Нас в классе — двадцать семь учеников. Мальчиков — тринадцать. Это Саша, Паша, Проша, Троша, Симоша, Леша, Антоша, Тимоша, Гоша, Кирюша, Гриша, Триша и я — Миша, по другому — Михась. Остальные девочки.

Прочитали мы как-то книгу Аркадия Гайдара «Тимур и его команда». Она нам очень понравилась. И тут кто-то предложил:

— Вот бы и нам организовать свой отряд!

— Верно! — закричали все.— Давайте организуем!

— Но с кем же мы будем драться? — засомневался Гоша.— Ведь Квакина среди нас нет?

- Тебе бы только драться! — возмутились девочки.— Тимуровцы не драчуны, они заняты добрыми делами. Вот так-то!

Пионервожатый подхватил нашу идею:

- Молодцы, ребята! Хорошо придумали. Изберите командира отряда и принимайтесь за дело.

Задумались мы: кого же избрать командиром? Но тут долговязый Кирюша — по прозвищу Кируш-Длиннуш — вскочил и закричал:

— Девчонок в отряд не брать!

Мальчики одобрительно загалдели, захлопали в ладоши. А девочки такой визг подняли, хоть уши затыкай! А самая колючая из них, лучшая певунья школы, Кетерук — по другому Катя-Катюша — набросилась на Кируша.

— Как это не брать? — закричала она.— Что, мы кусаемся, что ли? Или перед девочками боишься опозориться?

— Как бы не так! — насмешливо пропел Кируш.—Чего мне бояться! Это ты, едва увидишь лягушку или червяка, в обморок падаешь!

— Ага! Храбрый, значит? — сощурилась Кетерук.— В таком случае объясни: отчего ты по вечерам без мамы даже во двор носа не показываешь?

Тут, конечно, весь класс расхохотался. А Кируш-Длиннуш, сплюнув с досады и покраснев, как рак, сел на свое место. Кетерук правду сказала. Всем известно, что Кируш по вечерам дома сидит. Ему все кажется, что за кустом в темноте его кто-то поджидает. В классе он самый рослый, а вот от страха избавиться не может. Ох, эта Катя-Катюша! Все она знает…

В спор вмешался пионервожатый. Он сказал: раз мы не хотим общий отряд создавать, пускай два отряда будет. У девочек — свой, у мальчишек — мальчиший.

Это нам понравилось. Будем мы с девчонками связываться! Вот еще! На том и порешили.

Отряды собрались в разных концах класса. Мы назначили командиром Гришу. Все знали, что Гриша мечтает стать моряком. А моряки — народ храбрый, отчаянный! Сами в кино видели. И все проголосовали за Гришу. А девочки — мы наблюдали краем глаза — выдвинули, конечно, Катюшу. Кого же им еще избирать!

И тут Кетерук выходит на середину и торжествующе изрекает:

— Вызываем мальчишек на соревнование! К зимним каникулам подведем итоги и узнаем, чей отряд лучше со своими обязанностями справился. Принимаете вызов?

— Принимаем! —- разозлился Гриша.— Посмотрим, чей лучше!

— Посмотрим! — хором закричали девочки.

С того дня мы, мальчишки, потеряли всякий покой. Нам все время хотелось сделать полезное дело. Придем из школы, портфели побросаем и — на улицу. Ходим гурьбой: в один переулок заглянем, в другой: ищем себе работы.

Может, улицу подмести? Хорошо бы, да уж больно улица у нас большая, через все село пролегла. Или, может, к речке настил проложить? Оно бы хорошо, да досок нет… Думали, думали — ничего не придумали. Сидим на бревнах у тришиной избы, пригорюнились. В голову ничего стоящего не приходит.

Вдруг Гриша в огороде у деда Палюка козла углядел. Тот хозяйничал на капустной грядке.

— Ребята! — прошептал Гриша.— Глядите!

Мы переглянулись и закричали:

— Ур-ра! Айда, козла из огорода выгоним! Деду Палюку капусту спасем! Это — дело!

Кинулись мы к изгороди, полезли через нее. Вдруг Троша замахал руками, затряс головой, кричит:

— Стойте! Стойте!

— В чем дело? — Мы — кто где — замерли.

— Ребята! — кричит Троша.— А кто нам поверит, что мы дедов огород спасли? Кто? На улице нет никого. У меня предложение есть!

— Давай, валяй!..

— Надо завести «Журнал добрых дел». Понятно? И туда записывать все, что мы доброго сделали. Выгнали козла, пускай дед Палюк распишется. Тогда об этом все будут знать!

Мы друг на друга поглядели, в затылках почесали.

— Дело говорит,— протянул кто-то неуверенно.— Иначе как нам девчонки поверят…

— Ладно вам! Бросьте,— поморщился наш командир Гриша.— Толком ничего еще не сделали, а уже о журнале речь ведут. Козла надо выгнать сначала! — сказал он и решительно перепрыгнул через ограду в огород деда Палюка.

Полезли и мы следом. Козел поднял морду от капусты и уставился на нас. Мы стали его окружать. Очевидно, козел разгадал наш план. Он наклонил голову, выставив свои мощные острые рога, как бы предупреждая: «А-ну, поглядите, что вас ожидает, храбрецы!».

Первым струхнул Кируш-Длиннуш. Он остановился, замешкался, тоскливо оглянулся на нас, почесал босой ступней о лодыжку. Остановились и мы, как вкопанные. Да-а, уж тут не до шуток. Попробуй, подойди к такому с голыми руками! Не успеешь моргнуть, как он тебе этими самыми рогами ребра пересчитает, свое имя позабудешь.

— Что же делать, ребята? — спросил Кируш.

Все оглянулись на Гришу. Он —командир, ему и решать! Гриша, нахмурившись, о чем-то размышлял.

— Вот что,— сказал он, помолчав.— Пусть кто-нибудь отвлечет козла, а тем временем кто-то другой подкрадется сзади и схватит этого черта за ноги. В это время мы и навалимся на него гуртом. — И тут же начал командовать.— Эй, Триша, ты все-таки вратарь, реакция у тебя будь здоров! Тебе сзади и заходить. Только смотри — не прозевай! Понял?

— Вот еще! — смутился Триша, у которого от неожиданности даже губы запрыгали. Он отступил шага на два.— Тоже мне командир! Приказал и ладно. Это же не козел, а бык настоящий! Видишь, как стоит? Покажет он тебе «вратарь». Не-ет, и не подумаю. Прыгни! Возьми сам и прыгни!

— Тебе приказывают! Значит, пойдешь! — резко сказал Гриша.

— Нет, не пойду! — заупрямился Триша.

— Пойдешь!

— Нет!

— Ах, так! Тогда совсем уходи. Я в отряде трусов не потерплю! — разозлился Гриша.— Без тебя обойдемся!

И он двинулся к козлу. Потянулись за ним и мы. Триша беспомощно топтался на месте. Такого поворота он не ожидал.

Козел бесстрашно поджидал нас. Мы медленно приближались к нему со всех сторон. Я, хоть вида и не подавал, а сердце у меня так и колотилось. Ребятам, видно, тоже не по себе. Лица у всех бледные. Шаг сделают и замрут. И один другого подталкивает. Первым никто не хочет быть. Опасно. Он же в любую секунду может кинуться на нас. Ведь неспроста у него четыре ноги! Лишь Гриша держится молодцом. Будто ему все — нипочем! Даже начал козла дразнить: язык высунул и тоненько так замекал! Ну и уморительная была картина!

Козел в ответ затряс бородой, коротко блякнул, но с места не тронулся. Гриша еще ближе к нему подошел. А мы, тем временем, козла сзади окружаем. Но близко к нему подойти боимся. Не решаемся. У меня, честно говоря, сердце из груди от страха выпрыгнуть хочет.

Пока мы топтались на месте, козел вдруг ринулся вперед и со всего маху поддел рогами шедшего рядом с Гришей тощего Тимошу. Тот кубарем полетел на землю. Козел еще ниже нагнул рога и прицелился.

— Ой! Ка-ра-ул! — завопил что есть мочи Тимоша и задрыгал ногами.— Ой, держите его! Ой, убьет!

Меня этот крик словно подстегнул. Не помня себя от страха, я прыгнул на козла, как на мяч, и, распластавшись на земле, ухватил его за ноги. Козел рванулся со страху с такой силой, что пыль поднялась столбом! Я чуть не задохнулся, но держал его крепко. Козел брыкался и норовил повернуться ко мне рогами. Я что-то кричал со страху, но держал его, не отпускал.

— Держи, держи! — завопили ребята. А сами носятся беспорядочно вокруг, но к козлу не подходят. А тот тащит и тащит меня по земле за собой.

— Ой, не могу! — взмолился я.— Сил уже нет! Что же вы медлите? Отпущу сейчас! Ой, отпущу! Хватайте скорей его за рога!

Мой крик придал ребятам смелость. Они разом бросились на козла и вцепились в него со всех сторон. Гриша, Кируш и Леша ухватились за рога. Взбунтовавшийся было козел вдруг утих и покорно смирился. Он только жалобно косился на ребят испуганными глазами.

Тяжело дыша, я поднялся с земли и отряхнул брюки.

Ребята торжественно повели козла во двор деда Палюка.

— Сдадим его деду в руки! — воинственно заявил Кируш.— Пускай, что хочет, то с ним и делает!

Но деда Палюка дома не оказалось. Дверь была закрыта на замок. В растерянности мы остановились, не зная как поступить дальше. Тут Троша сплюнул под ноги и сказал:

— Дед Палюк, наверно, на току. Он ведь сторожем работает!

Троша жил по соседству, и не верить ему было нельзя. Он, конечно, знал, где пропадает дед Палюк.

— Эх, зря старались! — махнул рукой Троша.— Что я говорил? Кто поверит, что мы эту рогатую верзилу из огорода выгнали? Кто?

— Не таскать же его по всему селу, чтобы это все увидели,— возразил ему Симоша, которого мы зовем Симуш.

— Таскать — не таскать, а старались напрасно! — твердил упрямый Троша.

Козел спокойно ждал своей участи. Но при каждом удобном случае, так и норовил дать стрекача. Выпускать его из рук, конечно, было опасно. Кто ведает, что у эдакого дьявола на уме! Тимуш, тот до сих пор держится за поясницу и с опаской косится на рогатого разбойника. Да, здорово, видать, его козлик двинул!

— Айдате загоним черта в сарай и запрем,— предложил Гриша.— Вот нам и поверят! Дед Палюк придет и пусть решает, как дальше быть…

— Во, во! — обрадовался Кируш. —Может, его заколет и нас пригласит. Давненько я шюрбе[1] не пробовал!

— Дожидайся,— съязвил Триша.— Угостят тебя козьим хвостиком…

Все засмеялись, но Симуш опять возразил:

— Резать его нельзя. Козел-то чужой!

— А ты откуда знаешь,— взвился Кируш.— На лбу у него что ли написано, чей он? Может, и деда Палюка. А уж капусту дед ему не простит! Почитай, полгрядки опустошил…

— Все равно козла резать нельзя,— настаивал Симуш.

В их спор неожиданно вмешался Троша. Он снова сплюнул под ноги (вот дурная привычка!) и с важным видом пояснил:

— У деда Палюка нет и никогда не было никакого козла. У него, вообще, кроме коровы, никакой живности нет.

Кируш покосился на него, но промолчал. И тут Саша радостно воскликнул:

— Придумал! Ой, ребята, придумал!

— Что? Что такое? Да, говори скорей! — потребовали мы.

— Дед Палюк сторожем работает. Так? — торжествующе обвел он нас взглядом.— Вот и хорошо. Выходит, ему одному трудно. Дом-то у него без хозяина. Значит, надо помочь. Возьмем над ним шефство?

На мгновение мы даже дар речи потеряли от такого важного открытия. Верно! А мы доброго дела никак не могли найти! А оно — вот, рядом! Ай да Саша — гордость наша. Молодец! Тут все принялись кричать, перебивая друг друга.

— Точно! Возьмем шефство! Вот здорово! Правильно!

На радостях стали прыгать, толкаться. Кируш-Длиннуш в восторге так хлопнул Прошу по плечу, что тот, скривившись, присел от боли, но тут же дал Кируш у сдачи. Они сцепились и покатились по земле. Мы бросились их разнимать. В суматохе, чтобы козел на нас внезапно не напал, мы его выгнали на улицу. Почуяв свободу, он оглянулся на нас и признательно замекал. Гриша посмотрел в его сторону и снисходительно махнул рукой:

— Ладно! На первый раз отпустим. Бежим к деду Палюку. Старика надо уведомить, что мы взяли над ним шефство!

Мы не стали мешкать и ринулись со двора.

До колхозного тока от деревни, наверное, с километр, если не больше. Одним духом мы миновали деревню, обогнули бугор и, наконец, добежали до тока. У тока стоял дедушка Палюк. Он добродушно, но с удивлением посмотрел на нас.

— Ах, это вы, ребятки. А я уж думаю, не случилось ли чего? Что, тоже пришли помочь? — улыбнулся дед в жиденькую бороденку.

Мы переглянулись. Как так? Откуда он это знает? Гриша неловко откашлялся, собираясь что-то сказать. И вдруг ни с того ни с сего кто-то хихикнул. Конечно, это — Троша. Он всегда смеется, даже когда другие плачут.

— А вы откуда, дедушка Палюк, знаете, зачем мы пришли? — спросил Гриша.

— Как вам сказать,— сощурился дед.— Работает тут уже одна бригада. Мне-то что? Ладно. Увидал, как вы мчитесь и решил: неспроста явились. Ап…чхи! Чхи! — поперхнулся дед и махнул рукой в сторону крытого тока.— Вон какую пыль подняли.

— Что за бригада? — еще пуще удивились мы.

— Какая? Хе-хе, кукольная,— засмеялся дед.

Ох, уж этот дедушка Палюк! Не поймешь его, когда он всерьез говорит, когда шутит.

— Мы серьезно, дедушка Палюк,— сказал Гриша.

— И я серьезно,— ответил дед Палюк.

Лавируя между зерноочистительными машинами» мы бросились вперед. Глядим — и своим глазам не верим. Катюшин отряд вовсю орудует: кто метлой машет, кто солому охапками несет, кто просушенные семена ссыпает в кучи. Кипит работа, как в муравейнике!

Гриша-командир, увидев это, даже в лице изменился.

— Прекратить сейчас же это безобразие! — громовым голосом закричал он.— Уходите отсюда немедленно! Какое вы право имеете? Над дедушкой Палюком шефствуем мы!

— Нет уж, дудки! Мы к дедушке пришли раньше вас,— спокойно ответила Катюша.

— Нет, не вы, а мы раньше!

— Это вам, наверное, во сне приснилось… — отрезала Катюша.

От злости Гриша даже заикаться стал:

— Это ты… это ты!..— закричал он как-то не своим голосом и, сжав кулаки, вплотную подскочил к Кате. Но Катюша ничуть не испугалась его, она прямо пошла на Гришу и так неожиданно толкнула его, что он попятившись, шлепнулся на гладкую как асфальт землю.

— Полу-у-ундра-а! — крикнул Гриша, вскочив на ноги, словно футбольный мяч.— Над нами издеваются! В ата-ку-у!

И кинулся на Катюшу. А ребята — на ее бригаду. И пошла такая свалка — словно вихрь живой закрутился на току!

Мне под руку подвернулась тонкая слабенькая Маюк. Она стояла в сторонке и испуганно таращила глазенки на сражение. Я уже было дотянулся до ее косичек, но тут кто-то подставил мне ножку и толкнул в спину. Со всего маху я грохнулся оземь. От боли я так заорал, что у самого в ушах зазвенело. Хочу подняться и — не могу. Над моей головой сверкают ноги, руки, головы. Кто-то заехал мне коленкой по затылку.

Кое-как я выбрался из свалки и отполз в сторону. Смотрю, битва — в полном разгаре! Только нашим худо приходится. Девочки вооружены граблями и метелками, и так ловко ими воюют, что только прутья с треском летят. А Кируш умудрился вырвать у кого-то метлу и бешенно отбивается от наседающего противника. Крутится волчком, скачет, что-то азартно кричит. Однако, Маша Хвостикова изловчилась и больно ткнула его граблями в мягкое место. Кируш от неожиданности так резко повернулся, что, размахнувшись метлой, хлопнул по затылку Лешу, отступавшего под натиском Катюши. Взвыв от боли, тот отпрыгнул и тут же угодил головой в живот деда Палюка, спешно подошедшего к ребятам. Дед Палюк ойкнул и — осел на землю. И этот старческий стон всем показался громче раската грома.

Вмиг все застыли на месте, как вкопанные. Кируш даже позабыл закрыть рот от удивления.

Только девочки подбежали к деду Палюку и помогли ему подняться. Не растерялись.

Честно говоря, мне стало как-то не по себе. «Стыд-то какой! Вот натворили!» — мелькнула у меня мысль в голове, даже ноги отчего-то ослабли, и я, собравшись было дать деру, прирос к земле. «Что-то будет?»

Но дедушка Палюк неожиданно улыбнулся, покачал головой и, отряхиваясь от пыли и сенной трухи, проговорил:

— Эка, напасть! Как это я оступился? — и начал оглядываться по сторонам, как бы ища чего-то.— Дай, думаю, лопату возьму. Отгребу маленько. Куда я ее только задевал? И солнце — вон уж садится. Дотемна бы управиться. И домой-то пора, скоро стадо пригонят. А тут — эта лопата никудышная! Не видали ее, детки, ненароком?

Все пришло в движение. Ребята и девочки забегали, засуетились, покатились, точно горошины, во все стороны. Катюша, между тем, собственноручно вручила Грише метлу и показала кивком, где и чем ему предстоит заняться. Кируш и Леша уже яростно сметали солому. Кто ухватился за вилы, кто — за грабли, метелки. Нашлась и лопата, которую искал дед Палюк. Пыль снова поднялась столбом. Но теперь уже вместо шума битвы звучал дружный гомон, размеренный рабочий ритм. И не прошло и получаса, как работа была закончена. Под навесом лежал огромный ворох чистого зерна, на току не оставалось ни соринки, ни зернышка, так, что он стал похож на вылизанную сковороду. Солома была аккуратно уложена в скирды.

— Ай да, ребятки! — хитро улыбнулся дед Палюк.— Ай, молодцы! Вот уж спасибо, детки. Истинное слово — спасибо! Доброе дело сделали. А я уж было подумал, что вы только баловаться мастера. Выходит, ошибся…

Наша, мужская бригада, конечно, смущенно потупилась. И верно, вели мы себя недостойно. Тоже мне — шефы нашлись! Но тут Гриша взял слово:

— Это, дедушка, нечаянно вышло. А вообще мы живем дружно и учимся хорошо. И отряд наш, «тимуровский», станет единым. Вместе все будем. делать, а не порознь. Честное пионерское!

Он оглянулся на Катюшу, и она уверенно кивнула, подтверждая его слова.

— Мы, дедушка Палюк,— добавил Гриша, — решили взять над вами шефство. Согласны вы на это?

— Быть по сему! — звонко выкрикнул дед Палюк и даже вытянулся в струнку, как солдат.— Супротив доброго дела не могу идти!

Все обрадовались, закричали: «Ур-ра!». И захлопали в ладоши.

Оставив на току Прошу и Машу Хвостикову до прибытия деда Палюка, мы с песней отправились в деревню. Правда, предстояло еще потрудиться во дворе деда Палюка, но это взяли на себя девочки.

Дед Палюк весело вышагивал впереди строя, попыхивая трубкой и размахивая в такт песне руками. Обернувшись, он встретился со мной взглядом и подмигнул. И я совсем успокоился. Нет, не зря говорится, что настоящая дружба рождается добрыми делами!.. 

Симуш и я — друзья. Где я — там и Симуш, где Симуш — там и я.

Говорят, что похожи друг на друга как две капли воды. И действительно, ростом мы одинаковы, волосы у нас обоих светлые, оба курносые, лица веснушчатые, словно посыпанные шелухой конопли. Может быть, поэтому в деревне нас зовут близнецами. И отличить друг от друга не могут. Нас это нисколько не огорчает.

И в школе мы сидим за одной партой. Вместе книги читаем, вместе едим, вместе играем, вместе смеемся. Только вот горевать вместе не можем.

А горевать приходится не редко. Особенно из-за арифметики. Не в ладах мы с ней. Если бы не было арифметики на свете, то мы, может быть, не знали бы никакого горя никогда.

И кто только выдумал ее, эту арифметику? Неужели без нее жизни на земле нет? Вот, мой прадед ни одной буквы не знает, а ничего — живет!..

Размышляя обо всем этом, я и не заметил как к нам пришел Симуш. В руках у него — футбольный мяч.

— Ну, решил заданную на дом задачу? — спросил он, еще не переступив порога.— Ответ сошелся?

— Нет, что-то не получается…

— И не старайся. Не получится. Даже Павлик-Карлик и то, говорят, еле-еле решил. Если уж отличник с трудом задачу одолел, то нам она, наверняка не по плечу. Пойдем лучше в футбол поиграем. Может быть, на свежую голову ответ сойдется…

— А если не сойдется, что мы завтра скажем Николаю Ивановичу? — пристально глянул я на Симуша.

— Скажем, что живот болел. Подумаешь! — махнул рукой Симуш.

— У обоих? спросил я.

— Нет. У тебя живот, а у меня — голова,— сказал Симуш.

— Не пойдет,— возразил я.— Пусть у тебя — живот, а у меня — голова. Ладно?

— Не все ли равно? — удивился он.

— Нет, не все равно! объяснил я.— Если только живот болит, то головой можно думать. Ты же животом задачи не решаешь?

Симуш почесал в затылке.

— Верно! — снова удивился он.— И как это я не подумал? Тогда скажу, что у меня тоже голова болела.

— Нельзя,— отрезал я.

— Почему нельзя?

— Николай Иванович не поверит. Сразу у обоих, ты что? Скажи, что у тебя с глазами случилось несчастье,— научил я его.

— Не болят же, глаза-то! — воскликнул Симуш.

— А моя голова? — спросил я его в свою очередь.

— Верно,— вздохнул Симуш.— Как же быть?

— А ты завяжи один глаз бинтом… и все.

В это время кто-то засвистел под окном. Мы выглянули на улицу. У забора на лавочке сидели ребята. Оказывается, из другой деревни пришла команда. В прошлый раз мы их обыграли, теперь они решили взять «реванш». Конечно, отказаться от игры было бы нечестно.

— Пойдем что ли? — спросил Симуш, но на всякий случай осведомился.— А как же задача? Ладно,— подумав, сообщил он.— Придумаем что-нибудь.

Мы побежали с ребятами на луг. Началась игра. Матч продолжался до самой темноты, пока мяч еще можно было в траве найти. Но возвращались мы все довольные,— отыграться «противнику» не удалось…

На другой день не успел я позавтракать, как забежал Симуш. Я тут же выскочил из-за стола.

— Куда в такую рань? И школа-то еще, поди, на замке,— спросила мать, выходя из чулана. В руках она несла кунгра[2] с мукой.

— Надо, мама! — сказал я твердо. И важно, как отец, снял с гвоздя фуражку.— Сегодня пораньше велели явиться.

Школа наша в соседней деревне. Пока доберешься, многое можно передумать.

Едва мы вышли из деревни, Симуш оглянулся и, увидя, что за нами никого нет, торопливо вытащил из кармана бинт.

— На, скорей перевяжи правый глаз, пока нас никто не видит,— приказал он,— Только бы сегодня все обошлось нормально, а там видно будет…

Я стал перевязывать Симушу правый глаз, но повязка ложилась неровно, бинт почему-то ускользал у меня из рук.

— Быстрей ты,— зашипел Симуш.— Как бы ребята не заметили!

— Поспешишь — людей насмешишь. Дело аккуратность любит,— наставительно успокаивал я друга.

Когда я, наконец, закончил перевязку, Симуш успокоился.

— Молодец, из тебя со временем врач выйдет,— сказал он, благодарно сверкнув на меня своим единственным глазом.

От похвалы я надулся как индюк и решил показать-из себя бывалого, все знающего человека и задал вопрос:

— Знаешь ли ты, кто такой Мюнхгаузен?

— Не знаю. А кто он такой? — удивился Симуш.

— Этот человек из любого положения выкручивался, как и я.

— Неужели? Вот интересно! А все-таки как он ухитрялся?

— У него была такая же умная голова, как у меня.

— Тогда что же ты с эдакой головой задачу решить не сумел? — ехидно захихикал Симуш.— И я бы, гляди, сейчас так не мучился.

— Ну, в этом твоя вина. Кто меня тащил из дома играть в футбол?

Так препираясь, мы и не заметили как дошли до школы. Несмотря на рань в классе собралось много ребят. Несколько учеников о чем-то горячо спорили у окна. Кируш-Длиннуш, как всегда, что-то жевал. Рыжий Проша бубнил стихотворение, заглядывая в учебник. Его голос звучал как репродуктор.

Мы подошли к спорщикам. Павлик-Карлик, как выяснилось, доказывал Антоше, что он правильно решил задачу.

Увидев Симуша, ребята загалдели, как вспугнутые с верхушки ивы грачи. Все стали допытываться: что случилось?

— Яснее-ясного! Отлупила его мать, и баста! — авторитетно отрезал Тимуш, словно сам был очевидцем происшествия.

— Это тебя мать ежедневно треплет как коноплю, поэтому-то ты и стал легче гусиного пера,— на сдавался Симуш.— Меня мать даже пальцем не трогает. А эта беда ко мне случайно прилипла: вчера я пас в овраге корову, вот мне прямо в глаз и попала колючка репейника. Она и сейчас там, под веком. Врач и тот вытащить не смог.

Ребята поверили Симушу и отстали от него.

Я оглянулся и заметил Прошу. Он что-то записывал в тетрадку.

Я подошел к нему.

— Прошенька,— прошептал я как можно тише,— спаси, я попал в беду…

— А что случилось? — повернулся он ко мне.

— Мозги разжижились…

— Иди в больницу.

— В том-то и беда, что тут больница не поможет. Только ты можешь спасти…

— Чем же я тебе помогу? — вытаращил глаза Проша.

— Да очень просто. Дай списать домашнее задание — и все будет в порядке.

Проша вдруг побагровел.

— Меньше в футбол надо гонять,— сердито обрезал он меня.

Тут я понял, что с этим жадиной-говядиной у меня ничего не выйдет, и перестал канючить.

— Попомнишь еще. И треснутый топор в жизни может понадобиться,— махнул я рукой и отвернулся.

В это время в коридоре прозвенел звонок. Мы расселись за свои парты в ожидании прихода учителя. Николай Иванович торопливо вошел в класс и тут же объявил:

— Сегодня мы с вами будем писать контрольную работу. А задачу, которую я вам задал на дом, проверим на следующем уроке.— Он повернулся к доске и быстро застучал мелом.

— Пропали мы с тобой! — прошептал Симуш.— Что делать будем? Подумай!

— Почему все время я должен думать? На сей раз ты уж подумай! — рассердился я.

От злости Симуш даже посинел. И еще пуще заворчал:

— Нашелся умник! — сквозь зубы цедил он.— Из-за тебя я теперь должен мучиться с одним глазом…

— Не хочешь получить «двойку» — в горячую печь залезешь,— подтрунивал я.

Но доспорить до конца мы не успели. Началась контрольная и в классе заскрипели перья.

Первым задание выполнил Павлик-Карлик. Он положил свою тетрадь на стол учителя и гордо вышел из класса. А мы все еще сидим, хлопая глазами. Симуш то и дело оборачивается назад. То он просит у Троши ластик, то стержень для шариковой ручки, а сам тем временем косится своим единственным глазом на тетрадь Проши и понемногу списываег у него цифру за цифрой. Я же следом переписываю эти цифры к себе в тетрадь. Но дело идет медленно. Ученики один за другим поднимаются с мест, идут к столу учителя и сдают тетради. А мы все сидим.

Вот и Проша кончил писать, облегченно захлопнул тетрадку и встал из-за парты. С тоской и отчаянием я подумал, что и эта последняя возможность от нас ускользает. Но проходя мимо, Проша ловко сунул мне исписанный листок бумаги! Ура! Вот, молодец! Проша, друг, не забыл — выручил!

Симуш и я тут же принялись за работу. Приближался конец урока, и если не успеем до звонка — двойки не миновать. Симуш сидит слева от меня. Завязанный правый глаз мешает ему списывать. Бедняге приходится поворачиваться всем туловищем, чтобы разглядеть прошины каракули. От натуги у него на лбу даже крупные капли пота выступили. Все же мы управились вовремя. Вместе со звонком я поставил в конце задачи большую жирную точку. Вслед за мной закончил контрольную и Симуш. И, радостные, мы отнесли тетради на стол учителя.

Говорят беда в одиночку не ходит.

На следующем же уроке арифметики Николай Иванович раздал тетради. В классе сразу стало шумно: одни радовались, хвастаясь отметками, другие сидели, нахмурившись, поскучнев, третьи — что-то доказывали друг другу, горячились, спорили.

Недолго думая, я тоже открыл тетрадку и — бац! — увидел жирную красную «двойку». Ах, как она была похожа на нашего гуся своей гибкой шеей! На секунду я остолбенел. Потом посмотрел на обложку: не перепутана ли тетрадь? Может, это не моя? Нет, моя. Даже аккуратно мною надписанная фамилия на тетрадке показалась мне незнакомой. И все же тетрадь была моя!

Я покосился на Симуша. У него был еще более растерянный вид, а в его тетради красовалась не менее жирная «единица».

— А как у вас дела? — спросил сзади Проша и небрежно добавил.— Я-то «четверку» получил!

Но увидав наши лица, только произнес: «Ого!» — и прыснул в кулак.

