть автоматы.
Кох попадала на линию огня к псу, первому заметившему ее движения. Спустя еще одно мгновение автомат бдительного вояки заработал на поражение. Во второй и последний раз. В этот момент девушка уже заваливалась влево, чтобы хоть немного прикрыть детей от взрывной волны. Она до посинения давила красную кнопку брелка от Ягуара.
Подогнув к груди голову, упала на колени, одновременно со взрывом обрезавшись о невероятно связную мысль, молнией мелькнувшей в опустевшей голове: «И все это из–за того, что я люблю? Из–за того, что смогла что–то почувствовать к Культяпке среди собственной глухоты и слепоты?»
Хлопок был несильным, визуальный эффект – грандиозным. Гайки и винты разлетелись на тридцать метров, пронзив десяток армейских палаток. Ближайшую смело взрывом. Те, что стояли по периметру от нее, завалились набок и загорелись. Некоторые чуть дальше от эпицентра взрыва – покосились, из них словно выпустили пар. Они начали медленно оседать, словно сдулись.
Бдительного пса и того, что стоял в пяти метрах за ним, срезало вчистую. В гуще палаток заорал от боли многоголосый невидимый зверь. Суонси с флангов попадали на землю. Лишь трое из них были тяжело ранены. Легкие сразу схватились за автоматы. Сориентировались и открыли огонь лишь двое. Один по детям, другой по Наташе.
«Как хорошо, что Мика заставил надеть бронник. Или нехорошо?».
Падая, Наталия удачно повернула голову, иначе первой же пулей ей размозжило бы череп. Несколько пуль ударили по бронежилету. Девушка задохнулась, заорала. Что–то резануло по ноге. Рефлекторно схватилась ладонью, взглянула – на бедре жгучая, кровая борозда. Привычный вид выпущенного наружу мяса.
Следующие выстрелы должны были прекратить ее мучения. Наталия собрала последние силы, откатилась от детей, рывком встала, задрав к небу обе руки. Пес справа не удержался, резанул автоматной очередью. У ног взметнулсяцепочка фонтанчик земли – мгновение назад она лежала на этом месте. Наталия уже оглохла и не слышала звуков. Она захрипела во все горло:
– Взрывчатка! No shoot!
Всего суонси произвели не более десяти выстрелов. Потом автоматы замолчали. Ни одна из пуль не попала во взрывчатку, которой были увешаны дети. Иначе на месте лагеря суонси образовалась бы воронка.
Только спустя долгую минуту тишины, которую оглохшей Наташе не сразу удалось различить среди звона в ушах, девушка поняла, почему прекратилась стрельба.
Из мешанины дымящихся плащовок–веревок–тентов, в которую превратилась ближайшая часть лагеря, выступил Георг. Он выглядел целым и невредимым. Он поднял руку. Он открывал рот.
Слов Наталия пока не слышала, но быстро поняла – Георг сумел сообщить что–то такое, что остановило огонь на поражение. После тесного знакомства с брелком, ее мысли-аффекты еще более ускорились.
– У нас на теле бомбы! – вновь закричала Наталия и вновь не услышала себя. – Все взорвется!
Она окинула взглядом пятачок, на котором ничком, вповалку лежали дети и раненые дети. Взрывная волна прошла стороной – пленники лежали чуть ниже эпицентра взрыва.
Несколько малышей выпало из общей кучи – неясно, чем их сразило винтом или пулей. Крошечная девочка с растрепанными волосами хрипела и держалась за горло. Из–под пальцев выплескивалась кровь. Мальчик («Лекс», – вспомнила Наталия) полз в сторону. Кох не рассмотрела, куда он ранен.
Дети внезапно показались более маленькими, более беспомощными, чем были до взрыва. В общей куче Наталия насчитала еще двух раненых. От них, боясь испачкаться в крови, отползали уцелевшие.
«Второй. Третий. Плюс четыре к моему мальчику, – насчитала она. – Теперь никто не искупит того, что было. И будет», – Наталия выпрямилась, подхватила умирающую девочку на руки.
«А ведь я, сука, интуитивно понимаю – следующий залп по мне наверняка чуть–чуть задерживается, пока я такая героиня стою с умирающим, истекающим кровью ребенком», – второй брелок уже был в руках Наташи. Mazda.
Она отметила – Георг увидел, как она выхватила из нагрудного кармана ПДУ, но вновь подал знак не стрелять.
За его спиной оживал лагерь суонси. Гремели команды, метались люди, носили раненых и убитых, тушили, разбегались в стороны, блокируя лагерь от возможных неожиданностей. Шеренга псов с автоматами выстроилась метрах в сорока от Наташи – по флангам и сзади Георга. Они цепко смотрели на неё, улавливая каждое движение. Вокруг беспризорников, живых, раненых, мертвых, плачущих, орущих, скулящих образовалась мертвая зона, в которую вошел безоружный Георг. На отрезке взгляда «Кох–Георг» стояла невероятная тишина.
«Мы словно отгорожены стеклом – и от лагеря, и от детей. Они надеются упасть до того, как я активирую следующую бомбу? Надеются, их не разметет свежими гайками?».
Наталия, чувствуя, как ее заливает кровью, собственной и бьющейся в агонии девочки, тяжело шагнула на встречу к Георгу.
«Я так долго и упорно упражнялась, что и как сказать боевикам из САС. Мой звездный и последний час настал, но по всей видимости я дико облажаюсь».
– Чего ты хочешь? – опередил ее Георг.
«Стоять суки! У меня в руках письмо Эразма, мать его, Роттердамского к Томассу, сссуке, Мору. Еще шаг – и оно обратиться в пепел».
– Чего ты хочешь? – заорал он громче, увидев, что она не слышит его.
– Миномет. L16, – прохрипела Наталия. Ей показалось – она звучит на одной волне с растрепанной девчушкой у нее на руках – глаза бешено вращаются от ужаса, светлые кудри измазаны в крови, тельце дрожит в агонии. Сердце Наташи тоже билось в агонии, заливая кровью стонущие от ужаса внутренности.
– Мне проще позволить тебе убить всех.
Псы продолжали разбегаться в разные стороны от лагеря и залегать на землю.
– Увижу, уносят боеприпасы – взорву на хрен весь боезаряд. Пятьдесят кило, – немного преувеличила она. – Первый заряд просто пугач. Ваша богадельня поднимется над землей на километр и свалится прямиком в ад.
Она аккуратно положила затихшую девочку на землю, всем своим видом демонстрируя, что перехватывает брелок крайне небрежно, очевидно не заботясь, сколько секунд продлиться её жизнь и жизнь её детей.
– Мне по херу, что ты будешь делать, – спокойно отреагировал Георг. – Выкладывай свои побрякушки на землю. Put your trinkets down. Иначе тебе отстрелят голову, – но Георг чего–то ждал, не командуя смести огнем жалкое сборище самоубийц из Фишгарда.
– Хуй тебе, – по–русски среагировала Наталия и подняла дистанционник еще выше, словно демонстрируя небу свою решимость. Георг не нуждался в переводе. Он стоял неподвижно. Девушка предположила – пока он не подаст команду, в неё не выстрелят.
– Он ответил, – сзади к Георгу подбежал высокий коренастый пес. Передал рацию. Она трещала, фыркала, выплевывая неразборчивые обрывки слов.
Георг сделал резкий жест рукой в сторону Наташи, означавший – «смотрите в оба за ней» и, не отрывая рацию от уха, отошел в сторону. Девушка видела – Георг взбешен. Он, надрываясь, орет, пытаясь докричаться до кого–то на другом конце длинных волн.
«Спасена? Снова Бог из машины?».
За три-четыре минуты, пока длились переговоры, Наталия успела вспомнить всю свою жизнь, мысленно поговорить с Кутялкиным, услышать, как за спиной умер еще один ребенок, как самые взрослые мальчики, прекратив истерику, принялись разрывать свою одежду и бинтовать четырех раненых малышей – один из них был без сознания и возможно уже тоже мертв.
Если бы от этого зависела только её жизнь, она повернулась бы и бросилась помогать малышам, но дула автоматов были слишком красноречивы. Стоит только дернуться – ни Георг, ни самый милостивый Бог из машины больше не поможет ей. Три десятка автоматчиков разнесут её и её детей в перья, в прах.
Достаточно одной неудачной пули и на месте, где сидят пленники, образуется воронка диаметром в двадцать метров и вермишель из прежде живых тел.
Георг вернулся в благодушном настроении, скомандовал что–то коренастому, скривил губы в ухмылке:
– Пальчики не устали, мисс? За что вы так с детьми?
К Наташе, увидевшей, что расстрел откладывается, возвратились чувства. Девушка зафиксировала – она вот–вот упадет и тогда точно нажмет кнопку от Мазды, на улице прохладно, пот заливает глаза, правая раненная нога дрожит и подгибается, кровь струйками стекает по телу, дети скулят, Георг отдает команды адъютанту, почтительно замершему у правого плеча.
– Миномет, – хрипло потребовала она. Голова кружится. Рана на бедре выжигает любые связные цепочки мыслей. В тумане вокруг как огромные неповоротливые мухи плавают черные пасти - дула направленного на нее оружия. Сейчас только они удерживают Наташу в вертикальном положении.
– Уже несут. В обмен на ваше снаряжение. Как только вы получаете миномет, снимете ваши боезаряды, потом аккуратно отдаете их нам и проваливаете к русскому дьяволу, отпустившему Вас на прогулку. Согласны? Согласны?!
Слух частично возвращался.
– Согласна, – она не вполне понимала, на что соглашается. Лишь бы прожить еще минуту. Лишь бы сироты из Фишгарда прожили еще две. Теперь, она с эффектом dolby-suround слышала, как плачут дети. Этот звук рождался внутри неё. – И мины к миномету, – главным оставалось, чтобы оружие попало в Фишгард. Тогда Кутялкин отправится домой. В чудеса Наталия не верила, поэтому не допускала ни малейшей вероятности, что ее живой выпустят из лагеря.
– Мин не больше, чем сможет дотащить одно из ваших чудовищ, – Георг бросил через плечо команду. Дула автоматов смотрели на Кох не столь пристально. Некоторые уставились на её колени, а значит, в беззащитные макушки детей, вповалку лежащих на земле.
Девушке показалось, что судорогой сводит каждую мышцу тела. До печенок.
«Лучше бы автоматы смело смотрели мне в лицо».
– Взрывчатки отдаю не более половины. Оставшаяся часть other half, остальное. Это – гарантия, что мы уйдем отсюда, – Георг хмыкнул, пожал плечами – это означало подозрительно легкое согласие.
– Deal.
После разговора по рации его лицо расслабилось, движения стали менее скованными.
«Что такого сказал Бог из машины? Главарь псов перестал бояться, что его лагерь сметут с лица земли? – Наташу кинуло в дрожь. – Всё и без того идет вкривь–вкось, а тут еще этот ублюдок расцвел. Это не увеличивает моих шансов на спасение. Враги на нашей войне должны быть беспощадны до самого последнего вздоха».
Суонси притащили миномет и неудобную, но вместительную сумку, похожую на баул челночников и бережно опустили всё это к ногам Георга.
– Оуен, Дэй, – не поворачиваясь, Наталия позвала самых взрослых мальчиков.
«Надо же я запомнила их имена. Впрочем, за то, что произошло, мне нужно вырезать ФИО каждого из них. Выжечь их имена на том, что от меня останется. После того, как со мной повеселятся суонси, останется от меня немного».
Дети, не вставая с корточек, подползли к ней.
– Оуэн, Дей, – попросила она заплаканных, измазанных в чужой крови мальчиков, – Снимите фартуки. Take mortar and mines[106]. Как можно быстрее возвращайтесь в город, – Наташе казалось, что последние силы покидают тело. Надо было успеть спасти хотя бы этих двоих. «Потом Оуэн и Дэй доберутся до города. Потом отдадут миномет доктору Эбриллу. Потом Эбрилл подгонит яхту Кутялкину. Гриша отправится на ней на материк. Потом он пройдет пол–Европы. Преодолеет все опасности. Потом найдет свою семью, обнимет Шнягу – что за дурацкое прозвище? И бубликов. Потом они вместе вспомнят обо мне. Я не слишком далеко забегаю?». – Дайте им рацию. Настройте на свою волну, – скомандовала Кох Георгу. – Ваши шакалы могут завалить моих пацанов у первого же поворота дороги.
