Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Он брел, не разбирая дороги, не понимая, куда идет, но зная, что должен двигаться вперед. В голове осталась одна-единственная мысль: «Нужно. Идти. Дальше». Шаг за шагом. Рано или поздно любые пути куда-нибудь приводят. Главное – не спотыкаться.

– Я нашел его! – закричал один из подростков, заметив Андрея[1]. Из разных частей леса послышались шорохи и треск ломающихся веток. Несколько нарядов милиции, отряд мальчишек-добровольцев и весь персонал пионерского лагеря ринулись на крик.

– Где? – выдавил из себя запыхавшийся пионервожатый, который последние часов двенадцать перебирал в уме подходящие способы суицида. Он не представлял, как жить дальше, ведь из-за его безалаберности пропал ребенок.

– Там, – испуганно произнес паренек, не отрывая взгляда от фигуры обнаженного, изуродованного товарища, который, словно слепой, машинально шел вперед.

– Не спотыкаться, не спотыкаться, – говорил Андрей. Вернее, думал, что говорил, – вместо слов из его горла вырывались только нечленораздельные хрипы.

Из леса стали появляться люди. Несколько патрульных, участковый с помощником, другие добровольцы… Все они застывали на опушке при виде Андрея, который силился идти дальше и дальше. Лицо и тело мальчика были покрыты кровоподтеками и ссадинами. Он был облеплен листьями, прутьями и комьями земли. Но страшнее всего выглядела шея, которую перерезала глубокая, зияющая красным странгуляционная борозда. Опомнившись от первого шока, Дорохов решительно шагнул к подростку, взял его за плечи и начал трясти:

– Имя! Кто это сделал?! Имя, парень! Ты его знаешь?!

– Не спотыкаться, не спотыкаться, не… – хрипел Андрей, но никто не мог разобрать его слов.

Женщина может позволить себе все, что угодно, но она не имеет права быть некрасивой. Лариса понимала, что не блещет умом, да и внешность ее оставляла желать лучшего. По крайней мере, девушке так часто твердили о ее заурядности, что она успела смириться с этим знанием. Уставшая от одиночества, мать с ранних лет внушала Ларисе мысль о том, что самое главное – найти спутника жизни. В случае дочери женщина считала, что нужно сделать это как можно скорее. Молодость – хоть и дорогой, но скоропортящийся товар. «Оденься поярче, возьми помаду у соседки», – наставляла она девушку, когда та собиралась на танцы в дом культуры.

Природа наделила Ларису стройной фигурой, но и только. Жидкие, непослушные русые волосы мышиного оттенка казались обмасленными на макушке и завивались в несуразные сухие завитки возле плеч. Плохая от природы кожа в подростковом возрасте покрылась угрями, а к двадцати годам прыщи сменились веснушками и пятнами. Маленькие, глубоко посаженные глаза тоже не красили девушку. Единственным достоинством оставалась юность, которую срочно нужно было продать, причем как можно дороже. Увидев в сельском клубе красивого и веселого студента из Москвы, она заявила:

– Выйду за него замуж.

Подруги тогда подняли ее на смех, а Лариса добилась своего. Александр был дальней звездой, кем-то с другой планеты. Москва находилась всего в ста километрах от их совхоза, но это расстояние казалось недосягаемым. Ежегодно в их район присылали студентов «на картошку», поэтому мечтой каждой было влюбить в себя какого-нибудь москвича и заставить его жениться. Это считалось самым простым способом перебраться в столицу.

На дворе стояли 1950-е. Скромный, основательный и педантичный Александр к своим двадцати годам практически не имел опыта общения с противоположным полом. Внимание Ларисы польстило ему, и к концу своей вынужденной ссылки он уже позвал ее замуж. Конечно, девушка тут же согласилась.

Первым делом Лариса постаралась забыть о том, где родилась, сжечь все мосты, чтобы сестры или мать ненароком не вздумали приехать погостить к ней на неопределенный срок.

Им с Александром выделили комнату в общежитии. День и ночь в десятиметровой клетушке околачивались однокурсники молодого мужа. С ними этот тихоня удивительным образом перевоплощался в гостеприимного рубаху-парня. Лариса терпеть не могла шум, пьяных друзей и песни под гитару, которыми сопровождались любые посиделки. Какое-то время девушка старалась поддерживать придуманный себе образ. Улыбалась гостям и даже изображала любовь к походам и сплавам на байдарках. Но с течением времени ей все это надоело. Целью жизни стали беременность и квартира, которой было значительно проще добиться, имея ребенка. Как назло, зачать не удавалось довольно долго. Следовательно, и получение заветного жилья откладывалось. Через пару лет после свадьбы удача ей улыбнулась, и вскоре молодые переехали в новую квартиру на окраине столицы. Лишь спустя время поселок Новоаксиньино стал называться Москвой. В конце же 1950-х этот жилой район еще только застраивался блочными пяти– и девятиэтажными домами, в которых выделяли квадратные метры сотрудникам близлежащих НИИ.

Беременность молодой женщины протекала тяжело. Гинеколог был сильно обеспокоен состоянием плода, а Лариса, в свою очередь, уже почти похоронила еще неродившегося малыша. К моменту рождения сына женщина успела проиграть в голове тысячу вариантов смерти первенца, смогла пережить это и смириться с бесплодием.

Сергей Головкин появился на свет 26 ноября 1959 года. Младенец запутался в пуповине и уже посинел от нехватки кислорода. Врачи сделали невозможное и все же добились первого крика. Но все понимали, что шансов выжить у младенца немного. Вдобавок ко всему у новорожденного обнаружился серьезный врожденный дефект: воронкообразная грудь. Сам по себе недостаток не самый страшный. У многих людей впалая грудь: у кого-то чуть больше, у кого-то меньше. Однако нередко эта врожденная физиологическая особенность сопровождается целым букетом проблем со здоровьем и очень часто – пороком сердца. Только через неделю мальчика показали матери. До этого момента врачи не рисковали идти на столь важный шаг. У молодой женщины это первенец. Совсем не факт, что он выживет. Незачем ей видеть его живым. Одно дело – выкидыш или мертворождение, и совсем другое – смерть ребенка после родов.

Сегодня необходимости тесного контакта между младенцем и матерью сразу после родов придается исключительное значение. Однако в те годы это считалось большим преувеличением. Все должно было проходить согласно утвержденным стандартам и под медицинским контролем. В порядке исключения женщине давали подержать новорожденного, но, естественно, только в том случае, если его жизни уже ничто не угрожало. Лишь много лет спустя в Штатах одиозный психолог Тимоти Лири и ряд его последователей докажут, что дети, которых в первые минуты жизни не передали матери, невротичны, склонны к депрессии и часто имеют более низкий эмоциональный интеллект. Едва появившись на свет, ребенок оказывается во враждебном, доселе неизведанном мире. Когда мать прижимает к сердцу младенца, происходит импринтинг: малыш проникается безусловной любовью к самому близкому существу, способному его защитить. В обратную сторону это, кстати, не работает. Женщина не начинает любить своего ребенка, просто взяв его на руки. Это чувство пробуждается со временем и пропорционально прилагаемым усилиям.

Сережа выжил, но Лариса вернулась из роддома с ощущением, что стала матерью инвалида. Она принялась ходить с ним по врачам, то и дело принося какой-то новый диагноз. Теперь уже ни о каких друзьях, ни о каком веселье в их доме не могло быть и речи. Больной малыш требовал неустанного внимания и абсолютной тишины. Новоиспеченному отцу было невыносимо каждый вечер заходить в этот дом скорби и молчания, где не допускались никакие громкие звуки. Смех и радость оказались под запретом, ведь ребенок болен. Мужчина не мог этого выносить и постепенно начал винить во всем сына.

Лариса никогда не любила мужа. Чувства являются обязательным строительным материалом для создания крепкой семьи. Они помогают примириться со всеми недостатками партнера. Если изначально этого цемента нет, то в конце концов остаются только раздражение и отвращение. По крайней мере, так произошло с молодой женщиной, которая постепенно начинала ненавидеть супруга. Уйти от него она не могла – не уезжать же в совхоз к матери с больным сыном на руках. Жить с мужем тоже оказалось невыносимо, и постепенно это чувство становилось все более взаимным.

Александр начал выпивать по вечерам. Теперь он делал это в одиночестве. Алкоголь превращал тихого педанта в агрессивного и жестокого тирана. Те поступки, которые он творил в состоянии опьянения, пугали иной раз даже его самого.

В сентябре 1962 года Сережу определили в детский сад. В первый день мать так тщательно собирала ребенка, что мальчик уверился в том, что ему предстоит сложное испытание. И вот его привели в большую комнату, где уже играли несколько детей. В этот момент какая-то женщина буквально втащила в помещение упирающуюся, рыдающую девочку лет трех. Все дети тут же принялись с интересом наблюдать за происходящим. Мать девочки извинилась перед воспитательницей и постаралась успокоить ребенка. Крик, нараставший в недрах впалой Сережиной груди, в этот момент наконец вырвался наружу. Мальчик не боялся расстаться с матерью, но сейчас он вдруг понял, что его оставили один на один со всеми этими детьми. А вот это уже было по-настоящему страшно!

Сережа орал, рыдал, задыхался и катался по полу. Воспитательницы не раз видели подобные представления и прекрасно знали: главное – не обращать на такого ребенка внимания, чтобы не поощрять истерику. В какой-то момент крик сменился рвотой, а на колготках мальчика расплылось мокрое пятно.

– А ну пойдем, поганец, – прошипела высокая пожилая воспитательница и схватила новичка за руку. Она притащила его в какую-то холодную темную комнату, заставленную кроватями.

– Будешь сидеть здесь, пока не успокоишься, сказала женщина и вышла за дверь.

Оказавшись один, Сережа быстро затих. Вечером, когда Лариса пришла за мальчиком, воспитательница битый час жаловалась ей на поведение сына. Под конец этого унизительного разговора она выдала матери перепачканные рвотой и мочой вещи.

Так случалось раз за разом еще очень долго, пока наконец Ларисе не удалось добиться перевода сына в другой сад, считавшийся элитным. Теперь для того, чтобы добраться до места, нужно было проехать пять остановок на автобусе, но зато Сергей больше не катался в истерике по полу.

Александр считал, что сын просто издевается и манипулирует матерью, и старался воспитывать ребенка в строгости. За годы семейной жизни мужчина привык к пытке молчанием. Поначалу его выводила из себя тишина в квартире, но спустя несколько лет он примирился с тем, что единственный голос, который можно было услышать в их квартире, принадлежал диктору Кириллову.

Сереже было четыре года, когда Лариса в один из дней попросила мужа отвезти ребенка в сад. Александр отнекивался, сколько мог, но в итоге сдался. Молча взяв за руку мальчика, отец повел его к автобусной остановке. Тем морозным утром мужчина испытывал отвращение к целому миру, но в первую очередь к сыну, из-за которого пришлось в такую рань выйти из дома. Сережа же в семь утра пребывал в прекрасном расположении духа, и даже раздраженный отец не мог испортить ему настроение. Всю дорогу до сада он бродил по автобусу, садился то на одно пустующее место, то на другое, а потом и вовсе забрался на сиденье с ногами.

– Слезай, я сказал, – в очередной раз прикрикнул отец, но Сергей не обратил на это никакого внимания. На них уже начали неодобрительно поглядывать пожилые женщины, которым вечно куда-то нужно попасть ранним утром. – Значит, дальше сам доберешься, я из-за тебя позориться не собираюсь, – провозгласил мужчина, когда автобус затормозил на очередной остановке. Ребенок только в этот момент осекся и начал сползать с сиденья, но было уже поздно. Двери захлопнулись, и фигура отца начала стремительно удаляться. Мальчику стало нечем дышать, а его глаза наполнились слезами. Он бы бросился на пол в истерике, но перед кем было ее устраивать здесь? Кто бы его сейчас стал слушать?

В этот момент автобус остановился, и Сережа увидел в отдалении знакомое здание детского сада. Он беспомощно оглянулся в поисках человека, который поможет ему спуститься по высоким ступенькам, чтобы выйти из автобуса, но желающих прийти на помощь не оказалось. Пассажиры, которые укоризненно качали головой из-за того, что ребенок прыгает по салону, теперь сосредоточенно глядели в окно.

Мальчику удалось благополучно добраться до сада, но спустя какое-то время ситуация повторилась. Правда теперь, когда ребенок начал баловаться, отец вышел из автобуса, не произнеся ни слова. Сережа так и не понял, что произошло. К тому моменту он уже напрочь забыл о том, как в прошлый раз расшалился и разозлил отца, который так и не объяснил, в чем было дело. Пытка молчанием и одиночеством стала излюбленным инструментом давления в их семье. Сереже приходилось догадываться, чего именно хотят от него родители. Всякий раз, когда сын появлялся в поле зрения, они тут же умолкали. Если мальчик делал что-то не то, мать с отцом переставали с ним разговаривать до тех пор, пока он не исправится. Сережа был не против сделать все правильно, но чаще всего он просто не понимал, чем именно вызвал гнев взрослых.

Когда человека перестает устраивать окружающая действительность, он ищет убежище в мире собственных фантазий. Невыносимыми являются две вещи: непредсказуемость и равнодушие. Все остальное можно пережить. Однако эти факторы не просто угрожают жизни, они ставят под сомнение саму возможность оставаться личностью и продолжать существовать дальше. Тебя не замечают, а от твоих поступков ничего не зависит. Есть ли ты на самом деле? Родители Сережи по незнанию и врожденной холодности оставили мальчика в вакууме эмоционального отчуждения, подбросив туда чувство стыда и собственной неполноценности. На людях Лариса демонстрировала материнскую любовь, оправдывая ожидания окружающих, но, оказавшись один на один с ребенком, переставала его замечать. Сын был для женщины своего рода дорогой вазой. Такую вещицу можно поставить где-нибудь в углу, иногда стирать пыль и проверять, все ли с ней в порядке. Если вдруг понадобится, достаточно просто подойти и взять ее в том же месте, где оставил. У вазы не может быть чувств и мыслей, вазу не нужно обнимать и поощрять. В те годы считалось, что хвалить ребенка в принципе неправильно, так как он загордится и будет ставить себя выше других, захочет выделиться из коллектива.

В психологии такой тип людей, как Лариса, получил название «шизофреногенной матери». Шизофренией, вопреки первоначальной теории Фромм-Райхман[2], заболеть из-за этого невозможно, а вот расстройство личности по данному типу почти гарантировано. Такой комплекс особенностей развития характеризуется отчужденностью, отгороженностью от мира, уплощением эмоциональной сферы. Проще говоря, человек оказывается перед выбором: реальность или собственные фантазии – пусть ужасные и пугающие, но предсказуемые, понятные и контролируемые. Если вдуматься, никакого выбора здесь нет: когда до человека никому из окружающих нет дела, он всегда предпочтет иллюзорный мир.

Обычно считают, что психопаты – это люди без жалости, совести и чувств. На самом деле их эмоции и чувства никуда не деваются. Они просто искажены. При разных типах психопатий нарушение аффекта выглядит по-разному, но в случае шизоидной психопатии оно происходит по так называемой формуле «дерево-стекло». Стоит отметить, что дихотомия «дерево-стекло» является общей почти для всех видов расстройств личности. Человек может спокойно воспринять новость о смерти близкого человека, оставаясь жестким, как дерево. Но если он, к примеру, потеряет любимого плюшевого мишку или кто-то без спроса прочтет его дневник, то это может привести даже к самоубийству. В такой ситуации тот, кто страдает шизоидной психопатией, оказывается хрупким, как стекло. Никакой логики. Может показаться, что невозможно предсказать, как он отреагирует на ту или иную ситуацию и какие эмоции продемонстрирует, но это не так. Представьте себе, что вы смотрите фильм, в котором умирает главный герой. Что вы почувствуете, узнав о гибели Джеймса Бонда? Наверное, расстроитесь. Особенно ранимые натуры даже всплакнут, но уже минут через пятнадцать выкинут грустные мысли из головы. Психопат может воспринять так смерть близкого: нечто важное, но происходящее на экране, ненастоящее. Плюшевый мишка или дневник – вещи, играющие важную роль в тщательно выстроенном мире их фантазий. Они и есть настоящее. Это новость из главного для них мира.

Ну и что страшного? Недолюбили, недохвалили и недообнимали в детстве, потом все выправится. Верно? Достаточно сходить на пару тренингов личностного роста, попадать на чьи-нибудь руки в рамках упражнения на доверие, и все переменится. К сожалению, это так не работает. Выраженное расстройство личности, давшее о себе знать в детстве, затрагивает моторные нейроны. Мы с рождения учимся понимать других людей, распознавать их мимику и жесты, реагировать в соответствии с тем, чего от нас ждут. На лице собеседника гнев – лучше уклониться от общения. Он улыбается – нужно улыбнуться в ответ. Идущий вам навстречу двинулся вправо – вы делаете шаг влево, чтобы не столкнуться. Мы считываем эти сигналы машинально, не обдумывая и не анализируя, потому что научились этому с детства. Если же человек не видит каждый день лица близких, не слышит обращенную к нему речь, эмоциональные реакции окружающих могут означать и то и другое, а их слова – вообще что-то третье. Моторные нейроны при этом тормозят и буксуют: понимать и видеть сигналы других людей оказывается невыполнимой задачей. Так рождаются неловкость и неуклюжесть, непонимание намеков, подтекста, сарказма и еще тысяч других сложных структур, благодаря которым происходит полноценное общение. Конечно, можно всему научиться и все скомпенсировать – при должном уровне мотивации, самоотверженности и героизма, разумеется. Но зачем? Вспомните, как тот, кто не умеет плавать, ведет себя на пляже. Сидит на берегу и наблюдает. Возможно, он отважится подойти к воде и помочить ноги. Но не дай бог его окатит большой волной. Это будет фобия на всю жизнь. Человек отбежит на сто метров. Найдутся и те, кто все же решится войти в воду и хотя бы попытается плыть по-собачьи. Вот только в воде сотни других людей, которые могут начать тонуть, увлекая за собой оказавшихся рядом пловцов. А вдруг начнется шторм и волна накроет с головой? Как поступит не умеющий плавать? Он поспешит на берег в поисках места, с которого видно воду, но куда брызги не долетают, постарается не жить, но наблюдать. Именно так выглядит коммуникация для человека с этим видом психопатии. Сережа отчаянно желал быть принятым в обществе, найти друзей и даже врагов, обрести настоящую жизнь, но всякий раз, когда он пытался это сделать, его накрывало волной.

Шестилетнего Сережу Головкина в детском саду считали отстающим в развитии ребенком. Он неплохо справлялся с заданиями на интеллект, но совершенно не умел работать в команде, так и не завел друзей и часто болел. Более того, мальчик то и дело мочился в штаны, из-за чего в детском саду стали требовать давать ему с собой сменную одежду. Воспитательницы были уверены, что Сережа пока не готов к школе. Однако отец, похоже, вознамерился воспитать из сына сверхчеловека, а Лариса, маленькая, невзрачная женщина с отрешенным взглядом, кажется, совсем не интересовалась жизнью ребенка. Она всегда выслушивала все, что ей говорили о Сереже, тяжело вздыхала и начинала пересказывать медицинскую карту, в которой были представлены практически все известные заболевания детского возраста. Затем Лариса благодарила воспитателей и забирала ребенка домой. Впрочем, самым примечательным было то, что мальчик больше не радовался приходу родителей. Когда мать появлялась в дверях игровой комнаты с притворной улыбкой на губах, он с преувеличенным интересом продолжал собирать конструктор.

В тот вечер Лариса с сыном вернулись домой как раз в тот момент, когда отец семейства уже допил бутылку водки, приготовленную женой с утра, и благополучно храпел на продавленной тахте. Такое теперь случалось примерно раз в два-три месяца. Александр Головкин принадлежал к числу тихих алкоголиков, которые никому, кроме домочадцев, проблем не доставляют. Лариса выдохнула с облегчением, увидев мужа мирно спящим в комнате, и отправилась на кухню, чтобы накормить сына ужином. Как и всегда в таких случаях, она включила радио, и по кухне разлился мерно журчащий поток не вполне понятных ребенку слов. Женщина наполнила тарелки едой, а потом пошла в коридор, взяла позорный мешок с вещами из детсада, бросила укоризненный взгляд на сына и принялась за стирку. Сережа страшился этих материнских взглядов сильнее, чем любой физической расправы, но чем больше он их боялся, тем чаще Ларисе возвращали испачканные вещи.

Вечером мать постелила сыну вместо простыни клеенку. В детском саду тоже так делали, и это воспринималось как высшая форма унижения.

– Теперь всегда так спать будешь, надоело стирать белье по три раза в неделю, – с плохо скрываемым раздражением сообщила она.

Сергей залез под одеяло и уткнулся лицом в подушку. Клеенка неприятно шуршала под ним.

Часа в три ночи в малогабаритной квартире с ее картонными перегородками раздался жуткий грохот. Александр Головкин очнулся от алкогольного забытья и, превозмогая себя, пополз в уборную. Зайдя в ванную, он снес головой недавно постиранные детские вещи. Увидев слетевшие с веревки детские колготки и трусы, мужчина сразу понял, что случилось, и рассвирепел. В следующую секунду он ворвался в детскую, сорвал с Сергея одеяло и зарычал:

– Я тебя научу, как нужно себя вести! Я тебя научу! Ты терпила или человек? Терпила или человек?! Отвечай!

Сергей с ужасом наблюдал за тем, как нависший над ним огромный монстр с внешностью отца стягивает с себя тренировочные штаны, чтобы научить его чему-то. Монстр ужасно пах, его лицо было искажено злобной гримасой. Озверевший отец принялся хлестать сына по щекам. Так он пытался привлечь внимание ребенка, но мальчика каждый из этих ударов буквально отправлял в нокаут.

– За слабость нужно отвечать! Я тебя научу, как приходится за слабость отвечать…

Сергей не заметил, когда случилась очередная «катастрофа», лишь ощутил, как клеенка под ним стала постепенно теплеть. Головкин-старший увидел растущую лужу в центре кровати и скривился от отвращения. Это чувство оказалось столь сильным, что отрезвило его. Моментально навалилось тяжелое похмелье. Он бросил презрительный взгляд на сына, смачно плюнул на пол и вышел из комнаты. Лариса в тот раз так и не проснулась или не захотела признаться себе в том, что не спит.

В СССР вопрос детского энуреза относили к области возрастного развития, а иногда и вовсе предлагали изучать в рамках педагогики. Причины этой проблемы если и изучались, то только с точки зрения физиологии. В Штатах уже в те годы заметили определенную взаимосвязь между энурезом и социопатией, а в 1963-м была опубликована статья о так называемой триаде Макдональда. Согласно этой теории, энурез, зоосадизм и пиромания свидетельствуют о предрасположенности к совершению преступлений. Впрочем, причину и следствие потом поменяли местами. Энурез обычно возникает на базе чувства стыда и вины, это своего рода судорога психики. Ребенок так сильно боится опозориться, что мочится под себя регулярно, каждый раз получая все бо́льшую травму. На этой почве рождается социопатия, которая предполагает повышенный риск совершения преступлений.

Спустя несколько дней все вновь вошло в обычную колею. Александр Головкин стал по утрам уходить на работу, а по вечерам слонялся по квартире, выискивая недочеты. Он мог часами наблюдать за тем, как жена прибирается по дому, а потом начинал вдруг все переделывать, критикуя каждое ее действие. То же повторялось с готовкой, стиркой или подготовкой домашних заданий для группы детского сада. Александр никогда не повышал голоса, если был трезв. Он мог раз за разом методично повторять одно и то же, рассказывать, что Лариса неправильно закручивает банки с соленьями, не так вытирает пыль или готовит обед. Как именно нужно действовать, знал только он. Рано или поздно Лариса взрывалась, и остаток вечера превращался в пародию на скандал. Их ссоры никогда не переходили на повышенные тона, но супруги могли часами перебрасываться едкими комментариями и оскорблениями, а потом замолкали на день или даже неделю. Сына женщина считала недостаточно взрослым собеседником, поэтому на такие периоды в квартире воцарялась почти абсолютная тишина, прерываемая лишь звуками радио или телевизора.

Вечером в субботу по первому каналу показывали документальные передачи про Великую Отечественную войну. Эти моменты Сережа любил больше всего. Александр никогда не пропускал такие программы. Он всегда заранее усаживался перед громоздким цветным телевизором, смотрел новостной выпуск, а затем погружался в рассказы ведущего о чудовищных пытках в концентрационных лагерях или о сложных тактических военных операциях. Лариса устраивалась в кресле и принималась за рукоделие, вышивая очередную картину. Сереже разрешалось сидеть на полу возле ног отца. В конце концов, что плохого в том, что ребенок с детства изучает историю?

Сережа не интересовался описаниями военных стратегий, но всегда завороженно слушал рассказы об истязаниях узников в лагерях смерти. На экране возникали искореженные болью, страхом и отчаянием лица. Он впитывал эмоции этих людей, жадно следил за ними. В повседневной жизни он не видел никаких проявлений чувств. Лариса всегда ходила со скорбной гримасой безразличия на лице, а отец – с презрительной ухмылкой. Ни громкий смех, ни слезы навзрыд у них в семье не были приняты. Что подумают соседи, в конце концов? Они же все-таки в приличном доме живут, по соседству профессора и директора заводов. Лишь иногда, в дни запоя, Александр преображался. В такие моменты Сергей наблюдал за искореженной злобой физиономией отца. Подобные гримасы он замечал в фильмах про пытки в концлагерях. Эти эмоции Сереже были знакомы, он их распознавал и понимал. Со временем они начинали интересовать его все больше. Вскоре мальчик уже в любом фильме ждал сцен, где герои будут страдать, и очень расстраивался, если таких эпизодов не было.

Через несколько месяцев Сережа должен был пойти в школу. Детский сад выдал ему нелестную характеристику, согласно которой ребенку вполне можно было бы поставить задержку в развитии. Однако каким-то чудом мальчику удалось успешно выполнить все задания вступительного собеседования, и вскоре его зачислили в первый класс общеобразовательной школы № 167. Она считалась одной из лучших не только в районе, но и во всей столице. Там учились дети профессоров Московского авиационного института, сотрудников разнообразных НИИ, а также партийных работников. Головкина взяли в эту школу по той простой причине, что он ходил в детский сад при ней. Директору потребовались бы весомые причины, чтобы отказать ребенку в поступлении. В тот год наблюдался недобор учеников, поэтому решили не искать черную кошку в темной комнате и записали Головкина в первый класс.

Оставалась одна большая проблема: энурез у него не только не прошел, но и усугубился. Лет до трех ситуация казалась более или менее типичной, однако потом мальчик начал мочиться в постель с завидной регулярностью. В школе не принято прерываться на дневной сон, однако с определенного времени с Сергеем начали случаться «эксцессы» в самых разных ситуациях, причем далеко не всегда критических. Он легко мог обмочить штаны, если слышал поблизости громкий смех или крик, делал это в момент, когда на него обращали слишком много внимания. Чудом можно назвать тот факт, что он не описался во время вступительного собеседования.

На тестировании три незнакомые полные женщины бесконечно долго требовали от него то расставить картинки в правильном порядке, то сосчитать палочки, то прочитать по слогам стихотворение. Кроме того, за последней партой сидела мать. Она не выражала никаких эмоций, не пыталась ему помочь, подсказав правильный ответ, что нередко делали другие родительницы. Женщина просто наблюдала за тем, как справляется с заданиями ее сын. Сереже казалось, она буквально ждет его провала, а когда все закончилось, Лариса выглядела слишком разочарованной для матери будущего первоклассника элитной школы с математическим уклоном.

Придя домой, Сережа почти сразу уснул под аккомпанемент привычных унизительных разговоров о себе и под шелест клеенки.

– Удивительно, как он это сделал? Я была уверена, что ему не справиться ни с одним заданием. Знаешь, как он обычно впадает в ступор? Как бы теперь в классе не описался, а то ведь исключат, – вполголоса бубнила мать.

– Что за странная проблема? Он же знает, где туалет и как им пользоваться, – раздраженно возражал муж.

– Недержание мочи так называется, потому что моча не держится в организме.

– Нужно учить держать. Это все от недостатка спорта. Сидит весь день в четырех стенах, поэтому такой хилый и вырос. Закаляться нужно. Это ты чашки расставляла? Кто так делает? Говорил же, что они должны стоять ручками вперед…

– Наверное, – тихо и невпопад отвечала женщина, явно с трудом сдерживая раздражение.

В ту ночь Сережа спал безмятежным сном. Отец только недавно вышел из запоя. В первые пару недель после этого он неизменно испытывал чувство вины перед семьей и вел себя спокойнее обычного, изредка дарил подарки и преподносил жене цветы. Такие дни мальчик любил. Можно было выпросить несколько лишних минут перед телевизором, а иногда даже взять книгу из отцовской библиотеки. В основном там были скучные издания про пиратов или путешествия, без картинок и с большим количеством текста на странице. Сергей пока был не способен их прочитать, но все равно очень радовался, когда отец торжественно вручал ему одну из таких книг.

– Подъем! – Крик Головкина-старшего ворвался в самые недра сознания и буквально разорвал сон в клочья. Так обычно происходило, когда отец появлялся в детской в период запоя, но сейчас ведь не такое время…

Мужчина рывком стащил сына с кровати и приказал немедленно следовать в ванную. Сергей, ничего не понимая спросонья, подчинился. Отец зашел следом и потребовал от ребенка, чтобы тот разделся и встал в ванну. В следующую секунду он открыл кран с холодной водой. Мальчик оцепенел от обжигающего холода. Александра реакция сына не удовлетворила, и поэтому он выкрутил кран до максимума.

Отныне этот ритуал повторялся почти ежедневно. Сергей возненавидел обливания, а вместе с этим стал ненавидеть просыпаться по утрам, а также саму школу, из-за которой ему теперь приходилось страдать.

Стыд и унижение стали главными связующими звеньями его отношений с людьми. Всякое общение грозило тем, что он может опозориться и это вызовет гнев и брезгливость. Эти чувства Сергей научился легко распознавать в людях и постепенно стал узнавать в себе. Радость, восхищение и восторг тоже существовали в окружающем мире, но они отходили на второй план. Впереди шли гнев и брезгливость. Плачущий капризный мальчик в грязных пеленках пробуждал в родительских сердцах лишь раздражение и неприязнь. Чуть позже он стал вызывать те же чувства из-за своего энуреза. Почему так происходило? Человеку жизненно необходимо осознавать, что он существует в глазах других людей, играть свою роль в семье или в любой другой группе. Страшнее всего быть непринятым коллективом, осмеянным и исторгнутым из общества. Не зря вместо смертной казни в большинстве примитивных обществ практиковалось изгнание из племени. Такого наказания боялись больше смерти. Впрочем, есть кое-что похуже отверженности – не быть вовсе. Если тебя ругают, значит, замечают. Именно поэтому многие дети, не получив похвалы, начинают капризничать, рушить все вокруг, совершать неблаговидные поступки, делать все возможное, чтобы заявить о себе. Сергей знал только гнев и брезгливость, но чтобы вызвать их, ему всякий раз нужно было сталкиваться со своим главным страхом. Головкин добивался внимания только посредством собственного унижения, и впоследствии, когда окружающие проявляли к нему интерес, он вспоминал об этом унижении. И все же пока он оставался человеком и не хотел становиться невидимкой.

В начале 1960-х в Левобережном районе предпочитали не вспоминать о том, что еще недавно это место считалось глухой деревней. Один за другим здесь возводились белые блочные дома с абсолютно одинаковыми фасадами. Несколько магазинов, напоминавших сельпо, закрыли, и вместо них появились универсамы и универмаги. Открылось метро, построили кинотеатр «Нева», облагородили несколько стихийно образовавшихся парков, отреставрировали старинные усадьбы. В пятиэтажках обычно жили сотрудники близлежащих заводов и фабрик, а вот в новых, девятиэтажных домах давали квартиры научной интеллигенции, поэтому очень скоро район превратился в своего рода наукоград: интеллектуальный островок в черте города.

Сережа Головкин стал учеником школы № 167 имени маршала Говорова. Первого сентября 1967 года мальчик в новой школьной форме и с большим букетом гладиолусов в руках вошел в класс. Вслед за другими учениками он положил цветы на стол учительницы и выбрал место за партой. Последовал классный час, а затем три первых урока. На переменах дети с шумом носились по классу и школьным коридорам, которые учительница называла «рекреациями». Сережа оставался сидеть на своем месте. Никто из знакомых по детскому саду к нему так и не подошел, а сам он боялся к кому-то приблизиться. К концу второго урока ему нестерпимо захотелось в туалет, но он боялся поднять руку и отпроситься. Собственно, такой вариант ему даже не приходил в голову. У него не было ни малейшего понятия, где в школе расположен туалет. Как же он туда пойдет? Покидать класс во время урока строго запрещено. Никто еще не осмеливался выйти посредине занятия. Сережа приготовился к позору, о котором без конца твердили родители. Ему представилось, как отец с утроенным энтузиазмом начнет обливать его ледяной водой, а мать теперь всегда будет смотреть тем взглядом бесконечного разочарования и усталости, которым она обычно одаривала его, когда он делал что-то не так. Еще утром он был полон решимости ни за что не допустить этого, но сейчас его решимость куда-то подевалась.

Учительница объясняла новую тему, когда Сережа украдкой засунул руку в карман форменных брюк и зажал свой пенис так, будто собрался его оторвать. Неожиданно стало легче. В такой позе он смог досидеть до перемены, а потом даже успел в туалет. Трагедии не произошло, но теперь мальчик был уверен, что все видели, чем он занимался. К концу учебного дня эта мысль стала постепенно сводить его с ума. Когда прозвенел звонок с последнего урока, Сергей пулей вылетел из класса и побежал домой. Он не учел одного: на следующий день ему нужно было снова идти в школу.

– Как дела в школе? – вполне добродушно поинтересовался отец, когда Сергей вернулся домой. – Успел опозориться или утерпел?

– Утерпел, – коротко ответил сын с гордостью и стыдом одновременно.

– А оценки какие получил? – тем же тоном, но безо всякого видимого интереса спросил Александр, перевернув страницу толстого журнала, лежавшего на кухонном столе.

– Нам не ставили оценки, – оторопел Сережа.

– Значит, двойка. Сейчас детей жалеют, поначалу двойки не ставят, чтобы не расстраивались.

– Нет, правда не ставили, – растерянно возразил мальчик.

– Покажи тетрадки, – потребовал отец, оторвавшись наконец от чтения.

Сережа принес из прихожей черный ранец первоклассника и водрузил его на стол. Отец наугад достал одну из тонких зеленых тетрадей и принялся ее листать. На первой же странице обнаружилась косая черта с точкой и несколько подчеркнутых букв.

– Я же говорил. – Александр удовлетворенно откинулся на спинку стула. Мужчина посмотрел на ребенка, который с искренним изумлением разглядывал исчерканные страницы и, казалось, даже не помнил, как все это писал и когда кто-то успел что-то проверить. Отец презрительно скривился, схватил сына за шею и стал тыкать лицом в раскрытую тетрадь.

– Кто это сделал? Я тебя спрашиваю, кто это сделал?! – шипел он. – Двоек, говоришь, не получал? Да что ты еще, кроме двоек, можешь принести?

– Нет же…

– Что «нет же»?

– Оценки нет, – захныкал Сережа.

– Потому что тебя пожалели. Ты так жалок, что тебе даже оценки не ставят.

– Оценки нет, – бессмысленно повторял мальчик, понимая, что сейчас трагедия все-таки произойдет и на школьных брюках появится мокрое пятно.

Отец еще раз ткнул его лицом в тетрадку и отпустил, брезгливо глядя на размазанные кляксы, появившиеся на бумаге, и на следы черточек и галочек на детском лице.

– Получишь двойку – ты нам с матерью больше не сын. Посмотрим, сколько тебя там жалеть будут, – процедил Головкин-старший, вновь открывая толстый журнал, посвященный достижениям науки и техники.

Сережа усвоил урок и ни разу не принес домой плохой оценки. Впрочем, он подозревал, что дело было в жалости учительницы, которая всегда как-то чересчур по-доброму относилась к нему, слишком участливо выспрашивала о том, как у него дела и приготовил ли он домашнее задание.

За Головкиным закрепилось место за третьей партой в центральном ряду. Никому не нравилось здесь сидеть, так как учительница имела привычку именно возле нее рассказывать новую тему. Пересаживаться без разрешения учителя было нельзя – незачем приятелям сидеть рядом и без конца шушукаться на уроках. Иногда расшалившихся школьников разводили по разным частям класса, и тогда, случалось, у Сережи появлялся сосед по парте. Однако Головкин, все это время мечтавший о том, как будет сидеть рядом с кем-то, чувствовал панический страх, который сжимал горло, едва к нему кто-то подсаживался. Учительница сразу поняла, что мальчик плохо переносит повышенное внимание, поэтому старалась не вызывать его лишний раз к доске. Все письменные задания Сережа выполнял с легкостью, редко получая за них оценку ниже пятерки.

По утрам отец продолжал обливать его холодной водой, хотя это случалось уже не каждый день. Благополучно отсидев положенное количество уроков, Головкин вместе с большинством одноклассников бежал в музыкальную школу, чтобы постигать основы сольфеджио и вокала. Никаких особенных способностей к музыке у него не наблюдалось, но и хуже других он не был. Окончить музыкальную школу считалось своего рода хорошим тоном, признаком интеллигентности. Все ребята, конечно, жаждали освоить гитару, чтобы по вечерам во дворе блистать своими навыками. Но обычно их отправляли либо в класс пианино, либо в класс флейты. Особенно талантливые обучались игре на скрипке, а те, кого природа не наградила музыкальным слухом, – на гитаре, ударных или балалайке.

Очень скоро большинство мальчишек поняли, что посещать музыкальную школу вовсе не обязательно, и стали пропускать занятия. Конечно, играть на гитаре хотелось всем, но часами сносить крики учителя по сольфеджио или терпеть удары линейкой по пальцам на занятиях по специальности было не очень весело. Гораздо интереснее провести время во дворе – гонять мяч или общаться с компанией, вечно торчащей возле гаражей.

Сережа посещал все занятия, поэтому, несмотря на весьма скромные способности, обычно имел неплохие оценки. Проблема заключалась в том, что перейти из класса в класс в музыкальной школе можно было только одним способом – выступив на показательном концерте-экзамене. Участие было обязательным для всех учеников. Школьники классом постарше исполняли более сложные произведения, а начинающие готовили простенькие музыкальные пьесы или народные песни. В конце первого года обучения Головкин должен был принять участие в таком концерте. Он знал свою незамысловатую пьесу досконально, несколько месяцев подряд репетировал и мог даже во сне исполнить ее безупречно, но в день концерта ему неожиданно стало плохо.

Сережа все же отправился на концерт. В школе все стояли на ушах. Девочки впервые пришли не в форменной одежде, а в бархатных платьях. Естественно, тут же начали отлетать ленточки и пуговицы. Кто-то убегал рыдать в туалет, кого-то учителя отправляли переодеваться из-за слишком яркого наряда или недостаточно торжественного вида (обычно это относилось к мальчикам, которые явились в школьной форме с ободранными локтями, засаленными и перепачканными в чернилах манжетами). В суматохе никто не замечал Головкина, который вплоть до своего выхода сидел на приставном стуле в зрительном зале. По мере того как приближалась его очередь отправиться на сцену, он бледнел и зеленел, из-за чего у него под глазами все отчетливее проступали темные круги.

– Сергей Головкин. Первый класс. Флейта. Музыкальная пьеса… – произнесла учительница в темно-бордовом платье. Договорить она не успела. Сережа почувствовал подступившую к горлу тошноту, сорвался с места и выскочил из зала. Женщина запнулась, извинилась перед зрителями и начала объявлять следующего ученика. Мальчик опорожнил желудок в коридоре, заглянул украдкой в актовый зал, понял, что его имя просто пропустили, и направился к выходу. Он пока не знал, что скажет матери, но твердо решил ни при каких обстоятельствах не возвращаться в музыкальную школу.

Летом все одноклассники разъехались по пионерским лагерям и дачам, а Головкин остался в Москве и все каникулы бессмысленно слонялся по улицам Левобережного района. Однажды он вышел из дому раньше обычного. Стулья возле рядов зеленых гаражей пустовали. Обычно здесь заседали счастливые автовладельцы и их приятели. Здесь они чинили машины и бытовую технику, обсуждали новости и, конечно, выпивали. Местные мальчишки обожали крутиться поблизости в надежде, что их примут в компанию взрослых. Иногда такое действительно случалось. Какой-нибудь добродушный дедок подзывал пацанов к себе, чтобы те подержали инструмент, пока он в очередной раз пытался реанимировать свой «ВАЗ-2101». Сережа подошел к пустующим стульям и стал с интересом разглядывать табуретку с привинченной к ней доской, которая использовалась в качестве стола. Тут же, возле одного из гаражей, громоздилась ломаная мебель и груда разного хлама. Повсюду валялись бычки от сигарет. Вероятно, вчера мужики засиделись допоздна, выпили лишнего и скурили пару пачек. Под ногами попадались как окурки дешевых папирос, так и недокуренные сигареты какой-то зарубежной марки. Мальчик принялся их собирать. Когда набралось штук двадцать, он направился за гаражи. Там, на небольшом островке, окруженном деревьями, в учебное время, прогуливая занятия, любили околачиваться школьники постарше; младшие курили свои первые сигареты и пробовали алкоголь. Сейчас это место пустовало. Сережа достал из кармана спички, купленные в соседнем универмаге, и попробовал зажечь сигарету. Первая затяжка заставила его закашляться, но он с упорством продолжал «тренироваться», представляя, как всех поразит, когда начнется учебный год. Никто из одноклассников еще не умел курить, все смеялись над приятелями, рискнувшими потянуть бычок и заходившимися в кашле. Если научиться курить по-взрослому, то есть шанс произвести фурор в классе. Все будут восхищенно смотреть на него, спрашивать закурить. Нужно только раздобыть денег на пачку сигарет…

Очень скоро Головкин всерьез пристрастился к табаку, сохранив эту привычку до конца жизни. Иногда казалось, что курить для него важнее, чем дышать, – так много сигарет уходило за день. В те годы этим увлекались абсолютно все. Сформировалась целая культура. Можно курить и общаться, тем самым чем-то себя занять. Если не знаешь, что делать, – затянись сигаретой. Никто не восхитился его летним достижением, но одноклассники, которые уже пристрастились к никотину, приняли Сергея за своего. Он стал частью коллектива. Тонкая, вьющаяся струйка табачного дыма, кажется, связала его с другими людьми.

Когда Головкин учился в четвертом классе, родители вдруг стали часто запираться на кухне и что-то вполголоса обсуждать. По вечерам мальчик силился расслышать, о чем они беседуют, но до него долетали только обрывки фраз:

– …Он может нас возненавидеть. Как, думаешь, он это воспримет? – говорила мать.

– Прекрати глупости болтать, – раздражался отец.

В какой-то момент Сереже надоедало прислушиваться, и он засыпал, а на задворках сознания рождались страшные, тревожные образы. Память услужливо подбрасывала воспоминания о том, как отец обещал отдать его в детский дом или интернат. «Как он это воспримет?» – доносился испуганный голос матери.

Шли месяцы, и Сережа стал замечать, что мать полнеет. Взрослый человек сразу бы понял, что женщина беременна, но в их доме, равно как и в большинстве советских семей, не было принято говорить о деторождении. Если быть совсем точными, то у Головкиных никакие вопросы особо не обсуждались, тем более с ребенком. Лариса никогда не разговаривала с сыном, только просила или приказывала. Сама мысль о том, что можно рассказать сказку или просто поболтать о пустяках, казалась чем-то нереальным. Ребенок – существо неразумное, общаться с ним как со взрослым – это все равно что толковать с собакой, надеясь получить ответ. Какие-то сложные или неудобные темы вообще не поднимались. Если вдруг у мальчика возникал неудобный вопрос, его обычно просто отправляли в детскую.

За несколько недель до предполагаемой даты родов гинеколог настоятельно порекомендовал Ларисе лечь на сохранение, так что Александр с сыном почти на целый месяц оставались предоставленными сами себе. Этот факт тревожил обоих.

В день рождения дочери Головкин-старший пригласил к себе приятелей. Начавшись как пирушка по случаю пополнения в семействе, посиделки постепенно превратились в запой с короткими перерывами на работу. Сергей прилежно ходил в школу, а потом старался допоздна болтаться где-нибудь во дворах. По большому счету он надеялся, что Александр забудет о его существовании. Так, впрочем, и происходило – до тех пор, пока кто-то из собутыльников не напоминал отцу о мальчике, и тогда устраивались показательные проверки дневника с непременным тыканьем сына носом в исписанные листы.

Лариса вернулась с новорожденной девочкой, завернутой в розовый конверт. Дома ее встретил затравленный и давно не мывшийся Сергей в насквозь пропахшей сигаретами школьной форме. Женщина решила, что этот запах прицепился к нему из-за приятелей мужа, которые курили одну папиросу за другой, не выходя их кухни и не открывая окон. Однако чуть позже она стала находить у сына пустые пачки из-под сигарет в ранце и карманах куртки. Кто из мальчишек в десять лет тогда не баловался сигаретами? В этом возрасте не начинали курить в полную силу, обычно все ограничивалось бычками, собранными во дворе. Откуда у ребенка деньги на сигареты?

Несколько раз Лариса устраивала сыну выволочки за курение, но это никогда не давало должного результата. Сергей обещал бросить, уходил прогуляться и возвращался в пропахшей дешевыми папиросами одежде.

Женщине оставалось только смириться. В конце концов, не такой уж это страшный грех. Ларисе было чем заняться. Теперь у нее появилась долгожданная дочь, которой она намеревалась посвятить свою жизнь. В девочке она видела себя, наконец действительно решив стать матерью. Когда роженице впервые принесли на кормление крошечную девочку, весившую три килограмма, ее глаза заблестели от слез. Лариса намеревалась воспитывать маленькую Наташу совсем не так, как растили ее саму в деревне. Ей вдруг захотелось, чтобы дочь никогда не услышала ни от кого слов о том, что единственная цель в жизни девушки – это удачный брак. С сыном все обстояло иначе. В мальчике женщина неизменно видела мужа, которого никогда не любила. Он не стал желанным или, наоборот, случайным ребенком – его завели просто потому, что так было нужно и положено.

Сережа, казалось, вовсе не заметил появления маленькой Наташи. Несколько раз он подходил к матери, чтобы взглянуть на сестру, но в этот момент девочке требовалось поменять пеленки, а в присутствии мальчика Лариса не хотела этого делать. Она всякий раз старалась выпроводить сына из комнаты. После пары таких попыток Сергей понял: мать не желает, чтобы он лишний раз общался с малышкой, – и отныне старался обходить ее стороной.

Он не собирался ревновать сестру к родителям, не пытался задушить ее ночью или «случайно» уронить, когда вынимал из коляски после прогулки. Неизвестно, откуда у Ларисы появились такие мысли, но она была уверена, что сын попытается убить девочку. Сергея же больше волновали его собственная жизнь и личные проблемы. Он переживал из-за прыщей на лице, отсутствия друзей и хоть какого-то уважения одноклассников. О появлении сестры он думал в последнюю очередь. Это событие было из разряда тех, что видишь на киноэкране.