«В чем же дело? — удивился я.— У Проши — «четверка», а у нас… Мистика какая-то». Мы с Симушом начали сравнивать решение задачи. Оказалось, что мы наделали массу ошибок: там, где нужно было ставить знак «плюс», у нас был выведен знак умножения, вместо цифры «девять» — «два», а на месте «восьмерки» — «три». Злосчастные дроби были так перепутаны, что я и после исправлений учителя не мог понять, почему в одном месте стояло одно число, а рядом — другое. Симуш со своим «больным» глазом напутал еще больше. Я невольно улыбнулся, заглянув в его тетрадь.

— Эх, ты,— процедил он сквозь зубы,— вместо того, чтобы горевать — радуешься, Минхаус!

— Нет, не Миихаус, а Мюнхга-у-зен? — поправил я его с чувством превосходства.

Симуш обиделся и, не промолвив больше ни слова, отодвинулся от меня на край парты.

Учитель, видимо, давно наблюдал за нами. Заметив, что мы занялись «выяснением отношений», он остановил нас и спросил:

— Скажите-ка, друзья, честно — у кого списывали?

Мы вздрогнули, переглянулись, и поднялись на ноги.

— Не я… — прошелестел в ответ Симуш.

— Не я… — так же тихо выдохнул я.

— Чем же тогда объяснить,— сказал Николай Иванович,— что вы сделали одни и те же ошибки?

У меня от этого вопроса уши запламенели. А Симуш, покраснев как помидор, ничего не придумав лучше, обронил:

— Наверное, у нас головы так устроены — одинаково мыслят…

Класс грохнул от хохота. Улыбнулся было и Николай Иванович, но, спохватившись, сделал строгое лицо, глаза у него тут же стали узкие, как овсяные зернышки. Он сухо сказал:

— Садитесь! Но запомните раз и навсегда. Человек, который рассчитывает прожить на готовеньком, обкрадывает, прежде всего, самого себя. А те,— тут Николай Иванович выразительно взглянул на Прошу,— кто, так сказать, «помогает» товарищу, только толкает его в пропасть.

Я краешком глаза взглянул на Симуша и Прошу. Сидят они, потупившись, словно пришпиленные к парте. И тут я понял свою вину. И голова моя нагнулась, словно кто-то повесил мне на шею пудовую гирю.

Рядом со школьной стенной газетой «За учебу» вывесили свежий листок «Молнии». В нем сообщалось: «Внимание! Подведены первые итоги соревнования между классами по сбору металлолома. Впереди — 7 «б» класс. В хвосте плетется 5 «а»!

Так прямо и написано: в хвосте! А 5 «а» — наш класс. Эта весть ошарашила нас как гром среди ясного неба. Неужели мы и в самом деле хуже всех! Шум поднялся невообразимый.

— Надо немедленно взяться за дело,— зазвенел в классе звонкий голос Катюши. — Обойдем каждый дом, облазим все закоулки. Чтобы нигде не осталось даже самой завалящей железяки. Стыдно болтаться в хвосте! Что, у нас рук-ног нет? Или мы незрячие? Возьмемся за дело и покажем себя! Надо спешить, пока снег не выпал. Иначе не будет нам удачи. И позора перед другими классами не оберешься.

Ее слова вдохновили нас. И верно, чего это мы все ждем? Металлолом сам собой не собирается. Его нужно искать. Было решено: сразу же после уроков отправляемся на поиски. Кажется, Проша даже выдвинул лозунг: «По деревне мы пойдем, металлолом весь соберем!».

Дома я не успел дохлебать суп, как в дверь просунулись головы Тимоши и Антоши.

— Выходи. Пора! — зашипели они, как гуси.

Стараясь не отстать от них, я быстренько оделся и выскочил на улицу. Весь класс был уже в сборе. Ребята толпились на перекрестке улицы. Завидев нас, они замахали руками:

— Бегите быстрее, чего мешкаете. Вечер на носу, в потемках не то что железку — друг друга не найдем!

Гриша-командир строго оглядел ребят.

— Предлагаю для начала обследовать овраг у кузни,— сказал он.— Там всякого хлама навалено, будь здоров! Разделимся на двое-трое, обследуем овраг и поднимем весь металлолом наверх. А оттуда двинемся по дворам. Главное — дотемна успеть!

Выслушав наказ командира, мы помчались за деревню к кузнице. До кузницы было версты полторы и пока мы до нее добрались, тусклое осеннее солнце спряталось на западе за тучи. Дальние леса и поле начали затягиваться вечерней дымкой. Осенний день короток, смеркаться начинает рано.

Гриша, удебившись, что мы не управимся дотемна, скомандовал:

— Айда, к оврагу!

Овраг был крутой и глубокий. Мы спустились вниз и, к нашей радости, железного хлама там оказалось предостаточно. На дне валялись старые балки, бочки, какие-то болванки и гнутые проржавевшие загогулины. По команде Гриши мы выстроились в цепочку и начали выносить добычу. Вначале вытащили легкие железяки, а потом принялись за тяжелые. Их приходилось волочь и перекатывать втроем, вчетвером. Склон у оврага был крутой, песчаный, и от нас пар валил как в бане. У Кируша на носу даже повисла большая мутная капля и, как он ее не отряхивал и не слизывал языком, капля повисала вновь и вновь. Ну, точь-в-точь, как надоедливая муха.

Вскоре так стемнело, что Гриша распорядился прекратить поиски. На дне оврага осталось лежать большущее чугунное колесо с длинными ржавыми спицами. Долго мы гадали, от чего оно,— но к единому мнению так и не пришли. Паводки почти совсем засыпали колесо песком. Мы с трудом вывернули его из земли. И задумались: как такую махину вытащить?

— Нужна веревка,— подсказал Леша.— Все вместе впрягаемся и вытянем.

— Верно! — согласился Гриша-командир, отирая пот со лба.— Один ум хорошо, а два — лучше. Триша, твой дом ближе всех. Беги за веревкой!

Голубоглазый круглолицый Триша не стал отнекиваться. Пошмыгав носом, он живо вскарабкался по склону оврага и как жеребенок поскакал к своему дому.

— Можно и передохнуть,— объявил Кируш и первым уселся на злосчастное колесо.

Но отдыхать долго не пришлось. Запыхавшийся, упарившийся Триша быстро вернулся, размахивая с длинной пеньковой веревкой. Гриша тут же принялся ее разматывать. Один конец мы привязали к колесу, а с другим поднялись на обрыв.

— А ну, айдате, беритесь! — поторапливал Гриша.— Тянуть по команде! А то не одолеем. Раз, два — взяли! Еще — взяли!

Но как мы не дергали веревку, колесо словно приросло к месту. Под общий смех кто-то поскользнулся и упал, воткнувшись, на него свалился другой. Случилась куча-мала.

— Да что вы, в самом деле! — разозлился Гриша.— Всерьез или в шутку дело делаете?

— Не получается ничего! — возразил Кируш.— И о места не сдвинули!

Тогда Гриша послал Сашу вниз, в овраг, и велел ему следить за колесом. Снова взялись за веревку. Опять начал Гриша нас подбадривать: «Раз, два — взяли!».

— Пошел! Ой, пошел! Сдвинулось! — завопил снизу Саша.

Крик Саши придал нам сил. Мы еще крепче уцепились за веревку.

— Не отпускай! Не отпускай! — подбадривал Гриша.— Еще чуть-чуть. Не отпускай! Колесо обратно сползет!

— Идет, идет! Давай, ребята! — кричал из оврага и Саша.

— И чего он там раскричался? Пришел бы да потянул. Узнал бы тогда! —пробормотал тощий Тимуш, ухватившись за самый конец веревки. Мы оглянулись на него и чуть не покатились со смеху. От напряжений Тимуш согнулся, как стручок. Ноги дрожат, скользят по песку, он топчется на месте, падает, снова встает. А толку от этого! Ну точь-в-точь как мышонок в сказке про репку!

— Крепись! Крепись! — кричит Гриша.— Еще — раз!

Тут и в самом деле колесо показалось на краю обрыва, а за ним сияющее счастливое лицо Саши. Еще рывок, и мы рухнули на землю от ослабнувшей веревки.

— Вот это, да! — радостно завопил Кируш, вскакивая на ноги.— Ничего себе! — пнул он ногой колесо.— И как только его мотор волочил?

— Тяжелая штука,— согласился Гриша.—Зато оно нам все хлопоты покроет…

— Точно! — кивнул Троша.— Одно, наверное, полтонны весит. Сразу на первое место выйдем, ей-ей! Любопытно, от какой все-таки оно машины?

— От сеялки,— с видом знатока определил Тимуш. Он внимательно оглядел железную махину, даже потрогал «спицы.

— Много ты знаешь! От старой жатки… — заспорил Кируш.

Но тут Гриша махнул рукой и быстро пошел к деревне. За ним потянулись и остальные. Кируш и Тимуш по дороге все время спорили о том, от чего это колесо.

— Хватит вам! — остановил их Гриша? — Не все ли равно от чего оно? Нам важно вес набрать. Его и так на переплавку пустят!

С этим спорить никто не стал, и мы разошлись по домам.

Однажды с братишкой Керкусем мы вышли на шоссе, сели на автобус и, несмотря на трескучий мороз, поехали к дяде в город. Дядя нас встретил радостно:

— О-о, скворцы прилетели! Вот и хорошо! Добро пожаловать! — сказал он, улыбаясь.— Отец с матерью тоже приехали?

— Нет, мы одни,— ответил я.— Решили город посмотреть.

— И правильно сделали. Хорошее дело надумали. Обязательно город надо посмотреть. Он у нас день ото дня ширится, час от часу хорошеет. Бывало, из одного конца другой был виден, а нынче без машины до конца города не доберешься. Растет наш город, расте-ет. Когда вы станете взрослыми, он станет не меньше Москвы!

— Вполне возможно,— неожиданно по-взрослому пробасил Керкусь, до этого словно набравший в рот воды.

Услышав его бас, дядя не выдержал, засмеялся и радостно хлопнул Керкуся по плечу.

— Э-эей, а я уж грешным делом думал, что ты немой, А ты, оказывается, хорошо разговариваешь, молодец!

Тут дядя посмотрел на ручные часы и заохал:

— Эх, ехал-махал! — сказал он.— Совсем забыл. Мне позарез в одно место надо сходить. Опаздываю! У меня на вас ровно десять минут осталось. Тетка ваша уехала в командировку, некому обед готовить. Так что вы тут сами покушайте без меня. Я спешу…

И, быстро накинув на плечи пальто, дядя умчался из дома. На бегу он еще что-то сказал, но что — мы не расслышали.

Дорога от деревни до города не долгая, но все же мы успели проголодаться. Поэтому сразу шмыгнули на кухню. Первым делом обследовали холодильник и не пожалели. Там мы обнаружили торт, печенье и яблони.

Только сели за стол, как прозвенел звонок.

— Эх, и поесть нормально не дадут! — пробормотал Керкусь.— Ходят тут всякие…

— Не болтай! — перебил я братишку.— Язык у тебя без костей. Может, люди по делу пришли…

— Кто сказал,— без костей? — возразил брат, и высунул язык.— Смотри сам…

Я не стал слушать дальше его болтовню и бросился к двери. Открыл ее. Смотрю — стоят двое. Оба с меня ростом — но коренастее. На шее у них — красные галстуки.

— Это пятая квартира? — спросил один из них.

— Да.

— Как зовут хозяина?

— Курак…[3]

Ребята недоуменно переглянулись.

— Выходит, номер квартиры в телеграмме перепутан. Нам нужен Грачков… — сказал второй мальчик, стоявший позади первого.

— Вполне возможно,— ответил я, не придав этому никакого значения.

Ребята извинились и, стуча каблуками, спустились по лестнице. Я, захлопнув дверь, скорее отправился на кухню. Керкусь тем временем уплетал за обе щеки.

— С кем ты там разговаривал? — спросил он, смачно откусывая колбасу.

— Два мальчика принесли телеграмму. Какого-то Грачкова разыскивают,— сообщил я.

Керкусь перестал жевать. Вытянув шею, он посмотрел на меня округлившимися глазами, словно у него в горле застрял непрожжеванный кусок, и завопил на весь дом:

— Грачков?! Да это же наш дядя! Ведь Курак — по-русски грач!

— Иди ты!

Я хлопнул себя по лбу. «Что же теперь будет! Ведь по документам дядя пишется «Грачков», а на людях его зовут «Курак»! Ы-ых, глупая голова! — обругал я себя.— Что ты натворил?» Я торопливо накинул на плечи шубу и, прыгая через три-четыре ступеньки, выбежал на улицу. Ребят и след простыл. По тротуару шли прохожие. И куда идут они, куда торопятся? Вот, одна женщина, в шляпе, похожей на грачиное гнездо, подскользнулась и упала. Ее тут же подхватили под руки трое мужчин и помогли подняться. Снег валит, облепливая прохожих. Кое-кто пытается отряхнуть с пальто снег и, махнув рукой, идет дальше,— все в снегу, мохнатые и белые, как полярные медведи.

Я таращил глаза на людей и снег, и не заметил, как подошел дядя. А услышав за спиной знакомый голос, вздрогнул:

— Зачем без шапки на улицу выскочил? — спросил он.

— Беда стряслась! — горестно сообщил я, и опустил голову.

— Что за беда? — насторожился дядя.

— Два мальчика принесли было телеграмму, но не оставили…

— Почему не оставили?

— Я твою фамилию перепутал, вот…

— Ну ее, эту почту! Нашли кому поручать такое дело! — возмутился дядя.— Где теперь искать этих шпингалетов? Наше отделение связи работает только до трех… Туда и ходить бесполезно. Не успеем. Что же делать?

— Может, мальчишек этих разыскать? — предложил я.— Авось, найдем их…

— Ищи ветра в поле. Это, браток, тебе не в деревне, где каждый человек на виду. Это город,— протянул дядя.

Все же мы с Керкусем решили отправиться на поиски. Обошли почти все дворы, расспрашивали жильцов о мальчиках-почтальонах, но их никто не видел.

— Знаешь, что? — предложил Керкусь.— Айда на горку или каток! Ну, где здешние ребята играют. Может, там что узнаем?

Я ухватился за эту мысль. Действительно, не вечно же им эти телеграммы разносить? И поиграть нужно!

Какая-то женщина объяснила нам, что неподалеку есть парк, где обычно играют ребятишки. Мы с Керкусем направились в парк.

Ребятишек там оказалось и в самом деле много. Ну просто — кишмя-кишат!

Ходили, ходили мы по парку, но никого на мальчиков-почтальонов похожих не встретили.

— Видно, не найти их. Идем домой. Я уже замерз,— пожаловался Керкусь.

Грустные и растроенные мы двинулись по аллее парка к выходу. И вдруг, случайно обернувшись, я увидел того мальчика, с которым разговаривал у двери. Он карабкался на ледяную горку.

— Эй, стой! Стой! — закричал я ему, бросаясь наперерез.

— Чего тебе? — удивился мальчишка. Но по глазам я увидел, что он меня тут же узнал.— А-а, это ты, приезжий! — весело крикнул он.

— Слушай! Где телеграмма? Куда ты ее дел? Она ведь нашему дяде послана. Это я сдуру все перепутал,— торопливо объяснил я ему.

Мальчик, в конце концов, понял, что я от него хочу, и растолковал, что телеграмму они отнесли в отделение связи.

— Торопись. Может быть, кого-нибудь застанешь. Там иногда задерживаются. Авось успеете… — посмотрел он на меня с добродушной улыбкой. — Сегодня не возьмете, обратно отошлют. Телеграмма срочная!

Что есть духу побежали мы в отделение связи. На почте уже не было ни единой души. Пожилая уборщица мыла пол. А за окошком сидела строгая тетя в очках и щелкала на счетах.

— Куда, куда, окаянные?! — закричала уборщица, но мы уже проскочили к окошку и в один голос выпалили:

— Телеграмму! Дайте нам телеграмму!

— Какую еще телеграмму? Откуда вы? — удивилась тетя в очках.

— Грачкову которая! Ее вам пионеры возвратили! — закричал Керкусь.

Я недовольно поглядел на него. Ну, до чего невыдержанный человек! Может все испортить.

— Допустим, что у нас такая телеграмма есть,— сказала, между тем, женщина.— Но вы-то кто такие будете? Почему я вам должна ее отдать?

— Понимаете,— начал я, как можно спокойнее и рассудительнее.— Грачков — наш дядя. Мы у него в гостях, а эти мальчики…

— Да не так! — опять вмешался Керкусь.— Они звонят и говорят, где живет Грачков, а он,— показал Керкусь на меня,— позабыл дядину фамилию. И вот…

Тут я не выдержал и исподтишка ткнул его кулаком. Но женщина в очках увидела и засмеялась. И уже больше ни о чем не опрашивая, достала телеграмму, заставила меня расписаться и отдала:

— Ваше счастье, что я сегодня задержалась… А то бы пришлось вам за ней ехать через весь город на главпочтамт.

Поблагодарив ее, мы выбежали на улицу и помчались домой к дяде, не чуя под ногами земли.

Веселые и довольные мы ворвались в квартиру.

— Нашли! Нашли! — кричал Керкусь, размахивая телеграммой.

Дядя повеселел. Он распечатал телеграмму и быстро пробежал ее глазами.

— Ура! — крикнул дядя.— Вы знаете, что это за телеграмма? Ни за что не догадаетесь. Ко мне едет мой самый близкий друг! Мой бывший командир! Мы с ним вместе воевали. Он теперь полковник! Во!

Дядя вскочил и забегал по квартире. Бросился к телефону и стал куда-то названивать.

— Алло! Алло! — закричал он в трубку,— Когда прибывает последний самолет из Москвы? В половине седьмого? Очень хорошо! Спасибо!

Дядя положил трубку и сказал:

— Собирайтесь! Едем в аэропорт! У нас всего 25 минут. Скорее!

И опять принялся носиться по квартире, переворачивая все вверх дном и заглядывая во все углы. Как выяснилось, он искал свой шарф.

— Дядя! — сказал Керкусь.— Он у тебя на шее!

— Ах, ехал-махал! — смеялся дядя.— Поспешишь — людей насмешишь. Ну, как? Готовы? Пошли!

По лестнице мы мчались, сломя голову. Такси, вызванное дядей по телефону, уже стояло у подъезда. Мы сели в машину и поехали в аэропорт.

— Друг! Пожалуйста, поскорей! — торопил дядя шофера.— Осталось шесть минут. Понимаешь, командир мой в гости едет! Воевали вместе!

— Не извольте беспокоиться,— спокойно отвечал шофер,— Все будет сделано наилучшим образом!

Мы с Керкусем прилипли к стеклу. Мимо проносились здания, машины. Навстречу летела, сверкая огнями, улица. Мы мечтали увидеть аэродром, самолеты, вышки, прожектора… Но ничего этого так и не увидели. Сделав последний разворот, такси подкатил к какому-то приземистому зданию. На крыше его светились большие красные буквы: АЭРОПОРТ.

Шофер затормозил так резко, что мы стукнулись о переднее сиденье.

— Приехали, друзья! — сказал дядя.— Вперед!

И, поглядывая на часы, побежал по ступенькам ко входу здания. Мы старались не отставать от него. Миновав большой зал ожидания, мы выскочили вслед за дядей в другую дверь. Перед нами расстилалось огромное поле аэродрома. Совсем близко к зданию стоял большой, сверкающий серебристой краской, самолет.

Дядя наш куда-то исчез. А мы стояли, как вкопанные, зачарованные самолетом.

— Ой, какой большущий!.. — прошептал я.— Гляди! А ведь, когда он летит в небе, то кажется не больше коршуна. Наш дом рядом с ним — спичечный коробок.

Керкусь молчит, словно язык проглотил. Рот у него раскрыт от удивления как буква «о».

Мы очнулись, когда нас окликнул дядя. Улыбаясь, он шел рядом с высоким седым человеком. В руках дядя нес большой черный чемодан.

— Вот они, мои герои! — сказал дядя седому человеку.— Знакомьтесь! Если бы не они, сорвалась бы эта встреча.

— Это почему же? — удивился седой.

Пока мы шли к машине, дядя весело рассказал историю с телеграммой. Гость, слушая его, улыбался.

Дома дядя принялся готовить ужин, а мы ему помогали. Потом дядя и его командир сидели за столом и говорили, говорили: о друзьях-товарищах, о боях, о случаях на войне. Мы сидели, жадно слушая каждое слово.

Но вот дядя взглянул на часы и весело скомандовал.

— А ну, однополчане! Пора спать! Отбой!

Но Владимир Иванович — так звали полковника — его остановил. Он сходил в коридор, принес свой черный чемодан, открыл его и, покопавшись, достал две картонные коробки.

— За то, что они оказались такими находчивыми, как настоящие разведчики,— сказал он.— И помогли меня встретить, я хочу сделать им подарок…

Мы поблагодарили и ушли спать. В комнате открыли коробки и замерли от восторга. В моей оказался красивый длинный, как трубка, карманный фонарик, а у Керкуся — настоящий военный компас. Вот это были подарки! Мы долго не могли на них налюбоваться и еле-еле заснули…

Рано утром дядя и Владимир Иванович посадили нас на автобус. Нам было пора возвращаться домой,— кончались каникулы. Мороз был очень сильный, и мы долго оттаивали на замерзших стеклах дырочки, чтобы в последний раз поглядеть на город. С остановки нам долго махали вслед два высоких рослых человека.

Сойдя с автобуса, даже не заходя домой, мы побежали к Симушу. Очень уж нам хотелось похвастаться своими подарками!

Симуша дома не оказалось. Он ушел заниматься к Леше. Мы помчались туда. Но на пути встретили обоих приятелей. Они надумали покататься на лыжах и направлялись к горке.

— Симоша! Алеша! — закричал я им издали.— Смотрите, что мы привезли из города!

Прибежали и другие ребята. С любопытством они разглядывали наши подарки. Леше так понравился мой фонарик, что он тут же предложил взамен свой знаменитый перочинный ножик. Но я отрицательно покачал головой. Тогда Леша решил пожертвовать своим щенком. Но я все равно не поддался на уговоры.

Фонарик был нужен мне самому. Я давно о таком мечтал. Дороже его на свете ничего не было… 

— Снегиря поймал! Снегиря! — закричал Кируш-Длиннуш утром, распахнув дверь класса.— Смотрите!

Кируш выбросил вверх руку и тут же к потолку взлетела красивая красногрудая птичка. Она потрепыхала крылышками и камнем рухнула на пол.

— Что такое? Что с ней? — загалдели ребята, вскочив с мест. В мгновение ока они окружили Кируша.

Кируш торопливо схватил испуганно мечущуюся птицу и, глупо улыбаясь, снова подбросил ее. Но и на этот раз снегирь как подстреленный из ружья, упал на пол. Может быть, его испугали шум и гам ребячьих голосов?

Я подошел поближе, чтобы рассмотреть снегиря. И вдруг заметил, что к лапам птицы привязана черная, длинная нитка, конец которой держал Кируш. Стоило снегирю взлететь, Кируш дергал нитку, и бедная птица камнем падала на пол.

Сердце мое заныло, словно его укололи иголкой. Мне туг же вспомнилась история, случившаяся со мной в прошлом году.

Однажды вечером мы играли с ребятами на улице в прятки. Как только ведущий начал счет и все кинулись кто куда, а я помчался к груде бревен, сваленных под широкими развесистыми молодыми ветлами. Впопыхах я налетел на молодую иву. Вдруг над головой услышал странный звук — пр-р-р! Подняв голову, я увидел, что из-под луба, которым был перевязан ствол, вылетела какая-то птичка. «Что это за птица? — подумал я.— Не прячется ли такая же за лубом соседней ивы?» Не долго думая, я стукнул палкой о вторую иву. Снова послышалось пр-рир! — и из-под луба выпорхнула птица, похожая на воробья. «Да это же синица! Вон как летит, будто качается на волнах!» — подумал я. Тут меня заметили ребята. Бросив игру, они подбежали ко мне.

— Что это ты делаешь? — удивились они.— Почему не прячешься?

Я рассказал им о синицах. Подбежавший к нам Симуш-Торопыга, тут же залопотал:

— А что, ребят? Поймаем и в клетку их. Пускай в избе перезимуют!

— Организуем «живой уголок»! — подхватил его предложение и тощий Тимуш.

Кто-то немедленно притащил сетку, и мы принялись за дело. Обследовали на улице все деревья, перевязанные лубками и наконец, в одном из них поймали синицу. Посадили ее в лукошко, накрыв сеткой, и с умилением стали разглядывать. Синица, сверкая темными бусинками глаз, билась о стенки плетенки, но вылететь не могла.

— Ладно. Пускай эту ночь она у тебя побудет,— решили ребята.— А завтра смастерим клетку и поселим ее в классе.

Придя домой, я вынул синицу из лукошка, привязал к лапке нитку и посадил на подоконник, а другой конец нитки накинул на гвоздик, к которому крепились занавески. В коробку из-под спичек я насыпал пшеницы, а в баночку из-под гуталина налил воды.

Я долго не мог заснуть и наблюдал за синицей с постели. К еде и питью она так и не притронулась. Она беспрерывно билась о стекло, взлетала и тут нее падала,— словом, вела себя очень беспокойно. К тому же с печи за ней с хищным огоньком в глазах наблюдала наша кошка. Наверное, синица боялась кошки.

Я вынес кошку во двор, загасил лампу и забрался под одеяло. В доме давно уже все спали. Затихла и синичка на окне. Я лежал в темноте и, думая о ней, незаметно заснул…

Рано-рано утром меня разбудила мама.

— Вставай! Вставай скорее, сынок! — сказала она.— Птица твоя померла.

Лицо у мамы было грустное, и она пристально и осуждающе смотрела на меня. Я вскочил с кровати. Бедная синичка, билась на привязи, закрутилась вокруг веревочки от занавески и повисла кверху лапками. Я поспешно подхватил ее, но она уже не дышала. Какой-то острый комок подкатил к моему горлу… Мне стало больно и грустно.

Мама подошла и погладила меня по голове.

— Никогда не делай этого, сынок. Это тебе наука! Тот, кто вырос на воле, никогда не будет жить в клетке…

Я нежно гладил перья, долго смотрел на бездыханную птицу, отнес за гумно и зарыл ее под пнем березы. Долго стоял я и следил за тем, как весело и беспечно щебетали птицы на ветках наших яблонь и мне казалось, что этот поступок с синицей мне никто не простит. И я дал себе клятву никогда больше не ловить и не держать в неволе лтиц!..

Увидев, что сделал Кируш-Длиннуш со снегирем, я весь задрожал от негодования и, протянув руку, резко сказал:

— Отдай снегиря! Не мучь птицу, слышишь?!

Ребята удивленно смолкли. Стояла такая тишина, что было слышно, как в ладонях Кируша бьется бедная птица. Поглядев на меня, а потом — на Кируша, ребята засмеялись.

Кируш был у нас самым сильным в классе. Высокий, худой, жилистый — он легко расправлялся со многими одной рукой. Кулак у него — как моих два. С ним редко кто связывался. Его даже побаивались ребята старших классов. А тут — я! Палец на руке Кируша. Лилипут против великана!

— А этого не хочешь? — злорадно произнес Кируш, опомнившись и поднося к моему носу увесистый кулак.

Честно говоря, у меня душа ушла в пятки. Я готов был разреветься. Я знал, что с Кирушом мне не сладить и все мое геройство выглядит довольно жалким. Понял я, что его и слезами не проймешь, Кируш-Длиннуш упрям, как бык! Мольбы и увещевания только раззадорят его.

Я лихорадочно искал выход. Как быть? И тут меня осенило. Фонарик! Тот самый, который мне подарил полковник, Владимир Иванович. Он был предметом зависти всего класса.

Я кинулся к парте, торопливо достал портфель, вытащил фонарик. Ребята, разинув рты, продолжали наблюдать за нами. Кируш, насупившись, также следил за мной.

Я подошел к нему и протянул блестящий красивый фонарик.

— Вот, возьми! — сказал я.— Меняю на снегиря!

У Кируша дрогнуло что-то в лице. Он стал похож на сыча, увидевшего добычу. Глаза его сверкнули жадно, он недоверчиво посмотрел на меня.

— Шутишь? — хрипло выговорил он.— Ты это брось!

Я молча сунул ему фонарик. Взял у него снегиря и нежно прижал его к себе. У бедняжки сердце колотилось с такой силой, что, казалось, оно не умещается у него в груди.

Я неспеша отвязал от его лапки нитку, потом взобрался на парту, ступил на подоконник и открыл форточку. Свежий морозный воздух ударил мне в лицо.

Я посадил снегиря на переплет оконной рамы. По-видимому, он сначала не поверил, что свободен. Неуклюже переступил, передвигаясь по планке, затрепыхал крыльями, оступившись, тревожно и беспокойно огляделся по сторонам. Я стоял, не дыша и не двигаясь. Снегирь, взъерошив перья, слегка встряхнулся и, вспорхнув, взлетел. Он летел все быстрее, выше и скоро скрылся из глаз.

Я закрыл форточку и сел за свою парту. И спокойно раскрыл учебник.

В классе стояла мертвая тишина.

После жгучих ядреных морозов вдруг ударила оттепель. Засияло солнце, заблестел снег. Его белизна и яркое синее небо слепили глаза. Потом вновь надвинулись низкие темные облака, крупными неслышными хлопьями повалил влажный снег. Налетели теплые метели. Порой в десяти шагах трудно было что-либо разобрать.

Мы стосковались по теплой погоде. И после уроков, наскоро пообедав, кто с лыжами, кто с салазками выбежали на улицу. Все, словно сговорившись, собрались на Белой горке. Но покататься не пришлось. Мокрый снег лип к лыжам и салазкам. Одно расстройство, а не катание.

Чуть поодаль малыши лепили снежных баб, а девочки затеяли игру в снежки.

Кируш и Гриша сидя на санках, задумчиво взирали на бестолковую веселую суетню.

— Может, врежем? — предлагает Кируш-Длиннуш, начав лепить снежный ком.

— Брось! Была охота! — отмахнулся Гриша.

Подкатили на санках я, Симуш и Тимуш. Симуш со злостью отшвырнул санки.