– Не много ли Вы хотите за несколько килограмм взрывчатки? – Георг пожал плечами, передал свою рацию Оуэну, который уже взвалил на плечи L16 на манер американского выскочки, перебирающегося через реку во Вьетнаме.
Держа брелок на вытянутой руке, демонстрируя окружившим её псам готовность в любую секунду нажать кнопку, она изогнула голову, чтобы видеть, как её мальчики выходят на дорогу в Фишгард. Они семенили довольно быстро, и Наталия искренне верила, что сейчас нет такой силы, которая прервала бы их путь домой.
Девушка прошептала по–русски кому–то «спасибо, спасибо тебе» и только сейчас опустила задранный к небу кулак с ПДУ. Она знала, что все самое тяжелое ей только предстоит.
Наталия Кох проверяла свои подозрения:
– Я готова передать часть взрывчатки, – бросила она Георгу и убрала дистанционник в карман.
«Стреляйте в голову, недоноски. Умоляю, не промажьте!».
Теперь её можно изрешетить. Только шальная пуля, попавшая в боезаряд на теле ребенка или Наташи, могла представлять для суонси опасность.
«Для прицельной стрельбы наверняка профессионалы сзади. Или на вершине холма. В кустах справа? Сейчас они ничем не рискуют. Почти».
Но Георг сделал очередной небрежный жест рукой и позволил подойти к детям, чтобы помочь снять фартуки. Тогда Наталия утвердилась в своих подозрениях – операция по отходу из лагеря провалена.
«Вероятно, с самого начала не было никакой возможности выбраться отсюда. И значит, значит… Георг всё знает. И уже не боится моих угроз. Они играют со мной как кошки с глупой мышкой. Я не смогу заставить их отпустить нас. Я уже ничего не решаю. Ну, хоть мой–то заряд, Мика настроил на ПДУ?».
Сначала она сняла фартуки тяжелораненых – обоих отвратительно, но крепко перевязали Оуэн, Дей и их одногодок Остин. Гуто (Наталия легко и непринужденно вспоминала, как Мика называл детишек) пуля раздробила бедро. Он уже потерял сознание. Брэйту пуля попала в правое плечо. У него остались силы только причитать «помогите, помогите, помогите». Трое детей были ранены относительно легко.
Наталия попросила помочь. Георг что–то недовольно буркнул, но скомандовал вколоть обезболивающего.
Кох видела, что псам все меньше дела до нее и детей. «Я соберу взрывчатку и меня пристрелят. Хрен бы со мной. Но с детьми они тоже не будут церемониться».
Девушка решилась, что делать. Она собрала фартуки с раненых и нескольких мелких девочек («Это Энит. Это Гвеннет», – вспоминала она). Примерно десять кг IMX и направилась к Георгу.
– Они дошли, – сообщил пес, шагнул к Наташе и протянул рацию.
– Мальчики Оуэн и Дей вернулись, – добавила рация по–русски. Голосом бесконечно далекого Кутялкина. Вероятно, он, ползая на коленях, отстоял право вести переговоры с Георгом.
«Господи, неужели на планете осталось что–то кроме этого пятачка, где истекают кровью дети? Всего полчаса здесь, на этой полянке, а кажется прошла вся моя жизнь. Господи, неужели на земле остались места, где говорят по–русски? Только по–русски! Без идиотских дифтонгов и межзубных звуков «th».
Наталия уронила фартуки, прыгнула на Георга, вцепилась зубами в шею. И только когда он, не удержавшись на ногах, рухнул на спину, когда раздались выстрелы в воздух, девушка крепко–крепко прижалась к мужчине и нажала на брелок, который активировал два кило IMX, распределенные у нее на поясе.
Взрыва не последовало. Георг тыкал в нее кулаками, но она намертво схватилась за его одежду. Сознание милосердно отпустило Наталию, когда подбежавшие псы начали месить её ногами.
Очнулась девушка, когда крепкие руки вздернули ее с земли. Проморгалась и оказалась в полуметре от синих беспощадных глаз Георга. Это последнее, что видела Кох в своей жизни. Он резко рубанул рукой поперек ее лица, словно прочерчивая на нём невидимую линию. На солнце блеснуло лезвие ножа.
«О-ля-ля. Всё это время он был вооружен и очень опасен?»
Спустя два часа она пришла в сознание, стала вслепую бросаться на псов. Ей набросили мешок на голову, крепко перетянули ремнем талию. Так можно было сократить число ее отчасти судорожных движений.
Девушку упрятали в мешок не только потому, что она кидалась на каждого, кто оказывался рядом, кричала, угрожала, пыталась укусить, пнуть, плюнуть (пинаться она не прекратила и в мешке). Помимо всего прочего Суонси не хотели видеть грубого художества Георга – окровавленных глазниц, лопнувших глазных яблок, из которых все еще вытекало стекловидное тело, и сочного красного шрама поперек лица.
Ее вывели на вершину холма, развернули в сторону Фишгарда. Георг не стал подходить близко, остановился сзади.
– Теперь, девочка, тебя ждет самое неприятное. Мои люди смогли исправить оплошность доброго человека из Фишгарда, который отсоединил детонаторы. Пока Вы отдыхали, мы немного поработали с Вашей кустарщиной – брелки, крышки от дезодорантов. Мы сделали все рационально. Вы слышали про систему дистанционного минирования MOPMS[107]? Нет?
Наталия молчала.
– Наверняка, не слышали. Мы снарядили этой системой ваши адские машины. Первым мы отправили на разведку… Сэр Ллойд, как его зовут? – коренастый помощник ответил. – Ах–да, мы отправили в Фишгард Фолэнта – самого смышленого мальчика из числа Ваших подопечных. Сейчас он как раз подходит к городу, – Наталия не могла видеть, что Георг отнял от глаз бинокль. Девушка стояла неподвижно. Георг начал сомневаться, не отключилась ли она. – Следом мы отпустили остальных детей. Пятьдесят одного человека. Вы ведь все равно обрекли их на смерть. Мы же даем им шанс. Ллойд! – скомандовал Георг.
Разведчики Суонси, занимавшие удобные высоты по дороге к Фишгарду, просигналили о том, что Фолэнт добежал до первой линии обороны. Он искал спасения, не догадываясь, какую участь подготовили ему Суонси.
Мальчика встречали шесть хранителей рыбы. По счастливой случайности среди них не оказалось Кутялкина. Мика утащил его на один из наблюдательных пунктов, откуда просматривалась нейтральная территория между окопами Фишгарда и холмом у лагеря суонси.
Фолэнта разорвало на куски. Хранителей рыбы и кусты бузины за ними смело поражающими элементами. Гайки долетели до домов на окраине Фишгарда.
В это мгновение дети, возвращавшиеся в родной город, находились примерно в двухстах метрах от эпицентра. До этого момента взрыва они шли кучною гурьбою, теперь прыснули врассыпную по близлежащим полям.
Лишь некоторые, совершенно обезумевшие попытались повторить «подвиг» Фолэнта и побежали к Фишгарду. Защитникам города пришлось стрелять поверх голов, чтобы начиненные взрывчаткой, воющие, мечущиеся существа развернулись и бежали куда–то в другую сторону. Лишь бы не в город.
В этот момент Георг коротко пояснял Наташе происходящее. Девушка не шевелилась. Георг не удивился, если бы она рухнула и больше никогда не встала. Слишком большая нагрузка даже для самого отмороженного человека. Не дождавшись ответа, он добавил:
– Ваши дети не знают, куда бежать. Фолэнт взорвался у них на глазах, поэтому в Фишгард они не пойдут. Как бы нам этого ни хотелось. Их туда не пустят. Слышишь, как резво стрекочут из автоматов? Сюда дети вряд ли возвратятся – благодаря Вам прием в нашем лагере получился крайне кровавым. Малыши будут метаться вправо–влево, пока не обессилят, не упадут, не заснут. Сейчас 13 часов пополудни. Темнеет в восемь. У Вас целая вечность – семь часов, чтобы разминировать Ваших пакостников. Не такая уж непосильная задача. Клеммы детонаторов вы можете нащупать и вслепую. Взрывчатка не сработает, даже если вы с корнем вырвете провода. После восьми бездушная MOPMS сработает. Если потребуется, я помогу ей, – Георг говорил о системе минирования как о живом человеке. – Я помогу ей, если мне доложат, что долбанные дети прошли через наши долбаные кордоны и пробуют пробраться на долбаный север или на юг. Я взорву долбанную взрывчатку, которую, я уверен, всучил Вам самый безжалостный демон. Я нажму необходимые дьвольские кнопки, если дети попробуют прорваться в трехнутый Фишгард или побегут обратно к нам. Возможно, я запущу адские механизмы просто по своей долбаной прихоти. Чтобы последовать в преисподнюю вслед за Вами. Чтобы маньяки из Фишгарда никогда больше не придумали подобного коварства. Вам понятны условия, Наталия Кох из московского клуба самоубийц? – Девушка вновь промолчала.
Помощник Георга сэр Ллойд пробормотал:
– Никогда не поеду в Москву. Даже если там по улицам разбросаны золотые соверены[108].
– Мне плевать, ясны Вам условия или нет, – начал горячиться Георг. – Я не намерен терпеть этот цирк. Вперед, девочка. В поле Вы сможете сделать то, чего так настойчиво добивались здесь – поймать ребенка, отобрать взрывчатку и убить, наконец, себя. Как бешеную собаку, не достойную быть человеком.
Георг дернул за ремень, освобождая Наташу. Она вскрикнула, пошатнулась. Псы отошли на безопасное расстояние. Они чувствовали – слепая девушка все еще может кинуться на них. Но Кох решила поберечь силы.
Она сдернула мешок, уронила его под ноги. Лицо ее было ужасно – два почти черных пятна вместо глаз, волосы колтуном, запекшаяся кровь по всему лицу, синяки, ссадины, в мгновение состарившаяся пыльная кожа.
По звяканию насторожившегося оружия Наталия определила, где стоят боевики и, вытянув руки вперед, нащупывая дорогу носком ноги, осторожно двинулась в противоположную сторону, вниз по холму.
Георг сморщился от вида прежде красивой женщины и бросил ей в спину:
– Подсказка – многие дети не склонны куда–то бежать. Они сидят под кустами и рыдают. Найти их любому другому кроме Вас было бы довольно легко. Даже вслепую. Но Вас после того, что Вы здесь натворили, малыши боятся больше, чем любого из суонси. Вам придется вновь искать их доверия, которое Вы так легкомысленно исчерпали сегодня утром. Имейте в виду – если Вам на помощь броситься кто–нибудь из Фишгарда, мы будем и взрывать, и стрелять. Не надейтесь на рыбаков. Я сообщил доктору Эбриллу – если кто–нибудь сунется на игровое поле, мы активируем взырчатку и расходимся. Возможно, так будет даже лучше.
– Эй, болезная sickly, сними бронник, – кинул ей вслед сэр Ллойд.
Наталия и сейчас не стала тратить сил на ответ. Она чувствовала, как мало осталось от прежней Наташи Кох внутри ее тела. Не было мыслей, эмоций. Сквозняки, боль, отчаяние, растущая пустота готова дожрать тело и душу. Всю эту начинку она пыталась раскочегарить на трудную, долгую, невыносимую работу.
Впереди ждали заминированные дети и несколько самых страшных в ее жизни часов. Гораздо ужаснее тех, когда она принимала решение отключить своего ребенка от аппарата кислородного дыхания. В тот день она имела возможность упасть в спасительный обморок. Сегодня такого права не было. От ее расторопности, находчивости, выдержки все еще зависели жизни 51 ребенка, которые потеряли на этой войне родителей. Сегодня они лишились веры во все, что раньше имело смысл.