Лариса же была уверена, что с сыном вот-вот произойдет что-то ужасное, намного худшее, чем пара выкуренных папирос. И вскоре она дождалась. За пару недель до получки мужа женщина в очередной раз собралась заложить в ломбард любимое кольцо, чтобы продержаться до зарплаты, но не смогла его найти. Она битый час истерично металась по квартире, то и дело заглядывая в комнату сына. Сережа сидел за столом и прилежно выполнял домашнее задание по математике. Всякий раз врываясь в детскую, женщина замечала там какие-то новые вещи, о покупке которых не помнила. Фигурка лошади, новая книжка и прочие мелочи – на все это она никогда не дала бы сыну денег. В конце концов Лариса сопоставила одно с другим и поняла, кто взял украшение.

Словно фурия, она влетела в комнату, вцепилась в плечи сына и начала его трясти, обвиняя в краже и выкрикивая оскорбления.

– Мать обокрал?! Мать? Что мы теперь есть будем? На что ты потратил деньги? На что, я тебя спрашиваю?

Сын пытался защищаться и отрицал свою вину, но все было тщетно. Лариса, уставшая от забот о новорожденной дочери, от безденежья и раздражения на мужа, выплеснула весь накопившийся негатив на сына. Впервые в жизни. Сергей мог ожидать чего-то подобного от отца, но не от матери, не от матери, не от…

Мальчик старался прикрыть голову от ударов, поэтому Лариса не сразу заметила, что он бьется в конвульсиях и не реагирует на внешние раздражители. По инерции женщина отвесила сыну очередной подзатыльник, но, уже отводя руку, ужаснулась. По телу ребенка прокатывалась резкая дрожь, его взгляд застыл, а руки так и остались согнутыми над головой, будто в игре «Море волнуется раз», когда прозвучала команда «замри». Мать попыталась опустить скованные судорогой руки сына, но те не сгибались. Казалось, все мышцы в теле мальчика решили разом напрячься и замереть навеки.

Спустя минут двадцать Сергея перестало колотить, но ступор так и не прошел. Он продолжал сидеть на стуле с поднятыми вверх и согнутыми в локтях руками, а его глаза казались чудовищно пустыми. Ларису саму парализовало от испуга. Она подумала было, что он притворяется, но прошло два часа, а мальчик так и не пошевелился. Женщина заглянула в остекленевшие глаза сына и вдруг отчетливо осознала, что он способен застыть так навсегда.

Несколько часов он пребывал в этом жутком состоянии, которое Эйген Блейлер и Эмиль Крепелин[3] назвали кататоническим ступором. Мать напала на сына столь внезапно, что его организм воспринял это как сигнал к немедленному действию и… активизировал абсолютно все мышцы. Каждую клетку тела свела судорога, а мозг предпочел скрыть от мальчика реальность, которую счел слишком страшной для восприятия. Сознание ребенка оказалось в ловушке собственных мыслей. На несколько часов он остался один на один со своими страхами, не имея ни малейшего шанса выбраться из этого капкана, раз за разом переживая самые мрачные кошмары. Моментально в мозгу Сергея материализовались все потаенные фантазии, причем каждая следующая оказывалась ужаснее предыдущей.

Вы бы хотели очутиться в комнате, где мгновенно исполняются желания? При одном только условии: реализуются любые ваши желания. Притом все. Вам никогда не приходилось в порыве злости пожелать смерти своим близким? Ни разу? А чтобы квартира сгорела дотла? Или чтобы ваши дети никогда не рождались? В бессмертном произведении Стругацких такая комната превращалась в самую страшную пыточную камеру. Похожее изображение ада Оруэлл приводит в своем романе «1984», описывая комнату 101. Нет большего проклятия, чем остаться один на один с самим собой, в ловушке из собственных фантазий, переплетенных со страхами.

В классическом варианте кататонический ступор может длиться вплоть до нескольких дней. Больной способен замереть где угодно и в самой неудобной позе. Даже очень сильный человек вряд ли сможет изменить позу впавшего в оцепенение – опустить поднятые руки или ноги. Несчастному скорее сломают его кости, чем разогнут мышцы. Если же замершего уложить на кровать, то он будет лежать в той позе, в какой стоял, то есть его голова останется на весу, в нескольких сантиметрах от матраса, – так называемый синдром воздушной подушки. Если здоровый человек попробует проделать этот трюк, то уже через пару минут у него начнет болеть шея. По некоторым данным, это состояние может возникать при эпилепсии и черепно-мозговых травмах, но самыми вероятными причинами ступора являются шизофрения и шизоидное (шизотипическое) расстройство личности.

Лариса уже была близка к истерике, когда вернулся супруг. Узнав, что случилось, мужчина тяжело опустился на стул и сообщил, что это он отнес украшение в ломбард неделю назад.

– Поэтому все деньги должны быть у кого-то одного, тебе просто ничего нельзя доверить. Ты могла убить сына из-за своих побрякушек, – невозмутимо произнес мужчина, разглаживая скатерть на столе.

Только к середине ночи Сергей очнулся. Сначала начали дергаться веки, потом постепенно стала возвращаться мимика. Мальчик вдруг опустил руки и стал озираться по сторонам. Тело болело так, будто он только что пробежал марафон, а потом отжался сотню раз.

– Я не брал твоего кольца, – тихо и безо всяких эмоций сказал он, увидев мать.

Лариса кивнула и отправилась к себе в комнату. Она не нашла, что сказать сыну.

Вас могут ежедневно избивать до полусмерти, истязать или морить голодом, но обязательно найдутся люди, которые будут вам завидовать. Потому что есть вещи похуже. Намного страшнее, когда тебя не замечают. Человек становится человеком, когда его признают таковым другие. Если вас никто не видит, есть ли вы на самом деле? Представьте, что вас стерли. Нет, вы не умерли, вас просто никогда не существовало, вы так ничего и не сделали. Никто не придет на ваши похороны и не произнесет трогательную речь, сдерживая рыдания и заливаясь слезами. Вас никогда не видели, вас никто не помнит. Уникальная суперспоспособность, которой позавидовали бы шпионы всего мира. Однако поверьте, вам она вряд ли понравится. Особенно если вы подросток и все еще надеетесь изменить мир.

У Сергея Головкина была именно такая суперспособность, которую он, сам того не желая, развивал в себе долгие годы. Он достиг такого мастерства в умении быть незаметным, что годам к пятнадцати практически исчез. Сергей с детства рос с мыслью о том, что уродлив. Просто это не все замечают, потому что не приглядываются. А значит, нужно стараться, чтобы никому не пришло в голову это сделать.

Мать постоянно водила его по врачам. «С чем пожаловали? Кто у нас тут опять симулирует?» – в шутку спрашивал терапевт, когда Сергей вместе с Ларисой входили в кабинет городской поликлиники. Мать молча снимала с мальчика свитер или футболку, и врач тут же менялся в лице при виде неестественно впалой груди. Ироничный настрой медика улетучивался, и он начинал внимательно слушать Ларису, добросовестно перечислявшую симптомы очередной детской болезни. Воронкообразная грудь – диагноз хоть и не смертельный, но довольно серьезный. Любая простуда в этом случае может привести к осложнениям, причем никто не сможет предсказать, к каким именно. Сергей в такие моменты в который раз убеждался в собственном безобразии. Если он будет держаться подальше от людей, то, может быть, никто не обратит на него внимания, не будет показывать пальцем и пристально разглядывать его уродства?

Астма, бесконечные простуды, сколиоз и тяжелая форма плоскостопия, изуродовавшая его походку, – все это лишний раз убеждало Ларису в том, что ее сын – инвалид и неудачная попытка материнства. Тот факт, что ваш ребенок болен, принять не так сложно. Значительно труднее смириться с мыслью, что он здоров.

На уроках физкультуры Сергей обычно сидел на одной из скамеек, расставленных по периметру спортивного зала. Иногда кто-то из одноклассников замечал его там и спрашивал, по какой причине Головкин не занимается. В такие моменты он готов был провалиться сквозь землю от стыда и как можно незаметнее для всех старался засунуть руку в карман штанов, пытаясь унять растущее напряжение. Вскоре дети привыкли к тому, что Головкин не занимается физкультурой, и на уроках предпочитали делать вид, что его попросту нет. Если же кто-то случайно цеплялся за него взглядом, то уже в следующую секунду Сергей стыдливо отводил глаза в сторону.

Ближе к подростковому возрасту Головкин вдруг захотел, чтобы его увидели. Но будто в насмешку природа подкинула ему новую проблему: лицо и тело неожиданно покрылись прыщами. Всякий раз подходя к зеркалу, он видел отвратительного урода, от которого никак не мог избавиться.

Ни один коллектив в мире не может существовать без изгоев. Людям жизненно необходимо кого-то бояться, ненавидеть или презирать. В подростковом возрасте человек только учится строить отношения, поэтому исполнители этих ролей так заметны. Впрочем, объект презрения нужно хотя бы замечать, а Сергей Головкин оставался невидимкой.

Родители его одноклассников были восторженными шестидесятниками, которые всеми силами старались изменить себя. Целое поколение выросло с твердым убеждением: если жить по совести и быть хорошим человеком, то и мир будет более совершенным. Большинство этих людей навсегда застряли в плену романтических идеалов прошлого, так и не поняв, что «мир останется прежним». Их дети с иронией смотрели на своих уже безнадежно отставших от жизни родителей, но и они все еще стремились стать кем-то лучшим.

Иногда в школе кого-то действительно начинали травить, кому-то устраивали «темную», но учителя обычно быстро пресекали подобные вещи. Еще быстрее это замечали девочки-старосты, которые так отчаянно хотели заслужить похвалу, что первыми били тревогу, когда в классе появлялся изгой.

Пионер и отличник Головкин не был изгоем, но и друзей в классе он не завел. Иногда кто-то из одноклассников предлагал куда-то вместе сходить, и если видели Сережу, то обычно приглашали, но никогда не ждали. Однажды несколько человек собрались после уроков пойти в кинотеатр «Нева», который располагался в нескольких остановках от школы. Головкина позвали для проформы. Мальчик это понимал, но все равно очень хотел провести время в компании. Вдруг поднялась какая-то суматоха, один из школьников вспомнил, что ему нужно заглянуть домой, другой предложил сбегать в магазин, а остальные надумали к нему присоединиться.

– Встречаемся вечером возле входа в школу, – предложил один из учеников. Головкин кивнул и направился в школьную библиотеку. Ехать домой не было смысла, поэтому Сергей изобразил, что ему срочно понадобилась какая-то книга. Минут через двадцать он спустился на первый этаж, чтобы покурить.

– Ты что здесь ошиваешься? – преувеличенно строго спросил сторож, мужчина лет пятидесяти с осунувшимся лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами.

– Приятелей жду, они должны подойти, – ответил мальчик и попятился к выходу.

– Заходи ко мне, нечего тут слоняться без дела, – потеплевшим тоном предложил сторож и посторонился, освобождая путь к своей каптерке. Мальчик застыл в нерешительности, но потом сделал шаг вперед. – Да иди ты прямо, что ты спотыкаешься на ровном месте? – казалось, дружелюбно проговорил мужчина.

В комнате дяди Валеры помещались только продавленная кровать, прикрытая бордовым покрывалом, и школьная парта, на которой громоздилась куча разного хлама: детали от часов, провода, старые розетки. Возле стены стоял старомодный радиоприемник, из которого вперемешку с шипением доносились популярные хиты того времени.

– Садись, чаю выпьем, пока друзья не пришли, – ободряюще сказал мужчина и вошел в комнату вслед за мальчиком.

Сергей послушно сел и стал молча наблюдать за тем, как дядя Валера расчищает место на парте, чтобы поставить чашки. Мужчина что-то говорил, а Сережа кивал и нервно ерзал.

– Что ты сидишь, согнутый в три погибели? Физкультуру небось прогуливаешь? – недовольно сказал вдруг сторож. Сережа рассказал ему о воронкообразной груди и еще примерно о трети своих заболеваний из медицинской карты. Мужчина слушал все это с недоверчивой ухмылкой.

– Давай-ка раздевайся, посмотрим, что там у тебя. Массаж все проблемы решает.

Сережа поднес было руку к верхней пуговице на форме, но вдруг засомневался.

– Давай-давай, друзья твои подождут, здоровье важнее, – оживился мужчина.

Сережа стащил форменный пиджак, рубашку и майку. Потом сторож потребовал снять брюки с ботинками и улечься на живот. Мальчик не понимал, что происходит, но взрослый человек вел себя настолько убедительно, что ребенок не решился задавать вопросы. Почему-то казалось, что они прозвучат глупо.

Когда все закончилось, на улице уже начинало темнеть. Сережа стыдливо подобрал форму с пола, наспех натянул брюки и попятился к выходу. Дядя Валера с довольным лицом курил в форточку и по-прежнему делал вид, что все идет как надо и спрашивать ни о чем не стоит.

У школы, конечно, никого не оказалось. Одноклассники попросту забыли о том, что Головкин тоже собирался с ними в кино. Дома Сережа увидел буквально светящуюся от счастья мать. Женщина суетилась на кухне. Мальчик сел на стул и только теперь увидел на столе вазу с тюльпанами.

– Что в школе? – дежурно поинтересовалась Лариса.

– Все в порядке, – привычно ответил мальчик, а затем вдруг продолжил: – Мама, мне сегодня сторож в школе предложил в каптерке у него посидеть и массаж сделать…

Лариса повернулась к сыну и удивленно на него посмотрела. Казалось, она не знает, как реагировать. Беседа обычно шла по другому шаблону. Новый набор слов поверг женщину в ступор, а затем разозлил.

– Что? Какой массаж? Опять твои глупые фантазии? Может, голову будешь включать, когда придумываешь? Ешь давай.

Сережа молча стал есть суп, то и дело скользя взглядом по белым тюльпанам с темными прожилками возле оснований бутонов. Эти прожилки напоминали вены на чистой и бледной коже. Они змеились и растворялись, придавая цветам нечто зловещее. Вечером, отправившись перед сном в душ, Сережа принялся изучать свое отражение в зеркале и увидел точно такие же темные линии на коже под глазами, на висках и шее.

Больше Головкин не пытался завести друзей в классе и старался обходить стороной каптерку дяди Валеры. Ему было стыдно за тот случай. Он не понимал причину этого стыда, не хотел отдавать себе отчета в том, что произошло, а вид приоткрытой двери в комнату с кроватью под бордовым покрывалом тревожил его память. Никто бы ему не поверил, а значит, этого никогда и не было. В следующем учебном году дядя Валера по какой-то причине уволился.

Неужели все так и было на самом деле? Не слишком ли строго мы судим? Нельзя же видеть мир только в мрачном свете. Головкин-старший, которому на момент рождения сына было чуть за двадцать, понятия не имел, как правильно воспитывать детей. Положа руку на сердце, не так много родителей могут однозначно ответить на этот вопрос. Мужчина хотел преподать сыну урок и поэтому выходил из автобуса, когда ребенок начинал бузить. Он стремился закалить мальчика, вырастить из него настоящего мужчину и решил, что обливание ледяной водой – лучшее для этого средство. Лариса мало чем отличалась от многих матерей того времени. Проявлять теплоту и заботу в отношениях она не умела: считала неправильным. Женщина выросла в семье, где мир взрослых существует отдельно от мира детей. Глупо разговаривать по душам с ребенком. С ней никто так не поступал, и вокруг она не видела, чтобы с кем-то общались подобным образом. Да и в случай с «дядей Валерой» как-то не верится. Хорошая школа все-таки, как такой человек мог там работать? Никаких подтверждений факту изнасилования Головкина в детском возрасте, кроме краткого упоминания об этом инциденте в одном из допросов, нет. Стоит ли принимать это на веру? Родители его не любили, а одноклассники избегали… Слишком уж сгущены краски. Чернуха и мрак. В конце 1970-х поэт Александр Иванов прекрасно показал, как работает механизм создания «черной реальности», написав пародию «Красная Пашечка», где всем известная сказка рассказана так мрачно, что это звучит смешно. Всегда есть надежда и повод для радости, нужно просто взглянуть на все с другого ракурса, не так ли?

Человек не может объективно оценивать события своей жизни, да и не всегда может поручиться, было ли это на самом деле. Мы воспринимаем мир через призму своего сознания. Когда человек вспоминает «реальный» случай и когда фантазирует, в его мозгу активизируются одни и те же зоны. Когда мы лжем или рассказываем отредактированную версию правды, то сами верим в то, что это было на самом деле. Сергей всегда страдал из-за того, что его отвергали, стыдили и унижали. Угнетала та глухая, непроницаемая стена, которой мир отгородился от него. Через этот кордон проникали только крики ужаса и боли. Для него факт существования этой преграды не подлежал сомнению, хотя кому-то другому, наверное, было бы сложно доходчиво объяснить, что это значит. Радость не достигала его мира, растворяясь где-то на половине пути. Он замечал, что его сторонятся, хотя так было не всегда. Родители воспитывали его, как могли, старались дать самое необходимое. Любили они его или нет? Трудно сказать. Себе они наверняка утвердительно отвечали на этот вопрос, Сергей же, конечно, думал иначе. Ничто в мире не существует «на самом деле».

Не имеет значения, как тесно Головкин общался с дядей Валерой: в его сознании все было именно так, как он рассказывал. Мать даже выслушать его не захотела, а с остальными ему и в голову бы не пришло поделиться. Этот урок он усвоил великолепно. Людям плевать на других. Если они слышат то, что грозит изменить их жизнь, заставляет пересмотреть планы и принуждает к активным действиям, они предпочитают просто пропускать все мимо ушей. После того случая дядя Валера еще год проработал в школе. А Сергей просто стал его сторониться, да и некоторые другие ребята старались обходить каптерку сторожа. Никто ничего не говорил и не обсуждал, даже по большому секрету. Головкин навсегда запомнил, как это работает. Никто ничего не скажет, все будут молчать, а вскоре уже и сами засомневаются в собственных воспоминаниях. По крайней мере, он усомнился.

Каждое утро Сережа приходил за гаражи, чтобы выкурить две-три сигареты. Возле любой школы можно найти такое место. Здесь делают первые затяжки, пробуют алкоголь, влюбляются и дерутся. В школе № 167 было принято приходить сюда перед занятиями, чтобы перекурить, договориться о том, кто будет отвечать на уроках, списать недоделанные домашние задания. Сергей появлялся одним из первых, минут за сорок до звонка. Он садился на корточки, прислонившись к холодной железной стене гаража, и курил сигарету за сигаретой, уставившись в одну точку.

– Дашь списать математику? – попросила его однажды Маша Теплякова, одна из тех девочек, которые считаются элитой в старших классах школы.

– Бери в сумке, – безразлично ответил Сергей, не отрывая взгляда от повисшей в воздухе пылинки.

– Вчера классно провели вечер. Почему ты с нами не ходишь? – спросила Теплякова, сосредоточенно листая тетрадку.

– А можно? – Он опешил от вопроса, всем телом повернувшись к ней.

– В смысле? Мы же в одном классе учимся.

– Меня никто не звал.

– Тебя просто обычно забывают пригласить, – пожала плечами одноклассница. – Сегодня в парк после уроков идем, ты с нами?

– Да, да, конечно…

– Ты бы голову помыл и пригласил кого-нибудь на свидание, а то не с кем на выпускной будет пойти, – дружелюбно заключила Теплякова.

В тот же момент его буквально захлестнуло чувство стыда вперемешку со жгучей ненавистью. Впервые его заметили и сразу указали на уродство. За гаражи пришли другие школьники. Девочка отдала Сергею тетрадь и переключилась на общение с ними. На Головкина она больше не обращала внимания.

После уроков Сергей снова отправился за гаражи в надежде встретить ребят. Весь день подросток сходил с ума от страха перед этой вылазкой в парк, на которую его вроде бы пригласили. Или нет? Он будет выглядеть смешно, если напросится с ними. Когда Головкин представлял, как на него все сначала озадаченно посмотрят, а потом взорвутся от хохота, его буквально бросало в жар от ужаса, а по спине стекал пот.

За гаражами уже действительно все собрались. Кто-то из одноклассников притащил гитару, другие под форменными пиджаками прятали бутылки пива и дешевого портвейна. Сергей снова оставался незамеченным, будто слился с общей массой. Никто над ним не посмеялся, но никто и не заговорил.

Компания по традиции устремилась в парк Дружбы и на Северный речной вокзал. Если школьники хотели выпить, попрыгать с тарзанки или заняться еще чем-то, за что могло «прилететь», они шли в полузаброшенный парк «Грачевка», который находился в паре кварталов от школы. Когда же принималось решение «выбраться в город», они обычно отправлялись на Речной вокзал. Массивные стены вокзала, выстроенные в стиле сталинского ампира, лотки с мороженым и беспрестанно отчаливающие от пристани речные трамвайчики создавали иллюзию чинной, благопристойной прогулки. Побродив по набережной, ребята углублялись в парк, чтобы зависнуть где-нибудь надолго.

В воздухе витало свойственное маю легкое тоскливое чувство, которое усиливалось после каждого упоминания о том, что следующий год выпускной и они, возможно, больше никогда не увидятся. Ностальгия усилилась, когда один из парней взял в руки гитару. Дешевый расстроенный инструмент, купленный в музыкальном магазине на Ленинградском шоссе, удивительным образом превращал The Doors или Beatles в русскую народную заунывную.

Ближе к девяти вечера рядом оказались две девушки верхом на лошадях.

– Хотите покататься? – крикнула одна из них, увидев укрывшуюся в кустах компанию.

Оказалось, девушки занимаются в конном клубе на ипподроме. В тот день им разрешили прогулять лошадей по городу, и, естественно, они тут же отправились искать желающих прокатиться за 50 копеек. Теперь, ближе к вечеру, обе чувствовали себя миллионершами и успешными бизнес-гуру.

Ни у кого из школьников денег не оказалось, но наездницы и не собирались на них зарабатывать. Они привязали лошадей к дереву и присоединились к компании. Конечно же, в тот вечер все желающие покатались верхом.

Сергей весь вечер сидел в стороне и наблюдал за происходящим. Иногда он порывался с кем-то заговорить, но тут же осекался. Если кто-то обращался к нему, он старался ограничиться односложным ответом, чтобы потом не переживать из-за того, что ляпнул лишнего. Привязанные лошади сразу же привлекли его внимание. Они казались благородными и покорными. Поднявшись с места, Головкин подошел к одной из них и осторожно провел рукой по спине и крупу. Одна из наездниц всполошилась: о том, что к лошади нельзя приближаться сзади, Сергей не знал и в эту минуту имел все шансы остаться на всю жизнь калекой. Неожиданно лошадь благодарно заржала и склонила голову, позволяя погладить себя.

– Ты ей нравишься. Не думал заняться лошадьми? – с облегчением произнесла девушка.

– Да как? Мы же в Москве. Может, еще свиней разводить начать? – хмыкнул кто-то из одноклассников.

– Мы вообще-то на Беговой живем, – обиделась вторая наездница.

– Никогда не думала, почему Беговая так называется? – усмехнулся тот же парень.

– Приезжай на ипподром в четверг, познакомишься с лошадьми, осмотришься, – обратилась девушка к Сергею и, тут же позабыв о нем, заслушалась очередной русской заунывной по мотивам Beatles.

Лошади приняли Головкина за своего, со временем став неотъемлемой частью его мира. Они охотно его слушались, ими можно было управлять и легко вписать в мир собственных фантазий. Эти существа никогда не посмеялись бы над ним, не стали бы издеваться над его внешностью или запахом. Они просто не умеют этого делать – ржание не в счет, ведь оно сигнализирует совершенно о другом.

В представлении Сергея окружающие видели в нем отвратительного урода, над которым можно лишь брезгливо насмехаться. С детства ему без конца твердили о его болезнях и слабостях. Он вынужден был вечно помнить об энурезе и впалой груди, из-за которой приходилось следить за тем, чтобы никто не увидел его без одежды. Да и сам Головкин с трудом переносил свое отражение в зеркале. В психиатрии любая форма неприятия себя, включая анорексию или увлечение пластическими операциями, называется дисморфофобией. Подростки заняты построением отношений с миром и исследованием того, как меняется их тело. По понятным причинам в этом возрасте недовольство своей внешностью может усиливаться, но со временем прыщи проходят, и человек учится любить себя со всеми достоинствами и недостатками. Иногда, впрочем, негативное отношение к собственному «я» нарастает и превращается в полноценную ненависть. Сергей был знаком с этим чувством. Он видел плохо сдерживаемую неприязнь между родителями, наблюдал, как злоба зашкаливает в фильмах о Второй мировой, которые смотрел с отцом. Головкин был одинок в этом мире, и единственной его спутницей стала ненависть, которая постепенно обращалась против него самого, перерастала в агрессию, в желание уничтожить себя и в полное безразличие к тому, как он выглядит. Сергей ненавидел человека, смотревшего на него из зеркала: не прыщи или впалую грудь – их можно было бы замаскировать, – он ненавидел себя целиком. Представьте, что вы стали обладателем жуткой куклы вуду, которая вам не просто не нравится – она вас пугает. Что вы сделаете? Закинете подальше в ящик шкафа с ненужными вещами. Маловероятно, что вы начнете смахивать с нее пыль, искать, чем бы ее украсить, и демонстрировать направо и налево. Скорее постараетесь сделать вид, что ее не существует, или же будете с брезгливым отвращением прятать. Примерно те же чувства испытывал Головкин по отношению к своей внешности, и это заставляло подростка держаться тихо и незаметно, чтобы никто не посмотрел лишний раз в его сторону.

Последовав совету девушек, Сергей съездил на ипподром – не столько из желания записаться в клуб верховой езды, сколько из любопытства. Родители упоминали в разговорах ипподром как злачное место, предназначенное исключительно для взрослых. Естественно, девятиклассник не мог упустить возможности легально побывать там. Со временем он начал оставаться после окончания занятий верховой ездой и подолгу помогал зоотехникам: чистил стойла, кормил и поил лошадей, выводил их на плац и с удовольствием общался с работниками ипподрома.

– Съезди на Московский конный завод, там курсы подготовки в Тимирязевку, может, тебе интересно будет, – посоветовал ему однажды один из сотрудников.

Было очевидно, что Сергей хорошо управляется с животными, а самое главное, быстро находит с ними контакт. Однако в жокеи он, конечно, не годился. Для соревнований и скачек требуются максимально легкие, юркие наездники. Вес и рост человека не должен прибавлять лошади нагрузку. Высокий нескладный подросток совершенно не подходил для этих целей. Выгнать его из клуба было бы жестоко, но и держать на благотворительных началах не имелось возможности. Школа верховой езды готовила будущих жокеев, спортсменов и зоотехников. Головкин мог стать только зоотехником.

– В Тимирязевку? – переспросил он.

– Тимирязевская академия, – пояснил сотрудник ипподрома. – Ты не думал туда поступить? По-моему, тебе только туда и дорога.

До этого момента Сергей действительно никогда не задумывался о том, куда будет поступать после школы. По факту его основной целью было окончить десять классов. Вплоть до последнего года обучения родители не верили, что он способен на это. Лариса полагала, что мальчик слишком болен для нормальной жизни, а отец считал его неудачником. К выпускному классу Сергей Головкин подошел без единой четверки, но никто, кажется, не обратил на это внимания. Зачем замечать, если все и так хорошо?

В мае 1977 года он впервые приехал на конный завод в Одинцово, который посоветовали ему на ипподроме. Оказалось, что большинство сотрудников собираются летом в отпуск, поэтому ухаживать за животными особенно некому. Из всех работников, занятых на конюшне, оставалась только пара зоотехников и еще три девушки, которые точно так же, как и Сергей, просто любили лошадей.

– Скажите сразу, кто из вас готов работать все лето? – спросил директор конезавода, окинув усталым взглядом новобранцев.

– Погодите! Давайте сразу определимся, что значит работать все лето и сколько нам за это будут платить? – возмутилась одна из девушек.

Директор тяжело вздохнул и поинтересовался ее фамилией. Сергей и две другие девушки сразу согласились на все условия, но через неделю одна из стажерок неожиданно перестала приезжать на базу, видимо устав от двенадцатичасового неоплачиваемого труда, постоянного запаха навоза, въедавшегося в кожу, и весьма сомнительных перспектив такого времяпрепровождения. Высокий, нескладный Сергей и некрасивая девушка Соня с вечно растрепанными, будто наэлектризованными волосами, буквально поселились на конезаводе. Им было нечем заняться, у них не имелось друзей, любви и амбиций, а здесь они нашли то, к чему на самом деле стремится каждый, – чувствовать себя нужным кому-то.

Конный завод располагался в подмосковном Одинцове. Неподалеку находилось несколько засекреченных военных баз, где работало почти все население городка. В основном здесь жили военнослужащие со своими семьями. Забор в забор к базам примыкал поселок с правительственными дачами, куда лучше было не заходить в неурочное время. Таких дачных поселков в Одинцове было немало, причем особенно бурно они росли в Можайском направлении. Здесь проживало так много военных, что при знакомстве часто слышался вопрос: «В каком вы звании?» Бесцельно слоняться по улицам тут было не принято. Даже подростки здесь предпочитали делить и «патрулировать» территорию, вместо того чтобы просто портить нервы старушкам, распивая спиртное на детских площадках.

Местные жители смотрели на Соню и Сергея с подозрением. Сотрудников конного завода обычно жалели, ведь они трудились на износ за весьма скромную зарплату и безо всяких военных надбавок. Да и кто пойдет работать с животными? Только тот, кто не смог выжить среди людей. Москвичей здесь, как водится, недолюбливали. Сергей и Соня были столичными жителями и при этом работали с лошадьми. Подростки, которые оккупировали территорию возле конной базы, относились к ним как к коронованным особам, изгнанным из дворца, то есть со злорадством и презрением. Впрочем, приятели долгое время не чувствовали этого отношения. Замкнутые, погруженные в собственные комплексы подростки интересовались исключительно лошадьми и старались ни с кем не общаться, даже друг с другом.

Родители Сергея попросту не заметили его отсутствия. Александр все чаще уходил в трехдневные запои, а Лариса была занята работой и подготовкой младшей дочери к школе. Сын вроде бы ничем плохим не занимался, не фарцевал и не пил, так что придраться было не к чему. Разве что пьяный отец повадился теперь наведываться в комнату к сыну и пытаться спровоцировать его на ссору. Увлечение лошадьми Головкин-старший считал глупым и немужественным, так что, когда Сергею потребовалось заплатить за курсы подготовки в Тимирязевскую академию, отец просто взревел от ярости:

– То есть мы с матерью всю жизнь горбатились, чтобы ты колхозником стал?!

Его глаза налились кровью, а на виске начала угрожающе пульсировать жилка. В благополучном и престижном районе, где практически у всех было высшее образование, считалось, что окончить институт должен каждый. Хотя бы педагогический. Лучшие поступали в МГУ и МФТИ, абсолютное большинство выбирали МАИ, кое-кто шел в МЭИ, МИФИ и РГГУ. Те, кто лишь чудом окончил десятилетку, отправлялись в педагогический или в Тимирязевскую академию. Молчаливый, незаметный Сергей, который всю жизнь умело сливался со стеной, оказался в числе лучших учеников. Его однокашники то и дело попадались на неблаговидном поведении, распитии алкоголя и драках. В самом легком случае это было увлечение рок-музыкой. Сергей же всегда был образцовым пионером и школьником. Как можно с такими показателями идти в Тимирязевку, к которой все вокруг относились с пренебрежением? Александр Головкин этого не понимал.

Задыхаясь от злости и выкрикивая что-то нечленораздельное, отец принялся крушить значимые для сына вещи. Он разбил статуэтку в виде лошадиной головы, которую подростку подарили на конном заводе, разорвал в клочья несколько журналов о конном спорте, выкинул целую их стопку из окна. Затем туда же полетели книги, сбруя, седла и стремена, разбросанные по комнате.

В тот вечер Сергей ушел из дома и по старой привычке отправился на конную базу в Одинцово. Деньги за курсы просили небольшие, но нужно было еще принести согласие родителей на прохождение учебы. Это заявление было легко подделать. Сергей так бы и поступил заранее, считай он, что собирается сделать что-то предосудительное. Реакция отца его обескуражила.

Спустя несколько дней директор заметил, что подросток ночует на базе, и выгнал его, потребовав, чтобы тот неделю не появлялся в Одинцове. Головкину пришлось вернуться домой. Родители встретили его презрительным молчанием, и только младшая сестра донимала брата вопросами о том, где он провел эти дни.

Через пару недель Сергей попросту украл у родителей нужную сумму и подделал заявление. Лишь спустя несколько месяцев после начала учебного года отец обнаружил, что сын все еще ездит «в свой колхоз».

Последний год в школе пролетел быстро. Все были заняты вопросами поступления, подготовкой к экзаменам, а также проблемой поиска места и денег для бесконечных вечеринок. Казалось, старшеклассники стремились влить в себя столько спиртного, чтобы его хватило на всю оставшуюся жизнь. И, конечно же, молодежь была повально увлечена бренчанием на гитарах, вдохновляясь зарубежными хитами с дефицитного импортного винила. Каждому хотелось выступить с самым оригинальным номером в самодеятельности – таким, чтобы директор школы поседел. Что же касается Головкина, то, как казалось одноклассникам, ничто, кроме лошадей, его не волновало. Его исправно приглашали на сборища, но никто не отслеживал, приходил он на них или нет. По крайней мере, его там никто не видел. Когда же двадцать лет спустя они стали просматривать школьные фотографии, мистическим образом почти на всех снимках, где-то на заднем плане, присутствовала фигура Сергея.

Головкину хотелось, чтобы его заметили и запомнили, но, если пятнадцать лет пытаться слиться со стеной, очень сложно вдруг стать душой компании. Проблем добавляли прыщи, которые буквально сводили его с ума. Он решил было отрастить волосы, чтобы скрыть недостатки кожи, но голова моментально становилась сальной, что еще сильнее отвращало от него окружающих. Иногда кто-то отпускал шуточки по поводу его небрежного вида. В ответ Сергей улыбался, маскируя свою ненависть, а потом бесконечно прокручивал в голове услышанные слова, представляя расправу над обидчиком, как в документальных фильмах о концентрационных лагерях.

Только на курсах и с лошадьми он чувствовал себя в своей тарелке. Благодаря работе на конезаводе он знал ответы почти на все вопросы, которые задавал преподаватель. Этим он вызывал восхищенные и завистливые взгляды других слушателей. По традиции основную часть абитуриентов составляли девушки, неуловимо похожие на Соню. Застенчивые и как будто смирившиеся с тем, что их никто и никогда не назовет красивыми, они зачитывались по ночам книгами Майн Рида и Александра Грина. Сергей на фоне группы выделялся, даже несмотря на то, что вновь сидел за последней партой.

Спустя несколько месяцев он успешно выдержал выпускные экзамены в школе, получил серебряную медаль и поступил вне конкурса в Тимирязевскую академию, на специальность «зоотехник». Спустя пять минут после того, как торжественная часть выпускного завершилась, все позабыли о существовании Сергея Головкина. Кажется, он присутствовал на вечере, но точно об этом никто вспомнить так и не смог. А он там был. Да и на большинстве квартирников, которые устраивали его одноклассники, тоже присутствовал. И даже спустя годы Сергей пришел на первый крупный концерт, который устроили его бывшие одноклассники во главе с парнем по имени Армен Григорян. Головкина никто не увидел и не запомнил.

Сергей надеялся на то, что в академии все изменится. Он, как и на подготовительных курсах, станет учиться в окружении девочек, которые будут раскрыв рот слушать его рассказы о работе с лошадьми. Однако вышло иначе. На курсе оказалось довольно много парней из глубинки, которые приехали в Москву по направлению от совхозов. Им было совершенно неинтересно все, чему обучали в академии, но они не хуже Головкина разбирались в тонкостях разведения животных. Да и тушу свиньи могли разделать, не испытывая при этом ни грамма сожаления. В большинстве своем они использовали представившуюся возможность как шанс закрепиться в столице.

Одноклассники и сокурсники были без ума от рока, фанатично гонялись по городу за новыми джинсами и пластинками, зависали на квартирных концертах и грезили об эмиграции в Штаты. Сергея ничто из этого не интересовало. Ему нравилась музыка, но он не видел, чем рок лучше эстрады. На самом деле в большинстве своем остальные тоже не всегда понимали разницу, но они твердо знали – нужно делать вид, что любишь первое и ненавидишь второе. Головкин был далек от подобных вещей.

Способность человека к пониманию окружающих формируется до трех-пяти лет. Сначала ребенок учится считывать эмоции матери, затем остальных близких. Он осваивает зрительный контакт и речь. Все это необходимо для выживания. Головкин рос в атмосфере молчания, а его мотивация строилась исключительно на страхе. Оторванный от мира, выросший с осознанием собственного уродства, общаясь с людьми, он инстинктивно старался слиться с общей массой и вести себя как можно незаметнее. Любой человек вызывал в нем напряжение и неосознанное чувство страха. Если все твое внимание сосредоточено исключительно на том, чтобы следить, откуда могут напасть, невозможно сконцентрироваться на эмоциях и мыслях собеседника. Головкину казалось, что его считают неполноценным, и ненавидел других за это, предпочитая в своих фантазиях строить все более изощренные планы мести. Вот на улице к нему подходит агрессивная компания, а он достает из рюкзака молоток и уничтожает их всех с помощью нескольких ударов. Несколько раз он даже брал с собой молоток – просто так, ради смеха. В конце концов инструмент ему так и не пригодился, и он постарался выкинуть из головы эти глупые мечты.

В конце второго курса нужно было выбрать место для прохождения практики. Все, конечно, хотели попасть на ипподром или в Московский зоопарк, а не тащиться в совхоз за сотню километров от столицы. Но большинство студентов, поступивших в сельскохозяйственную академию по распределению, должны были летом вернуться по месту жительства. У Головкина же было огромное преимущество перед остальными: он уже имел опыт работы с лошадьми, так что руководство ипподрома, не раздумывая, взяло его на стажировку.

Центральный московский ипподром во все времена был загадочным и манящим миром, представлявшим собой одну из немногих разрешенных в стране форм азартных развлечений. На скачки приходили самые разные люди, желавшие испытать удачу. Среди обывателей, равнодушных к азартным играм, ипподром считался местом притяжения элиты и криминала.

Сознание того, что ты работаешь в «том самом месте», куда когда-то хаживали монаршие особы, а потом и представители советского руководства, позволяло сотрудникам ипподрома чувствовать свою исключительность. Сергей, который мог поддержать разговор о лошадях и с готовностью соглашался помочь в любом деле, вскоре прижился здесь и всегда был на подхвате у наездников и ветеринаров. Однако высокий, несуразный, с вечно грязными волосами и проблемной кожей, Головкин плохо вписывался в коллектив. Поначалу ему даже не позволяли ездить верхом, так как начальство боялось, что из-за своего роста и врожденной неуклюжести он навредит скакунам. Девушки подсмеивались над странным, молчаливым парнем, который был готов целыми днями проводить в загоне. Сергей чувствовал, что над ним подтрунивают, но не мог распознать, что это было – ирония или издевательство. Стажеры тоже частенько насмехались над внешностью неряшливого студента:

– Маш, почему тебе никто не нравится? Полгода работаешь, ни с одним наездником в кафе не сходила. Может, втайне по Головкину вздыхаешь?

За этими словами следовал взрыв девичьего смеха:

– Точно-точно, ты ж говорила, что тебе высокие нравятся.

Услышав, как над ним потешаются, Сергей не обижался – скорее копил злость. Девушки его не интересовали и даже раздражали, а о том, что его считают уродом, он еще со школы прекрасно знал. Если точнее, это преследовало его с рождения. Правда, если в школе он старался бывать на всех сборищах, чтобы почувствовать себя частью коллектива, таким же, как все, или даже лучше остальных, то теперь он сторонился компаний и старался не общаться с противоположным полом.

Если вам никто не расскажет о сексе, то вы так ничего о нем и не узнаете, пока не вступите в интимные отношения. В подростковом возрасте и в юности, вероятно, вы будете чувствовать некоторую пустоту, которую постараетесь чем-то заместить, но не более того. Скорее всего, в свое время вы запротестуете, вспомнив, что ожидали от этой стороны жизни чего-то иного, но это нюансы. По сути, этап предварительной подготовки чрезвычайно важен. Человек получает первоначальные сведения о сексе в семье, от друзей, во дворе за гаражами, в школе или в кино. Рано или поздно это происходит: вопрос только в том, где и как.

У Сергея этого не произошло. По крайней мере, вовремя. Ни дома, ни на экране телевизора он не видел нормальных человеческих чувств, эмоций, телесного контакта. За одним только исключением: по вечерам он вместе с отцом смотрел фильмы о концлагерях. Цензуру в те годы не сильно волновало, насколько уместно демонстрировать жестокость на экране. Сергей наблюдал за тем, как несчастных, умирающих от голода и болезней узников выводят во двор и человек в форме расстреливает их одного за другим. В одной из запомнившихся ему сцен жертв со связанными руками выстроили на берегу реки и, чтобы не тратить лишних пуль, выстрелили в первого из колонны. Человек упал в воду, увлекая за собой остальных. В другом сюжете был показан медицинский кабинет, где проводились мучительные эксперименты – ампутация здоровых конечностей в исследовательских целях. Его глазам представал бесконечный ряд ужасов фашизма, о которых рассказывалось в документальных, сделанных будто под копирку фильмах. На экране мелькали лица, искаженные от ужаса и боли. Эти эмоции в его воспаленном сознании были неотличимы от восхищения и экстаза. Сергей видел, как действия одного человека вызывают бурный отклик у другого. Чья-то жизнь оказывалась полностью во власти вооруженного палача. Подобные сцены не могли не волновать, и это было все, что ему довелось узнать о человеческих взаимоотношениях.

С одной стороны, он отчаянно желал найти близкую душу, стать для кого-то своим, завести отношения, а с другой – так же сильно боялся этого. Страх заставлял его все больше ограничивать круг общения. Вдобавок к этому он смутно чувствовал влечение к представителям своего пола, не испытывая интереса к девушкам. В СССР тема секса была табуирована, а однополого тем более. По крайней мере, об этом не принято было говорить открыто, а за гомосексуальную связь существовала уголовная статья. Гомосексуальный контакт всегда трактовался только как акт доминирования и самоутверждения. Вероятность того, что все может происходить по обоюдному согласию, даже не рассматривалась. Впрочем, с разнополыми отношениями все обстояло немногим лучше.

Конечно, были в стране и гомосексуалы, и лесбиянки, и даже особые места, где они обычно собирались. Существовала и порнография подобного толка, но такие вещи нужно было специально искать, а значит, прежде всего признать, что это тебя интересует. Необходимо было с кем-то пообщаться, наладить доверительные отношения, чтобы потом познакомиться с людьми, разделяющими те же сексуальные предпочтения. Все это требовало огромной работы, которая начиналась с признания того, что тебя привлекают представители твоего пола. Сергей осознал свою тягу к мальчикам уже во взрослом возрасте. Впрочем, он не признал этого факта вплоть до смертной казни. В институте же Головкин предпочитал считать себя выше всего этого, считая интимные отношения постыдными и низкими. Мать с детства твердила сыну, что секс и онанизм – нечто грязное и ведущее к болезням. Смутное желание человеческой близости замещалось стремлением к доминированию. Он хотел, чтобы в обращенных на него взглядах читалось то же, что и на кадрах документальной хроники: восхищение или ужас – не столь важно. Он все равно не знал, чем они отличаются.

В конце третьего курса Сергею снова посчастливилось проходить практику на ипподроме. Чудо заключалось в том, что летом 1980 года абсолютно все студенты должны были отправиться «на картошку» или куда-то еще подальше от Москвы. Те, кому удалось избежать официального предписания, обязаны были гарантировать, что они в добровольном порядке покинут город на «период проведения спортивных мероприятий». Впрочем, никто особо не проверял, как выполняется это обещание, поэтому многие оставались в столице нелегально. На время проведения летней Олимпиады власти старались очистить столицу от всего, что могло оставить плохое впечатление у иностранцев. По традиции решили, что самое неприятное впечатление могут произвести люди. Пустые улицы выглядят куда красивее, да и убирать их нужно реже.

Сергей всегда был равнодушен к массовым мероприятиям, тем более кто-то должен был обслуживать ипподром, поэтому его оставили работать здесь на все лето. Представить, что Головкин начнет приставать к иностранцам и клянчить у них жвачку, газировку или кроссовки, было невозможно. Вместе с ним на ипподроме работало еще несколько стажеров, которые в дни Олимпиады должны были дежурить круглые сутки.

В воздухе витало предвкушение праздника. Даже те, кто не имел ни малейшего шанса попасть на спортивные состязания, чувствовали радость и гордость за свою страну. Повсюду говорили только о соревнованиях и о том, кто из советских спортсменов завоюет медаль.

Третьего августа 1980 года огромный надувной медведь взмыл в воздух, возвестив о завершении Игр. Трансляция закрытия была настолько трогательной, что по всей стране сотни людей плакали, вглядываясь в небо на экранах телевизоров. Уже на следующий день иностранцы стали покидать столицу. Кому-то удалось выкроить несколько лишних дней после Олимпиады на то, чтобы посмотреть город, но вскоре столичные улицы вновь заполонили москвичи, а из воздуха окончательно выветрилось ощущение праздника.

В тот день смена Головкина заканчивалась поздно вечером. Он благополучно отработал положенные часы и надеялся, что еще успеет попасть в метро до закрытия. В противном случае пришлось бы шагать на остановку и минут сорок ждать автобус. Сергей взял со стола букет белых тюльпанов, который его буквально заставили купить сослуживцы. Цветы неожиданно завезли в магазин напротив, и все сотрудники ринулись за ними. Головкина позвали с собой, и тот покорно поплелся за остальными. Ему незачем и некому было покупать цветы, но, опасаясь лишних вопросов, он все же выбрал самый дешевый букетик. Закрыв дверь служебного входа, Сергей успел сделать несколько шагов, когда его вдруг окрикнули.

– Есть закурить?

Он вздрогнул и оглянулся. Вплотную к нему стояла компания парней. Говоривший казался значительно старше остальных и выглядел лет на двадцать. На незнакомце были спортивные штаны, и вообще он смахивал на боксера. Остальные мало чем отличались от одноклассников Сергея: лет пятнадцати, одетые в джинсы разной степени модности, тщедушные и несуразные, с угловатыми манерами и с вечной усмешкой на лицах.

– Нету, – дрогнувшим голосом ответил Сергей.

Он много раз представлял себе эту ситуацию, но сейчас в его сумке не было молотка.

– Ну и что ты тогда тут делаешь?

– На работу иду, – чересчур резко ответил Головкин и уже взялся за ручку двери, чтобы запереться от них на ипподроме. В этот момент удар в область уха свалил его на землю.

– В чужом районе с чужими людьми говоришь. Вежливости тебя в Москве не учили? Так мы научим…

Все это говорил один и тот же парень, просивший закурить. Остальные пока только довольно усмехались, но с каждым следующим словом чувствовалось, как в них закипает ярость. И вот уже другой ударил лежавшего на земле Сергея ногой в живот. Молодой человек скрючился от боли. Такая реакция нападавшим понравилась, и они принялись его избивать. Больше всего ударов пришлось в лицо и живот. Головкин лежал на земле, закрывая руками голову, и корчился от боли.