— Ну и снег! Точно держит за полозья! До того липучий!..

Гриша вдруг оживился.

— У меня предложение,— сказал он.— Не сыграть ли нам в войну?

— А что! — подхватил Кируш, повеселев.— Это мысль!

— Ур-ра! — закричали ребята.

— Значит, так,— поднялся Гриша. — Вначале построим крепость, а потом будем брать ее штурмом!

Побросав санки и лыжи, мы принялись катать снежные комья. Работа кипела. Не прошло и получаса, как крепость была готова.

— У меня рубаха красная. Можно сделать флаг! — деловито предложил Кируш-Длиннуш.

— Нет. Надо построить еще одну крепость,— прервал его Гриша.— Надо же не только для «красных»! А потом «красные» в крепостях не отсиживались…

— Правильно! — согласились мы.

Снова взялись за дело. Снег был такой липкий, что снежные глыбы накатывались величиной с добрую бочку. И вторая крепость выросла быстро. Правда, рукавицы и полы наших шубеек промокли насквозь.

— Теперь нужно выбрать командиров! — сказал Кируш-Длиннуш.

— У «белых» должен быть генерал,— вдруг заметил Павлик-Карлик.— У них всегда были генералы. Его превосходительства!

— Уже не сам ли метишь в генералы? — насмешливо процедил Кируш.— Погляди на себя! Такого щуренка, как ты, и в солдаты не взяли бы!

— Могу быть и генералом,— спокойно возразил Павлик-Карлик.— Между прочим, Суворов тоже был ростом невелик, а стал великим полководцем. И генералиссимусом! Не в росте дело, а в голове. Понял?

— На меня намекаешь? — рассвирепел Кируш-Длиннуш.— Тебе мой рост не нравится, да?

И он грозно надвинулся на Павлика-Карлика. Не знаю, чем бы все это кончилось, потому что Кируш-Длиннуш всегда скор на расправу — уж так у него заведено, не хватает слов, в ход пускает кулаки. Но тут вмешался Антоша.

— Я буду командиром! — пропищал он.— У меня и рост — ничего! И потом брат — офицер!

Кируш, позабыв о Павлике, набросился на Антошу.

— У тебя голос слаб для командира,— передразнил он того.— Где это слыхано, чтобы командир пищал, как комар? В бою никто и не услышит.

— Это я пищу, как комар?! — разозлился Антоша.

— Ну, а кто же еще! — злобствовал Кируш-Длиннуш.

— Так. Ясно! Значит, ты сам метишь в командиры? Поэтому других отрицаешь,— не отступал Антоша.

В этот напряженный момент мы услышали голос Гриши. Он забрался на стену крепости и закричал.

— Э-эй! Слушай мою команду! Командиром буду я…

— Ишь ты, умный какой выискался!—вдруг заговорил, молчавший до этого Гоша.— Слушай команду… Я тоже хочу быть командиром! Я вот, например, адмиралом буду.— Он выпятил грудь и стукнул в нее кулаком.— В армии были адмиралы или нет?

Я посмотрел на Гошу и подумал: «А почему, собственно, они все должны быть командирами? Я — что? Хуже других!»

— В таком случае, я буду контр-адмиралом! — гордо заявил я.

— А я — полковником! — выкрикнул Проша, будто звание полковника выше контр-адмирала.

Тут все смешалось. Начался такой гвалт, что ничего не разберешь. Наперебой ребята начали выкрикивать звания, которые им пришлись по вкусу. Симуш и Тимуш не поделили должность капитана. Тимуш толкнул Симуша, тот упал, но падая, успел схватить последнего за ногу и потянул за собой. А на них с жалобным писком свалился Антоша. По-моему, втихомолку его двинул Кируш. Но точно утверждать не могу, потому что сзади кто-то толкнул меня в спину, и я ткнулся носом в снег. В мгновение ока между «генералами» и «адмиралами» вспыхнула драка. В азарте добрались и до крепости, и не прошло пяти минут, как от ее величественного вида остались лишь жалкие останки.

Посреди шумного гвалта и развала один Гриша сохранял спокойствие и невозмутимость. Очевидно, это подействовало и на других, шум битвы начал стихать. Гриша вздохнул среди всеобщей тишины и покачал головой.

— Эх, вы — андромеды! Мой дядя говорит: прежде чем стать генералом, нужно, чтобы в тебе проснулся солдат! Хорошо… Будьте все генералами, а я… буду солдатом! Какая же армия без солдат? Но, учтите, играть я с вами не хочу! Запомните это! — безнадежно махнул он рукой.

И, резко повернувшись, он зашагал в деревню.

Усталые и хмурые мы плелись сзади. А на склоне горы сиротливо торчали развалины наших великолепных снежных крепостей…

Павлика-Карлика из нашего класса знает вся школа. Еще бы! Он — круглый отличник и его фамилия красуется на доске лучших учеников школы. Когда листаешь дневник Павлика-Карлика, просто оторопь берет: на каждой странице одни «пятерки», будто для других оценок и места нет. Даже в глазах рябит с непривычки! Невольно думаешь: и откуда у него столько знаний по всем предметам? Посмотришь со стороны — не скажешь, что он отличник: тщедушный, бледный, маленький, с большими, точно у слоненка, ушами. Руки тонкие, слабые. Бицепсы — что мой шнурок на ботинке! Он даже девчонок наших побаивается. По-моему, Катя-Катюша запросто повалит его одной рукой.

Давно к нему прилепилось прозвище— «карлик». За его рост и худобу. А он даже не обижается!

Но зато слава у него большая! Не нарадуются на Пашу учителя, пионервожатые, директор школы. Почти на каждом собрании его ставят в пример. Директор наш так и говорит: Паша — слава класса, цвет всей школы!

Если быть откровенным, мы все чуточку завидуем Павлику-Карлику. Ну просто удивляемся: золотая голова у парня!

Во-вторых, Паша у нас — известный общественник. Не гляди, что «карлик»,— и минуты не усидит на месте! Целыми днями крутится, как белка в колесе. То — на собрании дружины, то — на заседании редколлегии стенной газеты, то двоечников громит по школьному радиоузлу. Внешне неприметный Павлик-Карлик — наблюдателен, острый, даже едкий. Рисует такие карикатуры! Подчас вся школа заходится от смеха.

Как не столкнешься с Пашей в коридоре, все куда-то торопится, вечно спешит. И такой — важный, серьезный, озабоченный! Роняет на ходу: «Некогда, некогда… Тороплюсь, извини. Дела! Велят…» Будто кроме этих слов он других и не знает.

— И как так можно жить? — удивляется Симуш.— Кто велит? Директор? Учитель? Он, наверное, и задачи по велению только решает! Как думаешь? — спрашивает он меня.

Я пожимаю плечами. Не понимаю, почему Симуш на Павлика злится, но в словах его что-то есть. Я это чувствую.

— По-моему, он каким-то гипнозом еще обладает,—говорит Симуш.— А иначе как везде успеешь?

— Наверное,— соглашаюсь я.— Вот мы с тобой ничего не делаем, никаких поручений не выполняем, а все равно не успеваем! Как не корпишь, а урок домашний полностью не выучишь…

— Зато в футбол он играть не умеет! — с сознанием превосходства парирует Симуш.— Плевать мне на эти отметки! Я футболистом стану. Вот увидишь! Там отметки не нужны. Лишь бы ноги здоровые были. Еще и прославлюсь! Как Яшин или Блохин. И заграницу поеду. В другие страны. А он пусть посидит у телевизора и позавидует!

— Очень ему это нужно,— возразил я.— Он, небось, тоже дома сидеть не будет. Тебя-то в институт не возьмут, а его — сразу! Он к тому времени знаменитым ученым станет. Профессором! А ты, футбол…

— А что футбол? Его во всем мире любят! — заспорил Симуш.— Футболом увлекаются не только профессора, а даже инженеры.

— Подумаешь, инженер! Профессор, брат, повыше, чем инженер,— опять возразил я.— У профессоров времени в обрез.

— Много ты знаешь! У тебя что ли отец профессор? Что ты о его времени можешь знать? Ты и во сне профессоров не видывал,— твердил Симуш.

— Как не видел? Видел! Вон дядя Петя с Верхней улицы, кто по-твоему? Ученый! Ракеты запускает! Не знаешь что ли? А часто он в деревню приезжает? Нет. А почему? Некогда!

— Тю-тю! — насмешливо пропел Симуш.— Некогда… Скажи, пожалуйста! Забыл он о своей деревне, вот и все! Забыл!

Тут я немножко растерялся. Потому что слышал, как мама с отцом тоже на этот счет спорили. Отец то же самое утверждал. Но сдаваться я не хотел и возразил Оимушу:

— Ты сначала стань таким человеком, тогда посмотрим, что ты на его месте будешь делать.

— Кем бы я ни был, но своих родителей не забуду! Никогда! — отрезал Симуш.

Весь этот спор разгорелся по дороге в школу. Препираясь, мы и не заметили, как дошли. Я очень обиделся на Симуша за дядю Петю и больше с ним не разговаривал. Симуш тоже нахмурился и замолчал.

В коридоре мы увидели толпу ребят. Они сгрудились около только что вывешенной стенгазеты. Подошли и мы с Симушом. Ребята отчего-то тут же замолчали и начали поглядывать на нас. А Кируш-Длиннуш залился ехидным противным смешком.

Я пригляделся и… ахнул! В одной из карикатур были изображены мы с Симушом. И похоже — ну, ничего не скажешь! На рисунке я и Симуш, забравшись на парту, изо всех сил тянем за косы сидящую впереди нас Лизук. Косы у нее вытянулись, как струны. А внизу — приписка: «Слышен визг и слышен стон. Класс позорят — Михась и Семен!». У меня даже в глазах потемнело. Кто бы это мог сделать? Но, конечно же, Павлик-Карлик! Кто еще? И более всего обидно, что списано, как говорится, с натуры. Было дело, чего там! Ну, может быть, не совсем так, как на картинке, но было. Правда, вины тут мы за собой не чувствовали. Уж такая ядовитая девчонка, эта Лизук! А главное — ябеда! Вот за это ей и попало. И все об этом знали. И все же вот, вывели… «Ну, убил, крокодил — думал я, весь дрожа от обиды.— Просто в луже утопил!»

Симуш посмотрел, посмотрел на рисунок и, круто повернувшись, пошел в класс. У него от обиды даже губы побелели. Лицо — темнее тучи! Я знаю, что Симуш очень вспыльчивый, и встревожился. «Не выкинул бы какой штуки!» — забеспокоился я и побежал следом. Ребята за моей спиной, уже не сдерживаясь, громко захохотали. И, скажу вам, почувствовал я себя — препротивно. Только сейчас понял, насколько все-таки болезненно задел меня рисунок. «Никогда так не поступлю. Что бы ни случилось!» — поклялся я мысленно.

Симуша я догнал у дверей класса. И именно в эту минуту оттуда вышел Павлик-Карлик. Увидев нас, он растерялся, но затем, сделав вид, что ничего не боится, хотел проскользнуть мимо. Симуш вцепился в него, как коршун.

— Здравствуйте, ваша милость! — процедил он сквозь зубы.— Я тебе покажу, как издеваться над товарищами!

Павлик-Карлик, испуганно заморгав, залепетал что-то, точно у него язык цеплялся за зубы.

— А что… я… Я не виноват. Мне велели!

— Кто тебе велел?! — зарычал Симуш.

— Уж если говорить всерьез,— вмешался я,— не мешало бы разобраться поначалу, а потом рисовать карикатуры. Знаешь, за что попало Лизук?

— Мне велели,— повторил Павел.

— Кто? Кто велел!? — закричал Симуш.— А ты… Ты сам?

Но тут в коридоре показался наш классный руководитель Николай Иванович. Он еще издали окликнул нас:

— Что это такое? Что у вас происходит?

Симуш выпустил Павлика-Карлика и уставился в окно. Павлик-Карлик, оправив измятую рубашку, плаксиво пожаловался классному руководителю:

— Семенов и Михайлов хотели меня излупить за карикатуру, Николай Иванович.

«Эх,— тоскливо подумал я,— получим теперь на орехи! И зачем мы с ним связались?» Николай Иванович сурово оглядел нас и поманил пальцем:

— Так. А ну, следуйте за мной оба!

Нам ничего не оставалось, как отправиться в кабинет директора. А там — досталось нам крепко! Из кабинета мы выскочили, словно в бане побывали. До самого конца уроков у меня горели щеки. Директору мы пообещали впредь вести себя хорошо. И хорошо учиться. А вообще, на душе у нас ворочалась обида. Ведь вины-то за собой мы не чувствовали!..

История эта как-то сама собой забылась. Правда, с Павликом-Карликом мы по-прежнему не разговаривали, не могли простить его.

Кончалась вторая четверть. Приближался новый год. Дела свои школьные мы с Симушом значительно поправили. (Наши дневники поосвободились от «двоек». Симуша даже начали хвалить на классных собраниях. И все же арифметика была самым слабым местом в нашей жизни.

Предстояла контрольная работа за четверть. И на пионерском сборе было решено подтянуться и по этой линии. Договорились, что после уроков будем оставаться всем классом и решать сложные примеры. Наши отличники должны были помочь более слабым. Само собой считалось, что Павлик-Карлик будет главным репетитором.

В тот день после звонка никто не ушел домой. Мы с Симушом достали чистые новые тетради и разложили их на парте. И вдруг все увидели, как Павлик-Карлик собрал свой портфель и направился к выходу.

— Ты куда, Павел? — удивился Кируш.

— Домой,— спокойно ответил Павел.

— Как? А решение отряда? Ты забыл, что решили готовиться к контрольной? — спросил Гриша.

— Не забыл.

— В чем дело? Ничего не понимаю,— еще пуще удивился Кируш.

— Мне лично никто не велел,— также невозмутимо и даже равнодушно ответил Павлик-Карлик.— И потом, у меня дела…

И дверь за ним закрылась. В классе застыла тишина. Мы смотрели друг на друга, ничего не понимая. Кто-то шумно выдохнул.

— Вот вам «цвет» школы! — намеренно подражая директорскому тону, проговорила Катюша.— Видели какой он красивый?

— Не цвет, а чертополох,— иронично уточнил кто-то.

— Правильно,— поддержали его.— От чертополоха ягоду не жди.

Ошарашенные ребята молчаливо разошлись по домам….

Шли домой и мы с Симушом. Нам было стыдно за Пашу. 

Накануне зимних каникул по школе распространилась весть: «После каникул состоятся лыжные соревнования. Первые десять лыжников поедут на районные соревнования защищать честь школы!»

Эта весть всех взбудоражила. Куда ни пойдешь, всюду только один разговор — о предстоящих лыжных соревнованиях. Все метят в чемпионы. О втором и третьем месте даже речи нет.

Лишился покоя и наш класс. Больше всех заносился Кируш-Длиннуш. «Кто меня обгонит? Кто? — вопрошал он.— Обязательно стану чемпионом! Я и в прошлом году чуть не выиграл это звание. Палка сломалась, а то…»

Вот именно, думал я, как люди берутся заранее предсказывать события? Всякое случается. Не только палка, но и лыжа может сломаться или ремешок лопнет. Вот и остался в «хвосте». А потом — в других классах тоже немало хороших лыжников! Возьмите того же Ваню Чавгу из седьмого «в». Он так мчится по лыжне, что только ветер за спиной свистит. Летит точно аэросани. Уж если Ваня Чавга по-настоящему захочет, он легко выйдет на первое место. Кирушу до него — ого-го! Так что зря он себе цену набивает.

Конечно, вслух я ничего этого не сказал. Что спорить! Честно говоря, и сам-то, я на лыжах не шибко бегаю. Но и меня общее настроение захватило. Мне теперь даже во сне стало сниться, как я становлюсь чемпионом. Да и как об этом не думать! Какое уважение, добрую зависть вызывешь у ребят! С тобой и учителя по-другому разговаривать будут, и директор школы. А как же! Спортивная честь школы! Шутка ли…

В прошлом году, когда Ваня Чавга вышел на первое место в районе, ему столько почета воздали. В школьной газете поместили его портрет. И эта газета висела дольше других. Мы наизусть выучили надпись под фотографией: «Учитесь быть таким же сильным, ловким и смелым, как Иван Чавга!». Районная пресса опубликовала очерк. С фотографиями: в школе, дома, на тренировке… Всем известно: Ваня Чавга — лучший лыжник, чемпион района. На каждом собрании говорили об этом.

Конечно, Ваня после всего немного загордился. Ходил вразвалочку, при разговоре глаза как-то странно прищуривал, смотрел этак вдаль — ни на кого. Будто он только один что-то там видел. Шло время и слава Вани Чавги меркла. Чемпион, зазнавшись, перестал тренироваться и на последней лыжной гонке даже сошел с дистанции. Шансы каждого из нас теперь здорово возросли. Вот почему Симуш, я и Антоша решили готовиться на совесть. Надо же отстоять честь своего класса! Пусть сколько угодно бахвалится Кируш-Длиннуш, положиться на него трудно.

Как только начались каникулы, мы втроем проложили возле деревни пятикилометровую лыжню, и каждое утро и вечер совершали пробег. Время засекали по часам. С каждой тренировкой эту дистанцию мы проходили все быстрее. В январские дни ударили сильные морозы, засвистели метели, но наша лыжня за эти десять дней так и не была занесена снегом.

Мы и не заметили как пролетели каникулы и вот настал день соревнований. Во дворе школы собрались лыжники. Стоит разноголосый шум. Бьется на ветру полотнище «финиша». Выставлен стол под красным сукном для судей. Играет радио. Настроение у всех приподнятое, радостное. Подбежала к нам запыхавшаяся Катя-Катюша.

— Ребята! Ребята! — еще издали закричала она.— Ваня Чавга в соревнованиях участвовать не будет! Уехал к брату в город!

Это здорово! Мы с Симушом переглянулись. Теперь легче бороться за звание чемпиона. Кируш особой опасности не представлял. Все знали, что на трехкилометровой дистанции он чувствует себя, как рыба в воде, а на пяти не выдерживает, выдыхается.

Во дворе — веселая сутолока, бегают болельщики. Участники соревнований в последний раз проверяют палки, лыжи, крепления. Кое-кто тут же разминается на ходу — делает пробежку возле забора.

Пришел и Павлик-Карлик. Нахмуренный, сосредоточенный. И непонятно почему, привел с собой свою собаку — здоровенного, с теленка, кудлатого Улая. Пес у него дрессированный, послушный, но злой. Никого к себе близко не подпускает — рычит. И, видимо, поэтому Паша держится от нас в сторонке.

Прозвучал сигнал: «На старт!» Все зашевелилось, задвигалось. Возле старта скучились лыжники.

Директор объявил, что соревнования откроет лучший ученик школы — Павел Павлов. На трассу он уходил первым. Павлик-Карлик важно и горделиво прошествовал к стартовой линии. Его пес Улай бежал сбоку и умильно поглядывал на хозяина. Судья взмахнул флажком, и Павлик-Карлик под возгласы ребят побежал по лыжне. Не отставая от него ни на шаг, скакал Улай. Как только они скрылись в мелколесье, старт принял Гоша, за ним — Проша, потом несколько лыжников других классов, а затем опять наши: Антоша, Леша, Гриша и Кируш. Мне выпало идти за ним следом.

Признаться, я этому обрадовался. Потому что бежать за сильным лыжником всегда легче. Стремление не отстать от него во что бы то ни стало подстегивает. А Кируш всегда резво брал со старта.

Так было и в этот раз. Не услел я и глазом моргнуть, как он, промчавшись по наезженной лыжне, скрылся в леске.

Настал мой черед. Первые метры я прошел как можно спокойнее. Постепенно руки, ноги, сердце — все входило в рабочий ритм. Силы как бы прибывали. Тогда я решился чуть увеличить шаг. Примерно, через версту в кустах передо мной замелькала спина Кируша. Он заметно сдал. Видно, у него силенки кончались. Шел он неестественно прямо, лениво отталкиваясь палками. Оглянувшись, он увидел меня и попытался прибавить ходу. Но увы… Видимо, Кируш выдохся и расстояния между нами сокращалось и сокращалось. Когда мы выскочили в поле, тянувшееся вдоль дороги, я нагнал Кируша.

— Лыжню! — крикнул я ему, как и полагается в этих случаях, и с еще большим рвением устремился вперед.

Однако, Кируш и не подумал уступить мне дорогу. Более того, заметив, что я приблизился к нему вплотную, он вдруг резко остановился. Это было так неожиданно, что я не успел отвернуть в сторону, налетел на него и рухнул в глубокий снег. А Кируш…

— Что толкаешься!? — раздраженно кинул он, обернувшись, и, пряча злую усмешку, быстро помчался вперед.

Я хотел что-то крикнуть ему, но от обиды у меня подкатил комок к горлу, и я не смог. А тут еще из правого крепления у меня выскочил валенок и я никак не мог его вправить. Пока я с ним возился, ушло много времени. Кируш, наверное, был теперь далеко. И я только сейчас понял, насколько увеличился разрыв и как несправедливо поступил Кируш. Злые слезы навернулись мне на глаза. «Что делать? — с отчаянием думал я.— Может, сойти с лыжни? Все равно не покажу хорошего времени!..

Подняв голову, я увидал приближающегося Симуша. Теперь он уже шел моим временем. Симуш еще издали закричал:

— Что случилось? Чего ты сидишь? С ума сошел?!

Я устало махнул рукой:

— Кируш-Длиннуш все испортил. Не уступил лыжню. Столкнул в снег. Пожалуй, не побегу…

— Не болтай! — строго прикрикнул Симуш. — Вперед! Догоним его и перегоним! Чтобы знал!

Слова Симуша приободрили меня. Я со всей силой заработал палками. Следом мчался Симуш. Злость на Кируша, наверное, придала нам сил. Мы догнали его на самом финише и обошли. Лицо у Кируша было злое, расстроенное.

— Так как же, чемпион? — насмешливо бросил Симуш.— Силенок не хватает, так хитростью хотел взять, да?!

— Ну ты… Отстань! — огрызнулся усталый Кируш.

А мы только посмеивались. Опростоволосился Кируш.

«Как он не хитрил, а все равно — наша взяла. Так ему и надо»,— думал я.

Но настоящий сюрприз был еще впереди…

Соревнования закончились поздно. Стало уже темнеть, и директор предложил разойтись по домам, а назавтра подвести результаты и чествовать чемпиона.

На другой день вся школа собралась спозаранку. Уж больно всем не терпелось узнать результаты! Объявили, что нужно собраться в спортивном зале.

На сцене уселся президиум. За столом сидели директор школы, судья и наш физрук — Петр Петрович. Когда установилась тишина, директор поднялся и сказал:

— Ребята! Мы очень довольны вчерашними соревнованиями. Было много участников, немало хороших результатов. Наши лыжники всегда достойно защищали спортивную честь школы. Надеюсь, что и в этот раз ведущие спортсмены оправдают наше доверие. Не обошлось и без неожиданностей,— с улыбкой сказал директор,— как это всегда бывает в спорте. Ну об этом вам скажет главный судья соревнований, Петр Петрович.

Зал дружно зааплодировал. Учитель физкультуры подождал, пока зал успокоится, а потом зачитал протокол судейской коллегии. Назвал он и имя нового чемпиона.

Надо сказать, что мы ожидали всего, только не того, что сказал Петр Петрович. Чемпионом оказался… Как вы думаете, кто? Павлик-Карлик!

Все сидели, как громом пораженные, раскрыв от удивления рты и не веря своим ушам. Павлик-Карлик быстрее всех пробежал дистанцию! Удивительно! Он на лыжах-то толком не умеет стоять, а тут — лучшее время! Несколько минут в зале царили растерянность и тишина. Потом прозвучало три-четыре жидких хлопка. Но тут вскочил Кируш.

— А ошибки не может быть? — взволнованно спросил он Петра Петровича.

— Исключено! — твердо ответил Петр Петрович.— Время засечено правильно.

Под звуки туша, вырывающегося из рупора школьного радиоузла, пунцовый от смущения и радости, на сцену поднялся Павлик-Карлик. Голову он держал кверху, глаза его сияли. Пришлось похлопать.

Петр Петрович вручил ему диплом, девочки повесили алую ленту чемпиона, директор школы и учителя пожали руку, а известный фотокорреспондент общешкольной стенной газеты Федя Ретюк из седьмого «в» класса щелкнул фотоаппаратом, запечатлевая момент.

— Везет же человеку! — вздохнул позади меня Кируш.

Время летело, приближалась третья четверть, начались контрольные работы и оттеснили все другие заботы на задний план. Как-то Николай Иванович предупредил нас, что весь класс останется после уроков на внеочередное классное собрание.

Мы терялись в догадках. Кто-то высказал предположение, что на последней контрольной полкласса получило двойки. Пустили слух, что на собрании будут присутствовать представители из районо. Они уже сидят в учительской.

Перед самым звонком вдруг отворилась дверь и в класс вошли директор школы, Николай Иванович, Петр Петрович, отец Паши и лесник — дядя Мигусь. Симуш и Антон сбегали в учительскую и принесли для гостей стулья. Когда все расселись, Николай Иванович все также недовольно глядя на нас, негромко заговорил:

— Никогда не думал, что буду проводить подобное классное собрание,— сказал он.— Но приходится. Не так давно мы чествовали с вами нового чемпиона нашей школы. Им стал Паша Павлов — лучший ученик класса. И мы все радовались этому. Но вот выяснилось: что Паша Павлов вовсе не чемпион! — Николай Иванович подождал, пока затихнут недоуменные возгласы, шум, и повторил.— Да, не чемпион! Он получил это звание нечестным путем. Он нас обманул. Впрочем, об этом пусть лучше расскажет наш гость, лесник Мигусь Гаврилович.

Николай Иванович нервно поправил очки и сел. Мы оглянулись на Пашу. Он сидел, опустив низко голову, точно изваяние. Казалось, тронь его пальцем и он повалится, как стеклянный болванчик, и разлетится на куски.

Отец Паши тоже сидел, как на иголках. На лбу у неге блестел пот. Он непрестанно вынимал платок и вытирал мокрое лицо, и глуховато с надрывом прокашливался.

Мигусь Гаврилович неспеша поднялся со стула. Это был уже пожилой человек, с морщинистым лицом, натруженными руками.

— Вообще-то, говорить об этом как-то неловко,— смущенно развел он руками.— Я-то сначала и не подумал ничего плохого. Только вот внучек мой — в вашей школе учится — пришел домой, переживает, нервничает. Говорит, чемпион — не чемпион, ну и все такое. А когда я толком все выслушал, тут и вспомнил. Как раз в день ваших соревнований совершал я по лесу обход. Слышу, значит, ребятишки кричат. Думаю, не забаловались бы, не попортили посадок. И пошел. Только в подлесок выбрался, гляжу: едет какой-то мальчик на лыжах, держась за длинный поводок. И быстро так едет! Что такое? Оказывается, тащит его по снегу большой пес. Я еще за елочкой стою и умиляюсь: ишь, думаю, сорванец, занятие придумал! Ну и все. А после разговора с внуком взяло меня сомнение. Порешил проверить. В школу к вам зашел, вижу — стенгазета. А на фото — тот самый паренек. Вот как, значит, дело было… Я и рассказал все директору, Тимофею Петровичу… Гм, гм…

Лесник кашлянул в кулак, поглядел сурово на Пашу и сел. Некоторое время все молчали. А потом будто плотина прорвалась:

— А еще — отличник! Безобразие! Разве так можно?

— Стойте, стойте! — закричал неожиданно Кируш.— Так вот для чего он своего Улая тренировал?! А я-то думал… Говорит, на границу, для армии! Я и тренировки забросил, все каникулы ему помогал…

Как не серьезна была ситуация, но мы не выдержали. От общего смеха задребезжали стекла. Смеялись и директор, и Николай Иванович, и лесник. А пуще всего, мы с Симушом. Он прошептал мне на ухо: «Выходит, и он там пропадал? Значит, вместе тренировались? Ну и Павлик-Карлик! Такую дылду вокруг пальца обвел!»

Кируш пытался еще что-то сказать, но лишь раздраженно махнул рукой. К теме разговора вернул всех голос Кати-Катюши.

— Я считаю, что Павлова надо лишить этого звания! Никакой он не чемпион! И — опозорил он нас!..

Весь класс дружно поддержал ее.

— Эх, Паша, Паша,— переждав шум, снова заговорила Катюша, и голосок ее от обиды зазвенел, как струна. Казалось, того и гляди, лопнет и она расплачется.— С тебя пример должны брать! А ты… Всю школу обманул! Класс подвел, товарищей! И в прошлый раз вместо того, чтобы помощь оказать, дверью хлопнул и ушел. «Мне не велели!» — вот что ты сказал! Только по указке делаешь, а сам палец о палец не ударишь! И не понимаешь, что этим позоришь званне отличника. Стыдно! О славе только печешься! А слава бывает разная. Учишься ты хорошо, но вот хорошим товарищем тебя не назовешь! Я, например, никогда бы не села с тобой за одну парту!..

— Ох и режет! Ну и язычок у этой Катюши, словно острый нож! — прошептал мне на ухо Симуш.— Никто ее не переспорит. Вылитая мамаша…

— Так и надо! — ответил я.— Человек должен быть языкастым.

— Не языкастым, а умным надо быть! — возразил Симуш, радуясь.

— Без ума нет и языка. Дурак нормально рассуждать ее умеет,— отрезал я.

Симуш попытался еще что-то мне возразить, но тут наступила тишина: это встал директор школы.

— Паша Павлов! — сказал он.— Может быть, выйдешь? Перед лицом товарищей скажешь что-нибудь? Объяснишь?

Паша медленно привстал, покрутился, как слепой, потом, еле передвигая ноги, вышел к доске. Щуплый, невысокий — он сейчас и вовсе казался маленьким.