Григорию Александровичу необходимо было понять, где Кох, что с ней. Оторвалось приросшее к нему инородное тело. Без него стало душно–одиноко–больно. Его ломало как героинщика со стажем, оказавшегося без дозы. И вновь без дозы. И через полчаса, и через час, и через два – без укола героина–животворящего. И сознание погружалось в кромешный мрак.
Мика предупредил, что на расстоянии километра по периметру от Фишгарда – каждая высота, дерево, дом, холм - под контролем псов. Там постоянно дежурят дозорные - круглосуточно наблюдают нейтральную зону и по рации передают информацию в лагерь.
– Они легко снимут любого из наших выскочек, вырвавшегося на помощь. У нас есть одна более–менее безопасная высота, откуда ты можешь взглянуть на…, – Мика не знал, как назвать то, на что смотрят любопытные зеваки из Фишгарда и Суонси.
Мика доставил Гришу к старому раскидистому дубу, показал, как забраться на него, как спрятаться от шальной пули с Запада, отдал свой бинокль.
За несколько часов Гриша так и не поверил своим глазам. То, что происходило перед ним, не могло случиться, не имело права быть.
Даже издалека это не напоминало игру. Даже наблюдая перемещения, не используя Carl Zeiss[109] с десятикратным увеличением, было понятно – на участке размером примерно километр на километр разыгрывается трагедия, ужаснее которой сложно придумать.
«В сущности это напоминает нашу прежнюю и нынешнюю жизни, – Кутялкин старался думать холодно, не сбиваясь на паническую аритмию мыслей. – Все как в третьей мировой. Дети – кучка растерянных разуверившихся существ, жить которым осталось совсем чуть–чуть. Они уже не могут довериться никому, кто хочет заманить новыми обещаниями, новыми кредитными ставками, догнать, еще ненадолго продлить мучения. А вдали от основных событий переминаются равнодушные дяденьки, которым все равно, как закончится второсортная цивилизация. Лишь бы она закончилась и передала им эстафету. Лишь бы это произошло побыстрее. Дяденьки знают – все вопросы жизни и смерти решаются не здесь, где эта смерть происходит на самом деле, а в другом более комфортном месте.
«Сидел бы я также ошарашено и неподвижно, если бы среди малышей оказались мои бублики? – Кутялкин не сомневался – каждый, кто сейчас наблюдает трагедию, развернувшуюся между Фишгардом и Скледдо, навсегда запятнан ею. Это пятно на огромной территории Третьей мировой не смыть и не отмолить.
Он до последнего вздоха будет носить картины этого сумасшедшего октябрьского дня – спотыкающиеся шатания, крики, мольбы, вопли обессиленной слепой девушки, продолжавшей жить только потому, что она должна спасти детей, которые никому не верят и уже никому кроме неё не нужны. Также как её сын. И, наверное, лучше прийти ей на помощь – пусть от сирот останутся лишь головешки, но происходящее необходимо остановить.
Единственно, что не давало сорваться на помощь – ясное понимание того, что любое непредусмотрительное решение может обесценить многочасовые мучения Наталии Кох.
В передних окопах собралась добрая половина защитников Фишгарда и с нездоровым увлечением наблюдала за спотыкающимися перемещениями Кох. Стратегические высоты рядом с лагерем суонси заняло немалое количество псов. Никто не стрелял. Автоматы и минометы суонси не реагировали на шум из окопов Фишгарда. Основным оружием стали бинокли.
Девушка носилась по полю с невероятной скоростью. Она отломала буковую ветку и, опираясь на нее, сохраняла равновесие, когда оступалась, натыкалась на кусты, проваливалась в мышиные норы, ямки, спотыкаясь о неровности, корни, камни.
Тем не менее, она часто падала – слепые люди, какими бы ловкими и одержимыми они ни были, не предназначены для передвижений по пересеченной местности со скоростью, которую удавалось развивать Наталии Кох, несколько часов назад потерявшей зрение.
В последующие семь часов Наталия превратилась в одушевленный генератор идей по поимке шокированных детей. Чтобы привлечь внимание, успокоить, поймать Кох шла на всевозможные уловки. Она пела. Она хлопала в ладоши. Она весело читала стихи и сказки, перечисляла мультфильмы, объясняла свое бессовестное поведение. Она пробовала улыбаться и смеяться, как бы кошмарно это ни выглядело.
Чтобы не пугать детей кровавым месивом в глазницах, она намотала на голову тряпку, с трудом оторванную от своей куртки хаки, за один день превратившуюся в лохмотья из скотобойни.
Она внезапно бросалась вперед, почувствовав рядом добычу, и, даже упав, даже казалось бы не успев, ей часто удавалось зацепиться ногтем, двумя пальцами за краешек одежды убегающего ребенка, за ниточку. Тогда он уже не мог выскользнуть. И если бы пришел Люцефер, и привел все своё войско, он не осмелился бы вырвать из рук девушки спасенного.
Она обнимала его, сюсюкала, аккуратно снимала фартук, умоляла идти в город, потому что теперь не случится ничего плохого, ничего похожего на то, что произошло с Фолэнтом.
Потом Наталия относила взрывчатку далеко в сторону, стараясь подойти поближе к лагерю суонси, пока не раздастся предупредительный выстрел псов.
Георг так и не отдал приказа застрелить ее. Покидая холм, он бросил сэру Ллойду:
– Никогда не рискну воевать с русскими. Они гораздо безумнее арабов. Не хочу больше это видеть, – Георг передал помощнику свою рацию, по которой разведчики суонси сообщали о передвижениях детей и Кох.
Поразительно, но она на ощупь вспоминала имена попавших в руки детей. Иногда даже на расстоянии чувствовала, кто рядом с ней. Воистину безграничны возможности нашего сознания.
На второй час охоты девушка начала всхлипывать по–русски: «Милые, милые, милые, только не трогайте бомбу». На третий – из этих слов выпал весь смысл. Она истерично бормотала только «милые, милые… не трогайте… я сейчас»
На четвертый час погиб еще один ребенок – Гарет, самый маленький мальчик из группы. Устав слоняться по полю, проголодавшись, он направился в Фишгард. Ему удалось пробраться незаметно в обход линии обороны Фишгарда.
Хранители рыбы, увлеченные наблюдением за Наташей Кох околдованные зрелищем гораздо более изощренным чем сдирание кожи, не заметили Гарета. MORPS сработала, когда мальчик вышел за пределы заданного радиуса.
Взрыв прогремел на окраине Фишгарда. Наталия отличила его от взрыва мины. Она села на землю и выла несколько минут. Потом благодарила Бога. Потом ругала. Потом просила Его помочь встать. Потом как ужаленная вскочила и снова бросилась на охоту.
Движения Кох становились все более беспорядочными, все менее обдуманными. Она кружилась на месте, кидалась в разные стороны. Припадочно. За шесть часов, забыв о ранах и синяках, она вслепую проскакала свыше десятка километров. Она вытащили с того света 46 детей. Потом ее преследовали неудачи - четверо самых напуганных детей разбрелись далеко в стороны и прятались в небольших рощицах, разбросанных между Фишгардом и Скледдо.
Если рельеф и заросли позволяли разглядеть происходящее, хранители рыбы из окопов, с деревьев орали, подсказывали, куда идти. Кто–то нашел мегафон, кто–то сообразил, как колотить по железной бочке, отдавая команды.
По всей видимости, Кох к шестому часу работы уже ничего не слышала.
После гибели Гарэта, Кутялкин покинул наблюдательный пункт. За время сидения на дереве у него поседели все даже самые суетные мысли. Он не понимал, как Кох держится. Объяснений не могли дать ни классические, ни паранормальные учения.
Григорий Александрович попросил Мику позвать, как только все закончится и ушел в ту самую рощицу, где десять часов назад русская бригада готовила смертников. Он упал на землю и неподвижно пролежал до самого конца.
Все это время Наталия Кох не ела, не пила, пребывала в исключительно шоковом состоянии, но не остановилась ни на секунду. Когда ей осталось найти последнюю девочку по имени Мейра, у Кох не осталось сил идти на ногах. Она упала на четвереньки и, покачиваясь, ползла в ту сторону, в которую ее пытались направлять хранители рыбы.
К 19–ти часам она распласталась по земле, но, отталкиваясь, коленями и локтями, продолжала перемещаться скупым черепашьим ходом. Вероятно, суонси уже не стали бы стрелять, если кто–нибудь из хранителей рыбы бросился помогать. Но наблюдатели из Фишгарда словно зачарованные наблюдали за фигуркой в хаки, медленно двигающейся в траве.
Все внутри мужчин не просто зачерствело, но и замерло в ожидании того, что им сейчас явят нечто такое, что поможет соскрести коросту с их душ, упорно нараставшую в предыдущие три месяца.
– У нее нет шансов, – доложил сэр Ллойд без пяти восемь. Георг сидел в темном углу своей генеральской палатки и крутил в руках тот самый нож. – Она собрала почти всех. Остались максимум двое–трое. Я отозвал разведчиков.
– Будете предлагать изменить программу MOPMS? – догадался Георг и с интересом уставился на своего помощника.
Сэр Ллойд кивнул. Хотел что-то ответить, но благоразумно промолчал.
– Я тоже считаю, что сегодня Антихристу отказало чувство юмора. Быть может, позволим ему доиграть неловкую партию?
– Мы этим ничего не добьемся, – сэр Ллойд сказал это чуть более эмоционально, чем требовалось в разговоре с Георгом. – Это поле останется за ней, что бы ни произошло сейчас, завтра, через тысячу лет. Она выиграла это сражение на все времена. Даже если все здесь выжечь напалмом на десяток километров, земля будет помнить то, что произошло.
– Вы поэт, сэр Ллойд. Думаете, мы проучили их в достаточной мере? Я наоборот уверен – бесчеловечный театр абсурда в бесчеловечном театре абсурда только начинается. Впрочем, делайте, что хотите. Я согласен на парламентские и непарламентские решения. Умываю руки.
Наталия не могла видеть, что суонси покидают свои наблюдательные пункты. Она не слышала, что хранители рыбы и Мика орут, чтобы она ползла к окопам. Даже размеренный звон лома о железную бочку не проникал в сознание.
За восемь часов слепая девушка разминировала сорок девять детей возрастом от шести до девяти лет. Если бы ее спросили, и она смогла ответить, Наталия сказала бы, что это бесконечно мало.
Когда Кутялкин, Мика и двое добровольцев приползли за ней, они увидели – Наталия не реагирует на них. Ни голос, ни прикосновение не могли сбить её с упорного черепашьего хода. Девушка продолжала отталкиваться от земли. Локтями и коленями, локтями и коленями. Она ползла в понятном только ей направлении.
Кох начала мелко–мелко дрожать, когда ее силой затащили на плащовку и потянули в сторону Фишгарда. Она тряслась, словно через нее пропускают заряды электрического тока.
Девушка перестала извиваться, когда Кутялкин громко проорал над ухом, что Мейра найдена, её привели в город и накормили.
– Ты спасла всех. Всех, – орал он у нее над ухом, не обращая внимание на удивленные взгляды валлийцев.
То, что псы не стали уничтожать детей, то, что Мейра не взорвалась, Кутялктин не считал гуманным поступком. И псы, и защитники Фишгарда эмоционально, духовно, физически устали от зрелища слепой девушки, бегающей–ползающей в поисках заминированных детей.
Устали. Не хотели видеть. Не хотели помнить об этом. Надеялись повернуть в голове невидимый тумблер и выключить воспоминания. Они зря рассчитывали на это – искупления тому, что они увидели в этот день, пока не придумано Богом.
Удивительно, что после того, что произошло вчера, могло светить солнце. Но оно светило.
