Новая, после десятилетнего перерыва, книга владимирского писателя, которого называют живым классиком русской литературы. Минималист, мастер короткого рассказа и парадоксальной зарисовки, точного слова и поэтического образа – блистательный Анатолий Гаврилов. Книгу сопровождают иллюстрации легендарного петербургского художника и музыканта Гаврилы Лубнина.
v 1.0
© А. Гаврилов, 2021
© Е. Попов, предисловие, 2021
© Г. Лубнин, иллюстрации, 2021
© ИД «Городец», 2021
Анатолий Николаевич Гаврилов родился в 1946 году на берегу Азовского моря в древнем городе Мариуполе. Который в 1948 стал советским городом Ждановым, а теперь называется Мар
Составной частью мифа о Гаврилове является твердая уверенность многих уважающих его литераторов, что он
Интернет лишил его профессии, но он же дал Гаврилову второе дыхание. Вот уже много лет, практически ежедневно, он публикует в Фейсбуке[1] странные, призрачные миниатюры, которые, на мой взгляд, рано или поздно составят огромную умную книгу. И то, что вы сейчас читаете – лишь малая часть ее, выловленная из фейсбучного хаоса молодым, но уже весьма зрелым и тоже
Ибо мало, коротко и как бы нехотя пишущий Гаврилов стал одним из самых ярких выразителей нашего времени, оказавшись глубже, серьезнее многих шустрых своих современников. И реализовав тем самым лозунг, выдвинутый еще в 1957 году во время первой советской «перестройки», именовавшейся «оттепелью», юным тогда поэтом Евгением Евтушенко:
Ведь художественная литература – не «проблемы», не «идеи», а
Искусство, человек, государство. Государство, искусство, человек. Человек, государство, искусство. В человеке всё должно быть прекрасно и готово к войне.
Нужно учить русскую народную речь. В связи с чем нахожусь под навесами рынка имени Чайковского. Были Артур, Герман, Павел, другие. Чайковский никогда не бывал во Владимире, но памятник ему стоит. Он дружил с Танеевым. Памятник Танееву стоит у филармонии. Но мы отвлеклись. Итак, мы под навесами рынка Чайковского. Ночь, кто-то играет в нарды, кто-то – в домино. Кто-то пьет пиво, кто-то водку. Всё нормально. Спокойной ночи.
Театр еще существует. Нужно ходить в театр. Даже если это бессмысленно.
Страна большая. Проблем хватает. Их всегда было много. Впрочем, всё под контролем. Есть развитие. Есть инакомыслящие. Есть СИЗО, тюрьмы, прочее. А вы кто такие с вашими претензиями?
Нас ожидает Ренессанс. Готического стиля. И страсти по Матфею. И уличные беспорядки. И прочее. Никто не звонит, не приходит. Что ж. Ничего не поделаешь. Но вот кто-то звонит. Но связь кончилась. Кончилась связь. Деньги кончились. Что ж. Связь еще восстановится. Мы еще встретимся. Зрелища есть, но нужно сходить за хлебом и прочим. Оттепель, туман, темно. Нужно было раньше выйти. Никто не трогает тебя. Ничто не трогает.
В аудиторию входит доцент. Долго и пристально смотрит на студентов, подходит к окну и смотрит в окно. Потом с трудом и не без отвращения произносит слово «экзистенциализм», после чего уже более легко говорит о соцреализме. Он был парторгом Литинститута.
Ехали ночным поездом. У меня украли чемодан. Разместились в общежитии. Работали от зари до зари. В глазах темнело. Наступила осень. Сады облетали. Яблоки мы повезли продавать в Омск. Там была уже зима. На заработанные деньги я купил костюм и женился.
Хочется сделать что-нибудь из металла, что-то полезное и красивое, и я сделал из желтой жести заколку для волос, и она была похожа на золотую, и я подарил ее N и сказал, что она золотая, и она сначала поверила, а потом обиделась, но мы продолжали встречаться, а потом поженились. В процессе дальнейшей жизни я продолжал и продолжаю выдавать жесть за золото, и что-то изменить уже вряд ли возможно.
Приехали гости. Они были в джинсах и в темных очках. Они скептически всё осмотрели и что-то сказали, а потом мы сели за стол, которого не было.
Оттепель, пасмурно, скользко. Она жарит рыбу, он лежит на диване. Он дал объявление о реставрации старинной мебели. Пока никого, ничего. Нужно уметь ждать. Сегодня – ничего, а завтра – чего. Ничего, что он ничего не смыслит в этом деле. Главное – желание. Умение придет по ходу дела. Будут еще и рококо, и барокко, и ампир, и прочее.
Его нужно взять. Не так всё просто. То он в оркестре играет на барабане. То беседует с Президентом о развитии общества. То на сцене изображает Гамлета. То сидит в тюрьме. Ничего не пойму. Пожалуй, пойду в отставку.
Сейчас работаю над партитурой «Птицы весной». Я – учитель композиции. Это когда соединяешь звуки в музыку. Я против уловок, ухищрений и холодного мастерства. Музыка не должна услаждать и потворствовать. Я требую от учеников бескомпромиссности. Они боятся меня. Они считают меня сумасшедшим. Они надо мной смеются.
– Чем занимаешься?
– Работаю на ударных. Барабаны. Пока что дома. Возможны приглашения в престижные группы. Бью днем и ночью.
– Как соседи?
– Обыватели всегда недовольны, им бы спать, жрать и прочее.
1987 год, дом отдыха театральных деятелей «Братцево», осень, вечер, двое сидят за столом, водка, селедка, говорят про театр, литературу, музыку. Центр окружности не принадлежит окружности. Окружность не принадлежит центру. Усилить ум. Жернова работают, а муки нет. Впрочем, ничего нового.
Работаю в музыкальной школе, преподаю флейту. Жена работает кем-то в каком-то департаменте, иногда является домой ночью, то смеется, то плачет, никак не может уснуть, просит поиграть ей на флейте, и я играю, и она засыпает. Жена храпит. Это мешает мне сосредоточиться на вопросах хрен знает каких, но это очень важно для всех.
Оттепель, туман. Мне всё равно. Играю на бирже. То быки, то медведи. Кто знает, тот понимает. А кто не знает – тому и не нужно. Ни слов, ни музыки. Только ставки. Отбросив всё остальное. Тут либо ты, либо тебя.
– Что вы можете сказать о восьмой симфонии…
– Я ненавижу музыку…
– А, скажем, это… как его… поэзия… философия… театр… кино…
– Оставьте меня в покое.
– А вы, собственно, кто?
– Никто.
– Вы еще живы?
– А вам-то какое дело? Я пока еще жив и предлагаю вам выпить со мной водки.
– Спасибо. На службе не пью.
– Выпьем, и я отвечу на все ваши вопросы.
– Даже не знаю.
– Тогда – оревуар.
Авторский вечер в большом зале консерватории имени Чайковского. Музыка друга юности, композитора N. Его жизнь ушла на борьбу за квартиру, на борьбу с тривиальностью, прочим. Его музыка всегда вызывала во мне отвращение. Я никогда не говорил ему об этом. После его музыки в большом зале консерватории имени Чайковского я сказал, что был потрясен, и обнял его. А потом было застолье в его новой квартире, и я провозглашал тосты в честь моего друга, а потом все разошлись, а мы прогулялись по зимней ночной Москве, а потом вернулись домой.
По дороге домой из библиотеки спросил у незнакомой девушки, как ей Хорхе Луис Борхес, она ответила: «Усраться и не жить».
Моя мать говорила, что я рожден для тюрьмы. Жизнь проходит в ожидании предсказания. Пьешь, боишься других, особенно себя.
О Швейк! А потом были шейк, буги-вуги и прочее. И жизнь продолжается, кто-то помог мне дойти домой и хотел войти ко мне, но мне никто не нужен, гудбай, мне не нужны ваши откровения, спокойной ночи.
Не берись за работу круто, входи в нее исподволь. Работай ровно – работа приступами, сгоряча портит и работу, и твой характер. Не работай до полной усталости. Посиди, полежи – и снова за работу. Не хвались своими удачами. В случае неудачи не горячись, посиди, полежи и еще круче возьмись за работу.
– Как прозвучала твоя музыка?
– Какая?
– Там что-то для флейты… фортепиано… что-то про море, песок, слезы… что-то на стихи какого-то японского поэта… этот, как его…
– Исикава Такубоку.
– Я там был!
– Где?
– Ну, это… как его…
– Понятно. Наверное, выпить хочешь?
– За кого ты меня принимаешь?
– Ну, ладно, выпьем за музыку, которая уже никому не нужна.
Они сидели, выпивали, о чем-то говорили. Один находил в прошлом рай, другой – ад.
Мнимая тишина. Мнимые цветы. Мнимые антибиотики. Мнимое мироздание. Мнимая жизнь. Главное – упорство в достижении мнимой цели. Ни слов, ни музыки. Сжата рожь, не поют соловьи. Море мерзнет, не море, а mori. Дни проходят торжественным маршем и падают за сараем.
Они молча прогуливаются, делая вид, что прогуливаются. Но есть признаки беспокойства. Это беспокоит прогуливающихся. Они делают вид, что их нет.
– Ты давно в этом городе?
– Давно.
– Как тебе город?
– Город как город.
– Тебя здесь били?
– Неоднократно.
Нужно что-то делать… нужно преодолеть… нужно сосредоточиться… нужно собраться… нужно преодолеть страх перед тьмой и выйти в уборную… она у забора… ну, давай… дальше уже невозможно.
Хочется жить так, чтобы исправить ошибки, в связи с чем купил ватрушку и съел ее.
– Чем занимаешься?
– Работаю на ударных. Когда-то работал в группе «Эндэнделиз крайс», потом группа распалась, а я до сих пор вечерами работаю на ударных.
– Где?
– Дома.
– Как соседи?
– Они в восторге.
Сейчас работаю над рассказом, который, думаю, не останется незамеченным, а начинается он так: «Светало».
Ночь, кухня, двое за столом. Давно не виделись. Один трезвенник, другой алкоголик. Спиртного нет и не будет. Трезвенник о чем-то говорит, но алкоголик его не слышит. Трезвенник идет в туалет, алкоголик уходит в поисках спиртного. Больше они никогда не виделись.
Зима, простужен, на улицу не выпускают. У меня много книг. Я много читаю, в основном русские народные сказки. Рядом в лесу живет одинокий волк. Иногда он приходит ко мне поесть и погреться, мы играем с ним в шахматы, а потом он снова уходит в лес.
Сочинение. Тема – нравственность. Изложение темы. Нравственность – это то, что… Многоточие, запятая, тире, точка, тире, спасите наши души, далее многоточие.
Архитектор сказал, что мой дом будет в стиле модерн. Я заплатил ему за проект. Появились прораб и строители. Я выплатил им аванс. А потом они все куда-то исчезли.
Оттепель. С рюкзаком за плечами. Месит снежное месиво. Движется в сторону рынка. Что-то купит на рынке. С кем-то поддаст. О чем-то поговорит. Не успел оглянуться – уже темно. Пожалуй, домой пора.
Музыка, сочинения, жизнь и позор, скромная жизнь, скромные аплодисменты.
У парадного уже стояли, духовой оркестр исполнял прелюдии Баха, прелюдии кончились, директор поздравил всех с первым сентября и сказал, что осенью всегда хочется чего-то необыкновенного, процитировал Пушкина, расстрелял оркестр и уединился, некоторое время он ничего не делал, а потом лег спать.
Чего-то хотелось: не то Конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать.
Ни людей, ни зверей, ни птиц, ни насекомых, только запах первого снега, дождя и пропан-бутана. Ожидается снег, ожидается приход человека, которого не хочется видеть.
Снег выпал ночью и лежит до сих пор. Ветер, скользко. Падений бояться не нужно. Всякие падения уже произошли… Куда-нибудь дойдем, впрочем, известно куда.
На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались.
Погода сегодня что и вчера. Видел у помойки борьбу кота с голубями за что-то съедобное, и он уже победил, но тут налетели вороны, и кот убежал. Купил в магазине продукты питания. Прогулялся вдоль гаражей и забора бывшей воинской части. Вернулся домой и лег спать.
Президент не понимает, что происходит. В чем, собственно, дело? Чего они хотят? Ночь, мысли о Государстве и о том, куда бежать. Позже выяснилось, что президент был пьян. Пил он не всегда, только в ответственных случаях, когда нужно было принимать значимое для Страны решение.
Купил продукты питания. Далеко никуда не ходил. Вернулся домой и лег на диван. И тут возникают проблемы с воспоминаниями. И тут ничего не поделаешь. Так и маешься. А потом все же уснешь. И наступит новый день, и все повторится.
Гитара из фанеры звучит иначе, чем из палисандра. Сервант куплен в условиях товарного дефицита. Не у каждого такой сервант. Он на ножках. Он может уйти. Не уходи, я тебя умоляю!
– Рад тебя видеть.
– Взаимно.
– Что будешь?
– Что есть, то и буду.
– А я бросил пить.
– Один я пить не буду.
– Тогда – что?
– Тогда почитаю тебе свои стихи.
– Тогда я, пожалуй, выпью и пойду домой.
Сегодня пятница. Пасмурно, дождя и ветра нет. Пока еще не выходил. Вчера купил фундук и какую-то древнюю рыбу. Орехи нужно лущить, а на древнюю рыбу страшно смотреть. Вспоминается разное. То Евгений Попов, то Эдуард Русаков, то кто-то еще. Пасмурно, дождя и ветра нет. Нужно вынести фундук и древнюю рыбу на прокорм птицам и прочим.
Сейчас не скользко, так как плюс градусов, наверняка еще будет минус, и тогда будет скользко, и тогда возможны падения, в связи с чем уже сейчас нужно учиться правильно падать. Евгений Попов считает, что падать никогда не поздно.
Вот я и стал отцом. Теперь нужна нянька. Перед сном я рассказываю ребенку про ужасы. Он боится и плачет. Тогда я говорю про юриспруденцию, он все равно плачет и боится.
– Ты откуда?
– Из Молдавии я.
– И куда?
– Во Владимир.
– Насовсем?
– Насовсем.
– Почему?
– Не хочу говорить об этом. А ты куда и откуда?
– Во Владимир я, из Мариуполя.
– Насовсем?
– Насовсем.
– Почему?
– Не хочу говорить об этом.
– Да вот и Владимир, пора выходить.
– Да вот и Владимир, пора выходить.
– Нужно выпить.
– Непременно.
Не всегда покупаешь то, что нужно. Впредь нужно записывать. В данный момент чихаю, так как выпил. Но мы еще встретимся. Главное – не упасть. Ну, не впервой. Рядом – диван.
У нас солнечно, минус один, ветра нет, из птиц только голуби, местами скользко, информация бесплатная.
– Как прозвучала твоя музыка?
– Как-то прозвучала.
– Отклики есть?
– Есть.
– Какие?
– Какие-то.
– Тебе все равно?
– Мне уже все равно.
Ему кажется, что его уже нет. И ему хорошо. Но не так все просто. Он еще не достиг высшей точки чего-то. Еще, говорят, нужно немного помаяться, а как там уже будет, кто его знает.
Нужно разобраться с самим собой. Этому свитеру уже сто лет. Сервант значительно моложе. Нахожусь сейчас дома. Информация не для всех. Мало ли чего. Впрочем, нужно все же выйти. Но прежде нужно разобраться с самим собой. Никогда не разберешься, пожалуй. Лучше скушай горохового супа и ложись на диван, а дальше посмотрим. Все происходит между тобой и тобой самим. Так кто-то сказал, я за него не отвечаю. Я простой человек. Тем не менее не всегда понимаю, что мне нужно. Пожалуй, нужно выйти на лыжах. Снега нет, но это не столь важно. Люди смеются, и пусть смеются.
