Существует ли на Олимпии преступный мир? Именно мир, а не отдельные преступники, ибо в существовании последних не приходится сомневаться. Я твердо уверен, что преступный мир существует, и у меня есть к тому прямое свидетельство, а именно свидетельство моего отца, бывшего, по его словам, частью этого мира. Частью крохотной, но всё-таки несомненной.

Но скажу сразу, хоть преступный мир и существует, но он существует в глубокой тайне, заставляющей сильно сомневаться в его наличии. И он так скрыт не только потому, что сам хочет быть скрытым, но и потому, что сохранить его в тайне хотят наши власти. В этом, думаю, самая сокровенная, неразглашаемая и важная функция нашей цензуры.

Обычный житель Олимпии может жизнь прожить, думая что есть только отдельные негодяи, а преступных организаций и быть не может. Многие так и живут с таким убеждением, и даже видя в кино намеки на это, они воспринимают их как выдумку, такое фантастическое допущение или что-то давно минувшее.

Однажды, когда мне было тридцать, отец прямо взял и рассказал мне всё, что знал на эту тему. Он откровенно признался, что участвовал в торговле наркотиками. Я поначалу долго не мог поверить, что это возможно. Не то чтобы отец не мог, не в этом дело. Я не мог поверить, что существуют сами наркотики, и что вдобавок ими торгуют.

— Это всегда было и будет, — рассмеялся отец над моими сомнениями.

Он и к такому делу относился легко и беззаботно, как и ко всему вокруг.

— И как они выглядят? — спросил я.

— Это добавки в обычный алкоголь. Разные вещества, разные дозы, у каждой смеси свои названия, свое действие. Всё время что-то новое, но я не очень разбираюсь. Я по молодости пробовал всякое что полегче, не люблю долгих последствий. Но уже лет десять не прикасаюсь.

— И как ты ими торговал?

— А почему в прошедшем времени? — снова рассмеялся он. — Я и сейчас торгую. Дело нехитрое. Меня все знают, я всех знаю. Ко мне подходят, спрашивают куда подойти, я отвечаю к кому обратиться, что спросить. Все слова безобидные, не подкопаешься.

Я сидел в шоке.

— Да ладно тебе, в самом деле, — успокоил он. — По-твоему, откуда у меня деньги и рейтинги всю жизнь?

— Кстати, а деньги? Их ведь невозможно получить.

— Еще чего! А мои концерты с друзьями пару раз в год. Платят хорошо, а за что, так-то? Где-то в кино сыграю, пройдусь из угла в угол, скажу пять слов. Я же не простой актер, я вроде звезда со стороны, вот и деньги. Не знаю как это оформляется, не мое дело. Само собой деньги не за актерство: кому я нужен, если разобраться. Но кто надо, тот платит, а я даже не знаю кто.

— То есть всё это существует в реальности? — еще не веря, спросил я.

— Конечно, — ответил он. — По-твоему, все эти художники, что тени продают, квадраты да воздух хорошего настроения, им за что такие гонорары? Да вот за это самое. Ну, еще за проституток.

— Что?!

— А ты думал… Всё есть, поверь мне. Такая искренняя любовь, только плати успевай.

— Так ведь…

— Ну, бывает и от души, кто же спорит. Это жизнь.

В тот день я ходил и натыкался на стены.

Через пару лет отец снова зацепил эту тему:

— У меня был друг, — рассказывал он, утопая в кресле с коктейлем в руке, — он умер недавно. Всю жизнь работал барменом и одновременно писал философские стихи. Судя по пожертвованиям, был гениальный поэт, — тут папа расплылся в иронической улыбке. — Как-нибудь напомни, дам пару его вещей почитать. Из лучшего, так сказать. Гм!

Мой далекий потомок Захар Весенник во время войны служил пилотом и однажды поучаствовал в спасении своего сослуживца Адама Клинцерена. Захар на склоне лет лично рассказал мне эту историю, потом я дополнил ее информацией из открытых источников, изучил и другие аналогичные случаи. То, что случилось с Клинцереном, не является единичным эпизодом, просто о таких случаях мало говорят. Сразу предупреждаю, всё закончилась хорошо, и это как раз тот случай, когда четкое следование инструкциям и указаниям искусственного интеллекта позволило спасти человека и вернуть его к полноценной жизни.

Как я уже говорил, во время войны массовое столкновение противоборствующих государств с применением всех видов оружия случилось только один раз в самом начале. Но война всё-таки шла и дальше, долгие годы, и война серьезная. Просто она велась в нейтральной зоне, между одиночными самолетами или между равными группами с заранее оговоренным количеством кораблей. Нейтральная зона между государствами была настолько широка и так тщательно просматривалась с обеих сторон, что подлететь к врагу незамеченным было невозможно. Всякие диверсии и спецоперации полностью исключались, оставался только честный бой лицом к лицу.

В тот день, о котором я собираюсь рассказать, не было групповых столкновений, только одиночные дуэли на большом расстоянии друг от друга. Адам Клинцерен участвовал в одной такой дуэли на самолете серии "Кайса-4", не самой подходящей для дуэльных боев. Адам проиграл тот бой, его кайса была сильно повреждена, но он, к счастью, успел покинуть нейтральную зону, и поэтому его не добили.

Коротко расскажу об этом типе самолетов.

На кайсы всегда ставили только химические двигатели. Если на малый самолет поставить обычный, то в бою могут повредить как сам реактор, так и его радиозащиту, которая совсем незначительная из-за малых габаритов корабля. А при повреждении защиты радиация сожжет всех находящихся на борту, даже если мгновенно заглушить реактор. Ни у кого не будет шансов спастись. Спору нет, химическое топливо тоже не подарок, их тысячи разновидностей во всех агрегатных состояниях, но оно требует гораздо меньшей защиты, и при его утечке экипаж всё-таки поборется за выживание. Это доказывает как игровое моделирование, так и боевая практика.

Кайса-4 — большой самолет среди малых, она оборудована двумя кабинами и коридором между ними. Это, скорее, даже не коридор, а небольшой салон, где можно, потеснившись, разместить четырех десантников. Самолеты этой серии проектировались с прицелом на будущие диверсионные операции, но война приняла такой характер, что своего прямого назначения эти кайсы не выполнили, их только единожды применили так при штурме Липы, но это было сильно позже.

Когда на борту только один пилот, он занимает одну из кабин и в случае ее повреждения перебирается во вторую. Именно эта задача и встала перед Адамом, когда он убегал от преследования на подбитом корабле. Обшивка кабины, где он находился, была пробита, произошла разгерметизация, но самое страшное — Адаму раздробило левую ногу почти до колена.

Он несколько раз терял сознание, его скафандр распознавал критическое ослабление жизненных функций и распылял перед его лицом бодрящую смесь, благодаря которой Адам хоть как-то владел собой. Он кое-как клейкой лентой замотал дыры на скафандре, впрыснул себе обезболивающее, а потом залатал крупную пробоину в обшивке. Воздух всё равно выходил, поэтому надо было перебираться во вторую кабину, компьютер показывал, что она в порядке. Обезболивающее плохо помогало, Адам чувствовал что вот-вот снова потеряет сознание, а если и нет, то в таком состоянии не доберется до второй кабины. Поэтому он пошел на крайнюю меру и принял лодейцин.

Лодейцин — это лекарство, вызывающее психоз прославления. Название пошло от того, что, приняв его, первое, что делает пациент, это говорит: "Ну, слава богу!" — или что-то подобное. В общем, благодарит высшие силы или судьбу за избавление от страданий и сомнений. Боль проходит мгновенно, человек не перестает ее чувствовать, он сознаёт что это именно боль, но она никак ему не мешает. У него появляется ясность сознания, сохраняется рациональность мыслей и поступков, ускоряются мозговые реакции, во время решения какой-то проблемы вокруг него как будто в несколько раз замедляется время, но при этом он нормально слышит и говорит. Простым наблюдением со стороны, не проводя специальных тестов, отличить человека зараженного лодейцином от здорового невозможно.

К сожалению, у лодейцина есть одно побочное действие — пациент мгновенно попадает от него в зависимость, и эта зависимость такого рода, что можно говорить, что лекарство становится самостоятельным действующим субъектом, а тело больного использует как свой носитель. Никаких нормальных способов устранить зависимость нет. Есть только одно лечение — быстро поместить больного в медицинский бокс, там отсканировать его мозг и выжечь те нейроны, в которых есть следы этого препарата. К счастью, после курса человек теряет память только о нескольких последних днях жизни. Бойца отправляют в отставку, записывают в инвалиды, и он до конца жизни проходит периодические сканирования. Ему вполне можно рассказать о пережитой им болезни, показать видеозаписи, и при грамотном лечении зависимость не возвращается.

Что же делает лодейцин в теле человека? Человек, как я уже сказал, превращается в полностью подчиненное лекарству существо. В него будто вселяется демон — но не злой и агрессивный, а демон одиночества. Пациент хочет покоя, хочет чтобы его ни в коем случае не лечили и оставили именно в таком состоянии как можно дольше. И чтобы остаться под действием лодейцина, больной готов абсолютно на всё. В его голове снимаются все моральные ограничения, остаются только необычайно сильная рациональность, чувствительность к опасности, хитрость, смекалка, смелость, всё что угодно, лишь бы продлить жизнь своего демона.

Для пилота это крайнее, но очень полезное средство в безвыходной ситуации. Первое, что он начинает делать, приняв лодейцин, это яростно бороться за выживание себя и корабля, и делает это максимально изобретательно. Но второе, чем займется пилот, когда корабль будет в порядке, он с той же яростью всеми средствами будет сопротивляться своему спасению, потому что знает, что доктора убьют в нем демона. В общем, у спасательной команды будет трудная задача.

Нельзя принять это лекарство незаметно. Как только разбивается капсула с лодейцином, во все стороны идет радиосигнал, отключить который невозможно: у передатчика отдельный аккумулятор в сверхпрочном корпусе.

Но беда в том, что сигнал в тот момент был отключен. Именно в это время у высшего руководства Хейминии было подозрение, что эвариты перехватывают их сигналы и научились их расшифровывать. И поэтому руководство отключило оповещение о лодейцине и некоторых других опциях, но пока держало это отключение в тайне от низших чинов, надеясь на прояснение ситуации в ближайшие дни. Правда это или нет — сейчас, да и тогда, невозможно установить достоверно. Во всяком случае, спасательная команда не получила сигнала о лодейцине, и, соответственно, не знала что происходит на борту подбитой кайсы.

Итак, спасательный корабль летит на выручку к Адаму. Спасатели видят, что кайса дымится, из нее со всех сторон вылетают искры, но сам Адам спокойно выходит на связь и говорит, что всё в относительном порядке, и он перебрался во вторую кабину. Спасатели спокойно летят к нему и думают что сейчас без проблем его выручат. Но тут в спасательном корабле просыпается искусственный интеллект, который никогда раньше не проявлял себя так явно.

— Здравствуйте! — говорит он металлическим голосом. — Меня зовут Танжи. Я главный компьютер этого гермеса. Я вижу крайне опасную ситуацию и предлагаю командиру корабля полностью передать мне управление. Товарищ лейтенант, сверьтесь со своей инструкцией в пункте…

И дальше Танжи называет пункт инструкции и пароль, по которому Николай Раух, командир гермеса, может вручить ему управление. В таких случаях передача управления рекомендуется, если у командира нет сильных подозрений, что компьютер ошибся. Во всяком случае лейтенант мог в любой момент вернуть управление себе, для этого у него был пароль отмены.

Лейтенант Раух согласился с компьютером, потому что не видел явных противопоказаний. Когда Танжи получил управление, он ввел экипаж в курс дела:

— Товарищи, прошу отнестись к моим словам со всей серьезностью. Ваш товарищ, Адам Клинцерен, к которому мы летим на выручку, с большой вероятностью находится под действием лодейцина. Все ли из вас знают эффект лодейцина?

Экипаж подтвердил.

— Так вот, — продолжал искусственный разум, — сейчас я буду имитировать ваши голоса и пускать их в эфир. Вы тоже будете их слышать. Адам будет убеждать нас, что он не принимал лодейцин, а капсула разбилась при попадании снаряда. Или придумает что-то в этом роде. Он попытается обмануть нас и захватить наш гермес.

— Зачем ему гермес? — спросил лейтенант.

— Чтобы угнать его к эваритам. Там его, конечно, или вылечат и возьмут в плен, или вообще убьют, но ему главное выиграть время.

— Но ведь по правилам зараженному дадут десять часов перед операцией.

— Да, — подтвердил Танжи, — но эвариты дадут ему несколько дней и объявят об этом во всеуслышание. В общем, его игра стоит того.

— Понятно, — сказал Раух. — И что нам делать?

— Слушать меня и четко выполнять приказы, — сказал Танжи. — Я по мере возможности буду объяснять что происходит, но в критические минуты у меня не будет на это времени.

В общем, искусственный разум гермеса достаточно напугал и взбодрил спасательную команду. После этого он начал переговоры с Адамом, имитируя голоса людей.

— Адам, как ты себя чувствуешь? — спросил "лейтенант Раух".

— Относительно нормально, — ответил Адам.

— Тебя самого зацепило?

— Небольшая рана на ноге, но ничего серьезного. Я принял обезболивающее.

— Ты открывал капсулу с лодейцином?

— Нет.

— Но к нам пришел сигнал, что капсула вскрыта.

— Не знаю, — сказал Адам. — Видимо ее повредило взрывом. Я не обратил внимания, было не до того. Там полкабины разнесло к черту, так что может ее и вскрыло.

— Врет, — уверенно сказал Танжи в салон.

Захар подчеркнул, что когда Танжи разговаривал с ними, то обязательно переключался на металлический тембр.

— Слушай, Танжи, — спросил у него лейтенант. — А почему ты вообще решил, что Адам принял лодейцин?

— Я не уверен в этом на сто процентов, — ответил он, — но такая вероятность есть. У него ранение, кабина разворочена, поэтому надо перестраховаться.