Минометный обстрел Фишгарда прекратился в 8:00, за полчаса до исхода Наташи Кох и ее сирот. После того, как они пришли в лагерь, псы выпустили по городу всего три мины. Лагеря суонси с юга и севера прекратили стрельбу, как только Наталия Кох активировала первую бомбу, сорванную с Энфиса.
Минометы молчали весь день, пока девушка играла с детьми в чудовищные сумасшедшие жмурки. Молчали ночью. С утра на город не упало ни одной мины. Долина Фишгарда купалась в солнечном свете и непривычной тишине. Третья мировая продолжалась сегодня не здесь.
Ради подобного затишья доктор Эбрилл пожертвовал бы не только бесполезными сиротами, но и частью запасов виски. За кратковременную передышку он готов был целовать русским руки, но конечно не отдал бы даже самого плохонького суденышка. Флотилия города оставалась последней гарантией, что кто–то может спастись. Такая гарантия гораздо дороже виски, минометов и жизни людей.
Утром из Скледдо приковыляли трое раненых сирот. Их долго отгоняли выстрелами. Потом самый отчаянный ополченец вышел навстречу и проверил – дети оказались «чисты».
Многие валлийцы постепенно высыпали на улицы и не знали, что делать, куда идти. Даже яхты, приближающиеся к Фишгарду, чтобы пополнить запасы, бросили якоря на опасном расстоянии к берегу.
К полудню, порасспросив с помощью Мики уэльских сирот, участвовавших в операции, Кутялкин сломался. Составленная картина событий вызывала десятки вопросов, на которые могла ответить только Кох, но она по–прежнему лежала без сознания.
– Почему ваш план пошел наперекосяк? – Гриша презрительно выделил голосом «ваш». – Почему Наталия допустила, что с ней сделали такое? Твои адские машины не сработали? Зато когда дети добегали до окопов, все происходило без осечек.
Кутялкин и Мика сидели на скамейке рядом с двухэтажным домиком, приспособленным под больницу. Отсюда открывался потрясающий вид на бухту. Сегодня она выглядела особенно празднично, но Гриша видел лишь траурную рамку темных скал.
– Псы установили дистанционную систему управления минированием. Они тоже не лыком шиты.
– Мы ковырялись два дня, а они справились за пару часов? У них есть такой же первоклассный подрывник, как ты?
– Я не удивлюсь, что в таком большом городе нашлись бы даже дегустаторы кишечных газов или мастурбаторы животных.
– Скажи, сколько реально работающих зарядов ты установил?
Мика не ответил. Спустя целую вечность тишины он пояснил:
– Это очень по–русски – отправить кого–нибудь на смерть, желательно как можно более беспомощного. Потом спасать его ценою собственной жизни. Еще лучше ценою жизни других людей. Идеальный вариант – не пожалев живота своего, угробить всех.
– Не лезь в наши русские игры. Лучше расскажи о том, что произошло вчера.
Мика опять ответил лишь спустя несколько долгих минут
– Я и сам за нее очень переживаю, – он кивнул на домик. – Наталия попросила не посвящать тебя в детали. Вот очнется, тогда сама все расскажет.
«А если не очнется, смогу ли я все это носить?», – ухватил Кутялкин эгоистичную мысль.
– Вы все равно ничего не добились своей операцией…
– Слушай, ты запарил своим чистоплюйством, – прервал Мика. – Подожди до завтра. Авось ветер переменится.
– С чего бы это? Мы потеряли семерых, – Кутялкин скрепя сердцем обобщил произошедшее местоимением «мы». – Миномет, который притащил Оуэн, оказался ни на что негодным, с развороченной казенной частью. Ты сам сказал – починить невозможно. Мы угробили самую красивую девушку по эту сторону Ла–Манша. Мы никогда не попадем домой.
– Что ж, мы просто платим по долгам. За свои грехи. А насчет операции ты неправ. Только сейчас у нас появился реальный шанс победить псов.
Кутялкин вытаращил глаза на Мику. Мика плюнул в воронку. Еще недавно на этом месте пестрела лучшая в городе клумба.
– Каким Макаром? Думаешь, тебе помогут резиновые члены, которые позволили втереться в доверие к хранителям рыбы?
– Еще раз прошу, подожди до завтра. Сейчас просто поверь – вчера состоялась самая успешная акция за всю историю терроризма.
Орудия молчали весь вечер и всю ночь. На окраинах звучали лишь отдельные выстрелы по призракам, бродившим на нейтральной полосе.
Кутялкин проторчал у больницы до вечера. Кох очнулась лишь однажды. Бормотала что–то невразумительное. Местный эскулап вколол ей лошадиную дозу снотворного и отправился праздновать второй мирный день.
Кутялкин поковылял спать. Он впервые лег раньше валлийцев. Ночью ни они, ни Мика не вернулись в барак.
В восемь утра Гриша вновь занял свой пост у больницы. В полдень нарисовался Мика - лицо серого цвета, губы кривятся в ухмылке.
– Не очнулась?
Кутялкин покачал головой.
Кох пришла в сознание к вечеру. На осторожные вопросы отвечала только «да», «нет», «воткните ещё снотворного», «и обезболивающего!», «и можно без хлеба».
Каждое слово, каждое движение давалось крайним напряжением всего того, что от неё осталось.
Гриша покормил Наталию. Мика в очередной раз припугнул эскулапа – «лечи её, кудесник, лечи, и не дай Бог…», потом сообщил, что ненадолго похитит из больницы этот израненный и обременительный кусок женской плоти.
Поддерживая с двух сторон забинтованный сверху донизу кокон, Гриша и Мика довели девушку до скамейки.
– У меня для тебя сюрприз, – Мике пришлось говорить громко. Слух Наталии не восстановился в полной мере. Чеченец погладил забинтованное бедро и рысью бросился к Таун Хаусу. Вернулся через полчаса, толкая впереди себя человека – руки заведены за спину, скованы наручниками, лицо на уровне рта в несколько слоев обмотано скотчем.
– Георг, – представил он присутствующим пленника. – Доктор Эбрилл подарил его мне. И не только потому, что это исключительно моя добыча, которая к тому же мешает мирным переговорам.
Лысина Георга потускнела. Выглядел он совершенно иначе, чем в лагере суонси. Как старик Садам Хусейн перед повешением.
Мика подвел Георга так близко, чтобы девушка могла, не вставая со скамейки, поднять руки, потрогать его. Кусочки лица Наталии, видимые из–под бинтов, не выражали эмоций.
Когда Кох притрагивалась к телу пса, его бровям, лысине, носу, побелевшим, сплющенным скотчем губам, Георг пытался отстраниться, но Мика крепко удерживал его. Глаза суонси бешено вращались в орбитах, словно его касаются ядовитые щупальца.
Со скамейки открывался такой вид, который не помещался в одно пространство с продолжающейся на земле войной. Море, скалы, слепая девушка, изучающая лицо поверженного врага. Грише вдруг подумалось – любые сражения пустяки по сравнению с тем, что происходит на кончиках пальцев Кох.
– Быть может, нам пора вспомнить о практическом применении креста животворящего? – прервал немую сцену чеченец. – Я немного соображаю в плотницком деле. Пока Наталия будет кушать, я кое–что приготовлю. Поможешь ей? – попросил Мика Кутялкина. Гриша плохо представлял, о чем идет речь, но немедленно согласился. Георг крутил головой и вздрагивал от звуков русской речи.
Чеченец увел суонси. Кутялкин и Кох вернулись в больницу. Единственное, что сказала девушка, пока Гриша нянчился с ней:
– Они по–прежнему плачут здесь, – она прижала забинтованные руки к груди. Точно в том месте, где взрывчатка, запрятанная в карман фартука, касалась тела детей. – Моя темная сторона требует новых жертв.
– Не ходи с нами, амиго, – попросил, вернувшись, Мика. Кутялкин уселся на скамейку и с тревогой наблюдал, как чеченец бережно обнял Наташу и повел по тропинке к самой высокой точке Фишгарда. Вершина горы нависала над бухтой - оттуда можно увидеть много гадостей и подлостей, все еще извивающихся по серпантину уэльских дорог. Но только не тому, кто потерял зрения.
От Кутялкина место будущей казни было скрыто зарослями орешника. Целый час он безуспешно пронзал их взглядом. Когда стемнело, Мика вернулся. Один. Кутялкин бросился навстречу:
– Где она?
– Я оставил их наедине. Возможно, им есть, что сказать друг другу.
– Сдурел?! – заорал Гриша. – Он же переломит ей хребет, даже если ты связал его намертво.
– Не переломит, – печально возразил Мика. – Я прибил его к кресту. Он очень переживал, что же русские могут сотворить с ним, если даже над собой они горазды проделывать самые безумные эксперименты.
Кутялкин услышал в отдалении жалобные вопли, вновь вгляделся в надежно укрытое место казни.
– Георг до самого конца не догадался, что ему приготовили. Представляешь, он рассчитывал на милосердие даже тогда, когда я начал вбивать гвозди. Увы, нам предстоит долгий путь, чтобы постичь незамутненную логику Средневековья.
Наталия вернулась сама. Она быстро приспособилась ходить в темноте. Видимые из–под бинтов кусочки лица по–прежнему не выражали эмоций.
Ночью в бараке Мика долго крутился, потом разбудил Кутялкина и рассказал, как он готовил и исполнял казнь. Слова не проникали в голову Гриши, отскакивали от барабанных перепонок. Устав обороняться, он все–таки услышал завершение истории:
– Когда я пришел во второй раз. Поднять крест. Георг больше не орал. Был удивительно спокоен. Вздрагивал, постанывал, тихонько молился, вел себя вполне умиротворенно. Не знаю, что она ему сказала, пообещала, какие препараты принесла ему в рукаве, но происходящее он воспринимал спокойно. Даже раскаивался. Что очень удивительно для такой суки, какой был Георг. Впрочем, зачем я о нем в прошедшем времени? Он еще жив.
Крест стоял в самой живописной точке Фишгарда. Оттуда открывался захватывающий вид на залив, скалы и манящую бесконечность моря. Георг смог наблюдать и восход, и закат, и некоторых хранителей рыбы, которые приходили полюбопытствовать насчет возрождения древних способов умерщвления.
Георг оставался жив к тому моменту, когда Фишгард и Суонси подписывали мирный договор. В честь перемирия псы попросили снять его с креста. Его сердце остановилось спустя тридцать девять часов после того, как Мика вбил первый гвоздь ему в ладонь.
– Так ты и есть тот самый таинственный сука-информатор? – после рассказа Кох о произошедшем в «тот день», Кутялкин утратил исследовательский пыл. Он больше не хотел разбираться в деталях. Он задавал Евлоеву формальные вопросы, чтобы услышать еще более формальные признания.
– Я. Кто же еще? – тон Мики стал гордым и вызывающим. – Никто бы в этих краях не додумался разделять и властвовать. Аристократическая верхушка генералов суонси давно хотела скинуть Георга. Представляешь, как тонко я все разыграл?
Гриша не чувствовал особой тонкости. Он спокойно спросил:
– Ты снарядил только три взрывных устройства, зачем–то распихал детям IMX, оставил безоружной Наташу, не предупредил её, предал. Это ты называешь тонкой работой?
– Нужен был переломный момент в противостоянии. Момент истины. Катарсис. И мы получили его, – Мика не усидел, вскочил со скамейки и обошел воронку. – Политика не для вас, Григорий Александрович! Занимайтесь своими живодерскими играми. Пестуйте свой бессмысленный и унылый героизм. Два дня назад, пока Наталия вытворяла чудовищные вещи, я спас не одну сотню жизней. И мы говорим спасибо ей.
– Всё это отговорки. Почему, мать твою, ты всё это сделал?! – Гриша терял равновесие. Он словно соскальзывал в какую-то бездонную яму, откуда никогда не докричаться до оставшихся на поверхности.
– Тебе мало того, что сказала Наталия? Ты все равно не поймешь ни меня, ни её. Человек, планирующий взорвать себя, и человек, это сделавший, – разные люди. Даже если и тот, и другой остались живы. Чтобы понять, тебе надо оказаться на месте Кох. Прожить эти несколько дней вместо неё. Вместо меня.