Минус пять, поехал в Суздаль по поводу работы, там сказали, что уже взяли, поехал в Юрьев, там уже тоже взяли, поехал в Боголюбово, там женщина вдруг замахала руками и сказала, что мне лучше быстро уйти, так как ее муж только что вернулся из тюрьмы.
Погода сегодня – лужи замерзли. С яблони упало очередное яблоко. Пасмурно, холодно, ветер. Ни с кем не встречался. Никому не угрожал, и никто не угрожал. Никто ничего не предлагал, равно как и я. Прогулялся в сторону СИЗО и церкви, и вернулся домой, и лег спать, а что еще делать. Прости, отец. Тебя уже нет. Я помню все свои прегрешения. Надеюсь на понимание и прощение.
Утро холодное, земля холодная, небо холодное, никого, ничего, но вдруг что-то появляется и хладнокровно расстреливает хладнокровных.
Погода что и вчера, нет смысла выходить, тем более, что уже выходил, а если есть возможность не выходить, то и не выходи, особенно при сильном ветре, когда легко упасть.
Няня уволена за прогулы и пьянство.
– Куда-то ходишь?
– Хожу в магазин.
– И всё?
– И всё.
– А все остальное, не магазином ведь жив человек?
– Согласен.
– И что?
– Есть время куда-то ходить, есть время, когда уже никуда ходить не хочется, а магазин – это необходимость.
– А, скажем, выпить?
– Ну, это еще остается.
– С кем-то выпить, поговорить.
– Это уже прошедшее время.
Облачность. Ночью сквозь облачность временами – Луна. Прогноз обещает ночные заморозки. Читаю П. Елохина «Глиняный свисток» и А. Леонтьева «Москва, Адонай!». Хожу в магазин за продуктами питания. На яблоне осталось одно яблоко.
Плюс два, снег, купил вымя.
– Давно не бывал в Мариуполе?
– Давно, там никого не осталось.
Плюс три, пасмурно, ветер холодный, купил хлеб и квас, до пенсии еще шесть дней, нужно держаться.
Список тех, кого он предал. Страшно. Потом он ухмыльнулся и подумал о тех, кого еще можно предать.
Дождя уже нет, но ветер продолжается. Деревья, собственно, уже спят. Не всё купил в магазине. Альцгеймер.
Нужно есть то, что есть. Все полезно, что в рот полезло. Впрочем, ветер, листья, и во дворе никого нет. Сумерки погоды и вообще. Но мы еще встретимся, оревуар.
Все уже выпито, съедено, рассказано, выблеватино. И что теперь? Впрочем, жизнь продолжается. Жизнь прекрасна.
Солнце яркое, но ветер холодный. Солнце может когда-то погаснуть. Мимо окна пробегает чей-то кабан. Суслики живут в норах. Жизнь дятла проходит на дереве. Не все еще убрано с полей. Не все еще украдено. Снотворность азалептина усиливается алкоголем. Подул ветер, посыпались листья. В сарае хрюкает свинья. Виноград созрел, но он никому не нужен, по степи мчится перекати-поле и возносится к небу, капитан смотрит в бинокль и ничего не видит, надвигается шторм, не все спасутся, по улице бродят киники, перипатетики и бандиты, ночь, улица, фонарь, аптека, и пьяницы с глазами кроликов «ин вино веритас» кричат. Перевести на английский. В сарае хрюкает свинья. A pig grunts in the barn. Выпил самогонки и лег спать.
Свинья – это звучит гордо.
Нахожусь в Лос-Анджелесе по случаю вручения премии за исполнение песни… забыл, но это неважно, премия Грэмми, а также Президент поздравил меня с Днем дипломатии.
Вернулся домой. Прогулялся по темным улицам, вернулся домой. Дома обычно. Не знаешь, что делать дальше. Раньше знал, а теперь не знаешь. Бутылка пустая. Ветер дует в нее, выдувая нечто свое. Корни деревьев переплетаются и хотят что-то сказать. Не так все просто. Не говоря уж про небо. Про спиртное – банально. И все же.
Николай Мамонтов из третьего подъезда уезжает на дачу и будет там до холодов.
Пошел на речку. Там кто-то утонул. Кто-то его вытащил и стал откачивать. Он ожил и спросил – зачем?
Никуда сейчас не могу пойти, так как курьер должен в течение дня доставить мне то, что я заказал, собственно, и пойти особенно некуда, да и, собственно, дождь.
Дождь кончился, можно выйти, прогулка в районе тюрьмы, тюремные чувства.
Вчера было двадцать пятое апреля, а сегодня уже двадцать шестое. Будучи в Мариуполе, я заметил, что там тяжело дышать, но люди живут, дышат и даже смеются.
Давно нигде не бывал и не нужно. Горы, леса, моря – эка невидаль. Здесь живи. Не выходи – там Космос. Там известно что. Покушай горохового супа и на диван ложись. Осталось немного.
Человек в полицейской униформе курит, беседует с кем-то по смартфону. Он вчера заходил. Он ищет кого-то. Я ответил, что не знаю. Возможно, он ищет меня. Грехов у меня много. Ну, не будем об этом. Давно нигде не бывал и не нужно. Вот скоро приедет Евгений Попов. Он не курит, не пьет. Дальше не знаю.
Позвонил какой-то человек. Он сказал, что я, как ветеран, могу иметь послабления в смысле оплаты за телефон. Приятно, но несколько беспокоит. Хотел поехать купаться на Нерль, но передумал, так как сосед сказал, что пока что там много утопленников. Потемнело. Возможна гроза, а посему лучше сидеть дома и ни о чем не думать.
Он где-то учился. Он служил в РВСН, где хотел застрелиться, но передумал и дослужился до сержанта. Потом он где-то работал. Потом он где-то заочно учился. Потом он женился. И стал выпивать. Он и сейчас выпивает. Лежал он в разных больницах. Когда-то у него были дача, велосипед, машины «Запорожец» и «Нива», а также мотоцикл «Ява». Сейчас ничего этого нет и не нужно. Сейчас он смотрит в окно на яблоню. На яблоне осталось два яблока и много желтых листьев.
Ин вино веритас.
Аминь.
– Чем занимаешься?
– Ничем.
– Совсем ничем?
– Совсем ничем.
– А ведь когда-то занимался.
– Занимался.
– Ты ведь когда-то занимался химией.
– Занимался.
– Ты был в ряду выдающихся химиков двадцатого века.
– Юношеские фантазии.
– Но ведь…
– Юношеские фантазии.
– Что теперь?
– Ничего.
– Совсем ничего?
– Совсем ничего.
Утро, физзарядка, прогулка по двору. Завтрак – икра, овощи, фрукты, кофе, виски. Виртуальное общение с друзьями. Прогулка по двору. Виртуальное общение с друзьями. Обед – суп брокколи, шашлык, овощи, фрукты, виски. Послеобеденный сон. Прогулка по двору. На вопрос начальника ответил, что всё в норме. Виртуальное общение с друзьями. Ужин легкий, бокал кьянти. Прогулка по двору. Еще бокал кьянти. Легкая музыка, сон. Все-таки жизнь прекрасна.
Долго блевал. Страшно болит голова. За всё приходится платить. Дело не в том, чтобы пить и падать, дело в том, чтобы пить и мыслить.
Я трезво мыслю.
Ж. плохо учится. Угрожает сжечь квартиру. Он лепит из пластилина одноклассников и вешает их. Вечерами я никуда не хожу, играю на синтезаторе.
Сегодня уже не так ветрено и скользко, как вчера, ходил в магазин, купил азово-черноморские бычки, обжаренные в томатном соусе, знак качества, только свежий улов, масса нетто 240 грамм, изготовлено в Темрюке, а также спички, изготовленные в Череповце.
Плюс двадцать. Преждевременная жара. Выпил квасу. Зазеленели кусты, деревья, появились мухи, шмели, бабочки. Некоторые из деревьев были здесь еще до моего рождения. Кошки во дворе. Дети. Машины, прочее.
Пришла весна, цвели дрова и пели лошади. Медведь из Африки приехал на коньках. Колхозный бык наяривал в баян. Чечетку бил парализованный кабан.
Дорога к морю через сосновую рощу. Вода чистая, но еще холодная. Но есть чача. Согрелся. Оказался в милиции. Ничего особенного. Уже дома.
Сегодня встретился с Дмитрием Кантовым, о стихах которого Евгений Попов сказал, что в них есть духовность, и пригласил его выпить, а потом уехал на машине. Можно сколько угодно говорить на разные темы, но вынести после себя мусор все-таки нужно. И вот, качаяся от чачи, идешь ты в сауну «Эдем» и не доходишь, ползешь домой и на диван ложися, и обступают призраки постыдной жизни.
Можно прогуляться туда, где пруд и утки голодные, а также церковь, СИЗО, военкомат, а дальше – Владимирский централ и ветер северный, а дальше – Суздаль и прочее.
Будучи составителем расписания поездов, я всегда старался, чтобы они приходили в нужное место, но не всегда, к сожалению, получалось.
Половина шестого, я дважды поступал куда-то, совести нет, готовлю доклад о совести, а также на другие темы в рамках ОБСЕ.
Сегодня ходил за хлебом, а также наблюдал полнолуние.
И вот ты идешь, и переходишь дорогу, и дальше идешь по аллее, потом налево, мимо школы, и еще раз налево, а дальше прямо, и вот ты уже на месте, тут и сауна, и хамам, и джакузи, а потом ты возвращаешься домой тем же маршрутом и ни о чем не думаешь.
Сегодня были вопросы по телефону, спрашивали про губернатора, президента, главу правительства, есть ли в нашем городе акции протеста, готов ли я участвовать в акциях протеста, я ответил, что ничего не знаю.
Помочь ближнему дойти домой, где ему не очень-то рады.
Работал на разных работах, работа то есть, то ее нет: тут главное – не терять в деньгах, а также чувство ритма.
Полвека назад, в такие же дни, я не знал, что мне делать, а потом женился.
Ночью смотрел на Луну. Потом появилось Солнце. Потом лег спать. Потом проснулся и куда-то пошел. Потом вернулся домой и лег спать.
Спал всегда и везде, где было возможно.
Ночь уже, и Евгений Попов заявляет, что никогда не бывал во Владимире, хотя есть свидетель – Эдуард Русаков.
Сегодня ходил на глухарей и вальдшнепов, но из-за тумана ничего не видно. Позвонил другу в четыре часа утра, почему-то он ответил холодно.
– Вмажем и спать ляжем.
– Ну, это, как его, а как же это как его, ну… это… как его… человек…
– Ложись и отдыхай.
Он вмазал и ушел.
В связи с внезапной жарой позволил себе купить квасу и мороженого. Квас оказался крепким. Выпил квасу, закусил мороженым, выкурил сигарету. Хотел что-то вспомнить. Но лучше не вспоминать. Не рискнул выйти на улицу. В такую жару даже птиц не слышно. Жаль, что квас кончился. Квас не водка – много не выпьешь.
Был я когда-то весьма известным литератором и на свои гонорары смог купить машину «Запорожец». Машина ржавеет и никому не нужна. Мое творчество никому не нужно. Но я продолжаю.
Ничего не меняется в наших пространствах. Шторы те же, что и вчера. Телевизор, сервант, холодильник. По праздникам – фейерверки. Иногда происходят какие-то демонстрации. Но лучше туда не ходить.
Видел Елену, она была в монастыре десять лет, сейчас работает кассиром в магазине «Перекресток».
Берешь виноград и давишь. И купажируешь. И фильтруешь, и держишь то в тепле, то в холоде. И нужно его залить в дубовые бочки и ждать не менее трех лет, и тогда получится настоящее вино, не уступающее, допустим, португальскому и прочим винам высшего качества. Дубовых бочек нет, технологии нет, вино выпивается и в одиночестве, и с другими.
Встретился с N, он сказал, что уже не занимается ни литературой, ни кино, что все это уже утратило свой смысл, на мое предложение выпить он ответил, что и в этом уже нет никакого смысла.
Пишу картины. Являюсь приверженцем реализма. Сегодня тепло, и я вышел на пленэр, и расположился, и стал рисовать березу и дятла на березе, но тут появились дети, и они стали надо мной смеяться и опрокинули меня и мольберт, и некоторое время я лежал, а потом продолжил свою работу.
Кирико сближается с сюрреалистами, а потом уходит в академизм. Соседка в розовом пеньюаре летит над черными глыбами вскопанного огорода в уборную.
Купил куриные потроха, сейчас приготовлю, дальше не знаю. Евгений Попов интересуется, где я их достал. Я признался, что достал по блату.
Вечером пришел сосед с предложением стрелять власть имущих, оружие есть, я помог ему дойти до своей квартиры.
Хожу на лыжах, катаюсь на велосипеде, читаю о взрывчатых веществах, слушаю музыку, ночью боюсь спать без света.
Помочь ближнему не упасть и при этом избежать искушения пошарить по его карманам.
Человек находится в стадии эволюции, в результате которой он станет более разумным, но это процесс довольно длительный, а пока что лучше, пожалуй, выпить водки и лечь спать.
Тяжеловато долго сидеть за мольбертом, пожалуй, лягу.
Подул ветер, осыпались последние листья, перья и оперенья, главное – упорство не упасть и достойно доползти до дивана.
Мои картины котируются.
Родился и жил в бараке железнодорожной станции. После гибели отца меня определили в интернат. Я не пил, не курил, занимался спортом. Потом – мореходное училище. Визу закрыли по какой-то причине. Потом – тюрьма по какой-то причине. Старый, больной, смотрю на поезда и о чем-то думаю.
Подождите. Сейчас откроется. Не открывается. Открылось. Закрылось. Открылось. И теперь ты видишь социальную сеть во всей ее красе.
Стемнело, зажглись фонари и окна, появилась Луна, к кому-то приехала скорая помощь, где-то холодно, где-то жарко, где-то кто-то что-то нарушил, кто-то смеется, кто-то плачет, кто-то что-то еще.
Вопреки прогнозу погоды сейчас солнечно и тихо, в связи с чем схожу в магазин, после чего продолжу работу над картиной «Дожить до обеда».
– Я написал новый рассказ, хочу показать тебе, да и вообще у меня много новых впечатлений, посидим, поговорим, двум мэтрам есть о чем поговорить, не так ли?
– Не так ли.
– Я, честно говоря, встревожен твоим ответом. Ты болен?
– Да.
– Тем более я должен тебя проведать. Навещать больных людей – святое дело. Я уже у твоей двери.
Вынес ему обычные сто рублей, и он ушел.
Оса влетает в комнату и зависает над пепельницей, и пепел взмывает вверх. Сдвиг на полтона вверх – звук пустой и холодный. Свет луны падает на картину, где луна освещает повешенного на дереве. Сдвиг на полтона вниз – звук пустой и холодный. Хорал медных даст необходимое успокоение.
В наших краях наступило время созревания кукурузы. В ближайших полях ломаю початки. Частично продаю на рынке, остальное пропускаю через крупорушку и получаю кукурузную муку, из которой делаю мамалыгу, а также кукурузный виски бурбон. Выпьешь бурбона, закусишь мамалыгой, а дальше – по обстоятельствам. Таким, значит, образом.
Он пришел на помойку по поводу жести. Он ослаб и решил полежать. А другие приходят и берут его жесть. Ночь, Луна, он приходит в себя. Он находит новую жесть, и соперников нет.