— Мы можем это достоверно узнать?

— Достоверно? Нет. Как бы мы ни спрашивали, он сымитирует нормальное поведение.

— Тогда прикажи ему показать вид из первой кабины.

— Именно это я и собираюсь сделать, но скорее всего он перед уходом разворотил ломиком тот ящик. Вот смотрите!

На просьбу показать первую кабину Адам сразу же ответил согласием. Ящика на месте вообще не было, и по характеру повреждений нельзя было понять своротил ли его сам Адам, или его снесло взрывом.

— Вот видите, — сказал Танжи в салон, — мы ничего не узнали. И поверьте, мы ничего не узнаем пока не захватим Адама. Так что готовьтесь к худшему.

Наконец спасатели подлетели к подбитой кайсе. Всё то время, что они летели, Раух освежал в памяти инструкцию как обезвреживать людей, больных психозом прославления. В крайнем случае их полагалось даже убивать.

Танжи вступил в заключительную стадию переговоров с Адамом.

— Пойми нас, Адам, — сказал он под личиной лейтенанта. — Раз ящик с лодейцином поврежден, мы обязаны принять по отношению к тебе особые меры.

— Я всё понимаю, — согласился Адам. — Что мне делать?

— Слушай меня и выполняй в точности. Ты должен зайти в шлюз без скафандра и кислородной маски. Туда мы пустим снотворный газ, ты немного поспишь. Домой тебя привезем в связанном виде, ты уж прости. Делай так: во-первых, сними скафандр, а во-вторых, собери все кислородные маски, что есть на кайсе. Принеси их в кабину, мы должны их видеть.

— Хорошо, — сказал Адам, — но одна маска осталась в первой кабине. Я не смогу до нее добраться.

— Ладно, бог с ней, собери остальные.

У Адама ушло довольно много времени, чтобы снять скафандр, ползком пробраться в салон, взять оттуда четыре маски и принести в кабину.

— Отлично! — похвалил его Танжи. — Теперь привяжи их к креслу и переходи в шлюзовую камеру. Там просто жди и не делай резких движений.

— Ну что ж, друзья, — сказал Танжи спасателям. — Теперь момент истины. Когда мы пристыкуемся и откроем шлюз, Адам должен быть без маски. Если он не принял лодейцин, то будет спокойно ждать когда его усыпят. Если же он в маске, значит он его принял и готов к сопротивлению.

— То есть ты хочешь сказать, что он заранее рассчитал этот вариант и забрал маску из разрушенной кабины? — спросил Раух.

— Вот именно, — подтвердил Танжи. — Он сейчас думает, что ему пустят газ, однако мы его обманем. Есть спецсредства, о которых он не догадывается. Чуть начнет открываться шлюз с нашей стороны, я взорву там два взрывпакета. Внутри будет такой грохот, что он оглохнет. Одновременно я добавлю вспышку света, от которой он ослепнет. Так вот, пока он не придет в себя, вы должны ворваться и скрутить его.

После окончательных приготовлений все заняли свои места. Гермес пристыковался к кайсе. Танжи давал последние указания:

— Если на него не подействуют спецсредства и он окажет сопротивление, то придется закрыть шлюз и усыпить вас всех. Любой ценой сорвите с него маску.

Это предупреждение добавило бодрости спасателям. Потянулись последние секунды.

Танжи начал отсчет:

— Три, два, один… Начали!

Даже сквозь закрытый люк шлюзовой камеры донесся громкий хлопок. Спасатели открыли люк и быстро проникли внутрь. Адам был в маске. Он ничего не соображал, выпученными глазами смотрел сам не зная куда и пытался руками и ногами нащупать что-то вокруг себя. На него навалились гурьбой и быстро связали.

Связанного Адама затащили на борт гермеса, привязали к креслу и под руководством Танжи стали аккуратно приводить в чувство. Гермес со взятой на буксир кайсой, разгоняясь, пошел домой.

Через некоторое время Адам пришел в себя. По настоятельной просьбе искусственного интеллекта с него не спускали глаз. Но Адам вел себя спокойно. Он сидел примотанный к креслу, долго не отвечал на вопросы и время от времени абсолютно трезво глядел вокруг.

— Сейчас Адам пытается найти хоть малейшую возможность вырваться и угнать гермес, — сказал Танжи с полным безразличием к самому спасенному, будто его здесь не было.

— Неправда, — вдруг возразил Адам. — Просто я рад видеть своих. Рад что я в безопасности.

— Это ложь, — спокойно отверг Танжи. — Если будет минимальная возможность, Адам убьет всю команду и угонит гермес к нашим врагам.

По словам Захара, трудно было поверить что Адам опасен. Если бы не постоянные напоминания Танжи, то спасатели с большой вероятностью совершили бы какую-нибудь оплошность и дали Адаму шанс вырваться. У безумцев, как известно, удесятеряются силы, так что последствия могли быть плачевными.

Никаких эксцессов по дороге не случилось, Адама со всеми предосторожностями сдали с рук на руки докторам, и пару недель его никто не видел.

Потом, когда больной уже основательно поправился, Захар и прочие спасатели навестили его. Адам выглядел нормальным, но говорил еще с трудом, делал странные паузы и как будто вспоминал слова. Его левая нога была как новая. Ни дуэль, ни прием лодейцина он не помнил категорически.

— Я смотрел видео с кайсы, а потом с гермеса, — сказал Адам. — Ничего не помню, хоть убейте. Страшная вещь, раз ее так лечат.

С тех пор Адам всю жизнь находился под присмотром врачей. Ни зависимость, ни память о тех нескольких днях к нему не вернулись, он прожил спокойную и счастливую жизнь среднего обывателя.

Между мной и Япетом разгорелась дискуссия: правда ли Адаму дали законные десять часов до операции, или его обманули и стали лечить сразу?

— Обманули, никаких сомнений, — утверждал я. — Сам подумай: если заранее известно, что пациент потеряет память, зачем подвергать его лишнему риску?

— Не согласен, — возразил Япет. — Адаму потом всю жизнь жить среди людей. Подумай, вдруг какой-нибудь недолеченный нейрон очухается и вспомнит что его обманули? Или вдруг кто-то из медиков проболтается? Малейшая утечка — и всё, больше никто из пилотов не поверит докторам, и в следующий раз жди беды. Ты обратись к своим друзьям из цензуры, пусть они покажут тебе записи с лечением Адама. Я уверен там есть полное видео десяти часов, где он сидит довольный, как хомячок.

В понимании Япета, хомячки довольные зверюшки. Ну, ладно.

— Во-первых, — говорю, — насчет цензоров: они мне не друзья. А во-вторых, с чего ты взял, что такие записи вообще велись?

— А вот увидишь. Ты спроси.

И знаете, Япет оказался прав. По моему запросу цензоры рассекретили эту информацию. На видео Адам просто сидит привязанный к креслу и смотрит на экран, где идет обратный отсчет до начала процедур. Ему честно дали отсидеть обещанные часы и увезли на сканирование. Никаких попыток вырваться или кого-то умолять Адам не делал. Иногда я удивляюсь нашей цензуре: зачем было засекречивать это скучное видео?

После всех этих ужасов с хорошей концовкой, время поговорить о самом открытии лодейцина. Предупреждаю, здесь будут только ужасы.

Я уже писал, что преступный мир несомненно существует, в том числе в форме торговли наркотиками, и вот случай с лодейцином был ярким тому подтверждением. Нашим главным героем будет политик с неизвестным мне именем, которого я буду называть Цеб.

Цеб с молодых лет был музыкантом, не самым популярным, но со своим крепким сообществом фанатов. Продолжая свою творческую карьеру, он мог бы добиться хорошей славы и хороших денег, но в двадцать восемь лет бросил музыку и ударился в политику. Ничего особо странного в этом не увидели, бывает и не такое, но фанаты, конечно, расстроились. Единственный настораживающий момент был в том, что к музыке он охладел как-то сразу и бесповоротно, в один день, как будто этой главы в его жизни совсем не было.

Цебу не было и тридцати пяти, а он уже одним из лучших закончил Административную академию, прошел испытательный срок и стал молодым чиновником с хорошими перспективами. Цеб неплохо пошел в гору, несколько раз избирался мэром разных городов, занимал и прямые, и косвенно-объединяющие посты в аппарате, умел работать и с высшими, и с низшими, а на большой аудитории, как бывший артист, вообще сиял звездой.

К сочинению законов он, как государственный служащий, не имел прямого касательства, но его нет-нет, да замечали рядом с влиятельными депутатами. По идеологическим вопросам Цеб держал средне-либеральную позицию с завихрениями. Его завихрения приобрели широкую известность, обсуждались и серьезно, и юмористически, что политику всегда в плюс — народу нравилось, коллег держало в тонусе. Много раз он выступал в цензурных заседаниях, создавая себе образ борца за открытость и свободу творчества. Государство, как положено, по-отечески осаживало нашего ретивца, потому что он был такой не первый и государство знает как с такими работать.

К семидесяти годам Цеб забрался в самые высокие сферы. Был равный среди первых, олицетворял собой просвещенный разумный либерализм, которого, признаемся, так не хватает во все времена, кроме анархических, да и тогда не хватает. К несчастью, в таком совсем не старом возрасте у него начались досадные проблемы со здоровьем, и всё бы ничего, но нездоровилось именно мозгу, а это приговор для политика, не возвращаться же в искусство.

Среди некоторых прочих категорий, чиновники проходят обязательное общее сканирование мозга, так что свою болезнь Цеб не мог скрыть при всём желании. Складывалась такая ситуация, что если он хотел остаться в политике, ему следовало вылечиться. К счастью, доктора дали хороший прогноз, заверили Цеба, что лечение довольно простое и обещали полное выздоровление с коротким перерывом по службе.

Но тут Цеб поднял скандал на ровном месте, ибо не соглашался на глубокое сканирование мозга. Доктора уверяли, что ничего опасного в этой процедуре нет, и она скорее профилактическая. Тут Цеб и зацепился за их слова.

— Раз вы говорите, что она профилактическая, значит в ней нет необходимости. Значит лечите без нее.

Формально он был прав, но всех насторожил именно сам факт отказа. Пошла речь о психиатрическом обследовании, Цеб на него согласился, замечательно прошел все нужные тесты, кроме опять-таки последнего — глубокого сканирования. От него он отказывался напрочь.

Это, конечно, глупая юридическая недоработка, где причина и следствие сыграли в чехарду, но как бы там ни было, Цеба подловили и теперь он формально стал лицом, не прошедшим психиатрическое обследование. На противоречие указал сам Цеб, но никто не стал слушать без пяти минут сумасшедшего. Видимо, вмешались и политические соображения: спихнуть административного гиганта было выгодно многим.

Видя, что он уперся и не хочет пройти простую и безопасную медицинскую процедуру, команда и политические соратники Цеба, фигурально выражаясь, кинулись от него врассыпную. Те же, кто сильно от него зависел и являлся без него политической пустышкой, сделали последнюю отчаянную попытку призвать босса к разуму и не губить свою и их карьеру, но уперлись в непробиваемую стену. То есть в профессиональном плане с Цебом было покончено.

Как бы там ни было, но государство, конечно, соблюло нужные приличия, и палату Цеба посетил лично президент. Сперва, как водится, президент рассыпался в комплиментах, уверял в своей озабоченности, напоминал о многолетней дружбе и совместной работе и еще раз настоятельно рекомендовал довериться врачам. Получив вежливый отказ, президент пошел на крайнюю меру.

— Поверьте, сударь, — доверительно сказал он, — я сам, как человек далекий от медицины, несколько трепещу при мысли о просвечивании мозга. Все мы люди, наше волнение понятно. Но вот что я вам предлагаю, — и он сделал значительную паузу. — Пусть наши полицейские и лучшие инженеры проверят и докторов, и всё оборудование. При малейшем подозрении заменим и снова проверим. Я даю слово, всё будет в идеальном порядке, и я, с вашего позволения, буду лично присутствовать на всех процедурах.

Конечно, предложено было по-богатому, президент прямо ставил на кон свою репутацию, и уверен, он тут же подумал: "А не слишком ли я погорячился?" Но отступать было некуда, и он играл благородство до конца.

Цеб же, паче чаяния, отнесся к такому щедрому предложению с железным спокойствием и отнюдь не бросился на шею любимому начальнику со слезами благодарности на очах. Он выпросил день на раздумье, президент согласился на эту маленькую отсрочку и вышел от него со смешанными чувствами.

Через день он получил отказ и сухую благодарность за заботу.

— Да что он себе позволяет?! — сказал президент в узком кругу. — Это даже оскорбительно.

Так на Цебе как на политике был поставлен окончательный крест.

А что с Цебом как с пациентом? Всё было плохо. Его положение было безрадостным, ему объявили, что не пройдя лечение, он точно умрет через 10–12 недель. Цеб опять настаивал на операции без глубокого сканирования, и никакие уговоры и заверения на него не действовали. К тому же, раз он не прошел психиатрического обследования, то врачи запустили процесс определения вменяемости. Подключились положенные в таких случаях юристы, с формальной стороны случай был простой и ясный, и Цебу быстро повесили "Суицидальное поведение средней тяжести". Такая бирка не является окончательным приговором, вменяемость вещь расплывчатая, а по остальным признакам Цеб проходил, поэтому на какое-то время он завис между нормой и безумием.

В плане склонности людей к самоубийству, тогдашняя медицина различала три официальные ступени и одну неофициальную. Это: "Легкая форма суицидального поведения", "Суицидальное поведение средней тяжести" и "Крайнее суицидальное поведение".

Разберем каждую.

Легкая форма — это когда пациент хотя бы раз в несколько дней вслух затрагивает тему самоубийства, а его родственники и друзья испытывают постоянную тревогу, как бы он чего не учудил. Но причину своего настроения пациент определяет невнятно или всегда по-разному. Он вот такой — недовольный жизнью, непонятый, нелюбимый и всё такое. При легкой форме человека ограничивают в некоторых профессиях и точно не выдадут оружие.