Сейчас мы не узнавали Пашу. Он всегда держался независимо, с долей превосходства, даже чуточку надменно. А тут — вызывал жалость! Запрятав руку за спину, весь как-то сжавшись, он уставился себе под ноги, не смея поднять голову, взглянуть нам в глаза.

— Чего же ты стоишь? — не выдержал его отец.— Сумел пойти на обман, умей и ответ держать! Товарищи твоя хотят знать: есть у тебя еще совесть или уже нет?

Услыхав голос отца, Паша вздрогнул, словно его кто подтолкнул, выпрямился. Но взглянуть на нас он так и не решился. Взгляд его приковался к окну. Был он каким-то неподвижным, рассеянным, отчужденным. Класс ждал. Павел неловко переступил на месте и снова поник, словно на шею повесили какую-то тяжесть. Никто не нарушал тишину и не приходил Павлу на помощь. И, видно, он понял, что и не придет. Плечи его затряслись, хохолок на макушке задрожал, и Павел заплакал.

— Я… мне… я… Больше никогда… Не будет… Простите меня,— прошептал он.

И радостный вздох облегчения прошелестел по классу.

Как-то мы возвращались из школы. Первым на пути был дом Проши. Остановились попрощаться, а Проша и говорит:

— Зайдем, ребята, ко мне? У нас дома — никого. Мать и отец в городе. Раньше вечера не приедут, а то и вовсе там заночуют. Покажу вам одну отличную книгу! Рисунков в ней!.. За три дня не пересмотрите.

Кируш сразу же загорелся.

— Пошли!

А Гриша и Тимуш на меня смотрят. Мол, зайдем или нет?

— А что это за книга? — подозрительно покосился на Прошу Гриша.

— Книга? — спрашивает тот.— Об Африке, о путешествиях. Мировецкая книга!

Гриша пожал плечами: ну что ж, зайдем. Открыли калитку, поднялись на крыльцо. Проша пошарил за притолокой, достал ключ, отпер замок.

— Правда, в избе не топлено,— говорит он.— Ну, как нибудь перебьемся.

— Ну, где твоя книга? Покажи,— как только вошла в избу, спросил Гриша. А Кируш сразу же ринулся к этажерке и начал оглядывать полки.

— Ты, браток, не спеши. Один такой же вот спешил и в прорубь угодил. Сначала, может, печку растопим? — предложил Проша.— В доме-то мороз гуляет. Истопим печь, тогда почитаем в тепле себе на удовольствие!

— Правильно. Надо затопить, иначе носы обморозишь,— поддержал его Тимуш.— Где у вас дрова?

— И в сенях есть, и в сарае. Только кому идти?

— Кому не терпится книгу прочесть, тот пусть и идет,— заметил Гриша.

— А что! И пойду,— говорит Кируш.— Начинайте щепать лучину, я — сейчас!

И Кируш побежал во двор. Проша, не взирая на холод, снял полушубок, пиджак, повесил их на гвоздь. Глядя на него, разделись и мы. В избе и в самом деле было студено. Да и то сказать, на улице мороз — градусов двадцать пять, не меньше! Пока шли через поле, продрогли до костей.

Проша, между тем, сновал по избе, искал что-то. Забрался на печь, сбросил оттуда сушеное полено. Сунул мне в руки косарь, кивнул:

— Готовь щепу! Поскорей растопим.

Я принялся щепать лучину, Проша полез в подвал. Погремел там чем-то, позвякал, вынес в деревянной миске картошку, лук, свеклу, капусту и морковь. И говорит:

— Ты, Тимуш начинай чистить картошку. Кируш придет, тебе подсобит. А мы тем временем с Гришей, если он не против, морковь приготовим.

— Да, книжка-то где? — спрашивает Гриша.

— Книжка никуда от нас не уйдет. А с морозу горячего дохлебать как хорошо! А?! — балагурил Проша.

Гриша не стал спорить. Работа закипела. Ввалился с дровами Кируш, сбросил их у печки, принялся помогать Тимушу чистить картошку. Проша тут же сложил дрова в печке, запалил лучину, сунул ее в черную печную пасть. Запахло дымком, отсвет огня запрыгал на наших лицах. Настроение у нас, честно говоря, поднялось! Молодец, Проша!

Дрова разгорелись быстро. Сосновые поленья такой веселый треск устроили, точно кто из пулемета строчит! Чуем, теплом по избе потянуло. Когда в избе стало теплее, и мы повеселели, есть захотелось. А голод — не тетка. Книга у нас на головы вылетела. У всех одна мысль вертится: поскорее похлебку приготовить, «червячка» заморить. А тут Проша еще подначивает:

— Люблю, братцы, супы варить! Особенно за лето этому наловчился, когда мать с отцом на покосах жили. Главное, побольше луку положить, моркови, ну и прочего. А суп у меня выходит,— м-мм, объеденье!

От его слов у нас даже слюнки потекли. Ножи засверкали, как бешенные. Ну точь-в-точь как на кухне в настоящей столовой! Кируш от удовольствия даже запел. Начал и я ему подтягивать.

Вдруг Тимуш бросил нож, вскочил, запрыгал на одной ноге и запричитал: «Ой, ой! Ой-ей-ей!» Мы — к нему. А он крутится на месте, как юла, ничего не говорит, мычит только. Мы носимся вокруг него, кричим.

— Что с тобой? Что случилось?!

А он, знай, корчится да гримасы строит. Кируш не выдержал, схватил его за шиворот и как тряхнет!

— Чего мычишь, как дите малое?! Или надо маму позвать, чтобы пожалела? Что у тебя?

Тимуш сразу замолчал и выставил указательный палец.

— Вот. Палец порезал. Ой, больно! Видимо, начисто отрезал. Как без пальца в моряки пойду? — захныкал он.

— Покажи! Что там? — спросил Проша.

— Все из-за тебя! Из-за картошки твоей! — скулил Тимуш.

Проша осмотрел его палец. Порез был глубокий, и кровь текла очень сильно. Проша схватил какую-то бечевку со стола, перехватил руку Тимуша выше локтя и затянул туго-натуго. Затем, ни слова не говоря, выбежал из избы.

Странная штука, но после этого кровь из пальца Тимуша течь перестала. При виде крови мы все немного растерялись и не двигались с места. Первым пришел в себя Гриша.

— Нужно палец забинтовать,— сказал он.

Тимуш тихонько скулил. Мы начали шарить глазами и искать бинт. В это время вернулся Проша. Он бросил в чугунок с теплой водой какой-то засушенный листок, потом достал иод, бинт, и еще раз осмотрел руку Тимуша.

— Не горюй! До свадьбы заживет! — подмигнул он ему.— Я тебе такую перевязку сделаю, к утру никакой ранки не будет!

— Ой!

— Бинтуй, бинтуй,— засмеялся Кируш.— А то он еще в обморок упадет!

Проша помазал палец Тимуша иодом, выловил из воды распаренный листок, наложил его на ранку и забинтовал. Только после этого он снял с руки Тимуша бечевку.

— Ну, как? — спросил его Проша.

— Бо-олит,— поморщился Тимуш, он уже больше не хныкал.

— Где ты всему этому научился, Проша? — спросили мы его с удивлением.— А что за лист ты привязал ему?

— А-а,— удовлетворенно протянул Проша.— Я как-то в поликлинике все брошюры перечитал. И узнал, что такое первая помощь раненому и как ее надо оказывать. А листок этот называется подорожником. Потому что растет у дороги. Мама им все раны лечит. У него — большие целебные свойства.

Мы только переглянулись. Ай да Проша! И откуда У него такие способности? Раньше этого не замечали. Впрочем, иногда дельные советы он давал, правда, не по медицине. А тут…

— М-да,— высказался за всех Гриша.— Видно, у него к медицине способности есть. Как думаете? Быть тебе, Проша, доктором, не иначе!

— Ладно, ладно,— засмущался Проша.— Подумаешь, ранку перевязал! На доктора надо долго учиться. Знание, брат, не скворцы. Они сами не прилетят и гнезда не совьют, равайте лучше за дело браться. Вода-то кипит, а у нас ничего не готово.

Замечание это было сделано вовремя. Вода в чугунке и в самом деле бурлила. Проша и Кируш быстро дочистили картошку и принялись ее мелко крошить. Гриша, щурясь сквозь слезы, резал лук. Я кончил возиться с морковью, А Тимуш, морщась и постанывая, чистил свеклу.

Под руководством Проши все овощи мы засыпали в чугунок. Кируш и Гриша подгребали уголь, чтобы побольше было жару, подкладывали лучинки. Одним словом, дело шло. В чугунке булькал наш суп.

Через некоторое время Проша снял с гвоздика большой половник и зачерпнул для пробы. Мы не сводили с него глаз. Кируш громко сглотнул слюну.

— Ну, как? — тут же спросил он.

Проша задумчиво пожевал губами.

— Что-то вкуса нет. А, ребята? — удивился он.— Попробуйте сами. Чего-то не хватает, пожалуй!

Все по очереди приложились к половнику. Первым, как пострадавший, Тимуш. Он тоже почмокал губами и авторитетно заявил:

— Я бы масла добавил…

Гриша даже зачем-то понюхал палец, которым мазнул по половнику.

— Не в масле дело,— сказал он.— Не хватает лаврового листа и укропа. Верное слово, братцы! Без этих приправ — какой же суп!

— Вот еще! — возразил Кируш.— Терпеть не могу лаврового листа. Запах полыни и то лучше. Сюда надо добавить чесноку! От него — вкус. Ей-богу! И полезно. Кто ест чеснок, того болезни обходят. Мне брат говорил, а он у нас врач, он-то все знает. Народное средство!

Никто спорить не стал. Народное, так народное. Проша, выслушав всех, поднял палец кверху.

— Берем на вооружение все предложения! — провозгласил он.— Добавим чеснок, укроп, масло, лавровый лист. А ты чего молчишь? — обратился он ко мне.— У тебя что. мнения нет?

Я сразу и не нашелся, что ответить. Но, поскольку раньше речь шла об укропе и лавровом листе, я вспомнил о сэрде[4]. Это было мое любимое блюдо, и я неуверенно предложил:

— А что если положить сэрде? Не знаю, как вы, а я его люблю. Особенно зимой такой суп очень вкусный.

— Это верно,— подхватил меня Гриша.— Суп-сэрде я ни на что не променял бы. Только где его взять?

— Сэрде?! Ха-ха, да у нас его сколько угодно! — обрадованно подхватил Проша.— В чулане целый мешок. Засушили на всю зиму. На огромный котел хватит!

— Давайте сварим суп-сарде! — поддержал меня и Тимуш.— В нем столько витаминов! А для человека витамины — первое дело…

— Стой! Стой! — вмешался тут Кируш.— А как же чеснок? Забыли?

— Не забыли,— успокоил его Проша.— Я сказал же — учтем все пожелания. Положим сэрде, лавровый лист, укроп, чеснок. Все!

— Не забудь и масла,— оказал Тимуш.

Проша отправился в чулан. Повозившись там, он принес все перечисленное и немедленно запустил в чугунок. Вода тут же перестала бурлить. Масса приправ поднялась на поверхность и сгрудилась большой пенной накипью.

— По-моему, суп будет — первый класс! — заметил Проша, энергично орудуя в чугунке поварешкой.— По запаху чую! Язык проглотите. Точно, говорю!

— Поглядим,— остановил его Гриша.— Только бы побыстрее он сварился. А то у меня живот от голода к спине прилип.

Пока суть да дело, чугунок снова закипел. Проша подождал немного, еще раз помешал половником и опять взял на пробу. Сощурившись, он поднес поварешку к губам. Но, едва коснувшись варева, подпрыгнул на месте, затряс головой, замычал.

— Да ты подуй, подуй! — нетерпеливо подтолкнул его Кируш.— Ошпаришь язык, никакой суп не будет нужен!

— Горячий! — морщась, прошепелявил Проша и начал дуть. Кируш согнувшись тоже попробовал суп и отпрянул.

Уморительно было на них смотреть. Сняв пробу, Проша поднял глаза к потолку и стоял задумчиво. Кируш рядом судорожно дергал кадыком.

— Ну, как? — спросил я Прошу.— Да не тяни!

Проша, не отвечая, еще раз попробовал из половника и пожал плечами.

— Не понимаю,— сказал он.— Чего не положи, а вкус у этого супа не меняется. Пробуйте! Может, я уже ничего не различаю?

Кируш ринулся к половнику, но его остановил Гриша.

— Погоди! Ты так голоден, что тебе трудно судить,— ехидно заметил он.— Лучше я!

Кируш хотел заспорить, но Гришу поддержали Тимуш и я. Кируш обиженно отошел в сторонку. Гриша аппетитно почмокал губами.

— Вай, вай! — хлопнул он себя по лбу.— Как же мы забыли?!

— Что? — встревожился Проша.

— Про перец! Без него у супа какой вкус? Пф! Никакого! — торжественно объявил он.— У нас дома столько его кладут, что даже губы сводит. Между прочим,— поднял он наставительно палец,— перец определенно действует на губы. Мама говорит, что у тех, кто любит перец, губы толстыми не бывают. Говорят, перец их сужает.

— То-то я смотрю, что губы у тебя маленькие, круглые как пряслице — ехидно заметил Кируш.— А если они станут еще меньше, как ты есть будешь? Придется нормальные губы взаймы у других брать…

Тимуш, прижимая к груди больную руку, точно маленького ребенка, прыснул. Вслед за ним расхохотались Проша и я. Кируш победно улыбался.

Гриша рассвирепел. Он отшвырнул половник и шагнул навстречу Кирушу.

— Ах ты, длинный червяк! — закричал он, покраснев от обиды.— Задумал мой рот мерить? Обрати внимание на свой! Туда свободно вплывет пароход!

Теперь красным от гнева стал Кируш. Он тут же начал засучивать рукава.

— Говори да не заговаривайся! — закричал он.— Я тебе покажу такой пароход!.. Не то что пароход, тебя самого проглочу…

Дело принимало скверный оборот. Кируш и Гриша считались самыми сильными в классе и нам, мелюзге, вряд ли их было осилить, если бы они схватились. Но тут между ними бесстрашно встал Проша.

— Ребята! Деритесь, но только не у меня в доме! — сказал он.— А потом — суп? Если вы подеретесь, его есть будет некому!

Не знаю, какой тут довод подействовал больше, но Кируш и Гриша неожиданно смирились. Кируш перестал засучивать рукава, а Гриша поднял половник, зачерпнул в кадке воды и отмыл его начисто. Но при этом он упрямо повторил, обернувшись к Проше.

— А перца надо добавить. Понял?

— Обязательно, Гриша. Обязательно! — заверил его тот и кинулся к столику с посудой.— И как это мы сразу не вспомнили?

— А еще надо сметаны. Тогда будет вкусно,— закончил Гриша.

— Верно! Сметаны! — подхватил Проша.— Как же мы это сразу, а? Ну, будет суп! Мировой! Вот увидите!

Тем временем он достал красный стручок перца и отправил его в чугунок. Потом раздвинул занавески на полке и снял черес[5] со сметаной. Обмакнув в нее палец, он облизнул его и провозгласил.

— Во, сметана, ребята!

Все, конечно, покосились на нее голодными глазами, но промолчали.

Тимуш, очевидно, изнывая от боли в пальце, не знал чем заняться и вдруг вспомнил:

— Да! Ты же обещал показать книгу? Пока суп варится, давай ее посмотрим.

Проша недовольно сморщился, укоризненно покачал головой.

— Тимуш! Разве можно на голодный желудок смотреть такие книги? Если тебе скучно, могу предложить журналы: «Огонек», «Смена», «Крокодил», «Капкан»… Все получаем! Вот, пожалуйста.

Проша притащил откуда-то целую кипу журналов и бросил на стол. Мы принялись их разглядывать. Тем временем, Проша возился у печки. Не успел я перелистать один из журналов, как он, гремя ухватом, забормотал:

— Наверное, готов. Сколько же ему вариться? Пожалуй, поспел, ребята!

Проша вытащил из печи чугунок. По комнате разлился аппетитнейший аромат. Кируш-Длиннуш так шумно потянул носом, что Тимуш не выдержав, отодвинулся от него.

Проша скомандовал:

— Давайте, уберите со стола журналы! Режьте хлеб! Ложки, ложки не забудьте!

Кируш, запамятав недавнюю размолвку, в восторге хлопнул Гришу по плечу. Тот ответил ему тем же, но Кируш только крякнул от удовольствия. В два прыжка он очутился на кухне. Проша ему подсказывал:

— Хлеб — в шкафу! Ложки — тоже!

Стол накрыли с молниеносной быстротой. Тимуш, Гриша и я расселись в ожидании обеда. У каждого из нас на лице было написано:« Эх, есть хочется! Скорей бы уж!»

Проша появился в дверях комнаты с широкой эмалированной миской. Над ней струился теплый парок. Едва он поставил миску на стол, как вое потянулись с ложками к горячему вареву.

— Минуточку! — остановил нас Проша.— А про сметану забыли? Сейчас заправим!

— Не тяни, ради бога! — простонал Гриша.— Я скоро помру с голоду!

Проша принес с кухни сметану, зачерпнул полный половник и разболтал в миске. Наш суп стал белым, как молоко.

— Ну,— выдохнул Проша.— Навались!

Никто не заставил себя ждать. Ложки почти одновременно исчезли в белесом наваре. Боясь обжечься, каждый старательно дул. Первым отправил варево в рот, конечно, Кируш. Глянув на него, я замер. Лицо у Кируша стало такое, будто он съел не ложку супа, а дегтя.

— О-ох! — вдруг выдавил он из себя и швырнул ложку на стол.

Следом за ним это же сделал Гриша. Проша с удивлением уставился на них.

— Что, а? — только и выговорил он.

— А ты попробуй, повар! — сказал Гриша.— Не пробовал еще?

Проша прихлебнул варево. Лицо его стало растерянным, даже жалким.

— Опять не вкусно! — сказал он.— Немного даже горчит…

— Не вкусно! — яростно повторил Кируш.— Не то слово! Я такого пойла за всю свою жизнь не пробовал!

— Погодите,— развел руками Проша.— Но ведь варили-то вмесю!

— А руководил кто? Ты! — заявил Тимуш.

— Только время зря потеряли!— махнул рукой Кируш, поднимаясь из-за стола.— Знал бы, не возился…

— Да-а, Проша,— протянул Гриша.— Что ни говори, а не вышло у нас с этим супом. Конечно, время жалко! Уроки еще делать надо. А уже стемнело.

— Айда по домам, братцы! — заявил Кируш.— А есть, честное слово, хочется. С утра росинки не держал!

Проша сидел за столом, понурив голову. При каждом нашем выкрике у него уши словно огнем вспыхивали. Вдруг он вскочил, схватил миску со злополучным супом и выбежал на кухню. Слышно было, как с великим шумом он опрокинул содержимое в чугун.

— Что это он, а? — удивленно спросил Кируш.

Я видел, как Проша подскочил к вешалке, нахлобучил шапку, потом подхватил чугунок и, толкнув дверь ногой, выскочил в сени…

— Наверное, поросятам пошел выливать,— предположил Гриша.

— Эх, наварили бы лучше картошки! — вздохнул Тимуш.— И с солью, да так поели бы! А то столько добра пропало…

— Постой! — вскинулся вдруг Гриша.— Как ты сказал? С солью? Ну, конечно! Про-ша! Проша-а! — закричал он, выскочив из-за стола.— Ах, шуты гороховые! Понимаете? Посолить надо было! Соли и не хватало! Про-оша!

Мы бросились за ним во двор. Но было уже поздно. Проша стоял, опустив голову, возле деревянной старой колоды, у которой теснились, аппетитно чавкая, обжигаясь, и повизгивая, поросята. Им наш суп пришелся по вкусу!

Гриша вздохнул, обнял Прошу за плечи.

— Не унывай. Все бывает! В другой раз такой суп сварим, будь здоров!

Попрощавшись, мы двинулись со двора. Хмурый и невеселый Проша провожал нас. И вдруг у самой калитки Тимуш воскликнул:

— Ребята! А как же книга? Про Африку, путешественников?

— Нет уж! — с мрачной настойчивостью подтолкнул его Кируш.— Домой! С меня хватит! В другой раз, на сытый желудок придем смотреть твою знаменитую книгу.

…Слух о наших злоключениях с супом мгновенно распространился по деревне и дошел до школы. Смеялись над нами так, хоть в подпол прыгай.

С той поры у нас в деревне, когда кто-то работает шиворот-навыворот, о нем говорят: «Не Прошкин ли это суп?» 

Братишка Керкусь моложе меня на два года. И учится он двумя классами ниже: я — в пятом, а он — в третьем. Керкусь очень похож на маму: такие же черные волосы, нос прямой, на лице ни одной веснушки — чистое-чистое! Его лицу любая девочка позавидует. От того, что он вылитый мама, люди говорят: «Счастливым будет этот ребенок!» Наверное, и вправду счастливый. Никогда не болеет, всегда весел.

А мне вот не везет. То в школе одни неприятности сыпятся, то болезни всякие одолевают. Наверное, нет на свете такой болезни, которой бы я не переболел. Чаще всего с горлом мучаюсь. Мама говорит: «Это у тебя гланды. Холода они не терпят. Поэтому ты часто болеешь ангиной». И что это за «гланды» такие? За что они ко мне пристают? Эх, слишком я слабенький, болезненный…

Весна нынче пришла ранняя, бурная. Солнца — хоть отбавляй! Весь апрель ходим в школу без пальто. Жарко. Почки раскрылись на деревьях, трава взошла — молодая, зеленая, словно бархат.

Вчера возвращались из школы, решили искупаться. Вода холодная, как лед. Дух захватывает! Но все плескались до тех пор, пока губы не посинели. Я, конечно, тоже купался. И Керкусь. И что же? К вечеру у меня — жар, температура — тридцать восемь! А Керкусь — хоть бы хны! Ходит, песенки напевает.

Мама всполошилась. Напоила меня горячим молоком с медом, чаем с малиной, уложила в постель. У постели на стуле сладости поставила. А мне в горло ничего не лезет. Только пить хочется.

— Кушай, сынок, пей, иначе не поправишься,— умоляет меня мама, чуть не плача.

Но я в ответ только головой мотаю. И мама невольно отходит от меня.

Керкусь вернулся из школы как обычно жизнерадостный. Долго вертелся вокруг стула со сладостями, как котенок вокруг горячей каши. Особенно пристально косился он на конфеты и пряники.

Кружил, кружил и ни с того ни с сего вдруг стал охать и ахать, стонать и хныкать.

— Вот напасть! Ты, Керкусь, часом, не заболел ли тоже? — испугалась мать.

— Конечно, захворал. Голова страшно болит, будто ее буравом сверлят,— едва не плача застонал Керкусь.— По дороге чуть с ног не свалился…

— Может, ты от Михася заразился? — с сомнением сказала мама, торопливо разбирая постель.

— Не знаю… Если у него болезнь заразная, куда она еще может пойти? Конечно, на меня прыгнула…

Мама уложила Кернуюя под ватное одеяло. И тут же пряники и конфеты перекочевали к брату.

— На-ка вот, отведай пряник, ешь, с утра не кушала проголодался, небось. Чайку попьешь с малиной, пропотеешь, хворь как рукой снимет,— суетилась мама.— Ох, и откуда берутся на вас, сердешных, болезни. У других дети как дети — босиком по снегу бегают и то никогда не болеют…

Керкусь слушал ее да постанывал. Но, завидев сладостей, он тотчас же поднялся, схватил пряник, кряхтя как столетний старик, принялся уплетывать его за обе щеки, запивая горячим чаем.

Съел Керкусь все, что было поставлено на стул. Подмел крошки, накрылся одеялом, утихомирился и вскоре сочно захрапел.

А мама ходит на кухне и бормочет под нос:

— Вот ведь незадача! Оба свалились… Эпидемия что ли какая началась. Из школы здоровый пришел, а тут — на. тебе, заболел!

Под ее бормотанье и храп Керкуся я задремал. Много, ли, мало ли времени прошло — проснулся от стука. В сенях скрипнул дверь, протопали шаги, кто-то вошел в избу.

— А вот и я! Можно к вам? — раздался веселый мужской голос.— Нуте-с, кто у вас болеет, кто не болеет? Больного излечим, здорового покалечим…

— А-а, проходите, проходите, пожалуйста,— засуетилась мама. Она быстро обмахнула передником табуретку и поставила ее к столу, предлагая доктору сесть.— Да вот, что-то случилось с моими сорванцами. Оба слегли. Откуда эти болезни заявились в дом? Лучше бы я сама вместо детей захворала.

— Было бы хорошо, если бы болезней на свете совсем не было,— деловито ответил доктор.

Пожилой врач, с черной бородкой, в очках, открыл свой чемоданчик и поставил мне градусник. Потом достал резиновую трубку и начал меня прослушивать. Вначале велел не дышать, а затем — напротив — дышать глубоко. Я закашлялся. Доктор простучал мою грудь и спину пальцами, вздохнул и как-то печально сказал:

— Н-да, молодой человек, у вас воспаление легких! Где это вы так застудились?

— Господи! — ахнула мать.— Не чаяла, не гадала. И школу теперь пропустит. Что делать-то, доктор?

— Лекарство дадим, уколы сделаем… и выздоровеет! — спокойно ответил доктор, будто у меня была пустячная простуда.

«Какой странный доктор. Только бы ему колоть… — беспокойно подумал я.— Без уколов нельзя что ли вылечить? Лучше самое горькое лекарство пить…»

— Так, так… — сказал доктор и пересел к Керкусю. — Посмотрим, что здесь…

Керкусь заворочался под одеялом. Он, оказывается, уже не спал. Должно быть, шум его разбудил.

— Ну, дружочек, на что жалуемся? — также весело обратился к нему доктор. И потрогал Керкусю лоб, руки.— Давно заболел?

Мама объяснила. Доктор почесал бородку, еще раз потрогал лоб Керкуся.

— Так, так. Что же у тебя болит? — снова спросил он.

Керкусь, как мне показалось, смущенно отвел глаза.

— Все болит! — буркнул он.

Все? — весело удивился доктор. Он вдруг наклонился к Керкусю и спросил шепотом.— И мизинцы болят?

— Мизинцы? — растерялся Керкусь, но потом, поглядев на вытянутые пальцы, вздохнул.— Болят. Очень болят. Даже каждый волосок на голове болит, будто струны у гуслей дрожат.

— Так, так,— задумчиво повторил доктор, глядя на Керкуся.— Интересно. Что же это за болезнь? Наверное, что-то серьезное. А ну, братец, покажи горло!

— А у меня… это… Рот не открывается! — объявил Керкусь.

— Как не открывается? Ты же со мной разговариваешь? — удивился доктор.

— Только чтобы слово выпустить,— пояснил Керкусь.— А шире — не могу!

— Вот оно что! — понимающе кивнул доктор.— Мешает что-нибудь?

— Мешают,— ответил Керкусь, испуганно глядя то на меня, то на доктора.— Ланды.

— Что? Что?

— Ла-ан-ды! — по слогам произнес Керкусь.

— Может, гланды? — переспросил доктор.— Какие у нас в медицине водятся.

— Может быть,— все еще не сдавался Керкусь.— Мне все равно… Болячка не стоит того, чтобы ее правильно называли.

Все же, как не упрямился Керкусь, доктор его осмотрел. И в горло заглянул, сунув в рот чайную ложечку.

— Н-да,— озабоченно сказал доктор, вставая.— Оказывается, серьезная штука у тебя, молодой человек. Снимай рубашку! Снимай, снимай!

Керкусь понял, что сопротивляться бесполезно и подчинился. Доктор еще раз прослушал его, велел одеться и, больше не сказав ни слова, вышел с мамой на кухню. Там они о чем-то пошептались. Потом доктор вернулся, открыл свой чемоданчик и начал выкладывать его содержимое на стол.

— Вот что, дружок,— сказал он Керкусю.— Очень мне тебя жалко, но придется сделать укол.

Керкусь подскочил на постели, как ужаленный.

— А-а… без укола обойтись нельзя?!

— Никак нельзя! — развел доктор руками.— Медицина! Ничего не попишешь. Крепись! Раз заболел — значит, будь готов к лечению. Нужен укол!

Керкусь испуганно поглядел на маму, на меня, но промолчал. С тоскливым взглядом задрал рубашку. Признаться, услыхав про уколы, я тоже не на шутку струсил. Попробуй потерпи, когда тебя ткнут толстой металлической иголкой в спину!

К тому же доктор выбрал иглу толщиной, наверное, с шило и решительно направился к Керкусю. Тот от страха сунул голову под подушку.

— Э-э, какой же ты трусливый, дружок! — засмеялся доктор. Они переглянулись с мамой и улыбнулись.

— Если не сделать эту прививку сейчас,— сказал доктор, подняв высоко шприц,— то придется проводить курс лечения в тридцать уколов! А потому наберись мужества. Завтра я проверю твое состояние и решу: надо ли продолжать лечение или нет…

Керкусь, с ужасом посмотрев на иголку, перевернулся, на живот, закрыл глаза и тихонько заскулил:

— Ой, ма-ма!..

Я невольно вздрогнул: ох, уж эти уколы! Кто их только придумал! Его самого бы сто раз кольнуть, тогда он понял почем фунт лиха!

Очередь дошла и до меня. Я, хотя и почувствовал боль, но перенес ее легче, чем Керкусь. Я же мужчина, а не какая-нибудь козявка.

Последним был урок географии. В перемену я и Симуш сидели в классе и наспех читали заданное на дом. Вчера, конечно, нам на это не хватило времени. В эту минуту и заглянула старшая пионервожатая Надя.

— Ой, ребята! — обрадованно сказала она.— Хорошо вас застала! Есть задание. После уроков пойдете в первый «а» и займетесь с малышами. Ну, игру какую-нибудь придумайте или еще что. У них учительница заболела. Покуда ей найдут замену, вы их развлечете. Поняли? Значит, договорились?