Он сидит на лавочке. Рядом – жена. Ему кажется, что это – Брижит Бардо. Он целует ей руки, поет, засыпает. Она уносит его домой.
В нашем городе кратковременный дождь. Он вряд ли потушит лесные пожары. В связи с чем застрелился пожарник.
Закончив геологический институт, не смог работать в экспедиции по слабости здоровья, но в силу ряда обстоятельств возглавил геологический институт, и теперь у меня хорошая коллекция драгоценных камней.
Сел в какой-то автобус и куда-то поехал. Вышел на какой-то остановке, пошел по тропинке. Слева – рожь, справа – дачи. Тропинка желтая, глинистая. Какие-то полевые цветы, кузнечики. Какое-то озеро. Табличка: «Купаться запрещено». Никого нет. Дома выпил стакан «Изабеллы» и занялся ремонтом карбюратора. Карбюратор двухкамерный с системой отсоса картерных газов за дроссельную заслонку. Сверху, из гроздьев изабеллы, в карбюратор упал какой-то жучок. Он заметался по карбюратору, я продул карбюратор сжатым воздухом, проверил тормоза, сцепление, развал и схождение колес, прочее. Выпил стакан «Изабеллы» и лег спать.
Полдень, жарко, во дворе ни детей, ни взрослых, и только Анатолий Иванович дремлет под забором в кем-то выброшенном кресле, и я предложил ему уже ненужные мне журналы и книги, а также двух дедов морозов, от них он отказался, а журналы и книги взял и стал рассматривать их и читать, а дедов морозов я оставил на детской площадке.
Этой швабре много лет. Она – из бука. Она – память о мастере, который делал венские стулья из пропаренного бука. Дерево бук живет очень долго. Пусть и швабра живет.
Сегодня опять пришел сосед с предложением стрелять власть имущих, я снова помог ему дойти домой.
Никуда сейчас не пойду, так как еще темно, а также нужно закончить картину «Черный треугольник».
Хочется сделать что-нибудь из дерева. Чтобы это было нечто. Хорошо бы из дерева махагони, но где его взять. Долго работал с сосновой доской. И что-то получилось, и даже специалисты сказали, что такого они еще не видели.
Куры бродили по двору, и только курица с синей меткой, поджав ногу и прищурив глаз, неподвижно стояла в черном огороде.
Гул подземных двигателей, запах серы, воет сигнализация, чьи-то голоса и тени, время стоит на месте.
Сирень отцветает. Пищат дети птиц. Их нужно кормить и воспитывать. У забора армейской части – кирзовые сапоги. Они там уже давно. Они уже сгнили, но им снова хочется маршировать. Весной слышны их стоны.
Наблюдая за Луной, я заметил, что она то появляется, то исчезает. Звездное небо, величественная картина, с волнением наблюдаешь трагические катаклизмы Космоса, слепнешь, выпиваешь, падаешь.
Заплатил за квартиру. Осталось на хлеб и квас. Дети помогут. Таким, значит, образом.
Жернова работают, а муки нет. Скучен день до вечера, коли делать нечего. Ремонтировал швабру. Бук. Не справился. Ездил в Боголюбово, купил новую швабру. Она уступает прежней по красоте и прочности.
Учу иврит, на вопросы не отвечаю.
У нас сегодня дождь, информация платная, деньги переводить на 999999023999999.
Птицы вьют гнезда. Летом, возможно, море.
Туалет затопило. Сломался клапан впуска воды.
Сумерки.
Незнакомый город. Таксист умер за рулем. Что-то слева, что-то справа. Впереди – замерзшее море. А зимой посидим у камина, которого нет. Климат этого города очень хороший, только у меня вытащили кошелек.
На лавочке сидит женщина, муж которой повесился. Дети катаются на качелях, подтягиваются на турнике. Кошки дремлют на асфальте. Березы уже желтеют. В подвале водятся крысы. На холодильнике – трехпрограммник и граненый стакан. За окном – деревья, кусты и церковь. В серванте – рюмки, бокалы, тарелки. На серванте деревянный орел и фарфоровый пингвин. На балконе – пепельница, окурки. На лавочке жена читает мужу газету, тот качает головой и плачет. На стене висит чей-то портрет. Смеркается.
Замечательный город, только солнце иногда не восходит. Или не заходит. Пасмурно, из темных лесов тянет грибами, ягодами, лещиной, крушиной, медведями, волками.
В данный момент сижу за мольбертом и рисую магазин, в который входит Евгений Попов.
Сегодня было собрание. Присутствовало семь человек. Председатель доложил о состоянии погоды и финансовом положении. Возражений не было. Утвердили план дальнейших действий. Дискутировали по поводу убывающей Луны, влажности окружающего воздуха, скорости ветра и прочем. Кто-то что-то хотел сказать о новом взгляде на кванты, но его не дослушали, и он ушел.
Установилась хорошая погода, что позволяет наблюдать за Солнцем, которое то восходит, то заходит.
Наблюдая за Солнцем, я обнаружил, что у меня кончился квас. Город красивый, исторический, люди хорошие, многие ходят с оружием. Наш город очень тихий и спокойный, главное, не выходить на улицу по ночам.
Пришел сосед, некоторое время молчит, потом говорит, что уезжает сегодня на Тибет, приходит его жена, уводит его.
День знаний. Сегодня дети пойдут в школу, спиртное в магазинах не продается. Кто знает, тот и сегодня найдет. Знание – сила.
Недержание воды в канализационном стоке. Вызвал сантехника. Оператор ЖКХ сказала, что его имя Юрий, он, сказала она, обязательно придет, что маловероятно в связи с бегством директора ЖКХ Василия Ивановича, которому инкриминируется воровство жэковских денег, что, впрочем, еще нужно доказать, да и сантехник Юрий не совсем чист перед Законом. Недержание воды продолжалось. И тут явился сантехник Юрий, он устранил утечку воды с помощью цемента и стеклоизола и сказал, что директор ЖКХ действительно украл жэковские деньги, но продолжает сидеть в своем кабинете.
Работаю на свиноферме. Дома держу свинью. Комбикорм нужен всем. Приходится воровать.
Ночью пошли воровать, от страха дрожал и смеялся, поэтому ничего не украл. Анализируя события сегодняшнего дня, я прихожу к мысли, что лучше спать.
Он колеблется между Законом, семьей и произволом и выбирает последнее.
Хочу делать кино. В моем будущем фильме все будет затянуто дымом, никакой музыки, философии, прочего. Только дым, стоны и вопли. Нужны деньги. Денег никто не дает. Продал машину, квартиру, прочее, но этих денег мало. Жена с ребенком ушла к своей матери. Живу у своей матери. Все затянуто дымом, только вопли и стоны.
В нашем городе очень развита металлургическая промышленность, коррупция и преступность, тем не менее город насыщен культурной программой, проводятся всевозможные культурные мероприятия, сегодня, например, в драмтеатре состоится осенний светский бал, я готовился туда пойти, но не пойду, так как у меня только что вытащили деньги.
Проблем, конечно, много, иногда приходится прибегать к насильствию.
То Кьеркегор, то Мирча Элиаде, то что-то еще.
Многим я увлекался, но предпочтение было отдано фотографии, я стал смотреть на мир через объектив, я прошел путь от простого к сложному и вернулся к простому, осталось последнее – всё уничтожить.
Дождь, однако. Выйти, конечно, можно. Позвонил другу юности. Он работает в ФСБ.
Главное в моей жизни – работа, у меня репутация надежного человека, то есть выпить и не упасть.
Дождя уже нет, жена говорит, что ей хочется к отцу и матери, которых уже нет, темно, дождя уже нет, можно выйти, пожалуй, не выйду. Что ж во тьме шарахаться, падать. К чему-то взывать. Не плачь, дорогая, разве моя вина в том, что я не могу купить тебе иномарку, просто я боюсь, что ты станешь сшибать людей, как и я в свое время.
Лихорадочные сборы в школу, на работу, на поезд, на самолет, на свидание, на свою свадьбу, на свои похороны.
Дождя уж нет, и нужно выйти и масла постного купить.
Купил я масла постного. А когда-то было свое. Подсолнухи, маслобойня. Куры, гуси, кабан. Ну и просо, конечно. Делал веники. Прочее. Много прочего. Я не намерен тут вам рассказывать. Кто вы такие?
Масло постное купил, а про уксус я забыл.
Не хочется ни уксуса, ни водки. Пойду пройдусь. Наскучить самому себе – вот в чем проблема.
Жизнь – сон. Сон – жизнь. Покой нам только снится. Нужно держаться. Держитесь за меня. Я тоже падаю.
Ночь. Два голых негра роют яму.
Ноль пять часов и за окном темно, уже все спят, но ты не спишь, тут главное, не спиться и быть всегда готовым к защите прав человека, прав насекомых и многих других.
Квартира, дети, жена. Авторитетов не признает. Голос звучный. Волосы дыбом. Мечтает о революции во имя спасения Родины.
Детская пластмассовая железная дорога в рабочем состоянии, и я запустил поезд.
Продолжаю наблюдать за квантами. Поведение их непредсказуемо. Болит голова. Нужно выйти. Пасмурно, прохладно, деревья, кусты, кошки, кванты. Кванты – это лучше не знать. Купил козий сыр и чачу. Это – просто. Кванты – не купишь, будь они прокляты.
Предстоит стажировка в Германии, после которой меня могут либо повысить, либо повесить. Пожалуй, не поеду, рискованное дело.
Работа. Нажал на кнопку «Пуск», и процесс пошел. Сиди и наблюдай. Нажал на кнопку «Стоп» и пошел домой. Поужинал, посмотрел телевизор и лег спать. Проснулся – темно, только свет уличного фонаря. Покурил и лег спать. Мешал лай собаки за стеной.
Темно, только свет уличного фонаря. Сервант, книжный шкаф. Нужно спать. Нужно не проспать на работу.
Сегодня не работали из-за поломки кнопки «Пуск». Снег продолжается. Нужно готовиться к поездке в Германию. Занимался немецким языком, историей и культурой Германии.
Ветер, дождь, гроза. Скоро возможны заморозки. Во дворе никого нет. Суп гороховый. Непогода вроде бы кончилась. Вынес мусор. На вершине березы сидит птица, похожая на орла. Собирался куда-то поехать, но не поехал. Что-то давно не приходит Арс, видимо, все-таки зашился. Международные события. Сумерки. Спать.
Сегодня беседовал с соседом. Он сказал, что смерти нет. Потом упал он. Пришлось тащить. Ну, бывает.
Жена помнит мельчайшие детали своего детства и юности, цитирует что-то из Толстого, Достоевского, Чехова, поет что-то из опер и эстрады, но не может вспомнить, какой сейчас год и день и что нужно сделать, чтобы приготовить манную кашу.
И я пошел, мешают идти деревья, кусты, солнце слепит глаза, но вот и моя земля, а в земле – картошка, это моя земля, это моя картошка, и я возьму ее, а это – лес, и я возьму грибы, да, сумрачно в лесу, тут всякое может быть, тут и медведи, и рыси, и волки, тут и Анна Каренина блуждает в поисках железной дороги, но вот и рынок, и я сдаю знакомой продавщице картошку и грибы, и она дает мне деньги, и я выпиваю, и жизнь продолжается.
Ночной смог накрыл город. Кто-то пришел с просьбой разобраться с электричеством. Пошел и сделал. Странно, что некоторые не понимают элементарного. Ночь, смог, Луны и звезд почти не видно. Кто-то пришел и просит выпить, иначе умрет. Налил ему сидра, он выпил и не уходит, он говорит, что нужно что-нибудь покрепче. Дал ему спирта. Выпил, упал, лежит, что-то бормочет. Выволок его за калитку. Пошел к морю. Море, луна, прочее. Вернулся домой и лег спать.
Родился он и жил в бараке при железнодорожной станции. Днем и ночью куда-то шли поезда, и он мечтал когда-нибудь отсюда уехать. Он неоднократно куда-то уезжал, работал на разных работах и снова возвращался домой. Женился, дети. Живут в бараке при железнодорожной станции. Днем и ночью мимо барака, как и раньше, куда-то идут поезда, и барак, кажется, вот-вот развалится. Он работает сцепщиком вагонов и уже ни о чем не мечтает.
Шесть утра, дождь, два градуса тепла, место жительства – город Владимир, темно, не видно ни собак, ни кошек, ни людей, а дождь такой, что будто за окном кто-то ворочается и хочет что-то сказать.
Осенняя пчела ползает по бумажным цветам. Ожидается снег. Мир то сходится, то расходится. Развал и схождение. Проверка тормозов, которых не было и нет.
Перед посещением театра нужно знать, где он находится, а также найти приличные ботинки.
И мы договорились сходить в кино, но я не дошел, я был схвачен неизвестными в полицейской форме, и мне инкриминируется попытка к смене власти.
Почти пять часов какого-то времени и в девять часов уже сегодняшнего дня придут газовщики ничего особенного конечно знаки препинания можно не ставить как придут так и уйдут ты и сам когда-то был по части обслуживания населения жидким газом и в Большом театре пока не бывал но бывал и на Павелецком вокзале а также других вокзалах нашей Родины.
Изучение Вселенной с помощью бинокля ночного видения. Захватывающая картина. Открывается то, чего еще не было. Жар, озноб, лихорадка. Впрочем, зовут обедать.
От рядового писателя я дошел члена Союза писателей СССР, которого уже нет.
Я прошел путь от матроса до начальника порта, которого уже нет. Когда кончаются слова, тогда просто воешь.
«Их приезд не был неожиданностью». Так начинается мой новый роман тиражом много миллионов, кто не успел, тот опоздал, падает снег.
– Ты был вчера на вокзале?
– Я не был вчера на вокзале.
– Тебе нравится путешествовать?
– Я не был вчера на вокзале.
– Ты говоришь по-английски?
– Я не был вчера на вокзале.
– Ты любишь лето?
– Я не был вчера на вокзале.
– Не нервируй меня.
– Да, я был вчера на вокзале.
Сегодня, будучи на кладбище, я видел богомола. Сидел он на кресте. Я испугался и ушел.
Карл Маркс. Избранные произведения. Родился в городе Триер. Классовая борьба. Прибавочная стоимость. Развитие общества. Эквивалентность. Материализм… метеоризм… спать.
Сейчас не до сантиментов. Меня допрашивают по поводу убийства Волощука. Дело было давно. Я уже ничего не помню. Они не верят.
В нашем городе дождь. Нужно выпить. Завтра – собрание. Необходимо доложить о работе над квантами.
Сегодня куда-то хотел пойти, но не пошел. А вот Евгений Попов хотел пойти и пошел, но только не туда.
Дятел имеет дерево, дерево имеет дятла, поэт имеет текст, текст имеет поэта.
Два часа ночи, ни дятлов, ни квантов, только окно, диван, одеяло, подушка и нужно продолжать спать, но что-то не спится, и снова мысли о дятлах, квантах и медведях, которые водятся в наших лесах, в связи с чем выпил водки и лег спать. Евгений Попов сказал, что кванты скоро запретят. Кванты под подозрением.
Ничего нового. Сентябрь. А потом будет октябрь, ноябрь, и декабрь, и будет мороз и снег, а потом наступит весна.
Он с балкона приветствует всех проходящих, кричит советские лозунги и поет про желтые листья, а потом его уводит жена и укладывает спать.
С этого дня ввожу в своей семье военное положение, пожизненно.
Работаешь, скажем, на железной дороге сцепщиком вагонов, а в свободное время сцепляешь слова, или, скажем, работаешь аппаратчиком на химзаводе по отжиму и сушке хлопка, а в свободное время отжимаешь и сушишь слова.