Спустя несколько минут послышался скрежет тормозов проезжавшей мимо машины.

– Валим! – крикнул кто-то.

Свора парней, остервенело избивавших Сергея, мгновенно превратилась в кучку перепуганных подростков, с ужасом взиравших на окровавленное лицо своей жертвы.

– Пошли отсюда, с него хватит, – сказал один из приятелей последнему зазевавшемуся хулигану, и уже в следующую секунду они бесследно растворились в темноте.

Головкин еще какое-то время лежал на земле, но потом сумел доползти до служебного входа. Единственное, о чем он думал, – что сказать матери. Ей нельзя ничего знать. Сергею живо представилось ее лицо, на котором читается плохо скрываемое удовлетворение, замаскированное под сочувствие. Конечно, женщина не обрадовалась бы, узнав о том, что сына избили, но нашла бы в этом подтверждение своих мыслей: «Сережа слишком болезненный и слабый мальчик, чтобы принимать самостоятельные решения». Некоторым родителям действительно свойственно радоваться неудачам повзрослевших детей, ведь только тогда они чувствуют, что все еще нужны своему чаду.

– Ты чего в таком виде? – отшатнулась от него практикантка, которая тоже собиралась домой.

– Избили, – еле ворочая языком, ответил Сергей. В этот момент во рту, помимо соленого привкуса крови, он ощутил что-то твердое и попытался это выплюнуть.

– Гадость какая! Может, домой поедешь? – скривилась девушка, увидев, что вместе с кровью Сергей выплюнул несколько зубов.

– Извини, – прохрипел он и направился в сторону подсобки, находившейся возле загона с лошадьми. Там же был туалет, где можно незаметно ото всех смыть кровь. До тех пор пока он не встретил ту девушку, ему даже хотелось, чтобы его увидели, начали расспрашивать, помогать, лечить… Теперь же его буквально затопило чувство стыда.

Несколько раз в туалет кто-то заглядывал и спрашивал о чем-то. Сергей отвечал, склонившись над раковиной. Пара человек все-таки заметили кровь на его лице и поинтересовались, что произошло. Но, узнав, что его избили, никто не предложил свою помощь, ограничившись дежурными фразами.

Превозмогая дикую боль в груди, он вышел из туалета и направился домой.

– Что случилось?! – испуганно спросила Лариса при виде сына.

– Лошадь агрессивная попалась, – скривился Сергей, тяжело опускаясь на стул в прихожей.

Мать тут же потребовала, чтобы сын собирался в ближайший травмпункт.

– Вам в больницу нужно, – сказал врач, осмотрев уже теряющего сознание Сергея. – И в милицию, – чуть тише добавил он.

– На кого писать заявление? На лошадь? – поинтересовалась Лариса, все это время отвечавшая на вопросы врача вместо сына.

– Можно и на лошадь, – проговорил тот, неодобрительно поглядывая на пациента.

В больнице, помимо сломанного носа и выбитых передних зубов, обнаружили переломы двух ребер, из-за чего Сергей с трудом дышал и испытывал боль в области сердца.

Кошмар этого бесконечного дня растянулся еще на месяц, в который Сергей старался лишний раз не покидать комнату, чтобы не оскорблять домочадцев своим видом. Впрочем, настоящий ад начался намного позже, когда ему все же пришлось выйти на улицу, отправиться в институт и заговорить с другими людьми.

– Где ты пропадал? – спросила его однокурсница, когда он наконец появился на занятиях.

Только сейчас Головкин осознал весь ужас своего положения. Он попытался что-то сказать, но голос будто запутался в легких, а сердце так бешено заколотилось, что начавшие срастаться ребра отозвались невыносимой болью. Сергей отвернулся, с трудом сделал шумный вдох и, неотрывно глядя на носки своих ботинок, ответил:

– С лошади упал на базе.

Не дожидаясь продолжения беседы, он ринулся вперед по коридору, стараясь не оборачиваться на однокурсницу. В этот день подобное повторялось с ним всякий раз, когда кто-то спрашивал его о чем-то.

Речь Головкина всегда была неуверенной и невнятной, из-за чего складывалось впечатление, что он сам не понимает, о чем говорит. Однако теперь молодой человек стал еще и шепелявить. Разговаривать теперь приходилось максимально тихо, стараясь особо не открывать рта, чтобы скрыть отсутствие зубов. Стоматолог предложил вставить металлические протезы, но Сергей, конечно, не согласился, а на белые коронки была очередь на несколько лет. В начале 1980-х существовала возможность изготовить протезы за деньги, но это считалось нелегальным, и нужно было знать, к кому обратиться. Спустя несколько месяцев Лариса дала сыну адрес такого специалиста, но тот попросил за свою работу столько, что хватило бы на покупку машины.

Даже спустя несколько месяцев Головкин не мог отделаться от мучительного давления в груди, которое возникало всякий раз, когда нужно было что-то сказать. Со временем все становилось только хуже. Сергей старался не появляться лишний раз в местах, где его могли бы заметить и о чем-то спросить. В конечном счете он начал бояться людей, а страх обычно рождает ненависть.

Как только ребра стали срастаться, Головкин отправился на поиски своих обидчиков. Сейчас он ненавидел нападавших намного сильнее, чем в день, когда его избили. Тогда Сергей еще не понимал, что отныне его жизнь изменится, что каждый раз во время разговора с кем бы то ни было его единственным желанием будет исчезнуть, сделаться невидимым, не стать объектом насмешек и оценивающих взглядов. В первый момент после нападения ему казалось, что люди его пожалеют и окружат заботой.

В один из дней, ближе к ночи, Головкин издалека увидел стоящего возле магазина парня в спортивном костюме. Он не помнил лиц нападавших, но этот вполне мог оказаться главным зачинщиком или кем-то из той компании. Даже если незнакомец и не избил его тогда, то лишь по той простой причине, что тем вечером был занят чем-то еще. Сергей раскрыл сумку, нащупал молоток и с силой сжал рукоятку. Несколько секунд он стоял и наблюдал. Ему нравилось осознавать, что жить этому парню осталось считаные минуты. Такие мысли заставили Головкина расплыться в мечтательной улыбке, но в следующую секунду он вспомнил об отсутствии передних зубов и представил, как ужасно выглядит со стороны, а потом его сердце начало бешено биться – так, что гулкие удары стали отдаваться в ушах. Голову буквально сдавило обручем, стало нечем дышать, а ладони так вспотели, что молоток начал выскальзывать из рук. Он остановился на расстоянии трех шагов от молодого человека. Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы скинуть с себя оцепенение и убежать прочь.

Так продолжалось несколько месяцев подряд. Сергей Головкин все сильнее ненавидел свою беспомощность, а вместе с этим и весь остальной мир.

Когда человек делает что-то, невзирая на обстоятельства, он надеется на некоторый бонус или поблажку. Выбирая спутника жизни, институт или работу вопреки воле родителей, он обычно свято убежден в том, что на этом пути не будет особых трудностей, ведь огонь и вода уже пройдены в самом начале. Если при этом работа окажется так себе, в институте не найдется друзей, а супруг окажется вовсе не ангелом с белыми крыльями за спиной, человек воспринимает это как предательство и решает, что сделал неправильный выбор.

Сергей несколько лет боролся за свое право работать с лошадьми, но никому даже в голову не пришло оказать ему поддержку. Он чуть ли не каждый день бывал на ипподроме, общался со всеми этими людьми, улыбался, когда они шутили, всегда старался помочь и исполнял любые поручения, ничего не требуя взамен. Это казалось ему достаточным, чтобы считать их если не друзьями, то хотя бы приятелями. Если в школе или институте кто-то попадал в беду, все вокруг тут же начинали суетиться. Один бежал в аптеку, другой оставался успокаивать пострадавшего, третий предлагал вызвать «Скорую». Воспоминания о таких эпизодах не давали Головкину покоя. Ему же в тот злополучный день никто не предложил помощи. Он бы наверняка от нее отказался, но всем было просто наплевать. Люди кривились от отвращения и отворачивались, увидев его окровавленное лицо.

Мир остался прежним, и нужно было заново учиться в нем жить. Через несколько месяцев Сергей опять сидел за последней партой в аудитории сельскохозяйственной академии. Несколько раз в неделю он выходил на поиски тех парней. Раз за разом Головкину мерещился кто-то похожий, и он собирался выследить обидчика, чтобы размозжить ему череп, но духу приблизиться не хватало. Подступающий к горлу приступ паники заставлял его бежать прочь, а затем по дороге домой он снова и снова вспоминал лица нападавших. С каждой такой поездкой ему становилась все хуже, и одновременно росла ненависть к людям, разрушившим его жизнь.

Как и прежде, фигура Сергея вызывала насмешки у однокурсников, и он старался ни с кем не общаться, чтобы никто лишний раз не заметил его уродств. Для 1983 года он действительно выглядел странно. Молодежь из кожи вон лезла, чтобы достать джинсы или модную куртку, а Головкин одевался, как старик, в несуразные, криво скроенные вещи. Он слушал советскую эстраду и никогда не посещал квартирные концерты или вечеринки. Единственным более или менее актуальным штрихом в его образе были удлиненные волосы, которые он отращивал, чтобы отвлечь внимание от своего лица.

Жил он у родителей, на еду тоже тратиться не приходилось, но денег все равно недоставало. Мать с отцом, как и абсолютное большинство советских людей, считали, что детям деньги в руки давать нельзя независимо от того, сколько этим детям лет. Несколько раз он пытался устроиться на работу сторожем или разнорабочим, но всякий раз через пару дней бросал службу. Ему казалось, кто-то заметил у него отсутствие зубов или прыщи, кто-то смеется у него за спиной. Он понимал, что подобные домыслы могут оказаться неправдой, но вынести этого все равно не мог.

Теперь по вечерам Головкин закрывался у себя в восьмиметровой комнате и ночами напролет смотрел документальные фильмы, которые обычно показывали после одиннадцати и до перерыва в вещании. Он одну за другой курил дешевые папиросы и представлял тех подростков на месте жертв фашистов. Эти фантазии возбуждали его сильнее, чем что-либо еще, и он стал мастурбировать чаще, чем в подростковом возрасте. Жизнь будто застопорилась на бесконечном повторе одного и того же дня, и Сергей не замечал, что все сильнее откатывается назад в развитии.

Мы развиваемся через травмы. Невозможно стать полноценным человеком, не пройдя определенные психологические испытания. Иногда стресс оказывается сильнее, чем человек способен вынести. В этом случае на какой-то период времени происходит откат в развитии, и чем интенсивнее негативное переживание, тем он дальше. Случается, после сильного шока кто-то даже может утратить память или способность говорить, но эти состояния обычно рано или поздно проходят.

В то же время существует категория травмирующих факторов, которые способны серьезно надломить психику. Со стороны все может показаться незначительным эпизодом биографии, но если событие задело какое-то слабое место, человек рискует застрять в бесконечно длящемся «дне сурка», в том самом возрасте, куда его перенесла травма. Раз за разом он переживает одно и то же потрясение, и с каждым таким переживанием травма наносит все больший вред психике. Это напоминает пытку водой, которую, по легенде, использовали в Китае. Узника связывали, и сверху на его голову начинала капать ледяная вода. Часами больше ничего не происходило. Спустя какое-то время несчастный уже плохо понимал, что творится вокруг, и постепенно сходил с ума. Схожим образом воздействует травма, которую индивид не смог проработать. День за днем человек переживает ее снова и снова, не замечая, как теряет рассудок от боли.

Сергей навсегда застрял в переходном возрасте, из которого ему так и не удалось выйти. В каждом старшекласснике он видел парней, напавших на него, высокомерных одноклассников, снисходительно разглядывавших его старые отцовские ботинки и милостиво позволявших присоединиться к своей компании. Перед глазами Головкина вечно стояли брезгливые лица коллег с ипподрома, которые и не подумали предложить помощь, когда ему сломали ребра и нос. Он ненавидел их и мечтал однажды отомстить за все.

В конце своего обучения в институте Головкин снова устроился на конный завод в окрестностях Одинцова с условием, что после получения диплома его повысят в должности. Теперь ему приходилось несколько раз в неделю тратить много часов на дорогу до работы и обратно. Впрочем, эти поездки его успокаивали. Здесь, в электричке, среди погруженных в свои мысли и заботы пассажиров, он действительно мог остаться наедине с собой. Ни родители, ни однокурсники не могли его задеть. Всем вокруг было глубоко плевать на то, кто едет рядом. Лишь бы только не шумел, не распивал алкоголя и никого не тревожил.

В один из вечеров из комнаты Сергея вновь доносились звуки работающего телевизора. Лариса решила зайти и выключить его, но увидела сына за самоудовлетворением. Отпрянув, женщина с грохотом захлопнула дверь. После этого он всю ночь сгорал от стыда, а наутро столкнулся на кухне с матерью, которая пила чай. На ее лице отражалась вся мировая скорбь.

– Ты же понимаешь, что это ведет к болезням? Ты и так нездоров, у тебя астма, проблемы с грудью, сердцем, желудком. Хочешь все усугубить? У тебя уже давно кожа плохая…

Мать говорила и говорила, но Сергей не слушал. К тому времени он уже окончил институт по специальности «зоотехник» и прекрасно понимал, какую чушь она несет. Лариса, однако же, не унималась и продолжала поучать его.

Вечером после смены Сергей устроился на ночлег в одной из комнат отдыха для сотрудников. Так бывало уже не раз. В комнатах были диваны, а в некоторых даже телевизоры, так что здесь ему нравилось больше, чем дома. Недели две он жил на конезаводе, пока это не заметил кто-то из сотрудников и не сообщил директору. Тот сразу же вызвал Сергея на ковер.

– Давно здесь живешь? – с порога поинтересовался он.

– Недели две, – честно ответил Головкин.

– Нет возможности куда-то переехать?

Сергей отрицательно помотал головой.

– Я попрошу выделить тебе комнату в общежитии, – деловито заявил начальник.

– Спасибо, – сказал Головкин, не веря своим ушам.

– Не за что. Нехорошо, что наш сотрудник живет в таких условиях. Людям надо помогать.

– Зачем?

– Что «зачем»? Помогать? Не знаю. Людям надо помогать, иначе они перестают быть людьми…

Вскоре ему действительно выделили комнату в общежитии рядом с конезаводом. Это было типичное двухэтажное здание с коридорной системой. На общей тридцатиметровой кухне жильцы организовали нечто вроде склада, а готовили втихаря у себя в комнатах. В широком коридоре вечно громоздились лыжи, велосипеды и старая мебель, которую впору было вывезти на дачу, но за неимением оной приходилось хранить ее здесь. Комната Сергея была больше той, что осталась в родительской квартире, а за работу с лошадьми ему теперь полагалась зарплата, причем вполне сносная по местным меркам. Вскоре он выиграл талон на покупку телевизора и теперь проводил вечера, как и раньше: смотрел документальные фильмы вплоть до перерыва в вещании, предавался мечтам и занимался самоудовлетворением. Все чаще Сергей воскрешал в памяти ту безликую толпу отморозков, которые мерзко хохотали, пока избивали его. В этот момент в его фантазиях появлялся нож, которым он уродовал лица и тела обидчиков. Или веревка. Про нее он думал даже чаще. Что может быть проще веревки? Достаточно скрутить из нее петлю и в подходящий момент накинуть на шею жертвы. В этот момент он осекал себя, пытался отогнать эти мысли прочь, но они все сильнее пускали корни в его изломанной психике, все крепче цеплялись за его душевные травмы и все больше питались его тотальным одиночеством.

Его соседями по общежитию были сотрудники конезавода – в основном семейные и запойные мужики, напоминавшие Сергею отца. Они будили в нем неосознанный страх вперемешку с отвращением, поэтому он старался ни с кем из них не контактировать. Женщины его никогда не привлекали: холодные, непонятные и взбалмошные, они не вызывали в нем ничего, кроме презрения. Да и не привык он лишний раз вступать в разговоры с людьми. В Москве принято было вежливо здороваться с теми, кто жил по соседству, но при этом не лезть в их частную жизнь и по возможности ничем не беспокоить. Во дворе все друг друга знали. Здесь складывались свои компании подростков, заседавших на детских площадках, и мужчин, вечно торчавших в гаражах. Но все это носило стихийный характер. Просто так никто не стучался в дверь к соседу со своей проблемой.

Постепенно и в общежитии, и на конезаводе все привыкли к тому, что Головкин ни с кем не водит дружбу и предпочитает держаться в стороне от шумных сборищ. Он поступал так из страха показаться смешным и глупым, из-за неумения общаться и неспособности учиться этому. Да и какой смысл с кем-то сближаться, если в итоге все обернется прахом, как только Сергею потребуется помощь? Он навсегда запомнил брезгливые лица коллег, когда он заявился на ипподром, захлебываясь собственной кровью. Со стороны его поведение выглядело высокомерием москвича. Впрочем, какая разница, если человек хорошо работает и не лезет на рожон?

Круг его общения сузился до минимума. На работе он со всеми здоровался, перекидывался парой фраз со сменщиком и даже иногда болтал о чем-то с мужиками в курилке. Но никого, с кем можно поговорить дольше пяти минут, у него не было. Да и не факт, что Головкин смог бы поддержать такой разговор. По крайней мере, он сам больше не был в этом уверен. Сергей все глубже погружался в мир собственных фантазий, которые день ото дня становились все более пугающими.

– Привет! Не хочешь вечером пойти с нами на речку? – поинтересовалась как-то одна из сотрудниц конезавода, когда он уже собирался домой. – Мы всем коллективом идем, решили тебе предложить. Ты ведь совсем один, ни с кем не общаешься. – Девушка говорила так, будто извинялась. Ей было неловко в обществе этого странного типа, но подружки целыми днями увещевали ее подойти к новому помощнику наездника и поболтать с ним. В конце концов, выбор свободных мужчин на работе был крайне скромным, а красотой она не блистала.

– Почему ни с кем не общаюсь? С чего ты взяла? Я часто встречаюсь с друзьями и родными, как все, – обиделся Сергей.

– Извини, просто все говорят. Ты по выходным даже из комнаты не выходишь. Мы решили, что тебе просто некуда и не с кем пойти.

– Я просто… Да, наверное, ты права. Увлекся работой и совсем всех забросил, нужно будет к друзьям съездить, – задумчиво ответил Головкин.

На речку он, конечно, не пошел, но понял, что по окончании рабочей недели нужно куда-то ездить, хотя бы для того, чтобы изобразить наличие личной жизни. На следующий же день он отправился в Москву, но на Речной вокзал, к родителям, ему отчаянно не хотелось. Он знал, что мать будет смотреть оценивающим взглядом и начнет придираться к его внешнему виду, а отец в очередной раз станет рассказывать, что жалеет о появлении на свет сына, который вырос стопроцентным неудачником. Кроме того, была велика вероятность встретить там кого-то из бывших одноклассников, а те могли заметить у него отсутствие передних зубов и сделать вывод, что он так никем и не стал, покинув родной район.

В тот день Головкин поехал на ВДНХ и долго бродил по павильонам, разглядывая выставленные товары. Там всегда можно было увидеть что-то интересное, купить редкую вещь, которую днем с огнем не найдешь. Слоняясь без цели, он зашел в оружейную лавку, где скучающий продавец ждал хоть кого-то, с кем можно перекинуться парой слов.

– На какого зверя пойдете? – поинтересовался мужчина за прилавком.

– Да я не то чтобы… Ножи если только посмотреть…

Сергей стушевался, но продавец тут же выложил перед ним три охотничьих и один редкий выкидной нож. Головкин помнил, как во дворе школы кто-то из мальчишек хвастался таким. Счастливого обладателя тогда облепила целая толпа, восхищенно внимавшая небылицам о том, как и где парень этим ножом пользовался, – разве что от медведя с его помощью не отбивался. Теперь перед Сергеем призывно поблескивало наточенное лезвие. Рукоять ножа удобно легла в ладонь. Минут десять он бессмысленно крутил его в руках, пока продавец нахваливал свой товар, а потом все же купил, спрятав в карман ветровки.

Всю обратную дорогу Головкин сжимал в кармане нож. Он полностью погрузился в мир фантазий, ничего вокруг не замечая. Вернувшись в свою комнату в общежитии, он ночь напролет представлял, как пускает в ход отточенный клинок. На следующий день коллеги заметили, что молодой человек выглядит каким-то отрешенным. Девушки сразу сочинили историю о тайной неразделенной любви, к которой Головкин ездил на выходных и из-за мыслей о которой ничего вокруг не замечал.

Через пару недель Сергей получил повестку на военные сборы в Твери. Обучение в академии давало возможность не служить в армии, но взамен требовалось посещать военную кафедру, а также ездить на сборы, которые больше напоминали пионерлагерь, а не воинскую службу. На работе ему дали отпуск, а на сборы требовалось явиться только через пару дней. В первый выходной он прямо с утра отправился на железнодорожную станцию и наугад сел на первую же электричку. Как только в окне мелькнул указатель «Детский пионерский лагерь «Солнышко», Головкин двинулся к выходу. Он сошел на остановке и побрел по направлению к лагерю, лихорадочно сжимая в руках недавно купленный нож.

Детей он увидел прежде, чем дошел до забора лагеря. Они отдыхали на берегу местной речки под надзором пионервожатого. Подростки лет тринадцати-четырнадцати резвились в воде. Их счастливые лица вызывали в нем смешанные чувства. Головкину определенно хотелось смотреть на них бесконечно долго, поговорить с кем-то из них, а затем убить – ведь так с ним намеревалась поступить та шпана возле ипподрома.

Нужно было придумать какой-то план, чтобы отвлечь кого-то из мальчишек и убедить пойти с ним. С компанией двадцатитрехлетний Головкин ничего бы не смог поделать, но с одним из пионеров легко бы справился. Высокий, под два метра, Сергей был намного сильнее любого из них. Впрочем, драться у него не было желания, он жаждал чувствовать чужую жизнь в своих руках, вершить правосудие. А с ножом это было значительно проще.

Стряхнув с себя оцепенение, Сергей двинулся в сторону лагеря и еще долго из-за забора наблюдал за тем, как там устроена жизнь. За эти несколько часов он выкурил целую пачку дешевых сигарет; во рту появился неприятный никотиновый привкус.

Жизнь пионеров шла своим чередом. То и дело кто-то входил и выходил из ворот. В одном из корпусов шел ремонт, так что возле забора были сложены мешки со строительными материалами, и рабочие то и дело устраивали перекур за территорией лагеря. Дети помладше участвовали в каких-то соревнованиях, которые организовал один из вожатых, а старшие подростки слонялись без дела, выискивая возможность улизнуть на волю.

Вскоре показалась компания ребят, веселившихся на речке. Один из мальчиков обернулся и посмотрел на Сергея, будто узнав. От этого сделалось стыдно и страшно, но Головкин продолжал стоять на месте и курить. Он словно впал в ступор, едва справляясь с нахлынувшими на него чувствами.

– У вас не будет сигареты? – поинтересовался подскочивший к нему пионер спустя минут двадцать. Сергей вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял тот самый парнишка. Тщедушный, улыбчивый, со взъерошенными черными волосами и лучезарной улыбкой, подросток был тем, кем всегда хотел быть он сам. Головкин полез в карман и достал из пачки последнюю сигарету.

– Не поможешь мне? Я заплачу. У меня тут стройматериалы, но машина сюда не проедет, сам понимаешь, а я себе всю спину надорвал, пока эти мешки носил. Там еще один остался, если донесешь, с меня пачка сигарет. – На второй фразе его голос чуть было не сорвался, но он сумел совладать с собой.

– Давайте помогу, – пожал плечами мальчишка, внимательно разглядывая Сергея. – Где мешок, скажете?

– Покажу, – улыбнулся мужчина.

Подросток сделал последнюю затяжку и кивнул.

– Показывайте, – сказал он, отбрасывая бычок.

Сергей быстро закивал головой и зашагал в сторону леса. Чуть помедлив, пионер двинулся следом.

– Иди сюда, ты чего так отстаешь? – сказал Головкин, задыхаясь. Они уже отошли довольно далеко, но подросток продолжал плестись сзади на почтительном расстоянии. Сергей то и дело оглядывался, чтобы проверить, идет ли тот следом. Казалось, с каждой минутой паренек двигается все медленнее, а перспектива получить пачку сигарет кажется ему все менее привлекательной.

– Рост не позволяет. Долго еще? – отозвался мальчишка.

– Здесь недалеко, вон за теми деревьями поляна, – сказал Сергей и дрожащими руками вытащил из новой пачки сигарету. Подросток тоже остановился и стал наблюдать за мужчиной.

– Давай, иди сюда. Боишься, что ли? – усмехнулся Сергей.

– Не боюсь, но мне пора, у нас отбой через десять минут, – нарочито громко выпалил мальчик. Он несколько раз шумно вздохнул, посмотрел на Головкина и на деревья в отдалении, а затем развернулся и что есть силы побежал назад к лагерю.

В той рощице не было ни одной поляны и тем более ни одной дороги, по которой могла бы проехать машина. Если бы мешок привезли, он должен был остаться в другой стороне. Мешки, из-за которых этот человек «надорвал спину», таскали сегодня утром рабочие, которых подросток знал. Ну и пачка сигарет сделала свое дело. Никто не носит с собой три пачки сразу. Максимум две. Незнакомец же на его глазах открыл вторую пачку, а это значило, что он вовсе не собирается платить за помощь. Все это паренек понял намного позже, обсуждая случившееся с приятелями. В тот момент он просто подчинился животному страху, который буквально сковал его, запрещая следовать за этим странным, неприятным дядькой.

Сергей смотрел на удаляющуюся фигуру и не знал, как поступить. Первой мыслью было догнать и задушить мальчишку, чтобы тот ничего никому не рассказал, но потом он справился с этим порывом, убедив себя в том, что не успел сделать ничего противозаконного. Головкин бросился в сторону железнодорожной станции окружным путем, чтобы не попасться на глаза никому из лагеря. В общежитие он вернулся глубоко за полночь и до утра не смыкал глаз, вспоминая пионера и представляя, что мог бы с ним сделать.

Спустя некоторое время Сергей снова задумал отправиться на поиски праздношатающихся мальчишек возле какого-нибудь пионерского лагеря. Если лошади и рутинная работа хоть как-то отвлекали его, то сейчас он остался один на один со своими желаниями. Из его каморки в общежитии был только один выход, и он уже не мог ничего с этим поделать. Единственным, что доставляло ему удовольствие, стали мечты о том, как он наказывает порочных подростков за их прегрешения. Эти мальчишки обязательно должны были быть испорченными, грязными, с дурными привычками и плохим воспитанием. Идеальный вариант – беспризорники. Так он мог чувствовать себя вершителем правосудия и санитаром общества. Известно, что человеку нелегко осознавать собственную греховность, обычно ему нужны оправдания своих действий.

На военную базу под Тверью Головкин прибыл в срок. Здесь ему предстояло провести два месяца, проживая в казарме, где разместили еще несколько десятков таких же парней, как он. Бо́льшую часть времени «солдаты» были предоставлены сами себе, а это способствовало тому, что его болезненное воображение работало на полную катушку. Для Сергея пребывание на базе превратилось в настоящее испытание. Он никогда не признавался себе в том, что его привлекают молодые люди. Во дворе это порицалось, а родители никогда не говорили с ним ни о чем, касающемся секса, если не считать, конечно, увещеваний о вреде онанизма. Здесь, в казарме, он никак не мог отделаться от навязчивых мыслей.

Оказавшись вдали от дома, люди могут позволить себе намного больше и значительно легче идут на преступление. Этому есть биологическое объяснение. Человек – стадное животное. Ему необходимо принадлежать к группе и иметь свою территорию, на которой действуют законы определенного коллектива. Попав за ее пределы, можно делать все, что угодно. Там действуют законы другого племени. Главное – не попасться вожаку. Никакие моральные ориентиры на чужой земле не имеют значения. Все это продолжается ровно до тех пор, пока человек не начинает считать новую территорию своей.

Раз за разом Головкин прокручивал в голове одни и те же сцены, и сил сдерживать себя у него уже не оставалось. Все чаще напуганные товарищи тормошили его, когда он застывал, словно окаменевший. Эти отключения случались поначалу достаточно редко, но на военной базе он по нескольку раз в день впадал в легкое подобие кататонии. Сергей мог стоять с отсутствующим видом, не замечая ничего вокруг, причем даже выстрелы и взрывы не могли вывести его из этого состояния (ради смеха сослуживцы пару раз устраивали ему подобные проверки – на стрельбище кто-то вдруг начинал без предупреждения палить по мишеням, а остальные веселились при виде Головкина, который безразлично наблюдал за процессом).

Пять дней в неделю они должны были слушать лекции по истории коммунизма и патриотическому воспитанию, учиться собирать и разбирать «АК-74» и пропалывать поле ближайшего совхоза, а на выходных разрешалось съездить домой при условии прибытия в часть вечером воскресенья.

В первые выходные Головкин поехал к родителям. Сестра уже вступила в сложную пору переходного возраста. Увидев Сергея, она вежливо поздоровалась, но затем, пока они пили на кухне чай, в воздухе висело натянутое молчание. Им попросту не о чем было говорить. Впрочем, оказалось, что с матерью и отцом его тоже больше ничто не объединяет. Отец даже больше не издевался над сыном из-за выбора профессии, нелюдимости или несуразности. Это была встреча чужих людей, которые изо всех сил старались поддерживать подобие светской беседы. Его комнату теперь целиком и полностью захватила сестра, и Сергею было неприятно видеть, как она сидит на тахте, на которой он спал с самого детства. Казалось, его просто вычеркнули и у него больше нет места, которое можно было бы назвать своим домом и своей территорией. Выделенная конезаводом комната была временным пристанищем: для того и существуют, в конце концов, общежития. Здесь, у родителей, он чувствовал себя лишним, и в целом мире, похоже, ему не было места.

На следующий день Головкин ушел из дома рано утром. В часть нужно было явиться только к вечеру, поэтому он отправился на железнодорожную станцию. Впервые он ехал не из смутного желания понаблюдать за подростками: у него было твердое намерение довести до конца то, что не удалось провернуть с тем сбежавшим пионером.

Он сошел недалеко от города Истры, на платформе 50-й км. Проезжая это место, он заметил небольшое озеро, на котором отдыхало множество подростков, и от железнодорожной станции двинулся в его направлении. Дорога от станции быстро превратилась в тропинку, которая вела через пролесок к какому-то садоводству. Когда на горизонте уже замаячили типовые одноэтажные деревянные дома, Сергей увидел мальчишку. У парня были светлые волосы, но в остальном он походил на тех подростков, о которых Головкин фантазировал по вечерам.

Подросток был одет в старые штаны с растянутыми коленками, футболку и панамку. С собой у него была старая корзинка: не иначе бабушка выдала ее внуку, чтобы тот принес к ужину грибов. В руках он сжимал перочинный ножик, который держал так, как учат в школе держать ручку. Мальчик сосредоточенно бродил между деревьями, то и дело присаживаясь на корточки, чтобы срезать очередной гриб. Судя по частоте, с которой он делал остановки, грибов здесь было достаточно.

Сергей несколько минут наблюдал за юным грибником, который был слишком увлечен «тихой охотой», чтобы заметить чужака. С собой у Головкина был только армейский вещмешок, который ему выдали на сборах вместе с формой. Он решил изобразить, что мешок служит ему вместо корзинки, и наклонился к земле, чтобы найти подходящий гриб. Вскоре подвернулся подосиновик вполне приличного размера.

– Слышишь, парень, не скажешь, что это за гриб? Есть можно? – окликнул он подростка.

Мальчик воодушевился тем, что может помочь своими знаниями взрослому человеку, и тут же пошел навстречу Сергею. Как только он оказался в зоне досягаемости, Головкин схватил его за шею, повалил на землю и стал душить. На несколько мгновений жертва оцепенела. Подросток не мог даже кричать от ужаса, когда ему удавалось глотнуть воздуха. Инстинкт самосохранения проснулся в нем в самую последнюю минуту. Собрав последние силы, мальчишка умудрился скинуть с себя нападавшего и схватить вывалившийся из рук нож. Головкин одним движением выбил нож и чуть ли не на лету поймал его. Он вновь повалил мальчика на землю и уже собирался пустить в ход оружие, чтобы «наказать».

– Не надо! – Паренек задохнулся в крике. Он лежал на земле, в отчаянии прикрывал от удара голову и с ужасом взирал на человека, который явно собирался его убить. – Не надо!

Сергей вдруг остановился. Ему нужно было сделать всего лишь шаг, сесть верхом на жертву и заколоть. Так просто, и так заманчиво… В следующую секунду пелена спала с глаз, и он увидел в этом пареньке себя, лежащего на земле, прикрывающего голову и с ужасом взирающего на столпившихся хулиганов. Это он кричал им: «Не надо!» Тогда еще он чувствовал себя живым, а сознание пока не начало поджигать мосты, соединяющие его с реальным миром.

Юный грибник начал отползать, напряженно, с животным ужасом наблюдая за обидчиком. Мужчина все еще стоял, сжимая в руке перочинный ножик. Высокий, сутулый, обритый налысо. Отсюда, с земли, он казался Големом[4], ожившим чудовищем из страшных рассказов. К хищнику нельзя поворачиваться спиной, иначе он атакует. Чтобы убежать, нужно было подняться и повернуться спиной к зверю. Мальчик продолжал отползать, глядя на Головкина, пока расстояние между ними не стало больше двух шагов. Только в этот момент подросток поднялся с земли и со всех ног бросился в сторону дачных домиков.

– Подойди к нему и пригласи куда-нибудь, что ты мнешься? – нашептывала подруга Марине, которую взяли на должность помощницы наездника. Сергея повысили спустя несколько месяцев работы до ветеринара, а на его место взяли нового человека. Робкая и не особо привлекательная девушка напоминала ему Соню, с которой несколько лет назад он приехал на конезавод. Мечтательная интеллигентная Марина грезила о какой-то совершенно невероятной любовной истории, но при этом страшилась отношений и, самое главное, опасалась быть отвергнутой. Романтичные и не слишком красивые девушки часто способны на отчаянные поступки, особенно если их настойчиво подталкивают к этому подруги.

Марина долго наблюдала за Сергеем, прежде чем решилась подойти и заговорить.

– Лошади лучше людей? – скептически улыбнулась она.

Головкин, занятый изучением гривы кобылы, вздрогнул. Отсутствующий, помутневший взгляд вдруг прояснился и сфокусировался на девушке.

– Для некоторых, думаю, да, – чуть подумав, ответил он.

– Может, ты не всем даешь шанс? С людьми тоже бывает интересно.

– Тогда почему ты сама работаешь здесь? – заметил Сергей и сделал неудачную попытку улыбнуться. Вовремя вспомнив об отсутствующих зубах, он быстро опустил голову и стал с преувеличенным интересом изучать носки своих резиновых сапог.

– Я же не говорю про всех, – застенчиво улыбнулась Марина. – Давай сходим куда-нибудь. Подруги съедят меня, если ты откажешься.

Этот аргумент оказался решающим. Сергею было нечего возразить, и он согласился вечером посидеть в кафе «Ромашка» на Советской улице в центре Одинцово.

К нему несколько раз подходили с подобными предложениями, но обычно он быстро находил повод, почему именно в этот день ему срочно нужно остаться дома. Однако на этот раз Головкин сдался и в свои двадцать три года впервые собрался на свидание. Когда до встречи оставался час, ему вдруг стало плохо. Сергей не представлял, о чем разговаривать и как себя нужно вести, но отлично понимал, какое впечатление произведет их пара. Казалось, он уже видит жалость на лицах окружающих.

Как он и ожидал, вечер прошел абсолютно нелепо. Под конец Марина попыталась взять молодого человека за руку, но тот вдруг прижал ладонь ко рту и бросился в кусты, чтобы опорожнить желудок.

– Почему ты сразу не сказал? – спросила девушка, когда неприятные звуки утихли.

– О чем ты?

– Что тебе нравятся парни. Не понимаю, что в этом такого и к чему это скрывать.

– Ничего подобного! А за то, о чем ты говоришь, могут посадить, – сообщил Сергей, выходя из кустов.

Марина только хмыкнула: 121-я статья за мужеложество действительно существовала, но ни Сергей, ни его спутница не смогли бы вспомнить ни одного случая, когда по ней кого-то посадили. Она существовала на бумаге и исключительно для устрашения советских людей. На деле же ее применяли крайне редко. Тем не менее Головкин и правда до этого дня не считал себя «голубым». Он часто фантазировал о мальчиках, но в большинстве случаев в его мечтах не было ничего похожего на половой акт. Сергей считал, что его возбуждает, когда вершится возмездие. В какой-то мере он попросту презирал женщин за их слабость, поэтому предпочитал грезить о юных представителях своего пола. И его сексуальная ориентация, казалось, была ни при чем. Марина стала первой, кто заподозрил в Головкине склонность к гомосексуализму.

После того вечера Головкин вернулся к себе полностью опустошенным. Он уже очень давно так много не общался с людьми и сейчас чувствовал, будто пробежал марафон.

На следующий день он окунулся в привычные обязанности ветеринара, включая тщательные медицинские осмотры лошадей и осеменение кобыл. Для этого требовалось глубоко проникнуть в половые органы животного. Проведения довольно опасной и не слишком приятной процедуры многие старались избегать, а Головкин, напротив, любил это занятие. В такие моменты взгляд его мутнел, на лице появлялась блуждающая улыбка, а иногда он даже начинал напевать что-то из популярных хитов.

Впоследствии из-за рвения к подобной работе Головкина обвинят в зоофилии, но на самом деле он никогда не имел сексуального влечения к животным. Так патологически проявлялось в нем стремление к контакту с живым, теплым и реальным. Лошадь не могла посмеяться над ним, критически оценить его внешность и рассказать о результатах этой оценки кому-то еще. Это было безвредное живое существо.

После того как Головкин дал убежать тому юному грибнику, он еще месяц сходил с ума от ужаса, каждую ночь ожидая, что за ним придут и арестуют. Никто не приходил, а ужас как будто назло приманивал все более изощренные фантазии, заставлял искать новые способы убийства и каждые выходные гнал его на железнодорожную станцию. Сергей садился в электричку и ехал куда-нибудь в Подмосковье, километров за 50–70 от Москвы. Там, рядом с небольшими населенными пунктами, примерно в получасе езды от Истры, Подольска или Лобни, обычно располагались базы летних пионерлагерей. Он все еще не решался пойти на контакт с мальчиком, предпочитая издалека выслеживать хорошо сложенных темноволосых пионеров лет тринадцати-пятнадцати, которые по той или иной причине оказались вдруг в одиночестве. Сергей вставал поодаль от подростка, сидевшего на лавочке и читавшего книгу или загоравшего на пляже. Ему было достаточно видеть объект своих грез, осознавать, что гипотетически он может подойти к нему и «наказать» тем способом, какой ему больше нравится.

Проблема сексуального отклонения не в самом его наличии. Главная его опасность заключается в том, что оно может прогрессировать, отдаляя человека от принятых в обществе норм. Очень скоро Головкину стало не хватать тех иллюзорных картин, которые рисовало его нездоровое воображение. Вдобавок ко всему стало холодать. Сначала закрылись лагеря, так как близился учебный год, а потом исчезли и подростки, приезжавшие по выходным на дачу. Летняя жизнь замерла до следующего года, и Сергей понимал, что не сможет так долго ждать.

Он по-настоящему испугался, когда поймал себя на том, что подолгу разглядывает мальчишек возле магазина рядом с общежитием и проводит слишком много времени с ребятами из секции верховой езды на конезаводе. Головкин фантазировал о них достаточно часто, но хуже всего было то, что он начал то и дело впадать в то странное отрешенное состояние, которое его настигало во время слежки за каким-нибудь подростком из пионерского лагеря. Тогда он еще контролировал себя, но сейчас все чаще «отключался» на работе. Несколько раз Сергей замечал за собой подобное, когда был занят осеменением лошадей. Однажды, очнувшись, он увидел, что перед ним чуть ли не вплотную стоит новая практикантка и смотрит на него с ужасом и отвращением. Поняв, что ветеринар ее заметил, девушка громко вскрикнула и убежала, а потом он несколько дней не встречался с ней на конезаводе.

С этим нужно было срочно что-то делать, и Сергей решился на поступок, на который еще полгода назад у него ни за что не хватило бы смелости. Он надумал заняться сексом с кем-то, кто походил бы на героев его фантазий, полагая, что это поможет избавиться от навязчивых видений, которые то и дело возникали у него при виде мальчиков лет пятнадцати.

Несколько недель он собирался с духом и присматривал подходящую кандидатуру. В конце концов ему удалось познакомиться с восемнадцатилетним Тимофеем, который был не прочь с кем-нибудь выпить. Парень околачивался возле кафе в центре Одинцова. Сергей предложил ему зайти вместе в это заведение. Когда они уже изрядно выпили, Головкин «вспомнил», что у него на конезаводе припасена пара бутылок водки, а «закуска там всегда найдется». Парень настроился напиться до беспамятства, так что легко согласился поехать с новым знакомым. К тому же перспектива оказаться на конном заводе после закрытия выглядела весьма заманчивой и авантюрной.

Они ввалились на территорию конезавода глубоко за полночь и тут же направились в загон с лошадьми. Животные, почуяв запах алкоголя, начали громко ржать, поэтому приятелям пришлось ретироваться в каптерку. Добавив еще по чуть-чуть, Головкин осмелился приступить к задуманному. В конце концов, в случае чего всегда можно будет списать все на действие алкоголя.

Новый знакомый был слишком пьян, чтобы как-то реагировать, и только изредка что-то бормотал, пока Головкин раздевал его. Сергей не собирался претворять все свои фантазии в жизнь, мечтая о том, что у него с этим молодым человеком завяжутся настоящие отношения, которые излечат его от безумия и одиночества.

Он долго смотрел на обнаженного Тимофея, прежде чем решиться на оральный секс.

– Сдурел? Что ты делаешь? Тебе вообще не противно?! – замычал парень.

Сергей, склонившийся над гениталиями собутыльника, выглядел не устрашающе, а ничтожно и смешно. Отпихнув Головкина ногой так, что изрядно пьяный мужчина свалился на пол, молодой человек начал одеваться.

– Я тебя посажу. Это же пять лет, не меньше. Вот увидишь, утром же напишу заявление. Там, в тюрьме, с тобой этим с удовольствием займутся. Тебе понравится.

Парень то начинал сыпать шутками, то оскорблял, грозя милицией и без того испуганному Сергею.

– Как отсюда выйти, черт возьми?! – воскликнул молодой человек, дергая неподдававшуюся ручку двери.

– Я покажу, – сказал Головкин, мельком взглянув на лопаты, сложенные возле амбара с овсом.

– Сам справлюсь, не девушка, если не заметил, – оскалился Тимофей и наконец распахнул дверь каптерки.

До самого утра Головкин просидел на продавленной тахте, уставившись в одну точку. Он не спал и не бодрствовал, пребывая в сумеречном состоянии, придавленный животным страхом. В его сознании то и дело вспыхивали картины того, как к нему явится милиция, его арестуют и отправят в колонию. Как и кем он выйдет из заключения? Маловероятно, что подобные ему там выживают, и уж точно оттуда не возвращаются нормальными и здоровыми.

Утром Сергей вернулся к работе, но уже в пять вечера вновь пошел в каптерку и опять до утра бессмысленно смотрел в стену. Поначалу он решил написать заявление об уходе, но тогда пришлось бы вернуться к родителям, а эта перспектива его пугала еще больше. На смену бессмысленным метаниям пришла стадия смиренного ожидания ареста. Неделю он жил на конезаводе, боясь, что за ним придут в общежитие, но потом все же решился переночевать у себя.

Шли дни, но ничего не происходило. Всякий раз, когда Головкин видел молодого человека, который напоминал Тимофея, его спина намокала от холодного пота. Но ни разу с того дня он больше не видел своего случайного знакомого, да и не факт, что они узнали бы друг друга, так как в тот день оба выпили слишком много.

Впервые в жизни Головкин настолько открылся другому человеку, но ничего, кроме насмешек и унижений, это не принесло. День за днем в нем копилась злоба вперемешку с желанием, и в начале весны он вновь стал колесить по Подмосковью в поисках объекта своих фантазий. Сергей больше не собирался открываться им, ставить себя в унизительное положение, видеть в этих мальчишках людей. Для него они были испорченными элементами. Их нужно было призывать к дисциплине и наказывать. Их нужно было убивать.

Марина, девушка, с которой Сергей ходил в кафе, с тревогой наблюдала за изменениями, происходящими с сослуживцем. За несколько месяцев из молодого мужчины, пусть немного стеснительного, но работящего и непьющего, Головкин превратился в чудака, настоящего городского сумасшедшего. Теперь он сторонился любого общения, всюду ходил в одной и той же зеленой штормовке, стараясь не снимать ее ни в столовой, ни на планерке. Он больше не скрывал удовольствия, которое получал, осеменяя кобыл, и даже бравировал своим странным пристрастием, из-за чего мужчины, работавшие на конезаводе, стали презрительно над ним подсмеиваться и сторониться. Еще одним изменением стал запах. Казалось, Сергей вообще перестал мыться и хоть как-то следить за собой. Каждый раз, когда он входил в помещение, вместе с ним вплывал едкий, удушливый, прокисший запах давно не мытого тела. Сотрудники конезавода стали считать его кем-то вроде местного дурачка. Теперь уже Марине было стыдно за то, что она когда-то поддалась на уговоры подруги и пригласила Головкина на свидание. Еще ужаснее было воспоминание о том, как его тогда стошнило.

Сергей чувствовал, что его стали избегать, и, будто назло, вел себя еще более странно и отталкивающе. Он явно нуждался в помощи, в разговоре по душам, но никто на конезаводе не стал бы этого делать. Подчиняясь стадному инстинкту, человек сторонится отверженных, опасаясь, что, подав руку упавшему, будет следующим в списке на изгнание. Выступить в защиту того, кого уже обступили и собираются бить, способен далеко не каждый. Подобное случается, но крайне редко. На самом деле такое поведение противоречит социальной природе человека. Изгой может получить поддержку только извне, от кого-то, кто не принадлежит к этой группе. Однако отверженный обречен опасаться других людей, поэтому ему сложно заводить новые знакомства, а сменить коллектив сродни подвигу.

По выходным Головкин снова стал выбираться за город на электричке. Высокий и сутулый, он зимой и летом одевался в одну и ту же камуфляжную куртку, которая, казалось, была призвана сделать его невидимым. С собой у него неизменно была потрепанная рыболовная сумка, в которой теперь лежали складной нож, веревка и спортивный бинокль, купленный на ВДНХ.

Летом 1984 года Головкин отправился в очередное такое путешествие, но на сей раз собрался довести дело до конца. Если реализовать свои фантазии, то, возможно, они перестанут довлеть над ним, не будут сводить с ума. Для самоуспокоения он то и дело нащупывал в сумке нож и веревку. В тот день Сергей добрался до платформы Жаворонки и пересел на электричку, следовавшую в Можайском направлении. На станции 40-й км Головкин снова вышел и дождался очередного подмосковного поезда, а минут через тридцать сошел на станции Деревня Бутынь и углубился в лесополосу.