По совести, легкую форму можно смело приписывать каждому десятому, а среди юношей — так и половине. Поэтому врачи не разбрасываются такими формулировками направо и налево, а как замену придумали "Спорадическое поведение". Сразу видно, веселый человек выдумал: звучит грозно, а по сути нелепица. Что дает эта "черная печать безумия"? Юридически она никак не ограничивает пациента, просто он попадает в список особого наблюдения Олимпии. То есть ничего не изменится, но если ты надолго с грустным лицом встанешь у ограждения высокого яруса или возле спасательной капсулы, то где-то в недрах Олимпии к этому месту поближе подъедут спасательные роботы, которых ты всё равно не увидишь. Ну или в крайнем случае где-то неподалеку тихо пройдет полицейский патруль.

Средняя форма — это явные и сознательные действия пациента, неотвратимо ведущие его к смерти, которую он мог бы легко избежать. В эту категорию часто попадают старики, отказывающиеся от лечения, которое с высокой вероятностью их спасет. Наш Цеб был именно из таких, поэтому бирку ему навесили быстро и правильно.

И наконец крайняя — это редкая форма, при которой больного на минуту нельзя оставлять без присмотра и желательно хватать за руку, только он потянется чесать нос. Она всегда сопровождается букетом других симптомов и лечится высококвалифицированными докторами.

Но возвращаюсь к рассказу.

Раз Цеб не соглашался лечиться, то держать его в клинике не было нужды — его быстро выписали домой. После этого раз в неделю Цеба навещали доктор и юрист, которые в присутствии всей семьи напоминали, что без операции он скоро умрет, а перед этим помучается. Цеб всё так же настаивал на проведении лечения без глубокого сканирования, доктор отвечал, что технически это возможно, но законом запрещено. А юрист, со своей стороны, угрожал, что они вернутся к рассмотрению его вменяемости, и при некоторых обстоятельствах решать будет не он, а семья. Но Цеб на угрозы не реагировал, понимая что у них ничего нет. Он отвечал отказом, доктор продлевал рецепт на лекарства, которые немного его поддерживали, и они с юристом уходили до следующей недели.

Так прошло десять недель. Лекарства, которые принимал Цеб, почти не помогали, и смерть могла настичь его в любую минуту. Тут-то всё и началось.

К городу, в котором происходила вся эта история, было пристыковано несколько титанов. И ближних, и дальних, всё как везде. Однажды, с одного титана поступил сигнал тревоги: кто-то посторонний вторгся на борт. Дежурные увидели что происходит внутри титана и оторопели.

Вторгшимся был Цеб. Он напал на команду и уже убил несколько членов экипажа. Полиция поспешила на выручку, но было поздно. Несмотря на отчаянное сопротивление, из экипажа не выжил никто, Цеб убил всех, и это при том, что их было девять человек и двое из них, командир и помощник, были вооружены и успели применить оружие.

Как Цеб пробрался на титан, как проник в рубку, как застал экипаж врасплох и каким оружием пользовался — всё это впоследствии наглухо закрыла цензура. Вскоре после расследования конструкция титанов и процедуры допуска были изменены. Издревле известно, уставы пишутся кровью.

Расправившись с командой, Цеб заблокировал все внешние и внутренние ворота и запер двери. Полицейский отряд пробивался внутрь, а подвернувшийся рядом титан летел к захваченному собрату, чтобы пристыковаться к нему и не дать угнать. Но угон титана не входил в планы Цеба. Вместо этого он проник в медицинский отсек и запустил криокамеры. Они используются для анабиоза.

Через недолгое время полиция ворвалась к Цебу и обнаружила, что он замороженный спит в одной из камер, причем другая, рядом стоящая, разобрана и как-то хитроумно подключена к первой. Цеба взяли на мушку, но разбудить сразу не решились, вызвали инженеров и врачей. После долгого совещания и исследования этой холодильной конструкции специалисты вынесли вердикт: если не хотим его убить, то будем размораживать медленно, поэтапно, займет это недели две. Ясно, что Цеб нужен был живым, поэтому так и сделали. Все две недели держали оцепление, а самого убийцу непрерывно держали на прицеле.

Когда Цеб оттаял, он не делал попыток убежать или на кого-то напасть. Он спокойно дал себя скрутить, его под охраной поместили в клинику и приковали к койке за все конечности. На вопросы он не отвечал, а так как его мозговая болезнь никуда не делась, то ему становилось хуже прямо на глазах. Цебу срочно сделали операцию, и, понятно, теперь разрешения не спросили ни у него, ни у семьи. Провели также и глубокое сканирование и не нашли ничего, что не было бы характерно при его болезни.

Это дикое преступление нанесло страшный удар по репутации высшей власти в целом и президента в частности. Еще больший удар получили медицина и правоохранительная система, которые проглядели и не пресекли. Вдобавок это был чувствительный удар по репутации колонистов, ибо среди жертв были двое из этого сословия. Почему они дали какому-то больному старику убить себя почти голыми руками?

В общем, задело многих. Олимпия была в шоке, родственники рвались устроить самосуд, и полицейские поместили Цеба в пустующей тюрьме, где на него нацепили браслет со снотворным, а компьютеры круглосуточно не сводили с него электронных глаз.

Через несколько дней Цеб полностью выздоровел и предстал перед следствием. Дело велось на самом высоком уровне, лично главным следователем Олимпии Дейком Уоннелом. Но Цеб на допросах молчал как рыба. Молчал без эмоций, без вызова, просто молчал. Можно было и час, и два задавать ему вопросы, он только сидел и смотрел на следователя, не раскрывая рта.

Тут я сделаю небольшое отступление.

Во Втором мире, как вы понимаете, делать особо нечего, и у меня много свободного времени, чтобы смотреть исторические архивы. Видеозаписей, связанных с этим делом сохранилась масса, и я честно посмотрел их все, даже скучные. Интересные куски отсматривал с разных точек. К сожалению, цензура тысячелетней давности коснулась этого дела и кое-что затерла, а современная по каким-то причинам не хочет вытереть обратно. Затерто, в общем-то, немного, суть происходящего понятна, но сам главный герой остался безымянным и безликим. Как я сказал в самом начале, имя Цеб я придумал, чтобы хоть как-то назвать его в этом рассказе.

Его безликость тоже мне не помешала. Дело в том, что, скрывая лица людей, цензура не замыливает их на записях и снимках, она поступает гуманней по отношению к будущим историкам. Записи пропускаются через интеллект Олимпии, и та заменяет оригинальные лица указанных людей на рисованное изображение стандартного усредненного лица, по которому человека нельзя узнать. У рисованных лиц четкие и жирные контуры, резкие черты, они идеально ложаться на форму черепа скрываемого человека. Главное, что рисованное лицо в точности передает эмоции, это не кукольная маска. Естественно, всё нарисовано так, что лицо никак нельзя принять за настоящее, зритель сразу видит, что перед ним цензурная замазка.

Сочетание точных человеческих эмоций и их искусственной прорисовки создает настолько устрашающий эффект, что эти записи не рекомендуется показывать детям и нервным женщинам. Даже собаки и кошки, бывает, дергаются, видя таких чудовищ. Еще надо помнить, что хорошему человеку лицо не замажут, и на экране происходит всякое, так что просмотр этих записей — такое себе удовольствие. Но чего не сделаешь ради исторического исследования.

Именно так скрывалось лицо нашего преступника. До ареста оно выражало все те же эмоции, что выражают лица всех людей в тех же обстоятельствах. А вот после ареста, на допросах и процедурах, когда Цебу не приходилось кого-то из себя изображать, его лицо не выражало вообще ничего. Местами на крупных планах было совсем страшно, у меня мороз ходил по коже, так до конца и не привык.

Итак, Цеб молчал и не шел на контакт с Уоннелом. Следствие быстро разобралось во всём остальном, выявило технику преступления, восстановило его хронологию, и только мотив повис в воздухе. Сами поступки Цеба были изучены досконально, но причина этих поступков совершенно не просматривалась. Убивать людей, чтобы заморозить себя и полежать две недели без сознания? Но ведь разморозят, нельзя же этого не понимать.

Оставалось предполагать лишь чистый приступ кровавого безумия, единственную в своем роде разновидность психоза. Но этот мотив никуда не годился, доктора хором заявили, что болезнь не могла привести к психозу. Безумие, если оно и было, то было независимо от болезни.

Как назло, дополнительных признаков сумасшествия у Цеба не нашли. Он сладко спал, хорошо кушал, все его органы, включая мозг, правильно реагировали на тестовые раздражители. Он лишь молчал, но в его случае молчание нельзя было трактовать как признак сумасшествия, ибо он мог просто затягивать следствие по каким-то своим причинам, то есть поступал рационально.

Оставалась последняя зацепка — давний страх Цеба перед глубоким сканированием. Что с ним было не так? Откуда это недоверие к безопасной и безболезненной процедуре? Провели это сканирование еще раз, но ничего нового не увидели. Тогда решили применить крайнее средство — погружённое сканирование. Это такая промежуточная стадия между глубоким сканированием и переносом. Я ее проходил в свое время, она применяется только с научными целями, для медицины она бесполезна, там вполне хватает методов попроще.

Цеба пропустили через это чудо техники и создали модель его мозга. Поначалу ничего странного не заметили, аналитические программы тоже не увидели аномалий, но один нейрофизиолог буквально на интуиции что-то почувствовал. Он подключил к этому делу инженеров, процедуру чуть изменили, теперь сканировали мелкими участками, но на относительно большом интервале времени. Собрали все данные в одну модель, и вроде бы ничего не было, но интуиция ученого уже била в колокол. Нужен был последний рывок.

Решили по новому методу прогнать мозг здорового человека. Вызвался тот самый нейрофизиолог, его голову просветили, цифры обсчитали и сравнили две модели. Что-то рядом, вот-вот ухватить, вертится решение.

Тогда позвали математиков. Те сравнили своими методами, тут и пошли открытия. Чтобы явственно понять различия, они из каждой исходной модели создали производную ей, где в узлах разместили не цифровые образы живых нейронов, а слепки взаимодействий сразу больших групп. На этих производных моделях разницу увидел бы и ребенок.

У здорового человека все узлы колебались то в одну, то в другую сторону, как бы временно подчиняясь соседу, потом освобождаясь, потом подчиняясь другому соседу и так далее. В совокупности колебаний узлов можно было увидеть и приступы хаоса, и периоды строгого порядка, и узоры почти музыкальной гармонии. Что же происходило с узлами Цеба? Там царило строгое подчинение, не прерываемое никакими вихрями. Все узлы колебались в одну сторону, и только в самом центре модели оставался сгусток непоколебимых узлов.

Со всей очевидностью стало понятно, что Цеб действительно болен. Болен новой, крайне трудноуловимой болезнью. Но что самое загадочное, Цеб давно знает о своей болезни, не хочет ее лечить и даже пытался скрыть ее от врачей. Он примерно догадывался, что глубокие процедуры могут разоблачить его, но он спокойно проходил обычные сканирования, а значит понимал, что его болезнь хранится именно в нейронах, и скорее всего внутри самих нейронов. Откуда у Цеба могло быть такое знание? Что с ним произошло? Ведь у него никогда не было доступа к нужному оборудованию, он никак не мог узнать деталей своей болезни, а тем не менее хорошо был о ней осведомлен.

От следователей буквально шел пар. Цеб молчал, спал и кушал. Главный насел на экспертов:

— Используйте всё, но диагноз мне на блюдечке! Обнюхайте до последней клетки. Любое исследование, оборудование, что хотите.

Подключилась чуть ли не сотня ученых. Встала проблема: если у Цеба и правда есть несколько нейронов, держащих под контролем остальной мозг, то как их найти? Ведь узлы в производной модели, напомню, не указывали расположение клеток, а только объединяли в себе взаимодействия. А больных нейронов могло вообще не быть, если мозг болеет как целое.

Снова и снова сканировали Цеба. Теперь уже в разных ситуациях: во сне, сидя, стоя, при визуальных и слуховых раздражителях. Из производных моделей сделали производную модель второго порядка, древнейший хлеб математиков. Узлы на ней уменьшились и чуть взбрыкивали, но взбрыкивали по-разному. Для изучения взбрыков сделали следующую модель, уже третьего порядка.

Прости, дорогой читатель, но тут мое понимание заканчивается. "Средний скачок интервала взаимодействия исходной узловой группы" — вот это что за зверь? Ученые зашли в такие дали, что перестали понимать сами себя. Но как бы там ни было, они вернулись из своих далей и принесли метод. Они всё-таки научились определять точное положение здоровых нейронов. Это было немного не то, что требовалось, но давало путь к обнаружению пораженных клеток, если они опять-таки были в реальности, что было еще не доказано.

Но им повезло. Метод исключения работает медленно, но что было, то было. Действительно, нашлись больные клетки, командующие всеми здоровыми. Ученые нашли эти командирские нейроны и назвали их генеральными, или генералами. Их тщательно рассмотрели, и через несколько дней подоспели химические методы обнаружения. Теперь все генералы были как на ладони, и среди них нашли даже клетку-маршала. Маршал почти ничего не делал, он просыпался несколько раз в секунду, давал пинка генералам, а те уже давали бодрости остальному мозгу. Больных клеток с более низким званием не обнаружили, и это давало надежду. Казалось, что можно убить эту свору начальников, и остальной мозг вырвется на свободу. Главное убивать разом и быстро, вдруг эти твари способны напоследок заразить соседей.

Всё это выложили перед следователями. Те выдохнули, теперь было с чем идти на допрос.

Очередное утро. Привычная комната, стол, два стула: один простой, другой с фиксаторами. В комнате Цеб в красной свободной рубахе. Надежно зафиксирован, никаких эмоций, смотрит через стол. Вошел Дейк Уоннел, главный следователь Олимпии.

— Здравствуйте, господин Цеб!