В поезде нормально, скоро Красноярск, скоро встречусь с Эдуардом Русаковым, но, кажется, я не туда еду. Как же так? Почему? Кто возместит мне расходы?
Птиц бояться не нужно, даже если орлы. Люди, осы, пчелы, медведи – это другая тема, на которой мы еще остановимся. Впрочем, мы уже говорили. Остается смотреть в окно, за которым ничего нет.
Пасмурно, холодно, ветер. Пожалуй, лягу. Познавать уже, собственно, нечего. Особенно себя. Тем не менее все может быть. Так что лежи и молчи.
Вольфрам тверже молибдена, сосна мягче дуба, дуб мягче чугуна… Нарколог говорит, что водка тверже всего.
Глина, пыль, ветер. Подготовка, формовка, отжиг. Вот и готова очередная партия кирпича. Наш кирпич пользуется спросом. К нам за кирпичом приезжают издалека. Кирпич, деньги, кирпич. Впрочем, пора исчезнуть. И он исчезает с деньгами кирпичного завода.
Когда из темного поселка ты уезжаешь, и долго едешь, и волнуешься в ожидании праздника, и возвращаешься домой.
Хотел поехать в Мариуполь, но передумал. Подумал про эвтаназию и кремацию. Устранил неполадки с газовой колонкой. Вспомнил ушедших людей. Вспомнил тех, кто еще не ушел. Что еще? Пожалуй, ничего.
Вот гаражи железные, и листья желтые, и черная машина, и кошка рыжая, дождя и ветра нет, пожалуй, нужно выйти. Легко сказать, ну, дескать, выйти. Но выйти не так-то просто. Конечно, проще выпить. Но не об этом речь. Уж сентябрь на дворе. А лисички взяли спички и море Азовское сожгли. Тем не менее собираюсь в Мариуполь. Хочу пройтись по улице Резервуарной.
Живу в своем доме. Все удобства. Город металлургический. Смог. Море отравлено. Выращиваю огурцы, помидоры, занимаюсь пчеловодством. Дети уехали в другие города. У жены признаки деменции.
Кончилась картошка. Нужно пойти. Погода нормальная. Солнца нет, но видимость есть. Ты знаешь, где она продается. Ты пойдешь туда и купишь. И больше ничего не будешь покупать. И придешь домой. И теперь у тебя есть картошка. Жизнь, конечно, больше картошки, и все же.
Она еще ходит. И я пока еще хожу. Иногда встречаемся в квартире, о чем-то говорим. Сегодня смотрели «Поминальную молитву».
Сентябрь, плюс двадцать, бабье лето. Вынес мусор и заплатил за квартиру. В холодильнике пусто. На рынке есть закусочная, где можно и выпить, и пообедать, но лучше туда не ходить. Все надоело – водка, собутыльники, пьяные откровения, прочее. Лег спать. Проснулся ночью. Что делать дальше? Сна нет. Водка для меня – снотворное, но ее нет. Сходил в ночной магазин и купил водку, и выпил, и написал стихотворение: «Ночь, улица, фонарь, ночной магазин. Сентябрь уж на дворе. Уж роща отряхивает листья. И гений чистой красоты». Выпил еще и уснул.
Жизнь продолжается. Дом – работа – дом. По утрам молюсь в сторону церкви, где когда-то венчался изгнанный из Москвы Герцен. Господи, прошу я, избавь меня от спиртного и тягостных воспоминаний.
Пасмурно, прохладно, возможен дождь. Сосед подарил два ведра антоновки. Продолжаю работать над квантами.
Вчера, в сумерках, идя в магазин и думая о чем-то отвлеченном, увидел полицейского, который явно направлялся ко мне, и я подумал о наркотиках, к счастью, это был сосед.
А вот уже и гимн РФ звучит, и за окном темно, но есть еще музыка техно, а также сухари, кофе и прочее.
Погода успокоилась, появились птицы и прочее. А дальше продолжу работу над романом по заказу издательства, которого уже нет.
– Ты помнишь это место?
– Да, но помнить об этом не хочется.
– А все-таки?
– Ну, было время встреч, общения, спиртного.
– И это кончилось?
– Да.
– Что сейчас?
– Ничего. Все кончилось. Даже то, что и не начиналось.
Не выходи на улицу. Там ничего нет. Пей минеральную воду, лежи. Нового ничего нет и не может быть, впрочем, жизнь продолжается.
День проходит в трудах и заботах, наступает ночь, настоящее постепенно уходит, наступает прошедшее, и чаще всего его не хочется видеть.
Когда-то я выращивал картошку, а теперь приходится ее покупать, я без претензий, сейчас пойду и куплю.
Он все знает и умеет. Дарил ей что-то. Вернее, обещал. Разочаровался. Теперь один. Он говорит, что миром правит хаос. Впрочем, срезал умершую рябину, что мешает жить ели. Устранил неполадку с электричеством. Что-то еще. Много чего еще. Главное, говорит он, душа.
Шесть утра, дождь, нужно ехать на железную дорогу, где, в отличие от вас, работаю сцепщиком вагонов, в то время, как вы забавляетесь разговорами про искусство.
Никак не могу пойти за картошкой, что-то смущает, это пройдет, и ты купишь картошку.
Погода сегодня не очень. Она то очень, то не очень. Впрочем, не до погоды. Нужно сосредоточиться и закончить повесть, которая никому не нужна.
Мне уже много лет. И я знаю, что ничего не знаю. Остается повседневность. А дальше – известно что. Хотя кто его знает.
Не пью, не курю, питаюсь овсянкой, по вечерам играю на гитаре и что-то пою.
Каждый нормальный человек сейчас в состоянии либо купить картошку, либо незаметно взять ее у соседа из ящика, что стоит в подъезде, у окна, без замка.
Появились синицы… нет… это воробьи… или все-таки синицы, а по комнате летает моль, но сейчас не до этого, так как выступает Медведев.
– Чем занимаешься?
– Купил хлеб, квас и батарейку для компьютерной мышки.
– Что еще?
– А потом позвонил друг юности и сказал, что я – литературное дерьмо.
– А ты?
– Я поблагодарил его и лег спать.
Сентябрь уж отряхает какие-то свои предзимние отребья. Но строже будь и не забудь сентябрь.
Октябрь, ветрено, холодно. Позвонил другу юности, тот ответил, что занят. Пошел на вечер поэзии, там были люди преклонного возраста. Некоторым стало плохо, их вынесли. Некоторые остались, выпили, их вынесли. Таким, значит, образом.
Осень, осенние блуждания, города и страны, однажды осенью отец не признал во мне своего сына.
Он – художник. Она тоже рисует. Он пишет стихи. Она тоже пытается. Она в него влюблена. Всё ничего, только он – импотент. Они познакомились на кладбище.
Перед посещением театра желательно узнать, где он находится, а также поспать и немного выпить, а также подумать о театре с точки зрения всеобщей концепции и это… как его… а также там не уснуть, не храпеть, не пердеть и прочее.
Свой дом, все удобства, огород, огурцы, помидоры, телевизор, машина, прочее, дочь где-то учится, сын живет в Петербурге. Жена говорит, что еще не жила, но жить дальше что-то не хочется.
Снег, ветер, купил кукурузный батон, салат «селедка под шубой» и сигареты «Донской табак», а также, как и всегда, боялся переходить дорогу.
Погода та же, что и вчера. Ходил к терапевту, он назначил мельдоний и прочел свое стихотворение о радости жизни. Я не стал покупать мельдоний, а купил конопляное масло. Прогноз обещает улучшение погоды. Съел овсяной каши с конопляным маслом, а также – бутерброд с козьим сыром и растворимый кофе, а также некоторое время смотрел в окно на снег, траву и деревья.
Коплю деньги на покупку мотоцикла «Ямаха».
Про спиртное ни слова, так как это похабно, а также кончились деньги.
Утром предупредили, что к нам приближается циклон, да вот уже здесь он, деревья опасно качаются, хотел сходить за хлебом, но решил не рисковать, особенно когда увидел, как соседа подняло и куда-то понесло.
В палисадниках цветы запоздалые, как и все остальное.
Октябрь, хорошая погода, нужно бы прогуляться, но лежишь и вспоминаешь прошлое, но лучше бы не вспоминать.
Сейчас придет человек, которого не хочется видеть. Человек, которому нужно 100 рублей.
Закодировался, устроился на стройку разнорабочим. Работаем по двенадцать часов, без выходных. Таким, значит, образом.
Пропил деньги, которые копил на покупку мотоцикла «Ямаха». Лежу в подъезде. Не могу встать. Кто-то поднял меня и помог мне открыть дверь. Перебрал я, однако, сегодня. Но вот я и дома. Диван, спать.
Выгорело, пожелтело, почернело. Уж заползает в неошкуренные бревна, где превращается в анаконду. Флейтист дует мимо флейты, пианист стучит по инструменту молотком. Пчела ползает по бумажным цветам. Жених на свадьбе теряет сознание. Впрочем, нужно вынести мусор и сходить за картошкой и водкой.
«Денег нет, но вы держитесь». Мы, собственно, держимся, чего и вам желаем. Я держусь за счет белых грибов, которые выращиваю дома, которые идут в рестораны, которые подаются любым гражданам всех стран вне зависимости от ничего.
Иран, оказывается, очень древняя страна.
Купил перец и свино-говяжий фарш, сосед подарил два переспевших кабачка, прилетели синицы, кричат вороны и галки, а послезавтра ожидается снег.
Иногда трудно выйти куда-то, так как трудно надеть ботинок.
Черный ледокол набрасывается на голубые горы льда, и осколки льда веером драгоценных камней вспыхивают в голубом небе. Впрочем, октябрь, дождь, холодно, водка.
Являются люди, которых уже нет.
Приходил N. Говорили о политике, философии, музыке, земледелии, прочем. Пили водку и кофе. От меня он ушел в моих ботинках.
Никогда не брал взяток, так как никто не давал.
Иногда путаешь день с ночью, и все магазины закрыты, и даже ночной магазин почему-то закрыт, и ни машин, ни людей, и только Альцгеймер.
Чьи-то ноги торчат из осенних кустов. Ноги в черных ботинках. Устал человек, отдыхает. Сейчас можно, еще не зима.
Дни проходят торжественным маршем и уходят за гаражи, где безобразничают и обсуждают детали убийства дня предстоящего.
США. Мы знаем тебя, ты – нас. Ты помнишь наших руководителей, мы – твоих. Ай эм сорри, если что не так.
Мы высоко возвышаемся над другими и поэтому видим дальше, чем все остальные.
Ну ты, говно, ты долго еще будешь тут позитивничать? Смотри, доиграешься.
Был я один у своих незабвенных родителей. Они делали все для меня. Ну, учился, где-то работал, на ком-то женился. Занимался сочинительством прозы, поэзии, квасил. Толком нигде не работал, на иждивении был. Еще раз женился, занимался стихами, квасил. На иждивении был. Не был никем признан. Мне уже все равно.
Ничего нового кроме того, что жизнь страшна в ожидании смерти.
Темно. Он куда-то идет. Падает, куда-то ползет. Блюет, идет, падает, ползет. Пить надо меньше. Это известно. Лежит и смотрит на звездное небо. Звезды, черные дыры, протуберанцы, прочее. Сейчас это ничего не значит. Сейчас – доползти домой.
Я не против полиции, я просто боюсь ее.
Октябрь. Ты помнишь. Да и вы помните. Впрочем, в ожидании мастера по вскрытию замков. И вот он пришел и сделал. И теперь у нас новый замок, код 16. Так что это… как его… посторонним вход воспрещен. Чай зеленый, печенье «Привет».
Больница, палата. Из окна видны река и заречные дали. Бронхиальная астма. Дышать кислородом. Кого-то уже выписали, кто-то умер. Осень, клены, прочее.
Минус пять. В парке можно встретить лосей. Полиция задержала восьмерых хакеров. Кто-то предложил перенести Госдуму в Суздаль. Где-то обнаружились неопознанные тела. Минус пять. Падает снег.
После долгих морских скитаний он вернулся домой и построил дом в виде корабля, и по ночам он поднимается на верхнюю палубу и кричит «SOS».
Он где-то родился, учился, женился, что-то сочинял, где-то публиковался, жить надоело, хорошо бы уйти, а страшно.
В медленном течении реки отражаются березы и облака. Тихо, только шум осенних берез, да крякают утки, да дятел стучит. А где-то снова война. Жаль, конечно. Ничего не поделаешь. Впрочем, пора на обед.
Мечта, я помню, была одна – нигде не работать, однако пришлось.
Жизнь каким-то образом продолжается.
Стоимость жилья в разных городах мира. Стоимость трехразового питания в разных городах мира. Стоимость спиртного в разных городах мира. Стоимость поминального обеда во Владимире.
Туман. При тумане нужно двигаться медленным ходом и подавать звуковые сигналы.
Дом в стиле модерн. Камин в стиле барокко. Кресло в стиле рококо. Живопись, музыка, политика – в прежнем стиле. Чьи-то лица, голоса, тени. Запах серы. На вопрос полицейского о месте жительства он ответил: «Улица Портвейная, 777».
Шелк вечернего неба. Желтые скалы жуют шелк вечернего неба. Слышны подземный хруст антрацита и вопли погибающих шахтеров.
Табуретка долгое время служила в армии. Потом майор унес ее к себе домой, и она служила майору, и майор любил на ней посидеть, выпить, покурить, вспомнить. Потом она служила подставкой для гроба майора и перешла по наследству к сыну майора, бизнесмену. Бизнесмен хотел было ее выбросить, но почему-то не выбросил. Сейчас она на балконе живет в одиночестве.
Чужая аура колеблет собственную. Аллергия на что-то цветущее. Аллергия на болтливость. Никуда не ходить. Впрочем, вчера пошел на поэтический вечер, и был болтлив, и колебал чужую ауру. Дело было тогда, когда труд считался делом чести, доблести и геройства. Встретились в каком-то ресторане – писатель, газоспасатель и оператор связи морского пароходства. Живая музыка, песни, танцы. Люди веселились, а эти трое молчали. Потом она ушла, и они остались вдвоем. Давно не виделись, но говорить, оказалось, не о чем. За окном шумело осеннее море да скрипели от ветра деревья.
Тут, Маруся, всё так же. Дети галдят во дворе. Птиц не слышно. Дятел умер, мы помним. Кошки, собаки. Яблоки падают, листья летят. Бабье лето. Ночью приходил ежик, взял яблоко и ушел. Ночью приходил лесоволк, мы играли с ним в шахматы.
Октябрь, плюс двадцать, дали отопление. Тарелка с цветочками, скелет селедки. В театре было что-то про Гамлета. О Гамлет. Тарелка с цветочками, скелет селедки. За окном темно, спать.
Сегодня гроза. С некоторых пор я ничего не боюсь, разве самого себя.
А потом он куда-то поехал, и там было море, и был шторм, и его едва не унесло волной.
Ветер гонит по улице опавшие листья. Луга еще зеленеют. Древние греки пасут на древних пастбищах древний домашний скот. Испанский флот выходит на подавление исламских мятежей на юге Манилы. Впрочем, скоро зима, а ни угля, ни дров.
Повседневность, ничего особенного, господи, помилуй. Надо держаться, особенно когда допрашиваешь сам себя.
Из аэропорта поехал к родителям, потом поехал к друзьям, потом еще куда-то поехал, потом снова улетел на Север.
Старый Альцгеймер играет на скрипке.
Он говорит, что в искусстве – цинизм, а нужна духовность. Он давно говорит об этом. Мы выпили и легли спать.