Мика уселся на скамейку рядом с Гришей. В бухту возвращались яхты, где квартировались семейства руководителей сопротивления Фишгарда, а также героически погибших волонтеров. Хранители рыбы честно распределяли места на ковчегах.
И залив, и скалы, и тот бережок, на котором собиралась русская бригада долгие две недели обороны, выглядели отсюда миниатюрными и ненастоящими. Нереальным казалось даже солнце, вскарабкавшееся предельно высоко в ясное небо.
Подлинными оставались лишь воронка от мины, темневшая рядом со скамейкой, и крест, на котором висел Георг. Жаль, что его скрывали заросли деревьев.
– История перекрашивается в новые цвета только кровью[110]. Есть жесткие и негласные правила войны, – заговорил Мика, обращаясь исключительно к темному провалу ямы, образовавшейся на месте лучшей в городе клумбы. – Они не всегда работают, но это лишь подтверждает их незыблемость. Один из этих законов прост до умопомрачения. Звучит он примерно так: тот, кто угрохает больше детей, будет повержен.
Мика видел, что Кутялкину плохо. Он сунул ему сигарету, поднес зажигалку, протянул свою флягу – ранее он не снисходил до подобных дружественных жестов.
– Мы переиграли псов всухую. 7:0. Даже не пытайся понять. Этот счет, его отпечаток на внутренностях суонси – это и есть основа нашей победы. Я сделал многое, чтобы всё сложилось именно так. Я не стал собственными руками превращать детей в бродячие боезаряды. Я сделал всё, чтобы при любых обстоятельствах, осмысленно или неосторожно, не допустить гибели сирот. Я предал всех. Тебя, Кох, Суонси, Аллаха. И псы захватили наживку. А Кох сделала наш триумф сокрушающим. Поэтому ни я, ни ты, ни она не добьемся прощения.
Георг все еще умирал в ста метрах от скамейки. Это было чудовищно справедливо и это чудовищно приятно будоражило кровь:
– Конечно, она догадывалась о крахе своей акции, – продолжил Мика. – Но была готова любой ценой приблизить победу. Только не ценой жизни детей.
Яма молчала. Не отозвался и Кутялкин.
– Война – великое событие, способное рождать новые мифы. Никто заранее не мог сказать, что Георг примет нелогичное, жестокое, сиюминутное решение, которое приведет к поражению. Теперь слушай, – Мика раскрыл красную папку, которая все это время была в его руках. – Сэр Ллойд и доктор Эбрилл подписали этот документ час назад.
Чеченец с листа переводил на русский текст мирного соглашения между Суонси и Фишгардом:
– Фишгард становится вассалом Суонси (на особых невероятных условиях). Суонси будут защищать вассальный город всей мощью своих вооруженных сил. Мы будем направлять не более 500 добровольцев на военные походы объединенной армии Уэльса. Фишгард обязуется отдавать пятую часть выловленной рыбы. В городе будут посменно дежурить два грузовика из Суонси. Мы должны кормить шофера… по прибытию рыбаков позволять ему контролировать распределение улова, потом грузить причитающуюся часть… ах–да, мы должны заправлять драндулеты, – Мика ржал от души. Дальнейшее он торжественно выделил голосом. – Ни один пес не имеет права входить в Фишгард вооруженным. Более того, группы свыше десяти человек из Суонси и вассальных городов могут направляться к нам только по разрешению совета графств. На всякий случай, я расскажу тебе о преамбуле соглашения – Фишгард становится столицей нового графства, объединяющего прежние Пембрукшир и Кередигион[111]. Вот так делается история. Всё! Получите! Распишитесь! Это победа! Полная. Виктория, гардемарины.
Мика ликовал.
– Ты хочешь доказать, что произошедшее позавчера случилось не зря?
Чеченец изменился в лице, руки сжали красную папку. Он перевел взгляд от воронки:
– Григорий Александрович, я давно общаюсь с сэром Ллойдом. Псы – не солнцевские пацаны. Многие прошли Афган, Ливию и Ирак. Некоторые даже Фолкленды. Их не купишь на простую человеческую кровь. Даже детскую. Даже на море крови их купить непросто. Там команда профессиональных головорезов. Они проверили мои заряды, проверили дистанционники. Они допросили детей. Они экспромтом подготовили спецоперацию, которую я не организовал бы и за полгода. Но они обосрались. Они пошли на договор, потому что сложилась картина, которую я выстраивал лишь интуитивно.
Сражения первой мировой выигрывали тактикой, численным перевесом, дипломатией. Второй – технологиями и массовым героизмом. В третьей, может статься, как и в средние века, многое будет решать героизм индивидуальный. Наверное, потому что за последние полвека он стал редчайшим явлением.
Гриша молча сорвал три последних уцелевших после бомбежек рододендрона. Бросил их в яму вместе с окурком сигареты. Мика бросил вслед свой окурок. Оба щепетильно относились к окружающей среде, оба не считали воронку её частью:
– Понимаешь, эти ублюдки, которые для осады Фишгарда собрали оружие со всего Уэльса и уже выпустили по городу более тысячи бесценных мин, сегодня фактически признали, что лучше будут жрать зимою кору, чем сражаться с нами. Мы даже теоретически не могли победить. В этой мировой войне больше не будет случаев, когда город вроде нашего выстоит против города вроде Суонси. Это чудо. Это уже сегодня легенда. На тысячу лет вперед.
– И мы говорим, спасибо Мике – философу, космополит, мастеру взрывного дела в одном лице. Счастливое стечение обстоятельств подарило этому городу тебя.
Мика вскочил и в сердцах ударил кулаком по стене дома. На костяшках проступили кровавые пятна.
– Ну что ты за паразит? – заорал чеченец. – Вам всегда мало. Ты и сейчас хочешь с чистыми руками остаться? Чистеньким уплыть из этого ада?
– Всего лишь в другой круг, – Кутялкин тоскливо подумал: «Неужели будет что–то еще ужаснее, чем хранилище Бодлиана и оборона Фишгарда? Что еще придумал ОСА?».
– Как ты будешь жить с этим? – Кутялкин имел в виду предательство. Мика понял его, но ответил о другом:
– Помоюсь. На следующей неделе погощу в Суонси. Потом подумаю о продовольственных запасах на зиму. Потом отправлюсь на другую междоусобицу или сразу примусь строить чеченскую федерацию. Я окончательно убедился – мирная жизнь не по мне.
– Когда ты поняла, что будешь любой ценой спасать беспризорников?
– Я знала это с самого начала, – с Наталии сняли часть бинтов. Она уже сама вставала с постели и трижды в день ковыляла на непродолжительные прогулки. Пятачок на обрыве, предусмотрительно огороженный перилами, стал любимым местом её медитаций. Она не могла видеть открывающийся ей простор, зато могла чувствовать как он ветром бьет по лицу.
Наталия погладила перила, поблагодарив, что они удерживают её на краю:
– Слышал такое слово «искупление»? Дети – самая твердая валюта искупления. Спасаешь одного – спасаешь себя. Теряешь – становишься вечным должником. Я искупалась и расплачивалась как могла. Пойдем на уколы.
Девушка яростно принялась за лечение, заставив врача выдавать ей лошадиную дозу антибиотиков, витаминов, болеутоляющих, антигистаминных, иммуномодуляторов, средств для укрепления костей, антидепрессантов и других медикаментов, которые хоть как-то можно было приспособить к лечению.
С момента подписания мирного соглашения не прошло и двух суток, как она попросила, чтобы Мика передал доктору Эбриллу требование немедленно выделить и подготовить яхту к переходу через Ла-Манш.
Ей была невыносима мысль о промедлении.
Мика и Кутялкин отправились в подвал к доктору Эбриллу и дуэтом отыграли всевозможные угрозы о том, что будет, если глава города будет торговаться–медлить–упрямиться с выполнением своего обещания.
Доктор Эбрилл сдался после сорока минут шантажа и бутылки виски, выпитой за победу. Вечером стали готовиться к отплытию.
Эскулап, наблюдающий нездоровое оживление в своих владениях, равнодушно предупредил о полнейшей невозможности каких-либо путешествий.
– Отнесите меня на яхту, в море я наберусь сил, – успокаивала Кох мужчин.
Яхту снаряжали втроем – Мика, Гриша и Хейли, неповоротливый валлиец, который год назад переехал в Фишгард из Франции. Он имел кучу родственников в Бельгии и Нидерландах. Хейли почти обезумел от обстрелов и наивно полагал, что где–то может быть лучше. Он давно упрашивал доктора Эбрилла сделать вылазку в Ирландию или на континент, и теперь очень радовался случившейся оказии. С собою он брал двух валлийцев на случай, если сам решится остаться на материке.
Двое грозных квадратных детин, приписанных к экспедиции, должны были препятствовать появлению любых мыслей о присвоении яхты.
Кутялкин обрадовался попутчикам – сам бы он не управился с яхтой даже после недельного курса обучения.
Отплывали на седьмой день после того, как Наташу Кох ослепили нынешние союзники хранителей рыбы. Девушку принесли на носилках. Кутялкин несколько раз прикасался к руке и чувствовал – температура повышается.
На пирсе выстроилась целая делегация провожающих. Доктор Эбрилл бегал перед своими громилами и инструктировал, что они обязаны привезти из поездки: еду – любую, оружие – любое, средства гигиены – предпочтение мылу…
После того, как Наташу затащили в каюту, Мика хотел ускользнуть с пирса. Гриша догнал его:
– Я постараюсь выходить нашу Норну[112].
Чеченец покачал головой.
– Думаешь? – с тяжелым сердцем уточнил Кутялкин.
– Да, – подтвердил Мика. С раздражением уловив на лице Кутялкина прежнюю укоризну, чеченец добавил. – Не чувствую себя виноватым. Вы получили, чего хотели. Люди в Уэльсе получили временное затишье.
– Как ты думаешь, сколько продлится война? – спросил на прощание Кутялкин.
– Долго, – гарантировал Мика. – На нашу жизнь вполне хватит.
Они пожали руки, уверенные, что видят друг друга в последний раз. Гриша задержал ладонь Мики:
– Ты знаком с Максом Раковским по прозвищу Леший?
Лицо Мики осталось непроницаемым:
– Зачем ты всюду ищешь совпадения, русский? Тебе недостаточно, что ты жив? Что едешь домой?
– Недостаточно, – подтвердил Кутялкин.
– Что тебе еще нужно?
– Хочу знать, почему изменился мой мир. Знать правду. Хочу, чтобы правду узнали другие.
Мика усмехнулся:
– Не хотел говорить, но ты разжалобил меня. Вот тебе история. Она поможет в пути. Я побеседовал с Георгом, прежде чем отдать его Кох. Суонси – огромный город. В него стекаются гонцы со всех сторон света. Псы дают приют, нанимают в армию, собирают информацию. Кого–то убивают за шпионаж, кого–то просто для профилактики. Так вот из России по цепочке дошла информация от очевидца. Он уезжал в сентябре то ли из–под Смоленска, то ли из–под Гомеля. Какие–то дипломатические и торговые миссии еще передвигаются по Европе. Я передам слово в слово то, что этот ходок рассказал Георгу, а Георг мне, – Мика преобразился в лице, всем своим видом давая понять, что скажет сейчас что–то очень приятное. – Танки, танки, танки. Колонны, десятки, сотни! Воздух превратился в дизельный угар. Грохот стоял на десятки километров, – Мика снизил градус торжественности, сбросил театральную маску. – Эта история впечатлила Георга, поэтому он попытался передать ее дословно.
–Танки, – Кутялкин вслед за Микой блаженно улыбнулся, словно произнося «спасены» или «аминь». – Значит еще есть шанс.
Человеческое тело не предназначено для нашей души. Кто-то просто перепутал. В случае с Наталией Кох он перепутал втройне. Её усохший организм оказался не способен удержать огонь, горевший внутри.