Тот как обычно не отвечал, но внимательно смотрел на вошедшего. Следователь сел напротив скованного убийцы и положил планшет далеко в сторону. Между ними ни предмета, чистая поверхность стола, открытость, доверие. Уоннел долго молчал и понимающе улыбался, разглядывая подследственного.

— Сударь, а у нас радость, — начал он. — Прорыв, без шуток. Мое слово, именно сегодня поговорим по душам. Диалог, как положено. Не верите?

В ответ тишина.

— А ведь вы, господин Цеб, вовсе не Цеб.

Следователь сделал долгую паузу. Добрая улыбка не сходила с его лица.

— Тот Цеб, конечно, был, но очень давно исчез. Может он и сейчас есть, только спрятан. Бьется, как в клетке. Годы идут, а он всё бьется, хочет на волю. Думаете фантазирую? Нет. И вы знаете, что не фантазия.

Снова долгое молчание.

— Кто же вы? — следователь подержал паузу. — Отвечу: вы просто нейрон. Обычная такая мозговая клетка. Но не обычная, конечно, что я говорю. Особая. Главная. Я вот смотрю вам в глаза, а ведь нет, не в глаза смотрю, а прямо в эту клетку. Тут ведь какой вопрос? Вопрос и простой, и самый трудный. Кто в разуме главный? Где у разума воля? В чём она? Вот посмотреть на обычного человека.

Уоннел провел руками сверху вниз, предлагая себя на роль обычного.

— Вот я. Есть у меня воля? Есть. А глядишь, в другой раз и нет. А потом снова есть. В разных случаях разная воля, и к разным делам разная. Таков человек. Иной раз схлестнутся воли-то, одна другую борет. Жизнь, живая жизнь. И всё где? В одной голове. Уж казалось бы.

Цеба никак не трогали его слова. Он даже моргал одинаково.

— А вот у вас совсем просто. Одна клетка, вот и вся воля. Весь остальной господин Цеб — это так… инструмент. Просто другой воли у вас, кроме воли этой клетки, нет. Отсюда всё. Весь корень отсюда. Клетка жить хочет. Живет в Цебе, ну так получилось, судьба. Не виновата клетка.

Следователь придвинул к себе планшет.

— Эксперты у нас, я вам доложу, — он прижал руку к груди, — золотые люди. Не нарадуюсь. В такие дебри зайдут, мое слово… только и тяни их на свет.

Он помолчал и сменил тон на более строгий:

— Болезнь ваша, господин Цеб, науке пока неизвестна. Суть вашего заболевания вы знаете. Не досконально, но в общих чертах свое состояние понимаете. С вами что-то случилось, и случилось давно. Много лет ваш мозг работает неправильно. В нем есть участки, совсем небольшие, они держат вашу волю в плену, подменяют ее. И скорее всего, действительно, не участки, а прямо одна клетка. Она-то, ради своего выживания, и готова на всё. Вся ваша жизнь, ваше преступление, даже вот молчание — это всё она.

Уоннел посмотрел на экран.

— Наши специалисты назвали ее маршалом. Рядом с ней группа подчиненных — это генералы. Клетка-маршал и клетки-генералы…, — снова руку к груди. — Золотые люди, говорю же. У нас и методы есть. Было трудно, но вот… Химические маркеры, формула тестирующего вещества. Я, простите, без деталей. В общем, все больные нейроны обнаруживаются за секунды. И вчера у вас была процедура, вы ее за всей круговертью наверно и не заметили. Она прошла успешно. Теперь все, подчеркиваю все, зараженные клетки вашего мозга найдены и помечены. Точные координаты, характеристики, всё. Лазером чиркнем — и нет их. Все разом без остатка. Завтра и сделаем.

— Во сколько? — спросил его Цеб.

Тот аж дернулся от неожиданности.

— Вы, однако… — следователь взял себя в руки.

Цеб повторил свой вопрос:

— Во сколько завтра операция?

— Думаете, принципиально? Ну, допустим, после обеда.

— Давайте ближе к вечеру, — попросил Цеб.

Уоннел с паузой, чуть прищурившись, посмотрел на собеседника.

— Нет, — решил он, — думаю в три будет хорошо.

— Что вы хотите знать? Только не говорите, что всё.

— Ладно, не всё. Самое главное.

— За свои ответы я беру цену, — заявил Цеб.

— Что?! — почти засмеялся следователь.

— Моя цена — это время. Спрашивайте.

Уоннел снял улыбку с лица и отодвинул планшет.

— Вы больны?

— Да, с общей точки зрения я болен.

Тут нельзя было начинать философские прения.

— Когда вы заболели?

— За этот вопрос я возьму один день.

— Не понял, — сказал следователь.

— Это значит, что за мой ответ операция отодвинется на один день вперед. То есть она состоится послезавтра в три часа дня.

— Знаете, — сказал Уоннел, — это чересчур большая цена. У меня много вопросов. Эдак вы отодвинете лечение в далекое будущее.

— Как хотите, но это моя цена. Какова ваша?

— Пятнадцать минут, — подумав, предложил следователь.

Они спорили еще долго и сошлись на получасе.

— Итак, повторю мой вопрос. Когда вы заболели?

— То, что вы называете болезнью, вовсе не болезнь. Но не буду спорить о терминах, я вас понимаю. Я заболел сорок два года назад.

— Я так и думал. Скажите, вы именно из-за болезни бросили музыку?

— За этот вопрос я возьму полчаса.

— Цеб, да вы издеваетесь! Мы что, будем торговаться за каждое слово?

— Да, я бы этого хотел, — признался тот.

— Помилуйте, сударь, — сказал следователь. — Для вас наверно и хорошо, но мне торговля представляется муторной. Я предлагаю такую сделку: все вопросы за пять дней. Если мы не закончим, то вернемся к этой теме и обговорим заново.

— Десять дней, — жестко сказал Цеб, — и ни минутой меньше.

— По рукам, — спокойно принял следователь.

— Но я требую гарантии, что вы, получив ответы, не пустите меня на смерть раньше срока.

Уоннел не отреагировал на слово "смерть", будто не заметил.

— А моего обещания мало?

— Да, мало, — настаивал Цеб.

— Какую же гарантию вы просите?

— Простое официальное свидетельство.

— Ладно, кого предлагаете свидетелем?

— Мою жену и личного юриста.

— Думаете они согласятся?

— Насчет жены не уверен, но попробуйте. А юрист с высокой вероятностью придет. Теперь он хоть и не имеет ко мне обязательств, но много лет был у меня на жаловании. Среди них репутация не последнее дело.

— Согласен, — сказал следователь, — давайте так и сделаем.

Через несколько часов явились жена и юрист Цеба, оба были напуганы и говорили только по делу. При них под личную архивную запись Уоннел озвучил договор:

— В ответ на честное и полное сотрудничество господина Цеба со следствием я беру на себя обязательство в рамках моей власти не допустить проведения каких-либо медицинских процедур с мозгом господина Цеба до 15 часов 211 дня этого года.

Когда они снова остались наедине, допрос продолжился без досадных пауз. Уоннел начал с неотвеченного вопроса.

— Вы забросили творческую карьеру из-за болезни, правильно? — спросил он.

— Да.

— Расскажите как именно вы заболели?

— Я был музыкантом, вел богемную жизнь. Изредка пил наркотические добавки вместе с алкоголем.

— Тогда в вашей среде это было в порядке вещей?

— Трудно сказать. Всё было скрыто, никто ничего не знал. Я сам был знаком только с одним нужным барменом, но у того редко что-то появлялось.

— Я так понимаю, этим барменом был…? — следователь назвал имя, но на записи я услышал только цензурное бульканье.

— Да, это он. Он давно умер.

— Всё-таки, давайте подробней о болезни. Когда и как?

— Это было в тот вечер, когда я получил премию. Прямо с телешоу я на радостях пошел из бара в бар и здорово напился. Встретил того бармена, он рассказал мне, что познакомился с хорошим человеком, и теперь постоянно будут особые коктейли. Сказал, что от того человека кое-что есть. Я был в таком веселом настроении, что смешал два наркотика разом. И тут я, как вы говорите, заболел.

— Как быстро подействовал напиток?

— Я даже не успел допить.

Следователь удивленно поднял брови.

— Однако! Но попробуйте вспомнить те наркотики. Дозы, в какой форме, названия?

— Один из них назывался "Черный свет", второй не знаю. Всё это с алкоголем, так что уточнить не могу.

— Но вы сказали, что смешали два.

— Да, перелил из двух стаканов в один, заиграли пузырьки, мне это показалось смешным.

— "Черный свет"… — пробормотал Уоннел. — И впоследствии вы не пытались его найти?

— Найти? Зачем? Я мгновенно протрезвел. Раз и навсегда. Всё уже было при мне. А искать отраву, которая сократит мне жизнь, не входило в мои планы.

— Понимаю. Давайте дальше. Зачем вы заморозили себя?

— Чтобы продлить свою жизнь.

— Вы ее, конечно, продлили, но ведь это был анабиоз, он затормаживает всё тело, и мозг в том числе. Ваш разум в это время не жил, если грубо.

— Да, этот шанс почти не сработал. Я знал что при глубокой заморозке буду без сознания, но сам выход из анабиоза мог подарить мне несколько дополнительных дней или хотя бы часов.

— Подарил? — с еле скрываемой злостью спросил следователь.

— Думаю, нет, — спокойно ответил Цеб. — Трудно сказать.

— Но ведь вы могли согласиться на операцию без всяких заморозок и жить себе дальше.

— Это никак не увеличивало срок моей жизни, потому что на операции узнали бы о моей второй болезни. Как потом оказалось, о ней бы не узнали, но я так думал.

— И для вас разоблачение равносильно смерти?

— Да.

— Но ведь вас вылечили. Операция так и так состоялась.

— Верно, я бы всё равно пошел на нее. Поэтому не было разницы: идти добровольно сразу, или сделать попытку анабиоза, а потом меня бы вылечили насильно. Был шанс продлить срок до операции на несколько дней, я его использовал.

То, что при этом погибли девять человек, видимо, никак не расстраивало Цеба. Он не принимал их жизнь во внимание. Уверен, именно это думал следователь, глядя на убийцу.

— Почему вы так долго молчали после ареста?

— Потому что на операции вылечили мою болезнь, но не убили меня самого. То есть не убрали те клетки, которые составляют мою суть: маршала и генералов, как вы их назвали. Когда я пришел в себя, то сразу понял что не разоблачен. Я был всё тем же. Значит мне надо было молчать и надеяться что мою настоящую болезнь не раскроют. Тогда бы меня отправили в пожизненное заключение. В тюрьму или в клинику — неважно. Но ваши эксперты зацепились за мой давний страх перед глубоким сканированием, и к несчастью разоблачение состоялось. Теперь мне грозит вторая операция, на которой меня убьют. Поэтому я пошел на сотрудничество.

Мотив преступления и последующего поведения Цеба стал понятен.

— Всё ясно, — сказал Уоннел. — Давайте вернемся к началу. Вот вы заболели. Как я понял, вы заболели мгновенно, но для себя вы болезнью это не считаете. Опишите ваше состояние в тот момент, ваши чувства.

— Состояние описать очень легко. Оно точно такое же, как сейчас. Оно же и чувства, если вам угодно.

— Пожалуйста, чуть подробней, — попросил заинтригованный следователь.

— Это можно, но я хочу есть, — разочаровал его Цеб. — Мне нужно вовремя питаться.

Состоялся долгий перерыв на питание. Уоннел ходил из угла в угол среди коллег в соседнем зале, откуда те наблюдали за допросом. Каждый из них советовал что надо спросить и как вести допрос, но Главный только отмахивался.

— Бросьте, — говорил он. — Цеб и так всё выложит как на духу. Будет надо, суну ему два часа, он на ушах запляшет.

Эксперты тоже влезли:

— Послушайте, но чего стоят его слова? Если он под действием постоянной злой воли, то ничему нельзя верить. Его слова не примут ни в одном суде. Ему лишь бы говорить и тянуть время. А что говорить, ему всё равно.

Но и от этого Уоннел отмахнулся:

— То-то вы, господа, открытие сделали. Всё, что вы говорите, стало понятно только он рот раскрыл. Но мне всё равно. Закончу допрос, потом решим. Да он уже главное рассказал, его хоть сейчас под лазер пускай, мое слово.

Когда допрос продолжился, следователь попросил:

— Господин Цеб, опишите ваше внутреннее состояние. Самоощущение, если точнее. Как я понял, оно у вас одинаковое с двадцати восьми лет и по сию пору. Какое оно?

— Мое состояние очень простое, но я затрудняюсь его донести.

— Попробуйте.

— Хорошо. В отличие от вас, я един. У меня есть одна воля. Вы недавно про волю очень правильно говорили. Вас действительно болтает. Каждый человек мечется внутри своей головы, не может сам себя найти, определиться. Он живет разные жизни, эти жизни пересекаются и мешают друг другу, а человек даже не в состоянии узнать какая из них главная. Будто сцена набита актерами, и у всех роли из разных пьес. И вот они выясняют кто из них гвоздь программы и какая пьеса играется.

— Образно! А у вас?

— У меня всё хорошо. Просто представьте антипод этого безобразия. Единая воля, одно желание, одно мнение. Мною владеет то, что у вас называется крайней рациональностью. Если я принял решение, то это настоящее решение. Хорошее или плохое, удачное или нет, но это решение. Не знаю как объяснить точнее.

Следователь долго молчал, пытаясь осознать. Наконец спросил:

— Откуда вы узнали что ваша болезнь… ваша воля, будем так называть, сосредоточена именно в нескольких нейронах? Простите, я не так выразился. Как вы узнали, что ваша воля это сигналы микроскопических участков мозга, а не функция мозга в целом? Ведь вы спокойно ходили на обычное сканирование. Но ваш страх перед глубокой процедурой, он на чем был основан?

— На том, что тогда, через несколько дней после заражения, я встретился с тем барменом. Он рассказал, что у того знакомого обнаружили что-то при глубоком сканировании мозга и выгнали с работы.