«Не до игры нам»,— готово было сорваться у меня с языка, но Надя уже хлопнула дверью и исчезла. Кто-либо другой кинулся бы в коридор и догнал пионервожатую, придумал бы сто причин и отвернулся бы, но ни я, ни Симуш не двинулись с места, духу не хватило… Эх… сваливается же на наши головы всякая всячина…

Мы сидели и растерянно смотрели друг на друга. Что нам делать с этими «несмышленышами»? В какие игры играть? Тоже мне — задание! Что, они за клоунов нас считают?

Симуш с такой злостью грохнул по учебнику кулаком, что тот полетел с парты на пол.

— Не пойду! — решительно заявил он.— Что я, глупый?! Я не девчонка в куклы играть!

— А к директору ты не хочешь? А на совет дружины? Для объяснения причин? — ехидно осведомился я у него.— Пойдешь!

Симуш запыхтел, засопел обиженно, но промолчал. С отчаяния ткнулся лбом в парту. Затих.

— Слушай! — позвал я его.— Симуш! А не специально ли это подстроили? Может, проверяют нас, а?

Симуш поднял голову, удивленно посмотрел на меня.

— Как это… проверяют?

— А ты слово давал исправиться? Помнишь? Давал? То-то вот.

Симуш обеспокоенно заерзал на месте.

В этот момент в класс из коридора повалили ребята. Зазвенел звонок. Катюша, проходя мимо, остановилась.

— Что это вы такие кислые, будто щавель ели? Случилось что? — спросила она.

— Ничего,— буркнул Симуш.— По «пятерке» получили!

Катюша фыркнула, прошла на свое место.

Симуш задумчиво уставился в потолок. Я толкнул его локтем, но Симуш не обратил на меня внимания. Тут в класс вошел учитель и Симуш, очнувшись, уткнулся в учебник. Раскрыл книгу и я, но как не вчитывался в написанное, смысл его не доходил до сознания. «Ну и влипли мы в историю,— думал я.— Как бы от нее отвязаться?»

По-моему, Симуш был занят теми же мыслями, потому что учебник праздно лежал перед ним, а сам он, нахмурившись, водил по парте пальцем.

Я хотел было наклониться к Симушу, но учитель заметил это и недовольно посмотрел в мою сторону. Пришлось сделать вид, что мы сидим спокойно. Тут-то Симуш нашел выход. Через некоторое время он подвинул мне скатанную в комок записку. «Михась,— писал он корявыми, пляшущими в разные стороны буквами,— может, этих человечков в футбол поучить играть? Пусть бегают как собачки, высунув язык. Надолго запомнят».

Я отрицательно покачал головой. Потом вырвал из тетради страницу и нацарапал ответ: «А девочек куда деть? Их ведь в футбол играть не заставишь?»

Симуш почесал в затылке. И написал другую записку. Девочек он предлагал сделать зрителями. «Ты будешь ими руководить,— писал он.— По твоему знаку они будут кричать: «Шайбу! шайбу!» Меня это разозлило. Смотри-ка! Он будет тренером, а мне возись с девчонками. И я послал ему записку с отказом. Симуш немедленно ответил. Словом, у нас развернулась активная переписка. Вырванные из тетрадей страницы трещали как пулемет. Мы так увлеклись, что даже и не заметили, как учитель очутился у нас за спиной.

— Дайте-ка мне ваши письма! — прозвучал вдруг его голос над моей головой.

Скомкав записку в кулак, я обернулся. Петр Владимирович стоял, протянув ко мне руку. Как не хотелось, но пришлось выложить злосчастные «письма».

— Останетесь после урока оба! — сказал он холодно.— Разберемся, что у вас тут происходит.

Он вернулся к карте и продолжил объяснение новой темы. Кто-то на задней парте хихикнул. Наверное, Кируш-Длиннуш. Больше некому.

Я сидел вконец расстроенный: заработал еще одно замечание. И это называется — исправились! Снова предстой г неприятный разговор с классным руководителем и наверняка, дома с родителями. Я покосился на Симуша: «А все из-за тебя! — со злостью подумал я.— Выдумал эти записки! И к первоклашкам не попадем. Будет завтра на орехи от директора и от пионервожатой!» Если бы не урок, ей-бо-гу, дал бы Симушу затрещину. Не посмотрел бы, что друг!

Но вот затренькал долгожданный звонок. Ребята мигом повскакали с мест. Первыми выскочили Тимуш и Кируш. Кому охота задерживаться! Первые весенние дни, на улицу так и тянет. Солнце, веселое журчание ручьев. Я даже зажмурился, представив себе эту картину.

Мы молча ждали, когда учитель обратит на нас внимание. А он между тем не торопясь записывал что-то в классном журнале, убрал его в портфель, щелкнул замочком. Но сам не спешил. «Эх, эти учителя! Шли бы поскорее домой… Неужели им не жалко время тратить на нас после уроков».

— Так-та-ак,— поглядел он на нас.— Скажите, пожалуйста, что это была за переписка?

Симуш и я не проронили ни звука. Мне стало как-то неловко.

Петр Владимирович стал развернутые скомканные листки и читать:

— Хм, так я и подумал,— пробормотал он возмущенно.— И на уроках у них одни игры в голове.

Петр Владимирович расправил бумажки, сложил в кучу и поднял на нас свои большие синие глаза. Взгляд у учителя был холодный и пронзительный.

— Ну, объясните,— сказал он неторопливо,— что это у вас за директивы?

— Это вдохновители для первоклашек… — неожиданно пробурчал Симуш.

— Что-что? — удивился Петр Владимирович.— Что еще за «вдохновители»? Толком объясните!

— Вожатая велела нам веселить первоклашек играми,— вмешался в разговор я.— Вот мы и решили написать вдохновители…

— Что за галиматья? — возмутился Петр Владимирович.— Это вы сами придумали?

— Нет… вожатая велела,— сокрушенно вздохнул яу опустив голову.

— Писать во время урока? — еще более удивился Петр Владимирович.— Что вы говорите! Никогда этого быть не может.

Тут я понял, что допустил ошибку и поспешно ретировался:

— Нет, не на уроке велела — после уроков,— сказал я второпях.

— Что велела?

— Играть… — вставил Симуш.

— Ага,— сказал учитель, словно поняв нас,— выходит, поэтому вы и играете во время урока?

— Нет, не играем,— в один голос ответили мы с Симушом вместе… — мы хотели договориться в какие игры будем играть. Об этом и вели переписку.

— Так давно и надо было сказать. А то… морочите мне голову, ничего понять невозможно. Надо уметь всегда ясно излагать мысли. В мутной воде рыб не видно.

Петр Владимирович, решил больше нас не задерживать, пожурил и отпустил. Мы помчались к корпусу, где обучались первоклассники.

Когда мы явились в первый «а», там царило подлинное уныние. Кто играл в «камушки», кто — в «прятки»… Известное дело, малыши не умеют играть коллективно, им нужны «организаторы».

Симуш сразу оценил обстановку и свистнул.

— Несмышленыши! — заметил он с видом знатока.

— Вот именно,— подтвердил я.— Поэтому нас сюда и послали. Нужны организаторы! Вот и валяй!

Симуш и бровью не повел. Откуда только взялось, ума не приложу! Прокашлялся, похлопал в ладоши. Малышня, разумеется, вытаращила, на него глаза.

— Дети! — важно начал Симуш.— Сегодня мы с вами… — И вдруг осекся и покрутил головой точно теленок, у которого застряла в горле картофелина. Потом он покосился на меня, потер яростно лоб, как это делал Петр Владимирович в затруднительных случаях, опять покашлял.— Мы с вами… — сказал он и снова замолчал, словно кто-то его ухватил за язык.

«Действительно,— подумал я,— что же мы будем с ними делать? Ведь, на уроке мы так и не успели решить, на какой игре остановимся! Помешал Петр Владимирович…»

Тут меня осенило, и я сделал ему знак: растопырил три пальца, а потом один закрыл рукой, будто срубил его. Так я предлагал Симушу известную игру — «Третий-лишний». Но Симуш меня не понял. Он нахмурился, как бы спрашивая: что там у тебя, скажи по-человечески? Я снова показал на пальцах. Симуш нетерпеливо мотнул головой и вновь сделал «страшные» глаза: не понимаю, мол! Мы увлеклись этой жестикуляцией и не заметили сразу, что за нами любопытством следят малыши. Очевидно, они приняли наши переговоры за какие-то фокусы. Поначалу тихонько захихикали девочки, а потом визгливо и неуверенно начали смеяться и мальчишки.

Мы удивленно уставились на них.

А какой-то белобрысый малец, громче всех смеявшийся, деловито спросил:

— Михашш, это шпектакль вы нам покажываете?

Я тотчас же узнал в нем братишку тощего Тимуша. Звали его Санюк. Черные бусинки его глаз задорно блестели. Все вышло так забавно, что я тоже рассмеялся.

— Нет, Шшанюк,— сказал я ему, точно так же произнося вместо «с» — «ш», не шпектакль, игру шобираемшя покажать!

Весь класс дружно рассмеялся. Вот тебе и на! Не такие уж они несмышленыши, оказывается. Быстро соображают, что к чему.

Санюк смутился, покраснел и отошел в сторону. Я не стал ждать, когда Симуш объявит игру, и решил взять на себя инициативу.

— «Третий-лишний» знаете? — спросил я у ребятишек.

— Не знаем! — так же дружно закричали они, весело улыбаясь.

Симуш, услыхав мое предложение, облегченно вздохнул. Лицо его просияло, и он тут же энергично принялся за дело. Выстроил малышей попарно и сказал:

— Ребята,— мы вам сейчас покажем эту игру. Михась будет «водить». Он побежит за мной, а я — от него! Если я вдруг остановлюсь перед тобой,— обратился он к Санюку,— твой напарник должен убежать, чтобы Михась его не догнал. Если Михась догонит, то он станет «водить». Поняли? Нет? Ну, ладно, тогда смотрите.

— Погоди! — остановил я его.— Почему я должен «водить»? А не ты?

— Я хочу, чтобы ребята все поняли,— ответил Симуш.

— А если ты «водить» будешь, они не поймут что ли? — удивился я.

— Ты плохо бегаешь,— невозмутимо заметил Симуш.

— Я?! Ну, мы еще посмотрим! А ну, догоняй! — скомандовал я ему и бросился бежать по кругу.

Симушу ничего не оставалось, как припустить за мной. Само собой разумеется, что я решил его подразнить. Мы пробежали один круг, второй. И тут я не успел увернуться в сторону, Симуш — хлоп!— стукнул меня по плечу.

— Ну! Что я говорил? — крикнул он.— Води!

Я попытался изловчиться и достать его, но меня понесло в сторону, и я сбил двух каких-то мальчуганов.

— Ах, так! — не обращая внимания на их рев, заорал я.— Ну, держись! Еще посмотрим! Мы еще посмотрим, черт побери, кто кого!

Я помчался за Симушом. Но как я не старался, достать его мне не удавалось. Симуш увертывался, как вьюн. Один раз, когда я уже почти дотянулся до него, он вдруг резко присел, и я с размаху сгреб пару малышей, которые с визгом покатились со мной по полу. Я стукнулся обо что-то коленкой, но, превозмогая боль, вскочил и снова ринулся за Симушом.

— А? Что? Достал? — кричал он, несясь вприпрыжку, как козленок.— Что, съел?

— Я-то? — свирепел я.— Да я тебя… В два счета!

— Мало хлеба ел! — незамедлительно откликнулся Симуш. И вдруг юркнул в центр круга.

Очертя голову, я повернул вслед за ним и попутно сшиб еще двоих. Но я уже ничего не видел и не слышал. Мы вошли в такой азарт, что принялись носиться, нарушая все правила и порядки. В тот момент, когда я старался пересечь дорогу Симуша и вцепиться в его плечи, он хватал кого-нибудь из безвинно стоящих малышей и толкал их мне навстречу, а я, конечно, сносил их с ног, как паровоз. Кончилось все тем, что малышня с перепугу бросилась удирать от нас во все стороны, натыкаясь друг на друга и вопя во весь голос.

В конце концов, я догнал Симуша и хлопнул его по плечу. Он молниеносно развернулся и помчался за мной. Потом я опять бегал за ним. Под конец мы перепутали, кто кого должен догнать, и непрерывно колотили друг друга по плечу.

— «Води»!

— Нет! Ты «води»!

— Нет — ты!..

Вдруг какой-то звук остановил нас. Мы оглянулись. В дверях стояли директор школы, пионервожатая и учительница младших классов и с ужасом взирали на все происходящее.

Часть мальчишек и девчонок забрались на подоконник и ревели во весь голос. Другие сидели верхом на дальних партах и занимались тем же самым, а в коридоре толпилась другая половина первого класса «а» и испуганно заглядывала в дверь. Светловолосая девочка держала на лбу какого-то малыша пятак.

— Что здесь происходит? — спросил директор.

Лично я лишился дара речи. А Симуш смущенно потупился и едва слышно произнес:

— Играем…

— Что, что?! — возмутился директор.

— «Третий-лишний». Игра такая есть,— пролепетал Симуш.

— Ну и ну! — выдохнул директор и повернулся к вожатой.— Ну и ну! И это называется — «развлечь»? Так, братцы, не пойдет. Отправляйтесь-ка вы по домам, а завтра прошу ко мне в кабинет. Там мы и выясним наши отношения.

Мы пулей вылетели из класса, устало уселись на ступеньках школьного крыльца. Симуш отдуваясь, вытер влажный лоб. Я посмотрел на оголенные ветки школьных берез и тоскливо проговорил:

— Что-то будет!

Симуш тяжело вздохнул.

— Вот тебе и «третий-лишний». Сами из-за этой дурацкой игры лишними стали.

Домой мы шли понурив головы, думая о завтрашней встрече с директором школы.

Едва начались летние каникулы, отец меня запряг в дело. Хоть бы денек позволил поболтаться, нет — и рта раскрыть не дал:

— Пойдешь корову пасти! — сказал он строго.— Гулянкой сыт не будешь.

«А Керкусь на что! Он уже не маленький. Это дело в самый раз по нему!» — подумал я, но сказать вслух не решился. А отец словно бы прочитал мои мысли и так глянул, что отшил у меня всякую охоту разговаривать. Папаня у нас крут. Терпеть не может бездельников. Во всяком случае, на эту тему лучше с ним не спорить. «Я тебе задание дал! — скажет.— Выполняй. Точка». Я его знаю!

Всякий, кто хоть как-то отлынивает от работы, для отца — личный враг. Сам он от зари до темна — на работе и к другим относится с той же меркой. Если говорить начистоту, мне даже нравится в нем это. Я втайне горжусь отцом. В колхозе о нем добрая слава идет. Даже районная газета о нем писала. А отец, бывало, улыбнется и скажет: «Это хорошо, когда за работу хвалят. Плохо, когда ругают». Поэтому отлынивать от дела не гоже.

…Мать подняла меня чуть свет.

— Михась, а Михась! Пора. Милуша давно ждет у крыльца. Ну же, вставай!

Я пробормотал спросонья:

— Ладно, мам. Окажи, пусть идет. Я догоню! — И перевернулся на другой бок.

Мама засмеялась:

— Кому сказать? Корове?

Тут я проснулся окончательно и сел на кровати. В доме было тихо. Керкусь сладко посапывал на своей койке. Я вспомнил о том, что мы с Симушом договорились пойти на рыбалку, и приуныл.

— Торопись, сынок. Торопись! — сказала мама.— Отец уже ушел. А одну Милушу я выпускать не могу. Забредет чего доброго в чужой огород или на колхозное поле! Достанется нам тогда с тобой от отца!

Я тут же вскочил на ноги, словно во мне пружина сработала. Выглянул в окно. Светало. Туман полз от реки. Где-то блеяли овцы, мычали буренки. Звенело ведро у колодца. Солнце даже не взошло! Бр-р,— передернул я плечами. Чего хорошего бродить по холодной росе! И куда это меня гонят из дому так рано. Свет не померкнет, если я выйду попозже. Или боятся — травы не останется? Да куда она денется. Сегодня кончится, так завтра взойдет. Эх, беспокойный народ родители!

Я вышел на крыльцо. Милуша, увидев меня повернула морду и коротко промычала, и принюхалась ко мне, раздувая ноздри. А глаза ее, как мне показалось, смотрели с укором: и чего, мол, возишься?

— Ладно. Подождешь,— сказал я корове.— Впереди целый день. Что тебе, мало?

В сарайчике беспокойно повизгивали поросята. Закричал петух, и было слышно, как куры с шумом слетели с насеста. Все просят есть, всем кормиться надо.

Я опять поежился. Зябко! Ступеньки крыльца были влажными от росы, будто ночью их окропил дождь. От ведра, висящего на шесте, пахнет парным молоком. Из летней кухни валит дымок, там мама, должно быть, готовит завтрак. Сама она у колодца звякает ведрами.

Я сделал физзарядку, тщательно умылся и почувствовал себя бодрей. Мама позвала меня завтракать. На столе в алюминиевой миске дымила парком яшка[6]. На лавке лежала кожаная сумка, в которую мама уложила яички, бутылку с молоком, хлеб. Для меня. На весь день.

Когда я вывел Милушу со двора, над лесом высунулся багровый ободок солнца. Деревья будто сразу повеселели. Дальние вершины гор одели желтые шляпы. Дома стояли облитые розовым светом, красивые и нарядные. Сверкали росинки на траве, нежно белели березы. Через дорогу легли длинные тени. В тяжелой влажной пыли купались воробьи, беспрестанно чирикая. На верхушках ветел важно расселись грачи и галки. Иногда срываясь оттуда, поднимая крик, они тучей носились над полем, огородами, потом снова облепляли ветки. Из леса слышался голос кукушки. Незаметно для себя я залюбовался летним прекрасным утром, жадно вздыхая свежий пахучий воздух.

Накинув на рога веревку, я повел Милушку мимо деревенского луга, тянувшегося до самого леса. Луг раскинулся на версты три, весь в полевых цветах, словно огромный пестрый ковер, он под утренними лучами так и переливается красками.

Мягкими толстыми губами Милуша тянется к пахучей траве. Уж так ей не терпится! Но я не пускаю. Пасти скотину на лугу запрещено. Если заметят, сразу оштрафуют!

Милуша обычно пасется на склоне Красного Яра. Его надвое разрезает глубокая расщелина. По весне на дне оврага бурлят вешние воды, летом ручей пересыхает. Трава на склонах растет не очень густая, но других пастбищ возле деревни нет.

Вот здесь пасут скотину те, кто не пускает в общественное стадо. Некоторые привязывают коров к кольям и деревьям и уходят, оставив животных на целый день. Но сейчас никого еще не видно. Лишь одна чья-то пеструшка уминает влажную от росы траву.

Милуша жадно набрасывается на траву, а сам я ложусь на спину и смотрю в небо. «Неужели весь день придется таскаться по оврагу? — с тоской думаю я.— Вот скука! Корове-то все равно: одинока она или нет? Она все лето готова здесь пастись, лишь бы трава была. Другое дело — человек… Ходи по пятам коровы — вот и вся работа! Симуш, наверное, уже рыбачит. Таскает карасей из пруда. До чего интересно ловить на удочку! А ты тут — сиди!.. Разве это жизнь? Судьба — индейка, а жизнь — копейка. Кто это сказал?» — начинаю я вспоминать.

Милуша звонко хрумкает над ухом и мешает думать.

— А ну, пошла! — кидаю я в нее сухим прошлогодним кизяком.

Корова сердито отмахивается хвостом и не обращает на меня внимания. Челюсти ее работают ровно, однообразно.

Я опять поднимаю глаза к небу. И вдруг краем глаза улавливаю в нем черную точку. Это — коршун. Он — высоко, высоко и порой, кажется, будто висит на одном месте. Потом сваливается на крыло, стремительно скользит и вновь замирает. Хорошо коршуну! Хочет — в одну сторону летит, хочет — в другую. Свобода! И впрямь говорится: вольному — воля… Я грустно вздыхаю. И, наверное, как у многих людей, появляется и у меня завистливая мысль: эх, мне бы крылья! Полетел бы сейчас, куда глаза глядят! Посмотрел бы, как земля сверху выглядит, как другие города стоят, деревни, где какие реки текут, озера. Здорово!

— Эй, Михась! — кричит кто-то.— Корова-то твоя где? Не видишь, на луг пошла!

Я вскакиваю на ноги. Вглядываюсь: ба! Симуш! Ведет за собой свою комолую буренку. И его, стало быть, «запрягли»! Значит, не одному в овраге день коротать! А с Симушом. Бывает же такое!

Скрывая радость, я поспешно загоняю Милушу обратно в овраг.

— А я думал, ты на рыбалке! — говорю ему.

— Не вышло,— сокрушенно вздыхает Симуш.— Погнали вслед за тобой.

— Не горюй,— утешаю я его.— Знаешь, я что придумал? Завтра погоним коров на пруд и удочки прихватим.

— Это ты здорово придумал! — оживляется Симуш.— Как это я сразу не подумал?!

Мы устраиваемся на траве и принимаемся за неторопливый разговор. Коровенки наши ходят рядом. Солнце уже высоко и вовсю пригревает. Нет, жить можно, уверяемся мы.

Не помню, сколько прошло времени, Симуш и я успели вздремнуть, как нас разбудил какой-то звук. Мы вскочили на ноги. Почти касаясь верхушек деревьев, из-за леса вынырнул маленький самолет, тарахтя, как швейная машинка, и вдруг, опустившись на луг, побежал подскакивая на выбоинах, словно пигалица.

Мы бросились со всех ног и вмиг очутились у самолета, похожего на «этажерку»! Крылья соединялись многочисленными подпорками. Ну, просто какой-то музейный экспонат! А все-таки — самолет! На наших глазах ведь летел!

Летчик с озабоченным видом возился у пропеллера.

— А-а, молодая гвардия!..— увидев нас, добродушно улыбнулся он.— Куда это вы собрались так рано? Уж не меня ли здесь поджидали?

— Не, дяденька. Мы коров пасем,— пояснил Симуш, показав рукой в сторону оврага.

— Вот что! — весело сказал летчик.— Выходит, рабочий класс? Похвально, похвально.

— Дяденька… а вам не страшно летать? — спросил я.

— Садись, узнаешь,— весело сощурился летчик.

— Я один не могу… Я тут… с другом,— покосился я на Симуша. Тот от неожиданности побелел и отступил шага на два…

— Ну его, этого самолета,— заикаясь сказал он.— У него своих дел, у самолета, хватит без нас. Говорят, он лес опыляет против комаров…

— Трусишка ты, Симуш,— съязвил я.— Люди приглашают, а ты стоишь как столб. Дают — бери, бьют — беги.

— Ты погляди лучше. Самолет вон какой древний. Того и гляди — развалится. Не пойду.

— С чего ты взял, что он древний? — возмутился летчик.— На нем можно хоть куда улететь! Малость забарахлил, сердешный. Так я уже поправил его. Теперь на нем запросто можно добраться хоть до Парагвая, хоть до Уругвая.

Летчик закрыл какую-то крышку, вытер руки ветошью и усмехнулся:

— Ну как? Полетим?

Я оглянулся на Симуша. Он стоял словно столб. Губами шевелит, силится что-то сказать и — не может.

— Ладно,— поглядев на нас, сказал летчик.— Желание есть — садись! Я ждать не могу. Мне, друзья, лететь нужно. Мы здесь не на прогулке. Поля подкармливаем удобрениями…

Он отвернул рукав, глянул на часы и полез в кабину.

— Дядя, а дядя! И вправду можно? — опомнился я.

— Раз сказал — значит, все! — ответил летчик.

Я не заставил себя упрашивать. В два счета вскарабкался на крыло, и вслед за летчиком взобрался в кабину. Симуш не трогался с места. Летчик поглядел на него, засмеялся и начал что-то делать на приборной доске.

Мне никак не верилось, что я сижу в кабине самолета. Вдруг у меня мелькнула тревожная мысль: «Может, не надо? А вдруг упадем? Что тогда будет с мамой? Она не переживет!» На душе у меня заскребли кошки. «Что делать? — заволновался я.— Может, обратно слезть?»

В этот момент мотор зачихал, зафыркал, затарахтел. Пропеллер крутанулся — раз, другой, затем быстрее, стремительнее и превратился в блистающий яркий круг. Трава под упругим ветерком волнами побежала от самолета.

Веселый летчик обернулся ко мне и подмигнул:

— Порядок!

Я испугался, что мы сейчас взлетим и закричал Симушу:

— Ну, что же ты? Садись! Потом пожалеешь!

Мой крик словно подстегнул его. Заслоняясь от ветра, он кинулся к самолету. Летчик свесился, подхватил его за руки, и не успел я глазом моргнуть, как Симуш оказался рядом. Летчик велел нам пристегнуться к сидению. Повернулся назад, оглядел нас, опустил на глаза черные очки и спросил:

— Готовы?

— Готовы,— ответили мы сипшими от волнения голосами.

Засмеявшись, летчик задвинул над нами стеклянный колпак и уселся на место. Мотор заревел еще сильнее. Самолет начал трястись, как в лихорадке. Мы сидели ни живы ни мертвы. В груди так все и захолонуло. Симуш с такой силой вцепился в мою руку, что я сморщился. Но руки не отнял. Вдвоем, даже в случае беды, было бы веселее, легче.

Вскоре рев пропеллера изменился: от него доносился такой свистящий звук, что у меня тут же заложило уши. Я закрыл их ладонями. Не помогало! Оглянулся на Симуша. А он сидел, разинув рот, словно ему не хватало воздуха. И, не мигая, смотрел вперед. Лицо у него было бледное, испуганные глаза лихорадочно блестели.

— Ты что? Как граченок рот раскрыл? — крикнул я ему.— Страшно?

Но Симуш меня не расслышал. Только посмотрел на мой рот и зачем-то кивнул головой. Тогда я ему показал жестами. Симуш догадался. Он крикнул мне в самое ухо:

— Так надо! — и еще шире раскрыл рот.

Я удивился: «Что, значит, надо? Свихнулся он что ли?» Симуш, наверное, по моему лицу сообразил, что я ничего не понял и опять стал кричать в ухо:

— Так артиллеристы делают! Чтобы не оглохнуть!

— А ты откуда знаешь? — заорал я в ответ.— Ты же не артиллерист?

— Дед воевал. Он рассказывал. Они всегда при выстреле рот открывали!

Конечно, я ему не очень поверил. Симуш соврет — не дорого возьмет! Но дед у него, верно, воевал. Может, и не врет? Решил попробовать. И, отвернувшись от него, открыл рот. И в самом деле, гул мотора не так назойливо звучал в ушах. Полегче стало.

Тут самолет тронулся.

Набирая скорость, он помчался по лугу, тряхнув нас раз, другой, и вдруг плавно поплыл, отдаляясь от земли. Деревья, трава быстро уходили вниз.

Мы оба прилипли к стеклу кабины. Земля отступала все быстрее и быстрее. И вот уже деревья — такие огромные и высоченные на земле — превратились в маленькие веники, воткнутые в землю. Вот ржаное поле, точно затянутое желтеющим пологом. Голубой лентой вьется наша речка Сорма. А огромный лес, который тянется вдоль ее левого берега, похож на зеленый поясок. На правом же берегу — ровные квадраты полей и лугов. Надо же! Я даже никогда не думал, что наша земля расчерчена так строго, точно в тетрадке. Какая красота! Скрытые белесой дымкой, уходят в необозримую даль массивы лесов, полей, стоят деревушки, будто собранные из спичечных коробков. До чего же наш край красивый, привольный! Мы никогда не догадывались об этом.

Я оглянулся на Симуша и вдруг увидел, что с ним творится что-то неладное. Он скорчился, побледнел, глаза его выпучены. Руками вцепился в сиденье, даже пальцы побелели.

— Что? Что о тобой? — прокричал я ему.

— Не могу! Мутит! — сморщился Симуш.— Скорей бы на землю!

Я посмотрел вниз. Мы пролетели над лесом. «Разве тут сядешь,— подумал я.— Самолет ведь не птичка, на ветку не опустится!»

— Потерпи, Симуш,— начал я уговаривать друга.— Ну, немножко! До посадки.

В этот момент самолет резко нырнул вниз. Я поначалу даже испугался: не случилось ли чего, не падаем ли? А Симуш закричал, голову запрокинул, глаза закрыл, ухватился за меня что есть силы.

— Ой, умираю! Не могу! — застонал он.— Пусть хоть как-нибудь сажает! У меня сердце с места стронулось… Не могу!..

Я не знал, что делать и совсем растерялся. Обнял его, прижал к себе.

— Терпи, Симуш, терпи, наверное, на посадку пошли,— успокаиваю я его.

Надо было как-то сообщить обо всем летчику, но как — я не знал. Я стал ему кричать, стучать по стеклу, но он меня не слышал. Мы летели все дальше и дальше.

— Дядя! Дя-ядень-ка! Товарищ летчик! — надрывался я, не переставая.

Симуш совсем раскис. Развалился на сиденье, глаз не открывает. Я перепугался и начал еще сильнее стучать. Летчик, наконец, обернулся.

— Плохо! Плохо ему! — начал я показывать на Симуша.— Сажай самолет! Симуш умирает! Боюсь!

Улыбка на лице летчика мгновенно погасла. Он нахмурился, закивал головой.

Самолет пошел вниз. В груди у меня будто что-то оборвалось и переместилось, пробежало по ногам, к горлу подкатила тошнота. Мне стало не по себе. Я еще сильнее прижал к себе Симуша. Он казался бесчувственным. «Что это с ним? Не умер ли он? — подумал я со страхом.— Эх, и зачем залезли в самолет!»

Земля стремительно приближалась.

Самолет будто стукнулся обо что-то, подпрыгнул, покачнулся и побежал по земле. Тут я обратил внимание, что бежит он по какой-то проселочной дороге. Радость охватила меня.

— Симуш, Симуш! — закричал я.— Земля! Сели!