Буря играла с ними третьи сутки. С каждым часом Кох становилось все хуже. Где–то внутри себя она взяла слишком большой кредит сил. Теперь ей было нечего и нечем отдавать.
Кутялкин просиживал с девушкой дни и ночи. Свистящие хрипы кузнечных мехов, исторгаемые из ее груди, стали почти грохотом. Как могло это тощее тело генерировать столь гулкий утробный звук?
«Почти как Россия, – удивился Гриша пришедшему в голову сравнению. – Страна с тяжелым дыханием. Её дырявые кузнечные меха, проработавшие тысячелетия, помогали выплавке самых различных конструкций для человечества – оружия, техники, приспособлений для пытки. Но страна до сих пор не поняла принципа, закона, по которому благодаря ее тяжелому дыханию возникают эти чудеса. Каждый раз для России становится сюрпризом то, что она выдула, исторгла из себя».
Когда Наталия приходила в сознание, они разговаривали как друзья. Такого с ними никогда не случалось. Со странными чувствами они вспоминали произошедшее. Оно больше не казалось ужасным - просто неизлечимые шрамы, с которыми предстоит мириться.
– Помнишь, ты рассказывал про песочные часы? – Гриша перебинтовал Кох. Ему приходилось щуриться, чтобы не видеть глазниц Наталии, из которых вытекли глаза, и уродливый шрам поперек лица. – Про то, что нельзя допустить, чтобы самые хитрые песчинки вновь перестроили жизнь на свой лад.
Гриша кивнул. Пока он не приспособился удалять из диалога невнятные жесты.
– Григорий Александрович, и ты, и я, и Мика, и Георг, и доктор Эбрилл – кости в горле, гвозди в жопе, которые застряли в узенькой горловине песочных часов. Они все еще мешают хитрым песчинкам комфортно перетечь на подготовленную почву. Мы и дальше будем мешать им сделать это. Вот держи – еще один гвоздь, еще одна неудобная пылинка в горловине часов, – Кох попыталась достать что–то из внутреннего кармана своей плюшевой пижамы, щедро выделенной эскулапом Фишгарда. У нее не получилось – пальцы не слушались. Кутялкин помог девушке и вытащил десяток листков, исписанных мелким почерком.
– Что это?
– Григорий Александрович, меня послали в хранилище не за красивые глазки. Я не суперагент, не конокрад, не киллер. Даже самоубийца из меня хреновый получился. Мобильник, на который я фотографировала в хранилище древнюю рухлядь, забрали люди Лешего. Но они не знали того, что знал ОСА, Павлов и моя мама. У меня феноменальная, фотографическая память. Таких как я – один на миллион.
– Меньше, – глаза Кутялкина щипало. Ему казалось, девушка уменьшилась в размерах. От нее оставались мощи полутораметровой длины.
– Не перебивай. Я педантично исполнила роль переписчика. Это почетная во все времена должность. Таких идиотов всегда недоставало – переписывать, не понимая, что именно ты калякаешь, но продолжать из–за жгучего желания отомстить, остановить тех, кто перекраивает твой мир. Моих знаний как историка хватило, чтобы найти и зафиксировать содержательные рукописи. В Фишгарде я запротоколировала свою память.
Гриша вспомнил – сделанная из гильзы свеча, тени, прыгающие по стенам барака, рука Наталии, с бешеной скоростью мчащаяся по бумаге.
– В качестве кого участвовал я? – заинтересовался Кутялкин.
– Сопровождающий. Обязательное звено в цепи перемен, – Наталия собрала силы и улыбнулась. – Ты великолепный сопровождающий, Гриня. У каждого переписчика должен быть раздражающий фактор, который не дает слишком увлечься – постоянно беспокоит, меняет свечи, горшок, приносит еду, иногда насильно переводит на белковую диету, заставляет что–то чувствовать, потому что переписчик без чувств станет слишком холодным звеном истории. У нее и без того чрезвычайно мало оправданий. Отмороженный чурка-переписчик – это уже перебор.
Яхту швыряло по волнам. Гриша, быть может обманывая себя, верил – они неумолимо приближаются к континенту, сокращают расстояния до Шняги и Бубликов.
«Я совершенно о них не думаю. Они вернутся ко мне позже?».
Больше всего он хотел, чтобы Наталия дотянула до берега.
– Раздражающий фактор, да? – Кутялкин не злился. Его полностью заполнила беспросветная печаль. Он погладил по голове своего переписчика.
– Ты везунчик. У тебя нет особых заслуг и талантов, но ты перестал быть непроходимым болотом. Тебе выпал шанс доказать, что Григорий Александрович Кутялкин не просто так в этом новом мире. Ты уже смог стать его частью и даже немного его демиургом.
– Совсем немного.
– Вдвойне везунчик. Ноша демиурга всего этого ужаса не очень легка.
Когда прибежал Хейли и сказал, что до берега осталось не более двадцати миль, Наталия уже не могла подняться с кровати. Она превратилась в легкий пылающий комочек. Гриша без труда вынес его на палубу:
- Впереди берег. Мы на полпути домой.
– Я вижу, - кивнула слепая девушка.
Грише решил, у нее не осталось сил говорить, но она просто собиралась с силами. Наталия освободилась из его рук и торжественно произнесла:
Где трава от росы и от крови сырая,
Где зрачки пулеметов свирепо глядят,
В полный рост, над окопом переднего края,
Поднялся победитель–солдат.
Кох подошла к борту, крепко вцепилась в поручень руками, а невидящим взглядом в приближающийся берег - так же крепко как недавно в одежду уэльских сирот.
«Вылитая Россия, - холодная часть Кутялкина придумывала новые сравнения, – Не просто слепое, но еще больное на всю голову истощенное существо. На глазах у нее не повязка. Как у Фемиды. Россия хочет быть честна и справедлива со всеми. Но повязку давно сменили сползшие окровавленные бинты, из-под которых Россия научилась подглядывать невидящим взором. Она крутит головой, словно рассматривая то, что уже разучилась видеть. Реальность».
Наталия Кох простояла так до того момента, когда уже можно было разглядывать деревья и камни. Лишь потом лишилась сознания.
Хейли и громилы Эбрилла долго выискивали безопасное место для стоянки, но так и не решились подойти к берегу.
Последний раз очнувшись, Наталия стала задыхаться точно так же как тогда в хранилище, во время рассказа о сыне. Ей приходилось часто–часто вдыхать. Связная речь давалась с трудом:
– Закопай меня… на материке… я чуть–чуть… отдохну… от грохота, от ран… полежу в тишине… потом отправлюсь… за Загоевым.
На следующий день Кутялкин выполнил ее просьбу. Его спутники легко согласились не участвовать в похоронах. Выгрузив тело, они прыгнули в надувную лодку и поплыли обратно на яхту – им были очень подозрительны здешние заболоченные места.
Гриша опустил тело в яму под одной из прибрежных сосен, забросал его землей и прочитал над могилой стихи Вознесенского:
И когда она упала — некрасиво, неправильно,
В атакующем крике вывернув рот,
То на всей Земле не хватило бы мрамора,
Чтобы вырубить Кох в полный рост!
Вдали показались две фигуры. Не дожидаясь приближения и непредсказуемого развития событий, Гриша выпустил в них всю обойму из подаренной доктором Эбриллом береты. Кутялкин не стал разбираться, кто это был, живы ли они, готовы ли дать показания о ситуации на материке. Он забил в GPS координаты могилы Кох, махнул прощаясь в сторону яхты и отправился на восток.
В ту ночь он снова заговорил с бубликами. Вот уже три недели этого с ним не случалось. Он залез в спальник, пересказал сыновьям то, что произошло с момента последнего разговора, и чутко заснул под низеньким деревянным мостом, перегораживающим узкую реку.
Судя по карте, в двух километрах находился небольшой бельгийский городок, но Кутялкин не собирался приближаться ни к этому, ни любому другому скоплению людей.
Он с горечью подсчитал, без чего станет очень трудно терпеть новый мир. Помимо нормального человеческого общения, ненормального интернета, ТВ и прочих радостей будет не хватать хриплого дыхания рядом. Неровного свистящего, но все еще участвующего в выплавке еще одной, не известной пока детали мироздания.
Гриша разговаривал с бубликами следующие три месяца, пока добирался до Кракова. Он надеялся, что ночные–дневные–постоянные беседы смогут уберечь, смягчить удары рока.
Он пересказал всё – от последнего взгляда в окно в день, когда уходил от бубликов на работу, до февральских морозов, которые чуть не доконали его в Германии.
Кутялкин рассказал бубликам о своей ненависти. Он хотел отомстить за все, что видел вокруг. Кому приложить его возрастающую ярость? Лешему? Руки коротки. Братьям Ротшильдам? Рокфеллерам-Дюпонам-Кеннеди? Ватиканской группировке? Где их искать? На какой из военных баз?
Постепенно его предвкушения мести замкнулись, сконцентрировались на одной фигуре – Олег Андреев.
ОСА устроил маленький апокалипсис в жизни Кутялкина, еще более болезненный потому, что он произошел одновременно с общим Апокалипсисом.
Кутялкин часто фантазировал, как убивает Андреева, искупая бесчисленные смерти и мучения. Иногда это помогало легче переносить холод, голод, усталость, снег, ветер, слякоть. Он бережно нес это чувство. Оно затягивало, придавало сил. Оно затмевало даже любовь. Кутялкин все еще надеялся, что испытывает чувства к своей семье и на его донышке осталось что–то кроме ненависти.
Гриша пришел в Польшу совершенно другим человеком. Он нутром почувствовал главную цель третьей мировой войны – предоставить людей самим себе и дьяволу, поселившемуся у них внутри.
Картины, достойного блокадного Ленинграда перестали шокировать. Он попадал в такие переделки, что отгремевшая в Уэльсе войнушка казалась детской считалочкой на фоне «Божественной комедии». Но он выбирался и шел дальше, словно кто–то его вел вперед.
К концу путешествия у Гриши оформилась четкая жестикуляция, выросло новое лицо, полностью заменившее прежнее, плохо составленное из неслагаемых черт. В преображении особую роль сыграл шрам, полученный в Саксонии, пролегший через бровь и дальше по щеке. Шрам выглядел так, словно по лицу прокатилась вытопленная со лба кровавая слеза.
Кутялкин несколько раз сменил одежду, оружие – в основном потому, что прежнее отбирали у него силой. Он чудом сохранил бумаги, которые передала ему Кох.
Внутри все вымерзло, вымерло. Спустя три месяца он мог соревноваться в жестокости, хитрости с кем угодно. Кутялкин не забыл, ради чего возвращался в Россию. Однако, эта цель потеряла объемы, вес, значение – просто вывеска, прибитая к душе.
Он часто думал – лучше бы я сдох в хранилище, лучше бы меня накрыло шальной миной. Все это время, долгих девяносто восемь дней, ему посчастливилось быть почти одному. Он не считал за людей тех, кого ему пришлось убить, обокрасть или тех, кто по доброй воле давали ему еду и приют.
Это были просто новые шрамы, отметины в душе, через которую теперь тоже пролегала дорога домой.
Танки втирали в землю кирпичи Ратушной башни. На её вершину забрался безумный горожанин–карбонарий и стрелял во всё, что шевелится.
Кутялкин видел – это наши танки, специальный карательный отряд армии, которая широким фронтом, от Северного до Средиземного моря, двигалась на Запад. Спецотряд зачищал неровности, оставшиеся после движения передовых групп.
Несколько тысяч фанатиков различного окраса (ветераны НАТО? польские ксендзы?) пытались отстоять город от «варварского нашествия», устроить партизанскую войну. Оплотом обороны они сделали Рыночную площадь. За трое суток штурма она превратилась в нагромождение камней, и фанатики сдались.
Кутялкин два дня дожидался тыловые части (Т-дивизию) в подвале Марьяцкого костела. Соваться под колеса рвущимся вперед штурмовым частям он не решился – разгоряченные вояки могли пустить в расход за просьбу, которую подготовил для них Кутялкин.