Как-то сидели в землянке под черепичной крышей, единственное окно выходило на кладбище, были водка, чебуреки, магнитофон, о чем-то говорили, избегая вопросов политики, работы и смерти.
За домом – пустырь, заросший амброзией, от которой страдают многие в нашем городе, в том числе и моя жена – аллергия.
Однажды, будучи в Одессе, я заметил, что там есть море.
Металлургический смог, амброзия, аллергия, прочее. Нужно уезжать отсюда. Сын живет в Петербурге, дочь – в Москве. Там нет амброзии.
– Поедешь к сыну или к дочери? – спрашиваю у жены.
– Ты хочешь от меня избавиться?
– Я хочу избавить тебя от аллергии. Поживешь у сына или дочери до заморозков, а потом вернешься домой.
– Не хочу я никуда ехать.
Позвонил сын. Он приехал. Он сейчас на вокзале. Он сейчас возьмет такси и приедет. Он был пьян. Ему хотелось еще. Я налил ему сидра. Он стал рассказывать о своей жизни в Петербурге и вспоминать свое детство. Кое-как я уговорил его лечь спать.
Он предложил обсудить свой новый Закон. Молчали, боялись не то сказать. Но и молчать было небезопасно.
– Ты знаешь N?
– Ну, так.
– Как?
– Так, весьма поверхностно.
– А если подумать?
– Я вроде бы уже ответил.
– Времени для раздумий у тебя может оказаться очень много, если будешь продолжать отпираться.
– Я вовсе не отпираюсь.
– Не нервируй меня. Кто такой N?
– Его уже нет.
– То есть?
– Он умер.
– Совсем умер?
– Совсем умер.
– Это любопытно, он умер, а ты – живой. Как же так?
– Как-то так.
– И его похоронили?
– Да.
– Ты был на его похоронах?
– Нет.
– Почему?
– Я не люблю смотреть на мертвых.
– Гм… ладно, иди, некогда тут с тобой.
– Большое спасибо! Не ожидал такого исхода! Я вам чрезвычайно благодарен, я…
– Иди, не нервируй меня.
В его стихах чувствуется любовь к родному краю. В его стихах чувствуется не очень глубокая любовь к родному краю. В его стихах уже ничего про родной край. Только вьюга, фонарь да аптека.
Меня посылают на стажировку в Германию. Я сказал об этом Николаю Ивановичу. Он ответил, что это пустое дело.
Пришел домой, поужинал и занялся немецким языком. Их бин руссише, их бин химик, их… Пришел Арс, ему нужно сто рублей, выпить кофе и поговорить.
– В Германию, говоришь, собираешься? Что ж. Ехал я однажды в Германию, изрядно выпил, читал стихи в купе, в ресторане, в тамбуре. Очнулся в Берлине, едва смог выйти, меня встречала какая-то женщина, я споткнулся, упал, и она отправила меня обратно… Да… Неумытый день морозный изнасиловал лицо, перекошенное лужей, перевернутое сном… Ладно, спасибо и будь здоров.
Ушел. За окном снег и уличный фонарь. Спать.
Рабочий день прошел в обычном режиме.
Вызвал к себе директор.
– Ну, садись, рассказывай.
– Спасибо. Живу нормально, готовлюсь к стажировке.
– Это хорошо.
– Учу немецкий язык, а также читаю Гегеля. Он говорит, что нужно освободиться от себя.
– Как у тебя со спиртным?
– Я помню себя пьяным в четвертом классе. Сейчас иногда выпиваю.
– Тебе нравится моя дочь?
– Да.
– Ладно, иди.
Выходной. Решил сходить на каток и взять напрокат коньки. Ноги дрожат. К тому же люди смотрят, да и лед до сих пор не залили. Все-таки октябрь. Углубился в лес, видел лосей. Вернулся домой, пообедал, поспал и занялся подготовкой к поездке в Германию. Выпил две рюмки водки и написал стихотворение: «О Тамара, царица бухгалтерии…» Тамара – дочь директора нашей фирмы. Лег спать.
Ходил в магазин за хлебом, видел Евгения Попова, не осмелился к нему подойти. Потом он признался мне, что тоже меня видел, но подумал, что я сошел с ума и я – это не я.
Снег и свет уличного фонаря. Размышления по поводу стажировки. После стажировки меня могут повысить в должности. А сейчас – спать.
Все-таки поехал. В поезде нет бумаги, занавесок и начальника поезда. А в самолете было тесно ногам и что-то свистело. Германия, какой-то международный дом творчества, полный пансион, теннис, велосипеды, прочее, среди стипендиатов люди из разных стран, спиртное – круглосуточно, главное – отчитаться о проделанной работе, не спиться и уехать домой.
Вел себя в этой стране хорошо. Подумал о прошлом в Германии своих отца и матери. Задумался. Стал вести себя плохо. Стал дерзить. Они лишь улыбались, но сквозь эти улыбки я увидел их чувство превосходства и даже презрение. Я стал еще хуже себя вести, но потом опомнился и стал вести себя хорошо и даже в некотором роде подобострастно. Они снисходительно улыбались. Уехал раньше срока. Прощай, Германия.
Холодно, зябко… опять заболею… опять тащиться на воды… к немецким лекарям… виделся в Германии с Тургеневым, он сказал, что в России его тошнит от России, а за границей его тошнит по России.
А потом мы поехали в Лондон, встретили нас хорошо, а потом расстреляли.
Дальше нас ждала Италия. Колизей, честно говоря, не впечатлил. К тому же выпотрошили сумку. Хорошо, что в Ватикане бесплатные туалеты, а то ведь можно и обосраться.
«Пусто, холодно, страшно» – Антон Павлович Чехов. Из пьесы «Чайка». Кто помнит, тот понимает. Кто не помнит, тому еще предстоит.
Согласился работать у незнакомого человека и был отправлен на отдых. Все было хорошо, но чувство причастности к чему-то криминальному не покидало.
Посетил Эрмитаж, не смог сосредоточиться ни на Блейке, ни на Караваджо, ни на прочих из-за женских ног, взгляд то и дело соскальзывал с шедевров искусства на шедевры природы, сучий их потрох.
Нужно проверить трубы. Всё проверил. Трубы были холодные. Вышел из подземелья и сказал, что трубы холодные. Горожане возмутились. Они хотят тепла. А где, извините, его взять? Это, знаете ли, не бублик купить в магазине. Согревайтесь, товарищи-господа, плодами трудов своих. Слушать не хотят, требуют тепла и даже, извините, любви. Тут уж дело серьезное. Им, видите ли, уже мало хлеба и зрелищ. А к кому вы, собственно, обращаетесь? «Тогда идите за мной», – сказал он и повел их в подземелье, и водил их там много лет, и вывел в пустыню, и многие возроптали.
Во время ремонта старого дома я нашел старинную монету. Я подумал продать ее. Мне сказали, что нужно показать ее коллекционеру. Он сказал, что нужно ее проверить и куда-то ушел. Завтра нужно лететь домой. Там жена, дети, родственники. Сейчас придет коллекционер, и у меня будут деньги, и я куплю всем подарки. Темно, холодно, а дома еще тепло. Коллекционера все нет. Сейчас он придет, и завтра я улечу домой и куплю всем подарки. Да вот и он. Но это был полицейский, и я побежал.
Пора кончать с дачей, машиной и прочим.
И вот я наконец дома. Позади всевозможные города и страны. Я чист перед Законом. Разбудил телефонный звонок друга – нужно встретиться. Я поехал, и там мне надели наручники, и сейчас я сижу в СИЗО. Жаль, конечно, что я, матерый волк, так легко подставился и остаток своей жизни проведу на нарах. Или-или, подумал я, и попросил отвести меня к следователю, и сказал то, что нужно было сказать. И вот я уже на свободе, в окружении друзей, один из которых завтра вместо меня будет сидеть в СИЗО. «Се ля ви», – подумал я средь шумного бала и уехал домой.
Погода. Но в чем смысл? Местность, флора, фауна, прочее. Но в чем смысл? Психология, Вселенная, Непознанные миры… Извините, смешно. Смерть? Нет ничего более глупого и смешного. Но что я хочу сказать? Вот откроется магазин и скажу.
Ветеран перманентных локальных конфликтов стоит среди цветущих садов, слышит долетающие из оврага трели соловья, и ему радостно, что он еще слышит и видит, и у него с собой есть, и он выпивает, и закуривает, и долго сидит на какой-то лавочке, а потом уходит домой.
Он предложил обсудить свой новый трактат о смысле жизни. Все молчали, боялись не так сказать, но и молчать было опасно.
Работаю бульдозеристом на золотых приисках Якутии. Сухой закон. Построил двухэтажный дом. Всё ничего, только нет никого. И снова прииски, золото, бульдозер.
Бульдозер крушит обгоревшие стены дома, где жили Зайцевы. Алкоголь, огонь, пепел, зола. Падает и тут же тает снег. Пепел, зола. Впрочем, купил куриные потроха и приготовил, и выпил, и закусил, и некоторое время смотрел в окно, а потом лег спать.
Утро холодное, в луже с холодной водой отражается холодное небо, мокрый бурьян не горит, в лесу не так холодно, холодно в пустой электричке, холодно дома, выпил, приснился школьный выпускной вечер, когда блевал на рассвете.
Антон Павлович Чехов, например, не пил.
Погода хорошая. Потом она, как и всегда, испортится. А пока что нужно что-то делать. А потом наступит время, когда ничего не нужно будет делать. Может, это и будет твое лучшее время.
С некоторых пор я перестал интересоваться литературой. Я переключился на вполне конкретное дело. Сантехника, кровельные материалы, лекарства, прочее. В связи с чем, вероятно, я почувствовал, что есть и другая жизнь. Иной ритм, иные настроения. Наконец я нашел себя. Я счастлив. Толь, рубероид, битум, мексидол, амоксициллин, прочее. Пока что все идет нормально. Ветер, лед, пасмурно. Дальше не знаю. Посмотрим. Во всяком случае, плевать я хотел на некоего вымышленного героя, который до сих пор мучил меня.
Доломит способствует раскислению почвы. Из глины всегда можно что-то сделать. Луна, цикады, безлюдье. Неошкуренные бревна сгнивают быстрее ошкуренных. Этой шапке уже четверть века. На смену бледному дню является ночь. Желтых листьев все больше. Желтых листьев на дереве все больше и больше. Все больше и больше на дереве желтых листьев. Ночной дождь всё смывает. Чьи-то шаги. Никого. Водка, спать.
День сегодня обычный. Никого, ничего. Распад формы, художественный произвол. На смену бледному дню является черная ночь. Ничего особенного. Дни идут, а ничего нет. Сдвиг на полтона вверх – ничего. Сдвиг на полтона вниз – ничего. Ничего особенного. Понятно, что все уже давно сказано. Тем не менее нужно купить картошку и прочее.
Что-то ноги стали холодеть.
Скользко. Скользко во всех отношениях. А когда не было скользко? И тут ты просто скользящий.
Плохие условия – проблема. Хорошие условия – проблема. Превосходные условия – проблема. Не нужно было никуда бежать. Нужно было оставаться под забором. «На свете счастья нет, а есть покой и воля». Или, скажем так, есть воля к покою. Ложная реприза, прерванный оборот и переход в первоначальную тональность.
Ноябрь, не нужно выходить. В окно смотреть. Считать ворон и галок. Пытаться понять птичий язык. Ловить сигналы миров далеких. Портвейну выпить, а там и спать.
Трамвай остановился среди темных лесов, было холодно, я завернулся в стеклоткань, вагоновожатая легла рядом и попросила не трогать ее.
В детстве у нас была дровяная печь, и мы с дедом спали на ней, и он рассказывал всякие истории, а потом он вдруг замолчал и стал холодным. Все мы когда-то станем холодны и замолчим.
Темно. Темно и непонятно, что делать дальше. Ответ простой – спать. Легко сказать. Ложись и спи. Однако не спится. Как-нибудь уснешь. Побываешь во сне там, где уже бывал. Проснешься, о чем-то подумаешь бесполезном, например, о поэзии, выпьешь и снова уснешь.
– Осень.
– Осень.
– Скоро зима.
– Скоро зима.
– Все живое к зиме готовится осенью.
– Именно.
– Цыплят по осени считают.
– Именно.
– Что у нас с отоплением?
– Повсеместно.
– То есть?
– Вопросы решаются повсеместно и безотлагательно.
– Главное – это люди.
– Люди – это главное.
– Особенно простые люди.
– Именно.
– Проблем, значит, нет.
– Повсеместно.
– Совсем нет?
– А если они и возникают, то решаются повсеместно и безотлагательно.
– Дал слово – держись.
– А не дал – крепись.
Сегодня ходил в полицию, где предложил свои услуги информатора-осведомителя, после короткой беседы зачислен в штат. Рассказал об этом Евгению Попову. Он спросил, когда у нас следующая получка. Мир тесен.
Время девять утра, дождя и тумана нет, но есть чача, ну, дело известное, не будем об этом. Сегодня вдруг заговорило радио, где и последние новости, и музыка, и уроки русского языка.
Я мало где жил и куда ездил, так что ничего не могу сообщить, разве что сейчас работаю информатором, так что будьте осторожны.
И ты видишь свое отражение в окне на кухне, и градусник показывает минус десять, и ты уже выспался и не знаешь, что делать дальше, разве что выйти и куда-то пойти, но твое отражение говорит, что все это глупости, что выйти, конечно, можно, но лучше не выходить.
Куда-то летит самолет. Куда-то идут солдаты. Солнце восходит на минуту позже, чем вчера. Отопление еще не дали. Школьники уныло бредут в школу. Некоторые отклонения от режима прочности. Нужно форсировать. Кто цепляется за мелочи, тот никогда не достигнет главного. Нужно форсировать. Взрыв. Не выдержал защитный кожух, погибли люди. Кожух, кожа, кровь, глаза. Пока что под домашним арестом. Куда-то идут солдаты, школьники, следователи, прокуроры, президенты. Бессонные ночи. Кожух, кожа, кровь, глаза.
Больница, ночь, палата. Он стоит у окна и тоскливо смотрит на золотую осень и церковь. Снотворное не помогает, Бог молчит.
Пасмурно. Курица пьет воду из черепа лошади. Мотоциклист опрокидывается в отстойник свинофермы. Экскурсия по местам Кали-мали-дела месса. Входит отец и говорит, что нужно работать. Они роют яму. А потом он убегает туда, где вечная мерзлота. А потом он убегает домой, и они снова роют яму, и курица пьет воду из черепа лошади.
Будучи в армии, хотел было застрелиться, но дослужился до ефрейтора.
Сапоги кирзовые, яловые. Мало кто помнит. Но кто-то помнит. Я дослужился до яловых сапог. Мало кто помнит и понимает. Яловые сапоги – это уже что-то. Офицер в яловых сапогах. Это уже, возможно, проверяющий РВСН. Ничего не понимаешь, но проверяешь.
Замечательных мыслей и пожеланий высказано много, а безобразия продолжаются. Информация есть. Доложил куда следует.
На рассвете вышел из подвала. Какие-то твари хотят вынести из моего двора чугунный канализационный люк. Увидели меня, бросили люк, убежали. Узнал среди них своего бывшего одноклассника. Наш город никогда не отличался добропорядочностью. Воры, бандиты, мошенники на всех уровнях. Позавтракал. Что-то жена не выходит. А вдруг умерла? Заглянул в ее комнату, лежит, дышит. Утренний металлургический смог лег на город.
Зимний вечер, ресторан, музыка, трое бывших одноклассников: писатель, газоспасатель и суфражистка, каждый говорит о своем, в паузах музыки слышен вой ветра и скрип деревьев.