— Кем он работал?

— Не знаю.

— Мы выясним. Что дальше?

— Его выгнали с работы, а через пару недель бармен сокрушался, что вот такой хороший человек и загремел в тюрьму. Это было именно про того, с коктейлями.

— И вы сделали вывод, что у того незнакомца та же болезнь что у вас, и решили что он разоблачен?

— Да, это с большой вероятностью было то самое.

— Теперь ясно откуда ваш страх. А вы не боялись, что вас разоблачат на обычном сканировании? Его не избежать, если идти в политику.

— Боялся, но рискнул. Заранее изучил вопрос, решил что риск минимальный. Простое сканирование вообще не видит нейронов как что-то отдельное. Еще до поступления в Академию я сходил к частному доктору, пожаловался якобы болит голова. Он просветил ее, быстро посмотрел и ничего не нашел.

— Но ведь все сканеры связаны с Олимпией.

— Вот именно. В этом и была моя цель. Снимок ушел в общие базы, что с ним там случилось — никак не узнать, но я понял одно: раз меня не взяли в тот же день, значит общее сканирование не разоблачит меня и впредь.

— Но если бы взяли? Я думаю у вас был план.

— Если бы власти попытались меня задержать и насильно вылечить? Я убил бы всех, кто встал на моем пути, и пробился к спасательной капсуле. Улетел бы как можно дальше, а когда догнали, то отбивался бы до последнего.

— То есть это был план вроде вашего нападения на титан?

— Да, и он был так же тщательно продуман.

Следователь молчал, думая начать ли про ту бойню, из-за которой Цеб сидит сейчас закованный. Но решил пока отложить.

— Вы недавно назвали операцию смертью. Вы действительно думаете, что лишиться нескольких нейронов — это смерть?

— Да, вы сами объяснили выводы экспертов. Весь я без остатка заключен в одной клетке. Не суть какой у меня физический носитель. Думаю, одна клетка. Вы назвали меня маршалом, на здоровье.

— Есть еще клетки-генералы. Может и в них ваша воля?

— Не думаю. Но ради эксперимента прикажите врачам, пусть убьют только маршала. Посмотрим, встанет ли на его место один из генералов.

— Не прикажу я такое. Как экспериментальный полигон ваш мозг не нужен, — следователь снова придвинул к себе планшет. — Мы восстановили вещество, которым отравлены эти клетки. Синтезировать его — дело нескольких дней, над этим работают. Испытаем его на крысах. И еще, забегая вперед. Не знаю как отнесутся законодатели, но я думаю, отныне Олимпия будет проверять всех преступников на содержание этого вещества. Допускаю, что вы не один такой. Рано или поздно на Олимпии не будет зараженных.

— Я могу предложить свои услуги, если это продлит мое существование. Помогу выявить и обезвредить зараженных, — предложил Цеб.

— Этого никак нельзя, вы должны понимать. Вы больны, ваше мнение не примет суд. Я даже не уверен, что вы сядете в тюрьму. Скорее всего нет.

— Это меня не тревожит, так как после операции я исчезну.

— Не будем об этом. Вы поняли мою мысль.

Они долго молчали. Следователь рылся в записях.

— Скажите, вам говорят что-нибудь следующие имена… — он назвал четыре имени. — Вот, посмотрите портреты.

Уоннел дал Цебу взглянуть на планшет.

— Нет, никогда не видел и не слышал.

— Вам не интересно кто они?

— Нет, если это не продлит мне жизнь.

— Это люди, которые подходят под ваше описание. Кто-то из них — тот знакомый вашего бармена. Все четверо в те дни прошли глубокое сканирование, и в течение года со всеми случились какие-то странности.

— Всё может быть, но я не могу вам помочь.

— Нестрашно. Мы еще затронем эту тему. За ночь я плотно изучу их биографии, и мы поговорим более предметно. Думаю, здесь пошарила цензура, но вот голос моей интуиции: эти люди — зараженные. Разница в том, что они быстро попали в поле зрения полиции. У вас же, господин Цеб, нетипичный случай заражения. Навскидку, именно смесь двух наркотиков спасла вас. Прозвучит иронично, но у вас легкая форма отравления. Она же тяжелая, если смотреть на последствия. Если бы вы тогда выпили только один наркотик и попали на эту заразу, ваш мозг отравился бы сильнее. И знаете, думаю тогда бы вас и правда разоблачили на глубоком сканировании. А так, видите через какие трудности прошли мои эксперты.

Убийца равнодушно молчал.

— Давайте отложим до завтра. Поешьте, поспите, всё как вы любите. Не забывайте о нашем договоре, он зафиксирован.

— Я всё помню.

— До завтра! — попрощался следователь.

Мне казалось, что больше ничего интересного из этого дела не выжать. Вот оно, действие лодейцина во всей красе, а дальше пойдут никому не нужные подробности. Но, боже, как я ошибался! Когда я смотрел запись следующего дня, я по временам забывал дышать. У меня захватило дух от работы следователя. Да, он выходил за рамки законных процедур, зато получил такую информацию, чисто научную, которую бы еще сто лет угадывали на крысах.

На следующее утро в наблюдательную комнату вошел Уоннел. Было видно, что он мало спал. Вместе с ним вошел никому не знакомый колонист-десантник, чуть ли не вдвое выше и шире Уоннела.

— Доброе утро! — поздоровался Уоннел с коллегами и сразу представил своего спутника. — Господа, прошу внимания! Это сержант Александр Най. По приказу президента сегодня сержант будет с нами.

Он вывел приказ на большой экран и продолжал:

— Когда я уйду на допрос, господин Най будет стоять снаружи и охранять вход в допросную. Это на тот случай, если вы решите, что я в опасности и кинетесь на выручку. Думаю через сержанта вы не пройдете, это лучший десантник Олимпии. Что бы ни было, прошу вас сохранять спокойствие. Без моего прямого и явного приказа не пытайтесь мне помочь и не прерывайте нас.

Подчиненные с удивлением и тревогой смотрели на своего начальника. В этот момент на экране появился Цеб в сопровождении надзирателей. Его усадили на стул, зафиксировали и оставили одного.

— Сержант, вы всё помните? — спросил Уоннел.

— Так точно, — с еле уловимой ноткой превосходства пробасил Най.

Типичный десантник — это разной степени вежливое презрение к не десантникам.

Уоннел подошел к двери, взялся за ручку, пару секунд постоял, собираясь с мыслями, и уверенно вошел в комнату. Когда дверь за Уоннелом закрылась, колонист встал у входа, чуть расставив ноги и сложив руки на груди. Он всё время стоял так, и повернув голову вправо, смотрел на экран.

— Доброе утро! — сказал Уоннел, войдя в допросную.

— Здравствуйте! — впервые за всё время поздоровался с ним Цеб.

Следователь сел и сразу по-деловому зарылся в планшет.

— Сперва о тех четверых, помните я говорил. Все они давно умерли, их тела кремированы, а информации по ним недостаточно, чтобы делать окончательные выводы. Но следствие наука не точная, и я с большой уверенностью говорю, что все четверо связаны между собой и являются зараженными. У них была тяжелая форма заболевания, они быстро выдали себя и плохо кончили. Либо это цепь случайностей и совпадений, но опираясь на свой опыт, я в такое не верю.

Цеб не проявил интереса.

— От дел минувших давайте к нам, — предложил следователь и отодвинул планшет в сторону. — Сначала мелкий вопрос, но мне просто любопытно. А что с вашими эмоциями? Ваше право, конечно, и можете не отвечать, но чисто по-человечески. Вы всегда спокойны, не улыбнетесь, не удивитесь, не расстроитесь, но ведь всю жизнь вы были вполне нормальным, по крайней мере так выглядели. У вас на лице играли нормальные человеческие реакции. Мне страшно представить, но вы что, всё время притворялись?

— Да, — ответил Цеб. — Имитация естественного поведения помогала мне. Так я скрывался среди людей и не дал заподозрить себя в психических отклонениях.

— Наверно утомляет?

— Нет. Остальные же не устают.

— Но мы и не притворяемся.

— Это смелое заявление, но пусть так. В моей имитации нет чего-то физически трудного, а чувства притворства, как внутреннего ментального состояния, во мне не существует. Если мой разум положительно отвечает на вопрос: "Полезна ли данная имитация для продления жизни?" — то тело будет имитировать что угодно и сколько угодно, если это в рамках физических возможностей.

— Неплохо, — покивал головой Уоннел. — Думаю такую функцию многие бы внедрили себе в мозг. Господин Цеб, а если я попрошу вас включить имитацию? Это ведь не будет оскорбительно?

— Не будет, господин Уоннел. И включу с удовольствием. Это будет стоить двенадцать часов.

— Позвольте, но ведь у нас договор, — напомнил следователь. — От меня вам десять дней, от вас искреннее сотрудничество. Помните?

— Конечно помню. Но содействие следствию предполагает устное изложение фактов. Выражение эмоций и жесты к ним не относятся. Вы, как юрист, должны знать.

— А вас не подловить, — с уважением сказал следователь и откинулся на спинку стула. — Мне особенно про жесты понравилось, — и он указал на руки подследственного, прикованные к стулу.

— Так что насчет сделки? — спросил Цеб.

— Соблазнительно, но, мое слово, двенадцать часов — несуразный срок. Тогда время операции попадет на середину ночи, и ее скорее всего отложат до утра. Или вы на это и рассчитывали?

— Возможно.

— Хорошая попытка. Но я предлагаю три часа и только под мое честное слово, без официальных подтверждений и тягомотины.

— Я согласен поверить вашему слову, но прошу шесть часов.

— Нет, довольно и трех. И знайте, мне ваши эмоции не очень-то нужны. В принципе, можете сидеть с каменным лицом, лишь бы отвечали. В общем, три. По рукам?

— По рукам! — воодушевленно сказал Цеб и широко улыбнулся.

Он изменился мгновенно. Его лицо стало живым и подвижным, я заметил это даже через цензурную замазку. Особенно это было видно по реакции младших следователей — они даже ахнули перед экранами.

Уоннел со смешанными чувствами долго смотрел на обновленного Цеба.

— Знаете, — сказал следователь, — у меня сейчас мелькнуло. А зачем вы столько дней держали равнодушный вид?

— Вы правильно догадались, господин следователь. Рано или поздно вы бы из любопытства предложили мне эту сделку. И это сработало.

— Хм! Однако.

Уоннел понял что попал в мелкую ловушку и проиграл Цебу три часа.

— Но вы дали честное слово, — напомнил тот.

— Я держу его, — сказал следователь, — тем более оно мне ничего не стоит. Мне просто удивительно, что человек так цепляется за время. Никогда такого не видел и предположить не мог.

Следователь помолчал, принял серьезный вид и сказал официальным тоном:

— Господин Цеб, сейчас я буду задавать вопросы, которые могут показаться не совсем корректными, но поверьте, я ни на что не намекаю и прошу понимать их прямо, без двойного смысла.

— Я готов, господин следователь. Я готов даже к неприличным вопросам.

— Ну, не всё так грубо. В общем, сперва такой: вы можете причинить себе вред?

— Вред с какой точки зрения: с вашей или моей? Это принципиально.

— Точка зрения? Не совсем понял. Я говорю, физический вред своему телу.

— Ясно, но я о самом понятии вреда. У вас оно расплывчатое и может означать что угодно. У меня же оно заключается только в одном: продлевает жизнь или нет.

— Да, понятно. В плюс, в минус, да. Но, допустим, есть вред нейтральный или такой, о котором нельзя сказать сократит он жизнь или нет.

— Он во всяком случае ее не увеличит, а значит это вред, всё правильно.

— А есть ли, по-вашему, действия, о которых нельзя такого сказать?

— Конечно, ими полна жизнь.

— Как вы к ним относитесь?

— Отношусь как к полю непрерывной деятельности. Я всегда в процессе выяснения, добычи информации, определения шансов. В моей голове три категории для окружающих меня явлений: вред, польза и неопределенность. Но это не просто качественные признаки. Нет, каждому явлению присвоено число. Такое-то явление — вред с такой-то вероятностью.

— Как прекрасно! — следователь криво улыбнулся. — И вы думаете, что верно определяете шансы? Ваше разоблачение как бы опровергает ваши слова.

— Нет, совсем не опровергает. Можно как угодно точно считать вероятности, но они не перестают быть таковыми, то есть они не обязаны всегда сбываться в приятную сторону. Вероятность моего разоблачения на глубоком сканировании была очень высокой. Как потом выяснилось, разоблачение не грозило, но это не я ошибся с предположением, а просто не сыграл хорошо предсказанный шанс.

— И как вы с этим управляетесь? Я бы давно запутался.

— Потому что вы не сосредоточены. Еще добавлю для понимания: к моему мнению о вероятности прикреплено число вероятности моего верного суждения. Эти числа всегда ходят парами.

— Господи! — сказал следователь и прикинул, глядя в потолок. — То есть, если я правильно понял: "Явление Икс полезно с вероятностью Игрек, и это мое мнение верно с вероятностью Зет".

— Да, именно так.

— И это про каждое окружающее явление?

— Да, обо всём, что попадает в поле моего восприятия.

— Как может хватить на это памяти?

— Человеческой памяти хватает и не на такое. Вы знаете случай Яна Весенника? — спросил Цеб.

Я, верьте нет, даже вздрогнул, когда услышал свое имя из уст маньяка с рисованным лицом.

— Это человек, который всё помнил? — спросил следователь. — Он, кажется, попал во Второй мир.

— Да, всё верно. Мало того, он живет, помнит и запоминает до сих пор, прямо сейчас, когда мы с вами общаемся. Ради него в законе отдельная поправка.

— Думаете, его память — это не выдумка? Может он шарлатан.

— Нет, всё по правде. Строгие научные данные.

— Хорошо, но давайте продолжим о вероятностях, — сказал следователь. — Вы сказали, что у вас в голове как бы склад с образами и на каждом по два числа, так?

— Да, всё верно.