В километре от платформы Сергей наткнулся на забор пионерского лагеря «Романтик», относящегося к заводу «Фрезер». Это был не лучший лагерь Одинцовского района: ни одного водоема поблизости, а из развлечений – только игры в Зарницу, прохождение полосы препятствий и самодеятельность. В основном сюда приезжали старшие подростки. Большинство групп составляли тринадцати-пятнадцатилетние пацаны, которые бо́льшую часть времени тратили на то, чтобы найти способ сбежать из-под контроля взрослых и выбраться за территорию лагеря, чтобы покурить.

Сергей заприметил одну из полянок, где устраивались перекуры. Пионеры притащили сюда два пня и старый колченогий стол. Головкин облюбовал поваленное дерево, метрах в тридцати от этого места, уселся на него и принялся курить одну сигарету за другой, наблюдая за стайками подростков. На него никто не обращал внимания. Мало ли рабочих отлынивает от своих обязанностей в погожие летние дни?

Каким образом Сергею удалось проездить пару часов на электричке и остаться в том же Одинцовском районе, он и сам бы объяснить не смог. Казалось, всю дорогу Головкин сомневался, отъезжая сначала немного вперед, а затем заскакивая на электричку, возвращающую его в Одинцово.

За час до отбоя через дыру в заборе вылез подросток лет четырнадцати. На дворе стоял август, и было уже достаточно темно. Мальчишеская фигура терялась среди деревьев. Виднелся лишь огонек сигареты, и чувствовался едкий запах дешевого табака.

Сергей поднялся, выкинул окурок и направился к пареньку.

– Не поможешь мне мешок из леса донести? – спросил Головкин, приблизившись вплотную.

– Мешок? У меня времени нет, скоро отбой, – ответил пионер, тревожно озираясь на дыру в заборе. Они договорились с приятелем встретиться здесь, чтобы перекурить и обдумать, где бы достать спиртное, чтобы пронести на дискотеку. Общаться с этим подозрительным типом ему совсем не хотелось.

– Я заплачу. – Сергей решил попытать удачу еще раз.

– Я же сказал, отбой скоро, меня искать пойдут, а потом из лагеря выгонят, – раздраженно ответил подросток, презрительно смерив взглядом незнакомца. Он выкинул дотлевшую сигарету и сделал шаг в сторону лаза в ограде, но уже в следующую секунду его мир померк. Странный мужчина бросился к нему и заломил руку так, что захрустели кости и подкосились ноги.

Головкин достал из кармана нож и показал его мальчику.

– Будешь сопротивляться? – спросил он спокойным тоном, с прежним напускным дружелюбием. Мальчик замотал головой и всхлипнул. Он еще раз бросил взгляд на лаз в заборе, но там по-прежнему никого не было.

Головкин вытащил приготовленный заранее холщовый мешок – в таких продавались гвозди и шурупы – и натянул его на голову жертвы. Дезориентированный подросток теперь был полностью в его власти. Сергей закинул за спину болтавшуюся под ногами сумку и повел мальчика в глубь леса. Тот почти не сопротивлялся, но то и дело спотыкался и падал, чем безумно раздражал.

– Не спотыкаться! – зловещим, холодным тоном, приговаривал Головкин, толкая паренька в спину.

Когда подросток оступался, Сергей еще сильнее заламывал ему руки, мальчик начинал хныкать и просить отпустить его.

– Что я вам сделал? Вы понимаете, что сейчас меня по всему лесу будут искать? Милицию вызовут, вы понимаете? – причитал он.

– Часто у вас сбегают за территорию? А сколько раз милицию вызывали? – Сергей сделал паузу. Мальчик молчал. – То-то и оно. Врать нехорошо, тебе не говорили?

Сейчас он чувствовал себя героем документальной хроники времен Второй мировой. Точно так же, согласно тем кадрам, гестаповцы вели в лес на расстрел евреев (а может, и не евреев, – Сергей мало интересовался тем, кого именно расстреливали). В этот момент подросток в очередной раз споткнулся, и Головкин со всей силы заломил ему руки.

– Не спотыкаться, я сказал, – рявкнул мужчина.

Мальчик упал, и Головкин в первый раз ударил его ногой в живот. На голове паренька все еще оставался холщовый мешок, поэтому насильник не мог видеть искаженного болью лица. С одной стороны, ему хотелось снять мешок, но с другой – так мальчик не видел нападавшего, не мог посмотреть ему в глаза, и Головкину было намного проще не замечать в жертве человека.

В какой-то момент подросток потерял сознание от боли и ужаса. Головкин был разочарован этим, но все же достал из сумки веревку с завязанной заранее петлей и перекинул ее через сук ближайшего дерева. Он хотел видеть, как мучается его жертва, поэтому пришлось потратить остаток питьевой воды из бутылки на то, чтобы привести мальчика в чувство.

Андрей, тринадцатилетний московский школьник, очнулся с петлей на шее. Как только он открыл глаза, Головкин начал тянуть за веревку. Глаза подростка наполнились ужасом, он попытался оттянуть петлю руками, стал отчаянно брыкаться, пытаясь сбить с ног нападавшего, но тот успел подтянуть его еще сильнее наверх. Минут десять парень хрипел и брыкался, на секунду ослаблял веревку, чтобы глотнуть воздуха, а затем вновь начинал задыхаться. С каждой минутой движения жертвы становились все менее осмысленными. Лицо мальчика синело и бурело, а взгляд становился безжизненным. Когда он стих, мужчина срезал веревку. Тело подростка безвольно распласталось у его ног. Головкин начал медленно раздевать Андрея, чтобы изнасиловать.

Когда все закончилось, Сергей снова пнул мальчика в живот и полез в сумку за орудием убийства. Согласно первоначальному замыслу, он собирался исполосовать и расчленить задушенную жертву. Насильник достал массивный нож с острым лезвием и попытался ухватить его поудобнее. Казалось, нож не хотел слушаться. Несколько раз Головкин ронял его, услышав внезапный скрип или шорох. Когда он все же поднес лезвие к белой коже жертвы, то понял, что не может сделать надрез. Ему отчаянно этого хотелось, но что-то его останавливало.

В этот момент вдалеке послышались голоса заплутавших грибников, возвращавшихся на дачу, и Головкину пришлось поторопиться. Он тщательно очистил место преступления, оттащил тело мальчика к валежнику и быстрым шагом двинулся в направлении железнодорожной станции. Последний поезд до Одинцова уходил в полночь, так что нужно было спешить.

Начавшаяся с подражания любимым с детства фильмам склонность к садизму все сильнее захватывала Головкина. Обычно все начинается с относительно невинных экспериментов, но со временем страсть разрастается, заполняет собой человека и подчиняет его себе. Он стремился вновь пережить то, что испытывал во время просмотра жестоких сцен документального кино. Ему необходимо было видеть искаженное болью лицо, судороги и мучения жертвы. Такие картинки сопровождали его с юных лет, Головкин понимал эти эмоции, а сам факт того, что он способен заставить человека переживать подобное, не мог не завораживать.

О природе садизма написано очень много. В МКБ-10[5] и DSМ-5[6] садистическое расстройство рассматривается как отдельное нарушение психики, но в большинстве случаев говорят о садомазохизме, потому как речь обычно не идет о непосредственном удовольствии при доставлении боли кому-либо или стремлении к тому, чтобы самому ее испытывать. Это всегда присовокупление к чужой эмоции. Человек чувствует связь с другим посредством общей боли. Мазохизм часто проявляется во вполне гуманистических формах. Полагаю, у многих есть знакомые, которые подобрали старую больную собаку, «чтобы дать ей шанс умереть с достоинством». Садизм тоже может проявляться в относительно безобидных вещах. К примеру, если тренер с необыкновенным упорством занимается со спортсменом до полного обоюдного изнеможения. Все это далеко не всегда признаки садомазохизма, если за поведением человека не видно подлинного личного мотива. Если кто-то приютил больное животное, потому что его собственная собака умерла, когда он был в отъезде, то речь здесь про психологическую травму. Если тренер «гоняет» спортсмена, потому что сам именно в этом соревновании когда-то не смог преуспеть, то он просто закрывает гештальт. Если же кто-то раз за разом совершает однотипные, ничем не обоснованные поступки такого плана, если его все чаще тянет наблюдать за чьей-то болью, то мы имеем дело с садомазохизмом, связанным с неприятием себя. Человек считает, что недостоин любви, уродлив внешне или внутренне, недостаточно настоящий. Поэтому только яркие, очевидные эмоции, которые кто-то демонстрирует исключительно по отношению к нему, замещают нормальные человеческие отношения.

Казалось, Андрей обречен на вечные муки ада. Он приходил в себя, пытался оттянуть петлю, но та только сильнее затягивалась на шее, лишая его возможности дышать, и он вновь отключался. И так раз за разом. Пока он висел на дереве, время, казалось, стало расширяться и разбухать. Секунда превращалась в часы и даже годы. Он терял сознание, проводил вечность в страшных видениях, а затем вновь приходил в себя и начинал задыхаться. Насильник давно ушел, но подросток продолжал раз за разом проваливаться в жуткую бездну. Выбравшись из нее, он обнаруживал себя голым, с петлей на шее, и на него наваливался паралич. Будучи не в силах сделать вдох, он снова погружался в темноту.

Утром он наконец очнулся. Если тебя лишают возможности дышать, то любое движение, любая борьба только отнимают силы и сокращают оставшиеся секунды. Когда на шее затянута петля, уже нет смысла стараться победить. Земля быстрее уйдет из-под ног. Андрей лишился чувств, но не умер. Отчаянные попытки выкарабкаться парализовали его, но оставили шанс выжить. Насильник счел его мертвым и ушел, но подросток был еще жив. Андрей сам этого не осознавал, словно застряв в каком-то потустороннем лифте в ад. Первые лучи солнца заставили его открыть глаза. Превозмогая дикую боль, он сделал вдох. Раздавшийся хрип больше походил на звериный. Глаза различали препятствия на пути, но казалось, до мозга не доходит полноценная картинка происходящего. Звуки, краски и запахи исчезли. Все исчезло. Он, пожалуй, даже предпочел бы смерть этому аду, но сейчас мозг сверлила только одна мысль. Кажется, чужая:

– Не спотыкаться, не спотыкаться, не…

– Кто мог сделать такое? – спросил оперативника следователь Телицын, который принимал участие в поисках.

– Издеваешься? Пойди у парня спроси, – поежился оперативник, вспоминая то жуткое утро и животные хрипы, которые издавал мальчишка. Ни в одном фильме он не видел ничего более страшного, чем эта сцена.

– Он еще долго говорить не сможет, ничего не помнит. Из-за стресса память стерла все произошедшее.

– Нужно показать фотографии, обычно это работает, – со знанием дела предложил оперативник, отхлебнув из кружки с коричневыми разводами на стенках.

– Не работает, – махнул рукой Телицын. Он отодвинул папку, подтянул пепельницу, стоящую на краю стола, и закурил прямо в кабинете. – Показал наугад ему фотографии пионервожатых, он на одного посмотрел, испугался и стал мычать.

– Так может…

– Не может: у того парня железное алиби. Он в это время пил в компании шестерых друзей и бегал в магазин за добавкой.

Оперативник молчал, уставившись в окно, за которым то и дело появлялись подростки. Одни выходили после душеспасительной беседы с инспектором по делам несовершеннолетних, другие спешили в музыкальную школу в соседнем здании, третьи кучковались за гаражами и курили.

– Статистику смотреть буду, что еще тут сделаешь? – пожал плечами следователь. – Запросил в архиве всех, кто проходит по половым преступлениям.

Спустя несколько дней Телицын получил папки с делами осужденных, проживавших в Одинцовском районе. Лиц, проходивших по таким статьям, оказалось больше сотни, но среди них абсолютное большинство составляли насильники, действовавшие в состоянии алкогольного опьянения. Следователь был далек от психологии, но профессиональным чутьем понимал, что такие преступления относятся к другой категории. В итоге на столе осталось только пять папок с информацией о людях, которые уже проходили по аналогичным делам. Одна папка казалась интереснее остальных. Некий Голышев был осужден за мастурбацию в присутствии несовершеннолетних, и проживал он как раз в Голицыне, ближайшей к лагерю деревне. Следователь набрал номер опорного пункта в Голицыне и попросил подозвать к телефону участкового.

– Голышев тебе знаком? Можешь что-нибудь про него рассказать? – спросил он усталым голосом.

– Я же сразу про него сообщил, – обиженно растягивая слова, сказал участковый. – Деревенский дурачок. Живет с матерью на ее пенсию, нигде не работает, любит онанировать в публичных местах. Я всегда считал его тихим, но у меня тут только он на такое способен.

– Свою мать бьет, издевается над ней?

– Нет, ты чего? Мать он обожает, но судили-то его за детишек, ты ж видел.

– Нашего парня избили и повесили. Тихий дурачок на такое способен?

– А кто их знает? Нормальный человек такого не сделает, а из сумасшедших у меня только он. Есть свидетели? Мальчик хоть что-то сказал?

– Он еще долго не заговорит, но вроде написал, что нападавший был очень высоким, сутулым и с черными волосами.

– Какой рост у пострадавшего? – со знанием дела спросил участковый.

– Да метр шестьдесят пять где-то. Если показался высоким, значит, твой Голышев выше метра восьмидесяти.

– Подходит, – радостно заявил участковый. – Метр девяносто пять, брюнет.

– Выезжаю, – коротко бросил Телицын.

Дом Голышевых представлял собой покосившийся сруб на три комнаты. По всему было видно, что владеет им женщина. Огород выглядел ухоженным, но крыльцо покосилось, а возле забора громоздилась куча крупногабаритного мусора, который явно некому было вынести. Повсюду приметы того, что хозяина тут нет.

Их встретила мать Голышева. Мрачная женщина лет шестидесяти вышла на крыльцо и долго допрашивала следователя и участкового, прежде чем впустить их в дом. Пришлось добросовестно и подробно рассказать о том, что произошло с мальчиком.

– Сын был дома со мной, – категорично заявила женщина.

– Ни разу никуда не уходил, а вы дежурили всю ночь возле его постели? – ехидно поинтересовался участковый.

– Мы ж пока просто поговорить, никто его ни в чем не обвиняет, – успокаивающе произнес следователь, мягко отстраняя женщину с дороги.

Голышев действительно оказался высоким и сутулым. Он сидел в своей комнатушке, возле печи, и смотрел в окно. На столе лежало несколько приключенческих книг для подростков. Странно было видеть их у сорокалетнего.

– Где ты был вчера ночью? – жестко поинтересовался участковый.

– Я не… Не я…

Мужчина стал сильно заикаться и инстинктивно выставил вперед руки, словно опасаясь удара. Ему с рождения ставили легкую умственную отсталость, но после возвращения из колонии он превратился в инвалида. Сделать что-то простое по дому Голышев еще мог, но работать уже был не в состоянии, поэтому целыми днями торчал у себя в комнате и старался не мешать матери. Иногда она ловила его на онанизме и избивала в страхе, что сын снова возьмется за старое и опять попадет в тюрьму. Предположить, что он увел подростка в лес и повесил его на дереве, было сложно. Впрочем, за неимением других кандидатур следователь велел Голышеву завтра явиться на допрос в отделение и попрощался с его матерью.

– Опять за свое, опять?! Я тебе покажу, как над детьми издеваться! – раздались крики, как только следователь и участковый вышли на крыльцо. Слышались рыдания, удары и заикающийся лепет Голышева, который от шока не мог вымолвить хоть что-то членораздельное.

Утром Голышев в отделение не явился, да и к обеду тоже. Телицын начинал думать, что мужчина вполне мог быть виновен. Следователь набрал номер участкового, но того не оказалось на месте.

– Он на несчастном случае, кто-то под электричку бросился, – сообщил незнакомый голос.

– Какая станция? – спросил Телицын, подозревая худшее.

Его подозрения подтвердились. Через полчаса он уже был на станции. Изуродованное тело Голышева все еще лежало на рельсах.

– Можно закрывать дело за смертью обвиняемого, – преувеличенно бодро сказал участковый при виде коллеги.

– Можно закрывать… – согласился тот, сочувственно поглядывая на то, что когда-то было Голышевым. – Несчастный. Как бы то ни было, несчастный человек…

– Слышал, что случилось с мальчиком в Голицыне? Это же ужас, правда? – спросила Сергея Марина, встретив его на конюшне.

Головкин пристально посмотрел на девушку и кивнул.

– Ужасно, да. Теперь хоть лучше следить будут за детьми, – медленно произнес он.

– Не говори. Они ж такие: найдут дырку в заборе и сбегают. Куда бегут, спрашивается? Говорят, он за грибами пошел и в лесу маньяка встретил.

– Ночью?

– Что?

– Он ночью за грибами пошел?

– Не знаю, так говорят. За самогоном в деревню, наверное, отправился, куда же еще, – пожала плечами девушка. – Главное, жив остался. Мне пора, а то опять на штраф нарвусь.

– Жив? – Головкин не смог скрыть испуга в голосе. – Жив? Я слышал, что его задушили.

– Не до конца. Очнулся парень и пошел к себе в лагерь, голый и избитый, но живой. Его на полпути встретили.

Девушка попрощалась и побежала к зданию администрации. Сергей долго смотрел ей вслед. Она что-то знает? По нему ведь всегда все видно. Может, специально хотела предупредить, что он уже на прицеле милиции? Или просто слухи пересказывает? Почему именно эти слухи? Как вести себя с милицией? Что говорить?

Постепенно он начинал сходить с ума. Ему стало невыносимо общаться с коллегами. Казалось, все обо всем знают и намекают ему на это. Кто-то рассказывал, что милиция уже вычислила маньяка, но пока это тайна следствия. Кто-то в подробностях описывал, как истязали пионера.

История попала в местные газеты, так что слухи о ней стали множиться в геометрической прогрессии. Оказалось, мальчик был племянником или дальним родственником кого-то из сотрудников конезавода, и это многократно преумножило количество домыслов.

Головкин старался не выходить лишний раз из комнаты и даже взял пару отгулов, но в четырех стенах стало еще хуже. Раз за разом он прокручивал в памяти недавние разговоры с коллегами, их изучающие взгляды и намеки. «Высокий, темноволосый мужчина» – так описали в газетах нападавшего. Кто же еще, если не он? За ним обязательно придут.

Сергей курил одну сигарету за другой, превращая комнату в подобие газовой камеры. Казалось, он оцепенел, его лицо превратилось в лишенную эмоций маску. Иногда он думал, что, может, это и к лучшему, если за ним придут. Иногда начинал корить себя за то, что так и не решился зарезать пацана. Головкин помнил, что тот вроде бы хрипел, когда он снял его с дерева, но в следующую минуту начинал сомневаться. Чем дольше он думал, тем больше погружался в панику и тем сильнее ему требовались разрядка и новая жертва, но он не в силах был ничего предпринять. Старался лишний раз не шевелиться. Просто сидел на кровати и курил, уставившись в черный экран телевизора.

На следующий день Головкин написал заявление о переводе во Всесоюзный трест конных заводов и ипподромов. Работа хоть и более оплачиваемая, но скучная и монотонная. Перекладывание бумажек, написание отчетов о проверках, анализ заключений, подача прошений на дополнительную проверку анализа заявлений… Однако бессмысленная должность чиновника низшего звена предполагала работу в кабинете. Он больше не будет каждый день общаться с детьми, не будет видеть их, а значит, и желания их мучить не возникнет.

– Дядя Сережа, вы собрались уволиться? Как так-то? Вы ж обещали научить меня на лошади кататься в следующем году, – сокрушался Мишка, один из многочисленных ребят, которые вечно околачивались на конезаводе или где-то поблизости.

В школу верховой езды принимали не всех, но вот выпросить у кого-нибудь из персонала разрешение прокатиться верхом или погладить лошадь можно было всегда. Головкин стал периодически позволять мальчику покормить животных, а однажды даже показал, как проходит осеменение, правда, попросил никому об этом не говорить. Подросток серьезно отнесся к этой просьбе, держал рот на замке и стал считать дядю Сережу своим другом, с которым у него есть общая тайна. Через какое-то время он привел на конезавод приятеля, и на этот раз Сергей разрешил им увидеть спаривание лошадей. Они украдкой проникли в конюшню и стали наблюдать. Увиденное привело их в такой восторг, что отныне к Сергею то и дело прибегали мальчишки с конезавода. Дядя Сережа стал своим. Он не ругался, когда замечал у кого-то сигареты, иногда даже делился своими, разрешал подросткам лишний раз дать лошадям корм и несколько раз вручал ключи от каптерки, когда они хотели устроить пирушку.

– Почему вы увольняетесь? – расстроенно вопрошал Миша.

– Нашел место получше, поспокойнее, – улыбался Сергей. Он вдруг впервые осознал, что кому-то нужен, что кто-то действительно опечален его уходом. – Может, еще вернусь. Не переживай.

Тринадцатилетний Андрей Нестеров постепенно шел на поправку. Переломы срастались, раны затягивались. Голос, правда, к нему так и не вернулся даже после операции, хотя никаких медицинских причин к молчанию больше не было. Подростку просто нечего было сказать. Человеческая психика устроена таким образом, что краткосрочное переживание не способно его сломить. С другой стороны, даже минутное происшествие можно прокручивать в голове сколь угодно долго. Память Андрея просто вычеркнула травмирующие воспоминания, упаковала их и сдала в «архив», поместив куда-то между первым вздохом и теплыми руками акушерки. Он помнил, как вылез в дыру в заборе, чтобы покурить, а потом что-то черное и страшное ворвалось в его жизнь. Нужно было обязательно идти вперед и не падать, а затем его повесили на дереве. Наверное, он все-таки упал.

Несколько месяцев Андрей провел в больнице под неусыпным надзором профессионального, очень пожилого и сильно пьющего психиатра, который постоянно устраивал ему какие-то тесты и обсуждал что-то с другими врачами. Однако бо́льшую часть работы в отношении Нестерова составляли скандалы с милицией и прокуратурой.

Чуть ли не каждый день в больницу приходил кто-нибудь из правоохранителей. Все намеревались побеседовать с пострадавшим. Кто-то рвался его допросить, кто-то хотел «просто поговорить», а кто-то – применить к подростку модную технику допроса с приемами релаксации, как при гипнозе (впоследствии в профессиональной литературе она получит название когнитивного интервью).

– Вы хотите закончить начатое и добить парня? – злился психиатр, когда видел на проходной кого-то из сотрудников органов.

– Мы хотим найти преступника, – с бесконечной тоской в голосе отвечал очередной оперативник.

Владимир Николаевич, психиатр с двадцатилетним стажем, всякий раз принимался объяснять, почему именно сейчас нельзя разговаривать с мальчиком. Андрей Нестеров уже через несколько дней после происшествия выглядел так, будто просто неудачно подрался со сверстниками. Разве что глубокий шрам через всю шею красноречивее любых слов свидетельствовал о том, что случилось нечто серьезное. Врачи старались обходиться с ним аккуратнее, поселили его в отдельную палату и лишний раз не трогали. В итоге подросток оказался заперт в комнатушке с белыми стенами, казенной мебелью и окном, открыть которое можно было только специальным ключом. Целыми днями он проводил в этой палате, иногда наведываясь в комнату для отдыха, где стоял большой цветной телевизор. Несколько раз кто-то к нему подходил, пытаясь побеседовать или предлагая сыграть в карты, но Андрей молчал, а в его глазах читался страх. Люди обычно чувствуют чужой испуг и презирают тех, кто их боится. Парня записали в число «странных дурачков» и больше к нему не подходили, а подросток старался реже покидать свою палату.

– Андрюш, зайди к Владимиру Николаевичу сегодня, – сказала ему медсестра. Подросток кивнул и с тоской посмотрел в окно. За стеклом виднелся черно-белый пейзаж: несколько деревьев и многочисленные однотипные больничные корпуса на фоне грязного неба. Даже трава на газонах казалась серой и пыльной.

В назначенный час Андрей пришел к кабинету психиатра и осторожно постучал.

– Проходи, садись, поговорим, – улыбнулся врач и отложил в сторону бумаги.

Подросток оттянул ворот футболки, демонстрируя алеющий шрам от удавки.

– Я знаю, почему ты не можешь говорить, но хочу понять, почему не стремишься этого делать, – начал разговор Владимир Николаевич, внимательно наблюдая за тем, как ведет себя пациент.

Андрей взял со стола ручку и начал вертеть ее в руках. По этому жесту было видно, что до больницы парнишка явно курил и имел привычку вертеть так сигарету. Многие юные пациенты бегали подымить на лестницу, никто их особо не останавливал. В конце концов, если подросток проявляет интерес к подобным занятиям, то он уже не безнадежен. Санитарки гоняли курильщиков, грозя им мокрой тряпкой, но врачи относились ко всему этому лояльно. Андрей ни разу за все время пребывания в стационаре не приблизился к курилке, но вот мышечная память сработала, и он сейчас задумчиво крутил ручку. Владимир Николаевич пододвинул к нему лист бумаги.

«Если я начну говорить, мне придется вспоминать», – написал мальчик крупным, размашистым почерком.

– Не придется, – сказал врач. – Обещаю, никто тебя не заставит вспоминать ничего, что ты не хочешь помнить.

«Тогда его не поймают», – написал Андрей.

– А ты подумай, кто тебе важнее, он или ты, – резко сказал психиатр.

Подросток продолжал крутить между пальцами ручку. Этот вопрос явно ввел его в ступор, хотя ответ вроде бы был очевидным. Но не для Андрея. Он понимал, что больше не сможет существовать, как прежде. Наказать обидчика казалось единственной важной целью. Только это оставалось более или менее понятной причиной, чтобы жить дальше. Вспоминать не хотелось. Мозг отчаянно этому сопротивлялся и буквально парализовал голосовые связки, только чтобы Андрей не начал погружаться в недра памяти.

Владимир Николаевич внимательно наблюдал за поведением пациента. Иногда при общении с психиатром у людей возникает ощущение, что врач совершенно их не слушает. По большому счету так обычно и есть. О том, как и в чем виновата ваша мама, послушать может и психолог. Психиатр обычно смотрит на то, как человек себя ведет и как говорит. Резкие у него движения или плавные, садится он на краешек стула или откидывается на спинку? Все это расскажет о характере. Насколько логичен человек в своих суждениях? Пусть даже он излагает теорию заговора, согласно которой Гитлер выжил и осел в Аргентине. Не имеет значения. Логично построенная речь свидетельствует об одном, если же логика хромает и ускользает, то диагноз будет другим.

Андрей молчал. Он сидел на краешке стула и явно чувствовал себя дискомфортно. Пауза затягивалась. Владимир Николаевич продолжал наблюдать. Сейчас важно было вернуть пациенту речь. Вне всякого сомнения, события такого масштаба не могут не затронуть психику человека, тем более подростка. Списанные в архив воспоминания спустя три-четыре года начнут просачиваться сквозь толстые стены, возведенные сознанием. Эти токсичные, радиоактивные яды никто, включая самого Андрея, не заметит. Все вокруг постепенно забудут о том, что произошло. Молодой человек будет старательно делать вид, что и он уже вычеркнул случившееся из памяти, но от этого заблокированные воспоминания станут еще более ядовитыми. Разовьется серьезный посттравматический синдром, который придется на молодость парня, и это, несомненно, повлияет на его будущие отношения с людьми и в конечном итоге на всю жизнь. Конечно, перспективы не самые радужные, но сейчас важно было вернуть речь мальчику, а для этого заставить его делать упражнения, которые помогли бы заново научиться говорить. Операцию на горле сделали недавно, и без этих упражнений голос мог не вернуться вовсе. Кому-то может показаться, что к психике отсутствие голоса не имеет особого отношения. Но только речь делает нас людьми, социализирует и вводит в общество. Оказавшись без этой возможности, Андрей неизбежно будет отчужден от мира людей, останется наедине с собой. А это способно сломить кого угодно, вылившись в серьезное расстройство личности. С этим расстройством тоже вполне можно справиться безо всякой терапии, вот только дальнейшая жизнь будет иного качества. В распоряжении Владимира Николаевича оставалось от силы недели две, за которые он должен был вынудить Андрея заговорить. В данном случае это означало заставить парня вернуться к людям, среди которых был и тот, кто сотворил с ним ужасные вещи.

– Попробуй захотеть, ладно? Сходи на занятие, посмотри, что там да как. Начнет получаться – мне будет премия, а не начнет – не страшно. Шоколадку мне принесешь как-нибудь, – улыбнулся врач. Подросток удивленно на него посмотрел.

«Большая премия?» – написал он на листке.

– Да не сказать, что большая, но приличная. По твоим меркам большая, наверное. Куртку с кроссовками и рюкзаком купить можно, – усмехнулся врач.

«Джинсы», – написал мальчик.

– Можно и джинсы. Дадут премию – куплю тебе в подарок, – сказал психиатр и откинулся на спинку кресла, которая жалобно скрипнула. Подросток кивнул, поднялся со стула и вышел. Вечером Владимир Николаевич позвонил родителям Андрея и попросил купить их сыну джинсы.

– Может, лекарства нужны какие-то? – саркастически спросила мать.

– В данном случае джинсы – это лекарство, – поморщился врач и положил трубку. Общение с родственниками пациентов – самая неприятная часть работы любого врача.

Спустя несколько дней на проходной больницы объявился очередной сотрудник милиции.

– Я не буду никого допрашивать. Нашли уже вроде. Нужно только фотографии показать, – шутливо поднял руки вверх следователь, которого Владимир Николаевич разворачивал уже дважды. Теперь отказать было сложно. Подросток только начал заниматься с физиотерапевтом, и у него даже появились первые успехи. Это дознание вполне могло стереть все призрачные успехи в реабилитации. С другой стороны, знать, что где-то рядом разгуливает садист, которого так и не обезвредили, еще хуже.

Андрея привели в комнату, где милиционер уже разложил на столе несколько фотографий мужчин средних лет.

– Посмотри внимательно, может, узнаешь кого-то, – попросил следователь. Подросток кивнул, сел на стул и вытянул голову, чтобы лучше разглядеть один из снимков. В этот момент стал виден шрам, перерезавший шею подростка. Мужчина заметил его и тут же опустил глаза. Наблюдавший за процедурой психиатр недовольно поджал губы. Казенная деликатность, черт бы ее побрал. Следователь видел в своей жизни вещи и похуже. Конечно, он не испугался шрама, но отвел глаза, чтобы не смущать подростка. Мы предпочитаем делать вид, что не замечаем уродства и несовершенства, выдавая это за чувство такта. Андрей же явно воспринял это как проявление брезгливости и тут же начал натягивать ворот кофты на шею, чтобы скрыть рубец.

Когда подросток взял в руки фотографию Голышева и стал вертеть ее в руках, следователь тяжело вздохнул и стал стучать пальцами по столу.

«Похож», – написал Андрей.

– Так нельзя говорить, нужна определенность: он или не он, – возразил следователь как можно мягче. Ему явно приходилось все время напоминать себе о том, что перед ним ребенок.

Андрей бросил вопросительный взгляд на Владимира Николаевича. Врач стоял возле стены с непроницаемым лицом и наблюдал за происходящим.

«Он», – написал подросток на листе бумаги.

– Ну вот и все, парень, ты свободен, и все свободны. Преступника нашли, он все осознал и под поезд бросился. Поздравляю тебя с тем, что все хорошо закончилось, – заметно повеселел милиционер. Андрей указал глазами на дверь, и Владимир Николаевич разрешил ему идти в палату. Он видел, что юный пациент как минимум не уверен, а если уж честно, то явно не помнит внешности преступника. Этот человек несколько часов подряд издевался над подростком и насиловал его, а потом сооружал виселицу, чтобы вздернуть жертву. Андрей разглядел лицо насильника вблизи. Возможно, оно казалось ему последним, что он видит в своей жизни. Его воспоминания сейчас были прочно заблокированы, но их токсичного влияния никто не отменял. Если бы эти фотографии заставили его что-то вспомнить, это было бы видно. Руки начали бы трястись, почерк изменился бы, он бы мог заплакать или попроситься в туалет, но Андрей просто указал на снимок и вышел. С другой стороны, для него лучше считать, что садист умер. Вот только Владимир Николаевич сильно сомневался в том, что подросток на самом деле так думает.

В 1986 году в стране шла перестройка. Вместе с ней повеяло свободой, а заодно и неблагополучием. Предприятия снижали зарплаты, в продуктовых магазинах опустели полки, а денег у людей теперь хватало только на самое необходимое. До Сергея все чаще стали долетать слухи о том, что штат Всесоюзного треста собираются сократить. Он оказался в числе тех малозначимых сотрудников, которым увольнение грозило прежде других. Впрочем, дело было даже не в этом, а во вседозволенности и тотальном безразличии, которые проникли в кабинеты чиновников и магазины, на заводы и фабрики. Стало можно не только все, но и всем. По телевидению все чаще крутили хронику криминальных новостей, где рассказывалось о страшных преступлениях, но никогда не говорилось о том, что кто-то их раскрывал.

В 1986 году Сергею исполнилось двадцать семь. В этом возрасте человек обычно находит свое место в жизни и окончательно свыкается с мыслью о том, что ему не удастся изменить мир и прописаться в вечности. Некоторые не могут принять этой истины и присоединяются к «Клубу 27»[7]. Те, кто не примирился с судьбой, решаются на отчаянный шаг и делают последнюю ставку. Головкин оказался в их числе. У каждого человека свой пьедестал и способ прописаться в вечности.

Он позвонил на конезавод и поинтересовался, нет ли у них открытых вакансий.

– Только зоотехник-селекционер, сам понимаешь, – вздохнула сотрудница отдела кадров. На эту должность никто не спешил устраиваться, так как ставка по ней была ниже, чем у ветеринара, а работа считалась не слишком приятной. – Зато есть шанс получить служебную квартиру, – решила приободрить его девушка.

Сергей тут же согласился, и приняли его, конечно, безо всякого собеседования. За год с небольшим, проведенный им в тресте, здесь ничего не изменилось. Даже мальчишки по территории те же бегали.

– Дядя Сережа! – радостно воскликнул Миша при виде старого знакомого. Остальные ребята тоже подбежали и засыпали Головкина вопросами.

Как и обещала девушка из отдела кадров, вскоре ему выделили однокомнатную служебную квартиру рядом с конезаводом и за хорошую работу через пару месяцев даже повысили зарплату. Старые сотрудники заметили в нем резкую перемену. Головкин все так же ни с кем не заводил близкой дружбы, но теперь он больше не старался слиться со стеной и исчезнуть, даже наоборот. Вместо провонявшей камуфляжной штормовки и вечно грязных черных брюк он облачился в хорошие джинсы и модную болоньевую куртку. За время работы в тресте Сергей наконец вставил передние зубы и стал вдруг очень чистоплотным, иногда даже чересчур. Раньше он органически не переносил банных процедур, которые напоминали ему о холодных обливаниях в детстве, поэтому мылся в лучшем случае раз в неделю-две и ходил с вечно просаленными, отросшими волосами. Его рабочее место, инструменты, комната в общежитии или квартира всегда содержались в идеальной чистоте, но вот себя он ненавидел слишком сильно, чтобы тратить время на уход за телом или одеждой. Теперь все изменилось. Головкин без конца мыл руки, лицо и шею, носил на работе специальный резиновый фартук, который большинство его сослуживцев использовали в качестве подстилки или уносили домой, чтобы заменить им коврик в ванной.

Должность зоотехника-селекционера предполагала искусственное осеменение кобыл. В межсезонье нужно было проводить полный осмотр детородных органов животных, а затем спринцовкой впрыскивать им семенную жидкость. Обычно работник уже на второй лошади был мокрым от пота и чувствовал себя вымотавшимся. Сергей же мог часами заниматься этим делом, не замечая усталости и даже подшучивая над тем, с каким отвращением за ним наблюдали стажеры.

Каждые выходные Головкин ездил за город в поисках жертвы, но зимой сложно было найти подростка-одиночку в лесу, поэтому на время он все же прекратил свои бесплодные попытки. Лишь в апреле, с первыми теплыми днями, Сергей возобновил охоту, мечтая встретить бледного темноволосого мальчика с чистой кожей.

Весна 1986 года выдалась холодной. Температура целый месяц не поднималась выше десяти градусов. В городе снега уже не было, а в лесах Подмосковья все еще лежали потемневшие сугробы. И все же там тоже чувствовалось дыхание весны. Земля под ногами превратилась в грязь из-за большого количества талого снега. Солнечные лучи проникали сквозь голые ветки деревьев в самые отдаленные уголки леса.

Старшеклассник Антон жил в Долгопрудном, небольшом подмосковном городе, где в основном селили сотрудников близлежащих НИИ, а также моряков. Здесь располагались большой порт и несколько военных баз, готовивших будущих моряков. Весь конец учебы подросток был занят сдачей «хвостов» и подготовкой к предстоящим через год выпускным экзаменам. Он учился очень хорошо, но в четвертях проскакивали четверки, которые приводили в панику его родителей, мечтавших о сыне-медалисте. Антон так долго слушал увещевания отца и матери, что и сам захотел медаль. В конце концов, это значило бы зачисление в вуз без экзаменов, то есть вся эта катавасия могла закончиться на несколько месяцев раньше. Впрочем, по большей части парень был увлечен рок-музыкой, общением с друзьями и мечтами о том, как сразу после поступления отправится в путешествие по стране.

В первые же теплые выходные он решил съездить к бабушке с дедушкой в поселок Катуар Дмитровского района. Здесь он проводил каждое лето чуть ли не с рождения, а с тех пор как ему разрешили самостоятельно добираться на электричке, стал навещать родных и по выходным. За полтора часа по железной дороге можно было доехать практически до самого дома бабушки и дедушки, которые жили всего в десяти минутах от станции.

Антон любил этот ничем не примечательный (кроме разве что названия) поселок. Попадая сюда, он окунался в мир приключений и ярких впечатлений. Ягоды, грибы, березовый сок, речка, друзья детства, велосипед, на котором можно беспрепятственно гонять куда угодно, невероятно вкусная бабушкина стряпня и дедушкины уроки плотницкого дела – все это подросток обожал. Катуар был местом, где не существует никаких проблем: ни упертых учителей, не желающих ставить пятерку; ни глобальных вопросов о том, куда поступать, которыми донимали его родители; ни девушки, отдавшей предпочтение дворовому хулигану. Здесь были только старые друзья, велосипед и бесконечные дороги. С приятелями можно было организовать пикник, достав настоящий самогон. Впрочем, лучше набрать березового сока по уникальному методу, которому научил его дед. К апрелю Антон так устал от учебы, что был счастлив стать просто любимым внуком. Ему хотелось насладиться коротким путешествием в детство, куда открыт путь только до тех пор, пока живы бабушки и дедушки.

Антон приехал ранним утром субботнего дня. Давно ожидавшие его старики тут же усадили внука за стол и принялись потчевать «ребенка» всеми теми вкусностями, которые мать готовила крайне редко, предпочитая обходиться чем-то простым и быстрым. Только к обеду ему наконец удалось выпросить у деда ключи от сарая. Прихватив трехлитровые банки для березового сока, он выгнал из покосившейся пристройки для инструментов старый велосипед, который был ему уже не по росту. Шины пришлось накачать ручным насосом, но в остальном железный друг выглядел вполне пригодным к использованию.

Антон приладил банки к багажнику и отправился к приятелю, который тоже приехал погостить на выходные. На днях они созвонились, договорившись встретиться в поселке. Сережа, друг Антона, жил в Москве, в районе метро «Сходненская», но у его бабушки и дедушки в Катуаре была дача. Летом подростки обычно целыми днями гоняли по окрестностям, а сейчас у них была только пара дней, чтобы насладиться всеми дачными удовольствиями. Приятель выбежал на крыльцо сразу, как только увидел в окне знакомую фигуру.

– Антоха приехал, я поеду за соком! – крикнул Сергей.

Через минуту на крыльцо вышла бабушка подростка – ее Антон знал с раннего детства. Женщина любила приезжать на дачу, но все же оставалась закоренелой горожанкой и, наверное, поэтому терпела неудачи с садоводством. У нее вечно что-то не всходило или вредители съедали урожай, но, сколько подросток себя помнил, она всегда упорно что-то высаживала на своем участке.

– Ты же обещал математику сделать! Все выучил? – строго спросила она внука, кивком поприветствовав Антона.

Лица обоих подростков уныло вытянулись. Здесь, в царстве весеннего солнца, старых великов и березового сока, меньше всего хотелось думать об уроках.

– Поезжай на наше место, я где-то через час буду, – с выражением мировой скорби на лице сказал приятель.

– Так-то, – удовлетворенно кивнула женщина и вернулась в дом. Антон вопросительно посмотрел на друга, и тот тут же полез в карман старых штанов, отправленных в вечную дачную ссылку.

– Привез-привез, – ухмыльнулся Сережа, протягивая приятелю колоду игральных карт с порнографическими картинками. – Смотри не потеряй, – назидательно добавил он. Это прозвучало несколько странно, учитывая, что карты принадлежали Антону, а если точнее, его отцу.

Антон кивнул, быстро спрятал колоду в карман джинсов и попрощался с Сергеем. О такой вещице в начале 1970-х мечтали многие московские подростки. Эротические журналы и видеокассеты тогда еще не продавались на каждом углу, а эти карты, хоть и считались редкостью, все-таки попадались, и при желании их можно было достать. Видимо, с тех самых времен у отца и завалялась колода, которую откопал на антресолях сын. В 1986 году у многих уже появились видеомагнитофоны, и достать порнографию было сравнительно проще, чем пятнадцать лет назад, но почему-то именно эти карты жутко интриговали. В них было что-то преемственно-запретное и оттого вдвойне притягательное.

Чтобы добраться до «их места», нужно было выехать на шоссе и минут десять двигаться в направлении соседней станции Трудовая. В первый теплый выходной Антону то и дело встречались компании, подыскивающие место для пикника, семьи, бредущие к своим дачам, и такие же, как он, подростки, впервые за долгое время выбравшиеся на природу.

«Их место» представляло собой небольшую березовую рощу рядом с шоссе. В детстве Антона сюда приводил дедушка, а потом он показал его приятелю. Где-то среди берез затерялись остатки шалаша, который они когда-то смастерили, на паре деревьев значились зарубки друзей, а в сотне метров отсюда возвышались «великие пни» – на них осенью всегда вырастали опята.

Антон добрался до съезда в рощу, припарковал велосипед и с подозрением оглянулся на компанию студентов, которые надумали расположиться в непосредственной близости от их тайного убежища. «Слава богу, они не знают по-настоящему хороших мест», – подумалось ему, когда он проходил мимо, углубляясь в лес.

Сбор березового сока – дело небыстрое. Сначала нужно сделать правильные надрезы и установить банки, в которые будет стекать сок, а затем терпеливо ждать. С первой частью задачи Антон справился быстро. По самым оптимистичным подсчетам, приятель к нему должен был подъехать только через полчаса-час. Подросток оглянулся и, убедившись, что поблизости никого нет, украдкой достал колоду карт и сигареты. В нем боролись противоречивые чувства. С одной стороны, Антон ощущал себя очень взрослым, разглядывая изображенных на карточках голых женщин и затягиваясь «Казбеком». С другой – ему казалось, он сейчас предает детство, в котором сигарет не было, а существовали только шалаши, пирожки и березовый сок.

– Закурить не найдется? – раздался за спиной чей-то голос. Антон вздрогнул от неожиданности. В лесу от встреч с незнакомцами не ждешь ничего хорошего. В лучшем случае это такой же собиратель сока, проникший на его территорию, а в худшем – грабитель или кто похуже.

Антон наступил на тлеющий бычок и потянулся в карман за спичками. Обычно с такой фразы начинается потасовка, если ты ненароком кому-то не понравился в чужом районе. Родители всегда говорили, что в подобных случаях лучше отдать все и остаться невредимым. Сейчас же дело происходило в лесу. Перед ним стоял не самый спортивный, хоть и высокий тип, лет на десять старше него. Вроде бы ничего страшного, но от человека почему-то исходила угроза.

Подросток протянул мужчине спички, и в этот момент тот выкрутил ему руку и уткнул в живот кончик охотничьего ножа.

– Будешь сопротивляться – умрешь прямо здесь, – прошипел незнакомец. – Понятно?

Антон буквально оцепенел от ужаса, и крик застрял в его горле. Подросток не мог ни говорить, ни кричать, ни даже шевелиться. Он будто замер, прикинулся деревом, надеясь, что хищник не заметит его и пройдет мимо. Проблема в том, что хищники обычно реагируют на страх, а парнишка был очень напуган. Мужчина сильнее вдавил в его живот острие ножа, и подросток отчаянно закивал. Он был готов на все, лишь бы его поскорее отпустили.

Головкин развернул Антона спиной к себе и стал подталкивать к зарослям осинника. Как только их фигуры скрылись за ветками деревьев, мужчина скомандовал:

– Встань на колени.

Подросток медлил. Обидчик с силой надавил на плечи Антона, и тот невольно опустился на колени. Удовлетворившись униженным положением жертвы, Головкин приказал парню лечь на живот. Антон понимал, что с ним сейчас произойдет что-то ужасное, после чего он уже не сможет жить как прежде. Головкин, который уже снял брюки и сжимал в руке нож, на мгновение оставил жертву без внимания. То, что он приготовил, никак не находилось в сумке. Наконец насильник вытащил веревку, отбросил сумку и лег сверху на Антона. Подросток приготовился к боли, но не к удушью. В следующую секунду воздух пропал из его легких. Он кашлял, но от этого веревка только сильнее впивалась в шею. Оставался шанс на то, что приятель все же найдет его. Может, сейчас он уже увидел банки, переполненные березовым соком, и пошел искать друга? В следующую секунду сознание покинуло Антона, уже навсегда.

Вместо часа на домашнее задание по алгебре у Сережи ушло два, а потом еще пришлось помочь бабушке натаскать воды из колодца.

– Куда ты сейчас пойдешь? Приятель твой уже дома, наверное. Смотри, темнеет, – качала головой пожилая женщина.

– Прокачусь и вернусь, – пожал плечами подросток, а потом с упреком уточнил: – Ты вообще-то обещала.

Ему было нестерпимо обидно, что из-за этой проклятой математики весь выходной пошел насмарку, все планы полетели к черту и даже карты он как следует не разглядел. Понятно было, что сок уже набрался, но, может, Антон все-таки дождался его?

Сережа выехал на шоссе и за несколько минут добрался до их рощи. На съезде он увидел компанию уже сильно подвыпивших студентов. Они слушали одного из парней, который наигрывал на гитаре что-то «из своего».

– Вы никого не видели? Никто сюда не приезжал на велосипеде? – спросил у молодых людей подросток.

– Парень какой-то проехал, вон его велосипед.

Сережа обернулся в сторону, в которую указывали студенты, и увидел знакомый велосипед марки «Орленок». «Все-таки догадался», – обрадовался мальчик и побежал в глубь рощи. Почти сразу он заметил позабытую банку с березовым соком и в этот момент вдруг почувствовал, что к горлу подкатывает страх. Он стал озираться по сторонам, но вокруг только чернели ветки голых деревьев. Вторая и третья банки нашлись поблизости, но Сережа уже не мог сделать вдоха от охватившего его ужаса. Нужно было сейчас же, немедленно убираться отсюда.