Самолет остановился. Летчик выпрыгнул из своей кабины, сдвинул в сторону наш колпак. Сначала он помог выбраться мне. Затем вытащил Симуша, отнес его на руках подальше от самолета, положил на траву. Видно было, что он тоже перепугался. Лицо его было хмурое, озабоченное.

— Как? Все еще плохо? — спросил он Симуша.

Симуш приподнялся на руках, скривился.

— Тошнит очень,— пробормотал он.— Особенно там. Наверху! — показал он глазами на небо.— Теперь вроде ничего. Легче.

— Если только тошнит, это ничего! — обрадовался летчик.— С непривычки. И постарше тебя иной раз не выдерживают… А вообще, ты, молодец! — похвалил он Симуша.— Сдержался. Значит, еще можешь и летчиком стать. А что! Очень даже просто. Меня поначалу тоже, брат, пронимало. Пройдет!

Симуш в ответ слабо улыбнулся. Порозовел. Похвала ему пришлась по душе. Но потом опять сник.

— Где же мы теперь? — оглядываясь, спросил он и с недоумением посмотрел на летчика, потом на меня.

— В километрах двадцати от вашей деревни,— сказал летчик.— Эта дорога ведет к вам. Я летел вдоль нее.

— Двадцать километров!? — удивился Симуш.— Как же теперь доберемся? И коровы наши… Что с ними?

Тут и я вспомнил о Милуше. Сердце мое сжалось. «Ну и отчудили! Нас коров пасти послали, а не на самолете кататься! Не дай бог, забредут куда, поле потравят. Ох, и достанется нам!» — с тоской подумал я. Но промолчал. Не стал расстраивать и без того огорченного Симуша.

— Хотите, провожу вас? — предложил летчик.— Хоть до самого луга. Втянул я вас в историю. Что же делать? Двадцать километров для меня — раз плюнуть. Через три минуты будем на месте.

— Нет, нет! Я не могу,— испуганно замотал головой Симуш.— Лучше сто километров пешком пойду, ползком поползу, только не в самолет. Меня и так вывернуло. Если Михась хочет — пусть летит. Он пешком ходить не любит. Даже по пути в школу норовит уцепиться или за подводу, или за машину. Это он сегодня кашу заварил, а мне расхлебывать приходится,— холодно заметил Симуш.

Я не выдержал его взгляда и отвел глаза.

Летчик рассмеялся, похлопал его по плечу.

— Брось страх на себя нагонять! Все — позади! Может, попробуем? Даю тебе слово, во второй раз легче бывает.

— Не. Мы пешком пойдем! —сказал Симуш.— Вы не беспокойтесь, найдем дорогу. Не маленькие.

— Ну, глядите, ребята,— посмотрел на нас летчик.— Не думал, что такая оказия выйдет. Еще круг хотел дать и прикатить вас обратно на луг.

— Не надо,— вздохнул и я.— Спасибо вам! Доберемся.

Летчик потрепал мои волосы, вскочил на ноги и быстро эашагал к самолету. Вспрыгнув на крыло, он обернулся и помахал нам.

— Всего, ребята!

Симуш тихонько толкнул меня.

— Михась! Может, ты полетишь? Коровы-то... Пока доберемся…

— Молчи уж! — ответил я.— На дороге что ли тебя брошу? Семь бед — один ответ!

Мы помахали на прощанье летчику. Он уже сидел в кабине. Зарокотал мотор, поднялась с дороги вихрем пыль. Самолет дернулся, побежал по дороге и, оторвавшись, быстро набрал высоту. Сделав над нами круг, покачал крыльями и устремился вверх. И вскоре скрылся из глаз.

— Значит, покатались,— усмехнулся я.— Теперь двадцать верст пешком топай!

Симуш сидел на траве, уныло покусывая травинку. Но так и вскинулся, услыхав мои слова:

— А кто? Кто все это придумал? Давай, а то пожалеешь?!.— передразнил он меня.— Первый и полез! А теперь виноватых ищешь! Любишь кататься люби и саночки возить! Так-то…

Я махнул рукой и двинулся по дороге. Симуш плелся сзади и продолжал ожесточенно меня ругать. Но я на него не сердился. В конце концов, с кем не бывает? Я знал, что он отходчив и долго зла не держит. Так и случилось. Поравнявшись со мной, он зашагал рядом и иногда искоса, виновато поглядывал на меня. Мысль об оставшихся без присмотра коровах подстегивала, и я все ускорял шаг…

Огорченные тем, что все у нас в жизни не ладится, мы с Симушом надумали удивить всех. Решили заодно два дела делать: и коров пасти, и рыбу удить. Пусть наши родители знают, на что мы способны!

В это утро я встал рано-рано, взяв удилища и, ведя на поводу Милушу, направился к Паварнинскому пруду. «Нарыбачусь всласть покуда не явится Симуш, половлю…» — думал я про себя, убыстряя ход и торопя корову. Ловить рыбу вместе с Симушом — это тебе, брат, не репу с грядки драть. Лишь чуть-чуть поведет поплавок — друг начнет кричать, топать ногами, и от его воплей рыбы прочь уходят. Или он в рыбацком деле абсолютно не смыслит и не знает, что рыбы шума не любят, либо нарочно отваживает окуней и плотвы от моей удочки. Как бы там ни было, ты хоть лопни-тресни — и слушать не хочет. Ноль внимания! Возмущенный, я ухожу подальше от него, в сторонку. На тихом месте снова закидываю удочки и слежу за Поплавками. Только увидишь первую поклевку и быстро-быстро вздрогнет сердце, только не мигая уставишься на малюсенький поплавок-щепочку, вокруг которой бегут мелкие круги, только наклонишься вперед всем телом, готовясь подсечь, он тут как тут подлетает и, заметив дрожащий поплавок, начинает орать, краснея как рак, брошенный в кипяток:

— Дергай быстрее, дергай! Чего стоишь, как пугало!

И клев от его крика немедленно прекращается. Дергай, не дергай удочку — бесполезно. И какой дьявол несет Симуша в этот момент! Так бы и треснул его удилищем по спине!

В нашей деревне — два больших пруда. Один — в саду, другой — в Паварне. В колхозный сад, конечно, с коровой не пойдешь, туда и близко дед Степан не подпустит. А Паварнинский пруд — в верстах двух от села. Нужно только пересечь сумрачный лес. Рассказывают, что Паварнинский лес когда-то сгорел от молнии, и на его месте долгое время даже трава не росла. Но в последующие годы земля собралась с силами, покрылась мелкой травой и постепенно заросла елями, соснами, нежными березами.

В те годы глубокий лог посреди леса колхоз перегородил земляной плотиной. Собрались в нем паводковые воды, образовался пруд. Пустили туда мальков карасей и сазанов. По берегу распушился, расцвел лес. И Паварнинский пруд облюбовали заядлые рыболовы. Даже в самые жаркие летние дни он не пересыхал. Плотина и берег поросли зеленым дерном, а развесистые ели и молодые осинки надежно укрывали воду от палящих лучей солнца. За прудом расстилалась вольготная щедрая пойма. Богатейшие места для сенокоса! Коров туда пускать не разрешалось. Пасли их на другой стороне, в особо отведенных местах — на лесных прогалинах и просеках. За сенокосными лугами наблюдал и отвечал перед колхозом дядя Мигусь, тамошний лесник.

Поутру — тайком от Симуша — я собрался на Паварнинский пруд.

Отправились мы с Милушей в дорогу. Как не рвалась она по пути к свежей лесной траве, я ее понукивал и подергивал, не давал задерживаться. Лес мы, можно сказать, миновали быстро. И вот за деревьями блеснула вода. Вскоре вышли мы с Милушей к берегу. Корова притомилась, а с меня так и бежал пот. Но только выбрались на берег, я так и замер. Какая красота! Солнце уже вызолотило верхушки деревьев. Листва сверкала, точно обитая медью. Парок гулял над сонной водой, недвижной, чистой как зеркало. Стояла полная тишина. Казалось, что любой шорох слышен на другом берегу. Деревья точно умывались в воде. Посмотришь на их отражение, кажется, что растут кроной вниз. Голова даже кружится.

Стою я, очарованный этой красотой, а Милуша сзади дергает веревку, обиженно сопит. Ей природа — ни к чему! Корова — и есть корова. Ее к траве-мураве тянет.

Я Милушу пустил пастись, а сам побежал к воде. «Вот, благодать! Ни шума, ни гама. Половлю в одиночку!» — радовался я.

Выбрал местечко под кустом ивняка, буйно раскинувшегося над водой. Размотал леску, забросил в воду удочку и сел ждать. Вдруг слышу — всплеск! Поначалу я решил — рыба играет. Но на воде — никакого движения. Она чиста и ровна, как лед на катке. Только рядом из-под куста частые круги поплыли. Что такое? Выходит, там кто-то есть?

Я заглянул тихонько за куст и — ахнул. В тени, по другую сторону от меня сидел Симуш. Его зеленая рубашка так сливалась с травой, что сразу и не различишь? «Вот, человек! И когда он притащился? Ночевал что ли здесь? — рассердился я.— Никуда от него не скроешься! Что теперь делать? Не гнать же его, хотя меня так и подмывало подкрасться и треснуть его хорошенько. Надо же, испортил все настроение!

Тяжко вздохнув, я вернулся на место и стал следить за поплавком.

Поклевок не было. Поплавок неподвижно лежал на воде, Симуш за кустом тихонько выругался. Слышно было по всплеску, как он опять забросил удочку. Нервничает, видно. То и дело червя меняет. Терпения нету, вот и дергает удочку попусту.

Долго я так сидел. Ни одной поклевки. Тогда я решил сменить место, взял удочку и на всякий случай подсек. И тут произошло что-то странное. Поплавка совсем не было видно — ушел на глубину. А леска натянулась, как струна и что-то тяжелое рвало у меня из рук удилище. «Что же это такое? — дрожа от нетерпения, думал я.— Вот эта рыба!»

На миг леска ослабла, и я начал вытягивать из воды что-то засевшее на крючке. Несколько раз это «что-то» показывалось на поверхности, и я разглядел какое-то темно-зеленое тело. «Может, щука? — неуверенно предположил я.— Только как ее вытащить из воды? Леска тонкая, оборвется, не выдержит. А сачком не достану. Симуша, может быть, позвать? Э-э, столько шуму будет! — вспомнил я.— Ладно, как-нибудь оправлюсь».

Перебирая леску, я неосторожно встал на самый край обрыва, нога у меня подскользнулась, и я рухнул в воду. Вынырнув, я попробовал было встать на дно и тут же ушел под воду с головой. Я растерялся, вынырнул опять и, выплевывая воду, закричал:

— Симуш! Симуш! Держи удочку! Рыба!..

Симуш ринулся напрямик через кусты. Он бегал, суетился по берегу как угорелый и отчаянно хлопал руками. «Вот бестолковый! — разозлился я.— Пока он мечется, утонуть можно».

Бултыхая ногами и руками, я подплыл к берегу и, схватившись за ветки, выбрался из воды. Мокрая рубашка и брюки прилипли к телу. Я сразу подбежал к Симушу.

Оттолкнул его, нагнулся, отыскивая удилище, но… его на месте не оказалось.

Я так глянул на Симуша, что тот даже отшатнулся.

— Где удочка? Куда ее дел? — закричал я.

Симуш с недоумением смотрел на меня. И тут я увидел метрах в пяти-шести уплывающую удочку.

— Вон! Вон она! — закричал я, и как чумной снова бултыхнулся в воду.

Симуш только и охнул.

Мокрые брюки мешали плыть. Я чувствовал, что устаю. Но только стоило мне догнать удочку и протянуть руку — она отплывала от меня, словно напуганная.

Я оглянулся. Симуш стоял, разинув рот от удивления. Такое не часто увидишь! «Что делать? Плыть дальше? Не дотяну. Силы кончились. А вернусь — Симуш засмеет. Знаю я его! По всей деревне пойдут насмешки. Разве мало на свете языкастых? Одна Кетерук чего стоит! В школе проходу не дадут…». Все это мигом пронеслось у меня в голове, пока я раздумывал, что делать и глазел на Симуша.

Решил плыть дальше. Собрав последние силы, опять погнался за удилищем. Оно — от меня! Руки у меня одеревенели. Держаться на воде не оставалось больше сил.

К счастью, я обнаружил неподалеку полузатонувшее бревно. Подплыл к нему и ухватился за скользкую кору, чтобы перевести дух. Но размокшее скользкое бревно вдруг крутанулось и меня — словно кто-то потянул за отяжелевшую рубашку — утащило вглубь. Все это случилось так неожиданно, что я не успел и воздуха набрать. Вода полезла в рот, нос. Я забрыкал ногами и руками, но силенок было мало и всплыть не удавалось. «Все! Пропал!» — пронеслось у меня. Тут ноги коснулись дна, я с силой оттолкнулся и, как пробка, выскочил на поверхность. Подплыв к бревну, я ухватился за торец и тут только отдышался.

Симуш по-прежнему торчал на берегу и, казалось, с великим интересом наблюдал за происходящим. Тут меня такая злость взяла на него, что я мысленно поклялся его поколотить, как только выберусь на берег. Махнув на все, я решил возвращаться. Самостоятельно до берега я не добрался бы, это точно. И подталкивая впереди себя бревно, подгребая рукой, как веслом, я двинулся в обратный путь, выбиваясь из сил.

Солнце поднялось высоко, и его лучи почти отвесно падали на воду. Его блики слепили Симуша и, чтобы лучше видеть, он, прикрывая глаза ладонью, смотрел в мою сторону, словно капитан корабля. Мои злоключения с бревном развеселили его. И он начал меня поддразнивать:

— Давай, давай! Погоняй свою конягу!

«Погоди! — подумал я.— Доберусь до берега, я тебе покажу конягу! Человек чуть не утонул, а он радуется, остряк!»

Подогреваемый тайной местью, я усиленно греб. И случайно оглянувшись, увидел рядом с собой удочку. Ну в каком-то полуметре! Сердце у меня так и подпрыгнуло. Но едва я протянул руку, как коварное бревно опять вывернулось, и я снова зарылся в воду. «Фу! Опять воды наглотался! И верно, поспешишь — людей насмешишь!» — осудил я себя. И уже осторожно подгреб на бревне и схватил удочку. Рыба на крючке сразу стала биться и вырываться, но я крепко держал удочку.

Через некоторое время я добрался до мели, отпустил бревно и начал выбирать леску. Симуш сбегал за сачком, встал рядом со мной и напряженно ждал, когда появится рыба. Ее нужно было подхватить сачком еще в воде. Но, как всегда, он не выдержал и стал горячиться.

— Тяни! Тяни же! А то уйдет. Или леску откусит, чего доброго! Ну, что ты как медленно тащишь?

Но вот какое-то тело выплыло на отмель, Симуш ринулся вперед, подцепил ее сачком и выбросил на берег.

На секунду мы остолбенели. «Рыбина», кувыркнувшись в воздухе, и, упав на все четыре лапы, пучеглазо уставилась на нас. Черная лягушка! И огромная. Ей-богу, величиной с лапоть!

От неожиданности я так и сел на землю. Симуш хватился за живот и захохотал. От смеха у него даже слезы выступили.

— Ну и даешь! Вот это рыба! Ох-ох-хо! Знаменитая из нее получится уха! Не забудь ребят пригласить! А то они давно ушицы не пробовали.

Не помня себя, я схватил подвернувшийся камень и прицелился в лягушку. Но Симуш остановил меня.

— Стой! Не дури! Пусть живет, она же не вредная, даже наоборот… И к тому же, она и так пострадала.

Раздраженный донельзя, я уж было хотел и его стукнуть заодно, за все его старые проделки. На какое-то мгновение мы замерли друг против друта, как два задиристых петушка. Внезапно Симуш как-то странно заморгал и улыбнулся.

— Ну, ей-богу… Что она плохого сделала? Случайно под крючок подвернулась. Ты же её за ногу зацепил…

Я не отводил глаз от лица Симуша, но вдруг злость моя прошла:

— Ладно,— махнул я рукой.— Пусть живет!

Мокрая рубашка и брюки неприятно липли к телу. Я снял их и расстелил на траве, а сам растянулся на песке. Солнце начало пригревать и настроение мое поднялось. Симуш возился с лягушкой, освобождая ее от крючка. Тут я бросил взгляд на просеку, где оставил Милушу, и вскочил на ноги. Просека была пуста.

— Корова! —завопил я.— Где Милуша?

Симуш поднял голову, выронил лягушку и понесся вприпрыжку на другой конец пруда, где он оставил свою буренку. Оказавшись на свободе, лягушка подпрыгнула, шлепнулась в воду и исчезла.

Я споро побежал за Симушом.

Мы облазили все овраги, лес, охрипли от крика, но коров не нашли. Те словно в воду канули! Хоть плачь, хоть вскачь.

— Вот еще незадача! — мрачно изрек Симуш.— Что делать? Где их искать?

— Надо идти к леснику. Это его работа,— догадался я.— Наверное, отвязались и забрели в луга, там он их и сцапал. У него нюх как у дрессированной овчарки. Неспроста поставили на такую должность…

— Вот тебе щу-ука! Попадет теперь нам! Все равно он нажалуется родителям,— уверил меня Симуш.

Я только вздохнул. Уж я-то знал, что в этот раз наказания не миновать!

Настроение у нас заметно упало. Мы собрали удочки и тронулись домой. Однако ноги наши почему-то неохотно волочились по земле. И на душе было неспокойно. Идем и оба молчим. Если бы мы были как все люди, то возвращались бы домой только под вечер, ведя на поводу сытых коров. А сейчас даже до обеда далеко. И как мы дома объясним свое раннее появление?

Поневоле вспомнил слова бабушки. Она всегда говорила : «Погонишься за двумя зайцами — ни одного не поймаешь…»

Лишь теперь я понял значение этих слов. Да поздно…

Собрались наши родители в город. В гости к дяде. На носу была жатва, а в страду из села не вырвешься. Прощаясь с нами, мама предупредила:

— Может, статься, денька на два задержимся. Одни побудете. Щей и каши я вам наварила, пирогов и блинов напекла. С голоду не помрете. Сами печку не вздумайте топить. Еще пожар устроите. Я с соседями договорилась, они присмотрят. И корову подоят. На молоке да на пирогах как-нибудь проживете. Михась! Ты — старший, ты за все в ответе.

— Не волнуйся, мама,— успокоил я ее.— Мы же не маленькие, обойдемся.

— С вами ухо остро держать надо. Детский ум, как вода в тагане[7], норовит через край перелиться,— настаивала мать.

— Мой калган — не тагана,— авторитетно вмешался Керкусь, до этого молчавший.— Тагана плоский и открытый, а голова круглая со всех сторон, как арбуз, и закрытая. Из нее ничего вылиться не может, даже если человека поставить вверх ногами.

Выслушав брата, мама не выдержала, прыснула.

— Ах, Керкусь — махнула она рукой.— Уж очень ты стал много знать. Если и дальше дело так пойдет, ученым станешь.

— Не ученым, а летчиком,— вполне определенно заявил Керкусь.— Летчик всегда в воздухе. На воле. А ученые — несчастные люди, в помещении сидят.

При этом он пренебрежительно махнул рукой.

— Ишь, крыльями как гусак размахался,— заметил я.— Того и гляди — на небо взлетишь. Получше бы учился, летчик-молодчик.

— На себя оглянись. У самого в дневнике перевернутые вверх тормашками пятерки,— обиделся Керкусь. — У нас кое-кто с дыркой в темени, а еще мечтает охотником стать. Из тебя не то что охотника, зайца не получится.

Меня словно кипятком ошпарили. Недолго думая, я сжал кулаки и бросился на брата. Но мама схватила меня за руку.

— Ай-яй-яй! — укоризненно покачала она головой.— И не стыдно тебе на малосильного замахиваться. Мы еще за порог не ступили, а у вас уже драка. Как же вас одних-то оставлять? Нет на вас надежды. Не оправдаете вы нашего доверия.

— Нет, нет, мама,— спохватился я.— Это мы так, в шутку! Спроси Керкуся: когда мы остаемся одни, всегда дружно живем. Честное слово!

Керкусь злорадно покосился на меня, но горячо поддержал:

— Да, да, мама! Ты не думай, это действительно так. Меня Михась ни на шаг от себя не отпускает. Вместе играем, вместе ходим, вместе едим.

«Ай да Керкусь, может, чертушка, мозги вправлять. И откуда у него ум берется? С такой смекалкой и вправду — быть ему летчиком»,— подумал я и начал успокаивать маму.

Но мы не убедили маму, она, видать, все же до конца не поверила, шутливо пригрозила нам пальцем и, попрощавшись, вышла во двор. Мы потянулись за ней следом. Папа уже стоял на улице, перед воротами, и ждал. В руках он держал маленький чемоданчик. Мы даже и не заметили, когда отец успел собраться и выйти. Таков он у нас, папа, во всем стремителен — и в работе на миру, и в танцах на пиру… И разговор у него короткий, четкий, прямой, без экивоков.

Стоя у калитки, он, усмехнувшись, сказал:

— Живите, братцы, да о путах не забывайте. Если лошадей не стреножить, они на посевы уйдут.

«Эх-хе-хе! — думаю я.— Дали нам волю, а она хуже неволи…»

— Ладно, не беспокойтесь, не потеряем мы путы,— заверил папу Керкусь и вкрадчиво продолжал.— Папа, говорят, в городе встречаются велосипеды. Привез бы один, пока деньги не кончились. Уж очень тяжело ходить пешком. Ты ведь сам всегда учишь — время надо беречь. Там, где на велосипеде за десять минут обернуться можно, час уходит. А потом нас же самих и ругаете, горемык.

Папа, тронутый словами Керкуся, перемигнулся с мамой. Мама, улыбаясь, едва заметно кивнула головой.

— Ладно, коли увидим в магазине — привезем. Только, чур, всегда слушаться нас, идет? — погрозил нам папа пальцем.

— Идет! — вытянувшись, как солдат, отдал честь Керкусь.

Папа весело рассмеялся, похлопал Керкуся по спине и пошел догонять маму. Вот они вышли за ворота околицы и пошли по дороге через ржаное поле. Чем дальше они удалялись, тем меньше и меньше становились их фигуры, пока совсем не утонули в зеленом море, по которому бежали серебристые гребни волн.

Мы любовались красотой родного поля и так увлеклись, что и не заметили, как подошли к нам Симуш и Тимуш.

— Чего это вы так вытаращились на поле? Что-нибудь смешное заметили? — спросил Симуш.

— Тебе бы только смеяться. Только и знаешь — рыскать за смешным,— недовольно пробормотал Керкусь.— А у нас, вон, большое горе, папа с мамой уехали в город.

— Эй, есть из-за чего горевать! У меня родителей третий день дома нет. И то я не горюю и не теряюсь. Не навечно же они уехали,— сказал скороговоркой Тимуш.— Мой отец часто поговаривает: кто много горюет, тот быстро стареет. Не горюй! А то с юных лет борода вырастет. Лучше пойдемте купаться! За одно и порыбачим, вот, у нас и удочки наготове.

Предложение Тимуша мне приглянулось.

Пока я запирал дверь, гремя засовом, мой братишка уже успел сцепиться с Тимушом. Ругань между ними так и полыхала жаром.

— Никуда мы не пойдем,— кричал Керкусь, размахивая руками.— Мы слово с Михасем дали: со двора ни шагу!

Я сразу понял: спорить с братом — бесполезно. Его никогда не переговоришь. Надо действовать решительно. И с независимым видом зашагал вслед за Симушом и Тимушом.

У Керкуся от удивления округлились глаза:

— Куда идешь, Михась? — закричал он тоненьким голосом.— Забыл данное папе слово?

— Не забыл,— отрезал я спокойно.— Надо правильно толковать указания старших. Он нам на посевы не велел ходить, это точно, а о пруде речи не было!

— Кто за пахчой[8] следить будет? Ты же старший? С тебя первого и спрос! — скулил Керкусь.— Я вот маме расскажу…

Тут я остановился. Тимуш и Симуш ушли вперед. Я же — встал столбом и ни туда, и ни сюда. Да, данное слово надо держать. Об этом и дома, и в школе говорят. Но и ябед тоже никто не уважает.

Тут Симуш обернулся и крикнул:

— Кто у вас старший? Ты или Керкусь?

И я, махнув рукой на брата, зашагал вслед за друзьями. Мое самолюбие было здорово задето: подумаешь, нашелся командир — Керкусь!

«Куда они сбегут — дом и хозяйство? Не лягушки, в воду не прыгнут! За пахчой можно и по очереди присматривать. А еще лучше — посадить на цепь нашего Хураську. Бедняга измаялся от безделия. Пусть себе сидит да лает дни и ночи. Хоть польза будет от него! А то бесцельно бродит по селу…» — подумал я.

Свою идею я тут же изложил ребятам. Они ее одобрили. Особенно им понравилась мысль на счет Хураськи. Мы тотчас же повернули обратно, и ввели в курс дела Керкуся.

Тот снисходительно сдался: кому охота одному торчать дома.

Мы вчетвером ворвались во двор, выманили Хураську из-под амбара куском хлеба и завели его в пахчу. Пахча у нас прямо за амбарами. Вдоль забора отец посадил вишни, мама разбила грядки и ежегодно выращивает огурцы, морковь, репу, лук, чеснок, помидоры. Как только начинают вызревать плоды, мы весь день пасемся на пахче. Заодно охраняем грядки от кур. Уж очень они настырно лезут за ограду. Не уследишь — все грядки перероют. Особенно настойчиво куры лезут на пахчу, когда огурцы наливаются величиной с ручку кочедыка. Хоть сиди неотлучно у грядок. То через ограду перелетят разбойницы, то найдут потайную лазейку — и, прорвавшись, начинают хозяйничать.

Мы втащили упиравшегося и повизгивающего Хураську. Тимуш предложил привязать его за ближайший столб ограды:

— Пусть сидит и караулит до нашего возвращения.

— Нет, привязывать не следует. Собаке нужен оперативный простор. Ограда высокая, он и так не уйдет отсюда. А рассвирепев, Хураська не только кур, но и самого слона не пустит,— возразил Симуш, широко вышагивая по пахче.

— Привяжи его, он обидется и не только кур, но и мышей пугать не станет. Куры же не дуры, чтобы подходить к привязанному псу. Подберутся они издалека. И хоть лопни Хураська от лая, они на него даже плевать не станут. Свое будут гнуть. После них и грядок не разыщешь.

— Куры не плюют, ты не ври на главах,— ответил ему Керкусь.

— Плюют, не спорь! Отчего, ты думаешь, озеро на лугу Анаткасов названо Куриным озером? — настаивал Симуш.

— Ладно, не будем ссориться попусту,— примирил я Керкуся с Симушом.— Пускай Хураська без привязи бегает. Так ему, и правда, здесь будет повольней. И курам он ходу не даст, к лазейкам не допустит. Куры они и вправду — не дуры, на рожон не полезут.

Стоило нам кинуться в воду, как мы позабыли о времени. Плескались до тех пор, пока губы не посинели. Зуб на зуб не попадал! Выскочив на берег, Симуш, Тимуш и я с наслаждением растянулись на горячем песке. Тела у всех на ветру мгновенно покрывались «гусиной» кожей. Долго не могли согреться. Симуша колотило так, что даже заикался.

— Н-ннадо… у-у-уд-дочки… н-наладить,— с трудом выговорил он.

А вот Керкусю — хоть бы хны! Он бродил у берега по пояс в воде и выворачивал коряги. Вдруг он торжествующе закричал. В руках у брата, сверкая, билась рыба.

— Смотрите! Пардаса[9] поймал! Во — какой!

Мы со всех ног бросились к нему. И в самом деле, в его ладонях билась нежная красноперая рыбка.

— Где? Где поймал? — наперебой спрашивали его.

— Здесь. В траве. Прямо в руку уткнулся. Я и схватил! Их тут уйма!

Симуш, Тимуш и я немедленно полезли в воду. И началась увлекательная охота. Мы ворошили траву, ворочали, поднимая муть, камни, рвали водоросли и выбрасывали на берег, а камни забрасывали подальше, вглубь. Поднялся невообразимый шум и гам. Наверное, мы прочесали изрядный кусок берега. Но повезло только Тимушу, он тоже поймал небольшого пардаса и нескольких пескарей.

Опомнились мы, когда солнце низко повисло над кромкой леса. Жар дневной спал, длинные тени протянулись по берегу от развесистых ветел.

Керкусь забеспокоился и начал тянуть меня домой. Наловив еще пескарей, мы поснимали с себя рубашки, связали рукава и, выпустив в них наш улов, отправились домой.

Керкусь почти бежал. Он ушел далеко и в то время, когда мы еще брели через поле, уже скрылся между домами. Но вскоре выскочил нам навстречу взъерошенный, напуганный. Глаза у него были белыми от страха:

— Михась! Михась! Иди скорее! Скорее, Михась!

— Что стряслось? — крикнул я.

— Ой, скорее! Михась! Скорее! — твердил бледный Керкусь и, когда я подбежал, почти шепотом произнес.— Беда! Теперь нам не только велосипеда, но и захудалого колеса от детской коляски не видать…

Мы вбежали во двор. И остолбенели. От наших ровных и красивых грядок не осталось и следа! Все было взрыхлено, перерыто. Нежные и свежие всходы были выщипаны, точно их аккуратно выстригли ножницами.

— А где же Хураська?! — закричал я, оглядывая неслыханное разрушение.— Где этот пес? Убежал?

— Не знаю,— сокрушенно ответил Керкусь.— Не видно его.

Он пробежался по огороду, заглядывая под каждый куст и вдруг завопил:

— Да вот он! Вот! Дрыхнет, проклятый! Ах ты, уродина несчастная! — кричал Керкусь.— На что ты только годишься? Утопить тебя мало! Что мы теперь скажем отцу? Не мог пахчу уберечь! Из-за тебя мы теперь в беду влипли. Пшол! Собака!

Тут, очевидно, он пнул Хураську ногой, потому что тот с визгом выкатился из-под кустов и пулей прошмыгнул в растворенную калитку. Только хвост его, увешанный колючками, промелькнул перед нашими глазами.