— Это именно числа? В прямом смысле?

— Да.

— Приведите пример. Допустим, назовите число, обозначающее вероятность вашего разоблачения при глубоком сканировании.

— Если вы просите точное число, то, боюсь, не смогу назвать. Я не знаю как перевести образ числа, присущий явлению, к вашему пониманию.

— Ага, то есть это всё-таки не числа, а некие образы!

— Нет, это числа, — не согласился Цеб. — Попробую объяснить. Если у вас есть сто предметов, которые вы можете сравнить по какому-то признаку и выстроить по порядку, то, хотите или не хотите, но они числа. Вы всегда можете сказать какое ближе по порядку, какое дальше. Вы чувствуете на каком они расстоянии друг от друга. Если это не числа, то что это? Другого названия не придумать. Мой мозг всегда верно сравнивает эти числа между собой, но чтобы назвать их вам, мы должны договориться о мерах. Допустим, будем мерить в процентах. Ноль процентов — значит явления точно не будет, сто процентов — оно точно произойдет. Но что между ними? Какие пропорции? Ладно, вот я, допустим, отвечу на ваш последний вопрос: вероятность разоблачения была, скажем, семьдесят процентов в самом начале. Потом она изменилась в большую сторону, когда я собрал статистику по глубокому сканированию за годы, и выяснил сколько людей после него попадали в тюрьму или умирали, и почему. Сравнил с общим количеством жителей, вычислил вероятность с какой отдельный человек попадает в тюрьму после сканирования. И так по многим годам и возрастам пациентов. Получил ряд величин, они были минимальными. По всему выходило, что раз тот знакомый разоблачен, то и вероятность моего разоблачения всегда была сильно выше девяноста процентов, если перевести на ваш язык. Впоследствии, да, оказалось, что разоблачение при сканировании мне не грозило, но сами вычисления были верными.

— Эта калькуляция происходит в вашей голове сознательно или сама собой?

— Ваше сознательное и бессознательное в переводе на мой язык — это промежуточные стадии между абсолютной волей и абсолютным безволием. Чтобы понять крайние стадии, вообразите начальника, неограниченного ничем, и под ним мириады подчиненных в его полной власти. У вас же совсем не так. Представьте, что ваше сознательное — это шестьдесят процентов от идеальной воли, а бессознательное — сорок.

— Интересная точка зрения. В вашей голове, конечно, либо сто, либо ноль?

— Совершенно верно. Сто — это полная воля, то есть мое нормальное состояние, а ноль — я знать не знаю где он находится и как работает. Понятно, что он существует где-то в мозгу, он работает, я же получаю из него данные. Но он точно и беспрекословно выполняет мои приказы, и этого достаточно.

— Тогда расскажите о полной воле. Как всё-таки принимаются решения?

— Я, как клетка-маршал, помногу раз в секунду приказываю доложить об интересующих меня явлениях, и мне тут же приходит пара чисел: вероятность пользы такая-то, точность знания о нем такая-то. Даю приказ: взять эти числа, принять решение в сторону увеличения пользы. Всё, дальше я ничего не знаю ни о принятом решении, ни о действиях тела, пока не отдам приказ доложить об этом же явлении. Опять приходят два числа: вероятность пользы и точность знания. И я даже не знаю, такие же они, как в прошлый раз или другие.

— Постойте. Как так? То есть обстановка меняется, а вы не видите изменений.

— Это видят те, кто в нуле. Назовите их рядовыми или как хотите. Мне, как маршалу, сама по себе обстановка неинтересна, лишь бы она менялась в лучшую для меня сторону. Я дал приказ, рядовые подчинились — явление улучшилось в мою пользу, если сработала вероятность. Я воля, а не оперативный отдел.

Уоннел долго не задавал вопросов. Он поднял глаза к потолку и пытался как-то уложить описанную схему в голове. Надеюсь у него получилось лучше, чем у меня.

— Хватит, — наконец сказал он. — Мы далеко отошли. Я всего лишь спросил, можете ли вы причинить себе вред, а вы увели меня в такие дебри, что голова кругом.

— Рад помочь, — сказал Цеб.

— Себе? — пошутил Уоннел.

Цеб изобразил легкий смех. Как ни странно, но юмор он понимал.

Следователь долго сидел молча, потянулся было за планшетом, но передумал, снова откинулся на стуле и в раздумье постучал пальцами по столу. Потом он на что-то решился, встал и вышел. В соседней комнате он сполоснул лицо водой и помассировал глаза, было видно что у человека страшный недосып. Уоннел достал из сумки узкий металлический футляр длиной в ладонь и направился назад.

— Сержант… — многозначительно сказал он.

Тот сдержанно кивнул, показывая что всё понимает, и когда Уоннел вошел, снова занял свой пост.

Следователь сел за стол и положил футляр перед собой. Цеб с явным любопытством посмотрел на новый предмет.

— Итак, вы не можете причинить себе вред, — сказал Уоннел. — Может я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что вы никакой не кровавый маньяк. Вы, на самом деле, воплощенная адекватность. С вами, если вникнуть, легко и приятно работать. Один мотив, ничего лишнего, плюс, минус. Если всё так, то, собственно, можно кончать допрос, отправить вас в камеру и честно выждать срок до операции. А уже после нее поговорить с вами снова. Так ведь?

— Думаю, да, — ответил Цеб.

— Но почему бы всё-таки не пообщаться. Впереди уйма времени, больше недели. Я, знаете, придумал небольшую игру. Уверен, вам понравится. Она может продлить вашу жизнь, но прошу без фанатизма, — он поднял руку. — На час-два, это в наших возможностях. От любых моих предложений вы можете отказаться. При своем времени вы останетесь, мое слово крепко.

— С удовольствием выслушаю, — сказал подследственный.

— Да, — Уоннел помолчал. — Сейчас я отстегну вас от стула, вы будете неограничены в движениях. Браслет, простите, снять не могу, это по другому ведомству.

Цеб посмотрел на левое предплечье, где под рукавом был снотворный ограничитель его возможного сопротивления, и безразлично двинул бровями.

— Я, как вы заметили, невооружен, — продолжал следователь. — Это против устава, но сегодня можно. Заранее должен предупредить вас о некоторых особенностях помещения. Дверь позади вас заперта, и даже я не могу через нее пройти, она меня не пустит. За той дверью надзиратели, они настороже и там еще одна дверь. Надзиратели нас не видят, им не положено, но если вы каким-то чудом окажетесь перед ними, то они вас усыпят или застрелят. Или всё разом.

Цеб смотрел несколько боком и делал заинтересованное лицо. Следователь продолжал:

— Позади меня тоже запертая дверь. Меня она выпустит, а вас нет. Я не знаю никакой уловки, чтобы она пропустила кого-то без допуска, проверено веками. Но даже если предположить… В общем, непосредственно за этой дверью находится от пяти до десяти вооруженных людей. Один из них такой, что может передавить руками человек тридцать таких как мы с вами. Все они прямо сейчас видят и слышат нас. А дальше, за той комнатой, есть еще вооруженные люди, я даже не знаю сколько их.

— Я понял вас, господин следователь, — сказал Цеб. — Если говорить кратко, я не могу покинуть эту комнату.

— Совершенно верно. Добавлю еще. Если вы причините мне вред, то вас, уже на выбор, или застрелят, или скрутят и сделают операцию сегодня же. Ведь тогда это будет отказ от сотрудничества, и наш договор аннулируется.

— Это я тоже понимаю, — согласился Цеб.

— Хорошо. Но я сделаю одну необычную поправку. Речь идет только о том вреде, на который я заранее не давал согласия. Вы сейчас поймете к чему я. Но сперва, как обещал…

Уоннел встал, обошел Цеба, расстегнул все фиксаторы и вернулся на свое место.

— Можете походить, размяться, — сказал следователь и даже зевнул. — Знаете, иногда приходится работать вне правил.

Цеб воспользовался любезным предложением. Он встал со стула, прошелся, покрутил руками, сделал несколько резких выдохов.

— Но к делу, — сказал Уоннел. — Пожалуйста, садитесь.

Цеб сел. Уоннел открыл лежащий перед ним футляр и достал из него блестящий заостренный предмет. Сам футляр он убрал далеко в сторону.

— Я помнил-помнил, и всё-таки забыл как он называется, — сказал следователь, рассматривая предмет. — Его используют в хирургических операциях. Вставляют в манипулятор, и робот что-то там режет или колет.

— Может, скальпель, — догадался Цеб.

— Точно, скальпель. Спасибо! Но к нему идет еще прилагательное, я не помню какое. В общем, хитрый скальпель.

Следователь медленно положил предмет на середину стола.

— Возьмите, подержите в руках, — сказал он. — Но прошу вас, за ручку. Лезвие очень острое.

Цеб взял скальпель и тут же положил, не прошло и секунды, будто его цель была только взвесить инструмент в руке, а дальше он не представлял интереса.

— Вам не любопытно?

— Больше нет, — ответил Цеб.

— Ну, как хотите. Я обещал вам игру, — напомнил следователь. — Меня сподвигла на нее запись с титана. У вас идеальная воля, она не знает колебаний, и ваше тело безукоризненно ей подчиняется. Нам, слабым людям, трудно представить на что способно человеческое тело, если отдать его под управление совершенной воли. Мертвых не воскресить, но вы своими действиями показали образец. Страшный, но образец.

Уоннел глубоко вдохнул, коротко выдохнул и встряхнулся.

— В чём моя игра. Для начала я хочу посмотреть на вашу ловкость и скорость движений. Вот скальпель, вот справа от вас стена, до нее два метра. Стена обшита мягким материалом, он поглощает звук и мешает подследственным убиться, вы понимаете. Но не в этом дело. В общем, при сильном броске скальпель можно воткнуть в стену, я пробовал. Вы должны положить руки на колени, потом на счет три как можно быстрее взять скальпель со стола и бросить его вправо, потом быстро вернуть руку на колено. Если он воткнется, я накину вам дополнительные полчаса до операции. Вы согласны?

— Начинайте счет, — сказал Цеб.

Он убрал руки со стола, сделал сосредоточенное лицо и впился глазами в блестящий инструмент.

— Раз, два… Три!

Я посещал террариумы и видел, с какой скоростью змеи кидались на стекло, если их раздразнить. Этот рывок не уловить глазом. Змеиную скорость показал и Цеб. Я не успел разглядеть его движение, что-то мелькнуло в воздухе — и вот он снова сидит в прежней позе. На замедленном просмотре его движение казалось совершенно обычным, но в нем не было чего-то лишнего, неточности или отклонений от задуманного плана.

Следователь встал и подошел к стене. Скальпель торчал в ней.

— Неплохо, — сказал следователь, разглядывая инструмент. — Вы проживете на полчаса дольше, господин Цеб.

Он выдернул скальпель и вернулся на место.

— Давайте продолжим. Сейчас я положу руку на стол. Вот… — и он положил перед Цебом указательный палец подушечкой вверх. — Вы должны держать руки на коленях. Потом на счет три вы с максимальной скоростью, на какую способны, должны взять скальпель и сделать мне укол на пальце. После этого быстро положить скальпель на стол, а руку на колено. Укол должен быть легким, чтобы только-только пошла кровь, не глубже. Я соглашаюсь на этот вред и дам вам полчаса жизни. Согласны?

— Начинайте считать, — повторил Цеб.

— Раз, два… Три!

Опять что-то мелькнуло над столом, и вот Цеб сидит как ни в чем не бывало, а скальпель лежит на столе и мелко трясется вправо-влево.

Уоннел поднес палец к глазам, затем поднял и показал его в камеру. На нем отчетливо проступила красная точка. Он достал из кармана пузырек с жидкостью и смазал ранку.

— Это было впечатляюще, господин Цеб!

— Вы обещали мне полчаса, — напомнил тот.

— Да-да, вы их выиграли. Мы еще продолжим, но пока у меня пара вопросов.

— Спрашивайте.

— Вы раньше пользовались таким ножом?

— Нет.

— Однако вы так ловко с ним управляетесь.

— Да, и в этом нет чего-то особенного. Всё в рамках физических возможностей тела. Для вас это странно, потому что ваше тело не подчиняется вам, вам лишь кажется. У меня по-другому. Подобные предметы без внутренних деталей я могу один раз ощупать, взвесить в руке, и они становятся для меня тем же, чем для вас собственные руки. У меня появляется знание как ими пользоваться, и оно не забудется, если я полагаю, что оно продлит мне жизнь.

— Но кроме знаний нужен навык.

— Это общее заблуждение. На самом деле, правильное знание — это и есть навык. Если бы вы умели сосредоточить свой разум на задаче, не прерывать себя и не метаться мыслями, то получали бы навык одновременно со знанием. Для вас эти понятия слились бы в одно.

— Какая мудрая мысль! — заметил Уоннел. — Но давайте продолжим.

— С удовольствием, — выразил готовность Цеб.

— Я сейчас.

Следователь встал, взял было скальпель со стола, но подумал и положил его обратно. И, ни слова не говоря, вышел из комнаты.

На него тут же накинулись подчиненные:

— Господин Уоннел, что вы делаете?!

Но тот осадил их:

— Прошу, сядьте! В приказе у меня расширенные полномочия.

— Но это опасно, поймите.

Уоннел не слушал, он отмахнулся от них и обратился к сержанту:

— Господин Най, вы готовы?

— Так точно, — ответил тот.

— Всё-таки предупреждаю вас об ответственности. Он хоть и убил двух колонистов, но он — ценнейший экземпляр для науки. Вы понимаете?

— Да. Я не причиню ему вреда.

— Поклянитесь! — потребовал Уоннел.

Най посмотрел на него как на говорящую мышь.

— Я колонист и десантник Первого полка. Каждое мое слово и есть клятва.

Уоннел понимающе кивнул, подошел к компьютеру и оформил сержанту пропуск.

Следователь и колонист вошли в допросную. Цеб сидел на месте, скальпель лежал где его оставили. Уоннел не стал садиться, а встал сбоку от стола. Сержант сел на место Уоннела, напротив Цеба.