Подросток со всех ног побежал к дороге, а потом еще прибавил скорости. Только увидев шоссе и ту же компанию, он немного успокоился. Студенты вопросительно смотрели на него, ожидая какого-то объяснения, но Сережа не мог ни дышать, ни говорить, ему было чертовски страшно, и все его существо требовало немедленно покинуть это место.

Оказавшись на даче, он постарался выкинуть произошедшее из головы. Ничего не было, ему показалось.

– Ну что, дома уже друг? – спросила бабушка.

– Дома, – коротко ответил внук, стараясь отогнать от себя тревожные мысли. – Дома, наверное.

– То есть ты в лес ездил? Я же говорила, что это опасно. Приятель твой умнее, затемно уехал…

Бабушка еще продолжала злиться, когда через полчаса в дверь постучали перепуганные родственники Антона. Внук так и не вернулся домой, а время было уже позднее.

– Может, ты видел его где или знаешь, куда он поехал? – допытывался пожилой мужчина. Он казался спокойным, но его руки подрагивали, выдавая крайнюю степень беспокойства.

– Собирались за соком, но я должен был математику делать, и он один поехал, – ответил Сережа. Только сейчас он вспомнил про велосипед и банки, которые видел. Нужно было про них сразу сказать, но тогда пришлось бы объяснить, почему он не стал искать друга и убежал. Тогда Сережа просто подчинился животному инстинкту, за который сейчас ему было дико стыдно.

– Нужно ехать на станцию и звонить родителям, – распорядилась бабушка Сережи.

– Я поеду, – вызвался подросток.

– Никуда ты не поедешь, один уже пропал, – отрезала бабушка, пресекая все попытки внука как-то помочь делу и загладить свою вину.

Ближайший телефон находился на железнодорожной станции, до которой нужно было добираться еще минут пятнадцать. Узнав о случившемся, родители Антона запаниковали и пообещали немедленно быть. Они только недавно разрешили сыну одному ездить к бабушке с дедушкой, и вот что из этого вышло.

Поиски продолжались весь вечер. Родители Антона и бабушка с дедом бесцельно бродили по поселку и лесу, выкрикивая его имя.

– Пойдемте чаю выпьем, успокоимся, а потом продолжим, – предложила Сережина бабушка отцу пропавшего подростка. Мужчина, который буквально валился с ног от усталости, нехотя согласился. Дело близилось к четырем утра. В милицию он звонил еще из Долгопрудного, но там его только на смех подняли.

– Пятнадцатилетний подросток в восемь вечера еще не дома? Ну, выпил лишнего, загулял, через пару часов вернется, – заверили его. Сейчас было четыре часа, но Антон так и не появился, и телефона тоже не было, чтобы снова позвонить в милицию.

– Вспомни, может, ты знаешь, куда он мог пойти? – спросил мужчина у Сережи, который понуро сидел за столом и водил пальцем по краю чашки.

– В нашу рощу за соком, – чуть слышно ответил подросток. – Он, наверное, там.

– Что ему там делать в такое время? – фыркнула Сережина бабушка.

– Я видел, – почти шепотом ответил мальчик.

– Что? Что ты видел? – встрепенулся мужчина.

– Велосипед и банки с соком видел. Там, где мы встретиться должны были, – пояснил Сережа и чуть не заплакал от стыда. Ему нужно было самому начать поиски. Он предал друга. Нужно было сообщить всем, попросить тех студентов помочь, а он малодушно молчал столько времени. Молчал, стыдясь своего страха.

– Сможешь показать место? – спросил мужчина.

Сережа кивнул и вышел на улицу. Ему не хотелось чувствовать на себе осуждающие взгляды бабушки.

Через несколько минут бабушка Сережи и отец Антона шли вслед за подростком в «их рощу». Компании студентов здесь уже давно не было, и мальчик начал беспомощно оглядываться по сторонам в поисках велосипеда.

– Вот он! – крикнул наконец Сережа, заметив блеск зеленой рамы в сумрачном утреннем свете.

– Идите домой, я здесь один справлюсь, – произнес мужчина.

Сережа с бабушкой не пошли дальше, но и возвращаться не было смысла, поэтому они просто смотрели в ту сторону, где скрылся отец мальчика. Солнце поднималось все выше, а они продолжали стоять посреди дороги и с тревогой вглядываться в лес.

Душераздирающий крик буквально взорвал полусонное спокойствие. Пожилая женщина вздрогнула, а Сережа моментально понял: произошло страшное. Он знал, что никогда не простит себе малодушия, из-за которого, скорее всего, погиб его друг. Впрочем, о том, как именно умер Антон, он пока не знал.

Милиция приехала через десять минут. Смерть подростка – дело из ряда вон выходящее. Случалось, женщина придушит младенца или пьяный отец зашибет ребенка, но ничего, подобного тому, что произошло в березовой роще между станциями Катуар и Трудовая, тут отродясь не бывало.

На место происшествия прибыло сразу несколько машин, но почему-то никто не спешил углубиться в лес. Оказалось, ждали судмедэксперта, который приехал через полчаса на своих стареньких «Жигулях».

– Покажете, где все случилось? – мрачно спросил оперативник у мальчика с бабушкой. Подросток с готовностью закивал и молча двинулся вперед. К этому моменту он уже успел сбегать в рощу. Там он издалека увидел отца Антона, склонившегося над обнаженным телом сына. Сережа не решился приблизиться. Ему казалось, мужчина обязательно набросится на него, если увидит. И наверное, он имел на это полное право.

Подросток повел процессию из шести человек в сторону осинника.

– Вот банки с его соком, – тихо произнес Сережа, когда они проходили мимо берез. Оперативник обернулся, окинул взглядом банки и вопросительно посмотрел на мальчика. – Там. – Старшеклассник махнул рукой в сторону зарослей. На некотором отдалении уже виднелась фигура мужчины, стоявшего на коленях и то ли в трансе, то ли в молитве качавшегося взад и вперед над трупом сына.

Обнаженное, истерзанное тело подростка с вырезанной мошонкой постарались как можно быстрее отправить в морг.

– И конечно, в лесу никто ничего не видел, – с укором в голосе сказала Сережина бабушка, которая, не отрываясь, смотрела на место, где еще недавно лежал убитый Антон.

– Зря вы так думаете. Лес только кажется безлюдным. На самом деле всегда есть свидетели. Вон парень сказал, что компания на пикник приезжала. Убийца мог сюда зайти с нескольких сторон, но он вряд ли шатался по лесу в поисках мальчика.

– То есть?

– Скорее всего, он его выследил, а значит, проходил мимо той же компании. Мы знаем свою работу, – то ли с раздражением, то ли с усталостью сказал следователь.

Милиция действительно буквально не вылезала из Катуара неделю, а потом еще несколько месяцев подряд сюда постоянно наведывались то следователи, то дознаватели, то оперативники. Уже в первый день нашли парня, на чью дачу приезжала та компания студентов, а еще через день удалось допросить их всех.

– Мужик какой-то рядом околачивался, все время спички просил. Мы еще подумали, что он велосипед решил украсть, и следили за ним. Высокий, темноволосый, некрасивый. Такой, знаете, вечный троечник-неудачник…

Одна из студенток так подробно описывала мужчину, что следователь даже записал ее на процедуру составления фоторобота – в целом бессмысленную, но у обывателей традиционно считавшуюся важной. Каждый человек по-своему воспринимает и рост, и черты лица. Пятилетнему ребенку мужчина среднего роста покажется гигантом, а для двухметрового мужика девушка-манекенщица будет выглядеть дюймовочкой. Портрет по описанию обычно имело смысл составлять только в том случае, если свидетель сам умел рисовать и, соответственно, мог более или менее трезво оценить черты лица и пропорции тела. В остальных же случаях фоторобот просто помогал свидетелю лучше вспомнить детали преступления. Часто оказывалось, что у убийцы были татуировки, шрамы и другие особые приметы, которые поначалу не пришли на ум опрашиваемому.

За день до встречи студентки с художником-криминалистом следователю позвонили.

– Мы нашли свидетелей по делу, – сообщил незнакомый голос на другом конце провода. – Неподалеку убили еще одного мальчика. Ему досталось даже больше, чем вашему, но почерк тот же. На руке убийцы была татуировка с надписью «Фишер». Свидетельница про нее говорила?

– Нет, ни про какие татуировки она не упоминала.

– Тогда не мучай девушку из-за прохожего. Не сегодня завтра придет запрос из архива, а дальше – дело техники.

– Дядя Сережа, мы к вам сегодня придем? – спросил один из мальчишек, ошивавшихся в конюшне.

– Приходите, кино новое посмотрим, – улыбнулся Головкин и продолжил осматривать лошадь.

После его возвращения из чиновничьей ссылки все заметили произошедшие с ним перемены. Теперь возле зоотехника постоянно крутились подростки, и он из угрюмого молчуна превратился в «своего парня», на которого стали снова поглядывать девушки. Впрочем, все уже привыкли к тому, что Головкин то ли гомосексуалист, то ли махровый онанист. К противоположному полу он совершенно точно был равнодушен. Иногда кто-то из женщин постарше спрашивал, почему он до сих пор не женился. Сергей на это привычно отвечал что-то вроде «не нашел свою единственную», и на этом обычно все расспросы заканчивались. Для подростков из конного клуба он стал проводником во взрослую жизнь, в самую интересную ее область. На его новеньком видеомагнитофоне они смотрели боевики, с ним пробовали первый алкоголь и курили, от него узнавали о сексе, часто на наглядном примере в конюшне. Головкин впускал мальчишек в загон, отходил к стене и с видимым удовольствием наблюдал за тем, как восторг, интерес и притворное отвращение искажают лица подростков.

Однажды кто-то из ребят заметил, что дядя Сережа направился к жеребцу Бурану с большим шприцем в руках.

– Что это такое? Буран заболел? – с тревогой спросил Миша, который теперь посещал конный клуб и учился азам верховой езды. Нелюдимый, восторженный паренек буквально боготворил все, что имело хоть какое-то отношение к лошадям.

– Наоборот. Просто ему Сивка не нравится, – ухмыльнулся Головкин. – Это лекарство для возбуждения. Вколешь, и животное сразу готово спариваться.

Подростки загоготали, зашумели и потребовали показать, как это работает. Головкин заулыбался и начал отнекиваться. Казалось, он одновременно стыдится их интереса, и в то же время ему лестно такое внимание.

– А если человеку его дать? – поинтересовался приятель Миши, забежавший в загон за минуту до начала процедуры.

– Не пробовал, но человек – тоже животное, – пожал плечами зоотехник. Он поздоровался с Бураном, погладил его по бокам и спине, а затем резко всадил укол. Буран заржал и встал на дыбы от неожиданной боли. Из флегматичного и покорного животного жеребец моментально превратился в агрессивного и непредсказуемого зверя. Он ржал и бил копытом, а когда Мишин друг приблизился к нему, обнажил в оскале зубы. Подростки были впечатлены тем, как одна инъекция способна изменить характер и поведение живого существа.

Удовлетворившись результатом, Головкин отошел и стал ждать. Чтобы лекарство подействовало, должно было пройти хотя бы пятнадцать минут.

– А кобылам его колют? – поинтересовался кто-то из подростков.

Мужчина заговорщицки кивнул и взял за поводья Бурана, чтобы отвести на случку. Подростки, естественно, последовали за ним. Они подошли к загону, откуда им навстречу вышла уборщица.

– Привет, Сереж, на случку ведешь? А ребята зачем с тобой? – спросила она удивленно.

– Посмотреть хотят, – расплылся Головкин в улыбке.

– Не пускай, – приказала женщина, но подростки после ее слов демонстративно проскочили внутрь. Головкин виновато развел руками и пошел следом. Женщина неодобрительно посмотрела им вслед, но ничего не сказала. Зачем мальчишки хотят посмотреть на случку, она понимала. Но вот почему одинокий взрослый мужчина позволяет им все время за ним таскаться?

– У него в детстве друзей не было. Наверстывает, – пожала плечами девушка – помощник ветеринара, когда уборщица поведала ей о странностях Головкина.

Спустя время из загона вывалилась ватага подростков, которые с улюлюканьем и хохотом побежали к выходу с заводской территории. Один из парней держал в руках колбу наподобие тех, в которых на конезавод поставляли вазелин. Вообще-то выглядела эта сцена странновато: среди ребят были пятнадцати-восемнадцатилетние пацаны, практически взрослые люди. Головкин вышел за ними следом и закурил.

Только за воротами подростки остановились и начали наперебой обсуждать дальнейший план действий. Им удалось стащить колбу, на бумажной этикетке которой было написано «конский возбудитель».

– Может, девчонкам подмешаем? – тихо озвучил кто-то мысль, витавшую в воздухе.

– Ты видел эффект? Человек – это тоже животное!

Миша отказался идти с друзьями «на операцию», посчитав, что это «не очень правильно». Приятели над ним подтрунивали весь вечер, но подросток стоял на своем. Он вернулся домой и по привычке рассказал матери о прошедшем дне. Женщина потребовала, чтобы Миша немедленно пошел к друзьям и объяснил им, что они рискуют устроить массовое отравление, но было поздно. Когда подросток позвонил в дверь квартиры приятеля, за тонкой стеной уже слышались тревожные звуки. Кто-то матерился, кто-то опорожнял желудок, а фоном звучала вконец заезженная пластинка Pink Floyd.

Мише открыли дверь и кивком пригласили войти. Оказалось, девушки успели выпить по рюмке портвейна, в котором был щедро намешан «конский возбудитель», и уже через несколько минут почувствовали первые признаки отравления.

– Вызовите «Скорую», ребят, – донесся слабый девичий голос из туалета.

Миша обернулся и увидел девчонку из параллельного класса. Выглядела она так, что подросток невольно поежился. По позеленевшему лицу была размазана косметика: потеки от голубых теней на щеках, следы помады даже на шее. Девушка с трудом дышала и еле держалась на ногах, опираясь на дверной косяк.

– Ну и что они сделают? Желудок промоют? Вон вода, вон унитаз, в чем проблема? – вскипел хозяин квартиры.

Девушка с трудом выдохнула и снова закрыла дверь туалета. Вторая школьница лежала без сознания в одной из комнат.

– И правда, нужно врачам звонить, – заявил Миша. Будучи здесь единственным трезвым человеком, он чувствовал ответственность за происходящее, и ему было не по себе.

– Что мы скажем?! – взорвался приятель. Он был явно перепуган, а страх нередко рождает злобу и жестокость. – Что мы скажем, если они умрут в больнице? Нас же посадят! И тебя, кстати, тоже!

Миша молча сходил за зеркалом, чтобы поднести его к лицу распластавшейся на кровати девушки. Ждать пришлось, наверное, минуту, но стекло все же запотело.

– А если они здесь умрут? – резонно заметил он.

– Мало ли что в портвейн могли подмешать, – пожал плечами приятель.

– Вот именно. Выбрасывай бутылку от возбудителя и звони. Если что, скажем, на конезаводе у кого-нибудь украли. За это не посадят.

– У дяди Сережи? – спросил вошедший в комнату парень из их компании. В руках у него была клизма и упаковка активированного угля. Миша скептически посмотрел на приятеля, выругался и направился к телефону.

Медики приехали минут через сорок. По счастью, они вообще не задавали вопросов, просто погрузив девушек на носилки. Только перед уходом кто-то из бригады поинтересовался, не собираются ли ребята поехать с ними. Миша вопросительно взглянул на друга, но тот в ужасе замотал головой. Подростку казалось, если он не появится в больнице, то его и не арестуют за попытку отравления.

Когда двери за врачами закрылись, школьники стали судорожно звонить родственникам пострадавших. С регистратурой больницы им удалось связаться только к утру.

– Острое отравление неизвестным веществом. Сейчас ситуация стабильная, – ответил равнодушный голос на другом конце провода. В этот момент ребята наконец выдохнули.

– Пойдешь сегодня в конный клуб? – спросил приятель, когда Миша засобирался домой.

– Наверное. Будет что рассказать дяде Сереже, – ответил он, выдавив из себя улыбку.

Головкин выслушал рассказ с интересом и снисходительной ухмылкой, которая провоцировала ребят с каждым следующим словом становиться все более циничными и невозмутимыми.

– В больницу отвезли? – подытожил он, когда Миша закончил рассказ.

– Да… Так что человек не такое уж и животное, дядя Сережа, – вздохнул старшеклассник. Они стояли в углу загона для лошадей, и он то и дело поглядывал на флегматичного Бурана, который теперь снова казался абсолютно спокойным и ничем не напоминал того дикого зверя, в которого превратился после укола «возбудителя».

– Колоть надо было, а не подмешивать. Лошадь тоже отравишь, если ей это скормить, – хмыкнул зоотехник. – Миш, не хочешь подработать? Мне нужно поле картошки на следующих выходных вскопать.

– Заработать хочу, но денег не надо, – чуть подумав, сказал подросток.

– Не понял. – Головкин неожиданно помрачнел и напрягся.

– Мы же друзья, с друзей за помощь денег не берут, – пожал плечами Миша – Скажите только, когда и во сколько.

Они договорились встретиться утром в следующую субботу на железнодорожной станции. Но ближе к назначенной дате Головкин предложил поехать до пункта назначения раздельно и пересечься только на пересадочной станции.

– Как скажете, дядя Сережа, – согласился Миша. Следующие выходные у него были совершенно свободны, и он до сих пор испытывал чувство вины за то, что сначала они украли «возбудитель», а потом еще обсуждали, как в случае чего обвинить во всем зоотехника.

– Садись тогда на электричку до Можайска, которая в 10:45 от Жаворонков отходит, там в последнем вагоне и встретимся, – подытожил заметно повеселевший Головкин. Миша вопросительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Дядя Сережа всегда был странным, так что удивляться не приходилось.

Воскресным утром мальчик довольно быстро собрался и, уже уходя, попросил у матери денег на дорогу.

– Куда ты? – спросила она.

– Дядя Сережа попросил помочь с картошкой, – честно признался он, позабыв о просьбе Головкина никому не говорить, куда и зачем он едет.

– Вот пусть он и оплачивает дорогу, почему я должна давать тебе деньги? Он же тебе все равно сколько-то заплатит, – принялась ворчать женщина, доставая кошелек.

– Дядя Сережа предлагал, но я отказался, – отозвался Миша. – Он и так столько времени на нас тратит: учит верхом ездить, ухаживать за лошадьми. Должен же я как-то за это отплатить.

Мать подростка протянула деньги сыну, и в глазах ее мелькнули гордость и уважение к собственному ребенку.

Ехать нужно было куда-то в Кубинку, но куда конкретно, дядя Сережа не уточнил. Миша довольно быстро добрался до Жаворонков и, наверное, еще с полчаса ждал нужную электричку. Головкин пообещал купить ему билет, но подросток панически боялся контролеров, поэтому все равно приобрел талончик до конечной станции, благо денег, которые дала мать, хватало с лихвой.

Головкин, как и обещал, сидел в последнем вагоне электрички. Заметив в дверях Мишу, он убрал с деревянной лавочки свою сумку, но больше никак не выдал того факта, что они знакомы. Подросток уселся рядом и начал было что-то говорить, но его попутчик был явно напряжен и отвечал односложно. Поняв, что дядя Сережа не настроен поддерживать беседу, Миша умолк и стал задумчиво разглядывать мелькающий за окном пейзаж. Поля сменялись перелесками и железнодорожными платформами, а потом снова колхозными полями.

– Знаешь, мне на самом деле не нужно копать картошку, – неожиданно сказал Головкин, когда они выехали из Одинцова. Миша повернулся к старшему товарищу и удивленно вскинул брови. – Я тут набрел на заброшенную сторожку. Зашел внутрь, а там целый склад старинных вещей. Уздечки, седла, шоры – все века девятнадцатого или даже раньше, – пояснил мужчина.

Глаза у Миши загорелись. Он обошел все музеи Москвы, выискивая хоть что-то, связанное с лошадьми, а теперь выясняется: есть какая-то заброшенная сторожка, в которой собрано все то, на что он мечтал хотя бы взглянуть.

– Почему сразу не сказали? При чем здесь картошка? – спросил Миша. Ответ его сейчас не слишком интересовал, все мысли уже занимали найденные сокровища.

– Услышал бы кто-нибудь, и нас бы опередили. Я хочу все это добро перевезти и открыть музей при конезаводе. Поможешь?

– Естественно, – ответил подросток. Все это звучало куда интереснее ковыряния в земле.

– Тогда не обижайся, но мне нужно будет тебе глаза закрыть, когда выйдем, а то я тебя знаю, растреплешь кому-нибудь, и от сторожки через десять минут ничего не останется.

Миша оторопел от этой просьбы, но спорить не стал. В конце концов, дяде Сереже виднее. Поезд вдруг замедлил ход, подъезжая к очередной станции.

– Нам пора, – сказал Головкин, поднимаясь с лавочки.

Они вышли на станции Портновская. Справа и слева от платформы тянулся лес, конца и края которому не было видно. Ни домов, ни хоть каких-то дорог. Только узкая тропинка, ведущая в лес.

– Понятно, почему эту сторожку никто не нашел, – пробормотал подросток.

Головкин изобразил улыбку и начал стягивать с головы кепку с надписью «Речфлот», чтобы надвинуть ее на глаза Мише. Подросток недоверчиво наблюдал за этими манипуляциями, но ничего против сказать не решился.

– Будешь держать меня за плечо и идти, не спотыкаясь, – велел Головкин.

Посмотрев по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, мужчина взял Мишу за плечо и повел в сторону леса.

– Что ты маме сказал? – неожиданно спросил Головкин, когда они прошли уже достаточно много.

– Да ничего такого. К другу на дачу картошку копать поехал, – ответил подросток.

Мужчина вдруг замедлил ход, из-за чего Миша споткнулся о какую-то корягу.

– Хорошо, что тебя пускают после случая с «возбудителем», – хмыкнул дядя Сережа.

– Ну, я же ничего и не делал. Это ребята придумали, девочек пригласили и подмешали. Когда я пришел, нужно уже было вызывать врачей. Мама знает, что я бы так не поступил. Это неправильно, понимаете? – Миша говорил медленно, полностью сконцентрировавшись на том, чтобы идти не оступаясь.

– Ты сам не подмешивал «возбудитель»? – переспросил Головкин.

– Нет, я говорил им, это плохая идея, а когда понял, что все без толку, пошел домой, – пояснил парнишка.

Мужчина снова замедлил ход, и Миша в очередной раз запнулся обо что-то.

– Можно снять кепку? Я все равно уже не смогу объяснить, где сторожка, – спросил подросток, потирая ушибленную ногу.

– Что? Сторожка? Нет, сейчас… – Головкин вдруг снял руку с Мишиного плеча. – Постой здесь, я проверю, все ли на месте.

Он сделал два шага вперед и обернулся. Миша все так же, не шевелясь, стоял посреди леса. Глаза его закрывал козырек кепки, но было очевидно, что он нервничает, хотя и не решается ничего сказать.

– Почему ты отказался идти с друзьями? – спросил Головкин, стоя в десяти метрах от подростка.

– Нельзя людям ничего подмешивать. Если бы они честно предложили девчонкам выпить, другое дело, – ответил Миша, ощупывая повязку. – Можно уже снять?

– Сейчас, погоди, я проверю. Надеюсь, нас не опередили, – ответил мужчина, внимательно наблюдая за беспомощным, растерянным мальчиком и сжимая в руках приготовленную заранее веревку. Оглянувшись, он приблизился к раскидистой иве и начал трясти ветки. Миша понял, что дядя Сережа отошел достаточно далеко, и тут же попытался стащить кепку.

– Все, здесь уже побывали. Пойдем отсюда, – нарочито громко крикнул Головкин, подходя к Мише. Он оказался прямо перед подростком, когда тот наконец снял головной убор. Их взгляды встретились, но в следующую секунду мальчик зажмурился от яркого солнца.

Они направились назад, к платформе. Миша несколько раз порывался спросить, почему они так и не зашли в сторожку, но промолчал. Лет до пяти ребенок познает мир и по большому счету мало интересуется мнением и чувствами окружающих. Позднее он начинает учиться понимать других, интуитивно догадываться о том, чего от него хотят. Ребенка учат слушаться и не задавать старшим лишних вопросов. Только со временем и далеко не все приходят к пониманию: возраст вовсе не является гарантией того, что человек знает, как поступать правильно. Миша доверял дяде Сереже, считал его кем-то вроде наставника, рассудив, что, если они не пошли в сторожку, значит, так зачем-то нужно.

Когда они сели на электричку до Одинцова, Головкин предложил поехать в разных частях вагона. Миша согласился, чувствуя даже некоторое облегчение. Ему было странно вспоминать о том, как он шел по лесу, ничего не видя, и попутчик теперь вызывал у него неосознанное чувство страха.

На платформе они попрощались как едва знакомые люди, а через пару дней Головкин ушел в отпуск, так что с Мишей они встретились только спустя месяц. Дядя Сережа выглядел напуганным и сторонился подростка. Впрочем, мальчик был этому даже рад.

Вернувшись после той поездки, Головкин не находил себе места, прокручивая в голове произошедшее. Его будоражили фантазии о том, как он мог бы пытать подростка. И все же на тот момент в нем еще сохранялись крупицы человечности, а нам обычно свойственно оправдывать свои поступки, находить им моральное оправдание. Сергей хотел наказать парня за аферу с «возбудителем», но оказалось, что тот не виноват. Он тысячу раз возвращался мыслями к тому, что мог бы сделать тогда в лесу, и теперь ему было жизненно необходимо найти нового виновного. Отпуск только разжигал это желание. Головкину не досталась путевка от работы, поэтому он был вынужден целыми днями сидеть у себя в комнате, смотреть все телевизионные программы подряд и сходить с ума от желания немедленно что-то предпринять. Каждый день он ехал на электричке в одном и том же направлении, выходил наугад, а затем долго бродил по лесным дорожкам в поисках подходящего мальчика и удобного случая.

В один из таких дней Головкин сошел на станции Часцовская и двинулся по узкой, но хорошо протоптанной тропинке, которая тянулась по окаемке леса. Минут через двадцать он уперся в забор пионерского лагеря «Звездный». За зелеными листами железа слышались веселые голоса. Пионервожатый командовал детьми, а те со смехом подчинялись его приказам. По всему было слышно, что пионеры увлечены игрой. Головкин двинулся вдоль забора и очень быстро увидел, что один из листов аккуратно отодвинут, а неподалеку стоят три пенька, буквально утонувшие в сигаретных окурках. Он презрительно усмехнулся и сел на поваленное дерево метрах в пятидесяти от импровизированной курилки.

Мужчина сидел и курил довольно долго. Звуки зарницы сменились хаотичным гулом, а потом почти полной тишиной. Иногда группка подростков выбегала покурить за ворота, но поодиночке никто не выскакивал.

Двенадцатилетний Иван, приехавший в «Звездный» всего несколько дней назад, отодвинул лист железа и оказался за территорией. Он хотел было достать сигарету, но тут за забором раздались голоса кого-то из взрослых, и он бросился к ближайшему дереву, чтобы его не заметили. Там он наконец затянулся. Это была его первая сигарета за несколько дней, а за прошедший учебный год он уже пристрастился к пагубной привычке и сейчас с наслаждением втягивал в легкие дым дешевого табака.

Иван выглядел ровно так, как грезилось Головкину, и очень походил на Мишу из конного клуба. Темноволосый, кажущийся младше своих лет подросток был обладателем по-детски округлых щек. Головкин неслышно поднялся с поваленного дерева, отбросил тлеющую сигарету и двинулся в сторону «курилки», одновременно вытаскивая из кожаной сумки веревку и нож.

Подросток затянулся в последний раз, а в следующую секунду кто-то сдвинул ему на лицо кепку и ткнул в живот чем-то холодным и острым.

– Иди, куда говорят, если хочешь выжить, – тихо проговорил низкий голос.

Ваня принял происходящее за несмешную шутку старших товарищей. Что-то холодное еще сильнее врезалось в его тело, и он сделал шаг вперед, а затем еще один.

Так они шли достаточно долго. За это время обидчик успел прямо на ходу связать подростку руки за спиной. Иван ничего не понимал, но продолжал следовать приказам. Наконец мужчина увидел подходящее дерево и остановился. Убрав с лица подростка кепку, он приказал:

– Вставай на колени и делай, что говорю.

Иван щурился от слепящего света и был абсолютно сбит с толку. Перед ним стоял взрослый мужчина с ножом в руках. Глаза незнакомца были такими черными, что казалось, это не человек. Ваня попытался шагнуть вперед, но тут же упал.

– На колени, я сказал, – ледяным тоном скомандовал незнакомец.

Подросток встал на колени, надеясь на то, что все закончится хорошо, если он будет слушаться. Иван словно вновь стал пятилетним ребенком, который уверен, что послушание всегда гарантирует благополучный исход. Казалось, если он будет неукоснительно выполнять приказы, то выживет.

В этот раз все вышло иначе. Паренек даже не успел понять, что происходит, когда Головкин перекинул веревку через ветку и засунул его голову в петлю. Через несколько минут надсадные хрипы стихли, а садист еще долго в полубреду продолжал истязать висящее на дереве тело.

Придя в себя, убийца вдруг осознал, что не может оставить здесь труп. Ему хотелось забрать тело и притащить к себе в комнату. Однако он понимал, что это невозможно. Разве что часть… Какой-нибудь «сувенир на память» Головкин точно жаждал заполучить. Он срезал веревку и снял обнаженное, истерзанное тело. Затем достал из сумки ножовку и начал отрезать голову. Ему вздумалось забрать самое привлекательное – голову и половые органы. Голова не уместилась в кожаную сумку, поэтому он обернул ее курткой и понес под мышкой.

Когда до железнодорожной станции оставалось всего несколько сот метров, Головкин заметил вдалеке мальчишку, спешившего к воротам пионерского лагеря «Звездный». Убийца сильнее прижал к себе отрезанную голову и в этот момент почувствовал, как по щиколотке что-то течет. Взглянув вниз, он увидел, что внутрь ботинка стекает тонкая струйка крови. Головкин резко отбросил голову в сторону и ускорил шаг. Подросток, спешивший к воротам лагеря, не заметил его.

Несмотря на одежду в бурых пятнах, запутавшиеся в волосах листья и прутики, а также набитую до отказа кожаную сумку, Головкин своим видом не привлек внимания немногочисленных пассажиров электрички. Мало ли чем человек мог заниматься на даче: может, за ягодами ходил, а может, мотор перебирал в машине. Головкин сам не помнил, как добрался до дома. Все его мысли занимало совершенное убийство и «сувенир», который он привез с собой.

Спустя несколько дней он вновь вернулся к своим обязанностям зоотехника. Как это часто бывает, ему казалось, что за время его отсутствия все изменилось – люди, настроения в коллективе. А главное, все видят, как сильно поменялся он сам. Лишь в конце первого рабочего дня человек обычно понимает, что в мире все по-прежнему и коллеги видят в тебе лишь старого знакомого. Вечером его вызвали в администрацию.

– Головкин, ты же вроде детей любишь? – поинтересовался директор.

– Не то чтобы. Просто они ко мне тянутся, – ответил зоотехник, и взгляд его затуманился. В воображении тут же стали всплывать воспоминания о подростках из пионерских лагерей, за которыми он наблюдал и о которых обычно фантазировал.

– Ну, тогда у меня для тебя хорошая новость, – преувеличенно бодро сказал начальник и хлопнул рукой по столу. – К нам тут школа обратилась с просьбой наладить производственное обучение. Детей нужно воспитывать и приучать к труду, верно?

– Верно.

– Ну вот, я тебя и назначаю начальником производственного обучения. Будешь подросткам объяснять, как с лошадьми управляться. Ты и так этим бесплатно целыми днями занимаешься.

Следователь Телицын наблюдал за тем, как криминалисты проводят осмотр обезглавленного тела, как убирают его в мешок и переговариваются. Он молча смотрел и курил одну сигарету за другой, чем страшно нервировал судмедэксперта, который боялся привязать к делу чужие окурки.

– Нашлась! – прокричал кто-то из глубины леса. – Нашлась!

Второй оклик прозвучал уже значительно громче. Телицын хотел было спросить, что случилось, но тут увидел оперативника с головой жертвы. Мужчина догадался не оставлять отпечатков и поэтому нес ее за волосы, отчего напоминал кровожадного дикаря, который убил врага и оставил его голову в качестве трофея.

– Там валялась, на развилке, где дорожки к станции и пионерскому лагерю, – пояснил оперативник, которого, похоже, ничуть не смущала страшная находка.

– Лагерь? – оживился Телицын. Это было хоть что-то. Поначалу он думал, что убитый паренек приехал в поселок погостить на выходные. Но если он из лагеря, то есть надежда найти свидетелей.

Следователь в последний раз взглянул на ветку, где болтался обрезок веревки, подавил в себе желание отпилить ее к чертям, плюнул и направился к лагерю. Небольшой перелесок метров на триста быстро закончился, а еле заметная тропинка превратилась во вполне широкую дорогу с двумя колеями, оставленными автомобилями. Вскоре Телицын разглядел развилку. К станции вела тонкая тропка, а вот к лагерю – хорошо утоптанная дорога. Следователь с тоской подумал, что в этот лагерь кто только не приезжал, всех не отследишь и не опросишь. Надежда лишь на подростков, которые вечно везде суют свой нос и имеют свойство игнорировать установленные правила.

Возле ворот «Звездного» обнаружилось две группы мальчишек человек по пятнадцать. Они курили и о чем-то оживленно переговаривались. Когда следователь подошел ближе, все замолчали и с недоверием стали наблюдать за ним, будто ожидая, что он сейчас ткнет в кого-то из них пальцем и скажет: «Вот убийца».

– Ребят, вы вчера никого из взрослых в округе не видели? Или на днях?

– А что случилось? – спросил кто-то из подростков.

– Пока ничего, – обрубил следователь, решив переложить на кого-то другого необходимость рассказывать о случившемся. – Ищем маньяка-убийцу, вроде бы здесь его заметили.

– Мы вчера гуляли… к нам мужик какой-то подходил, просил прикурить, – подал вдруг голос парнишка, которого Телицын поначалу не заметил. Следователь пристально посмотрел на подростка, который сейчас уже явно был не рад своему признанию и желал провалиться сквозь землю.

– Пойдем-ка в администрацию, – медленно проговорил Телицын. Мальчишка от этих слов еще сильнее вжал голову в худые плечи и глубже засунул руки в карманы форменных штанов, но все же сделал шаг вперед.

Телицыну пришлось придерживать паренька за плечо, чтобы тот не сбежал по дороге.

– Меня из пионеров исключат? – тихо спросил подросток, когда они приблизились к одноэтажному бараку, на обшарпанной двери которого висела табличка с надписью «Администрация».

– За что? – не понял следователь, пытавшийся отогнать навязчивые воспоминания о найденном теле.

– Мы курили, выходили за территорию… – начал загибать пальцы парнишка.

– Тебя просто расспросят. Сейчас твои сигареты могут помочь найти убийцу, – усмехнулся следователь. – Но привычка это плохая: если бы вы не курили, то твоего друга сейчас бы не собирали по всему лесу.

– Что? – опешил мальчик.

– Ничего, – бросил Телицын, поняв, что сболтнул лишнего.

В администрации все уже знали о случившемся, поэтому не стали задавать никаких вопросов, когда следователь попросил разрешения забрать подростка на допрос. Когда Телицын уточнил, что мальчик может быть свидетелем и никто его ни в чем не обвиняет, директор лагеря выдохнул и предложил выпить чаю.

Парнишку звали Сергеем Квачковым. Всю дорогу до отделения милиции он вел себя тише воды ниже травы. Подросток до последнего опасался, что на него хотят спустить всех собак, заставят подписать чистосердечное признание, а потом выведут на задний двор и расстреляют. По крайней мере, что-то подобное о порядках в милиции рассказывала ему бабушка, а никаких более достоверных и современных сведений у него не было. Девятиклассник был в школе не самым популярным троечником, которого никто никогда не замечал. Ни на какие сборища его особо не приглашали и в КПЗ с детской площадки, как это случалось с его одноклассниками, не забирали. Пожалуй, самым тяжким его проступком была та злосчастная пачка сигарет, которую они с приятелем решили раскурить в лагере. Ему хотелось вернуться в школу уже заядлым курильщиком и одним щелчком лихо выбивать сигарету из коробки.

– Ну, рассказывай, кого вы там видели вчера? – спросил Телицын, придвигая подростку сигареты. В следующую секунду следователь вдруг вспомнил, что перед ним обычный советский школьник, а не вор-рецидивист с двадцатилетним стажем, и аккуратно убрал от парня пачку «Космоса».

Выяснилось, что на днях мальчишки выбегали за территорию лагеря. Еще не успев зажечь спичку, они заметили в зарослях какое-то движение, но решили, что это мышь или заплутавший грибник. Когда они закурили, показалась фигура мужчины, который явно направлялся к ним. Ребята хотели было побросать сигареты и убежать, но человек обезоруживающе поднял руки и улыбнулся.

– Что он может? Его даже на территорию не пустят, – прошептал Сережин приятель.

Высокий, широкоплечий мужчина в сапогах и грязных брюках выглядел как обычный дачник, разве что слишком снисходительно отнесся к малолетним курильщикам. Обычно взрослые начинали читать нотации, рассказывая о вреде никотина. Выговорившись, они вполне могли поделиться с подростками сигаретами, не забывая в очередной раз сообщить о пагубности этой привычки. Мужчина, которого видел Квачков, был немногословен. Он произнес пару дежурных фраз и попросил у ребят спички, предложив взамен целую пачку сигарет.

– Но спички ведь не стоят пачки? Верно? Лучше не оставаться ни у кого в долгу. Мы так решили, – рассудительно продолжал Сережа. – Так что взяли по паре сигарет и попрощались.

– Почему ты решил, что он может быть убийцей? – поинтересовался следователь.

– Он шел прямо к нам, понимаете? Свернул с дороги, протащился метров триста от железки, и все ради спичек? Мог ведь на станции у кого-то попросить закурить. И еще вчера вечером я его тоже видел.

– Опять просил закурить? – вытянулся следователь, понимая, что это действительно может быть важно.

– Не у меня. Ваня один пошел курить. Я заметил, как он к дырке в заборе идет, и проследил за ним. Он втихаря нашу пачку курил, понимаете? У нас же все посчитано было!

– Я понял. И там был тот мужчина? – нетерпеливо перебил его Телицын.

– Да, он сидел на поваленном дереве возле курилки, а когда Иван там расположился, двинулся прямо к нему.

– И что?

– И ничего, – пожал плечами подросток. – Я взбесился и ушел к себе в отряд. Решил, пусть забирает эту пачку целиком, я новую достану, – сник Квачков. Было видно: с каждым словом к нему приходит осознание того, что на самом деле произошло и чего могло бы не случиться, если бы только он вылез тогда в дырку в заборе и окликнул товарища.

– Почему ты не пошел с ним разбираться? – спросил следователь.

– Не знаю, тот мужик был каким-то жутким, понимаете? Я не хотел при нем о чем-то говорить. От него как будто холод шел, страх и ужас… Он как змея, понимаете? Высокий такой, с большими ушами и мерзкой улыбкой…

– И клыками вместо зубов, да? – хмыкнул следователь.

– Не смешно, – обиделся подросток.

– Ладно, черт с тобой, иди к дежурному, тебя там уже родители ждут, – махнул рукой следователь.

– А как же лагерь? – опешил подросток. В эту минуту он почувствовал, как два параллельных мира – пионерский лагерь с его вольной жизнью и друзьями, с одной стороны, и родители с их вечными требованиями выучить уроки и бесконечными упреками – с другой – вдруг слились воедино. Лагерь располагался всего в получасе езды от их дома, но как отец с матерью могли узнать о том, где он сейчас и почему его сюда привезли? Как он будет все объяснять и чем оправдает запах никотина от вещей?..

– Иди уже, ругать не будут, они мне обещали, – сжалился следователь.

Сережа наконец отворил дверь кабинета и устремился на выход по длинному полутемному коридору Одинцовского отделения милиции.

Как только дверь за Квачковым закрылась, Телицын открыл лежавшую перед ним белую папку с отчетом о первичном осмотре места преступления и закурил. «…Голова была отделена от тела посмертно острым предметом, предположительно охотничьим ножом с закругленным лезвием…» Фотографии с места преступления еще не были готовы. Но одних только канцелярских формулировок протокола было достаточно, чтобы оживить воспоминания о чудовищно изуродованном трупе, который мозг отказывался называть детским. Нечто уродливое, болезненное и дикое казалось скорее не описанием жертвы, а словесным портретом того самого зверя, который совершил страшное злодеяние. Напоследок Телицын позвонил в Институт имени Сербского и запросил консультацию судебного психиатра.

На следующий день началось следствие. Сергея Квачкова то и дело допрашивали следователи МВД и прокуратуры, судебные психиатры и специалисты по работе с детьми. В один из дней Телицын встретил в коридоре судебного психиатра: пожилого мужчину с острой бородкой и цепким взглядом. Казалось, этот человек намеренно старается соответствовать карикатурному образу, который сложился в головах обывателей относительно представителей этой профессии.

– Вы ко мне? – удивился следователь.

– К вам, к вам, – закивал врач. – Ваш ребенок кое-что вспомнил, – добавил он и зашел в кабинет, не дожидаясь приглашения. – Фишер, – произнес мужчина, закрывая за собой дверь.

– Шахматист? – удивился Телицын, не вполне понимая, о чем идет речь.

– Вам, конечно, лучше знать, но вряд ли речь идет о любителе шахмат. Мальчик вспомнил, что на руке у того человека была татуировка: нож со змеей и «Фишер» русскими буквами. Не знаете, что это значит в уголовных кругах?

– Не знаю, может, кличка? Какого-то определенного значения слова нет. Он точно вспомнил, а не выдумал все?

– Сложно сказать, молодой человек. – Врач явно приготовился пуститься в пространные разъяснения, поудобнее усаживаясь на колченогом стуле для посетителей. – Если про взрослого человека обычно все понятно, то с детьми определить, где правда, а где фантазии, можно только по нестыковкам и отсутствию логики. Лет до десяти они не особо разграничивают мечты и реальность. С подростками все еще сложнее. Их фантазии слишком логичны, что не позволяет с легкостью отделить правду от лжи, а вот мозг все так же с трудом проводит эту границу. Если учесть, что у них еще не выработались нормальные реакции и привычки, а гормоны зашкаливают, то задача начинает казаться невыполнимой. С другой стороны, у вас разве есть другие зацепки?

– Нет, зацепок нет. Так что это за человек? – помрачнел следователь.

– Ваш мальчик… – начал было психиатр.

– Я не про Квачкова, – поморщился Телицын, которого каждый раз коробило, когда психиатр так называл свидетеля по делу. Впрочем, следователь был абсолютно убежден в том, что визитер видел его реакцию и намеренно провоцировал.

– Убийца? Невоздержанный человек с выраженной психопатией, очевидно вменяемый.

– Как это?

– Вменяемый в юридическом смысле, – пояснил врач. – Если исходить из того, что показания вашего парнишки верны и он действительно видел убийцу, то преступник отдает себе отчет в действиях, способен врать, выслеживать жертву, мыслить логически. Налицо выраженное садистическое расстройство и психопатия…

Последнее слово врач произносил с ударением на последнюю «и», что подчеркивало его принадлежность к медицинскому сообществу.

– А по-русски и для оперативников?

– Опасное сочетание, молодой человек. Опасное. Психопатов десять процентов населения, если уж откровенно говорить. Любой хороший профессионал в своем деле, любой увлеченный человек – психопат. Опасно это в сочетании с сексуальной патологией. Преступник, как подросток, не способен разграничивать свои фантазии и реальность. Обыватель вполне может помышлять об убийстве. Я, по крайней мере, регулярно это практикую, так как имел несчастье жениться двадцать лет назад. Но выраженный психопат не видит препятствий для реализации своих фантазий. Если ему хочется кого-то пытать, то единственное, что его останавливает, – это отсутствие подходящих условий. Страха перед законом он не испытывает и скрывает свои преступления только потому, что хочет совершать их снова и снова, а милиция ему может в этом помешать.

По мере того как врач говорил, следователь смотрел на него со все бо́льшим недоверием. Когда психиатр умолк, воцарилась неловкая пауза. Телицын нервно сглотнул и спросил:

– И как часто вы практикуете, интересно знать? Часто думаете о том, чтобы убить кого-то?

– Как минимум пару раз в день, – засмеялся мужчина. – Особенно по утрам, когда носки найти не могу.

– У нас тут детям головы отрезают, – недовольно ответил следователь, только сейчас уловив иронию.

– Это, конечно, перебор, – живо согласился врач. – Хотя, знаете… Помню, мы с мамой во время войны ехали в эвакуацию на машине. Нас там человек пять было. Увидели по дороге истерзанный труп, и знаете что?

– Что?

– Поехали дальше. Мы просто очень спешили, понимаете? Нас не шокировало, что кто-то поиздевался над погибшим, а потом пошел себе дальше. В нас не было жалости. Человек ко всему привыкает, в том числе и к жестокости. В то время для нас было обычным делом то, что сейчас сложно даже вообразить, но мы это так не воспринимали. А ваш убийца уже вошел в раж. Теперь он будет совершенствоваться в своей жестокости. Каждое следующее убийство будет все менее тщательно продуманным, но все более кровавым и садистским.

– Увлеченный профессионал? – переспросил Телицын, пристально разглядывая сидящего перед ним человека. Он был уверен, что тот начнет сыпать профессиональными терминами, которыми люди часто пытаются замаскировать свою интеллектуальную беспомощность, но этот карикатурный врач, будто сошедший со страниц романа Гашека, говорил сейчас о вполне конкретных вещах.

– Совершенно верно. Психопат обычно имеет уникальную способность концентрироваться на чем-то одном. В ущерб личным отношениям, чувствам, хобби. В ущерб всему.

– Этот человек занят только поисками новых жертв?

– Сексуальное отклонение тем и отличается от пристрастия, что всегда стремится к расширению, всегда норовит завладеть человеком. Как и любая другая болезнь, оно постепенно полностью поглощает личность. Вполне вероятно, что она у него все еще имеется, а значит, он может заниматься профессионально каким-то делом. Но, скорее всего, страсть к подросткам заставила его искать работу, связанную с детьми.

– Пионервожатый, учитель?

– Да, вполне вероятно. Пионервожатый или учитель подходят, хотя я бы расширил этот список до спортивных тренеров, завхозов, уборщиков в школах…

– Я понял, – оборвал его следователь. – И смертной казни он не боится, вы говорите?

– Полагаю, он ее ищет повсюду.

– То есть?

– Судя по тому, что мне стало известно о преступнике, сексуальная составляющая вопроса для него второстепенна. Его очень интересуют мальчики, которым на вид лет двенадцать. Но в его случае первичное расстройство – садомазохизм, стремление к причинению боли подросткам этого возраста.