Вылез из кустов и Керкусь. В руках у него была охапка белых куриных перьев. Я с испугом уставился на него.

— Что это? — не веря своим глазам, выговорил я.

— Не видишь? — рассердился Керкусь.— Перья! Курицу разодрал этот пес. Любимую мамину несушку!.. Белую! Все. Не видать мне теперь яиц! — захныкал он и залился в три ручья.

У меня самого сердце было не на месте. Что делать? Любимая курица матери погибла, грядки порушены. От одной мысли, какие будут для нас последствия после этою, я похолодел.

Перепуганные не меньше нас, Симуш и Тимуш незаметно смылись со двора. Остались мы с Керкусем наедине со своим горем. И Хураська исчез! Так и чесались руки проучить пса, но не бегать же за ним по всей деревне!

Я остановился возле куста, где Керкусь обнаружил Хураську. Там валялся целый ворох белых перьев. «Прежде всего их нужно убрать,— решил я.— А там будет видно». Я собрал перья в рубаху и вынес с огорода. Оглянулся, соображая, куда бы все это запрятать. Керкусь стоял рядом и непрерывно причитал и хныкал.

— Куда бы это деть? — спросил я его, но он только пожал плечами.

История с огородом его доконала.

Вздохнув, я отвернулся. Мне и самому было не легче. И — вздрогнул! В сопровождении нашего петуха куры важно вышагивали вдоль забора. Как только суматоха кончилась, они снова появились во дворе. Но самое главное, в их толпе спокойно шествовала любимая мамина несушка. О чудо! Я не верил своим глазам. Керкусь перестал хныкать и от удивления открыл рот.

— Как же так? — удивился он.

Посмотрев друг на друга, мы сразу поняли в чем тут дело. Это Хураська полакомился чужой курочкой! И тут я увидел, что кошка, урча и захлебываясь, заглатывала оброненный Керкусем улов.

— Эх, растяпа, упустил рыбу! — крикнул я брату.

— Плюнь,— ответил Керкусь.— По сравнению с курицей рыба — пустяк.

На душе у нас стало чуточку спокойнее. Конечно, не-так уж это весело, коли кто-то из соседей поплатился курицей. Но, в конце концов, во всем был виноват Хураська, а не мы! Если решат его наказать, мы возражать не станем. Но с другой стороны — курица сама виновата: лезла не в свой огород! Выходит, Хураська не такой уж плохой пес, как мы думали до этого.

— Интересно, чья же она курица? — задумчиво проговорил Керкусь, собирая перья и воровато оглядываясь, запихивая их за пазуху. Никто ему не ответил. Молча разровняли грядку и полили их, утрамбовали вновь дорожку между грядками, похоронили перья трагически погибшей курицы и только тогда, осматривая свою работу, задумались. Взойдут ли на грядках, поднимутся ли всходы или нет?..

С виду наш огород выглядел вполне пристойно…

Родителей наших не было дня три. Измаялись мы, пока ожидали. Бедный Керкусь не раз забирался на ворота у околицы и из-под ладони разглядывал дорогу, ведущую от шоссе: не покажутся ли знакомые, родные фигуры? На сей раз просидел там часа три, а то и больше. И, возможно, не слез бы до вечера, но полил дождь, и ему поневоле пришлось покинуть свой пост. Мы скорей побежали домой.

Однако дождь был недолгим. Тучи ушли и вновь засияло солнце. Умытая влагой зелень блестела. По улице бежали ручьи, и босоногая ребятня с веселым криком носилась по ним. Мы тоже собрались на улицу. И в это время скрипнула калитка, радостно затявкал, повизгивая, Хураська. Мы выскочили во двор. Перед нами стояли отец и мама. Отец, как всегда, был сдержан, молчалив и улыбаясь стоял в сторонке.

За руль он держал новенький, сверкающий никелем, двухколесный велосипед.

Пока я глядел на велосипед, в мою голову словно змея вползла страшная мысль, а по телу побежали мурашки: «Сейчас мы радуемся, но что будет, когда родители узнают о грядках?»

Но мгновение спустя, позабыв обо всем на свете, мы вылетели за ворота, держа в руках велосипед. Посмотреть на новую машину сбежалось пол-улицы. Первым взгромоздился в седло Керкусь. Под ликующие крики мальчишек, он медленно и важно покатил по улице. Я поддерживал его за седло.

Обучаясь езде, мы гоняли на велосипеде до позднего вечера. Мама несколько раз выходила звать на ужин, но мы только отмахивались. К концу дня Керкусь научился садиться и метров пять ехать самостоятельно. Я проезжал немного дальше. Ребята липли к нам как осы, наперебой упрашивали дать покататься, но Керкусь был неумолим. Он не давал никому к велосипеду прикоснуться. Мои просьбы тоже не действовали. Он грозился немедленно пожаловаться отцу. Пришлось моим друзьям отступиться. Как Коркуся не дразнили, он не обращал на это ровно никакого внимания.

Вечером, дома, усталые и счастливые, мы улеглись спать. Но долго не могли успокоиться. Разговору и спорам о велосипеде не было конца. В это время в избу вошла мама и сказала отцу:

— А ребята ухаживали за огородом! Поливали его, пропололи. Ты обратил внимание?

Мы враз присмирели и затаили дыхание. Отец помолчал, потом ответил маме.

— Обратил… Уж больно он ухожен, как мне показалось!

Керкусь громко захрапел. Я понял, что он не спит, и сразу догадался, что храпит он нарочно, чтобы избежать неприятного разговора. Я мгновенно последовал его примеру. И, кажется, начисто заглушил жалкий храп Керкуся.

Теперь каждое утро мы бежали с Керкусем к грядкам и с нетерпением ожидали: появятся на них всходы или нет? Земля на грядках была уныло голой. Страх не на шутку терзал нас.

Но вот пошли теплые летние дожди. Они-то и сделали свое дело. Поначалу неуверенно, но все чаще и больше зазеленели на грядках росточки. Как мы радовались им! Кажется, дела наши не так уж плохи! Но время шло и наша радость угасала. Всходы поднимались недружно, неравномерно. Иные грядки наполовину пустовали, зато пышно шли в рост сорняки. Особенно печально выглядели огуречные посадки. «Неужели, куры поклевали все семена?» — тревожились мы. Наверное, так и было. Когда всходы хорошенько проросли, мама позвала нас в огород и спросила:

— Дети мои! Вы от меня что-то скрываете. Что тут было в наше отсутствие?

Лицо мое вспыхнуло, но, ничего не ответив, я опустил голову. А Керкусь немедленно залился слезами.

— Я говорил… Говорил Михасю, не надо ходить… А он… Он не послушался… И меня они заманили! Я не хотел! А они… они, говорят, пошли! Я и пошел!..

— Куда пошел? Кто заманил? —недоумевала мама.

Керкусь перескакивая с пятое на десятое начал объяснять. Услыхав имена Симуша и Тимуша, мама рассердилась.

— Не виноваты они,— вступился я за своих друзей.— Мы Хураську оставили сторожить. Понадеялись, кур не пустят. Думали, охранять станет. А он… он… — сбился я.

— Хураську говоришь? — всплеснула руками мама.— Вот я, глупая, не догадалась! Нужно было Хураську оставить за старшего! Довольно! — оборвала меня мама, пытавшегося ей что-то объяснить.— Я сыта вашими проделками! Выходит, выполнили мое поручение? Хороши же у меня сыновья! Ну что ж, что заслужили, то и получите!

Она вернулась во двор, подхватила наш велосипед, прислоненный к стенке у крыльца и, затащив его в сарай, заперла на замок.

Мы едва не разревелись. Лишь сознание собственной вины удержало нас.

Отец Симуша — дядя Савась — работает на пасеке. Он — искусный пчеловод. Его уважают жители не только всех окрестных деревень, но даже в городе знают. Да и как его не уважать? Заслужил. Зря что ли пишут о нем хвалебные статьи в газетах и журналах? И по радио его имя вспоминают частенько.

По труду и честь.

Многие зовут дядю Савася «хозяином меда». В этом есть большая доля правды. Пасека приносит немалый доход колхозу. Нет, наверное, на земле человека, который бы не отведал его пахучего медку.

Славный человек дядя Савась. Кто бы не пришел на пасеку — всех встретит с доброй улыбкой, поговорит, пошутит, познакомит со своим хозяйством, медком угостит. Поэтому и ходить к нему приятно.

Пасека расположена недалеко от деревни, в молодой роще за лугом. Ну, роща-то уж и не так молодая, как говорят. Она высоко вытянулась к небу, и стволы у некоторых деревьев потолще тощего Тимуша. Лесок этот очень красивый, частый, какой-то даже опрятный. В нем растут самые разные деревья: дуб, клен, береза, орешник, осина, вяз, ольха, рябина и калина, черемуха, липа, яблони… Особенно много здесь лип и черемухи. Когда они начинают цвести, лес так заполняется звоном пчел, что невольно думаешь: где-то тут, рядом, играет какой-то прекрасный оркестр. Даже птичьи голоса не могут перекрыть пчелиный звон. Всюду залетают эти маленькие трудяги в поисках нектара. Куда не ткнись — там они.

— Не надо бояться! укуса пчел — они полезны,— вразумляет нас дядя Савась. И, видимо, для того, чтобы его слова звучали убедительнее, ловит подвернувшуюся пчелку и силком сажает себе на руку — заставляет ужалить. А сам даже глазом не моргнет, словно кожа у него вообще не чувствует никакой боли. Удивительно!

И между ульями дядя Савась ходит свободно, похоже, что пчелы его и не замечают,— не трогают совсем. То ли привыкли, то ли сам он так уж хорошо знает пчелиные секреты… Не понятно.

Зато чужого человека на пасеке пчелы каким-то чудом чуют издалека. И тут же начинают кружиться вокруг головы. Словно встречают долгожданных гостей и не таят никакого зла Но так кажется только сначала. Если пчелы начинают летать вокруг тебя, рассекая воздух как пули, то это не к добру — они собираются напасть всерьез. В таких случаях лучше и не пытайся отбиваться, втяни голову в плечи и ныряй в чащу. Не то зажалят.

— Перед тем, как идти на пасеку, не ешьте лук или чеснок, не душитесь одеколоном — пчелы не любят резкого запаха,— учит нас отец Симуша, посмеиваясь так светло, словно радуясь, что пчелы у него такие умные. Потом гордо добавляет: — Пчелы — очень умный народ, их не обманешь…

И сегодня мы учли все наставления дяди Савася: не притронулись ни к луку, ни к чесноку. Пусть, думаем, пчелы встретят нас добром, как своих друзей.

И правда, до пасеки мы дошли по-хорошему: пчелы, вроде бы, и не замечают нас, трудятся себе. Считай, на каждом цветке сидит по пчеле, а то и по две. Лес звенит — словно в нем завели бесконечную музыку. В такую пору дядя Савась обычно говорит: «Весь лес ведь дрожит, а! Слышите?» Постоишь, прислушиваясь к пчелиной музыке, и в самом деле начинает казаться, что лес — дрожит.

Пройдя по тропинке мимо старого омшаника, мы подошли к избушке пасечника. Избушка, хотя и старая, но стоит еще крепко. Крыта она железом, покрашена зеленой краской, три окна, а сени больше самой избы. Все здесь аккуратно прибрано, нет ничего лишнего, валяющегося без надобности. В сенях хранятся только предметы ежедневно необходимые, но и они каждый на своем месте: топоры, фуганки, пилки — на полочке, пчелиные рамы — на перекладине. В одном углу стоят три-четыре пустых улья, совсем еще новые, свежеоструганные, по середке — медогонка. Она покрыта большим зеленым покрывалом. Вокруг нее кружатся пчелы, стараясь пролезть под покрывало. Да, запах меда они, видимо, чуют за несколько километров!

Вскоре и дядя Савась появился. В руке у него — дымарь. Из носа дымаря валит дым, пахнущий как-то совсем-совсем особенно, вкусно. Такого запаха, кроме как на пасеке, нет больше нигде на свете.

— А-а, мальцы-удальцы заявились! Вот и отлично! В самый раз пришли, мне как раз нужны помощники,— сказал он, сразу заулыбавшись. И, поставив на пол дымарь, сняв шляпу с сеткой, торопливо вошел в избушку. Две-три пчелы, стараясь не отставать от хозяина, нырнули за ним в дверь.

Скоро дядя Савась вышел на волю, все так же улыбаясь. Бывают же такие люди: всегда веселые, всегда приятные! Их добрый характер — у них на лице. Наверное, дядя Савась за всю свою жизнь не произнес плохого слова, не сделал никому худого. Уж как тут не позавидовать Симушу. Что бы он ни сделал, что бы ни натворил — по шее никогда не получит, да и уши у него на месте, никто их ему не дерет. Только разве мать… Та у него порешительнее… Но мать все же мать. Сердце у матерей, что бы ни было, а помягче мужского. Взять хотя бы моего отца. У него нрав чересчур крутоват. Ни малейшей провинности не спустит, сразу ухватит за ухо. Не зря же у меня левое ухо чуть отвисло. Это все потому, что хватают меня обычно за одно ухо…

Дядя Савась поправил покрывало на медогонке и повернулся к нам.

— Ну, друзья мои,— оказал он добродушно,— что сегодня делать будем? Меня требуют на заседание правления, а сторож, как на грех, заболел. Здесь сторожить некому. А в такое время оставлять пасеку без надзора — нельзя. Пчелы вот-вот начнут роиться, надо быть начеку. Ну, что вы думаете, а? — вопросительно посмотрел на нас дядя Савась.

Мы с Симушом переглянулись и без слов поняли, что нам придется остаться на пасеке за пчеловода и сторожа. И безо всяких отговорок согласились. Еще бы! Такое доверие нам дядя Савась оказывает!

— Ну и молодцы,— похвалил нас дядя Савась.— Сразу поняли мое положение. Хорошо, хорошо. Плохи были бы мои дела, не подоспей вы вовремя. Ну, ладно. Теперь я пойду спокойно. Не ходить нельзя. А то в последнее время у правления нет никакого внимания к пасеке. Придется вот поговорить на заседании правлении. — И, показывая на ровные ряды ульев, добавил: — Вон, на тот, десятый улей в третьем ряду с зеленой крышей, обратите особое внимание, видите?

— Видим,— ответили мы разом.

— В этом улье пчелы могут начать роиться. Как только заметите, что они начали густо кружиться, один из вас — пулей ко мне, в правление. Велосипед вон, за сенями. Поняли?

— Поняли.

С этими словами дядя Савась еще раз придирчиво осмотрел пасеку и, помахав нам на прощанье, торопливо зашагал по тропинке вниз по косогору.

Мы остались вдвоем. Постояли, постояли и от нечего делать присели на скамью перед дверью.

— Что же делать будем дальше? — спросил я у Симуша через некоторое время, стараясь проникнуть в его мысли.— Так и будем сидеть до вечера?

— А что делать? — зевнув, уныло ответил Симуш.— Не хочешь сидеть, лежи.

Он встал со скамейки и растянулся на траве.

— Для нас здесь больше и дела-то нет. Обождем маленько, а потом, может, сбегаем, искупаемся.

Вскоре стало совсем жарко. Чем выше поднималось солнце, тем душнее, горячее становился воздух. В небе не было видно ни облачка: оно висело над головой синее-синее, чистое-чистое. Только пчелы гудели на все лады. Работали, бедняги. Черными точками так и сновали по всем направлениям. Торопились покуда ясная погода.

На скамейке стало сидеть невмоготу.

Я вынес висевшую в сенях старую шубу, расстелил ее под вязом и прилег. Какое, оказывается, блаженство лежать в тени на мягкой шубе и смотреть в бездонную синь неба! В голове рождаются разные, разные мысли… Вспомнил я, как мы летали на самолете… Вспомнил о рыбалке, о велосипеде… Мысли мои толкались беспорядочно, как пчелы в воздухе. Одна появится и исчезнет, вспомню еще что-то, а там уже наплывают другие воспоминания. И так, без конца… Я и не заметил, как задремал…

Проснулся от крика Симуша.

— Миха-ась, вставай скорее — пчелы улетают! Ай-яй-яй-яй! — визжал он, размахивая руками.— Беги скоре-ей!..

Я вскочил и, еле двигая затекшими ногами, поспешил к Симушу. И вправду, над ульем, о котором говорил дядя Савась, вилось облако пчел. А Симуш, то ли перепуганный этим, то ли рехнулся совсем — взял где-то небольшой кусок железа и ну колотит им по заслонке! Будто подыгрывает пчелиной свадьбе, чтобы пчелы плясали еще сильнее. Увидев это, я застыл на месте. Стою, протираю глаза и думаю: что с ним случилось? А он знай себе колотит в заслонку!

Ну и маскарад!

— Ты что это делаешь?! — закричал я, подбегая к нему.— Надо что-то делать, действовать!

Но Симуш, не говоря ни слова, сунул мне в руки заслонку с железякой — мол, стучи! — а сам, петляя между ульями, понесся к водопроводному крану. Летел он, не обращая внимания даже на то, что вокруг его головы вились пчелы. Наклонился вперед и мчит во весь дух. Но добежать до крана Симуш не успел: споткнулся обо что-то и покатился по склону, как мяч. Жалея его, я даже про заслонку с железкой забыл. Стою, думаю: эх, никогда этот растяпа ничего не замечает, сломал, наверное, ногу. А Симуш поднялся с травы и, скривив лицо, начал было грозить мне кулаком, но вдруг с ним снова что-то случилось, он зашлепал по себе руками и, втянув шею как петух, убегающий от дождя, кинулся в мою сторону, к избушке. Меня только волна воздуха обдала, когда он пронесся мимо. И не успел я моргнуть, как Симуш уже скрылся в сенях. И тут… тут в моих волосах что-то тоненько зазвенело и… как уколет! Я вздрогнул, словно электрическим током в голову ударило. Заслонка и железяка как-то сами вылетели из рук. И я тоже рванулся в сени так, будто мне кто под пятки горящих углей подкинул!

За мной в сени ворвалось-таки несколько пчел.

— Сетку, сетку надевай скорее! Вон — на гвозде! — закричал мне Симуш, как только я вбежал в сени.— А то искусают до смерти, в такое время они знаешь какие злые!

Мы напялили шляпы с сеткой и, успокоившись, зашагали между ульями. Симуш отправился к водопроводной трубе. Он открыл кран, потом взял шланг, надетый на конец трубы и начал поливать, как дождем, беснующихся над зеленым ульем пчел. А я тарабаню в свою заслонку…

От этого нашего маскарада пчелы, вроде бы, успокоились. Набились на летке и собрались в настоящий клубок.

— А что теперь делать? — спросил я у Симуша.— Как их загоним обратно в улей? Потом бы можно заткнуть дыру и все… Тогда бы уж никуда не улетели…

Симуш рассмеялся.

— Эх, чудной же ты, Михась. Как их теперь назад заронишь? Пчелы — это тебе не овечье стадо. У них все зависит от матки. Зайдет она — все зайдут, не зайдет — и другие не зайдут. А надумают — тут же в другое место улетят. Сейчас, значит, матка там сидит, вот они и собрались вокруг нее все. Рабочие пчелы от нее ни на пальчик не отлетят,—объяснил мне Симуш как настоящий пчеловод. Я взглянул на него с завистью: «Молодец, оказывается, Симуш, дело знает…»

— А вдруг она надумает улететь сейчас же. Как же ее остановить? — продолжал я расспросы.— Может, побежать за твоим отцом?

— Нет, остановим сами,— решительно отрезал Симуш.— А это на что, по-твоему? — потряс он шлангом.— Пусть только двинутся с места — брызнем на них водой. Мигом успокоятся. Если ты хочешь знать, пчелы боятся дождя, как огня. Ты когда-нибудь видел, чтобы пчелы в дождь летали? В такое время их нигде не увидишь, смирненько дома сидят. А с другой стороны… Этих я и в лукошко могу собрать. Пусть и сидят до прихода отца,— Симуш выпрямился, сунул мне резиновый шланг и помчался к избушке.

А пчелы словно только этого и ждали: они вдруг загудели, клубок их распался, будто кто разбил его кулаком. Пчелы разом поднялись в воздух и, выстроившись в строй, как солдаты, помчались в сторону старого дуба, стоящего в метрах в трехстах от пасеки. Я не успел не только брызнуть водой, а даже и рта раскрыть — как вся армада скрылась из глаз.

В это время появился Симуш с лукошком в руках.

— Ну, как там? — спросил он еще издали.— Посиживают?

— Нет, ушли… — буркнул я, отводя глаза.— Не успел я…

— Брось-ка ты шутить, Михась. Накличешь еще беду,— не поверил мне Симуш, подходя ближе к зеленому улью. Но, увидев, что пчелиного клубка нет и в самом деле, вдруг разозлился: — Эх ты, тетеря! — крикнул он с таким видом, словно хочет влепить мне по уху.— Стоишь, как ворона!.. Заметил хоть, куда полетели?

— Вон туда,— показал я в сторону дуба.— Айда, посмотрим, может, собрались где-нибудь там…

— Собрались тебе, дожидайся… — буркнул Симуш недовольно.— Ходи теперь по лесу из-за тебя, ищи. Деревьев здесь много, каждое осматривать — на сто лет хватит!

Он сплюнул с досады, перекинул лукошко за спину и зашагал в сторону дуба. Я поплелся за ним.

Долго мы бродили по лесу, а пчел как не бывало, словно сквозь землю провалились. Обозлившись вконец, махнули мы рукой и повернули назад, к пасеке. Топаем себе не спеша, а глазами все же обшариваем каждое дерево. От постоянного глазенья вверх у меня аж шея заныла.

И вдруг Симуш, идущий впереди, замер на месте. От неожиданности я наткнулся носом ему в спину.

— Постой-ка, постой,— оказал он, отстраняя меня.— Слышишь, гудят?

Я навострил уши. И правда, где-то совсем недалеко, чуть левее от нас, слышалось пчелиное гудение. Раздвигая ветви орешника, мы вышли на небольшую поляну. Смотрим: и правда пчелы, наши пчелы! На ветке небольшого клена, метрах в трех-четырех от земли как шапка висит пчелиный рой! И сучок-то ведь небольшой, тоненький совсем. Тряхнуть хорошенько — пчелы, наверняка, упадут в лукошко, если его подвести под них. Но стоит клубку промахнуться, он, шлепнувшись с четырехметровой высоты, может сильно помяться. И пчел много погибнет. Семья-то молодая. Порань ее в самом начале — может захиреть.

Симуш, недолго раздумывая, опустил сетку шляпы, вручил мне лукошко, поплевал на ладони, обхватив ствол клена ногами, как обезьяна, проворно полез вверх. Усевшись на нижний сук, Симуш велел подать лукошко. Лезть ему сразу стало труднее, но Симуш упрямо взбирался все выше. При этом он бормотал ругательства, проклиная лукошко за то, что оно цеплялся за сучки, мешая ему карабкаться вверх.

Я стоял и следил за ним, не дыша. Аж сердце заколотилось.

Но вот Симуш добрался до того сучка, повесил лукошко на ветку, вынул из него черпак и потянулся к пчелиному рою: хотел, видимо, просто зачерпнуть его, но дотянуться не смог. Всего вершка ему не хватило, поднатужься чуть-чуть, может быть, и достал бы до пчел, но ведь не на земле стоишь, сорваться можно… С такой высоты и шею свернуть недолго! Что делать? Как загнать этих чертей в лукошко?

Вдруг в голове у меня мелькнула мысль. Надо по нижней ветке пробраться поближе к сучку и стряхнуть пчел. Тогда и черпак будет не нужен, рой сам шлепнется в лукошко…

Я, размахивая руками, объяснил Снмушу свою идею. Симуш пригляделся к нижнему суку и, видимо, согласился со мной. Взяв лукошко, он спустился до него и начал пробираться к рою.

— Смотри, держись покрепче,— предупредил я, боясь, что друг может сорваться вниз и пораниться.

Но не успел я договорить, как ветка под ногами друга треснула и резко согнулась вниз. Симуш не удержался, пальцы его разжались, и ом… с шумом и треском нырнул вниз. Тюкнулся он на землю прямо рядом со мной, следом свалилось лукошко. Хорошо, что я успел отскочить в сторону, иначе бы он грохнулся мне на голову. Я кинулся к Симушу. Он, обхватив обеими руками правую ногу, волчком крутился на месте.

— Ой, ой! — стонал он, сморщив испуганное лицо.— Ой, нога! Сломал, наверное! Хотел в десантники пойти… Как же теперь?

— Ну, десантником ты уже стал,— успокаивал я его.— И как тебе угораздило? Не пойму!

Симуш гладил ногу и продолжал стонать. Я осмотрел пострадавшего. Ничего, вроде бы. Ни перелома, ни вывиха, кажется, нет.

— Ладно уж, не маленький, перестань стонать,— сказал я.— Нога твоя в порядке. Если бы был перелом, нога болталась бы, как тряпка. А у тебя вон, всего-навсего царапина…

Услышав это, Симуш сразу же успокоился и пробовал стать на больную ногу. Лицо у него было испуганное, ожидающее. Видимо, боялся боли. Но все обошлось благополучно. Симуш даже притопнул ею, как ягненок и засмеялся. Но, вспомнив о пчелах, он сразу посерьезнел. Задрав голову, посмотрел на зашевелившихся от встряски дерева рой и сказал:

— Ну, что будем теперь делать? А? Улетят же.

— Все может быть,— спокойно ответил я.— Не только пчелы, даже медведи сбежали бы от такой катавасии.

— Эй, ты, вечный критикан! — обозлился Симуш.— Попробовал бы сам, тогда говорил бы. Это тебе не мед из чашки черпать!

И правда, это не мед черпать. Дело действительно сложное. Если уж нет умения, то лучше и близко не подходи. Вон как мучают они нас, «пчеловодов»!

Но Симуш нашел-такя выход. Сбегал куда-то за деревья и скоро вернулся обратно. В руках у него была рогатина.

— На, держи. Подвесь лукошко на эту вот рогатину и подними ближе к рою. А я залезу снова на дерево и тряхну тот проклятый сучок издали,— приказал он мне строго.— Только помни: как только пчелы окажутся в лукошке, ты быстро опустишь его на землю и сразу же накроешь сверху рединкой. А не то разлетятся.

И Симуш тут же вскарабкался на клен. Я, пристроив лукошко на рогатину, кое-как подвел его к рою. Симуш, изловчившись, ухватился за сучок и потряс его из всех сил. И пчелиный рой шлеп! — прямо в лукошко. Теперь — дело стало за мной. Надо было скорее приземлить лукошко. Но это оказалось делом не очень-то легким. Лукошко сразу потяжелело и рогатину повел из стороны в сторону, она цеплялась за сучки.

— Гляди, лукошко не бросай! Всех пчел придавишь! — завопил Симуш.

Весь красный от натуги я прошипел:

— Сил у меня больше нету!

— Опускай! Опускай! — заорал Симуш.—Поворачивайся!

Но тут у меня опять произошла заминка. Лукошко снова зацепилось за какую-то ветку и, как только, пыхтя от усилия, я оторвал его, рогатина метнулась в противоположную сторону и уцепилась за соседнее дерево. Пчелы зашевелились, и начали кружиться над лукошком. Я же все еще продолжал воевать с рогатиной.

Неожиданно Симуш пискнул на дереве тонким, не своим голоском: «Ай! Ой!» — и с шумом полетел вниз. Я успел опустить лукошко на землю. Но над ним вилась большая туча пчел. Подхватив рединку, я замер на секунду, не решаясь приблизитеья, и увидел, что Симуш быстро, быстро на четвереньках ползет по поляне, вскрикивая и лягаясь, и, наконец, добравшись до кустов, нырнул в них головой, как в омут. И тут над моим ухом загудела пчела. Не успел я и глазом моргнуть, как две других впились мне в затылок. А третья забралась за рубаху, да как типнет!.. Подскочив на месте, как дикий олень, я ринулся, перелетев одним махом через лукошко, и швырнув одновременно на него рединку, со всего ходу врезался в кусты.

Вышли мы обратно на поляну лишь тогда, когда пчелы успокоились.

Покрывало лукошка, чтобы оно не открывалось в пути, мы перевязали лыком. Я взял черпак, Симуш — лукошко, и мы деловито зашагали на пасеку. Затащив лукошко в сени, мы облегченно вздохнули. Все же не напрасно потрудились!

Но у меня нестерпимо болели макушка и опухший нос. На затылке выросла шишка с добрую картофелину. А живот горел так, будто к нему приложили горящие угли…

Симуш, глянув на меня, вдруг ухватился за живот и с хохотом упал на землю. Я ничего не мог понять. Наконец, он с трудом проговорил сквозь слезы:

— Ох, и разделали тебя пчелы! Ну и вид у тебя! Хуже обезьяны!

Вдруг он смолк и потрогал верхнюю губу. Та у него вздулась так, что лицо перекосилось. Один глаз у Симуша совсем заплыл, на лбу красовалась шишка величиной, наверное, с сосновую.

— Лучше на себя посмотри! — позлорадствовал я в свою очередь.— Чистый Фантомас! Разрази меня гром!

Единственный сын деда Никишки с Верхней улицы проживает в городе. Говорят, он там какой-то начальник. Несмотря на это, в деревне его по старой привычке до сих пор кличут Никишка Киркки. Мы, ребята, зовем его — дядя Киркка. У этого дяди так же, как и у его отца — один единственный сын, по имени Якруш.

Каждое лето отец привозит, сыночка на своей таганообразной машине к дедушке.

Вот и нынче они прикатили в начале июня. Не успели, как говорится, заехать домой, Якруш тут же выскочил на улицу на своем велосипеде и без передышки проехался три раза по деревне. Гордо сидел он в седле, словно победитель скачек на рысаках. Рыжие волосы развевались на ветру как флаг над нашим сельсоветом.