Утро солнечное. Температура окружающего воздуха плюс десять. Сейчас придет человек из ВДПО по поводу проверки тяги дымохода. Я не боюсь, но все же опасаюсь. Уже слышу чьи-то шаги. Все ближе и ближе. Ну, меня просто так не возьмешь. В юности я занимался вольной борьбой. Шаги все ближе и ближе. Я не сторонник силового решения вопроса, но ВДПО – что это такое? Шаги все ближе и ближе…
Нужно выйти, а выйти не можешь, впрочем, можешь, но в связи с тем, что забыл, зачем нужно выйти, не выходишь и долго смотришь на свитер, которому много лет.
Приступил к работе. Нажал на кнопку «Пуск», и процесс пошел. Пульт управления состоит из двух кнопок: «Пуск» и «Стоп». Сиди и наблюдай.
Он пишет стихи про яркую любовь, импотент.
После работы ко мне подошел незнакомый человек и предложил высокооплачиваемую работу, детали обсудили в ресторане. За ужином он вкратце сказал, что нужно делать, я ответил, что подумаю.
В ванной прогуливается какое-то насекомое на длинных тонких ножках. Нового у меня ничего нет, все старое – ботинки, штаны, мысли. Только подумаешь, допустим, о Мамардашвили, как потекла сантехника. Она ведь живое существо. И нужно что-то делать.
Темно, только свет уличного фонаря, нужно подумать, заманчиво, конечно, но не криминал ли это, спать, спать, спать, завтра выходной. Позавтракал, прогулялся, люди, машины, кусты, деревья. Погода хорошая. Что дальше? Сел в какой-то автобус, где-то вышел. Там был лес, стучали дятлы, вышел к озеру, там никого не было.
Однажды, будучи пастухом, меня окружили волки, и я закричал.
Ночь, дождь, темно. Он уже звонил, спрашивал. Или-или. Терять, собственно, нечего. И все-таки нужно подумать. Нужно выйти. Ночь, дождь, темно. Нужно подумать. Работает ночной магазин. Купил 0, водки, вернулся домой, выпил, закусил, выкурил сигарету, послушал музыку, выпил еще. Нужно подумать. Ночь, темно, только свет уличного фонаря. Спать. Евгений Попов считает, что Александр Блок на моем месте поступил бы так же.
«Ощущение своей малости и ничтожества меня успокаивает» (Г. Флобер), а Евгений Попов считает: «
В нашем городе много исторических зданий. Наш город старше многих других городов, но много моложе других. В нашем городе живут люди разных национальностей. Холода, тревоги да степной бурьян.
Новый день. Пасмурно. Дождя нет, но возможен. Прогулялся. Жизнь продолжается.
В нашем городе дождь. Нужно усмирить свое эго, преодолеть позерство и самолюбование. И то, что нам сегодня кажется интересным, завтра уже никому не нужно. Дождь, ничего особенного, повседневность. Сварил суп из брокколи с помощью блендера. Куда-то идут солдаты РВСН. По ночам на охоту выходит еж. Днем – голуби, галки, прочее. Дети идут в школу. Кто-то умер в первом подъезде. В туалете перегорела лампочка. Огурцы суздальские, помидоры краснодарские, мед алтайский, финики израильские, вино всевозможное.
Занимаюсь с группой балета в ДК «Коксохим». Батман тандю, па-де-труа, прочее. Скромная зарплата, скромная жизнь, скромный портвейн, па-де-труа.
Я все сказал, а что касается денег, то этот вопрос я считаю некорректным и не собираюсь на него отвечать, так как никаких денег у меня нет, да и денег как таковых давно уже нет.
Суп пакетный, гороховый. Мир полон звуков. Нужно что-то сделать. Ничего нет. Возьми чужое, никто не заметит. Тень слева, тень справа. Сдвиг на полтона вверх – ничего. Сдвиг на полтона вниз – ничего.
Когда-то были с Евгением Поповым в Донецке на фестивале «Дикое поле». А потом мы прилетели во Внуково, где нас встретил Василий Попов. Он был смугл. Он не стал с нами пить. Мы выпили пива и легли спать. Легли спать прямо в аэропорту, на полу. Василий Попов не спал. Он отгонял от нас мух «Литературной газетой» и объяснялся с нашими недоброжелателями на английском языке, которым он владеет в совершенстве.
– Чем занимаешься?
– Ремонтирую машину.
– Эту гниль нужно покрасить и продать. Работаешь?
– Днем работаю слесарем на коксохиме, вечерами играю роли в народном театре «Коксохим».
– Есть хорошее место в порту на землесосе, работа хорошая, могу составить протекцию.
– А как же театр?
– Весь мир – театр. Оревуар.
Ночью позвонил А. и сказал, что Б. – плохой человек, потом позвонил Б. и сказал, что А. – очень плохой человек. Потом позвонил В. и сказал, что я – говно. Потом я выпил и лег спать.
Дверь не открывается. Ей уже семьдесят лет. Нужно менять, а жаль. Все-таки вместе жизнь прожили.
Нужно выяснить, в чем все-таки дело. Дело серьезное. Дело настолько серьезное, что даже смешно. Но все-таки нужно доложить мировому сообществу, что дело серьезное. Доложил, что дело серьезное и что нужно время для исследования всех ипостасей, а потом выпил виски бурбон и лег спать.
Дожди, туманы, слякоть. Друзья, бухло, пустопорожние разговоры. Тоска и постоянный ветер со стороны замерзшего моря. Лежишь, смотришь в потолок в ожидании хорошей погоды. Выходишь, куда-то идешь. Какой-то господин не может найти свой дом. Помог ему найти свой дом. В кармане его плаща нащупал бумажник, но брать не стал. Не в моих правилах брать у пьяных. Дожди, туманы, слякоть, тоска. Скоро начнется пляжный сезон, и тогда у меня будет работа. Тут, как говорится, се ля ви.
Дриблинг. Мне нет равных в дриблинге. Ночь, пустырь, дриблинг. Я слышу восторженный рев трибун.
Он работал слесарем-инструментальщиком. У него был молоток с четырехкратной линзой. Ему доверяли самую сложную работу. Он работал без перекуров. Случались срывы, когда во время работы он напивался, и тогда я, его ученик, помогал ему дойти домой. Она, общительная, бесхитростная, вышла замуж за чмо с претензиями на гениальность. Главное в любви – это доверие.
Сказал Эдуарду Русакову, что собираюсь в Донецк навестить родственников, он ответил, что вряд ли стоит, ты же не Прилепин.
Солнце яркое, но ветер холодный. Школьники идут в школу. Не все еще убрано с полей. Огни приближаются, удаляются, гаснут. Борьба греческого демоса за проведение реформ. Папирус. Папиросы, сигареты, спиртное. Когда-то и я ходил в школу. Альцгеймер. Ткань, рубероид, жесть. Огни приближаются, удаляются, гаснут.
Дело было вчера. Выпил и пошел в театр. Блевал во втором действии, в партере.
Пожалуй, никуда не пойду, так как уже темно. Готовлюсь куда-то поехать, пока еще не знаю, возможно, в Якутию. Размышляя о чем-то потустороннем и не всем доступном, кушаешь курицу и смотришь на сервант.
Мировые тренды в области производства кирпича. Котировки, фьючерсы, прочее. Есть соблазны, но нужно держаться, ну, дальше посмотрим.
Мой творческий вечер не состоялся по причине высокой природной и внутренней температуры, давления, а также опускания теплотрассы в землю. «Ты не печалься, и не прощайся, мы еще встретимся с тобой…» – так пела когда-то М. Кристалинская на музыку М. Таривердиева.
Между тем ветер усиливается, в связи с чем невозможно вынести мусор.
В Мариуполе я передал героин кому нужно, до обеда спал, потом играл в карты, потом дремал на вонючем пляже в тени вонючих ив, а потом поехал в ресторан, где застрелил гнусавого шансонье.
Будучи за рулем, если он у тебя есть, будь пьяным, пой песни и нигде не останавливайся.
В нашем общем придомовом саду растут и березы, и липы, и хвойные. Я когда-то посадил две яблони, рябину и лесной орех фундук. И теперь это уже плодоносящие деревья, и соседи пользуются их плодами. Иногда и незнакомые алкоголики пользуются их плодами. Никогда не понимал и не понимаю пьющих людей. Моя трезвая жизнь прошла и проходит в трудах и в заботах. По вечерам я играю на гитаре и пою. Ночью читаю всякие книжки и все жду рассвета, чтобы снова что-нибудь делать полезное и для себя, и для других.
Вольфрам тверже молибдена, что-то еще тверже чего-то еще, но водка, пожалуй, тверже всего.
Живу между кладбищем, рестораном и церковью.
Ничего страшного нет, кроме тебя самого. Ноль градусов. Нина говорит, что иллюзии разбиты. Паша сообщает, что едет в Тулу по делам. Жена говорит, что я говно. Облачно, без осадков. Абхазия, Белоруссия. Поздно об этом думать. Перекись водорода. Фенибут. Соня советует разнотравье. На улицу выхожу редко. Угрожал коту тапочком.
Сначала продумай свою работу. При работе ищи удобного положения тела. Не работай до полной усталости.
Дождь позавчера, вчера, сегодня. Дождь и ветер. Шум деревьев. Уже много желтых листьев. На серванте тикают часы. Сервант, часы. И вдруг пошел снег. Но нет, показалось. Сервант, часы, книжный шкаф, прочее. И вдруг – гроза. Давно не было грозы. Говорят, что во время грозы нужно отключить электричество, и укрыться одеялом из верблюжьей шерсти, и не думать о плохом, но вот гроза кончилась, а только ветер, шум мокрых деревьев да тиканье часов, что стоят на серванте. Впрочем, пора ехать на дачу. Там картошка, горох, а также ужи и гадюки.
Мои книги читают в школах, на улицах и в театрах. В моих книгах – глубокий философский смысл, душевная теплота и правда, так как я знаю жизнь, а жизнь знает меня, а также мои книги читают в метро и даже в туалетах, но сил уже нет, и лучшее место на нашей прекрасной Земле – это кладбище.
Живу в этом городе. Хожу в магазин, а больше никуда не хожу. Раньше еще куда-то ходил, уже не помню куда, то есть помню, но лучше бы и не помнить.
Из армейского репертуара строевой песни 1968 года «Тверже шаг! Слушай, враг! Страшись ответа грозного!»
Ноябрь, по ночам уже заморозки, холодный ветер треплет остатки листьев. По ночам кричит сосед, бывший моряк. Он взбирается на крышу своего дома и кричит «SOS». Иногда он приходит ко мне, выпивает сидра и предлагает мне отправиться в кругосветное путешествие на судне, которое мы сделаем своими руками. Приходит его жена и уводит его домой.
Прошлое такое же страшное, как и настоящее.
– Анатолий Иванович?
– Да.
– Очень хорошо, человек вы известный…
– А?
– Человек, говорю, вы известный, ваше мнение очень значимо в решении вопросов наших государственных и межгосударственных и в прочих вопросах. В таких, например, как это… как его… ну, вы понимаете. Вы меня слышите?
– А?
– Дело в том, что нужно все-таки определиться. Тут, как говорится, или-или.
– Не понимаю. Задолженности по квартплате у меня нет.
– Анатолий Иванович, не в этом дело…
– Я вас знаю, вы – мошенники, но вы ошиблись, я – не Анатолий Иванович, а Иван Анатольевич, и вы меня неоднократно обманывали во всех смыслах, как и всех остальных, и они легко обманывались, и только сейчас, умирая, я начинаю понимать, ай эм сорри.
Однажды в Мариуполе, будучи сторожем персикового сада, я сидел с ружьем, ночью меня вдруг кто-то обнял и некоторое время держал, а потом отпустил, и я выстрелил в небо.
Школьники ходят в школу. «Школьники» – подлежащее, «ходят» – сказуемое.
Ничего святого, остается только ирония, а все же молишься.
Пенсионер, бывший почтальон, живет во Владимире, крайне неудобный человек, ни с кем не общается, курит, пьет, хочет покончить с собой, но боится, так как остались письма, которые он не доставил…
Поехал на вокзал за три часа до прибытия поезда. На вокзале было малолюдно. Была полиция и продавались ватрушки. Спиртного не было. Хотелось спать. Боролся с желанием спать. Разбудила полиция. Твой поезд ушел.
Ночь, метель, люди в ожидании поезда. Скоро поезд придет. Что-то нет его. И никто не знает, когда он придет и придет ли вообще. По громкоговорящей – чьи-то вопли, смех, песни. И тут появляется человек в железнодорожной форме. Он-то знает, когда придет поезд. Но сказал, что не знает. Ночь, метель, по громкоговорящей – чьи-то вопли, смех, песни.
На кухне замолчало радио. Жена его слушала. Когда-то я был весьма разговорчив. А потом замолчал. Теперь замолчало радио.
Вспоминая прошедшие годы, приходишь к выводу, что они были наполнены хрен знает чем.
Она никак не может понять, что ей нужно. Идет к психологу. Он ей что-то говорит. Она никак не может понять, что ее молодость давно прошла и что с этим нужно смириться. Она храпит. Это мешает мне сосредоточиться на вопросах хрен знает каких, но это очень важно для всех.
Упало дерево от старости и сильного ветра. Погиб молодой голубь. Умирает бездомная кошка. Темно.
Жена и сын где-то работают, дочь где-то учится, я нигде не работаю, я много потратил сил на то, чтобы нигде не работать, я создан для осмысления мира, чем и занимаюсь.
Ноль градусов. Никуда не пошел, так как кончились деньги. Сегодня должны принести пенсию. В ожидании почтальона.
У меня длинный список тех, кого я предал. Думаю, он пополнится. Жить я намерен долго.
Холодно. Портвейн. Какие-то люди, птицы, кусты, деревья. Нужно что-нибудь покрепче. Водка. Поэзия. Я не Оден, но я один. Мне до вас, новых литераторов, нет никакого дела. Ваш трезвый бред мне противен. Ну, ладно, оревуар.
Декабрь, минус десять, солнечно. Нужно выйти, не вышел. Что-то выпил, чем-то закусил. Лег, обступили ушедшее и ушедшие. Просил высшей меры наказания, помиловали на какое-то время. Впереди ночь, и все повторится.
Страна большая. Проблем хватает. Их всегда было много. Впрочем, всё под контролем. Есть развитие. Есть инакомыслящие. Есть СИЗО, тюрьмы, прочее. А вы кто такие с вашими претензиями?
Зима, ничто не согревает. Когда-то согревало спиртное. Сейчас не пью. Не хочется снова ползти по черному льду в поисках своего дома и блевать. Трезвая жизнь, повседневность.
Четыре часа утра, за окном минус пять, работаю информатором, будьте осторожны.
Солнечно, минус пять. Заплатил за квартиру, купил продукты питания. Машины, кусты. Во дворе нашего пятиэтажного дома растут разные деревья. Из птиц – голуби и синицы. А вот дятла нет. Сегодня он ушел из жизни. Дятел обычно работал на березе. Умер весной, дети его похоронили. Их лица были печальны. Причина его смерти неизвестна. Помянули дятла с соседом чекушкой водки «Русская валюта».
Что-то в сон клонит. Спать, собственно, хотелось всегда, и спал везде, где была возможность – в школе, в армии, на работе, в институте. Ну, ладно, спи и дальше, коли есть такая возможность. А не проснешься – что ж.
Купил куриные потроха, приготовил, выпил, закусил потрохами, и подумал, и нашел рифму «куры – курвы», и выпил еще, и написал стихотворение, и это настоящая поэзия, а не ваш бред, сучий ваш потрох.