– И почему тогда он стремится к казни? – спросил Телицын. Психиатр говорил вроде бы понятные вещи, но произносил их таким тихим, вкрадчивым и мягким голосом, что уже на второй фразе следователь замечал, что теряет нить разговора, а на третьей – начинал клевать носом. Наверное, у врача это было профессиональной привычкой, но поддерживать беседу в таком ключе было сложно.

– Вы не думали, почему они его интересуют, если сексуальная сторона для него вторична? Что-то темное произошло у него в этом возрасте, событие, которое не позволило ему спокойно жить дальше. Возможно, он даже самому себе не признается в этом. Если не вдаваться в подробности, то, убивая других, он метафорически уничтожает себя. Так что смерти он не боится, а вот жизнь его пугает.

– По мне, так он должен быть насильником-отморозком, но никак не учителем, – пробормотал Телицын, когда понял, что пауза затянулась.

– Не путайте садизм с агрессией, молодой человек. Преступник слишком труслив и ничтожен.

– Я понял вас, – вздохнул следователь и многозначительно посмотрел на дверь.

– Фишер, – повторил напоследок психиатр, поднимаясь со стула. Сказывалась профессорская привычка повторять в конце разговора самое важное.

На следующий день все отделение милиции говорило только про Фишера, которого еще вчера все негласно называли Удавом в соответствии с методом убийства. Теперь уже на планерке активно обсуждался вопрос об объединении нескольких дел в одно, а допросить Квачкова приготовились чуть ли не все сотрудники милиции Одинцова, а заодно и вся областная прокуратура. Каждый хотел лично убедиться в том, что мальчик ничего не выдумывает, каждый надеялся на то, что подросток вспомнит что-то еще более важное о той встрече с предполагаемым убийцей. Сам Квачков уже не боялся милиции. Скорее наоборот. Всякий раз, когда сотрудники в форме приходили в школу и снимали его с уроков, чтобы отвезти на допрос, он вставал из-за парты со все более гордым и важным видом. Одноклассники и учителя в такие моменты смотрели на него с восхищением и уважением, так как знали, что подросток – единственный свидетель ужасного преступления. Единственный человек, который может помочь в поисках убийцы.

Двое подростков, хихикая и перешептываясь, шли в сторону серого блочного здания, в котором жил Сергей Головкин. В школьном портфеле одного из них звякала бутылка портвейна «777», всякий раз вызывая новую волну сдавленного смеха.

Наконец они дошли до входа в подъезд, из вежливости поздоровались с незнакомой женщиной, гулявшей с собакой возле дома, и побежали по лестнице на седьмой этаж. Головкин открыл дверь еще до того, как они успели нажать на кнопку звонка.

– Вас никто не видел? – с порога спросил он, тревожно заглядывая за спины подростков.

– Никто, конечно, дядя Сережа. Все, как вы говорили, так и сделали, – обиженно протянул десятиклассник Костя, уже немного привыкший к странностям своего мастера производственного обучения.

Головкин посторонился, пропуская ребят в квартиру. Костя и Рома бросили взгляд на груду вещей при входе. Все это можно было принять за мусор, если бы не запечатанная коробка болтов и несколько невскрытых упаковок с витаминами для лошадей. В остальном интерьер холостяцкой однокомнатной квартиры ничем не отличался от обычной для 1970-х обстановки, растиражированной в советском кино. Повсюду наблюдались приметы запустения и неряшливости хозяина. На подоконнике не мытого с прошлого года окна громоздились пустые бутылки из-под алкоголя. На стуле рядом с тахтой высилась целая гора грязных вещей, приготовленных для стирки. Причем спецодежда, в которой зоотехник обычно работал, лежала вперемешку с парадным костюмом и выходной рубашкой: по мере совершения новых убийств и неуклонного распада личности отношение Головкина к порядку и чистоте менялось.

– В универсаме стирального порошка не было, а идти в другой поленился, – пояснил Головкин, поймав изучающий взгляд Кости.

– А витамины для лошадей вам зачем? – спросил тот, присаживаясь на тахту. Было видно, что ответ ему не очень-то интересен. Все его внимание сейчас было приковано к новому японскому видеомагнитофону, который чудом удалось достать дяде Сереже.

– Продам, – пожал плечами Головкин. – Нужно же на что-то видеокассеты покупать.

– А дорого стоят? – заинтересовался Рома. Он достал из портфеля бутылку портвейна и протянул ее наставнику. Портвейн был платой за просмотр нового боевика. Головкин всегда подчеркивал, что пускает ребят по дружбе, а не за портвейн, но без бутылки подросткам приходить было неудобно.

– Эти дешевые. Дорогие под замком в ветеринарке.

– Что, так хорошо охраняют? Прямо конвой день и ночь стоит? – начал подтрунивать Костя.

– Конвой не стоит, взять в целом можно кое-что оттуда, – задумчиво протянул Головкин.

– А сколько дадут за это? – тут же посерьезнел подросток.

– Лет или рублей? – с издевкой спросил хозяин квартиры.

– Все воруют, – рассудительно ответил Рома. Так рассудительно обычно умеют говорить только дети, повторяющие слова родителей.

– Завтра обсудим. Обдумать надо, – сказал наставник, доставая из шкафа видеокассету с новым боевиком.

Остаток вечера они втроем завороженно следили за перипетиями сюжета «Не отступать и не сдаваться», одного из первых фильмов, в которых снялся мегапопулярный в те годы Жан-Клод Ван Дамм.

На следующий день после занятий в школе Рома снова отправился к дому дяди Сережи. Подросток был так погружен в свои мысли, что не ответил на приветствие той же женщины, которую они с другом встретили накануне. Соседка Сергея Головкина, гулявшая с собакой, заметила, что школьник как-то слишком взволнован.

Рома буквально за минуту взлетел по лестнице на седьмой этаж и нажал кнопку 48-й квартиры.

– Чего тебе? – спросил Головкин, увидев на пороге подопечного.

– Я подумал, мы можем все организовать с аптечкой, если там правда дорогие препараты. Их легко продать? – выпалил подросток.

– Проходи на кухню, – велел мужчина. – Видел барыг возле школы? А рядом с конезаводом? А тех парней со стеклянными глазами, которые у теплотрассы ошиваются? – Рома молча кивал и с каждым следующим кивком казался все более испуганным. – Так вот, все они за любые деньги кое-что оттуда купят, – удовлетворенно закончил Головкин.

– Что я должен делать?

– А что ты будешь делать, когда тебя поймают?

– Что вы имеете в виду? Молчать, конечно, буду. За одиночку меньше дают, – со знанием дела и явно повторяя чужие слова, ответил подросток.

Головкин усмехнулся, сделал шаг назад и внимательно осмотрел подростка – так, будто видел его впервые. Судя по всему, мужчину удовлетворил этот осмотр, потому что он хмыкнул и, ничего не говоря, ушел в комнату. На кухню он вернулся, держа в руках фотоаппарат Polaroid, о котором тогда мечтали буквально все. Еще бы не мечтать! Ведь вместо того, чтобы тратить 36 кадров пленки, бежать в ателье, чтобы ее проявить, и потом, спустя месяц, поражаться тому, как это тебе удалось скроить такую физиономию, можно было просто нажать кнопку – и через пару секунд Polaroid выплевывал маленький квадратный снимок. Несколько мгновений Рома завороженно смотрел на фотоаппарат, а потом поднял непонимающий взгляд на своего наставника.

– Это зачем? – спросил он.

– Мне нужны гарантии, что ты меня не сдашь милиции, – пояснил Головкин. – Раздевайся.

– То есть как?

– Раздевайся-раздевайся. Захочешь рассказать о сообщнике – помни, что я им первым делом эти снимки покажу, – развеселился вдруг мужчина.

Подросток еще какое-то время медлил, но потом все-таки начал стягивать с себя брюки. В конце концов, он и так всегда делал это в раздевалке, когда приходил на занятия к дяде Сереже. Пару раз Головкин сам переодевался вместе с учениками. Все видели друг друга без одежды, так что вроде бы ничего плохого в этом не было.

Головкин, затаив дыхание, наблюдал за тем, как школьник оголяет перед ним свое тело. У него в голове не укладывалось, что это происходит по его приказу, что сейчас мальчишка полностью в его власти и не просто подчиняется, а верит ему. Он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы не спугнуть Рому и не испортить момент.

– Ну так что? Фотографируй, и пойдем на дело, – сказал вдруг подросток. В его голосе слышалось недовольство, за которым он пытался скрыть страх.

– Что? Да, сейчас. – Головкин спохватился, взял со стола фотоаппарат и делал снимки до тех пор, пока не закончилась кассета.

К огорчению подростка, зоотехник как будто раздумал грабить заводскую ветчасть. Он медлил, придумывал какие-то отговорки, но в конце концов все же взял с тахты куртку и направился к двери.

– Пойдем уже, – с плохо скрываемым раздражением произнес он.

Рома тут же вскочил со стула и бросился к выходу. Через полчаса они уже крадучись проникли на территорию конезавода и направились к складу с ветеринарными препаратами.

– Я останусь на улице, чтобы дать сигнал, если сторож пойдет. Ты пока мне к окну подноси лекарства, и я буду говорить, что брать, а что нет, – инструктировал Головкин, когда они подходили к складу. Рома сосредоточенно кивал, пытаясь отогнать липкий, с каждой минутой все более усиливающийся страх. Когда они вошли в здание, страх перерос в панику. Подросток начал сгребать с полок все подряд.

– Прекрати. Они ничего не стоят, но в милицию из-за их пропажи обратятся, – шикнул на него Головкин. Рома послушно остановился. Наставник решительно прошел к окну, возле которого стоял массивный шкаф со стеклянными дверцами, запертыми на ключ. В этом шкафу хранились самые сильные и подотчетные препараты.

– Черт! – преувеличенно громко сказал Головкин.

– Что такое? – вздрогнул подросток.

– Заперт. Обычно его оставляют открытым, но сегодня вот заперт.

– Он же стеклянный, давай разобьем, – пожал плечами Рома.

– Так на нары не терпится? Пойдем отсюда, в другой раз вернемся, – раздраженно бросил Головкин.

Рома облегченно выдохнул. Конечно, он был страшно разочарован, но, с другой стороны, счастлив, что все это наконец закончилось, можно пойти домой и навсегда забыть эту ночь.

– Ну все, давай тогда до завтра, – произнес Головкин, когда они оказались за воротами конезавода.

– А фотографии? – спросил подросток, не вполне понимая, какой именно ответ хочет сейчас получить.

– Что? – непонимающе вскинул брови мужчина.

Рома хотел было повторить, но вовремя понял, что этого не стоит сейчас делать, и просто попрощался.

С тех пор парень сторонился зоотехника. К радости подростка, это было взаимно. Головкин как будто не замечал его на занятиях по профориентации и старался не сталкиваться с ним в остальное время. Костя, приятель Ромы, несколько раз пытался узнать, что между ними произошло, но друг отмалчивался. Когда Костя предлагал пойти к дяде Сереже посмотреть фильм, Рома всякий раз находил благовидный предлог, чтобы отказаться. Так продолжалось вплоть до конца курса. Уже в июле, когда все занятия кончились и все оценки были выставлены, ребята случайно встретили Головкина.

– Можно к вам зайти кино посмотреть? – поинтересовался Костя после того, как они перебросились парой слов.

– Приходите сегодня, я не против, – пожал плечами Головкин и испытующе посмотрел на Рому. Тот отвел взгляд.

Вечером того дня они действительно отправились к дяде Сереже. Тот, правда, очень удивился, увидев их на пороге своей квартиры.

– Проходите, если одни пришли, – с расстановкой проговорил мужчина, тревожно оглядывая лестничную клетку.

Когда дверь захлопнулась, напряжение, возникшее между Ромой и бывшим наставником, начало нарастать. Головкин опасался, что парень упомянет фотографии или склад с лекарствами, а сам подросток никак не мог отделаться от постыдных воспоминаний о том, как он раздевался здесь, на глазах у этого человека.

– Точно одни пришли? – повторил вопрос хозяин квартиры, прерывая затянувшееся молчание.

В этот момент за окном послышалось утробное урчание мотоцикла. Головкин вдруг переменился в лице и моментально из добродушного и странноватого дяди Сережи превратился в опасного зверя, который надвигался на подростков.

– Вы кого ко мне привели? – спросил он так тихо и зловеще, что у обоих ребят по телу побежали мурашки – порой шепот страшнее крика.

– Никого, а что такое-то? Мотоцикл… – заговорил было Костя.

– Вон отсюда, – прошипел Головкин.

Рома взял приятеля за локоть и потащил к выходу. Всю дорогу он молча слушал возмущенно-недоумевающие тирады друга, радуясь в душе тому, что в итоге все так вышло. Во-первых, не пришлось смотреть кино в обществе дяди Сережи, а во-вторых, у него теперь появилось законное основание больше никогда не контактировать с человеком, сделавшим те странные снимки на свой Polaroid.

На следующий день у Головкина начался отпуск, который он собирался провести в привычных разведывательных поездках на пригородных электричках, но случай с Ромой выбил его из колеи. Убивать подростка было нельзя, так как его тут же принялись бы искать и очень скоро вышли бы на зоотехника. Парень в любой момент мог проболтаться о том, что дядя Сережа заставил его раздеться, чтобы сфотографировать. До поры до времени Рома держал рот на замке, понимая, что в случае огласки придется рассказать о планировавшемся ограблении, но он все еще был жив. По-настоящему молчат только мертвые. Живые рано или поздно начинают говорить.

Неделя для Головкина превратилась в один нескончаемый день. С каждым часом внутренняя пружина все больше сжималась и все сильнее хотелось убивать. Он все так же сидел на старой продавленной тахте у себя в квартире, смотрел невидящим взглядом в мутный, покрытый пылью экран телевизора, курил одну сигарету за другой и буквально «видел» то, как Рома рассказывает о случившемся следователю, а тот открывает дело о домогательствах к несовершеннолетнему. Когда в коридоре однокомнатной квартиры зазвонил телефон, Головкин так испугался, что уронил тлеющую сигарету на линолеум.

– Сынок, тут такое случилось… – раздался в трубке голос матери.

Женщина звонила довольно часто, но ни разу разговор не начинался так нервно. Обычно эти телефонные беседы состояли из десятка одних и тех же фраз, которые произносила мать, и стольких же односложных ответов Сергея. В детстве Головкин не раз видел, как Лариса тихонько скулит на кухне после очередного пьяного дебоша отца, но никогда не разговаривал с ней, если она находилась в подобном состоянии. В такие моменты он старался обходить мать стороной и делать вид, что ее нет, смутно ощущая, что нужно проявить сочувствие, но не зная, как именно это сделать.

– Что произошло? У вас все хорошо? – выдавил из себя Головкин.

Оказалось, мать наконец решилась на шаг, который нужно было сделать еще пятнадцать лет назад, – выгнала мужа из квартиры и подала на развод. Отец Головкина даже после этого не готов был принять тот факт, что жена решила его бросить, поэтому продолжал каждый день устраивать скандалы на лестничной клетке, звонить с угрозами, мольбами и редкими заискивающими комплиментами. Чем больше он осознавал, что на этот раз все серьезно, тем чаще впадал в ярость.

– Я боюсь, что он придет снова, сынок, – причитала женщина, которой попросту не с кем было поделиться личными проблемами. Дочь она еще не считала разумным существом, способным вникнуть в суть происходящего, а близких подруг у нее никогда не было. Кроме того, она понимала, что окружающие, скорее всего, ее осудят. В те годы статус одинокой женщины в возрасте считался чем-то неприличным. Как можно добровольно подписаться на то, чтобы влачить столь жалкое существование? Пришлось бы врать об изменах мужа, которыми можно было хоть как-то объяснить их разрыв. Измена всегда считалась поводом для развода. Ларисе не хотелось лгать, ей нужно было лишь выплакаться кому-то, пожаловаться на жизнь, а еще лучше – найти заступника. Сын уже давно жил отдельно, к тому же муж всегда считал его «провальным проектом» и неудачником, так что, позвонив Сергею, женщина словно освобождалась от многолетнего гнета.

– Не плачь, если хочешь, давай съездим вместе куда-нибудь, – предложил вдруг Головкин в тщетной попытке успокоить мать.

– Серьезно? Поехали тогда все вместе, как в детстве, помнишь? – встрепенулась женщина.

– Я не… – договорить Головкин не успел. Лариса вдруг так загорелась идеей совместного отпуска, что уже вовсю обсуждала, к кому можно обратиться за покупкой путевки.

Сын так и не нашел достаточно серьезного повода, чтобы отказаться от грядущей поездки, и уже через пару дней вместе с матерью и сестрой направлялся в дом отдыха в Костромской области.

Им выделили два номера в одном из пяти корпусов неподалеку от дорожки, ведущей к озеру. Каждый день они встречались в коридоре и вместе шли на завтрак, а затем на пляж. Ему все это казалось странным. За несколько лет самостоятельной жизни Головкин привык к одному и тому же набору реплик, произносившихся матерью по телефону, и к беседам, которые она вела с ним, когда он приезжал в родительскую квартиру. Сейчас оказалось, что им больше нечего сказать друг другу. Головкин сходил с ума от мысли о том, что Рома расскажет кому-то о фотографиях и все рухнет. Порой он волновался о лошадях, оставленных на попечение других сотрудников конезавода, а иногда отвлекался на то, чтобы понаблюдать за мальчишками, игравшими каждое утро в пляжный волейбол.

– Вот что ты все время молчишь? Когда наконец женишься? Жена бы тебя быстро в порядок привела и убираться бы научила, и разговаривать, – сетовала мать, заметив, что сын вновь погрузился в лабиринты собственных мыслей.

– Вы развелись, и я разведусь, в чем смысл тогда? – миролюбиво парировал сын. Сама мысль о браке и даже легких отношениях с девушкой неизменно пугала его.

– Оставь его в покое, мам, – однажды с раздражением сказала сестра. Головкин с удивлением посмотрел на нее. У них была десятилетняя разница в возрасте, поэтому он никогда не считал ее полноценной личностью. На тот момент возраст Головкина приближался к четвертому десятку, а Наташа уже второй год училась в институте. Он вдруг взглянул на нее другими глазами, осознав, что она превратилась в человека, способного иметь собственное мнение.

– Пойду купаться, – бросила мать, поняв, что не найдет поддержки.

– Мне тоже нравится смотреть, как они играют, – шепотом сказала девушка, указывая на юных волейболистов. Головкин уставился на сестру, а потом вдруг понял, о чем она говорит.

– Чушь не неси, ладно? – излишне резко, чем того требовала ситуация, произнес он.

Мир вокруг менялся. С конца 1980-х с полок магазинов постепенно исчезали товары. Первым пропал алкоголь, который теперь приходилось покупать из-под полы. С трудом можно было уговорить продавщицу отпустить лишнюю бутылку водки или портвейна. Вскоре вслед за алкоголем дефицитом стали мясо, колбаса и кондитерские изделия. К 1989 году в продаже остались только базовые продукты, а в витринах выстроились бесконечные батареи железных банок с консервированными кальмарами – их советские люди покупать опасались. «Есть было нечего, но мы не голодали» – так описывают те годы жители Москвы и Подмосковья. В магазинах обычно предлагалось нечто странное и зачастую просроченное. Сырокопченую колбасу и икру удавалось раздобыть только на работе, в составе подарочных наборов. А с начала 1990-х в институты и на некоторые производства стала поступать американская гуманитарная помощь, включавшая порой самые неожиданные продукты, которые никто никогда в СССР не пробовал. К примеру, в таких посылках попадалось арахисовое масло. Для любого американца это продукт первой необходимости. Москвичи же обычно плевались от него, выкидывали или умудрялись продать.

Нормально поесть стало нельзя, но вот думать можно было все, что угодно. Иногда даже говорить что думаешь. Сначала тихо, а затем все громче начали подавать голос правозащитники. Дух свободы особо остро ощущался в зарубежной рок-музыке. Если раньше рок слушали в записи и затем пытались воспроизвести на квартирных концертах, то теперь он переместился в Дома культуры и на стадионы, а в подполье оказалась электронная музыка. Кассеты с записями передавали из рук в руки, пленка затиралась до дыр. То и дело в новостях появлялись сообщения об акциях протеста, арт-перформансах и провокационных выставках. Открывались первые ночные клубы, которые пока еще работали нелегально, но уже особо не скрывали своего существования. В начале 1990-х в Петербурге было организовано общество защиты прав сексуальных меньшинств, выступавшее за отмену уголовной статьи за мужеложество и работавшее совместно с феминистским движением. В Москве появилось несколько гей-клубов, слава о которых потихоньку распространялась в пределах Третьего транспортного кольца.

Головкин жил и работал в Одинцове. И если его сестра обитала в интеллигентном и либеральном районе рядом с метро «Речной вокзал», впитывая его атмосферу, то он и представить не мог, что иметь влечение к представителям своего пола когда-нибудь сочтут приемлемым в этой стране. Он вырос на документальных фильмах об ужасах Второй мировой и на немногочисленных зарубежных боевиках, поэтому сексуальная жизнь для него была неразрывно связана с насилием и болью. Эти чувства он знал, умел видеть и распознавать.

За три недели отпуска с семьей он как будто побывал в другом мире, и воспоминания о холостяцкой захламленной квартире в Одинцове, где в шкафу хранились жуткие сувениры, казались ему чем-то нереальным. Однако отпуск имеет свойство заканчиваться, и по мере приближения к Москве прежняя жизнь и привычные фантазии постепенно начали овладевать его мыслями и чувствами. В последние несколько дней отдыха его начали мучить кошмары: он вновь и вновь видел со стороны, как выходит из здания ипподрома и встречает компанию подростков, которые его избивают. С тех пор прошло уже без малого десять лет, но психологическая травма, в отличие от физической, имеет свойство со временем разрастаться, подобно раковой опухоли, и постепенно захватывать все сферы жизни человека. Накануне отъезда Головкин вдруг забеспокоился о том, хорошо ли он спрятал свои страшные трофеи, и, отперев дверь квартиры, первым делом бросился к массивному шкафу, где были сложены ценные для него вещи. На самом видном месте лежали Polaroid с новой кассетой и коробка со стопкой маленьких квадратных снимков, на которых в основном были запечатлены его подопечные. Он делал эти фотографии, когда мальчишки приходили к нему, чтобы посмотреть очередной низкосортный боевик. На снимках подростки сидели на полу и тахте перед телевизором. Кто-то ел бутерброды, кто-то махал рукой фотографу, а кто-то пытался поставить приятелю «рожки». Последними в стопке были фотографии Ромы и еще нескольких ребят, которых он запечатлел обнаженными. Головкин отбросил эти снимки в сторону и постарался забыть о них. Спустя час, собравшись с мыслями и распаковав вещи, он все же нашел в себе силы поднять с пола снимки и бросить их в коробку с «сувенирами».

Ему казалось, что за эти три недели мир переменился, если не перевернулся с ног на голову, а все вокруг просто не хотят ему об этом говорить. Всепоглощающий, липкий страх постепенно парализовал его, лишив сил и опустошив мозг. В результате ему пришлось позвонить на работу и сообщить, что он выйдет на день позже. К его удивлению, голос начальника смены звучал вполне обыденно. Было даже слышно, что тот немного расстроен из-за дополнительного отгула, который решил взять зоотехник.

Головкина этот телефонный разговор отрезвил, и он попытался убедить себя в том, что никто ничего не знает и за время его отсутствия о нем ничего не говорили. Самовнушение сработало, и на следующий день Головкин появился на конезаводе. Запала хватило ровно до момента встречи с коллегами. Как только он увидел старую знакомую, которая пыталась однажды пригласить его на свидание, вновь навалилось ощущение ужаса, и он буквально впал в ступор, не в силах произнести ни слова в ответ на дежурные вопросы об отдыхе.

Но рано или поздно любой рабочий день подходит к концу, даже если это первый день после отпуска.

– Сереж, не хочешь в автошколу походить? У нас тут за углом площадку открыли, все наши уже записались, – сообщила девушка, недавно устроившаяся помощником жокея.

Головкин уже переоделся в старые джинсы и свитер, который предпочитал носить зимой и летом, и мыслями был далеко, в своей холостяцкой конуре. Вопрос коллеги застал его врасплох.

– Не знаю. Стоит, наверное. Машину бы мне кто выдал, а научиться всегда можно, – ответил он после минутной заминки.

– Сейчас с этим проще, иди и покупай у кооператоров, – пожала плечами девушка. – Значит, я скажу, чтобы тебя записали?

Головкин кивнул, стремясь поскорее закончить разговор, но уже вечером вдруг понял, что ему жизненно необходимо купить автомобиль. Его буквально затрясло от предвкушения новой степени свободы, которую ему может подарить собственная машина. Сама мысль о том, что в его руках будет руль, а значит, и контроль над любой ситуацией, будоражила воображение.

Обучение в автошколе, занятия с инструктором, хлопоты, связанные с покупкой машины, и новая группа по профориентации, которая поступила на его попечение, полностью завладели его мыслями. Поначалу ему просто не хватало ни времени, ни сил на то, чтобы снова погрузиться в мир собственных фантазий, а потом этот омут стал казаться столь черным и гибельным, что он не решался в него заглянуть.

Как-то раз начальник смены попросил его задержаться после работы и зайти к нему в кабинет. Весь день Головкин сходил с ума от страха, представляя, что ему предстоит услышать. Всякий раз финалом его мысленного диалога с начальником становился арест или увольнение. В его сознании эти вещи были равнозначно катастрофическими.

– Сереж, я попросил, чтобы тебя к медали представили, так что ехать тебе на выставку в этом году, не отмажешься, – жизнерадостно заявил начальник смены, отодвигая в сторону премиальную ведомость. На Головкина в этом месяце премиальных денег не нашлось, но непосредственный руководитель полагал, что новость о медали послужит для зоотехника утешением.

– За что медаль? – опешил Головкин.

– За достижения в народном хозяйстве, – пояснил начальник.

– Почему я?

– Так а кто еще? Ты чуть ли не со школы здесь работаешь, детей учишь, всегда норму перевыполняешь, кого ж еще к медали представлять? – искренне удивился мужчина. Он еще помнил, как лет пятнадцать назад эта награда радовала сотрудников. В последние же годы большинство из них воспринимали ее равнодушно: «Медаль так медаль, денег за нее не дают». Такой реакции, как у Головкина, он не ожидал: зоотехник, казалось, впервые почувствовал, что его ценят.

Как давно вам говорили, что вы молодец? А в детстве вас часто хвалили? В младшем возрасте вы удостаивались поощрения за прочитанное стихотворение в детском саду или за победу в школьной олимпиаде? Или ваши родители считали, что можно было выступить лучше? А может, вы слышали от них: «Ну что с него взять? Хоть так, и то хорошо»? Сергей Головкин имел в своей жизни немало достижений, достойных доброго слова, но ни разу близкие люди не произнесли фразу «Ты молодец!». Вплоть до тридцати лет этот человек жил с ощущением того, что появился на свет неудачником, которому не суждено выбраться с обочины жизни. Сомнительно звучат истории о том, как кто-то был ничтожеством вплоть до определенного возраста, а потом вдруг стал крайне успешным. Беда в том, что, если вам вовремя не сказали ободряющего слова, вы не будете считать себя достойным успеха и поэтому вряд ли его добьетесь.

Неожиданно Головкин вдруг ощутил свою значимость и востребованность. На работе стали задерживать зарплату, и люди начали увольняться один за другим, предпочитая устроиться в какой-нибудь кооперативный магазин. Так он неожиданно стал самым опытным сотрудником, к которому теперь все бегали за помощью или советом. Он успешно отучился в автошколе и даже сумел с первого раза сдать экзамен в ГАИ.

– Поздравляю с получением прав, – с добродушной улыбкой объявил инспектор, принимавший последний экзамен. – За документами приходи в среду. Правила не нарушай.

– Хорошо, – довольно улыбнулся Головкин.

– Ну а если лихачишь, то, как говорится, не попадайся. Катайся по ночам, и будет тебе счастье, – хмыкнул инспектор, открывая пассажирскую дверь и жестом подзывая следующего претендента на получение прав.

– Почему по ночам? – не понял Головкин.

– В ГАИ пересменка с одиннадцати до трех, в это время на постах никого. Это все водители знают, а ты ж теперь водитель, так что знай, – все так же по-дружески отозвался инспектор, у которого в тот день явно было слишком хорошее настроение.

Буквально через пару недель после этого Головкин на все свои сбережения приобрел новый «ВАЗ-2103» бежевого цвета, на котором не без труда проехал несколько кварталов до своего дома и раза с пятого все-таки припарковался во дворе. Мужчины, заседавшие за столиком возле гаражей, неодобрительно цокали, глядя на мучения начинающего водителя.

– Кто ж такую красоту бросает где ни попадя? – неодобрительно крикнул сосед по лестничной клетке.

– Почему бросает? – не понял Головкин.

– Кто новую машину на улице гнить оставляет? Она ж к лету в ржавую банку превратится. Дождь, снег – все по ней бить будет. Гараж сначала надо покупать, а потом уже машину, – пояснил пожилой мужчина, который помогал чинить автомобили всем жителям двора.

– Мужчине нужен гараж, – согласно кивнул третий. – Садись к нам, обмоем покупку.

Головкин неуклюже направился в их сторону, всеми силами стараясь изобразить, что для него это привычная ситуация. О покупке гаража он действительно подумывал давно. Иметь собственное пространство, где можно обустроить все по-своему, спрятать все, что угодно, хотелось каждому. Гараж служил своего рода символом свободы и самостоятельной жизни.

По вечерам Головкин учился водить, но погода вконец испортилась, и неопытный автолюбитель боялся не справиться с управлением. Поэтому после работы он теперь бродил по окрестностям в поисках объявлений о продаже гаража. Несколько раз ему предлагали купить автомобильное место в гаражном кооперативе, но Головкина не привлекали бесконечные ряды зеленых коробок, наспех собранных из листового железа. Гараж в его понимании являлся чем-то вроде загородного домика, в котором он постепенно устроит свой собственный мир со своими правилами. Ему был нужен отдельно стоящий бокс подальше от людских глаз. Большинство же из них строилось по соседству с жилыми домами, поэтому подходящего варианта все никак не попадалось. Наконец в один из дней он набрел на обособленный гараж недалеко от поселка Горки-10. По всему было видно, что им никто не пользуется: трава вокруг выросла по пояс, а замок заржавел, кажется, уже навсегда. Головкин достал из сумки блокнот и от руки написал: «Куплю ваш гараж», а ниже нацарапал цифры с номером телефона. Естественно, эту бумажку вскоре сдуло ветром, но он стал частенько прогуливаться в окрестностях и в какой-то момент наткнулся на компанию мужчин, увлеченных игрой в карты. Они рассказали, кому принадлежит гараж, и пообещали передать владельцу о потенциальном покупателе. Еще через пару недель сделка состоялась, и Головкин стал полноправным хозяином бокса из проржавевшего листового железа. По-хорошему гараж нужно было снести и отстроить заново, но этот факт ничуть не омрачал его радости. Даже получение квартиры не могло сравниться с этим событием. Жилье ему предоставило производство, и единственной его заслугой стало то, что он долго проработал на конезаводе.

Гараж же и машину он купил на собственные деньги, приложив усилия. Он стал властелином своего личного мирка, который ему предстояло отстроить с чистого листа.

Головкин стал целыми днями пропадать в гараже. Каким-то чудом ему удалось найти новое железо. Мужчина из гаражного кооператива одолжил сварочный аппарат, а потом кто-то другой в обмен на этот же аппарат выдал ему набор необходимых инструментов. Он чувствовал, что негласно его все же приняли в особый мужской клуб, который формировался во дворе любого жилого дома. Бокс Головкина находился метрах в пятистах от гаражного комплекса, выстроившегося стройной батареей одинаковых зеленых коробок сбоку от пятиэтажки, но к нему все равно приходили и частенько помогали советом или инструментами. Головкин каждый раз впадал в состояние, близкое к панике, когда кто-то начинал настойчиво стучаться в дверь, пока он что-то красил или мастерил. Несколько раз он не открывал просто потому, что не был готов с кем-то разговаривать.

– Открой, черт тебя подери, я видел, как ты заходил. Ты там бункер строишь, что ли? – раздался раздраженный окрик в один из таких дней.

Головкин отбросил молоток и направился к двери. На пороге стоял изрядно подвыпивший сосед, одолживший ему когда-то сварочный аппарат. Мужчина явно искал добавки и потенциального собутыльника. Он подозрительно оглядел хозяина гаража и то, что находилось внутри помещения. Головкин вдруг почувствовал парализующий страх, который обычно испытывал, когда мать заглядывала к нему в комнату.

– Яму будешь делать или погреб? – спросил мужчина.

– Так разве можно? – удивился Головкин.

– Машину чинить умеешь? – задал сосед еще один бесцеремонный вопрос. Головкин отрицательно помотал головой. – Значит, погреб, – заключил мужчина. – Бетон будет нужен – обращайся. Ты, говорят, на конезаводе работаешь ветеринаром? Спирт в ассортименте есть?

– Куда ж без него, – усмехнулся Головкин, привыкший за последнюю пару лет сухого закона к тому, что этой универсальной валютой можно расплатиться за все.

– Правильно, спирт и бетон – без них никуда. У тебя, кстати, не найдется? – Сосед так заискивающе произнес последнюю фразу, что стало понятно, почему он решил зайти. Головкин кивнул и ушел в глубь гаража, вернувшись с двумя пузырьками медицинского спирта. Мужчина рассыпался в словах благодарности и распрощался, почувствовав, что мешает. Головкин же в очередной раз отметил, что волшебные склянки моментально пробуждают в людях вежливость и чувство такта.

– Сварочный аппарат вернешь, когда удобно будет. Только обязательно верни, – сказал на прощание мужчина, пряча в карман куртки драгоценную добычу.

– Обязательно, – кивнул хозяин гаража.

Когда железная дверь с грохотом захлопнулась, Головкин с облегчением выдохнул. Солнечный свет больше не разъедал глаза, лишь тонкие белые полоски света кое-где просачивались сквозь щели и струились по полу. Голая электрическая лампочка давала тусклый грязноватый свет, к которому Головкин успел привыкнуть. При нем спокойно можно было что-то мастерить, сосредотачиваясь на монотонной и засасывающей работе. За время строительства гаража здесь скопилось столько всякого хлама, что машину уже некуда было ставить. В углу помещался стол, на котором лежала паяльная лампа, по полу были разбросаны переходники и инструменты. Потолок буквально утопал во тьме, так как свет от лампочки был скудным, но Головкин знал, что там, над стремянкой, висит крюк, через который легко перекинуть веревку…

Ближе к одиннадцати вечера он вышел из гаража и направился к автомобилю. Следующий день был выходным, поэтому можно было спокойно поколесить по окрестным дорогам, чтобы наездить стаж, без всяких угрызений совести игнорируя правила. В какой-то момент на шоссе показалась фигурка голосующего ребенка. Мальчик лет десяти-одиннадцати, давясь от слез, отчаянно махал рукой, пытаясь остановить машину. Головкин переместил ногу на педаль тормоза, выдохнул и надавил на нее. Дернувшись, «Жигули» остановились.

– Куда тебе? – спросил он, выкручивая ручку, чтобы открыть окно пассажирской двери.

– К бабушке с дедушкой, – выдавил мальчик и неуклюже вытер лицо рукавом.

Головкин кивнул ему на место рядом с собой, и подросток юркнул в машину. Костя разругался с родителями и убежал из дома. За полтора часа, которые мальчик простоял на дороге, он успел прокрутить в голове недавний скандал такое количество раз, что окончательно и бесповоротно убедился в своей правоте и несправедливости мира. Головкин сосредоточенно следил за дорогой и за своим дыханием. Ему все время казалось, что он дышит чересчур прерывисто и громко, а это могло напугать ребенка. Он взял с приборной панели пачку сигарет и закурил. Стало легче. Изначально Головкин остановился, чтобы просто подбросить мальчика, куда тот скажет. Но сейчас, когда паренек сел в машину, он уже не мог отделаться от сводящих с ума мыслей.

– Можно? – спросил мальчик, указывая глазами на сигареты.

Мужчина повернулся к своему пассажиру, посмотрел на него и медленно кивнул:

– Можно. Бери, пока дают. Кстати, хочешь разжиться парой блоков?

Костя недоверчиво посмотрел на мужчину за рулем, взял пачку сигарет и стал судорожно щелкать зажигалкой.

– Неподалеку есть склад, у меня все знакомые там уже побывали, а мне одному не с руки. Если хочешь, можем вместе попробовать туда залезть, – пояснил Головкин.

Подросток наконец поджег сигарету и тут же закашлялся.

– А это надолго? – спросил он, отдышавшись. Родители для него сейчас, конечно, были главными врагами человечества, но и приезжать к бабушке с дедушкой за полночь ему не хотелось.

– Десять минут отсюда, за полчаса управимся.

Мальчик согласился. Какой подросток откажется от предложения залезть ночью на склад?

Машина вдруг поехала медленнее, а потом с недовольным ворчанием остановилась на обочине проселочной дороги. Костя непонимающе озирался по сторонам.

– Там только сторож на въезде дотошный. Меня он знает, а тебя точно заметит и заподозрить что-то может… – Водитель резко вдохнул и продолжил: – Тебе придется минут на пять в багажник залезть, пока пост проедем.

Мальчик помолчал, а потом начал открывать дверь машины. Головкин завороженно наблюдал за происходящим. Лишь когда подросток уже вышел на дорогу и стал пытаться открыть крышку багажника, мужчина опомнился.

Субтильный подросток легко уместился в багажнике «Жигулей» и в предвкушении предстоящих приключений теперь взирал снизу на мужчину, закрывающего крышку. Головкин чувствовал себя хозяином мира, которому подвластно решать, кому жить, а кому умирать. Это чувство пьянило и вдохновляло.

Головкин миновал здание администрации конезавода, свернул за угол и, проехав еще метров пятьсот, припарковался возле своего гаража. Когда он открыл багажник, подросток инстинктивно загородился рукой от резкого света фонарика.

– Вылезай и иди в гараж, – совсем другим тоном приказал мужчина. Онемевший от ужаса подросток молча подчинился – детям свойственно слушаться старших, особенно в экстремальных ситуациях. Когда за Костей с грохотом захлопнулась железная дверь, он вздрогнул. В гараже не было ни единого источника света. Бесконечное, абсолютно черное пространство, и голос, который отдает приказы.

– На колени, – велел Головкин, чувствуя дикое возбуждение вместе с бешеной порцией адреналина в крови. Подросток стал опускаться на пол. Мужчина на ощупь нашел выключатель и нажал на кнопку. Желтовато-грязный свет озарил часть внутреннего пространства. Головкин стал быстро расстегивать ремень, чтобы приспустить штаны. Подросток не сопротивлялся, считая, что так все быстрее закончится. Покорность рождает насилие, она дразнит дремлющую в человеке жестокость. Мальчик тихо скулил, подчиняясь приказам мучителя, а тот смотрел на утопающий во тьме потолок. Где-то там есть крюк, на который он не будет вешать лампочку…

– Забирайся на стремянку, – приказал Головкин. Перепуганный Костя все еще надеялся, что если будет послушным, то его отпустят. Нужно только подняться по ступенькам, что в этом такого? Что еще худшее может произойти?..

Головкин набросил на шею мальчика веревку и вытащил из-под него стремянку. Подросток стал беспомощно дергаться в тусклом свете. Когда на тебе удавка, а опору уже выбили из-под ног, то чем сильнее сопротивление, тем быстрее наступает смертельное удушье. Воздух быстро закончился в легких мальчика, раздались сдавленные хрипы вперемешку с тонущим в темноте словом «пожалуйста», которое Костя так и не успел договорить.

Убийца завороженно наблюдал за тем, как из ребенка уходит жизнь. Боль, страх, стыд, отчаяние… Все эти чувства он знал и наблюдал множество раз, умел их распознавать и пропускал через себя. В эту минуту он был одним целым с жертвой. Это переживание так сильно напоминало любовь и страсть, что Головкин ощущал себя живым и настоящим, как никогда.

Прошло минут десять после того, как ребенок в удавке перестал подавать признаки жизни. Снаружи послышались какие-то звуки, и убийца вздрогнул. Нужно было срочно что-то предпринять.

– Зайдем к ветеринару, попросим еще спирта, – услышал он мужской голос, в котором узнал соседа-автолюбителя. Звук раздавался буквально в паре метров. Казалось, визитеры стоят перед самой дверью. Головкин в ужасе смотрел на висящее тело.

– Что ему здесь делать ночью? – раздался незнакомый голос явно нетрезвого мужчины.

– Так вот его машина. Пойдем, говорю.

– Жена, что ли, выгнала, в гараже заснул? Да ну его, пойдем. Мутный он, и спирт у него мутный, – недовольно заворчал приятель соседа.

Голоса стали отдаляться, и Головкин заметался по гаражу в поисках чего-то, во что можно укутать труп. Мешок из-под строительной смеси более или менее подходил для этой цели. Он вытряхнул остатки песка на пол и принялся заталкивать в него тело мальчика. В мешок, рассчитанный на пятьдесят килограммов смеси, подросток уместился более или менее спокойно, но вот голова торчала наружу. Головкин на ощупь отыскал в углу бокса ножовку и принялся судорожно пилить. Искаженное судорогой детское лицо уже мало напоминало человеческое, но все же будоражило сознание убийцы. Ему была невыносима мысль о том, что сейчас придется расстаться с этим телом. Впав в раж, он стал его расчленять. Эта выматывающая работа дарила наслаждение, но просто выкинуть останки он не мог. Ему так хотелось сохранить все то, что еще час назад было живым существом. Справившись с собой, он все же запихнул то, что осталось от Кости, в мешок, но вот голову выкинуть не смог. Его завораживала застывшая на лице гримаса ужаса.

Близился рассвет. Тьма потихоньку начала рассеиваться, уступая место зыбкому стелющемуся туману. Пора было заканчивать со всем этим. Головкин уже и сам с трудом верил в то, что все произошедшее было на самом деле, а в мешке покоится расчлененное детское тело. Даже лежащая на столе голова теперь смотрелась глупой бутафорией. Нужно было спешить, чтобы управиться засветло. Головкин взял мешок и направился к машине. Уходя, он прикрыл голову Кости своей старой рубашкой.

Погрузив мешок в багажник, убийца уселся за руль и выехал на дорогу. Попетляв немного по знакомым развязкам, он заприметил лесную опушку рядом с железнодорожной станцией. Со стороны казалось, что это непролазная чаща, в которую и пешком-то не зайдешь, а уж на машине и подавно не заедешь, но Головкин знал, что за деревьями начинаются проселочная дорога и большая поляна с поваленными осинами. Эти деревья упали после урагана несколько лет назад. Убирать их никто не собирался, поэтому люди стали просто обходить это место стороной. Головкин кое-как добрался до проселочной дороги, припарковал машину, вытащил из багажника мешок и направился к бурелому. Осмотревшись, он понял, что без лопаты ему не обойтись. Пришлось выкопать нечто наподобие могилы, чтобы захоронить тело. Он вытряхнул останки мальчика в яму и забросал их землей, а мешок решил выкинуть в другом месте.

Перед тем как отправиться домой, Головкин раз пять осмотрел свои «Жигули», а потом все же отправился к речке, чтобы на всякий случай помыть автомобиль. Освободился он только к вечеру. Поначалу убийца хотел пойти в гараж, чтобы побыть наедине с отрезанной головой, но адреналин в крови уже стал потихоньку утихать, и на него вдруг разом обрушилась дикая усталость. В гараж Головкин пришел только вечером следующего дня. Сдернув рубашку, он с сожалением увидел, что голова покрылась трупными пятнами, а гримасу чистого ужаса уже сложно различить на фоне развившегося процесса разложения. Так нередко происходит с памятными вещами. Мы храним их в надежде на то, что они смогут пробудить в нас дорогие сердцу воспоминания, но их сила начинает слабеть непосредственно в момент приобретения. И вот нам уже сложно припомнить, откуда этот магнитик на холодильнике или чья это голова в морозилке.

В конце 1980-х Москва потускнела. Народ из Подмосковья и других городов, как и прежде, приезжал в столицу за покупками, но теперь достать что-то было все сложнее. Полки магазинов вконец опустели, а табачные киоски то и дело выставляли табличку «Учет» из-за отсутствия товара. Единственным местом, где можно было приобрести курево, стал Киевский вокзал. Заводы закрывались, стройки останавливались. Жители интеллигентного севера Москвы постепенно стали находить некоторое декадентское очарование во всеобщем хаосе. Преподаватели МАИ и сотрудники завода «Вымпел», живущие на Сходненской, работники Московского цирка и актеры Театра Моссовета, обитающие в пятиэтажках, – вот примерный состав населения Левобережного района тех лет. Многие учреждения толком не работали, но и не закрывались. Зарплату платили раз в несколько месяцев, но ничего и не требовали от сотрудников. Привыкшие к коллективу, люди приходили на службу выпить чаю, обсудить новости и расспросить, нет ли у кого подработки. Если предприятие прекращало свое существование, то эти собрания перемещались в гаражи, во дворы, в рюмочные и кафе.

Монументальные стены Северного речного вокзала, построенные еще в сталинские времена, постепенно чернели. Помпезные фрески обрушались, штукатурка осыпалась, а речные трамвайчики ходили все реже. Огромное здание Ховринской больницы вот уже несколько лет стояло недостроенным. Парк-усадьба «Грачевка» превращался в руины.

В маленьких уютных дворах, на детских площадках все так же кучковались подростки, подбирающие на гитарах мелодии известных песен. Те, кто освоил «Восьмиклассницу» Цоя, учили «Мусорный ветер» молодой столичной группы «Крематорий», которую впоследствии назовут ярчайшим образцом московского рока. «Крематорий» воспевал трагедию интеллигентного человека, оказавшегося на руинах тоталитарного государства. И из дворов у Северного Речного вокзала неслось: «Мусорный ветер, дым из трубы, Плач природы, смех сатаны…»

Бывший одноклассник Сергея Головкина Армен Григорян поступил в МАИ. Во-первых, до института можно было доехать на автобусе или трамвае минут за двадцать. Во-вторых, МАИ в то время, хоть и растерял былой пафос, все еще считался престижным. Наконец, в-третьих, при учебном заведении работал Дом культуры, где выступали все самые модные группы. Попасть на сцену культового ДК МАИ, кажется, было проще, чем купить билет на концерт. Сначала Григорян собрал одну группу, потом она трансформировалась в более или менее профессиональный коллектив, который то и дело приглашали выступить. Но в основном участие в группе давало возможность жить свободно и выпивать с единомышленниками.

В 1987 году Григорян стремительно приближался к возрасту членов «Клуба 27». На каком-то мероприятии он познакомился с легендарным уже в те годы Венедиктом Ерофеевым. Культовый писатель, начинающий музыкант и некая женщина, кажется поэтесса, решив выпить, отправились в огромную квартиру на Тверской. Хозяйка накрыла на стол в гостиной и довольно скоро ушла спать. Водки было достаточно, а вот закуска быстро закончилась.

– А это что? – спросил подвыпивший писатель у певца, указывая на аквариум.

– Ее детки, – ответил музыкант, цитируя женщину. В аквариуме плавало несколько радужных японских рыбок.