Якруш — дерзкий и грубый мальчишка. Он терпеть не может, когда ему перечат. Любит все по-своему переиначить. А станешь возражать — пропадешь. Ни за что не простит. А разозлится, тут же в драку лезет. Сразу же за камень или за палку хватается. Его даже и Кируш-Длиннуш побаивается.

Как увидели мы Якруша, так у нас душа в пятки ушла. Опять пришла беда. В прошлом году Якруш все лето не давал нам покоя, да еще, вдобавок, напраслину на нас возвел. Забрался он втихомолку в сад деда Степана, нарвал яблок, впопыхах сломал большую ветку у яблони. Сам нашкодил, а вину свалил на нас. Сам же отправился к деду и сказал, что, мол, видел своими глазами, как Симуш и Михась выходили из сада, набив пазуху яблоками. Дед Степан, расстроенный до помрачения, не долго думая, затрусил в правление колхоза. Оттуда он привел комиссию и она, оценив на месте нанесенный хозяйству урон, предъявил счет нашим родителям. За это и мне, и Симушу досталось по здоровенному подзатыльнику. В своей невиновности никого невозможно было убедить. С той поры, при встречах с дедом Степаном наши лица краснели, словно яблоки из его сада.

Когда Якруш прибыл в деревню, Тимуш, презрительно сплюнув, выдавил сквозь зубы:

— Прибыл папенькин сыночек! Снова начнет воду мутить!

— А мы с Михасем решили с ним вообще не знаться,— твердо заявил Симуш.— Пускай в одиночку живет. Верно, Михась?

— Точно,— подтвердил я.— Я этого Якруша видеть теперь не могу. Живут же такие люди на свете!..

Вскоре разнесся слух, что колхоз решил организовать у нас пионерский лагерь и разместят его в колхозном саду. Из города привезли новенькие туристские палатки, и дед Степан вместе с учителями расставил их в дальнем конце сада. И река под боком и яблони прямо в палатку заглядывают. Чем не жизнь! Конечно, это известие мы оживленно обсудили.

— Вот,— подытожил Симуш.— Отдохнем на славу и от Якруша избавимся на время. Не знаю, как вам, а мне это затея нравится!

— Да? — ехидно рассмеялся Тимуш.— А повкалывать не хочешь? Утром — на работу, вечером — на работу!

— Врешь! — возмутился Симуш.

— Чтоб мне провалиться на этом месте! — заверил Тимуш.

— Правильно. Наша школа взяла шефство над колхозным садом. Что в этом плохого? — вмешался в разговор Кируш.— А вам бы только на песке валяться да с удочками на пруд бегать.

Тимуш и Симуш промолчали. Но настроение, честно говоря, у всех испортилось. Что же это за лагерь, если там нужно только работать! А как же отдых, веселые игры?

Дня через два всех ребят, действительно, позвали в правление колхоза. Собрались мы спозаранку. На крыльцо вышел председатель колхоза, Иван Иванович. Мы, ребята, втайне все очень уважали Ивана Ивановича за справедливость, веселый нрав, твердый характер, а главное — за его недюжинную физическую силу. Каждый из нас мечтал стать таким, как он. Как Иван Иванович сказал — значит, все. Точка. Так и будет.

Иван Иванович снял фуражку с потрескавшимся козырьком, погладил гладкую, точно репка, лысину, зачем-то посмотрел на небо, вздохнул.

— Ребятки,— сказал он и вдруг осекся. И все сразу поняли, почему. За прошедшую зиму все так повытянулись, подросли, стали такими ладными, крепкими подростками, что его обращение было явно не по адресу. Кто-то в толпе хихикнул. Кируш хлопнул по плечу Симуша, Симуш ответил тем же.

— Ребятки-козлятки! — залился Кируш-Длиннуш.— Ну, Иван Иванович, скажет же!

Иван Иванович тоже улыбнулся. Покачал головой и сказал:

— Правильно! Какие вы — ребятки! Удальцы-молодцы вот кто! Так слушай мою команду, гвардия! — вдруг зычно рявкнул он. Это пришлось нам по душе. Все выстроились и вытянулись, точно на параде. Кируш тут выгнул грудь колесом и косился одним глазом на нас,— он-то был самый рослый, сильный, высокий.— По решению правления колхоза,— продолжал, между тем, Иван Иванович,— создается ударный трудовой пионерский отряд. Городок уже вам приготовили. Небось, видели? Вся жизнь в отряде — на добровольных началах! Нянек у нас нету, носы вытирать некому. Значит, сами будете кашеварить, будете и трудовую вахту нести. Колхоз поручает вам уход за общественным садом. Следить за ним надо, как за малым дитем. Землю рыхлить, удобрять химикатами, очищать от сорняков,— одним словом, выращивать урожай! Это позволит нам часть колхозников перевести на другие работы. Окажете большую помощь колхозу. Кто боится работы, в лагерь может не ехать. Дело это, повторяю, добровольное. Согласны?

— Согласны! Согласны! — закричали ребята хором. Всем чертовски захотелось в лагерь.

Я вопросительно посмотрел на Симуша. Он стоял молча. «Если не ехать, опять с Якрушом здесь столкнемся! А ехать — от работы никакого спасу не будет!» — подумал я с огорчением. Я толкнул Симуша и прошептал:

— Ну как? Едем или нет?

Симуш пожал плечами. Видимо, он тоже ничего не решил. Вздохнув, глубокомысленно заметил:

— Негоже от ребят отрываться. Придется, наверное, ехать! И Якруша там не будет. На время хоть от него избавимся.

— Ехать, так ехать,— согласился я.— Мне-то все равно…

Катюша по поручению Ивана Ивановича составляла список добровольцев. Записались и мы. Потом нам сказали, какие вещи нужно с собой взять, и на этом наш митинг закончился.

На другой день все начали собираться у правления колхоза. Там нас уже ожидали три грузовые машины. Возле них суетился наш учитель, Николай Иванович. Увидев его, мы оторопели. Стало ясно, что в лагере нам покоя не будет.

— Пропали мы с тобой, дружище! — прошептал мне Симуш.

— А я что говорил! — тут же подхватил я.— Сидели бы дома спокойно, пасли бы коров да ловили рыбу. Сам ведь не послушался!

Симуш, не отвечая, начал пятиться назад, явно задумав дать деру, но Николай Иванович уже нас заметил.

— Быстрее! Быстрее! На машину! — весело скомандовал он.— Не задерживаться!

Делать было нечего и мы полезли в грузовик. Вокруг слышались смех, шутки, неумолкающий ребячий гомон. Поджидали опаздывающих. Николай Иванович бегал, суетился, распоряжаясь погрузкой и посадкой.

Но вот моторы заурчали, зафыркали и, подняв столбы пыли, грузовики один за другим стали выезжать на дорогу. До колхозного сада от деревни было километра три или четыре, и нас, очевидно, решили доставить туда со всей торжественностью.

На передней машине зазвучала задорная пионерская песня. Было видно, как Николай Иванович, стоя в кузове, вдохновенно дирижировал.

Симуш оглянулся на оставшиеся позади дома деревни и грустно сказал:

— Прощай моя деревня, прощай мой дом родной!

— Там теперь одна малышня осталась,— кивнул я.— Правильно сделали. Какая от них польза? Только яблоки будут есть. Еще весь урожай уничтожат…

— Счастливчики! — вздохнул Симуш.— Все лето на воле! Куда хочу — туда иду. Никто не остановит! А мы — ать, два! Ать, два! И на обед, и на речку…

— Но зато вместе! С товарищами! — с возмущением оказал я.

Симуш не ответил и скучающе уставился в сторону.

А песня, перелетев с одной машины на другую, уже звенела во всю силу. Подхватили ее и мы. Громче всех орал Кируш-Длиннуш, вытянув свою длинную шею как гусак:

Пусть всегда будет солнце, Пусть всегда будет небо, Пусть всегда будет мама, Пусть всегда буду я!..

Песня летела вслед за машинами. Ее звонкое эхо катилось по полям и оврагам. И в одном месте, где дорога огибала березовый лесок, шугнула с берез большую грачиную стаю…

Но вот показались и ворота колхозного сада. Машины их миновали и поехали по дороге, петлявшей среди развесистых яблонь.

Они тянулись стройными рядами, все в белом цвету. Земля под ними была устлана белыми облетевшими лепестками, как будто первой осенней порошей. В густой траве выглядывали полевые цветы. Жужжали пчелы, звонко щебетали птицы, а воздух был настоен на таком пьянящем вкусном аромате, что поневоле хотелось вздохнуть всей грудью. Я толкнул Симуша:

— Посмотри! Какая красота! Здорово!

Симуш безучастно повернул ко мне лицо и буркнул, глядя на цветы:

— Ерунда! Одни сорняки!

На меня словно вылили холодный ушат воды. Я даже задохнулся от возмущения и не нашелся, как ему ответить. Симуш повернулся ко мне спиной и словно бы потерял всякий интерес. «Ну, ладно,— разозлился я.— И не буду с тобой разговаривать! Поглядим, как запоешь!»

Грузовики сделали последний разворот и замерли подле палаток. Перед ними лежал огромный сонный пруд, в котором, точно в зеркале, блистало яркое утреннее солнце.

Первым, конечно же, заорал Кируш-Длиннуш.

— Вот это да-а, ребята! Рай истинный! Что я говорил?

Он лихо поставил ногу на борт и спрыгнул на землю. За ним, как горох, посыпались остальные. Симуш, напротив, неспеша спустился последним, досадливо отряхнул запачканную штанину, лениво сплюнул… Всем своим видом он выражал полнейшее равнодушие.

Николай Иванович деловито подавал команды. Началась разгрузка. Не успели ее закончить, как он закричал:

— Ста-но-вись!

Симуш хмыкнул за моей спиной.

— Ну, что? Сказал же!.. Началось,— пробурчал он.

— Еще не поздно изменить свое решение,— ехидно заметил я.— Садись и уезжай. Машины еще не ушли. Вольному — воля! Ну, что же ты?

Симуш так на меня глянул, что я подумал: без драки не обойдется. Но он круто повернулся и встал в строй. Посмеиваясь, я пристроился ему в затылок.

Опять послышалась команда, и мы отправились готовить завтрак.

Так началась наша жизнь в лагере.

Признаться, поначалу нам все это не очень-то понравилось. Работы было — хоть отбавляй! Чего только не проделали мы за эти две недели!

Вначале навели порядок на территории лагеря: окопали клумбы, почистили и выровнили дорожки, разместили волейбольную площадку и врыли столбы. Даже смастерили вышку для прыжков в воду! Конечно, она была невысокая и мало походила на настоящую, спортивную. Но все же это была вышка. Каждый мечтал показать свое искусство и не как-нибудь, а «ласточкой» или «солдатиком». Кируш хвастался, что сделает «сальто», но ему, конечно, никто не верил. Эта вышка немного отвлекла нас от грустных мыслей. Загорелся и Симуш.

Долго прохлаждаться нам не дали. Дела звали. А было их — непочатый край! Сад не маленький — двадцать шесть гектаров! На работу мы отправлялись сразу же после завтрака. Работали до полудня. После обеда отдыхали, строем ходили купаться. Вечером ребята гоняли в футбол, вытеснив девочек с волейбольной площадки. Покидали мы площадку только тогда, когда вмешивался Николай Иванович. Но едва он скрывался из виду, мальчики снова вытесняли, девчонок.

Мало-помалу мы с Симушом стали ко всему привыкать, и такая жизнь начала нам даже нравиться. Но тут случилось событие…

Как-то в лагерь прикатил газик председателя колхоза. Каково же было наше удивление, когда из кабины вместе с Иваном Ивановичем появился… Якруш! Он хмуро посмотрел на нас и, переминаясь с ноги на ногу, стоял у машины. Иван Иванович легонько подтолкнул Якруша — не стесняйся, мол, двигай. И, улыбаясь, сказал:

— Вот, еще одного героя привез. Скучновато ему в деревне. Возьмете?

— Отчего же! — ответил начальник лагеря.— Пополнению мы рады. Верно, ребята?

Мы молчали.

Николай Иванович переглянулся с председателем и сделал вида что ничего не заметил. Тут-то Якруш сказал Ивану Ивановичу:

— Что я вам говорил? Отвезите меня обратно. Не хочу я сюда!

— Э-э, так не пойдет! — решительно взял его за плечи Николай Иванович.— Ты же пионер! Значит и для тебя существует дисциплина. А пионер всегда там, где он нужен. Пошли!

И Николай Иванович повел Якруша к палаткам. Председатель колхоза, улыбаясь, посмотрел им вслед, потом внимательно взглянул на нас с Симушом, неопределенно хмыкнул, сел в машину и уехал.

Симуш ткнул меня в бок.

— Видал? — прошептал он.— Ну, теперь начнется! Драпать отсюда надо, точно тебе говорю. Этот Якруш выкинет еще штуку!

— Поживем — увидим,— неуверенно ответил я.

А сам подумал: «Уж если драться полезет, так это просто ему не пройдет! Не в деревне! На пионерской линейке сразу приструнят!»

Первое время все вроде было спокойно. Якруш вел себя тихо, не озорничал и не придирался. Даже в споры старался не вступать, хотя страсть как любил спорить. Якруш гордился тем, что он «городской», видел больше и читал больше нас. И этим тыкал нас в глаза, стоило ему возразить, как он выходил из себя и начинал драку. А тут ходит, помалкивает.

Прошла неделя. И Якруш, что называется «сорвался». Натура не выдержала. Побил Антошу. Тот нашел где-то-спелую землянику и притащил горсть ягод, чтобы похвастаться. Якрушу захотелось ягод попробовать, но Антоша не давал. И Якруш его ударил. На вечерней линейке Николай Иванович его так отчитал, что Якруш стоял ни жив, ни мертв. Но мы с Симушом видели, что он затаил зло. Особенно на нас с Симушом, потому что мы заступились за Антошу. Якруш, вставая в строй, так выразительно покосился в нашу сторону, что мы поняли — война объявлена!

Прежнее наше благодушное настроение лопнуло, как мыльный пузырь! Теперь только и жди пакостей.

В эту пору поспела и клубника. Работать нам довелось по-настоящему. В иной день весь отряд по пять-шесть часов не уходил с грядок. Клубники было так много, что машина, прикрепленная к нам для перевозки ягод, не успевала вывозить собранный урожай.

У каждого из нас была норма: собрать по две корзины клубники в день. Лентяй Якруш еле-еле успевал. Он чаще в рот клал клубнику, чем в корзину. Заметив, что тощий Тимуш опережает всех и собрал третью корзину, Якруш пристал к нему: дай, мол, я сдам. Тимуш воспротивился. Тогда Якруш, будто нечаянно, толкнул и опрокинул его корзину. Ягоды рассыпались по земле. Это заметила Катя и подскочила к Якрушу.

— Как ты смеешь? На стыдно? Собери ягоды! — потребовала она.

— Еще чего! — набычился Якруш.

Он уже собрался уходить, но Катюша вцепилась в его рубаху.

— Собери! — повторила она.

Якруша словно муха укусила. Не помня себя, он размахнулся и хотел ударить Катюшу. Но та вдруг присела, и Якруш, потеряв равновесие, шлепнулся на землю. На громкий смех и крик ребят прибежали и мы с Симушом. Якруш, поднявшись, отряхивал с колен пыль.

— Ну, подожди! — погрозил он Катюше.— Я с тобой еще посчитаюсь!

Хмуро посмотрев на наши решительные лица, подхватил пустое ведро и скрылся за деревьями.

Шел день за днем. Незаметно лето перевалило на вторую половину. Жизнь в лагере протекала своим заведенным порядком. Мы купались, трудились в саду, отправлялись в туристические походы, пели у костра пионерские песни. Начали созревать яблоки. Теперь каждое звено, каждый пионер боролись за лучшие показатели. Около столовой к завтраку всегда вывешивалась свежая «Молния».

С Симушом мы по-прежнему держались вместе. Как-то обходя свой участок, мы натолкнулись на странную яблоню. На ней не было яблок. В то время, когда ветки других деревьев провисали под тяжестью урожая и под них приходилось ставить подпорки, эта безмятежно шелестела пустой листвой. Мы удивленно переглянулись.

— Что бы это значило? — спросил я Симуша.

— Видно, померзла весной. Не цвела,— ответил он.— Вот и не уродилось ни одного яблока.

И тут я увидел на верхушке красное спелое яблоко.

— Смотри! — показал я Симушу.— Яблоко! Большущее! Ой, какое яблоко!

— Где? Где же? — силился разглядеть его Симуш.

Наконец, разглядел. Яблоко и в самом деле было на редкость спелое, красное, заманчивое. Я таких крупных что-то и не видывал. У Симуша вспыхнули глаза.

— Достанем? — предложил он.— А вдруг это какой-нибудь необыкновенный сорт? Может, ветку кто-то уже обобрал? А это яблоко не заметил?

— Не знаю,— пожал я плечами. Но яблоко и мне захотелось попробовать. А что? Может, так оно и есть, как говорит Симуш. Обидно, если мы никогда не узнаем, что за вкус у этого сорта. Но, смерив глазом расстояние до яблока, я спросил Симуша:

— Как же мы его достанем?

Симуш ни слова не говоря, разбежался, подпрыгнул, уцепился за толстый сухой нижний сук и вскарабкался на дерево.

Он быстро добрался до верхних веток, но яблоко висело почти на конце одной из них, и как Симуш не ловчился, дотянуться до него не мог. Он тряс ветки, качал ствол яблони, но все было безуспешно. Снизу я подавал ему советы. Изловчившись, Симуш уже было почти дотянулся до яблока, как вдруг раздался предательский треск, ветка надломилась и Симуш грохнулся вниз. Я так и похолодел. «Ну, все! — мелькнула мысль.— Или ногу сломал, или разбился.. А ветка!! Что теперь будет?!»

Я кинулся к Симушу. Он лежал под яблоней и смотрел на меня большими испуганными глазами. Не успел я и рта раскрыть, он прижал палец к губам и зашипел, как гусь:

— Тс-с! Тихо! Услышат…

Я упал рядом с ним на землю и также шепотом спросил:

— Что делать? Ой, и попадет теперь!..

— Надо что-то придумать. Иначе худо станет,— отвечал Симуш, оглядываясь.— Выгонят из лагеря. Как пить дать!

Убедившись, что никто нас не видел, мы вскочили и убежали из сада.

Дед Степан обнаружил сломанную ветвь на другой же день. И, конечно, сказал об этом Николаю Ивановичу. Лагерь загудел, как разбуженный улей. Нас немедленно собрали на «линейку».

— Кто сломал яблоню? — строго спросил Николай Иванович, хмуро оглядев строй.— Думаю, что тому, кто это сделал, лучше признаться сразу. Все равно мы узнаем об этом! Ложь никогда не может остаться в тайне. Ну, так кто же?

На площадке воцарилась мертвая тишина. Все затаили дыхание. Я понуро уставился в землю. Как же, признайся! А чем это кончится? Выгонят из лагеря, да еще оповестят родителей, дойдет дело до правления колхоза! Ого, тогда будет дело! Нет уж, дудки! Пускай других дурачков поищут. Мне показалось, что и Симуш думал так же. Я слышал, как он обиженно сопел за моей спиной.

Молчание ребят, видно, рассердило Николая Ивановича. Он раздраженно заходил взад-вперед перед строем. Неожиданно круто повернувшись, он уставился на Симуша.

— Ты чего дрожишь, как в лихорадке? — спросил Николай Иванович.— Что с тобой?

Симуш молчал. Взгляды ребят обратились в нашу сторону. Симуш то бледнел, то становился пунцовым, как галстук на его шее, но не отвечал.

— Ему нездоровится, Николай Иванович,— пришел я на помощь другу.— Еще с утра жаловался. Голова…

— Ах, вот оно что… Нездоровится… Придется вызвать врача… — заметил Николай Иванович. Потом подумав, обратился ко воем.— Вижу, виноватых нет. Так, что ли? Будем считать, что это сделал кто-то посторонний. Но если я ошибаюсь и есть пионер, которому не хватило смелости признаться в содеянном, считаю, что он сделал второй дурной проступок, и, на мой взгляд, более тяжкий чем первый. Больше мне сказать нечего. Разойдитесь, и пора за дело!

Николай Иванович резко повернулся и ушел в свою палатку. Весь отряд смотрел ему вслед, не проронив ни звука. Также молча, мы разбрелись кто куда. Но у меня осталось впечатление, что Николай Иванович догадался, кто виновник. «Неспроста он смотрел так на нас,— думал я.— Решил подождать, пока сами скажем об этом. И как он мог догадаться? И почему учителя все наперед знают? Ничего от них не скроется!»

Какой-то шум привлек мое внимание. Это девочки собрались возле своей палатки и о чем-то спорили. Слышен был голос Катюши.

— Таких пионеров исключать надо! — громко говорила она.— Он недостоин своего звания! Когда узнаем, кто это сделал, поставим вопрос об этом на пионерском сборе!

Я взглянул на Симуша. Лицо у него было серое. «Ы-ых! — разозлился я на Катюшу.— Можно подумать, что у нее ошибок не бывает. Сначала надо разобраться, как все случилось, а потом решать! А то — исключать! Сразу! Ну и язык же у нее, как осиновый лист трепещет!»

Мы с Симушом пошли к пруду. Выбрали место подальше от лагеря, сели. Вокруг — тишина. Солнце купается в воде, шелестят листья от легкого ветерка, посвистывают в камышах птахи. Симуш угрюмо молчит, о чем-то думает. Я не выдержал, спросил его:

— Думаешь, значит?

— Думаю и тебе советую,— недовольно буркнул он.

— У лошади голова больше, пусть она думает,— пошутил я. Симуш зло покосился на меня, но, ничего не сказав, вдруг встал и ушел.

Весь день мы не разговаривали. Держался он как-то обособленно, не играл со всеми в футбол, не появлялся на волейбольной площадке. Все время старался уединиться. И если ему кто мешал — сердился. Но к ужину вроде повеселел, заговорил со мной, как ни в чем не бывало. Я думаю, что он мне объяснит что-либо, но Симуш помалкивал. Так в таинственном молчании он отправился спать.

А утром нас ожидало событие. Николай Иванович объявил, что вчера он нашел у себя записку.

— Вот она,— сказал он, показывая клочок бумаги.— Слушайте, я ее вам прочитаю: «Яблоню сломал Н. Е. К. Своими глазами видел. Подписываться не буду, потому что от таких хулиганов, как Н. Е. К., можно ожидать что угодно. Орлиный глаз». Как видите,— сказал он после паузы,— автор записки свою подпись все-таки поставил. Не очень оригинальную, но…

Я с удивлением оглянулся на Симуша. Он и глазом не моргнул, как будто бы его это не касалось. «Неужели Симуш до этого додумался?» — не поверил я, хотя был абсолютно убежден, что это его рук дело. Просто некого было заподозрить. И потом — мы-то знали кто виновник! «Это ужасно! Это просто нечестно!» —возмутился я.

А ребята зашумели.

— Что значит — Н. Е. К.? Кто он? И кто написал эту записку? Оба трусы! Пускай выйдут из строя, поглядим, что это за герои!..

Неожиданно все замолчали. В напряженной тишине из строя шагнули Якруш и Гоша. И тут все догадались, что инициалы — Н. Е. К.— этих ребят. У Якруша фамилия — Никишов, имя — Евграф, а отчество — Кириллович, а у Гоши — Николаев Егор Константинович. Надо же! Но кто тогда из них сломал яблоню? Все посмотрели на Николая Ивановича.

И вдруг я почувствовал, что Симуш заволновался. Он начал переминаться ни с того ни с сего, ковырять носком сандалия бугорок на земле.

— Стой спокойно, чего пинаешься? — ткнул я его в бок.

Симуш бросил на меня сердитый взгляд.

— Сам стой спокойно. Нечего приставать к людям, как оса! — сквозь зубы процедил он сердито.

Николай Иванович спросил Якруша и Гошу:

— Вы можете нам что-нибудь объяснить?

— Я не ломал яблоню,— спокойно ответил Якруш.

— Я — тоже! — сказал Гоша.

Повисла тишина. Николай Иванович велел всем разойтись, а Якруша и Гошу попросил зайти к нему в палатку.

Весь лагерь взволнованно обсуждал это событие. Напряжение росло. Но вот Якруш и Гоша вернулись от Николая Ивановича, а все оставалось по-прежнему. Ясности не было.

Этот день у нас был свободный. Я еще с утра собирался отправиться на рыбалку. После завтрака побежал к пруду на облюбованное место. Симуша я не позвал, хотя с вечера мы договорились пойти вместе. После утренних событий у меня душа к нему не лежала. «Взял бы да честно рассказал обо всем, и дело с концам,— думал я.— И чего воду мутит? Трус! Трус… и больше никто. Вот если бы я…» Тут я даже остановился на тропинке, ведущей на берег пруда. «Действительно, что бы сделал я? Хватило бы у меня смелости признаться на месте Симуша? Ведь осудят же! Чего доброго и родителям скажут, могут и из пионеров исключить! Как тогда смотреть в глаза товарищам?»

От волнения я даже присел на бугорок и в задумчивости сорвал травинку. Нет, все это не так просто, как мне думалось! «И кто же написал записку? Конечно же, Симуш! Больше некому! Может быть, он хотел отомстить Якрушу за прошлогоднюю проделку? Но ведь инициалы в записке указаны не только Якруша, по и Гоши? А что, если записка дело рук кого-то другого, а не Симуша? Ведь Симуш от меня никогда и ничего не скрывал! Нет, нет. Тут что-то не так. Бог с ним, с этим Якрушом. Мне его не жалко. А вот Гоша мучается понапрасну. Это нечестно! Приду и расскажу всем ребятам. Пускай Симуш обижается, его дело. На простит ли он меня потом, поймет ли? Он ведь парень с характером!» Я словно наяву увидел, как он цедит сквозь зубы: «Предатель! Товарища выдал!» И не хочет ничего слушать в оправдание. «Ох, как же тут быть?..»

Я поднялся и пошел по тропинке. Вскоре показался берег, на солнце блеснула вода. Мое сердце не выдержало, учащенно забилось: «Эх, и половлю сегодня! Пусть Симуш сам расхлебывает…»

Не помню уж, сколько я сидел на берегу с удочками, может быть, час, а, может, и два… Клевали окуни да и плотва. Только знай, червей насаживай. Но тут оттуда, где купались ребята, я услышал тревожные крики, шум. Я прислушался. Крик не умолкал. Бросив удочки, я побежал по берегу.

Едва я выбрался из-за зарослей ивняка на песчаный берег, где был у нас пляж, как кто-то налетел на меня, чуть не сбив с ног. Это был Гоша.

— Беда! Симуш утонул! — крикнул он на ходу, и побежал дальше, к лагерю.

— Стой! Стой! — закричал я.— Как утонул? Что ты мелешь? Симушу и Волга нипочем…

Симуш у нас считался одним из лучших пловцов. И я не поверил своим ушам.

Гоша остановился.

— Ничего я и не мелю! — обиделся он.— Не веришь? Беги туда. Судорога его схватила! На самой середине камнем ко дну пошел. Честное слово! — поклялся Гоша.

— Утонул… — упавшим голосом повторил я.— Совсем-совсем утонул?..

— Хорошо, Якруш рядом плыл,— сказал Гоша.— Он и нырнул. Якруш, понимаешь? И вытащил его на берег.

Гоша еще хотел что-то сказать, но махнул рукой и побежал.

Сердце у меня готово было выскочить из груди. Ком подкатил к горлу, мешая дышать.

На берегу толпились ребята. Девочки, отбежав в сторону, уткнув лица в ладони, тихонько плакали. Все смотрели испуганно на кого-то лежавшего на песке. Я пробился сквозь живую стенку и выбрался на середину. На песке лежал Симуш. Рядом с ним на корточках сидели Николай Иванович и наша фельдшерица Нина.

Симуш, видно, только очнулся. Лицо у него было белое-белое, а губы — точно синенькая полоска. Николай Иванович гладил его по голове, о чем-то спрашивая. Но Симуш словно бы не понимал, что с ним. Он оглядывался и молчал. Я подошел поближе, присел перед ним и погладил друга по плечу.

— Ах, Симуш, Симуш,— сорвалось у меня.— Как же так? Нельзя тебя, оказывается, оставлять одного, без присмотра.

Симуш хотел улыбнуться мне в ответ, но улыбка у него не вышла. Силы оставили Симуша, он закрыл глаза. Из лагеря прибежал Гоша с ребятами. Они принесли носилки. Симуша уложили на них и понесли в лагерь.

К вечеру ему стало получше. Он улыбнулся, заговорил. Но когда ему рассказали, что его спас Якруш, нахмурился, нелюдимо замолчал.

Я сидел около его постели, когда в палатку пришел Николай Иванович. Он потрогал лоб больного, пощупал пульс.

— Как дела? — присев на край кровати, спросил он Симуша. Погладив его по голове и вглядевшись в лицо, воскликнул: — Э-э-э, так не пойдет! До чего же ты хмурый! Знаешь, когда ребятам сказали, что тебе стало лучше, они закричали «ура»? А ты, брат, скис. Что, плохо себя чувствуешь?

— Плохо,— мрачно ответил Симуш.— Очень мне худо, Николай Иванович. Ошибся… Простите… Ветку яблони ведь я сломал! Ни Якруш, ни Гоша тут ни при чем…

— Вот оно что,— задумчиво произнес Николай Иванович. И, помолчав, твердо добавил: — Ладно, об этом сейчас не будем говорить. Дня через два уже возвращаемся домой. Там во всем и разберетесь. А теперь успокойся. Спи!

Он обнял Симуша за плечи, прижал к себе и поднялся. Когда мы вышли на волю, Николай Иванович остановился, посмотрел на темное небо, мерцающие далекие звезды, вздохнул и сказал:

— А ведь Симуш, действительно, выздоровел…

В темноте я видел, что Николай Иванович улыбается...

Перевод с чувашского Виктора Синицына.

Художник В.Я. Арапов.