Сегодня моему дедушке 250 лет.
Вчера Шишман зашел к Могильному, и они выпили и поговорили. Сегодня Могильный зашел к Шишману, и они выпили и поговорили. Оба жили в каких-то халупах. Оба знали литературу, кино, музыку. Им было о чем поговорить. В своих беседах они не затрагивали вопросы политики. Оба считали, что их подслушивают.
Невозможно ничего не хотеть, даже если ты достиг высшей степени дао.
Отсидел два года за хищение орехов. Воровал не я, но сидел я. Так получилось. За время отсидки придумал стихотворение про орехи. После отсидки снова играл и пел в какой-то группе. Песня про орехи оказалась хитом.
Поезд, купе, он и какая-то женщина. Она о чем-то говорит. Он это уже неоднократно слышал. Он смотрит на ее ноги. Эти ноги известны. Она наконец-то замолкает и ложится спать. Поезд мчится куда-то. Некоторое время он смотрит в окно. Там какие-то огни. Он думает о ней. Но она уже спит. Он пьет 0,5 водки и ложится спать.
Христодулов жил рядом с железной дорогой и работал сцепщиком вагонов, всё ничего, но потом он стал плохо видеть и слышать и часто допускал ошибки, его дотерпели до пенсии, и сейчас он на пенсии, занимается подсобным хозяйством, всё ничего, только ночью он вскакивает и говорит, что пора на работу, и жена укладывает его спать.
Мороз и солнце. Узоры на окне дублируют узоры на ковре. Сон дублирует узоры окна и ковра. Живу один, чего и вам желаю. Есть что поесть и выпить. Чего же боле.
У нас стираются и скоро сотрутся грани понимания, что такое хорошо и что такое плохо. По улице прохаживаются Сеченов, Репин, Мусоргский, Гомер, Чехов, Достоевский, карманники, шоумены, шпионы, прочие. Природа позаботилась о том, чтобы все это было. Впрочем, нужно сходить за продуктами. Декабрь уж на дворе. Никто не трогает тебя, ничто не трогает. То ангельские голоса, то рев подземных вод. Сангвиник ты или холерик. Богат ты или беден. Но ты купил ботинки. В них не так скользко. Ну ладно, иди.
День, солнце. Она еще спит. Вынес мусор, сходил в магазин. Холодно. На улице никого. Она еще спит. А вдруг умерла? Прислушался – храпит. Вошел к ней, взял ее за руку, она спросила, что мне нужно, ответил, что пора просыпаться.
Ты свинья и я свинья, все мы, братцы, свиньи. С наступающим Новым годом, товарищи свиньи.
Январь, метель, дороги занесло. И самогон домашний. И черный хлеб, и сало, и горчица. Претензий нет. Ложись и спи.
Чьи-то ноги торчат из сугроба.
Была метель. Мы куда-то поехали. За рулем был П. Он игнорировал и ПДД, и ГИБДД. Были погоня, стрельба. П. хохотал, мне было страшно. Он резко свернул с дороги в сторону леса и помчался по лесной дороге. Вскоре мы оказались в какой-то деревне. П. куда-то исчез. Через некоторое время он появился с самогоном, салом и хлебом. Дальше не помню.
Снег идет. «Снег» – подлежащее, «идет» – сказуемое.
Город кончился. Мерзлая степь. Один часто останавливался, смотрел на звездное небо и призывал другого проникнуться красотой мироздания, другой говорил, что нужно уходить, так как их окружают волки.
Жизнь продолжается, непонятные платежки по ЖКХ, про остальное лучше молчать, чтобы не нарваться на неприятности.
Погода в Бресте в январе. Там растут виноград, абрикосы, персики. Там, как и во всей Беларуси, существует расстрельная статья. Не знаю, хорошо это или плохо. Человек я миролюбивый, но все может случиться.
Москва. Он никак не может понять ее сущности в силу ряда вещей, и уезжает домой, и снова возвращается в Москву, и она снова прельщает его, и он бродит по городу в поисках ее сущности.
Я знаю, что любовь может стать ненавистью, обратного хода нет.
Облачно, снег, небо воспалено, судороги, припадки.
Ее первый муж спился, второй не пьет, но идиот, третий скрылся с золотыми украшениями…
Будучи геологом, я ничего не нашел. Время года – старость. Ничего не поделаешь. Хорохориться тут нечего. Впрочем, остается повседневность, то есть сходить в магазин за продуктами питания, даже если темно…
Хотелось чего-то необыкновенного, и на последней минуте, в красивом падении, головой, забил гол в свои ворота. Все ушли, а он остался лежать.
А ты одет прилично, как покойник.
– Ты можешь по запаху определить сорт винограда, из которого сделано вино?
– Я могу по твоему внешнему виду определить, что ты вчера пил и что нужно делать сейчас, чтобы ты не окочурился.
– Тогда прощай.
– Будь здоров.
– Сволочь.
– Взаимно.
Взял напрокат коньки. Хотел сделать тройной тулуп, но не решился. Сдал коньки, выпил 0,25. Углубился в лес. Видел лося. Вернулся домой.
Пришел старший брат, пообедал, закурил и сказал: «Мне противно бывать у тебя. Твои конвульсии вызывают у меня отвращение, жизнь зря потратила на тебя свои клетки, лучше я бы прожил дважды».
Приятно пить в одиночестве.
Сегодня моему прадедушке 350 лет.
Минус десять, пасмурно. Принесли пенсию. Вынес мусор. Купил продукты питания. Что-то в сон клонит. Нужно выйти. Нужно выйти. Нужно выйти, даже если уже выходил. Вышел, пошел. Вдоль гаражей и сараев. Далеко ходить не нужно. Прошло время, когда ходил далеко. Держись поближе к своему дому. Держись поближе к своему дому. Ты что-то не туда пошел. Местность уже незнакомая. И уже темно. И уже темно. Спроси у кого-нибудь дорогу к дому, но никого нет.
Зима, два ботинка, левый и правый. Как-то справился. Что-то нужно еще. Долго думал. Всё нашел, выходить передумал. Лег и снова вернулся к ботинкам. А они уже на ногах. Снова лег и уснул. И так далее.
Твои воспоминания никому не нужны, разве что тебе, да и то сомнительно. Жили хорошо, но лучше не вспоминать. Все воспоминания бывшего геолога укладываются в три слова: тайга, гнус, спирт.
Работаю в морге охранником. Покойники ведут себя хорошо. Пью казенный спирт, пишу стихи, сплю.
Труд необходим и полезен. «Необходим» и «полезен» – краткие прилагательные.
Пожалуй, нужно выйти. Ну, прогуляться по двору хотя бы. Да, минус десять, февраль. Но что ты не выходишь? Боишься ль ты чего? Но вот ты вышел. И стоишь.
Сегодня исполнилось сорок дней со дня смерти дятла. Мы помянули дятла. Мы исполнили «Похоронный блюз» Одена и разошлись по домам.
Купил какие-то продукты. Шел бодро, а потом упал в сугроб. Боролся я и выполз из сугроба. Пришел домой и выпил.
Пять часов утра, у меня высшее юридическое образование.
Стол, стул, мысль, вдруг падаешь и некоторое время лежишь на полу. Упал от сильной мысли. Силомыслие или свиномыслие?
Диван. Ему уже много лет. Он куплен в СССР в условиях товарного дефицита. Он достался по блату. Не все помнят. Его пора выбросить, но жаль. Тем более, что на этом диване сидели и выпивали
Поспишь, выпьешь, покуришь и снова спишь, претензий особых нет.
Их было двое, они искали третьего, не в смысле выпить, хотя и это допустимо, а в смысле поговорить о чем-то, ну, например, о Сократе, а он уехал в деревню, и они долго шли по степи, и началась метель, и они долго блуждали, и утром вышли к деревне, и нашли его дом, и третий предложил им и выпить, и закусить, и лечь спать, и сказал, что о Сократе поговорим завтра, и они выпили, закусили и легли спать. Они устали.
– Ты здесь?
– Да.
– Это ты?
– Это я.
– Выходи. Можешь не одеваться.
– А в чем, собственно, дело?
– Ни в чем, выходи, и тебе станет легче.
Минус пять. Купил то, что нужно. Подарил кому-то свою новую книжку «На вокзале не появляйтесь». Видел Луну. Пришел домой. Поговорил с женой. Она вспомнила, что когда-то они жили рядом с металлургическим заводом. Потом она стала смотреть по телевизору про крокодилов. А я выпил, покурил и лег спать.
Завод выпускает чугун и бокалы хрустальные. Спроса нет, но нужно наращивать производство на уровне брендов. Директор завода похож на бандита, но он не бандит, он все делает для увеличения выпуска продукции и улучшения жизни рабочих. На вопрос о будущем он ответил, что верит в завод, в Мунка и Брейгеля.
Лежишь иногда зимой под деревьями и думаешь о чем-то, и все хорошо, а потом начинаешь пугаться, что вороны уже принимают тебя за труп и уже покушаются на твои глаза, и тогда ты уходишь домой.
Снег не идет, лес ровный, будто войска на параде.
Ботинки не новые, но в них не скользко. Натуральная кожа, изделие белорусское. Меня совершенно не интересуют события в Беларуси, равно как и в других странах мира. Главное – не опоздать на поезд, который уже ушел. Рано зимой темнеет. И утром было темно. Да и днем. А уже почти ночь. Темно за окном. Ну ничего. Уснешь, проснешься, выпьешь. Что-нибудь напишешь. И снова ляжешь спать.
Не стоит жаловаться на то, чего нет.
Евгений Попов ушел в геологическую разведку при Брежневе, но вовремя вернулся в литературу. Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветру и солнцу брат.
День тот же, что и сегодня. Пенсию принесли. Купил куриные потроха. Приготовил, выпил, покушал. Поэзия еще вернется, сучий твой потрох. Хотя зачем после Пушкина и других. Ну, ладно, тебе-то какое дело, пусть пишут. У тебя еще остались куриные потроха и выпить. Все остальное – ерунда.
Ходил в баню, заплатил за интернет, купил орехи грецкие, сыр козий и водку «Хаски», которая – легенда Севера и очищена холодом. Ну, мы знаем, мы помним Якутию, где продавался пищевой спирт, после которого некоторые из нас изображали львов, лошадей, удавов и сусликов.
Оживились коты и птицы, солдаты ходят со смартфонами, сделал салат «Весенний», выпил и лег спать.
Выходить смысла нет. Сегодня то же, что и вчера. Ну, ладно, философ, а кушать? Вышел, купил, покушал. Лег спать.
Скажется ли оттепель на озимых культурах?
Сейчас говорят про корь. Я ее помню. Она приходила в костюме клоуна, и мне было жарко.
Ночью был снег. Утром пришел следователь по поводу пропавшего соседа. Купил цветы по поводу дня рождения жены. Познакомились на чьей-то свадьбе. Дело было давно. Ну ладно. Нужно сходить за продуктами питания. Цветы – это хорошо, а выпить нужно.
Приготовив куриные потроха, я выпил, закусил и вышел на улицу, где уже было темно, и какой-то человек сказал, что ему уже не хочется жить.
Купил продукты питания. С кем-то поговорил о смысле жизни. Живу я здесь давно. Многих уже нет. Все понимают, что и нас здесь скоро не будет. Но говорят, что есть еще другая жизнь. Ну ладно. Никто не знает. Пока что выпить, закусить и спать. Часы стучат над головой.
Какая-то женщина, она ходит, стирает, готовит, поет, ты лежишь на диване, вспоминая прошедшие дни.
– Пишешь?
– Да.
– Зачем?
– Не знаю.
– Тебя знают?
– Не знаю, то есть кто-то знает.
– У тебя нет глубины чувств и мыслей.
– Глубина моих чувств и мыслей – это глубина тарелки с горячим гороховым супом в морозный день.
Лет десять назад шлюхи меня занимали.
Полковник запаса ракетных войск стратегического назначения. Никого нет. Питаюсь в столовой таксопарка. Хожу в военной форме. В столовой таксопарка спиртного нет, но у меня есть. Уважаю водку на можжевеле. Не каждый знает. Не каждый может себе позволить. Выпьешь и видишь войска. Иногда из столовой таксопарка меня вежливо выпроваживают. Они меня побаиваются. Не каждый полковник удостаивает чести столовую таксопарка.
Озеро Дикое. Рыба ложится на дно. На поверхность всплывает субмарина.
Живу в Ялте. Продолжаю работать над повестью. Никуда не хожу из-за какого-то вируса. Питание доставляют какие-то люди. Работаю над повестью о своей жизни. Жизнь огромна и прекрасна. Здесь когда-то жил А. П. Чехов. Его творчество никогда мне не нравилось. Он рано умер и правильно сделал.
Воровал ли я? Было дело. Домашний вор. Но сейчас я исправился, хотя мысль украсть остается. Сейчас пойду в магазин, где меня знают и ни в чем не подозревают, наивные.
«Он предлагает ей поужинать в ресторане. Ужинают. Ему хочется понравиться. Он говорит о новом в области музыки, кино, прочем. Все хорошо, но вдруг какой-то тип поднимает его вместе со стулом, некоторое время взирает на всё с высоты. Он растерянно спрашивает: „А в чем, собственно, дело?“ Тип возвращает его в исходное положение, и садится за их стол, и заказывает себе выпить и закусить. Молча выпивает, закусывает и уходит».
В чем идейная сущность этого рассказа? Чему он может научить идеологически неокрепшую молодежь? Кто здесь положительный герой, кроме стула?
Какой-то приморский город. Днем – дела. Вечером ужинал в каком-то ресторане. Ужинал, обдумывал свои дальнейшие шаги. Всё ничего, только раздражал гнусавый голос шансонье. Я не выдержал и отстранил его от микрофона и что-то спел, и были аплодисменты, браво и бис. Приятно, конечно, но – некогда, дела. Я вызвал такси и через некоторое время был уже в другом городе, потом еще в каком-то, а потом вернулся домой, и здесь меня взяли, и сейчас я – в СИЗО.
В силу прижимающего ветра никак не могу отойти от причала, в связи с чем ложусь спать.
Музыка… где-то бывал… с кем-то из знаменитых музыкантов общался… иногда ничего и никого не хотелось ни видеть, ни слышать… таким, значит, образом… да… а жизнь, как говорится, каким-то образом еще продолжается… то с музыкой, то без музыки, впрочем, это уже неважно.
Полковник запаса ракетных войск стратегического назначения. Живет один. Ходит в военной форме. Обедает в столовой таксопарка. Спиртного там нет, но у него есть. Выпьет, вспомнит свой ракетный дивизион. Ему хочется кому-то об этом рассказать, но кому здесь расскажешь? Дождь, гроза, все замолчало, и только какая-то птица (или человек) продолжает петь в подзаборных зарослях.
Купил капусту и бараньи ребра. Сварил борщ, выпил, закусил, вынес мусор, прогулялся. С кем-то о чем-то поговорил. Купил кукурузу, сварил, выпил, закусил бараньими ребрами и кукурузой. Прогулялся, с кем-то о чем-то поговорил. Купил куриные потроха, приготовил, выпил, закусил потрохами, прогулялся, с кем-то о чем-то поговорил. Выпил, закусил куриными потрохами, смотрел по телевизору футбол, уснул, снилась какая-то курица, которой хотелось независимости и свободы, и она убежала из курятника, и ее нашли убитой на пустыре. Купил бараньи ребра и рис для плова, приготовил плов, выпил, закусил, прогулялся, с кем-то о чем-то поговорил, смотрел по телевизору футбол, уснул, и снова приснилась курица, которой хотелось независимости и свободы, и она убежала из курятника, и ее нашли мертвой на пустыре. Далее всё в этом же духе. Понятно, что все это когда-то кончится.