Всё это время земля дрожала, откликаясь на передвижение гусениц по польской земле. Если на сотню других бродяг, укрывшихся в подвале, это действовало угнетающее, то у Гриши содрогание земли будило что–то неопределенное. Усохшее до неощутимых размеров чувство надежды?
Он несколько дней ломал голову, как найти в войсках Андреева (то, что шеф Клуба самоубийц вместе со своими подопечными участвует в боевых действиях, Кутялкин не сомневался). Как добраться до ОСА для исполнения ритуалов мести?
Оказалось – отыскать Андреева гораздо проще, чем рассчитывал Гриша.
Кутялкин вынырнул из подворотни к двум БМД[114], припаркованным у колонн Суконного ряда. Сновавшие в арках военных приехали явно не только для того, чтобы усмирить случайного польского мятежника.
Эти приехали устанавливать гражданскую власть и проводить ревизию ценностей. Национальный музей Кракова был давно разграблен, вычищен до сухого остатка, но подтянутый полковник гонял офицеров, давая очень толковые указания, где еще поискать.
Полковник совершенно не удивился просьбе Кутялкина передать в штаб «агентурные данные» для Андреева Олега Семеновича. Он отошел к броневику и через радиостанцию запросил, числится ли в войсках Андреев О.С. Ответили быстро, с уважительными нотками.
Гриша не услышал звания и должности. Донеслось лишь слово «разведуправление».
Полковник взял у Гришы «донесение», прочитал, уточнил:
– Рукописи Бодлианской библиотеки?
– Так точно, – ответил Кутялкин. Полковник передал текст радиограммы радисту, козырнул и уже через плечо бросил:
– Григорий Александрович, вам помочь с возвращением?
– Я уже вернулся, – ответил Кутялкин.
Вертолет появился в установленное время, спустя сорок часов после отправки радиограммы. Он завис над площадью, с трудом нашел пятачок, свободный от нагромождения камней.
ОСА выпрыгнул в клубы пыли и безошибочно угадал куда идти. Гриша стоял у покореженного памятника Мицкевичу и ждал объект своей ненависти. Кутялкин все еще не верил, что Андреев клюнул на сообщение о готовности передать материалы Бодлианской библиотеки.
ОСА широкими шагами приближался.
Оглушить? Утащить в подвал? Там допросить по всем правилам военного времени? Ударить заточкой в горло?
Гриша не успел решить. Андреев прыгнул и обнял Кутялкина:
– Я всегда говорил – настоящий самоубийца найдет возможность вернуться с задания живым. Григорий Александрович, дорогой, если ты прошел, то и мы сможем. – ОСА кивнул на ревущую бронетехнику, поток которой не иссякая тек вдоль останков Рыночной площади. – Снова сможем.
– Зачем? – исподлобья процедил Гриша, освобождаясь из рук Андреева.
– Задача прежняя – победить. Ну и по мелочи – кормить голодных, защищать обиженных, культивировать плоды просвещения и лучшие достижения постиндустриальной экономики. Хе-хе. Возможно, делать это топорно и неумело. Но от души. Только так и умеем. Ну и еще чуть-чуть сверху – сохранить свою победу. В этот раз мы снова попробуем это сделать.
– Иногда мне кажется – если люди научатся сохранять достижения, история остановится, – Кутялкин прикинул, сможет ли уйти от сопровождающих Андреева, оставшихся сидеть в Ми-34С1. Лопасти вертолета, наконец, перестали вращаться.
– Тебе, наверное, много чего мерещится. Это потому, что ты не выпил водки, – Андреев протянул флягу. – За встречу. И за победу.
Гриша основательно глотнул обжигающего пойла. Вытер губы тыльной стороной руки. Андреев тоже приложился к фляге.
– Это у вас с Лешим игра такая? – Кутялкин прикинул, с какой скоростью сможет вытащить заточку из голенища обляпанных грязью сапог. – Спасатели херовы.
Заточка выручала не раз за последние месяцы. Когда на твоих руках появляется кровь, правда жизни приобретает совсем другой облик? История перекрашивается в новые цвета только кровью?
Сможет ли он опередить Ярыгина[115]? Кобура Андреева была расстегнута с того момента, как тот выпрыгнул из вертолета. Правая рука ОСЫ непринужденно пролетала у граненной рукояти. В левой он по-прежнему держал флягу, покачивая, взбалтывая, словно прикидывая, не глотнуть ли еще.
– Это у него игра. У меня жизнь. Помнишь – смертью смерть поправ?
– Вы оба так настойчиво пытаетесь узурпировать миссию Спасителя. Караете Содом и Гоморру. Коллекционируете в своих ковчегах редкие экземпляры. Офисных уродов, уродов, отрицающих жизнь, уродов, культивирующих уродов?
– Но кто–то из нас лжет больше, – Андреев подмигнул, застегнул кобуру. – Холодно, расчетливо лжет. Взвешивает, планирует. Не желает сдаваться и сдохнуть. А я умираю каждый день со своими ребятами. По три месяца просиживаю с ними в подвалах.
– Откуда Вы знаете про три месяца?
– Радиоигра с МИ-5. Они хотели, не поднимая шуму, пустить вас в расход. Мы объяснили, что всё равно пойдем на обострение. Начнем, как Лукашенко резать правду матку. Мало никому не покажется. Они дрогнули, попытались сыграть на опережение, первыми взорвали свои информационные бомбы. И понеслось.
Гриша почувствовал – ему стало так же плохо, как после предательства Мики.
– Вы боялись, что эти всемогущие кукловоды хорошо подготовятся и как по нотам отыграют очередной мировой катаклизм?
– Боялись и делали все, чтобы не допустить этого. И вовсе они не всемогущие, - в голосе ОСА промелькнула непривычная усталость.
- Почему вы втянули меня и Кох во всё это дерьмо?
Андреев пожал плечами. Глотнул из фляги:
- Нам нужны новые люди.
- Кто? – вскричал Гриша. - Homo Novus?
- Точно. Для того, чтобы победить в этой новой войне, нужны новые люди. Где их взять? Позаимствовать в эпопеях Лукаса и Озерова? Вот и приходится выплавлять из того, что есть - из огня в полымя бросать весь этот дерьмовый подручный материал. Некогда определять, кому какая температура и степень перегонки требуется. Сразу на максимальный режим. Потом новую форму под молотки и, если не рассыпятся, сразу в бой. Такая вот наука побеждать. Извини, если температура была чересчур высока.
- Расплющивать на бойне маленьких людей? Выковывать больших? Одного из дюжины?
Бугры на лице ОСА начали перекатываться под кожей. Туда-сюда, туда-сюда. Выражение оставалось бесстрастным.
- Слабо ради этого сдохнуть?
Кутялкин покачал головой. Бугры замерли на лице ОСА в несимметричном положении.
- Ну вот – значит, из одного маленького появился большой. Никакой усушки-утряски.
- Из двух. Ты забыл про Кох.
Бугры поползли дальше.
- Думаешь, мне легко было отправлять вас в Лондон? Прости меня, Саныч. Я выполнил все свои обещания. Мы сохранили твоих детей. Поверь, это дорогого стоит.
Холодное расчетливое сердце Кутялкина не устояло. С него словно сорвали смирительную рубашку.
– Вроде никаких сюрпризов у тебя по дороге быть не должно. Мои всё расчистили. Отсюда и до самого Минска. Я проедусь с беззаботными тыловиками, а ты возьмешь Отшельника[116], моих бойцов и дуй.
– Куда дуть? – растерянно спросил Кутялкин. Вмиг близорукими стали не только его слова, но и интонации, и движения.
– Чудак человек. Евгения Николаевна в 250 км отсюда. В Островце. Там медсанчасть Северной группы войск. Да не пугайся ты. Всё нормально. Здорова она. Тебя ждёт. Мальчик у тебя родился вчера. Так что придумывай имя, папаша, – Кутялкин помнил – его слезы закончились где–то под Бирмингемом, когда там сжигали местных ведьм. Несколько секунд он думал, что из его глаз течет кровь. Как у Кох, когда Георг полоснул ее ножом по лицу.
– Или хочешь привести себя в порядок перед встречей?
Вопрос был риторический. Гриша не ответил.
Тяжелое пыльное марево стояло над танковой колонной, ползущей на Запад. «Островец… Медсанчасть…. Олежек… Вот она высшая справедливость Андреева, о которой говорила Кох?».
ОСА что-то внушал Кутялкину, пока, придерживая за локоть, вел к Отшельнику.
– Впереди почти нет врагов. До самой Атлантики, – они синхронно подняли головы. Над Краковом на преступно низкой высоте прогремели три истребителя СУ-27. – Столкновения с нами не будет. Так, отдельные стычки типа краковских.
– Куда вы дели тех, кто готов сопротивляться? – Гриша попытался заглушить вопросом шум в голове «островец…у тебя родился вчера… придумывай имя…».
– Все они на боевом дежурстве. В рамках программы модернизации сил НАТО пушечное мясо типа эстонского спешно выведено в запас. Основная масса вооружения передана спецподразделениям. Они образовали свыше тридцати укрепрайонов со всеми возможными радостями – ПВО, четырехуровневые бомбоубежища, патрулирование береговых линий, системы подавления радиосигналов. Канада, Великобритания, Австралия. Мы туда не суемся.
– Когда мы прогуляемся по всем столицам, рассредоточимся, накормим голодных, спасем обиженных, эти спецы выползут наружу и вместе с недовольными гнидами всех мастей переварят нас. Перепишут историю. Оставшиеся педерасты и журналисты, которые сейчас таскают Моне из одних катакомб в другие, убедительно докажут, что русские – вандалы, все разрушившие, устроившие темные века. Тех, кто спасает от разрухи, голода и междоусобиц, забывают очень быстро. Все это повторяется, потому что мы не умеем воспитывать несуетливых очевидцев, жаждущих, готовых и способных донести правду.
Кутялкин вновь только промычал.
«Сколько раз ОСА декламировал эту агитку?».
Гриша с тревогой смотрел на покачивающиеся лопасти Отшельника. Ему казалось, что между ним и Островцом мириады неизвестных, непроходимых миров.
– Главное сражение впереди. Я хочу, чтобы после него и еще спустя пятьсот лет при слове «русские» не сводило скулы, люди не вздрагивали, им не хотелось плеваться как сейчас при слове вандалы, – ОСА помог Кутялкину забраться в вертолет, кивнул свои бойцам. – Я хочу, что при слове русские возникал священный, а еще лучше мистический ужас, желание вытянуться по струнке и никогда–никогда–никогда не думать о применении оружия.
«Почему они делают всё так медленно?», – Кутялкину казалось, что ОСА растягивает слова, а его подчиненные слишком вяло передвигаются вокруг вертолета. – Надо срочно подумать что-то о своей семье. О Шняге».
Думать о близких не получалось. Зона головного мозга, ответственного за память о них, все еще была недоступна.
– Прости меня, Саныч, – вновь извинился ОСА и добавил. – Двое суток на помывку. Потом жду тебя. Разведуправление северной группы войск. Ты же знаешь, только это настоящая жизнь – умереть за что–то, имеющее или имевшее смысл. Через десять дней мы будем там, где похоронена Кох. Обещаю. Поставим ей памятник.
«Еще одна высшая справедливость? Убрать неудобного для общества человека. При этом состричь все возможные бонусы. Потом лицемерно возвести покойника на пьедестал».
Двести пятьдесят километров. Островец. Медсанчасть.
ОСА говорил что-то еще, но Кутялкин уже лихорадочно рассчитывал. Сколько это времени? Вдруг это ловушка? Получится ли долететь без дозаправки? Как пройти от места посадки к больнице? А если вокруг не окажется никого русскоговорящего?