Через несколько минут рыбки жарились на сковороде. Утром женщина узнала, что ее «деток» съели. Она рыдала и бессмысленно гладила стеклянные стенки аквариума. По мотивам этой истории Григорян напишет «Безобразную Эльзу», где есть такие строки: «…ну что ты шаришь глазами, И как зверушка когтями скребешь по стеклу…» Еще через пару месяцев «Мусорный ветер» показали по телевидению, признав гимном времени, а группа «Крематорий» стала выступать по всей стране.

«Песочный город, построенный мной, Давным-давно смыт волной», – пел Армен Григорян, а на экране сменялись кадры хроники с ужасами XX века, включая сцены с расстрелами и концлагерями. Увидев это хаотичное, абсурдное видео, Сергей Головкин, пожалуй, впервые решил купить билет на концерт рок-группы.

Андрей Нестеров, молодой человек, одетый в модные джинсы и черную водолазку, закрывающую горло, отправился на концерт «Крематория» в гордом одиночестве. Юноша заново научился говорить, но общаться оказалось не с кем. Выйдя из больницы, он еще долго восстанавливался, проходил терапию и иногда заходил к Владимиру Николаевичу. За школьную парту в тот злосчастный год он не вернулся, и поэтому в сентябре ему пришлось идти в новый класс и знакомиться с новыми людьми. В какой-то мере он был даже рад этому, так как бывшие одноклассники знали, что с ним произошло, и всякий раз при встрече придавали своим лицам притворно-сострадательное выражение. Они спрашивали, как он себя чувствует, как все это пережил и что с ним вообще случилось. Ни о чем другом они говорить не хотели и в итоге стали сторониться Андрея, подсознательно считая, что если пообщаются с жертвой маньяка, то сами рискуют оказаться в подобной ситуации. Такое поведение человеку диктует инстинкт выживания, требующий держаться подальше от больных, увечных, слабых и не таких, как все.

Оказалось, слухи имеют повышенную летучесть, и его новые одноклассники знали: Нестеров какой-то не такой и с ним что-то случилось. Неизвестно, что именно, но определенно страшное. Вдобавок к этому Андрей очень боялся, что его кто-то увидит без одежды, всегда носил свитеры с высоким воротом, никогда не посещал занятий по физкультуре и старался держаться в сторонке. Вернее, он отчаянно хотел найти компанию, но ничего не мог поделать со своим страхом перед людьми, который рос и креп в нем с каждым днем. Люди чувствуют этот страх и предпочитают не соприкасаться с ним.

С девушками общение тоже не очень складывалось. Они часто обращали внимание на красивого темноволосого парня. Тот факт, что он все время носил черные водолазки, интриговал. А уж когда они замечали шрамы на его теле и красную черту вокруг шеи, слышали его охрипший голос, то здесь уже романтические фантазии били через край. Каждая вторая воображала себя красавицей рядом с чудовищем, сестрой милосердия и скорбящей женой искалеченного на войне бойца. Когда выяснялось, что Андрей не готов играть роль чудовища, девушки разочаровывались и уходили. Это уже было совсем не похоже на сказку, которую они для себя сочинили.

Стремление побыть среди людей, отыскать единомышленников, почувствовать себя кем-то другим привело Андрея на тот концерт. Не сказать, что он был фанатом: в основном «Крематорий» нравился его знакомым. Молодой человек отправился туда, потому что билеты достались ему бесплатно, у него было свободное время и в его сердце теплилась надежда познакомиться с какой-нибудь фанаткой Григоряна, тоже предпочитавшего черный цвет в одежде.

Народ начал собираться перед входом в ДК за час до концерта. Компании разбредались по небольшому двору, позвякивая бутылками. Сначала тихо, а затем все громче звучали песни – в основном «Крематория». Незадолго до начала в зале уже собралась огромная толпа. Андрей старался держаться ближе к выходу, чтобы его не задавили. Одинокого подростка все сторонились. Ему казалось, девушки презрительно оглядывают его сверху вниз и шарахаются в сторону. Клубы табачного дыма поднимались вверх и повисали над головами, подсвеченные прожекторами. Со сцены лились мрачные и меланхоличные тексты. Эти слова и музыка больше подходили для ночного клуба незадолго до закрытия, но сейчас их скандировала веселая, пьяная толпа. Андрей был в шаге от этих людей. Почти что с ними. В этот момент какой-то меломан с двумя бокалами пива в руках стал пробираться поближе к сцене. Андрея толкнули, он оступился и отлетел к стене. Чьи-то руки успели подхватить его.

– Не спотыкайся, – произнес мужской голос за спиной.

Следователь Константин Телицын шел по коридору Одинцовского отделения милиции. По дороге ему попался дежурный, который вел двух парней лет шестнадцати.

– Что натворили? – спросил он у коллеги.

– Как обычно, водить учились, – хмыкнул дежурный, который был лет на пять старше задержанных.

Подростки выглядели насмерть перепуганными. Похоже, они только сейчас осознали, что их вчерашняя выходка может обернуться реальным сроком.

– Мы у дяди Сережи одолжили, он наш знакомый, это не угон, – заныл один из задержанных.

Телицын повернулся к оперативнику и как можно мягче попросил:

– Отпусти их, а? Пусть машину «дяде Сереже» вернут и полы у нас помоют. Зачем им жизнь портить, а нам бумажки писать?

– Работа такая. Машины нельзя угонять. Мы так всех отпускать будем, – возмутился оперативник.

Телицын раскрыл папку на странице с фотографиями трупа и показал оперативнику:

– Вот наша работа, а они пусть полы помоют. – Оперативник скривился при виде обезображенных тел и убрал руку с плеча одного из парней. – Ребят, с вами никто из взрослых не пытался заговорить? Угостить не предлагал чем-нибудь? Ни про кого ничего странного не слышали?

– Странного? – переспросил один из подростков.

– Взрослый мужчина, который искал общения с детьми. С татуировкой, может… – Телицын не знал, как описать того, кого ищет. Человек, который истязает и пытает подростков? Вряд ли они такого видели.

– Фишера, что ли? – засмеялся второй горе-угонщик. – Если бы мы Фишера видели, то сейчас бы с вами не разговаривали. Он живыми не отпускает.

– Фишера, да… Если что необычное случится, приходите, – напоследок сказал Телицын. Мальчишки переглянулись и наперегонки бросились к выходу.

– Скажут они, конечно. Ты для них – враг. Врагам не сдают, – пробормотал оперативник.

Следователь кивнул коллеге и направился к своему кабинету. Через полчаса должен был прийти свидетель, и нужно было освежить в памяти подробности дела пятилетней давности.

Дела об убийстве подростка возле станции Катуар, о чудовищной расправе над мальчиком, поехавшим за березовым соком, и о недавно найденных останках в Звенигородском лесничестве стоило объединить. По крайней мере, по всем признакам стиль убийцы был очень похож.

В то же время судмедэксперт заявил, что в последнем случае труп, скорее всего, был привезен из другого места, так что формально здесь другой почерк. Впрочем, сомнений в том, что это дело рук того самого Фишера, про которого уже говорили абсолютно все, практически не оставалось. За последние несколько месяцев следователь изучил добрую сотню справок и отчетов, допросил дикое количество не связанных с делом людей. Никакого жаргонного значения у слова «Фишер» не было, никого с такой кличкой в уголовном мире не знали. Согласно отчету, в СССР проживало несколько сотен человек с такой фамилией, но никто из них не подходил под описание, данное юным свидетелем, видевшим предполагаемого убийцу, и никто не имел возможности находиться в Одинцовском районе на момент совершения преступлений.

Дошло до того, что стали проверять шахматные клубы, так как в них всегда был хотя бы один человек с кличкой Фишер в честь знаменитого гроссмейстера. Чем дольше длились все эти метания, тем понятнее становилось, что искать в этом направлении нет никакого смысла. Преступник явно тяготел к мальчикам, поэтому следователь поручил паре оперативников посетить все места в Москве, где собирались любители юношей, но и это не принесло результата. Стало понятно, что нужно начинать все с самого начала, с Андрея Нестерова, которого пытались повесить в лесу пять лет назад. В то время все списали на местного дурачка Голышева, который к тому же «удачно» бросился под поезд. Но еще тогда Телицын сомневался в том, что большой неуклюжий мужчина с наивным и перепуганным лицом виновен. На тот момент картинка складывалась идеально: пострадавший – жив, убийца – мертв. Чего еще желать?

– К вам можно? – послышался тихий скрипучий голос. В дверях показался высокий красивый молодой человек лет восемнадцати. Его внешность контрастировала с голосом умирающего старика, которым он разговаривал.

– Привет, садись. Знаешь, зачем я тебя позвал? – спросил следователь. Молодой человек оттянул ворот водолазки так, что стал виден шрам. Рубец уже не был таким кроваво-алым, как прежде, но все равно выглядел пугающе. – Да, слышал, наверное? «Фишер ходит по дорожкам»? Как-то так в газетах писали.

– Фишер? – Парень презрительно усмехнулся. – Почему именно Фишер?

– Так прозвали, – пожал плечами Телицын. Все знали про татуировку со словом «Фишер» на руке, но профессиональная привычка не позволяла ему вдаваться в подробности.

– Сколько себя помню, про Фишера все страшилки рассказывают, еще с детского сада, наверное, – хмыкнул Андрей.

Телицын замолчал. Конечно, он подозревал нечто подобное, но слишком сложно было признать, что впустую потрачено столько времени и сил, написано столько отчетов, проведено столько допросов… Да, следователь был лишь одним из членов большой следственной группы по поиску убийцы, и притом далеко не главным, так что ответственность можно было бы переложить на кого-то другого, но легче от этого не становилось.

– Ты пять лет назад опознал Голышева, но я все равно хотел спросить: ты точно уверен, что это был он?

Андрей молчал. Пауза затягивалась, но он продолжал сидеть с непроницаемым лицом.

– Давай тогда начнем сначала, – преувеличенно бодро предложил Телицын. Парень явно не был рад такой перспективе, но и не уходил. В течение пары часов следователь раз за разом повторял те же вопросы, что и тогда, по минутам восстанавливая события пятилетней давности.

Когда юноша ушел, к следователю заглянул дознаватель, тоже работавший по делу. Телицын коротко пересказал ему услышанное от Нестерова и подытожил:

– Так что зря мы с этим Фишером возились, нужно искать среди местных.

– Может, и не зря, – возразил коллега. – Нельзя победить то, у чего нет ни лица, ни имени. Этот человек – Фишер. И это уже половина дела.

– Похоже, придется возвращаться к первым версиям и проверять жителей района, где совершены все убийства.

– Похоже на то. А жаль. Ты вообще видел, кто в этих местах обитает и что нам за их проверку грозит?

Телицын посмотрел на висевшую на стене карту Одинцова с пригородами и помрачнел. От одного только названия поселка Дачный КГБ веяло неприятностями. Уже после общей планерки среди всех, кто работал по этому делу, было решено сосредоточиться на животноводческих хозяйствах, так как судебная экспертиза показала: тела расчленяли более или менее профессионально. Расчленение было проделано очень грязно, однако преступник знал, что рубить нужно по сухожилиям, и безошибочно их находил на теле жертв. Запросы разослали по всем ветеринарным клиникам, больницам, совхозам и животноводческим фермам округи. Зашли и на Московский конный завод. Выслушав, что от него требуется, директор возмутился:

– Вы представляете себе, сколько это людей? Вы понимаете, что одних только практиканток из Москвы штук двадцать найдется?

– Нужны только сотрудники, которые живут здесь. Практикантки из Москвы меня, к сожалению, сейчас не интересуют, – ответил оперативник, делавший запрос. – Нужен замкнутый, тихий, психически неуравновешенный человек из Одинцова.

Постепенно жизнь налаживалась. Головкина стали ценить на работе, причем теперь не только подростки из группы по профориентации. Отныне к нему обращались все поголовно, а он никогда не отказывал в помощи, опасаясь, что в другой раз могут и не подойти. То и дело он встречался с бывшими подопечными. В большинстве своем они были рады видеть дядю Сережу, который в свое время разрешал им курить, рассказывал скабрезные истории и крутил кино на своем видике.

Эйфория от покупки нового гаража прошла. Теперь о ней напоминал лишь череп мальчика, так и не доехавшего до бабушки с дедушкой. Гримаса ужаса окончательно стерлась, и казалось, череп насмехается над убийцей, снисходительно наблюдая за его жизнью, которая большей частью проходила в этой железной коробке. Головкин решил последовать совету соседа и оборудовать погреб. Он выкопал внушительных размеров яму, которая постепенно превратилась в небольшую комнату с забетонированными стенами. Попасть в нее можно было, спустившись по железной лестнице, вмонтированной в пол гаража. По мере того как разрушалась психика Головкина, он физически стремился скрыться все дальше от мира. Теперь он чувствовал, что в гараже ему дискомфортно и шумно, а вот в погребе – спокойно и умиротворенно. День за днем он выстраивал мир собственных фантазий, сказочную комнату, в которой реализуются все мечты. На стихийном строительном рынке Головкин купил цинковую ванну, крюки, трубы, рейки, ножовки… В довершение всего он обзавелся парой паяльных ламп взамен тех, что одалживал сосед.

Все это отнимало часы, дни и годы жизни. По Одинцову, словно предрассветный туман над травой, струились слухи о таинственном Фишере, который ходит по тропинкам и убивает детей. Этими историями делились возле пионерских костров или шепотом рассказывали за гаражами возле школ. Все вокруг говорили о том, что следствие ведется очень активно и милиция вот-вот найдет убийцу. Головкин помнил, как близок он был к провалу, когда убивал мальчика, поссорившегося с родителями. Слишком близко звучали тогда голоса. Круг сужался. То и дело он встречал на работе кого-то, кто знал о нем больше, чем следовало. То один подросток проходил мимо, опустив глаза, то другой старался не пересекаться с ним и строил расписание своей работы так, чтобы никогда не оказываться рядом с дядей Сережей. И таких свидетелей его странностей становилось все больше. За один учебный год Головкин обычно вел три группы по профориентации, и в каждой из них были ребята, которых он раздевал, фотографировал нагишом, трогал или кому предлагал заняться оральным сексом. Детей зачастую усердно учат тому, что взрослый всегда прав, и им не приходит в голову сопротивляться. Те мальчишки и мысли не допускали, что взрослый может общаться с ними исходя из каких-то личных интересов. Для своих подопечных дядя Сережа был лишь странным человеком, которому нравится проводить время с подростками, потому что среди взрослых у него нет друзей. Ничего особенного или подозрительного. Ребята вырастали, оканчивали школу, но потом многие из них все равно приходили на конезавод. Одни просто любили лошадей, другие искали подработку, третьи заходили пообщаться с кем-то из знакомых. Однако были и те, кто, пройдя курс профессиональной подготовки, старался обходить это место за тридевять земель, боясь собственных воспоминаний, которые то и дело всплывали в их сознании. Кто-то убеждал себя в том, что ничего не произошло, и просто старался выкинуть неприятные мысли из головы. Тех, кто терзался такими воспоминаниями, становилось все больше, в том числе среди подростков, которых Головкин снимал на свой Polaroid. Никто из них не признавался себе в реальности тех странных инцидентов и предпочитал помалкивать, если в компании заходила речь о дяде Сереже, таком понимающем и всегда готовом прийти на помощь.

В один из дней Головкин встретил трех своих бывших учеников, которые предложили ему посидеть где-нибудь и выпить. Мужчина легко согласился, хотя всегда был равнодушен к алкоголю. Ему нравилось наблюдать, как под воздействием спиртного человек постепенно теряет контроль над собой, но сам никогда не позволял себе лишнего. Алкоголь имеет свойство срывать маски, а Головкин боялся этого больше всего.

– Давайте во дворе расположимся? – предложил один из юношей. Этот парень старался казаться старше своих лет и решил взять на себя вопросы организации застолья. Никто не возражал. Невесть откуда появились бутылки и нехитрая закуска, а еще минут через двадцать трое первокурсников уже захмелели.

Игорь, светловолосый застенчивый парень, всегда избегавший споров и выяснения отношений, вдруг совсем сник.

– Гарик, ты чего? Девушка бросила? – спросил кто-то из приятелей.

– Или парень? – подначил другой.

– Может, и парень. Я нормально к этому всему отношусь, – дернулся Игорь и тут же налил себе новую стопку.

Все засмеялись и принялись рассуждать на эту тему. Минут через двадцать компания пришла к единодушному мнению, что представители нетрадиционной ориентации «тоже люди, хотя и не совсем». Еще через пару часов ребята уже собрались расходиться, но выяснилось, что Игорь не стоит на ногах. Парень с явным усилием поднялся из-за стола, но в ту же секунду шатнулся и начал сползать на землю. Головкин успел его подхватить.

– Кто-то явно перебрал, – усмехнулся он, держа Игоря за подмышки.

– Может, он у вас поспит, а? – с тоской в голосе спросил один из бывших подопечных зоотехника. Перспектива тащить бесчувственное тело приятеля через весь город, а потом еще сдавать его мамаше, которая и без того терпеть не могла друзей сына, никого не привлекала.

– Да, конечно. Проспится и домой пойдет, – кивнул мужчина.

Ребята помогли довести молодого человека до дверей квартиры, а затем попрощались и на заплетающихся ногах потащились домой. Игорь тут же рухнул на тахту и заснул. Головкин осторожно снял с него одежду и стал наблюдать за спящим, чья внешность идеально соответствовала образам, которые создавало его воспаленное воображение, – субтильный, со светлыми волосами и тонкой бледной кожей.

«Я считаю, что это нормально…» – звучали в голове слова бывшего ученика. Сейчас, то ли под воздействием пары выпитых стопок, то ли из-за недавнего разговора, Головкин вдруг осознал, что хочет испробовать настоящий гомосексуальный контакт. В конце концов, если ничего не выйдет, то случившееся можно будет выдать за пьяный бред.

Головкин еще какое-то время завороженно разглядывал раскинувшегося на кровати молодого человека, а потом все же решился. Никогда прежде он не раздевался перед посторонним в своей комнате. Конечно, многие видели, как он переодевается на конезаводе, но в интимной обстановке такого ни разу не случалось. Сама мысль о том, чтобы оказаться без одежды, продемонстрировать свои недостатки, стать уязвимым для насмешек и издевок по поводу впалой груди, родинок и других телесных изъянов, казалась ему ожившим кошмаром. Тем не менее он преодолел себя. Раздевшись, он как будто стал ниже ростом и тут же начал искать, чем прикрыть наготу. Игорь вдруг пошевелился, отчего Головкин непроизвольно вздрогнул, схватил со стула покрывало и тут же лег на тахту. Спящий первокурсник никак не отреагировал. Мужчина принялся аккуратно ощупывать тело юноши, стараясь не разбудить его. Когда он подобрался к гениталиям парня, тот неожиданно проснулся и в ужасе вскочил на ноги.

– Дядя Сережа, вы чего?! – От шока он моментально протрезвел и в ужасе уставился на обнаженного мужчину.

– Я… Ничего, ты же говорил, что это нормально. Я подумал… Погоди, это… – Головкин с трудом подбирал слова.

– Мне пора, отдайте мои вещи, мне пора… – Игорь был близок к панике, пока шарил вокруг в поисках штанов и футболки. Головкин пытался остановить и успокоить гостя, но тот всякий раз шарахался от насильника, как от чудовища, стоило тому приблизиться. Еще через минуту юноша выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью и оставив хозяина квартиры наедине со своими демонами и осознанием собственного уродства.

Спустя час или два Головкин вышел на улицу и направился в гараж, чтобы сесть за руль и поколесить по округе. Ему требовалось прийти в себя. Было два часа ночи. В ГАИ – пересменка. На дорогах – ни единой машины, кроме неприметного бежевого «ВАЗ-2103», который, урча новеньким мотором, несся по пустынным проселкам Одинцовского района.

Он ехал целую вечность, прокручивая в голове воспоминание о том, в какой ужас пришел Игорь, увидев его. Эту гримасу было легко распознать – Головкин навсегда запомнил ее. Так выглядело лицо матери, когда пьяный отец надвигался на нее, сметая все на своем пути. Внушать людям страх было приятно это захватывало, вызывало снисходительную улыбку. Он попытался завязать отношения с другим человеком, но ничего не вышло. Ничего, кроме ужаса, он не в состоянии вызвать в людях. Рано или поздно приходится смириться с тем, кто ты есть на самом деле. Постепенно, с каждым километром пути, он принимал в себе чудовище и соглашался с ним. Всеобщий ужас вдохновляет так же, как и всеобщее признание, а сейчас в каждом пионерском лагере шепотом пересказывали страшные истории про неуловимого маньяка, на каждой кухне матери твердили своим детям о том, как опасно гулять по вечерам в одиночку, ведь там можно встретить Фишера. От этих мыслей захватывало дух.

Мир вокруг него сжимался. Все страшнее было поднять голову и оглядеться по сторонам. Каждый день он приходил на работу, переодевался, здоровался с девушкой – помощницей жокея, перекидывался парой слов с механиком и направлялся к себе в кабинет-каптерку. Так постепенно он прокладывал безопасные маршруты, а все, что выходило за их пределы, порождало в нем панику. Покупка машины только усугубила этот процесс. Теперь он повсюду старался перемещаться на автомобиле, который превратился в филиал его бункера, безопасное убежище на колесах. Впрочем, и тут он старался пользоваться только знакомыми дорогами. Даже у матери появлялся все реже, потому что для этого нужно было заезжать на МКАД. Огромная многополосная автомагистраль внушала ему страх. Здесь ему казалось, что все на него глазеют и другие водители насмехаются над ним.

Устав от бесцельного плутания, Головкин обычно останавливался возле какой-нибудь железнодорожной станции, поднимался на платформу и усаживался на лавку. Возле железки вечно велась торговля. В тот день несколько пожилых женщин из окрестных домов предлагали яблоки, сигареты и сезонные цветы. Перед одной из них стояли ведра с тюльпанами, явно купленными в магазине. В 1990 году в Москве повсюду продавались желтые и белые тюльпаны. Добрались они и до Одинцова. Худощавый подросток в школьной форме подошел к торговке и о чем-то с ней заговорил. Побеседовав с минуту, он принялся рыться в больших, явно набитых всяким ценным хламом карманах, и достал деньги. Головкин взглянул на часы и усмехнулся. Цветы успеют завянуть, когда прибудет следующая электричка. На часах было девять вечера, и на платформе, кроме них с парнишкой, не было ни одного потенциального пассажира. С девяти до одиннадцати перерыв в расписании. Похоже, подросток этого не знал.

Мужчина поднялся с лавки и направился к своим «Жигулям». Он успел выкурить три сигареты, когда увидел на дороге парнишку с букетом цветов.

– Залезай, – дружелюбно сказал Головкин, остановившись возле подростка. Пятнадцатилетний Игорь направлялся к крестной, жившей неподалеку от конного завода. По пути водитель несколько раз пытался завести с юным пассажиром разговор, но тот отвечал односложно, смотрел на дорогу и только крепче сжимал цветы.

– Для девушки букет? – спросил Головкин.

– Не, это для крестной. Я просто так купил, чтобы помочь старушке. У нее сын – инвалид, она так подрабатывает.

– Дал бы ей просто так денег, – пожал плечами Головкин.

– Я бы обиделся, если бы мне кто-то просто так дал денег. Это унижение, а если что-то купить, то помощь, – возразил подросток и отвел глаза. Мужчине показалось, что собеседник смотрит на пачку сигарет, лежавшую на передней панели, поэтому он предложил ему закурить.

– Нет, спасибо, я не курю, – ответил Игорь и заерзал на сиденье.

– И не пьешь? – усмехнулся Головкин.

– Не пью, – улыбнулся парнишка.

– Просто тут неподалеку склад, я хотел за спиртом заехать по дороге, ты не против?

– Я же в вашей машине, как я могу быть против? – пожал плечами подросток.

В этот момент машина подпрыгнула, видимо наскочив на камень, валявшийся на дороге. Головкин вдруг ударил рукой по рулю, чем явно испугал пассажира.

– Черт бы побрал эти тормоза! – сквозь зубы процедил мужчина, будто извиняясь за свою импульсивность. – Заедем ко мне в гараж, подтяну их.

– Ладно, – спокойно согласился Игорь.

– Ты только пригнись, чтобы тебя не видели, там сторож есть, всегда докапывается, если чужих привозишь.

Подросток послушно сполз на сиденье, оказавшись почти под бардачком. Теперь его можно было заметить только через лобовое стекло. Сбоку разглядеть, кто там на пассажирском сиденье, стало невозможно. Головкин досадовал на то, что он так и не смог придумать повод, чтобы парень залез в багажник. Вне всяких сомнений, мальчишка бы это сделал, если бы его попросили, и от этого насильник злился еще больше.

– Заходи внутрь, я пока припаркуюсь, – приказал водитель. Игорь удивленно посмотрел на него, но ни спорить, ни задавать вопросы не решился – слишком уж резко переменилось настроение его нового знакомого. Поначалу он казался добродушным, а сейчас явно боролся с приступом гнева.

Через минуту мужчина зашел в гараж вслед за подростком и с грохотом захлопнул железную дверь.

– Открывай дверь в полу и полезай вниз, – вполголоса приказал он.

– Зачем? – спросил Игорь, который только теперь признался себе в том, что ему страшно. До этой минуты он предпочитал думать, что все его опасения, связанные с этим странным человеком, – просто детские глупости. Водителю лучше знать, как нужно поступать и что правильно делать. Он ведь за рулем, он старше.

– Лезь давай, – повторил Головкин и пнул подростка так, что тот упал на колени.

Спустившись, Игорь оказался в помещении площадью около пяти метров. Мужчина зажег лампочку и спустился следом. Разлился яркий, режущий глаза свет. Здесь была металлическая лестница, ведущая наверх, в гараж. Возле стены стояла старая переносная ванна, в которой грудой были навалены какие-то инструменты и запчасти. По полу струились провода от сваленных в кучу электроприборов – по большей части строительных, вроде дрели или шуруповерта. Там же валялся старый миксер, какой обычно используют на кухне. В углу виднелись несколько паяльных ламп и газовая горелка. Из забетонированных стен, словно колья, торчали крюки наподобие тех, что используют в мясных лавках для подвешивания туш. Рядом с газовой горелкой Игорь увидел человеческий череп. Мужчина проследил за взглядом подростка, осклабился и взял череп в руки.

– Познакомься с приятелем, – произнес он и поднес его к лицу мальчика.

Подобные штуковины продавались в магазинах для художников. Череп казался хрупкой гипсовой моделью, по которой начинающие скульпторы и рисовальщики изучают строение человеческого лица. Часто их покупали просто для того, чтобы поразить гостей оригинальным интерьером. Игорь видел такие пару раз у друзей. Подросток осторожно взял в руки череп и поразился тому, что он был достаточно легким. Материал скорее напоминал скорлупу, чем гипс. Казалось, череп в любую минуту может рассыпаться в прах, но по какой-то неведомой причине все еще сохраняет форму.

Головкин усмехнулся и запер дверь, окончательно решив, что жертва отсюда уже никогда не выйдет. Теперь убийцу надежно защищали стены, и его переполняло острое, пьянящее чувство безграничной власти. Только он, и никто другой, мог сказать, как долго продлится жизнь пленника. Игорь не сопротивлялся, надеясь, что все быстрее закончится, если он будет повиноваться. Надругавшись над подростком, Головкин велел ему подниматься наверх. Мальчику казалось – еще несколько минут, и он окажется на свободе, в реальном мире, за пределами железных стен пыточной камеры, но в ту секунду, когда он протянул руку к люку, его шею сдавила удавка. Игорь начал задыхаться, в глазах все поплыло, однако в последнее мгновение под его ногами оказалась твердая опора.

В течение нескольких часов Головкин издевался над жертвой, исследуя предел возможностей человеческого организма, следуя своим зверским желаниям и наслаждаясь страданиями несчастного. Через какое-то время подросток потерял сознание и уже не очнулся. Изувер терзал его тело еще очень долго. Более всего Головкина завораживала тонкая, чистая, бледная кожа, благодаря которой уже мертвый мальчик казался причудливым изваянием, а не человеком.

Спустя несколько часов стало очевидно, что пора со всем этим заканчивать. Пару раз Головкина отвлекали мужские голоса, раздававшиеся возле гаража: двое обсуждали, стоит ли зайти к Сергею и предложить ему присоединиться к их компании; стучался в дверь сосед, который хотел попросить стамеску.

Поздно ночью послышались новые голоса. Эти люди явно куда-то спешили.

– Пойдемте, Борис Николаевич, – примирительно произнес кто-то негромко.

– Снести к чертовой матери, – категорично заявил другой человек, явно привыкший отдавать приказы.

Головкин замер в своем убежище, но ночные визитеры не спешили уходить. Лишь спустя двадцать минут все вокруг утихло. Была поздняя ночь, и убийца приступил к расчленению трупа. Этот процесс представлялся ему крайне увлекательным. Он со знанием дела извлекал органокомплекс, надрезал и препарировал тело, сантиметр за сантиметром стирая с лица земли бледного сутулого подростка с темными волосами, ангельским лицом и открытым взглядом. Расфасовав останки по пакетам, убийца погрузил их в машину и вернулся в гараж, чтобы забрать одежду и хоть немного прибраться. В подполе остались джинсы и куртка Игоря, карманы которых были набиты всякой всячиной. Здесь были монетки, камушки, ручка и складной нож – непременный атрибут каждого советского подростка. Головкин бросил было весь этот хлам в один из пакетов, но потом передумал. Ему хотелось сохранить на память как можно больше сувениров, благодаря которым можно было воскресить в памяти пережитое этой ночью. Будь это возможно, он оставил бы себе и сам труп, но подобное казалось нереальным. Управившись с уборкой, Головкин выбрался наверх и запер гараж. Уже отъезжая, он вдруг заметил, как что-то белеет на ящике, служившем в качестве столика. Беспорядочно сваленные на нем вещи были примерно одной цветовой гаммы: всех оттенков грязного – от хаки до бордового. Однако нечто привлекало взгляд. Это был букет тюльпанов, купленный Игорем у пожилой торговки, которой нечем было кормить сына-инвалида. Букет был единственным, что здесь оставалось чистым и живым.

Утром следующего дня, когда Головкин пришел на работу, его попросили зайти в кабинет начальника смены.

– Сергей, привет, тут из милиции приходили. Вроде труп неподалеку нашли, теперь вот Фишера повсюду ищут, – с порога сообщил начальник.

– Пусть ищут, я с ним незнаком, – пожал плечами зоотехник.

Горбясь под порывами ветра, щуплый подросток слетел по ступенькам платформы железнодорожной станции Здравница, перескочил пути и побежал в сторону шоссе. Завидев впереди машину, он отчаянно замахал руками. Водитель сжалился над мальчишкой и затормозил.

– Спасибо большое, я бы еще три часа электричку ждал, – задыхаясь от быстрого бега с препятствиями, сказал паренек и сел в машину.

– Да ничего, людям надо помогать, иначе беда случается, – улыбнулся мужчина.

Мальчик оказался смышленым и разговорчивым. Он тут же принялся рассказывать обо всех своих родственниках, о том, что сейчас едет к тете в Немчиновку, что папа потерял работу, так как завод закрыли, и сейчас в семье сплошные ссоры и скандалы из-за этого…

– Хочешь подработать? – поинтересовался вдруг водитель, вклинившись в бесконечный монолог.

– А что нужно делать? – оживился мальчик.

– Склад есть с сигаретами, имеется вариант парой коробок разжиться, – ответил мужчина и повернулся к своему пассажиру. От пристального, испытующего взгляда парнишке стало не по себе.

– Нельзя брать чужого, – поежился подросток.

– Это не чужое, а государственное, – усмехнулся человек.

– Нельзя брать чужого, – повторил мальчик. – Потом придется больше заплатить. Извините.

– Да ничего, все правильно, – ответил Головкин, стараясь скрыть досаду в голосе. Он достал из куртки пачку сигарет и жестом предложил взять одну.

– Нет, спасибо, тетя унюхает, – сказал подросток и заерзал на сиденье. Машина вдруг начала тормозить.

– Выметайся, – приказал водитель.

– Что? Почему? – опешил мальчик.

– Я думал, с тобой можно договориться, а ты трус и пионер. Выметайся, – произнес мужчина и нервно затянулся сигаретой. Подросток открыл дверь и вышел из машины в промозглую серую мглу, которая всегда окутывает Подмосковье в ноябре.

Головкин вдавил педаль газа, и автомобиль со скрежетом дернулся с места, а мальчик поплелся по шоссе, выкрикивая проклятья в адрес странного мужика. Минут через тридцать ему все же удалось остановить попутку и благополучно добраться до тети.

В тот момент Головкин чувствовал себя героем. Он напряженно всматривался в грязный туман, сквозь который проступали очертания дороги, и с досадой вспоминал мальчишку, отказавшегося участвовать в воровстве. Его привлекали именно такие темноволосые сутулые подростки со спутанными грязными волосами и белой кожей, но было бы нечестно нарушать условия сделки. Не все соглашались грабить склад, хотя большинство брали курево. Всегда все было по справедливости, за исключением разве что мальчика с тюльпанами. Такие вылазки он совершал часто. Обычно колесил поблизости от железнодорожных путей в поисках попутчиков. Особенно его веселили ситуации, когда кто-то заговаривал с ним о Фишере, о котором сейчас гудела вся Москва. Газеты, радио и телевидение стремились отвлечь людей от политики, а сделать это можно было только с помощью жутких историй. Что может быть страшнее мысли о маньяке, который бродит где-то поблизости и заманивает детей, чтобы замучить их до смерти?

– Только если Фишер сидит рядом и ведет машину, – отвечал на это Головкин и улыбался. Попутчик в этот момент обычно начинал преувеличенно громко смеяться.

Увидев указатель на конезавод, Головкин свернул. Перед забором стояла машина милиции. Он скривился и закурил. С тех пор как нашли тело мальчика, убитого им год назад, они как с цепи сорвались. Целый год прошел, а они только обнаружили останки. Откуда-то появился назойливый следователь, который вечно приставал к сотрудникам с расспросами, но все это скорее интриговало, чем пугало. К Головкину никто особо не обращался. Какие могут быть претензии к ударнику производства? Хотя никакого производства уже давно не было и в помине. Шел 1990 год. Людям третий месяц не платили зарплату, экономить стали на всем, даже на корме и витаминах для лошадей. Лучше бы на это обратили внимание, чем в лесу копаться…

Головкин щелчком выбросил бычок от сигареты в сторону милицейской машины и направился к загону с лошадьми. Там уже собралась группа подростков, ожидавших начала занятия по верховой езде. Зоотехник поздоровался с ними и ушел в свою каптерку. Занятия проводила девушка, недавно ставшая жокеем. Головкин же больше не набирал группу по профориентации, так как у школы теперь не было денег оплачивать его услуги. Несмотря на это, он все равно время от времени собирал детей и прививал им навыки правильного обращения с лошадьми.

В столовой в тот день все столы были заняты, поэтому подростки из группы верховой езды попросили разрешения сесть с ним. Головкин всю жизнь ел в одиночестве, поэтому их просьба застала его врасплох. Впрочем, предлагать им подождать, пока он доест, было бы странно. Он кивнул и продолжил прихлебывать суп. Шестеро подростков поставили свои подносы на стол, а седьмой пошел за столовыми приборами. Кто-то попытался завязать разговор с Головкиным, спросив о лошади, которая недавно заболела. Зоотехник начал рассказывать. Подошел парень с подносом, на котором лежали столовые приборы на всю компанию.

– Садись, вот твой поднос, – сказала полная девочка.

Головкин кивнул и продолжил что-то говорить. Поднос с вилками и ложками остался стоять перед мужчиной, и он автоматически стал раздавать всем ложки. Подростки слушали, брали ложки и принимались за суп.

– Ненавижу суп, – сказала вдруг толстушка, когда Головкин договорил и за столом повисла неловкая пауза.

– Я тоже, – подал голос мальчик, попросивший у «дяди Сережи» разрешения сесть с ним.

– Тут его просто из помоев готовят, я сам видел, – заметил подросток, который принес приборы.

Головкин посмотрел на свою пустую тарелку.

– Что ж вы его ели тогда? – спросил он и начал с преувеличенным интересом ковыряться вилкой в месиве из гречки и кусочков мяса, которое местные повара выдавали за гуляш.

– Просто вы дали нам ложки, – сказала девочка.

Вилки остались лежать на подносе, хотя каждый мог дотянуться до них. Все за столом начали смеяться. Головкин некоторое время непонимающе на них смотрел, а потом тоже расхохотался.

Пристально наблюдая за подростками, он заметил среди них парня, который всегда держался особняком. Ему на спину вечно лепили бумажки с оскорблениями, а когда он приближался к кому-то, все разбегались с криками «Сифа». Его определенно травили, и пару раз Головкин замечал, как одногруппники звали отщепенца за гаражи, а на следующий день он приходил на занятия с разбитой губой. Среди подростков этот мальчишка считался прокаженным. Головкин стал ставить его в пару с другими ребятами и наслаждался тем, как его подопечные, не смея ослушаться, давятся от отвращения. Такие забавы доставляли удовольствие: эти подростки мучились, но исполняли его приказы.

По вечерам Головкин обычно приходил к себе в гараж и подолгу занимался обустройством погреба. Там он проводил практически все свое время, разбирая и собирая какие-то конструкции, перекрашивая стены и раскладывая инструменты. Стороннему человеку могло показаться, что здесь все завалено мусором, но любой гараж часто выглядит так со стороны. Головкин не замечал трех пакетов с мусором в углу гаража, груду инструментов в ванне и бурую пыль, покрывавшую в подвале практически все поверхности и моментально превращавшую в хлам все, что сюда попадало. Головкин точно знал, что и где находится, а для него это означало порядок. Кабинет, квартира, а затем и гараж превращались в свалку по мере того, как распадалась его личность. Паяльная лампа выходила из строя, и он просто бросал ее в угол. В его холостяцкой норе отклеивались обои, и он отдирал весь кусок целиком, оставляя на виду участок бетонной стены. Головкин забывал выкинуть мусор, и тот постепенно скапливался возле двери. Когда там появлялся очередной пакет, он просто начинал обходить его и переставал обращать на него внимание. Мы редко замечаем недостатки своего жилища. Именно поэтому оно так много может о нас рассказать.

Иногда Головкин выезжал на поиски заблудших душ, чтобы предложить им «сделку». В такие моменты он чувствовал себя вершителем закона и воплощением правосудия. Если парень согласится ограбить склад, значит, он потенциальный преступник. Не лучше ли очистить общество от ему подобных?

В тот день на сделку согласились сразу два мальчика.

Одиннадцатилетний Коля благополучно прогулял школу и весь день провел, слоняясь по улицам. Итогом стали две подобранные «почти целые» сигареты и кем-то потерянные автомобильные ключи. Уже ближе к вечеру он встретил Сашу, четырнадцатилетнего приятеля со двора. Мальчишки никогда особо не дружили, но знали друг друга, так как жили в одном доме и частенько проводили время в общей компании. У обоих отцы служили в одной части, а теперь вот оказалось, что оба они решили сегодня сбежать с уроков. Коля похвастался приятелю своими находками. Сигареты они тут же выкурили, из-за чего получили нагоняй от дворника, а затем решили опробовать ключи и стали поочередно пытаться открыть двери всех машин марки «Жигули», которые попадались им на пути. Конечно, у них ни черта не выходило, но занятие поглотило ребят полностью. Любой подросток готов на авантюру, если представится такая возможность. Приятели так увлеклись, что не заметили, как наступил вечер, и все отговорки по поводу столь позднего возвращения казались бессмысленными. Сашу и Колю дома явно ждал скандал, поэтому они побежали к шоссе в надежде на то, что, если доберутся домой на попутке, заслуженная кара в виде ремня их минует. Несколько машин проигнорировали замерзших подростков, отчаянно голосовавших на дороге, поэтому они были счастливы, когда водитель бежевых «Жигулей» согласился их подбросить.

– Не хотите подработать? – спросил мужчина, когда они уже уселись на заднее сиденье.

– А что нужно делать? – с готовностью отреагировал Коля.

– Склад есть тут неподалеку, можно кое-что взять. Добычу поделим по-братски… – Головкин изложил свою отработанную легенду, и мальчики согласились. Машина вдруг начала тормозить и съезжать на обочину.

– Ребят, тут такое дело… На складе сторож, залезьте пока на пять минут в багажник, чтобы он вас не заметил, а то, сами знаете, в случае чего и в колонию за это можно загреметь, – сказал водитель, пристально наблюдая за реакцией юных пассажиров в зеркало.

– Мне это не нравится, – прошипел Коля на ухо приятелю.

– Скажи сразу, что боишься, – раздраженно прошептал Саша.

– Ничего и не боюсь, – по-детски оскорбился мальчик.

– Тогда лезь в багажник. Тебе-то ничего не будет, а меня в колонию могут отправить. Мне уже четырнадцать.

– Если не лезть на склад, то не отправят, – резонно заметил его приятель.

– Такой шанс раз в жизни выпадает. Мы бы про этот склад даже не узнали никогда. Признайся, что страшно, и езжай домой.

– Мне не страшно.

– Ребят, вас долго ждать? – спросил Головкин. Долетавшие обрывки фраз вызвали у него кривую улыбку.

Дальше все разворачивалось по отработанному сценарию. Ребята забрались в багажник, а затем безропотно проследовали в гараж.

– Марш в подвал, – приказал Головкин изменившимся тоном, когда они оказались внутри, и с грохотом закрыл дверь. От мальчишек его отделяла всего пара шагов, но в темноте это расстояние преодолеть было не так просто.

Коля нащупал в кармане перочинный нож, незаметно вытащил его и ткнул рукояткой в приятеля.

– Ты накинешься, я ударю, и бежим, – еле слышно прошептал он Саше.

– С ума сошел? Делай, что говорят, быстрее отпустят, – прошептал тот.

В тот момент Саша решил, что они попали к мужику, который слишком озабочен соблюдением закона и поэтому решил проучить потенциальных преступников. Сейчас он им прочитает лекцию и отпустит…

Вместо лекции мальчиков заставили спуститься в подвал, а потом раздеться. Снимая брюки, Коля еще раз показал приятелю нож, но тот только покрутил пальцем у виска. Мужчина вдруг схватил за шею одиннадцатилетнего подростка и приказал:

– Вставай на колени.

Насилие длилось долго. Присутствие зрителя будоражило воображение мучителя.

– Будем слушаться – все быстрее закончится, – прошептал приятель Коле, когда Головкин отшвырнул его к стене, прежде чем взяться за второго пленника.

Прошло несколько часов, пока наконец насильник не приказал Коле подниматься наверх. Мальчики выдохнули. Им казалось, теперь их жуткий знакомый получил все, что хотел, а значит, сейчас их отпустят. Внезапно Коля почувствовал, как по его шее что-то скользнуло. Мальчик инстинктивно поднял руки и нащупал веревку. В ужасе обернувшись, он увидел довольно улыбавшегося садиста, который подставил под него табуретку.

– Не надо, не надо! Пожалуйста, не надо! Прошу вас, – зарыдал Коля.

– Я и не буду. – Мужчина издевательски поднял руки вверх и демонстративно сделал шаг назад. – Табуретку убирай, – приказал он Саше.

– Что? Нет, нет, он же умрет! Нет, так нельзя, – заскулил подросток.

– Правильно. Или он умрет, или ты. Выбирай, – произнес изувер и довольно засмеялся.

Мальчик медленно опустился на колени и осторожно стал ощупывать ножки табуретки. Мужчина продолжал довольно посмеиваться и поторапливать его. Потом ему надоела эта игра, и он хлестнул подростка по спине прутом, оставив на коже красную отметину. Саша вскрикнул и осторожно чуть сдвинул опору. Коля сильнее вцепился руками в удавку на шее.

– Живее давай! – крикнул насильник и ударил мальчика снова. Подросток медленно стал вытаскивать табуретку из-под ног друга. Тот начал дергаться и хрипеть, но происходящее уже не казалось Саше чем-то реальным. Все это выглядело настолько дико, словно он смотрел документальное кино об ужасах фашистских концлагерей.

Коля быстро стих, и через несколько минут в петле болталось его мертвое тело. Спустя время в той же петле оказался Саша, табуретку из-под которого выбил уже Головкин.

Когда все закончилось, Головкин почувствовал, что нащупал способ возродить тот азарт и ликование, которые он испытал, когда впервые ощутил абсолютную власть над чужой жизнью. Настолько более захватывающим оказалось наблюдение за мучениями пленника и вынужденного палача.

Эти фантазии, все более и более абсурдные и дикие, позволяли Головкину глубже погружаться в свой мир, упрятанный очень глубоко в подвале гаража возле одинцовского конезавода. Иногда он приезжал на поляну в Звенигородское лесничество, чтобы проверить, на месте ли спрятанные кости и надежно ли они скрыты от посторонних глаз. Обширный лесной массив находился в отдалении от шоссе. Рядом ни речек, ни озер, а ближайшая деревня – в нескольких километрах, так что шансов кого-либо здесь встретить было мало. Вдобавок лес перерезали старые проселочные дороги, и сюда было удобно заезжать на автомобиле. Именно поэтому Головкин постепенно стал использовать территорию лесничества для захоронения жертв. Иногда воспоминания оживали в его голове столь ярко, что буквально жгли изнутри. Но в другие моменты, особенно на работе или у матери, ему начинало казаться, что все это не более чем продукт воображения, и тогда он в ужасе спешил в гараж, где хранились все его наиболее дорогие «сувениры», включая череп, который теперь стоял на самом видном месте.

На земле все имеет свой срок годности, и воспоминания не являются исключением. Через несколько месяцев после того, как Головкин подобрал на дороге двух приятелей, которым нужно было срочно добраться до военного городка, он вновь стал выходить на охоту. Обычно он выезжал вечером на Успенское шоссе, следовал мимо платформ Перхушково и Жаворонки, сворачивал на Можайское шоссе, а затем на дублер. Этот маршрут позволял объехать сразу несколько железнодорожных станций, и если на какой-то из них он замечал подходящего подростка, то устраивал ему проверку. Если ребенок отказывался от идеи ограбить склад и не брал сигарету из пачки, Головкин молча вез его туда, куда нужно. Затем он возвращался в свою захламленную квартиру, не обращая внимания на сваленные в кучу мешки с мусором, и прямо в одежде ложился на кровать, чтобы провалиться в черную яму сна. Наутро он вставал, наливал себе чашку дешевого индийского кофе, который ему подарила мать на Новый год, и отправлялся на работу. И так продолжалось изо дня в день. Выходные отличались от будней лишь тем, что вплоть до самого вечера Головкин бессмысленно таращился в экран телевизора, собираясь с силами, чтобы убраться, помыть посуду, съездить к матери или выйти во двор и выпить пива с соседскими мужиками. В итоге он никак не решался начать хоть какое-то дело и никуда не выходил, а потом уже сама мысль обо всем этом стала казаться ему безрассудной и глупой.