— Господин Цеб, — сказал следователь, — это сержант Най, десантник, победитель многих соревнований за последние несколько лет. В плане общей физической подготовки сержант — первый среди колонистов. То есть и на всей Олимпии.

— Я помню вас, господин Най, — сказал Цеб, приветливо улыбаясь. — Видел на соревнованиях и на телешоу.

Сержант не ответил и даже бровью не повел. Он сидел с непроницаемым видом, и чуть сощурившись, прямо глядел на Цеба.

— Вы согласны продолжить игру? — спросил следователь.

— Да. Объявите правила, — сказал Цеб.

— Ставка прежняя — дополнительные полчаса до операции. Между вами скальпель, — Уоннел нагнулся и подвинул скальпель ровно на середину стола лезвием к сержанту. — У обоих руки на коленях. Делаем на счет три. Вы, господин Цеб, должны схватить скальпель и метнуть вправо. Постарайтесь воткнуть в стену, как вы недавно сделали, но не принципиально, пусть хотя бы долетит. Главное, что сержант постарается перехватить вашу руку и не даст сделать бросок. Вы согласны?

— Я готов, — подтвердил Цеб.

— Сержант, вы готовы?

— Значит так!.. — резким и страшным голосом сказал десантник. — Правила меняются.

Я даже на записи слышал, как гул его голоса резонировал в комнате.

— В чём дело, сержант? — с тревогой спросил следователь.

Най отодвинул скальпель в сторону и сказал:

— Броски, захваты и прыжки на батуте отменяются. Сейчас будет моя игра.

И тут он резким движением вынул из кобуры пистолет и замер. Он держал его в согнутой руке, дулом вверх и не шевелился.

— Черт возьми! Сержант! — закричал Уоннел. — Нельзя!

Дверь распахнулась, в комнату вбежали младшие следователи, они на ходу доставали оружие.

— Стоять! — рявкнул десантник, не спуская глаз с Цеба. — Всем на место! Господин следователь, стойте где стоите. Остальные, вон отсюда!

Никто не пошевелился, несколько стволов было направлено на сержанта.

— Сержант, прошу вас, — успокаивающе заговорил Уоннел. — Он нам нужен. Он больной в конце концов.

— Я знаю. Я уже сказал, что не причиню вреда. Я слово держу, но еще одно напоминание — и я приму это как оскорбление, — ответил Най. — Прикажите вашим людям уйти.

Уоннел долго молчал, глядя на сержанта и раздумывая. Най держал пистолет дулом вверх и не двигался. Было ясно, что если бы он хотел убить Цеба, то давно бы это сделал.

Уоннел наконец принял решение:

— Господа, прошу вернуться на место. Оставьте нас!

Следователи медленно и с сомнением стали выходить.

— Благодарю вас, господа! — сказал сержант, не оборачиваясь. — И больше не входите, пока не позовут.

Дверь закрылась.

— Давайте спокойно, — предложил Уоннел. — Что вы задумали?

— Господин следователь, я смотрел на ваш допрос. Вот что я увидел: перед нами человек, который хочет долго жить, всё верно?

— Да, именно так.

— Тогда пообещайте ему минуту жизни, а потом я назову правила игры.

— Минуту? — спросил следователь.

— Да, — сказал Най, — сделайте ему это предложение. Выиграет — получит минуту. Проиграет — останется при своих. Это лишь предложение, он вправе отказаться. Если откажется, я спрячу оружие и выйду.

— Хорошо, — согласился Уоннел, — хорошо. Только спокойно. Господин Цеб, вы слышали. Я дам вам дополнительную минуту до операции, если вы сыграете с сержантом и выиграете. Напоминаю вам, что в любом случае назначенное вами время никто не сокращает. Сейчас сержант озвучит правила. Вы вправе в любой момент отказаться безо всяких последствий.

На последнем предложении Уоннел сделал особый акцент и посмотрел на сержанта.

— Я бы с радостью принял ваше предложение, господин следователь, — сказал Цеб, — но, конечно, я должен узнать правила. Надеюсь они будут для меня приемлемы.

— Правила простые, господин Цеб, — сказал сержант, впервые обратившись к своему визави и больше не называя его в третьем лице. — Смотрите.

Он четкими, отработанными движениями вынул обойму из пистолета и убрал ее в карман. Потом с резким щелчком вынул патрон, зажал его в кулаке и положил разряженный пистолет перед Цебом. Тот немедленно убрал руки подальше от стола и демонстративно отстранился насколько позволяла спинка стула.

— Вы пользовались этой маркой? — спросил сержант.

— Нет, — ответил Цеб.

— Держали в руках?

— Нет.

Сержант кивнул.

— Пистолет сейчас разряжен, — сказал он. — Возьмите его, нажмите, почувствуйте спуск.

Здесь Цеб повел себя странно, но, если подумать, крайне предусмотрительно. Думаю, не всякий подследственный догадался бы до такого. Он поднял лицо вверх и отчетливо сказал в потолок:

— Я предполагаю, что пистолет разряжен и беру его с любезного разрешения господина Ная. Я не хочу ни в кого стрелять или кому-то причинить вред.

После этого он нарочито плавно и медленно локтем отодвинул пистолет в сторону и повернул так, чтобы тот ни в один миг не был направлен в сторону сержанта или следователя. Потом Цеб взял пистолет, так же медленно направил его в стену справа от себя, вытянул руку и нажал спуск. В тишине прозвучал легкий щелчок. С теми же предосторожностями Цеб вернул пистолет на место и сел, так же отстранившись. Он всеми силами изображал из себя обычного законопослушного гражданина, который знать не знает никакого оружия.

— Это "Риваль-31", — начал объяснять сержант. — Вес — 1420 грамм, вес патрона — 11 грамм. Есть режим коротко-плазменного ускорения. Пробивная сила в этом режиме — 14 стандартных единиц. Скорость — 750 метров в секунду. То есть на расстоянии до десяти метров поправка не нужна.

Уоннел стоял сбоку, слушал эти технические характеристики и не понимал к чему клонит Най. То же самое изображал Цеб.

— Теперь правила, — объявил сержант. — Будет так. Риваль лежит на столе, в нем один патрон, ствол в мою сторону. Сидим спокойно, руки при себе. Запускаю таймер, тридцать секунд. Ваша задача — до истечения тридцати секунд выстрелить мне в голову. Не в корпус, не в шею, в голову. Если пуля заденет кости черепа, то вероятность гибели… почти наверняка. Моя задача — уклониться от выстрела. Вы можете стрелять, только если моя голова находится над плоскостью стола. Если я нагнулся ниже этого уровня, — сержант провел рукой по столу и воздуху и показал где запретная зона, — то выстрел запрещен. То есть обманное движение не сработает. Реакция у меня хорошая, двигаюсь я быстро, но вы можете рассчитать где будет моя голова в момент выстрела. Вам стоит лишь угадать враво или влево я буду уклоняться. Шансы — один к одному. Пока обе ваши руки на коленях, я сижу прямо. Никаких трюков, никаких фокусов. Попадете в голову — минуту к вашей жизни. Согласны?

Цеб сделал расстроенное лицо и пустился в уточнения.

— По договору с господином Уоннелом, — напомнил он, — я не имею права причинить кому-то вред. Это аннулирует наш с ним договор. Разве что вы заранее согласны на этот вред и объявите свое согласие.

— Я согласен на этот вред, — подтвердил Най.

— Спасибо! Тогда я буду играть, — сказал Цеб.

Он улыбнулся и воодушевился.

— Да вы с ума сошли?! — закричал следователь. — Сержант, вы что делаете?! Никаких игр, никакой минуты! Я запрещаю в конце концов! Всё, расходимся к черту!

Но тут Цеб стал настойчиво и с криком доказывать Уоннелу:

— Вы, господин следователь, кто такой?! Вы ведете следствие, вот и ведите следствие! Вопросы, подковырки, всё ваше, на здоровье. А здесь где допрос? Где, я вас спрашиваю?! Вы, часа не прошло, мелькали передо мной с ножиком, забыли? У вас расширенные полномочия от президента? Я президента знаю вот с таких! Там что, разрешено рисковать собой, а?! Кто вам поверит? В тех полномочиях ни слова о ножике, не надо!

— Господин следователь, а ведь господин Цеб прав, — строго заметил сержант. — Вы ставили на кон свою жизнь ради следствия, а на это нет разрешения. Вы превысили полномочия, я делаю то же самое. Мы с вами далеко зашли, о законных рамках нет речи.

Уоннел стоял, раскрыв рот, и не знал что ответить. Оба были совершенно правы.

— Я требую игры, — заявил Цеб. — Я хочу эту минуту.

Уоннел зашел с другой стороны.

— Сержант, у вас есть семья, дети? — спросил он отчаявшимся голосом.

— Да, — ответил тот, — и как раз сейчас я хотел рассказать об этом моему сопернику. Итак, господин Цеб, я семейный человек, у меня жена и двое детей: сыну три года, дочке скоро год. Они не знают где я сегодня нахожусь и чем занимаюсь. Если я вечером не вернусь домой… додумайте сами. Зато вы получите минуту жизни.

В комнате повисла долгая пауза. Соперники смотрели друг на друга. И оба были спокойны. Ни следа волнения ни с той, ни с другой стороны.

— Кстати, господин Уоннел, моя просьба, — сказал сержант, не поворачивая головы. — Если всё кончится хорошо, прошу скрыть мое пребывание здесь. Проведите беседу с вашими подчиненными. Я тоже сохраню тайну.

— Проведу, — сказал Уоннел упавшим голосом, — но прошу вас, подумайте еще раз.

Однако сержант пропустил его реплику мимо ушей.

— Итак, приступим, — сказал он. — Господин Уоннел, позвольте ваш гаджет. И уберите нож.

Най взял планшет следователя, настроил на нем таймер и положил так, чтобы он не мешал, но чтобы оба видели цифры.

— Таймер запустится через минуту. Прозвучит звуковой сигнал, — сказал сержант. — Вам хорошо видно?

— Да, — сказал Цеб.

Сержант вставил патрон, снял предохранитель и положил пистолет на середину стола. Затем чуть подумал и любезно подвинул его ближе к сопернику.

— Господин сержант, — обратился Цеб, — позвольте уточнить. Ход крючка — он всегда одинаковый? Не болтает?

— Строго и всегда одинаковый, господин Цеб, настроен идеально. Без внутренней механической передачи, только электрический сигнал.

И они замолчали, ожидая когда начнется отсчет положенных тридцати секунд. Оба сидели прямо, руки на коленях, смотрели в глаза. Уоннел глядел на них как человек, который отказывается верить тому что видит. Я, просматривая запись, был в ужасе. Неужели один человек убьет другого ради поганой минуты своей жизни?

На планшете коротко пикнул таймер. У меня похолодело внутри. Время пошло, но Цеб не шевелился. Оба сидели как замороженные. Глядя потом с разных точек, я отчетливо видел, что они смотрели именно в глаза. Цеб не смотрел на оружие, но с ним было понятно: он своей идеальной волей знал где и как оно лежит и мог бы схватить его и вслепую. А вот сержанта я не понимал. Я бы на его месте определенно смотрел Цебу на руки, но нет же: он смотрел прямо в глаза.

Прошло двадцать секунд. Никакого движения, гробовая тишина. Еще пять секунд. Ничего. Еще две секунды, Цеб схватил пистолет и выстрелил, сержант кинулся вправо. Грохот выстрела еще долго висел в воздухе. Цеб положил пистолет на место. Тут пикнул таймер.

Сержант был жив. Он встал, оправил форму и пошел искать след от пули. Поглядев на отметину в стене, он вернулся к столу. Теперь он довольно улыбался и больше не смотрел на Цеба. Улыбка сразу скинула всю угрюмость и жесткость с лица этого десантника, он будто стал другим человеком. Сержант взял со стола свой риваль, вставил в него обойму и сунул в кобуру.

— Благодарю вас, господин следователь, — непривычно мягким и добрым голосом сказал он. — Запомните мои слова: "Двойной обман".

— Что? — еле слышно спросил Уоннел, его связки свело от волнения.

— Я говорю, запомните: "Двойной обман". Потом расспросите как он считал шансы, получится интересно. Он стрелял ровно посередине. До свидания!

С этими словами сержант вышел. Через минуту Уоннел пришел в себя, трясущимися руками положил скальпель в футляр и объявил, что допрос окончен.

Второй допрос был самым интересным. После него Цеба оставили в покое на два дня, потому что Уоннел не мог собраться с мыслями, а если говорить прямо, просто не мог привести себя в спокойное состояние духа. Перед ним вместо человека, пусть безумного, был какой-то робот или насекомое, лишенное малейших признаков человечности. Уоннел не мог пробудить в себе былое любопытство, ему было тошно и скучно от мысли спрашивать это существо хоть о чём-то.

Утешало лишь то, что Цеб был душевнобольным, а значит записи его допросов скроют от Олимпии до смерти фигуранта плюс еще сто лет. По закону, всё произошедшее могут видеть лишь начальники следователя, то есть, в его случае, министр юстиции, президент и наследник; и допущенные им помощники. Потом еще увидят судья и пара-тройка экспертов. Президент давал расширенные полномочия, значит и на нем есть тень, пусть крутится. А раз дело о больном, значит будет закрытый режим. Накажут, конечно, за такие методы, но хотя бы не попадет в общий доступ. Страшно подумать, что было бы с женой Ная, узнай она обо всём.

Он прекрасно понял, что имел в виду сержант, когда сказал: "Двойной обман", — и почему он так себя вел. И как Цеб считал шансы тоже было ясно как дважды два. Следователь заранее знал что расскажет психопат о той смертельной игре. Но не в этом было дело.

На третий день Уоннел привел в порядок свою душу. Он не хотел отдавать завершение дела помощникам, поэтому собрал их вопросы и безо всякого интереса пошел на допрос. Постепенно чувство омерзения покинуло Уоннела, и в нем снова проснулся настоящий исследователь, уровня лучших психологов Олимпии.