– На охоту ходишь?
– Нет.
– На рыбалку?
– Нет.
– Может, грибы, ягоды или, скажем, созерцание природы, размышления?
– Я хожу в ближайший магазин, где покупаю технический спирт, после которого сначала размышления, а потом – тьма.
Я всегда одевался стильно. Мать – нарколог, отец – прокурор. А вчера я устроил дебош. И сейчас я в овраге, где поют соловьи.
Он хочет побывать в Испании, увидеть бой быков, выпить с Хемингуэем виски, увидеть Рональдо и Месси на Камп Ноу, поужинать с королем Испании Филиппом, поговорить с Альцгеймером… Он учит испанский язык. Комо эстас – как дела. Дела хреновые, иногда он забывает имя свое.
Дождь, холодно, ожидаются заморозки, в туалете перегорела лампочка. Заменил. Ночь. Спать.
Купил конопляное масло. Купил в «Магните». Сказали, что оно очень полезное. Это не наркотик. Дороговато, конечно. Но где наша не пропадала. Один раз живем.
Шмель – из семейства пчелиных. Майский жук – вредитель растений. Клюква – из семейства брусничных. Козий сыр делается из козьего молока. Козы – вид парнокопытных. Во дворе – никого. Никого, так как уже темно. Темно, так как уже ночь. Знаний все больше. Но тут нужно знать меру, иначе сойдешь с ума. Выпил клюквенной настойки, закусил козьим сыром и лег спать.
Родился я и вырос в приморском городе. Учился в школе, служил в армии, мечтал стать капитаном судна дальнего плавания. После армии закончил платные курсы мотористов с правом захода в иностранные порты. Усиленно изучал английский язык. То го то сеа – стать моряком. Со справкой об окончании курсов мотористов меня не берет ни одно судно. Взяли на землесос. Женился, дети, зарплата на землесосе низкая. Сейчас работаю в газоспасательной службе металлургического завода. Летом беру отпуск за свой счет и уезжаю на сбор яблок, а потом продаю их в северных городах.
Голова похожа на пустой стакан. Вчера был шторм. Я молод, образован. Обозревая красивые местности, я вдруг заметил, что на теплоходе капитан не совсем адекватен.
В иностранных портах я не нуждаюсь в переводчиках. Прежний капитан довел судно до критического состояния. Процветали пьянство, наркомания, лесть, доносы, сексуальные извращения. Я мог бы их всех уничтожить, но кто-то сказал, что это бесполезно, и я выпил и уснул.
Туман. Будучи впередсмотрящим, вовремя разглядел встречное судно и подал сигнал капитану, и мы благополучно разминулись с другим судном, и капитан угостил меня ромом, и мне хотелось с ним о чем-то поговорить, но ему не хотелось, и я ушел спать. Судно становится все более неуправляемым. Весь командный состав судна куда-то исчез. На судне разброд и шатание. С каким-то грузом вышли в открытое море. Преодолели шторм. Сейчас нужно как-то увести проверяющих от марихуаны. Судно идет на дно.
Курьер, доставка документов, неполный рабочий день, звонил, не отвечают.
Уход за растениями. Доставка клиентам курительных смесей. Зарплата высокая. Кто не рискует, тот не сидит в тюрьме.
Дворник в детсад, гибкий режим работы, сто часов в неделю, зарплата достойная, покос травы триммером, обрезка деревьев бензопилой, отсутствие судимости.
Гостевой дом, все удобства, интернет, телескоп.
Превышение расходов над доходами. Умерить расходы. Портвейн «Три семерки».
Солнце то появляется, то исчезает. Луна то появляется, то исчезает. То орлы, то навозные жуки. То олени, то верблюды. То ты за столом, то ты под столом. Не нужно делать скороспешных выводов. А никто и не делает. Таким, значит, образом.
Сжата рожь, не поют соловьи, море мерзнет, не море, а mori, в поле – зябь, в море – зыбь, да, ну ладно, пора на работу, поехал на работу, а там сказали, что я уволен…
Был на кладбище, снова видел богомола. Он сидел на кресте и в упор смотрел на меня, стало не по себе. Я ушел и только в закусочной забыл о нем.
В юности я занимался различными видами спорта, но предпочтение было отдано боксу. Сначала били меня, потом я стал побеждать, и после победы над Фрейзером и другими чемпионами мира я споткнулся на Мохаммеде Али.
Погода во Владимире в августе.
Погода в Воронеже в августе.
Погода в Курске в августе.
Погода в Волгограде в августе.
Погода в Астрахани в августе.
Погода в Калмыкии в августе.
Погода в Грузии в августе.
Погода в Македонии в августе.
Погода в Якутии в августе.
Погода в Древней Греции в августе.
Погода в Древнем Египте в августе.
Погода в Тибете в августе.
Погода в Улан-Удэ в августе.
Погода на Северном полюсе в августе.
Погода на Луне в августе.
Это лишь немногое из того, чем я занимаюсь.
Для пытливого, дерзкого ума границ нет.
Свадьба, никаких ритуалов, гости пьют, закусывают, никто не поет, не танцует, и только один периодически пытается петь и танцевать, и его выпроваживают. Когда-то нас было четверо: бас-гитара, гитара соло, труба и вокал. Нас приглашали на всевозможные культурные мероприятия, на свадьбы. На свадьбах случались казусы, когда мы, поддавши, уходили от свадебного репертуара в сторону буги-вуги, и порой приходилось убегать.
Будучи геологом, я много чего нашел и всё отдал государству, но один камень присвоил, за счет чего и живу.
– Где судно?
– На дне. Судно можно сделать своими руками.
Он стоит на балконе своей квартиры, внизу куда-то или откуда-то идут соседи. Он их приветствует. Холодно. Он подогревается каким-то спиртным. На небе появляется Луна, он ее приветствует и уходит на отдых.
Ночь, смог, амброзия. Купажировал вино, работал на токарном и фрезерном станках. Вышел из подвала. Жены дома нет. Ее мобильник остался дома. Пошел ее искать. Обошел ближайшие улицы и магазины. Ее нигде нет. Вернулся домой. Она дома, она ходила туда, где родилась, где ходила в детсад, в школу, где ходила с родителями в кино, в баню, где читала сказки…
– А синички взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли… Синички или лисички?
– Не помню. Ты все-таки, когда уходишь, бери свой мобильник.
– Зачем?
– Я должен знать, где ты находишься…
Лег спать, что редко со мной бывает.
Под домом – подвал. Там я делаю наливки, настойки, прочее. Там токарный и фрезерный станок. Там верстак, доски, фанера, прочее. Там телевизор, интернет, диван.
– Зачем ты живешь в подвале? – спрашивает жена.
– Я там работаю.
– А я?
– Ты тоже работаешь, ты готовишь завтраки, обеды, ужины, стираешь, прочее. Жаль, что ты никуда не выходишь.
– А куда и зачем выходить?
Познакомился с нею в турпоходе, в заповеднике Каменные Могилы. Потом была свадьба, на которой баянист вдруг стал играть собственные сочинения, а потом сказал, что наш брак продлится не долго.
– Можно сходить в театр, на концерт, можно поехать на пляж, море за городом более чистое, – говорю я.
– А ты вообще – кто?
– Я – твой муж.
– А я?
– А ты моя жена.
– Ну, ладно, спокойной ночи.
– Взаимно.
Приехал домой.
– Где был? – спрашивает жена.
– Ездил в степь. Там наши пчелы. Из-за дождей они голодные. Подкормил их сахарным сиропом. В степи хорошо. Запахи чабреца, полыни, песни жаворонка, свист сусликов. Жаль, что ты не поехала.
– Пчелы… жаворонки… суслики… в школе я любила природоведение… у нас был замечательный учитель… он играл на скрипке… мы держали гусей… осенью они хотели куда-то улететь… Обедать будешь?
После обеда работал в огороде. Потом занимался производством наливок, настоек. Потом кто-то пришел с просьбой устранить утечку воды. Устранил и продолжил заниматься наливками и настойками. Вечерний металлургический смог лег на город. Дети правильно сделали, что уехали отсюда. Я могу тоже уехать, но не уеду. Здесь я родился, здесь и закончится моя жизнь.
Посетил театр. Ничего не понял, но хотел высказать благодарность актерам и режиссеру. Оказался в каком-то подвале, откуда был изгнан и поехал домой.
Сидел в кафе. Рюмка водки, бутерброд. Вечер, ветер, листья летят. В кафе вошел Д., поэт и художник. В творческом плане – дерьмо. Но выправка и взгляд – презрение ко всем. Он подошел к моему столику и стал говорить о ничтожестве прошлых и нынешних поэтов и художников и попросил рюмку водки. Он выпил водку свою и мою и гордо покинул кафе.
Он пытался уклониться от участия в войне, для чего прикинулся сумасшедшим. Он закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями, он понимал, что дела его плохи.
В этом городе мартены, домны, аглофабрики, море отравлено, постоянный смог, казалось бы, нужно протестовать, но никто из местных жителей не протестует, и многие считают свой город одним из лучших в Европе.
Позвонил бывшей однокласснице. В тот день была какая-то годовщина смерти Высоцкого и рождения Шукшина. Она сказала, что один из них наркоман, другой – алкоголик. Хотелось послать ее подальше, но сдержался.
Все уже спят, лишь он не спит, друзей, собственно, нет, ничего уже, собственно, нет, умирать, собственно, не хочется и уже, собственно, не совсем понятно, зачем, собственно, это всё.
По долгу своей новой службы должен куда-то ехать, чтобы сосчитать количество птиц и зверей и доложить по службе – на хрена их считать? Но служба есть служба, поехал, пересчитал и доложил по службе.
Всё есть, только дятла нет. Я уже говорил, что он умер и что дети его похоронили.
То работали, то нет. Строили социализм с человеческим лицом. Лицо, в конце концов, превратилось в нечеловеческое. И это лицо смотрело в наши лица и о чем-то спрашивало. Ответа не было.
Зимой я во дворе босиком хожу по снегу, делаю зарядку и обливаюсь из ведра. Зимой я чувствую себя лучше, чем летом. Сейчас зять отвезет меня на Нерль, где я искупаюсь. Вода в реке еще холодная, и это хорошо. А потом он отвезет меня на дачу, где я займусь рассадой. Буду работать до вечера, а домой уеду на автобусе. Они куда-то пошли.
Жуя курицу, подумал о тех, у кого нет возможности купить и покушать курицу, и подумал о том, что это несправедливо и нужно что-то делать.
Взяли на работу по доставке населению баллонов с жидким газом.
Я долго молчал, потом заговорил, сейчас меня не остановишь.
Когда-то я занимался просом, делал веники, продавал их на рынке, выпивал стакан портвейна, заходил к кому-то из родственников, и все было хорошо, а потом я обосрался.
Пасмурно, ожидаются дождь и гроза. Весенние грибы. В наших лесах водятся медведи. Они проснулись. Они голодные. Какие-то звуки. То ли гроза, то ли медведи. Бросил корзину с грибами и побежал.
Деревья подметают небо.
Будучи в Пицунде, видел шторм и успел убежать от волны. Будучи в Геленджике, танцевал соло в прибрежном кафе и попал в вытрезвитель. Где-то еще бывал, но лучше не помнить. И вот, качаясь от чачи, идешь ты к Чече, но он, оказывается, уже умер, пошел к другим, но и тех уже нет.
– Ты где?
– В наркологии. Капельницы, уколы. Пить нельзя. Выходить нельзя. Питание скромное. Иногда можно выйти во двор. Иногда кто-то спрашивает, не Моцарт ли я. Что-то еще. Врач признал старческое слабоумие на почве пьянства.
Живу в селе. Жена умерла. Дети живут в городе. С пригорка видно кладбище. Там родители, жена, остальные. Скоро и я буду там. Ничего не поделаешь.
Если б я не женился, то у меня не было бы детей, которых я люблю и которые меня похоронят, хорошо бы на похороны не приглашать литераторов и прочих.
Иногда ему хочется снова стать молодым, быть стилягой, прошвырнуться по Бродвею, он долго ищет во что одеться, не находит, ложится спать.
Деньги, поезд, Москва. Нужно добиться правды. Правда только в Москве. Все затихли в ожидании правды. Он вернулся домой и устроил дебош.
Живу в однокомнатной квартире. Проснулся. Я дома. Диван, телевизор, прочее. Жена умерла, дети слишком далеко. До смерти жены я не пил. У меня есть друзья, но никого из них я в свою квартиру не впускаю. Мне не нужны ваши пьяные откровения. Вчера перебрал и едва дошел домой. Иногда пишу стихи. За окном – снег. Выпить бы, но магазины закрыты. Остается ночной магазин, но шатает. Не стоит рисковать. Хочется еще пожить. Лето было дождливое. Нужно пойти на дачу и выкопать картошку. Пора спать.
Проснулся. Я дома. Диван, телевизор, прочее. Родился я в деревне, отец был ветеринаром и рано умер от водки. Я закончил машиностроительный техникум. В армии я был каптенармусом. После армии преподавал в машиностроительном техникуме. Потом я женился. Потом работал в литейном цехе тракторного завода. Потом жена вдруг умерла. Детей не видел много лет. Вчера я, однако, перебрал. Иногда пишу стихи.
Лето было дождливое. Нужно пойти на дачу и выкопать картошку.
Дождь кончился, но поднялся сильный ветер. Электрик что-то сделал, и в подъезде стало светло. Собака на четвертом этаже лает, воет, скулит – одиночество.
Работаю над воспоминаниями. Жизнь огромна. Воспоминаний много. Тут и Время, и События. Тут и ты, и твои родители, и родители родителей, и твой детсад, и твоя школа. Это, думаю, будет большая книга. Там будет много фотографий. Там будет не только про людей, но и про домашних животных. Я издам ее за свой счет. Эти деньги я копил на свои похороны. Но что смерть перед Словом? Это будет новое Слово! Мир еще вздрогнет!
Вчера устроился курьером по доставке кур, пиццы, спиртного, курительных смесей и прочего. Работал всю ночь. Нужно отдохнуть, но за стеной воет собака.
Когда-то, будучи сторожем бахчи, я увидел, что какой-то человек выкатывает из бахчи арбузы и дыни, то есть ворует, и при этом улыбается, я сделал вид, что не вижу его, хотя мог бы и застрелить, и теперь иногда думаю, почему я его не застрелил.
Это роддом, где я родился. Это школа, где я учился. Это тюрьма, мимо которой я ходил в институт. Это банк, где я работал после института. Это тюрьма, где я отсидел за ограбление банка. Это Париж, это Лондон, это хрен знает что, это я и Аль Капоне, это я и Фрэнк Синатра, это какое-то кладбище, тут и друзья и враги, это дом престарелых, где мои жены… Ну ладно. Будьте здоровы и счастливы.
Кем-то себе казались. Кем-то другим казались. Потом оказалось. Что просто казалось.
Ну ладно, хватит паясничать. Ты уже все сказал. Выпей чачи и спать ложись. Жизнь была хорошая, но лучше не вспоминать. У меня есть знакомый могильщик. Он знает, что и как. Он выберет мне хорошее место. Так что все хорошо. Занимался я и просом, и подсолнухами, и кукурузой, и прочим, то есть был беспокойным человеком, мне всегда хотелось, чтобы у меня были гости и чтобы все было хорошо, и было хорошо, а потом я простудился и умер.
Организация признана в РФ экстремисткой и запрещена.