Прорвой пустяковых вопросов он отгораживал себя от действительно важного. Гриша боялся подумать: «Будут ли там другие бублики? Где они? Готов ли я показаться перед ними со всем своим багажом – хранилище, Фишгард, кровь и отчаяние? Как Шняга очутилась в расположениях Северного фронта? Андреев специально вывез её, чтобы торговаться, если я сломаюсь, если начну упрямиться насчет рукописей? Как долго ОСА и Леший будут бороться за мою душу? Может и не требовалось Развиртуализации? Может мир еще долго мог сносно существовать в своих иллюзиях?».
Гриша боялся подумать о том, что он боится подумать.
«И главное – почему он не спрашивает о главном?»
– Бумаги, – прохрипел, не выдержав, Кутялкин. Он достал из-за пазухи записи Кох. – Бумаги, – повторил он и протянул Андрееву стопку измятых засаленных листков. Почти на каждом из них темнели пятна крови.
ОСА долго смотрел на них, потом перевел взгляд в глаза Кутялкину, потом выражение его лица стало холодным и отстраненным.
– Оставь себе. Я уже получил государственные награды за успешное выполнение операции, – сказал он и добавил. – Вернешь, когда допишешь, всё, что было и всё, что будет.
Потом загрохотал двигатель Отшельника. ОСА махнул рукой и пошел в сторону магистрали, по которой двигалась техника. На Берлин. Снова на Берлин.
Глаза его оставались сухими.
Если мы победим, это будем уже не мы? Почему последняя линия нашей обороны всегда пролегает на острие наших атак? Потому что, стоит нам ненамного отступить, мы сразу забываем, кто мы и для чего живем? И тогда мы проигрываем.
Отшельник снижался над Островцем, а Гриша никак не мог выйти в зону сознания, которая тысячу лет назад тысячу лет подряд производила многочисленные мысли о семье. Зона не работала.
Получается я больше не сопровождающий, не раздражающий фактор? Я постепенно становлюсь переписчиком истории начинающегося мира? Смотрящим?! Меня назначили? Я сам завоевал это право? Моя история станет самой правдивой? Я найду слова, чтобы изложить многогранную правду, чтобы ее не затмила многоголосая ложь?
Отшельник спикировал на площадку в кольце пятиэтажных зданий. Гриша заметил флаги с красными крестами.
В сущности, все мы переписчики. День за днем выводим невразумительное, в чем и сами не вполне смыслим, что и сами не вполне понимаем. Видим в окружающем несуществующие смыслы, оглянувшись, не можем толком прочитать то, что переписали, а порой просто сдули у других переписчиков. Иногда нам не хватает способности видеть. Тогда мы малодушно придумываем и приукрашиваем реальность.
Перекрикивая гул двигателя, пилот неразборчиво орал слова. Он улыбался во всю пасть и энергично тыкал во что-то прямо за лобовым стеклом Отшельника. То ли поднявшаяся пыль, то ли темные пятна перед глазами мешали Кутялкину увидеть это.
Иногда нам удается читать между строк сумбурного текста жизни. Сами живем – сами не можем разобрать, зачем. Может, мы хотим читать между строк? Ради этого и суетимся, вгрызаемся во все, что кажется непонятным и переписываем реальность на свой лад?
Гриша наконец рассмотрел темное пятно перед глазами. К вертолету бежал Ромка. Старший бублик. Вида его хитрой улыбающейся физиономии на ножках было вполне достаточно, чтобы вернуться домой.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Оглавление
[1] Не следует «шить» Г.А.Кутялкину уголовную статью за национальную нетерпимость. Он именует мордвой выходцев из неопределенного, умозрительного, абстрактного Мордора – царства зла и всяческих угроз спокойному, не воинственному человечеству.
[2] Я не ел шесть дней (фр.).
[3] Песня звучит в кинофильме «Приключения Буратино».
[4] Популярная песня А.Пугачевой.
[5] Строки из песни «Первоклашка», более известной вступительным:
Первоклашка, первоклассник, у тебя сегодня праздник,
Он серьезный и веселый, встреча первая со школой!
[6] Левое полушарие отвечает за логику и анализ, оно анализирует все факты. Числа и математические символы также распознаются левым полушарием. Информация обрабатывается левым полушарием последовательно по этапам.
[7] Бывший глава Международного валютного фонда (МВФ) Доминик Стросс-Кан, содержащийся под домашним арестом по обвинению в изнасиловании горничной в американском отеле, перед арестом подозревал, что против него готовится заговор с участием Франции и России.
[8]
[9] «разглашение содержания этого документа могло бы привести к нежелательной и опасной панике среди населения»
http://www.vesti.ru/doc.html?id=692770
[10] И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Б.Пастернак. 1946.
[11] Эшеры – сетевые консультанты, помогающие расстаться с жизнью
Все те, кто не понимает целей и задач a.s.h, презрительно называются "shiny happies" и троллями
http://www.membrana.ru/articles/internet/2003/02/03/200000.html
[12] Существовавший в реальности клуб Страдающих неизлечимыми сердечными болезнями имеет на своем счету более сорока человек, окончивших свою жизнь под веселые звуки музыки, карты и вино
http://www.suicidemethods.net/pix/listpix.htm
http://www.orgdosug.ru/pub.php?pid=2384&cid=216
[13]
[14]
[15]
[16]
[17] Уильям Питт, 1–й граф Четэм — 10–й премьер–министр Великобритании с 1766 по 1768 (выпускник Оксфорда)
[18] Краледво́рская ру́копись (чеш. Rukopis královédvorský, RK; нем. Königinhofer Handschrift) — одна из самых знаменитых подделок в области славянской литературы и фольклора, тесно связанная с Зеленогорской рукописью (общая аббревиатура RKZ).
[19]
[20]
[21]
[22]
[23]
[24]
[25]
[26]
[27]
[28] Подробнее А.Терехов
[29]
[30]
[31] Даново колено
[32]
[33]
[34]
[35] В 2006 году британские и австрийские учёные подсчитали, сколько весят некоторые страны. Они основывались на данных о толщине земной коры каждой территории. По их данным, Великобритания весит 24 000 000 млрд тонн, а самый тяжелый город Англии — Оксфорд. Там километровый участок земной тверди весит 140 000 тонн
[36] http://ru.wikipedia.org/wiki/%D1%E8%ED%E4%F0%EE%EC_%D2%F3%F0%E5%F2%F2%E0
http://ru.wikipedia.org/wiki/Копролалия
Вероятно Кутялкин сходу ставит Наталии Кох диагноз – заболевание синдромом Туретта или копролалией.
Если с 1885 по 1965 годы во всем мире было зарегистрировано лишь 50 случаев этого заболевания, к 1970 году – около 200, то к началу третьего тысячелетия число одержимых "синдромом сквернословия" начало стремительно увеличиваться. Сегодня ученые говорят, что "в общей популяции проявления синдрома Туретта есть у трех процентов населения". То есть частота этого заболевания в 30 раз выше, чем считалось раньше.
[37]
[38] А.Толстой «Гадюка»
[39] Як-40 по кодификации НАТО называется Codling («Мелкая треска»)
[40]
[41] Современная мантия происходит от roba (старинная мантия), которую носили под cappaclausa (церковное одеяние), напоминающее длинный черный плащ. В ранее Средневековье все студенты в университетах имели духовный сан и должны были носить cappa или другую клерикальную одежду черного или другого темного цвета.
[42]
[43]
[44]
[45] Банк «Грингортс» в сериале «Гарри Поттер» создавался по образу и подобию Бодлианской библиотеки
[46]
[47]
[48]
[49]
[50] Библиотека была построена на средства Томас де Кобэм, епископа Вустера, но была еще не завершена, когда он умер в 1327 году. Томас создал при университете небольшое собрание книг, прикованных к полкам цепями во избежание их выноса за пределы здания
[51]
[52] Началом Средневековья считается крушение Западной Римской империи (империя прекратила своё существование 4 сентября 476 года, когда Ромул Август отрёкся от престола). Относительно конца Средневековья у историков нет единого мнения. Предлагалось считать таковым: написание "Комедии" Данте Алигьери (1321), падение Константинополя (1453), изобретение книгопечатания (середина XV века), открытие Америки (1492), начало Реформации (1517) или начало Английской революции (1640). Однако любая периодизация Средневековья носит условный характер
[53]
[54] С.Кинг
[55] легкоплавная насадка к системе пожаротушения, которая, вскрываясь при начальной стадии возгорания, обеспечивает подачу огнетушащего состава (например, тонкораспыленной воды) на очаг возгорания.
[56]
[57]
[58]
[59]
[60]
[61]
[62]
[63]
[64]
[65] Третий отдел оперативного управления сформирован в середине 20–х гг. двадцатого века. В период существования Советского Союза он отвечал за разработку объектов стран Восточного блока ("Группа русской орбиты"). Отдел обеспечивал координацию деятельности на этом направлении всех национальных (правительственных) учреждений и всех подразделений разведки. Особо тесный контакт поддерживался с департаментом, отвечавшим в МИ–6 за выработку заданий. В период Второй мировой войны информация о самом существовании третьего отдела, работающего против СССР, была классифицирована как совершенно секретная. Однако главным лицом, ответственным за борьбу с коммунистическим проникновением, в этот период был советский разведчик Ким Филби.
После фултонской речи английская разведка стала основным инструментом психологической войны. Наряду со специальными политическими акциями в понятие "психологическая война" руководство МИ–6 включало и акции по террору, диверсиям и саботажу.
http://nvo.ng.ru/spforces/1999–10–22/gentlemen.html
Российское направление останется приоритетным в работе спецслужб Великобритании
[66]
[67]
[68]
[69] Викиликс
[70] Может статься, человечество всегда на протяжении долгих спокойных эпох таит под бытовой поверхностью обманчивого покоя, полного сделок с совестью и подчинения неправде, большие запасы высоких нравственных требовании… Стоит поколебаться устойчивости общества, достаточно какому-нибудь стихийному бедствию или военному поражению пошатнуть прочность обихода, казавшегося неотменимым и вековечным, как светлые столбы тайных нравственных залеганий чудом вырываются из-под земли наружу. Люди вырастают на голову, и дивятся себе, и себя не узнают,— люди оказываются богатырями (Б.Л.Пастернак)
[71]
[72]
[73]
[74]
[75] Кутялкин имеет в виду серию переворотов в странах Северной и Центральной Африке – Тунис, Египет, Сирия, Ливия
[76]
[77] Fishguard (на валлийском Abergwaun (Абергуайн), что означает «устье реки Гваун») является прибрежным городом в Пембрукшире, на юго–западе Уэльса, с населением в 4 тыс. человек.
[78] http://ru.wikipedia.org/wiki/SCAR
[79] Теория Футюха
[80]
[81]
[82]
[83]
[84] Передача (?) времен
[85]
[86] http://ru.wikipedia.org/wiki/М–16
[87]
[88]
[89]
[90] http://ru.wikipedia.org/wiki/Галлоглас
[91]
[92]
[93] http://ru.wikipedia.org/wiki/Миномёт_L16
[94]
[95]
[96] ряд горных цепей в Великобритании, отделяющие Уэльс от Англии и занимающие основную часть полуострова Уэльс.
[97]
[98] http://ru.wikipedia.org/wiki/IMX–101
http://ru.wikipedia.org/wiki/BAE_Systems
[99] соглсно легенде внук энея брут переправившись уничтожил там всех великанов
[100]
[101]
[102]
[103]
[104]
[105] Дословно –
«свирепое
перекати-поле»
от фр. Féroce
[106]
[107] Система MOPMS (Modular Pack Mine System) малогабаритные переносные контейнеры с минами. Одно из технических решений системы – выброс мин управляется с помощью радиостанции М–71RCU. С помощью пульта управления оператор может посылать электроимпульсы, удерживая под своим контролем более десятка мин. Оператор может задавать минам время самоликвидации в 4, 8, 12 и 16 часов и другие условия самоликвидации. Дальность управления 1–3 км
[108]
[109]
[110]
[111]
[112] в германо-скандинавской мифологии женщины, волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов.
[113] В.Полозкова
[114]
[115]
[116] Ми-34 (по кодификации НАТО: Hermit — «Отшельник»)