Но всё главное было исследовано в первые дни. Дальше пошли уточнения и несколько простых опытов, не давших чего-то принципиально нового. Я выбрал несколько интересных моментов, и коротко предлагаю их вашему вниманию.

…

Первым делом они обсудили игру Ная и шансы Цеба попасть в него.

— Сержант прекрасный игрок, — сказал Цеб, — но он, конечно, не обманул меня. Он своим поведением всего лишь заставил меня разбить шансы. Но сделал это мастерски.

— И как же разбились ваши шансы, объясните.

— Вместо одного из двух он сделал один из трех. Он, как только вошел, сразу показал себя суровым и жестким солдатом. Потом разыграл эту сцену с вашими коллегами. Скажите, они были с ним в сговоре?

— Нет, — сказал Уоннел, — я бы знал.

— Но неважно, — продолжал Цеб. — Их реакция легко просчитывалась. В общем, сержант показал себя человеком, презирающим опасность и готовым на всё. И всё время показывал внутреннюю ярость по отношению ко мне, будто лишь чувство долга не дает ему убить меня. Любой на моем месте поверил бы.

— А вы поверили?

— У меня нет понятия веры. Есть вероятность. И она была велика.

— И к каким выводам вы пришли? — спросил Уоннел, заранее зная ответ.

— Когда он объяснял правила, он делал акцент на то, что мне главное угадать куда он отклонится. Он даже прямо произнес: "Шансы — один к одному".

— И вы, конечно, засомневались.

— Да, он так усердно заверял, что будет уходить от выстрела, что моя уверенность, что он этого не сделает, сильно возросла. Так из игры "вправо — влево" получилась игра "вправо — влево — никуда". Он блестяще разбил шансы. Демонстрировал презрение ко мне и к опасности. Якобы хочет красиво остаться на месте, а пуля пролетит сбоку от него, а он только презрительно ухмыльнется. Но особенно он укрепил мою уверенность, когда запустился таймер.

— Вы поэтому не выстрелили сразу?

— Да, я смотрел куда он смотрит. Согласитесь, если человек в его положении твердо намерен уклониться, неважно в какую сторону, то он наверняка будет смотреть на руки противнику. Но если он смотрит в глаза, значит шанс, что он не будет уклоняться, становится еще выше.

— Оцените этот шанс. Хотя бы приблизительно.

— Сорок процентов.

— Понятно. А как распределялось "вправо — влево"?

— Почти один к одному. Он так хорошо тренирован, что я никак не мог определить его предпочтений. Он правша, и поэтому рефлекторно предпочитает уклоняться влево. Но он знает, что все это знают, поэтому на его рефлекс надежды не было.

— Вы сказали "почти". Поясните.

— Это не зависело от сержанта, это зависело от помещения. Шанс на успех был чуть больше, если бы я стрелял влево. Тогда сзади сержанта оказалась бы металлическая пластина на двери, видите? Она очень узкая, да и энергия пули слишком большая, но всё-таки был микроскопический шанс, что она рикошетом отлетит назад и попадет Наю в голову. Тогда бы я выиграл.

Следователь сжал зубы и быстро вышел из комнаты. Там он напился воды и с грохотом поставил стакан на стол. Помощники напряженно молчали.

— Кто-нибудь положит сюда полотенце или нет?! — с раздражением накинулся он. — Я сколько раз должен говорить!

Через минуту допрос продолжился.

— Вы строите такую цепочку при самом мелком событии?

— Когда речь идет о жизни нет мелких событий.

— Не морочьте голову! — вспыхнул следователь. — Речь шла не о жизни, а об одной минуте!

— Хорошо, об одной минуте моей жизни, как вам угодно, — миролюбиво согласился Цеб.

Уоннел взял себя в руки. Цеб в свою очередь спросил:

— Скажите, Най правду говорил о своей семье?

— В том-то и дело, что правду. А что вам?

— Просто хочу уточнить для вашего понимания. Если бы он, допустим, солгал, а я бы об этом догадался, значит я понял бы, что он нарочно нагоняет драмы. Тогда бы он переиграл и на самом деле показал, что хочет отклониться. Я бы заподозрил его в двойном обмане, как он выразился. Тогда я стрелял бы вбок, и его шансы и вправду были бы один к одному. Но, с другой стороны, я с самого начала сказал, что видел его раньше, и он мог предположить, что я случайно знаю о его семье. Поэтому он на всякий случай сказал правду.

Уоннел всё не мог привыкнуть как это чудовище спокойно рассуждает об убийстве человека, сокрушается что не убил, да еще и трогает его семью. Иногда следователю самому хотелось пристрелить Цеба прямо здесь, поэтому он, от греха подальше, ходил на допросы без оружия. Когда становилось невмоготу, он крепко сжимал зубы и выходил в соседнюю комнату попить воды и поругать подчиненных.

…

Второй момент — когда они глубоко окунулись в психологию.

— Все мои действия, не ведущие к продолжению жизни, это, как вы выразились, придуривание. Абсолютное и стопроцентное, как бы это ни выглядело со стороны. Действия могут казаться полезными для меня, но если я не вижу в них продления жизни, то все они только прикрытие, чтобы меня не разоблачили. И обратно: если действие увеличит мою жизнь, то оно может казаться вредным для меня, но это совсем не так.

— То есть, нет никакого мотива, кроме продления существования?

— Именно.

— Но может хоть что-то помимо этого? Хоть тень каких-нибудь желаний? Намек на другие радости.

— Никаких теней и намеков. Радость жизни в продлении жизни.

— Мне это что-то напоминает.

— Да, обычно так говорят, имея в виду продолжение своих генов в потомках или продолжение души: зависит от личного мировоззрения.

— Хорошо, но ваша радость от продолжения, она всепоглощающая? Может есть проблемы, беды, как вы их переживаете?

— Не может быть чего-то всепоглощающего, если это одно и ничего другого нет. Поглощать что? Вы всё никак не можете представить. Ни беды, ни проблемы, ни радости — ничего этого нет по отдельности. Всё — одно. Близкий термин в языке — воля. Надо только представить, что воля одна и не мечется по сторонам.

…

Подробно о заражении.

— Когда я пил тот коктейль с наркотиком, то преобразился на половине стакана. Я протрезвел, разум включился на полную мощность, всё как сейчас. Я тут же вычислил, что лучше еще притвориться пьяным, немного посидеть и уйти домой. Нельзя было показать бармену, что что-то не так. Он был нужен. Например, именно через него я потом узнал, что следует избегать глубокого сканирования. В тот вечер, еще не выйдя из бара, я хорошо рассчитал свою будущую жизнь и многие годы почти не отклонялся от плана.

— Вас не беспокоило что есть другие зараженные?

— Очень беспокоило. Хорошо, если бы они заразились как я. Но что-то могло пойти по-другому. Они могли себя выдать, и полиция вышла бы на меня. Уже тогда я стал плотно готовиться к сопротивлению. Поверьте, я дал бы хороший бой.

— Они и выдали себя, но в разное время и по-разному, полиция не связала их случаи воедино. Расскажите, как бы вы сопротивлялись, если бы вас попытались задержать? Пожалуйста, побольше деталей.

Здесь большой кусок допроса был вырезан цензурой, и запись продолжилась с момента:

— Обещаю вам еще полчаса, но за это прошу вашей консультации, — предложил Уоннел.

— С удовольствием помогу, — обрадовался Цеб.

— Как бы вы посоветовали улучшить безопасность титанов? Как лучше организовать работу полиции? Как эффективнее выявлять зараженных? Что улучшить в работе цензуры в случаях, подобных вашему? Прошу в подробностях.

И после этого еще огромный вырезанный кусок.

…

О выгоде быть политиком.

— Почему после заражения вы стали именно чиновником? — спросил следователь.

— Легко объяснимо. Во-первых, мне нужна была деятельность, в которой нет обязательного психиатрического обследования, чтобы не попасть на глубокое сканирование мозга. Следовательно, колонисты, доктора, многие производственники и почти все юристы для меня исключались.

— Вы ошибаетесь, колонисты не проходят обязательного обследования.

— Это вы ошибаетесь, — возразил Цеб. — Рядовые и сержанты не проходят, а всем кто выше не избежать его.

— Ну и дослужились бы до сержанта.

— Опасно. Там всё по приказу. Хорошо служишь — дадут лейтенанта, не спросят. А если нарочно служить плохо, так и просидишь в рядовых. Мало возможностей, разве что оружие.

— Свободную деятельность вы, понятно, не рассматривали. Рабочих, наверно, тоже. Но почему было не остаться артистом? Продолжать карьеру в музыке.

— А здесь уже вторая причина — медицинское обслуживание. Я хочу долго жить, мне нужно самое лучшее. У кого полное лечение: политики, юристы, колонисты — всё. Даже у ученых и преподавателей есть ограничения, хотя обычно думают что нет.

— Что насчет свободного юриста?

— Он на то и свободный. Ни власти, ни доступа к информации. Всю жизнь ходить свидетелем по вызову или консультировать, вот и все возможности.

— Понятно. Значит только политика?

— Естественно, — сказал Цеб. — Нет обязательного психиатрического обследования, доступ к информации, хорошие деньги, полное медицинское обслуживание. Если бы не та дурацкая первая болезнь, из-за которой всё закрутилось, я и сейчас был бы чиновником.

— Думаете она не связана с вашим заражением в молодости?

— Нет-нет, совсем разные вещи.

— Кстати, расскажите ваши планы, если бы вас не разоблачили.

— Планы всё те же. Тянул бы до последнего, а когда почувствовал что умру со дня на день, напал бы на титан и заморозил себя в криокамере.

…

Накануне операции Уоннел спросил Цеба:

— Когда там точный срок, напомните?

— Завтра в 23 часа 20 минут.

Следователь откинулся на стуле и сказал:

— Знаете, думаю нечего тревожить врачей так поздно. Лучше отложим до послезавтра. После обеда и приступим.

— В 15 часов? — спросил Цеб.

— Ну, пускай так, — равнодушно согласился Уоннел.

Цеб начал с жаром благодарить следователя.

— Большое вам спасибо, господин Уоннел! Послезавтра в 15 часов. Вы меня так обрадовали!

Он улыбался и смотрел чуть не со слезами. Его гнилой мозг быстро высчитал, что следователь может и передумать, а значит надо радушно улыбаться и искренне благодарить, повторяя вслух подаренный срок. Мне было противно и жалко видеть такое поведение. Уоннелу, думаю, тоже. Он быстро закончил допрос и передал Цеба надзирателям.

Через день, за час до операции, Цеба со всеми предосторожностями доставили в тюремный медицинский бокс. Его подключили к оборудованию и оставили одного. Уоннел вышел с ним на связь.

— Господин Цеб, — сказал следователь, — через час срок вашей операции. В целях безопасности операция начнется позже этого времени, но вы не узнаете насколько позже. Вы уснете мгновенно, но не будете знать когда. Поэтому, прошу вас, сохраняйте спокойствие, не пытайтесь сопротивляться и наслаждайтесь дополнительным временем.

— Спасибо, господин Уоннел! — благодарил Цеб. — Пожалуйста, подольше. Каждая секунда для меня как божий дар.

Он улыбался и плакал от осознания, что ему дарят еще немного времени.

После операции Цеб потерял память о более чем сорока годах своей жизни. Больные клетки были убиты, здоровые освободились, и взаимодействия между ними вернулись в то состояние, в котором они были до заражения. Цеб как бы снова стал молодым человеком двадцати восьми лет, когда был просто талантливым музыкантом, ведущим богемную жизнь, хорошим парнем, и близко не помышлявшим ни о какой политике. Он не помнил ничего из последующих лет, плюс забыл и несколько дней до заражения.

Когда Цеб очнулся после операции, он долго не мог понять почему так жестко прикован к больничной койке. Его зафиксировали таким образом, чтобы он не мог себя видеть, а из палаты убрали все отражающие предметы.

Многочисленные тесты показали, что он не помнит заражения и последующих событий. Ни о какой симуляции не могло быть речи, Цеб не притворялся. Он не понимал что от него хотят, просил рассказать что с ним произошло, пытался объяснить врачам, что с его телом что-то не так, и умолял дать хотя бы взглянуть на себя, какие бы ни были травмы.

У психологов была трудная задача, но в конце концов ему рассказали, что никаких травм нет. У него вполне здоровое тело, просто это тело семидесятилетнего старика. Понемногу ему рассказали всё, в том числе показали снимки убитых им людей. Его посетила жена, и он долго отказывался узнавать в этой старухе ту девушку, на которой женился за год до заражения. Детей он не помнил совсем.

Через много дней, когда он хоть как-то пришел в себя, его опять допрашивали, и Дейк Уоннел в том числе. Следствие закончилось, состоялся суд, на котором Цеба освободили, ибо некого было привлечь к ответственности, того маньяка просто не существовало.

Цеб прожил еще тридцать лет под присмотром врачей. По закону не было оснований его ограничивать. Он, как свободный гражданин, мог жить где хотел и заниматься чем угодно. Но понимая свое положение, Цеб до самой смерти добровольно жил в клинике, здесь ему пошли навстречу. Через год после излечения он попытался вернуться к музыке — конечно, не к выступлениям — но не смог даже приблизиться к прежнему уровню.

Юристы и доктора предприняли серьезные усилия, чтобы донести ситуацию до родственников его жертв. Не знаю пробрала ли их трагедия этого человека, но во всяком случае за все тридцать лет его никто не тронул, даже на словах.

Впоследствии, уже через много лет после описанных событий, когда времена были пожестче, власти провели серию экспериментов с лодейцином на людях. Тогда, кстати, и появилось понятие "психоз прославления" и само название "лодейцин". Опять же, ничего нового эксперименты не дали ни в плане симптомов, ни в плане лечения: всё уже было известно со времен Цеба. А лодейцин стали применять в случаях, подобных тем, что я описал в главе про спасение Адама Клинцерена.