Ближе к июлю, когда у Головкина был назначен очередной отпуск, на работе сообщили, что ему полагается путевка в Пицунду. Обычно за них велась настоящая битва, в которой он не мог, да и не хотел участвовать, но в этот раз ему просто повезло. Осталась путевка на одного, а ехать без семьи или друзей на море никто не хотел. Поначалу Головкин согласился, но по мере приближения даты отъезда несколько раз порывался отказаться. Он пытался представить себе, что будет делать предстоящие три недели, и не мог. С другой стороны, путешествие казалось обещанием новой жизни, шансом на то, чтобы увидеть, как живут нормальные люди. Судя по рассказам матери, их жизнь отличалась. Однако ничего не вышло. От перемены мест человек не меняется.

Головкину уже исполнилось тридцать, но у него никогда не было близких отношений ни с мужчинами, ни с женщинами, ни тем более с детьми. Его привлекали подростки из группы профориентации не только физически, но и интеллектуально. Их волновали примерно те же вопросы, нравились похожие фильмы, но даже с ними его общение обычно ограничивалось занятиями на конезаводе. Головкин покупал их внимание тем, что разрешал переступать черту и расширять границы: наливал алкоголь, учил разводить спирт в правильных пропорциях, нюхать клей или курить, предлагал обворовать склад или посмотреть жесткие сцены в боевике. Ему казалось, даже им будет неинтересно общаться с ним безо всех этих бонусов. Постепенно в человеке рождается ненависть к тому, кого он купил, и Головкин ненавидел подростков, приходивших к нему, но еще сильнее боялся, что они перестанут это делать.

Он всегда выезжал в одно и то же время, следовал по одним и тем же дорогам. Его мир с каждым днем сужался: сокращались возможные маршруты и контакты с людьми, которых Головкин все больше опасался. Постепенно число собеседников, с которыми ему удавалось перекинуться хотя бы парой фраз, тоже пошло на убыль. Прибыв в Пицунду, он понял, что теперь ему вообще не с кем поговорить. Он заселился в номер на базе отдыха, прочитал «рекомендуемый распорядок дня» и стал ему следовать, превратившись в молчаливого созерцателя.

На дворе стояло лето 1991 года. Страна катилась в пропасть. Но люди для того и ездят на море, чтобы не думать ни о чем и просто наслаждаться жизнью. Забыть на время о работе и бытовых проблемах. Конечно, не всегда было просто достать какие-то продукты или алкоголь, но подобное угнетало единицы. Остальные предпочитали покупать у местных жителей домашнее вино или чачу – разбавленный и подкрашенный медицинский спирт. Да и торговля свежей алычой и другими фруктами с рук никогда не останавливалась. Отпускники старались использовать это время на полную катушку. На пляже бурлила курортная жизнь: шумные компании резались в карты, громкие тетки звали своих детей, не желавших вылезать из воды. По вечерам люди постарше собирались за большими столами на верандах и устраивали многочасовые беседы, а молодежь всех возрастов бегала на пляжные дискотеки. Головкин никуда не вписывался, предпочитая проводить вечера в своем номере. На него наваливалось чувство, что праздник все время происходит где-то там, без его участия. Как никогда остро, он осознавал, что мир людей окончательно отвернулся от него. До приезда сюда ему казалось, что у него есть шанс заново построить отношения с этим миром, представиться кем-то другим – не тем школьным изгоем, которого приглашали на вечеринки из жалости и сразу же оставляли в одиночестве, не тем безмолвным наблюдателем, каким он всегда был. Но ставка не сработала. Здесь он точно так же оказался никому не нужным, чудаком, который ловит на себе недоумевающие взгляды окружающих.

С каждым днем пребывание в доме отдыха становилось все более невыносимым. Поэтому, когда отпуск подошел к концу, Головкин был счастлив. Наконец можно было вернуться в свой привычный мирок с предсказуемыми правилами, которые он сам и написал.

Вернулся он уже в совсем другую реальность. Экономический кризис, тотальная бедность населения и дефицит привели к путчу 1991 года. Головкин появился на конезаводе буквально за несколько дней до этих событий. Впрочем, человек редко осознает себя свидетелем исторических событий. Мы всегда смотрим на это через призму собственной жизни, а потом, спустя время, сверяемся с исторической хроникой и отмечаем, какие именно вехи пришлись на нашу личную историю, и корректируем воспоминания в соответствии с этой хроникой.

Четырнадцатилетний Никита приехал в Одинцово из Курска. Здесь жили его бабушка с дедушкой по отцу, которых он видел всего несколько раз в жизни. Отец решил потратить отпуск на то, чтобы закупиться в Москве продуктами и найти кое-что из мебели, а заодно взял с собой слонявшегося без дела сына. Они поселились в Одинцове, неподалеку от конезавода. Никита тут же познакомился с компанией местных подростков, с которыми стал проводить все свободное время.

Привычная жизнь рушилась. Взрослые были заняты решением насущных проблем, включая попытки сохранить работу и купить хоть что-то из самого необходимого, а дети оказались предоставлены сами себе. Никита всегда неодобрительно отзывался о москвичах, которые «жили за его счет и на его деньги». В его родном городе так считали все – от тетушек на лавочке до отца в кухонных разговорах. Каково же было его удивление, когда в компании из Одинцова он услышал то же самое.

– У них все есть просто потому, что у нас ничего нет, – подхватил Никита, и все закивали. Еще через пару часов было принято решение угнать чужую машину, чтобы покататься.

День за днем они исследовали грани дозволенного: угоняли автомобили, грабили и избивали прохожих, которые имели при себе сумки или пакеты, осуществили налет на ларек, где потребовали выдать им водку. Все то, на что не может решиться человек, всегда может сделать группа. Если кто-то один пытает и убивает, его обычно называют садистом, если же подобное совершает достаточно большое количество людей, то это расценивается как инстинктивное желание влиться в коллектив.

В тот вечер Никита возвращался один. Отец потребовал, чтобы тот в девять вечера был дома, опасаясь массовых беспорядков, которыми грозили по телевизору, и Никита решил не испытывать лишний раз судьбу. Он попрощался с приятелями, вышел на шоссе и остановил попутку. Водитель, мрачного вида мужчина с каким-то мутным, блуждающим взглядом, был явно чем-то недоволен.

– До конезавода подбросите? – спросил Никита.

Водитель кивнул и указал глазами на пассажирское место рядом с собой. Подросток радостно плюхнулся на сиденье. Мужчина выкрутил ручку автомагнитолы, и из динамиков полилась музыка вперемешку с хрипами и шипением. Через несколько мгновений музыка сменилась новостным выпуском. Говорилось о том, что ситуация в стране критическая и, по всей вероятности, будет введено чрезвычайное положение.

– Москвичи совсем одурели, чего им не хватает? – хмыкнул Никита.

– Не знаю, – пожал плечами водитель.

– Вот не зря их все ненавидят, – поддакнул подросток. – Вы сами откуда?

– В Москве родился, – пожал плечами мужчина.

Подросток прикусил язык и выдавил улыбку, в которой сквозило осуждение вперемешку с извинениями.

Все время, пока они ехали, подросток продолжал что-то говорить. На съезде в село Успенское Головкин вдруг затормозил и, следуя привычной схеме, предложил заскочить на один склад и вынести пару коробок сигарет. Никите нечего было терять: он находился на чужой территории. Через пару дней они с отцом уедут домой, и он пойдет в школу. Ищи его свищи. Человек – социальное существо, и ему необходима своя стая, которая обязательно должна противостоять всем остальным. Оказавшись в чужом месте, человек намного легче преступает закон и идет на преступление, особенно попав в группу, в которой такое поведение считается нормой. Жажда приключений и скорый отъезд заставили Никиту не раздумывая согласиться на предложение незнакомца. Когда Головкин попросил подростка залезть в багажник, тот ничего не заподозрил. Он только предупредил, что отец ждет его дома и будет ругать за опоздание. Мужчина уверил, что все дело займет не более получаса.

– Спускайся в подвал, поможешь кое-какой инструмент поднять, – приказал Головкин, когда они зашли в гараж.

Никита послушно спустился по лестнице и содрогнулся. В пятиметровом помещении стоял удушливый, омерзительный запах гнили и гари. Металлическая ванночка в углу, инструменты, лестница и рядом с ней ввинченные в стену крюки и кольца. В резком свете лампочки витала бурая пыль. Настоящая пыточная камера из Освенцима.

За спиной мальчика раздался резкий звук. Обернувшись, Никита увидел осклабившееся лицо Головкина, который стоял практически вплотную. Только сейчас Никита вдруг осознал, насколько случайный знакомый выше и мощнее его.

– Садись, садись. Ты про Фишера слышал? – произнес мужчина. Про Фишера знали все, и подросток утвердительно кивнул.

– Ну так приятно познакомиться. Я буду тебя долго пытать, а потом убью, – ледяным тоном проговорил маньяк.

Мальчик попытался рассмеяться, но в глазах его уже плескался ужас. Бежать и сопротивляться было бессмысленно.

Головкин поднял с пола буксировочный трос от автомобиля и не спеша перекинул его через крюк в стене. Затем он набросил на подростка приготовленную заранее удавку и велел забраться на табуретку. Никита старался контролировать дыхание и ничем не провоцировать мучителя. Казалось логичным, что, подчинившись, он сохранит себе жизнь.

Пытки длились несколько часов. Человек не способен испытывать боль и страх долгое время. Эти чувства нужны ему, чтобы оповестить об опасности. В случае же, если мучения нестерпимы, организм понимает, что подавать сигналы о помощи бессмысленно, и мозг начинает блокировать их. Начинается экстренный процесс деперсонализации. Человек как бы наблюдает за происходящим со стороны. Вскоре Никита впал в полубессознательное состояние и даже перестал кричать от боли, когда изувер пытал и насиловал его.

– А сейчас я напишу на тебе кое-что. Паршивых животных нужно клеймить, – произнес садист и взял со стола нож.

Он подвесил подростка за связанные руки на крюк, так что Никита не мог пошевелиться, и вырезал на груди бранное слово. Покончив с этим, Головкин продолжил другие изощренные истязания, пока мальчик не впал в забытье. Решив, что жертва мертва, садист снял Никиту с крюка и швырнул в цинковую ванну. Ему было интересно посмотреть, как кровь покидает человеческое тело, поэтому он полоснул подростка по горлу. Никита начал хрипеть в агонии, его глаза на секунду открылись и расширились от безумного страха, но в следующую секунду сознание покинуло мальчика навсегда.

Мертвое тело Головкина интересовало не меньше, чем живое, поэтому он еще долго продолжал свои зверские эксперименты. Вырезал внутренности и половые органы. Хотел было отрезать голову, но затем его увлекло то, как острый нож с легкостью надрезает тонкую белую кожу. Ему так понравился этот процесс, что он скальпировал подростка и только затем отделил голову. Нужно было избавиться от тела, но убийца слишком устал и решил отложить это на потом. Чтобы сохранить кожу, Головкин задумал опробовать древний метод, вычитанный им когда-то в книгах о Древнем Египте. Он засыпал страшный трофей кормовой солью, целый мешок которой когда-то унес с работы. Лишь через несколько дней, когда запах в подвале стал невыносимым, убийца все же вывез тело в район Звенигородского лесничества.

– По крайней мере, теперь ясно, что искать нужно среди местных, – произнес Евгений Бакин, следователь по особо важным делам. Заметив вопросительный взгляд оперативника, он пояснил: – Смерть наступила двадцатого августа, все дороги были заблокированы.

В те смутные дни августа 1991 года силовики в составе советского правительства с молчаливого согласия Михаила Горбачева предприняли последнюю, отчаянную попытку удержать власть в руках «союзного центра». В Москву стройной вереницей шли танки, а сотни людей вышли на защиту Белого дома. В столице было объявлено чрезвычайное положение. Въезды и выезды из города были заблокированы, а по всем телеканалам транслировали «Лебединое озеро». В такой ситуации вывезти труп из столицы было бы сложно. Убийство определенно произошло здесь, а значит, и постоянное место дислокации преступника находилось поблизости: квартира, дача, склад или гараж, что-то максимально уединенное.

Когда стало понятно, что исчезновение мальчиков превратилось в массовое явление, делом заинтересовалась Москва. В Одинцово были направлены Евгений Бакин и еще несколько человек из специальной группы, которая вела расследование по делу Чикатило.

В стране все в очередной раз начиналось с чистого листа. С тех пор как разрешили кооперативную торговлю и народ ринулся торговать всем, что можно продать, стали появляться и те, кто хотел заработать на этом. Бывшие профессиональные спортсмены и демобилизованные военнослужащие объединялись в сплоченные группы, чтобы собирать деньги на всеобщее благо во имя их пользы. Кто-то искал защиты у них, но чаще по старой памяти люди обращались в милицию – в конце концов, государственная структура. Многие отделения милиции в те годы начали постепенно превращаться в своеобразные охранные агентства. Все старались построить бизнес на базе вверенных им ресурсов. Таких отделений по стране было немало, но в Одинцове все обстояло иначе. Тут торговать оказалось некому и нечем, следовательно, и за защитой бизнеса никто не обращался. Местные жители старались не замечать происходящих катаклизмов, а лучше всего это получается, когда делаешь то, что умеешь.

Не в меру энергичного Бакина в Одинцове восприняли в штыки – особенно хмурый следователь, который вел несколько дел по исчезновению мальчиков. Он упорно игнорировал указания столичного ставленника, активно использовавшего все доступные методы расследования, в том числе и нетрадиционные. Экстрасенса, который бродит по лесу в поисках трупа или колдует над останками, пытаясь считать ауру, тогда можно было встретить где угодно. Тот факт, что эти специалисты ни разу не помогли следствию, ни тогда, ни впоследствии не мешал обращаться к ним за консультацией.

Начальство постоянно требовало от Бакина результата, причем незамедлительного, а лучше всего, если бы убийцей оказался все тот же Чикатило. Даже после того, как было найдено тело мальчика, убитого 20 августа, начальство не сдавалось.

– Может, старые эпизоды на его совести?

Он же любил гастролировать? – спрашивали следователи.

– Уже было «Дело дураков», может, хватит? – злился Бакин.

Замучить и убить человека безо всякой для себя выгоды может только сумасшедший. Такая негласная установка существовала всегда, а поскольку в девяноста девяти процентах случаев убийца оказывался знаком с жертвой, то в совершении преступления часто норовили обвинить первого попавшегося дурачка. В деле Головкина пострадал тихий эксгибиционист Голышев, а в случае Чикатило таких несчастных оказалось несколько человек. Попадались и те, кто начинал давать признательные показания. То, что они не соответствуют действительности, выяснялось, только когда появлялся новый труп, а подследственный убеждал, что убил и этого, только особым, телепатическим способом.

– Это не Чикатило. Тот жаждал власти, а этот получает удовольствие от чужих страданий. Чистый садист, травмированный в возрасте лет двенадцати-пятнадцати, стопроцентный гомосексуалист, в отличие от Чикатило, – заявил судебный психиатр из Института Сербского, к которому обратилась за помощью московская группа по расследованию дела.

Оставалось только вслепую обследовать территорию в надежде на то, что криминалисты обнаружат хоть что-то интересное. Первым начали прочесывать Звенигород, так как именно там нашли тело последнего мальчика, с которого в буквальном смысле содрали кожу, а потом выкинули останки в выгребную яму. Проверяли гаражи, подвалы и склады сначала Звенигорода, а затем и Одинцова. Проблема состояла в том, что это был военный городок, в котором почти все дачные поселки были закрытыми.

В отличие от США в СССР, а затем и в России в те годы практически не было территориального разделения на бедные и богатые районы. Квартиры и дачи выдавали предприятия. Поэтому часто в одном доме проживали коллеги по работе, а соседний был заселен сотрудниками уже другого предприятия. В ближайшем поселке Юдино располагалась дача бывшего начальника КГБ Чебрикова. Неподалеку от станции Часцовская находился дачный поселок сотрудников КГБ, а в Горках-10 – дачи председателя Верховного Совета РСФСР Бориса Ельцина и начальника КГБ Виктора Крючкова. При этом в паре сотен метров от них начинался обычный жилой район с пяти– и девятиэтажками, а на соседней станции был военный городок для офицерского состава. Куда ни плюнь, везде нужны особые разрешения на обыск.

– Мы уже всех проверили, даже Ельцина и Крючкова, – взорвался однажды начальник оперативной группы. – Либо преступник неуловим, либо приезжает сюда захоранивать трупы, а живет где-то еще.

– И как? – поинтересовался Бакин.

– Что как? – не понял вопроса собеседник.

– Если проверили, то какие результаты?

– Это не Ельцин. У него алиби на 20 августа, – хмыкнул оперативник.

Следствие никуда не двигалось две недели. Криминалистическая экспертиза задерживалась. Появлялись все новые и новые свидетели. Одни видели высокого кавказца на грузовике, другие – лысого мужчину среднего роста на «Оке». Приходилось заново опрашивать свидетелей по старым делам, в том числе следователь Телицын пригласил для допроса Андрея Нестерова, единственную выжившую жертву садиста.

Криминалист позвонил Телицыну, когда тот уже собирался уходить с работы. В трубке звучал усталый женский голос:

– Мы провели анализ. Новостей много. Во-первых, кожа ребенка подверглась серьезному химическому воздействию, благодаря чему прекрасно сохранилась. Судя по частицам, оставшимся на поверхности, это очень крупные кристаллы хлорида натрия. Кормовая соль.

– Мог купить где-нибудь, – ответил следователь. Про то, что убийца использовал что-то для консервации кожи, было понятно почти сразу. Будь это что-то экзотическое, еще куда ни шло, но соль никогда не считалась дефицитом.

– Это где ты в последний раз мог такую соль купить? Обычную-то не всегда отыщешь в магазине, а где достать кормовую, еще знать надо. Нужно искать какое-то животноводческое хозяйство, совхоз или что-то наподобие.

– Совхозы больше неактуальны. Там только конный завод, но мы туда уже дважды приходили, и все без результатов. Еще какие новости?

– На теле были найдены волосы подростка мужского пола.

– Ну и? – Следователь не понял, о чем идет речь. В трубке повисла пауза, после чего, тяжело вздохнув, женщина произнесла:

– Это не его волосы. Не того мальчика, которого нашли.

По Можайскому шоссе стелился туман. Он стремительно расползался, клубился, поглощая все на своем пути. Траву и деревья по обе стороны дороги словно кто-то стер ластиком. В пределах видимости оставалось лишь несколько метров впереди, которые угадывались через лобовое стекло. Накрапывал дождь, но небо все еще было чистым. Ни грома, ни молнии, просто воздух становился все более влажным и промозглым. Ядовито-белое небо начали разрезать стальные прожилки. Вспышки, казалось, взрывают одну за другой упаковки черной краски. С каждым новым всполохом небо приобретало все более неприятный серый оттенок. Вдалеке показалась фигура человека, отчаянно размахивавшего руками. Головкин не хотел останавливаться. Кто стоит на дороге, разглядеть можно было с трудом, но это точно был не субтильный темноволосый подросток – вряд ли ему предложишь пройти тест. Да и сам Головкин в тот момент был не в настроении. Он никогда не совершал импульсивных поступков. Все, что бы он ни делал, сначала нужно было обдумать. Еще дольше шел процесс подготовки.

Случалось, Головкин начинал сожалеть о случившемся. Не о тех, кто покоился где-то в районе Звенигорода, но об уцелевших, которые могли рассказать о его поползновениях, поднять его на смех или отомстить. Он упрекал себя в том, что, изображая пьяного, трогал мальчиков из группы профориентации, а также в том, что пару раз предлагал им заняться сексом. Он ненавидел и презирал этих парней, но еще больше злился на себя самого за то, что когда-то надеялся на взаимность, пытался завести подобие человеческих отношений.

Голосовавший на дороге человек, кажется, понял, что машина не собирается останавливаться, и выскочил на шоссе, не переставая махать руками.

– Черт бы тебя побрал, – прошипел Головкин, перенося ногу с педали газа на тормоз и переключая передачу. Машина недовольно скрипнула из-за слишком резкой остановки. Человек тут же залез в салон и только после этого объявил, куда ему нужно ехать.

Попутчиком оказался крепкий парень лет шестнадцати-семнадцати. Он мало чем напоминал тех, кто обычно оказывался в подвале.

– Из школы, что ли? – усмехнулся Головкин, когда они тронулись с места.

– Вроде того, – хмуро ответил подросток и отвернулся к окну. Он явно не был расположен к разговору. Головкин достал сигарету и закурил. Шестнадцатилетний Петр Петров, увидев, что водитель курит, тут же, не спрашивая разрешения, достал свою сигарету. По тому, как парень управлялся с зажигалкой, было видно, что курит он уже давно. Обычно подростки, которых Головкин угощал сигаретами, начинали кашлять или старались разогнать дым, беспомощно размахивая руками в воздухе. Петр меланхолично наблюдал за тем, как сизые кольца расползаются и распадаются в сумрачном свете. Ему не хотелось домой. Там его ждали пьяный отчим и вечно недовольная мать. Потеряв работу, отчим стал прикладываться к бутылке, продавать вещи из дома и впадать во все более черную депрессию. Петр старался больше времени проводить вне дома и постоянно искал, где бы подработать. Все началось летом, два года назад, но с тех пор он не делал перерывов в своих поисках. Иногда подросток заходил в школу, чтобы показаться кому-нибудь из учителей на глаза, но все остальное время предпочитал проводить на улице. Школьные приятели ему завидовали, но на деле он все время вляпывался в какие-то истории, искал работу, а потом пытался вытрясти деньги с работодателей, которые в девяти случаях из десяти норовили надуть с оплатой, а в семи – не платили вообще. Это сводило с ума. Сегодня Петр должен был появиться в школе, чтобы сдать контрольную по биологии, без которой его грозили не перевести в десятый класс. Он даже подготовился, но утром к нему подбежал приятель и позвал разгружать вагоны на станцию. Обещали неплохо заплатить. Он потратил на это весь день. Несколько часов подряд таскал тяжеленные деревянные ящики. У него уже двоилось в глазах и отнимались руки, когда все было закончено, но деньги ему давать никто не собирался.

– Что ты на меня волком смотришь? Обещал заплатить и заплачу. Я же не говорил, что сегодня, – с раздражением процедил скользкий мужик, с которым договаривались подростки.

Нужно было как-то отогнать от себя эти воспоминания, но ничего не получалось. Дома было нечего есть, денег тоже шаром покати, а из школы его, наверное, уже отчислили.

Петр щелчком отшвырнул в окно потухшую сигарету, и та растворилась в промозглом тумане. Подросток полез в карман и нащупал там нож-бабочку, который стал носить с собой не так давно. У таких складных ножей лезвие спрятано между двумя продольными металлическими лопастями, которые можно легко отбросить, превратив в рукоятку. Их носили все подростки Одинцова – в основном в качестве сувенира или модного аксессуара. Но чем больше парней обзаводились этой игрушкой, тем чаще ее пускали в ход в любой напряженной ситуации. Петр уже несколько раз применял нож в драке, но чаще просто начинал щелкать им, как четками. Остаток поездки они провели в гнетущем молчании, которое прерывалось только едва слышными щелчками ножа-бабочки.

– Высажу тебя здесь, отсюда уже дойдешь, – раздраженно бросил водитель и притормозил возле остановки «Конезавод». Раздался щелчок, с которым металлические лопасти «бабочки» смыкались в ручку. Мужчина повернулся к подростку и спросил:

– Ты выходить собираешься?

– Деньги давай, – срывающимся голосом приказал Петр и приставил лезвие к горлу водителя. Тот замер, стараясь дышать как можно тише. Все его сознание сейчас сконцентрировалось на холодном лезвии возле сонной артерии.

– У меня нет денег, – проговорил он и выдохнул. Руки подростка с каждой секундой дрожали все сильнее.

– Сколько есть, столько давай.

Головкин еще мгновение наблюдал за тем, как трясется юный грабитель, затем медленно поднес руки к шее, взялся за маленькое острое лезвие и так же медленно отвел его в сторону.

– Давай лучше договоримся, – примирительным тоном произнес Головкин и поведал про склад, на который они сейчас могут отправиться, чтобы разжиться товаром. Нужно только заскочить в гараж за инструментами, а там назойливый сторож, так что придется залезть в багажник.

Подросток и так уже находился на грани срыва. Ему было нечего терять, а значит, и страха он больше не чувствовал. Единственное, что обычно останавливает человека от нарушения закона, – это страх. Отчаяние лишает страха и стирает границы дозволенного.

Петр понял, что происходит что-то не то, лишь в подвале гаража. Приложив огромное усилие, подросток навалился на нападавшего, пытаясь выбраться наружу, но Головкин оказался сильнее, и скоро очередная жертва уже висела со связанными руками на крюке, вбитом в стену.

– Воров нужно наказывать, – приговаривал Головкин, уродуя тело парня. Пытки продолжались несколько часов. В какой-то момент у Петра блеснул луч надежды, когда в дверь гаража кто-то постучал и, судя по звукам, зашел внутрь. Несчастный кричал, но слабый звук его голоса тонул в бетонных стенах подпола. Вернувшись, садист, казалось, заново набрался сил и злости для пыток.

Уже под утро Головкин выдохнул и с блуждающей улыбкой на лице привалился к стене. Подросток иногда на мгновение приходил в себя, но потом вновь впадал в беспамятство. Садист уселся на пол и закурил. Оглядевшись по сторонам, он увидел огромную полиэтиленовую перчатку, которую использовали при осеменении лошадей, и решил опробовать способ убийства, который видел в боевиках. Он докурил, затушил сигарету об пол, тяжело поднявшись, взял пакет и подошел к висящему на крюке парню. Через несколько минут Петр уже не подавал признаков жизни.

Так называемое русское убийство приобрело популярность в Нью-Йорке 1980-х. На голову человека надевался пакет и затягивался. Жертва задыхалась и умирала, после чего пакет развязывали и убирали. На теле убитого не оставалось никаких следов, словно он просто перестал дышать. По легенде, этот метод стала использовать русская мафия, оказавшись в Нью-Йорке вместе с очередной волной эмиграции, но никаких подтверждений этому не существует. В СССР этот способ никогда не практиковался, ибо пакеты были на вес золота. Однако сценаристы боевиков мгновенно среагировали на миф и стали включать в фильмы категории «Б» эпизоды с таким способом убийства.

Головкин оставил тело висеть на крюках и лишь через пару дней расчленил, отвез в лес и закопал. Он был недоволен и разочарован. Подросток мужественно терпел боль, а потом слишком быстро потерял сознание. Его тело не привлекало насильника, а после того как все закончилось, изувер не испытал привычного удовлетворения. Он не насытился. Сейчас ему было просто необходимо увидеть ужас, страх и отвращение, прожить их вместе с жертвой и слиться в едином экстазе боли.

Петра не нашли, так как никто даже и не подумал всерьез этим заняться. Недели через две мать заметила, что сын слишком долго отсутствует, но решила, что тот просто загулял. Только спустя пару месяцев она написала заявление в милицию, но к тому моменту прошло уже слишком много времени. Мать не слишком настаивала на поисках, а если человека не очень-то стремятся найти, то его никто и не будет искать. Лишь по прошествии нескольких месяцев какая-то женщина, собиравшая в лесу землянику, обнаружила человеческие останки, но идентифицировать личность погибшего следствию удалось только через год.

В самом начале 1990-х в Москву пришла невиданная роскошь: повсюду стали открываться казино. На пустынных улицах, где бесцельно бродили плохо одетые люди, недавно превратившиеся в безработных, появились яркие вывески, на которых золотыми буквами светилось слово Casino. Поначалу эти заведения работали только для иностранцев, но в 1990-м начали появляться первые игровые зоны, которые могли посещать жители и гости столицы. На парковках возле казино выстраивались умопомрачительно дорогие машины. Самим своим существованием они как будто кричали: «Поставь на зеро и стань миллионером!» Когда нет никаких шансов заработать, остается надеяться только на выигрыш в казино. Вскоре как грибы после дождя везде повылезали залы игровых автоматов, и здесь испытать удачу уже мог каждый. Достаточно было всунуть купюру в специальное отверстие, и автомат тут же начинал мигать яркими картинками, играла музыка, казалось, еще секунда, и ты разбогатеешь. Ради выигрыша люди вступают в игру лишь в первый раз, а все последующие разы они делают это только во имя предвкушения победы.

Игровые автоматы были повсюду: в магазинах, на вокзалах и возле каждой станции метро. У человека не хватало денег на то, чтобы купить самые необходимые продукты, но у него всегда валялась в кармане пара бумажек, которых ни на что, кроме проезда на метро, все равно бы не хватило. В большинстве случаев человек попросту скармливал купюру автомату и шел себе дальше, через минуту забыв о потраченных деньгах. Некоторые, впрочем, выигрывали. И вот в этом случае они обязательно возвращались к автомату снова.

Одним из тех, кто вернулся, стал тринадцатилетний Павел. Однажды мальчик попросил у родителей разрешения сыграть в такой автомат на Белорусском вокзале и сорвал джекпот. На выигрыш подросток тут же накупил подарков для всей семьи, а родители стали в шутку называть его добытчиком. Когда начались занятия в школе, Паша рассказал приятелям об автоматах, которых на окраине Одинцова еще никто не видел, и уже на следующий день он отправился в Москву вместе с двумя друзьями. Это была их первая самостоятельная поездка в столицу, поэтому двухчасовой путь казался настоящим приключением.

Сережа и Слава были лучшими друзьями чуть ли не с рождения. Когда Слава начал посещать курсы верховой езды, он повстречал там Пашу, с которым учился в одном классе. Так они стали дружить втроем. В любой подростковой компании всегда есть неразлучные друзья и те, кто присоединился к ним по воле случая. Благодаря этим поездкам к автоматам Паша из такого случайного человека превратился в неотъемлемую часть компании. Они вместе проводили практически все свободное время, а эти поездки вошли для них в традицию. Всеми правдами и неправдами мальчишки выманивали карманные деньги у родителей, «зайцем» добирались до Белорусского вокзала, а потом тратили все свои богатства на «однорукого бандита». Иногда, впрочем, они выигрывали, но чаще спускали практически все, а затем начинали выпрашивать у прохожих деньги, чтобы отыграться.

В тот день они собрались поиграть в автоматы вчетвером. С Пашей поехал его одноклассник по музыкальной школе. Всю дорогу трое мальчишек наперебой рассказывали Жене о том, что представляют собой игровые автоматы и какую стратегию выбрать, чтобы выиграть. Часам к семи вечера они добрались до «Белорусской» и нашли на шумном вокзале заветный зал. Женя проиграл все карманные деньги за первые пятнадцать минут и потом еще два часа печально наблюдал за тем, как выигрывают друзья.

– Последний автобус пропустим, – напомнил он приятелям, когда стрелки часов приблизились к девяти вечера.

Сережа и Слава были слишком увлечены игрой, а Паша только огрызнулся на приятеля. Еще минут через двадцать двое друзей наконец потратили все деньги, а Павел, которому сегодня везло, остался в меньшинстве. Электричка пришла минут на десять позже, так что на последний автобус они уже опаздывали. От железнодорожной станции Одинцово до их дома нужно было идти часа полтора, и требовалось срочно что-то придумать. Сойдя с платформы, Паша увидел знакомую машину. Это был дядя Сережа, которого он много раз видел, когда приходил на конезавод.

– Может, он нас подвезет? – спросил Женя, поежившись от холода. Мальчик тоже знал Головкина, но в основном по чужим разговорам. Кого-то он якобы научил курить, кого-то – разбавлять спирт. Кто-то хвастался тем, как был у зоотехника дома и смотрел кино.

Паша подбежал к мужчине и попросил развезти их по домам. Мальчишки набились в бежевые «Жигули» и стали наперебой рассказывать о том, как они сегодня поиграли.

– Часто ездите? – спросил «дядя Сережа», с преувеличенным вниманием всматриваясь в пустынную дорогу.

– Каждый день, – гордо ответил Слава.

– Откуда ж деньги? – хмыкнул Головкин.

– Всегда можно у кого-нибудь выпросить, это ж недорого стоит, – пожал плечами Паша, который все это время пересчитывал выигрыш.

– Так ничего не выиграешь. Нужно иметь деньги, иначе будешь вечно так просить гроши у метро, – возразил мужчина.

– Где их взять-то? – протянул расстроенный Слава.

– Сейчас это просто, пришел и взял. Вас же много, а продавщица в ларьке одна, все просто, – пожал плечами Головкин, поворачивая на Юдино. – Можем попробовать.

– Вы серьезно? – подскочил на сиденье Сережа.

Они начали обсуждать детали предстоящего ограбления. Каждый подкидывал все более абсурдные и смешные варианты. Кто-то предложил взять с собой отцовский пистолет, но потом все сошлись на том, что лучше прихватить нож, «а то ж пистолет еще и выстрелить может».

– Тогда завтра на том же месте, – подытожил Головкин, подъезжая к автобусной остановке, рядом с которой жили Сережа, Слава и Паша.

– Я в Юдине живу, – протянул Женя, который все это время молча сидел на пассажирском сиденье рядом с водителем.

– Довезу, не переживай, – успокоил его Головкин.

– Жень, а ты с нами или против нас? – спросил Слава, который больше всех загорелся идеей ограбления. Женя опустил глаза, пытаясь где-то на полу машины найти повод, чтобы отказаться. И нашел. Он вдруг увидел торчащую из рюкзака нотную тетрадь.

– Завтра сольфеджио, нельзя пропускать.

– Ясно все с тобой, сольфеджио, – презрительно сказал Славка, сплюнул и направился к дому. Приятели пошли следом.

Машина выехала на шоссе и медленно покатила в сторону Юдина, где жил Женя. Когда они остановились у дома мальчика, Головкин вдруг сказал:

– Ты же понимаешь, что о сегодняшнем разговоре никому нельзя рассказывать, иначе сам знаешь…

Жене вдруг стало не по себе. Он согласно закивал и стал судорожно дергать ручку двери. Головкин какое-то время наблюдал за его попытками, а потом все же разблокировал замок. Мальчик тут же выскочил на улицу.

Павел тоже должен был на следующий день идти на сольфеджио, но побоялся сказать об этом приятелям. У него в кармане было достаточно денег. Он с удовольствием поиграл бы еще, а вот грабить ларек ему не хотелось совершенно. Этим обычно занимались те, кто насмехался над учениками музыкальной школы, а не те, кто туда ходил. План казался чем-то нереальным. Такое показывают в кино. Паша не представлял себе, как можно в обычной жизни зайти в ларек, приставить к горлу знакомой с детства продавщицы нож и очистить кассу. Но приятели были убеждены, что это прекрасный план, а Паша слишком дорожил этой дружбой, чтобы сейчас отказываться. Вечером следующего дня, после уроков, вся компания снова отправились к автоматам. Женя пошел на сольфеджио и сказал учительнице, что в школе Паша себя плохо чувствовал, поэтому отпросился домой. Сергей Головкин после работы сразу двинулся к железнодорожной станции – ждать мальчишек.

Чтобы уместить в багажнике трех подростков, пришлось отъехать на приличное расстояние от станции и опустить пассажирские сиденья. Паша запротестовал, когда пришел его черед лезть в багажник, но Слава тут же презрительно бросил:

– Шел бы тогда сольфеджио учить! Что ты здесь забыл? Это не игрушки.

– Это не игрушки, Павел, – усмехнулся Головкин.

Подростку все сильнее не хотелось ехать на это странное ограбление ларька. Оно уже совсем не напоминало приключение или боевик, а скорее походило на сюжет из криминальной хроники.

– Испугался? – сочувственно поинтересовался Сережа из багажника. Пашу это предположение взбесило. Он не боялся. Ему было противно лезть в загаженную машину дяди Сережи с конезавода.

– Иди тогда сам на остановку, нам уже пора, – раздраженно бросил Головкин. Мужчина демонстративно направился к водительской двери. Они остановились в лесу. Идти до остановки пришлось бы долго, причем Паша не был уверен, что помнит дорогу. Выбора не было. Он выдохнул и залез к остальным.

Дальше все шло по отработанной схеме. Когда Головкин попросил мальчиков спуститься в подвал, Паша шепотом предложил убежать, пока не поздно. Сережа тоже не на шутку испугался и уже готов был согласиться, но Славка одернул приятелей, а в следующую секунду из темноты возник «дядя Сережа», и они уже не решились совещаться дальше. В подвале Головкин с наслаждением наблюдал, как вытягиваются от ужаса лица подростков. Сережа, Слава и Паша забились в угол и с отвращением разглядывали комнату пыток.

– Про Фишера вам рассказывали? – спросил мужчина притихших ребят. Мальчики в ужасе переглянулись. – Думали, сказки? Думали, никто не сдирает шкуру с малолетних нарушителей закона? Так если не я, вы же сначала ларек ограбите, потом людей убивать начнете. Я обществу помогаю, – размеренно говорил Головкин, одновременно разматывая веревку. – Я вас буду пытать, а потом убью. Если станете хорошо себя вести, может, и не убью, конечно. Но это нужно постараться. Видите череп? Так вот, он плохо себя вел. Мне не понравилось…

Головкин говорил и говорил, наслаждаясь тем, с каким безумным ужасом в глазах подростки ловят каждое его слово. В какой-то момент он отвернулся, чтобы накинуть веревку на лестницу. Паша толкнул локтем Славу и показал глазами на спину мужчины. Их было трое. У каждого в кармане какое-никакое оружие вроде ножа-бабочки или отвертки. Они ведь шли грабить ларек и подготовились.

– С ума сошел, он нас убьет, – прошипел Славка. – Нужно делать, как сказано.

– Слушай товарища, парень, – усмехнулся мужчина. – Разделись быстро! Вещи в угол…

В следующие несколько часов Головкин по очереди насиловал подростков, а затем приказал им ублажать друг друга. Это доставляло ему особое удовольствие. Маньяка возбуждал сам факт того, что жертвы с готовностью исполняли его приказы, изо всех сил стараясь ему угодить. В тот момент ребята еще надеялись, что их отпустят. Возможно, хоть кого-то из них.

Первым садист привязал к лестнице Славу и в течение нескольких часов издевался над мальчиком, перед тем как повесить. Сережа и Паша были вынуждены наблюдать за происходящим. Сережа тихо скулил, а Паша молчал, стараясь убедить себя в том, что все это не по-настоящему. Скулеж стал надоедать Головкину.

– А ну встал и подошел, – приказал он пленнику.

Подросток с трудом поднялся и пополз к садисту.

– Встал, я сказал.

Мальчик начал медленно подниматься, предчувствуя, что вслед за этим последует нечто страшное. Полуживой Слава стоял на табуретке с накинутой на шею петлей, послужившей для казни уже не одного человека.

– Убирай табуретку, – приказал Головкин Сереже, с явным восторгом наблюдая за происходящим.

Подросток подчинился. Последний хрип Славы утонул в стенах подвала. Следующим в очереди был Сережа. Головкин зафиксировал ребенка на лестнице и оглянулся на Пашу. Тот молчал и смотрел во все глаза. Убийца поднял табуретку и предложил ему сесть.

– Интересно? Ты ж анатомией увлекался? Сейчас узнаешь, где у человека что находится, – с фальшивым дружелюбием произнес изувер. Сережа застонал, а Паша продолжал хранить молчание. Еще много часов он сидел со связанными руками и ногами на табуретке, наблюдая за тем, как пытают, истязают и режут того, кто еще недавно был его другом. Головкина воодушевляло безмолвие наблюдателя. Казалось, мальчику действительно интересно, и мучитель с ледяным спокойствием, посмеиваясь, продолжал рассказывать, как устроен человеческий организм.

Сережа умер, когда тьма на улице уже стала рассеиваться. На часах было около пяти утра. Пара мужиков, выпивавших накануне в одном из боксов, оклемались и вышли на улицу. Они с удивлением заметили, что дверь соседнего гаража открыта. Не пришел же Головкин туда в пять утра? Или, может, решил что-то починить перед работой? Это казалось странным. Сосед служил на конезаводе, который находился отсюда в двух шагах. Для того чтобы добраться на работу, автомобиль ему не был нужен, так что и ремонтировать его в такое время не было необходимости.

– Ты следующий, – с легкой досадой в голосе произнес убийца, поворачиваясь к Паше. Тот продолжал сидеть с широко открытыми глазами, уставившись в одну точку. Он уже ничего не видел и не слышал. Казалось, сознание оградило его от страшной реальности. Мальчик был в состоянии, близком к кататоническому ступору.

– Ты следующий, – повторил Головкин и опустился на корточки, чтобы развязать подростку ноги.

Паша медленно стал подниматься с табуретки, а затем с невидящим взглядом пошел в сторону лестницы. Головкин помог ему взойти на заклание и успел привязать его к лестнице, когда сверху раздался мужской голос:

– Хозяин, ты здесь? У тебя тут дверь открыта.

В том мире, откуда доносились звуки, для того, чтобы все было хорошо, нужно только поступать правильно и слушаться взрослых.

Головкин поморщился, но все же полез наверх, чтобы успокоить соседа. Паша остался в подвале один. Казалось, наконец у него появился шанс. Сейчас он мог бы откинуть люк и выбраться на свободу. Вряд ли Головкин решится убить его на глазах у того мужчины. Нужно было только сделать последнее усилие.

Иногда в жизни человека может произойти такое, после чего существовать дальше попросту нельзя. И самое страшное, если кто-то остается в живых после подобного кошмара. Обычно в этом случае он начинает строить подвал для пыток. Паша вдруг понял, что должен покинуть этот мир. Здесь, в подвале, стены которого были заляпаны кровью, где на полу валялись тела его мертвых друзей, сама мысль о том, что есть какая-то другая реальность, казалось абсурдной.

Головкин вернулся через несколько минут. Он успел спуститься по лестнице и уже взял со стола нож, когда Паша вдруг вставил голову в петлю и отбросил ногой табуретку. Он стал хрипеть и задыхаться. Головкин хотел было вернуть табуретку на место, но вид задыхающегося подростка заворожил его.

Если человек решил умереть, то ничто не в силах заставить его жить. Казалось, судьба сжалилась над Пашей и предложила самый короткий путь к смерти. Он мучился всего несколько минут, но его мертвое тело Головкин истязал вплоть до восьми утра. Лишь тот факт, что пора собираться на работу, заставил его остановиться. Увидев себя в зеркале, он понял, что придется не только переодеться, но и съездить домой, чтобы принять душ. В тот день зоотехник Головкин опоздал, а коллеги заметили его налившиеся кровью глаза и неуклюжие движения человека, который явно переборщил с физической нагрузкой:

– Вагоны разгружал ночью, что ли? – спросил кто-то из работников. – Уже не мальчик ведь, это работа для молодых.

Головкин лишь скривил виноватую улыбку и ничего не ответил. Вечером он вернулся в подвал и еще долго издевался над трупами ребят, не в силах расстаться с «сувенирами». Заставить себя избавиться от тел он смог только через несколько дней, когда естественный процесс разложения помешал ему продлить надругательства.

Родители мальчиков подали заявление в милицию в ночь пропажи детей. В отделении на удивление никто даже не заикнулся о том, что «подростки погуляют и вернутся», никто не пытался доказать, что заявления принимают только через три дня после исчезновения. Поиски начались немедленно. Спустя еще день в школу, где учились друзья, отправились сотрудники милиции, чтобы собрать всю возможную информацию. Женя, мальчик, который в тот злополучный вечер отправился на сольфеджио, слышал об исчезновении друзей, но решил, что сообщать об их планах устроить налет, неправильно. Когда они объявятся, он же и окажется во всем виноватым. Женя сказал милиционерам, что ничего не знает и даже не общался с ребятами.

Как и всегда после убийства, Головкин чувствовал себя прекрасно. Он был горд собой и готов к трудовым подвигам. От поездки в отпуск тоже не отказался бы. Работа шла своим чередом. Штат сильно сократился, а зарплату платили так редко, что конный завод из солидного государственного предприятия постепенно превращался в клуб по интересам. Все искали возможность как-то подработать или что-нибудь унести с работы в счет зарплаты. В такой ситуации сотрудник с десятилетним стажем и серебряной медалью за заслуги в области животноводства был на вес золота, поэтому в администрации с крайним неодобрением отнеслись к его заявлению об отпуске, но все же подписали его.

Когда вечером Головкин вернулся домой и по привычке проверил почтовый ящик, оттуда выпала бумажка с печатью. Это была повестка в милицию. Явиться в отделение нужно было завтра, в восемь часов утра. Всю ночь он не спал, размышляя над тем, что его там ждет. Ближе к рассвету ему удалось убедить себя в том, что, будь у них что-то на него, никто бы не отправлял ему повестки по почте, за ним бы пришли лично.

Утром с воспаленными глазами и трясущимися от бессонной ночи руками он отправился в отделение. Там его попросили подождать в коридоре, пока следователь и дознаватель разберутся со своими делами.

– Вы слышали, что недавно случилось? В лесу нашли трупы трех мальчиков, – произнес уставшего вида мужчина в до неприличия ветхом свитере, когда Головкин зашел в кабинет. Судя по всему, это был следователь. Головкин знал о том, что только следователи и оперативники имеют право ходить в штатском на работу, остальные должны носить форму. Перед ним сидел человек в штатском. Спустя минуту в кабинет вошел еще один мужчина, одетый по форме. Он вежливо поздоровался и занял один из стульев для посетителей.

– Слышал. Ужасное событие, – кивнул Головкин.

– Вы видели их раньше?

– Вроде бы они на конезавод приходили, но там их столько крутится, что всех запомнить невозможно.

– Вы никого близко не знали, ни с кем в нерабочее время не общались?

– Зачем бы мне с детьми общаться? – напрягся Головкин.

– Не знаю, может, помогали вам в чем-то? Погрузить-разгрузить, отвезти-привезти, поле вскопать или прополоть, мало ли, – пожал плечами мужчина в свитере и тут же начал что-то писать на лежавшем перед ним бланке.

– Не грузили, не возили, – спокойно ответил Головкин.

– Может, видели с ними кого-то незнакомого? Не встречали где-нибудь вне конезавода?

– Наверное, встречал, не знаю. Я на всякий случай со всеми подростками здороваюсь. Они-то меня знают, а я их не запоминаю, слишком много их вокруг.

– Детей у вас нет? Один живете? – спросил вдруг следователь.

– Один живу, жены и детей пока нет, – кивнул Головкин.

– Вот поэтому и не запоминаете, – хмыкнул следователь. – Нужно своих завести. Раньше они для меня тоже все на одно лицо были.

Разговор продолжался в том же духе еще какое-то время, а потом зоотехника поблагодарили и разрешили идти.

– Он врет, – констатировал Евгений Бакин, которого Головкин принял за дознавателя.

– Нужно брать и колоть, – отозвался Телицын, которого все время разговора не покидало острое чувство отвращения к этому человеку.

– Вот это нужно делать в последний момент, – резко ответил Бакин.

Когда нашли тела трех мальчиков, за конезаводом уже установили наблюдение, но Головкина никто за все это время даже не заметил. Его не было в списках тех сотрудников, кто жил в Одинцове, о нем не упоминал никто, с кем беседовали оперативники. Исчезновение троих мальчишек было чрезвычайным происшествием, однако поначалу никто не думал, что это дело рук Фишера. Все надеялись на то, что подростки просто решили уйти в загул и сбежали из дома. В крайнем случае связались с плохой компанией и бродяжничают. Однако вскоре эту версию отмели: уж очень сомнительной она выглядела, учитывая тот факт, что ребята были из хороших семей, посещали спортивные секции, а один из них даже учился в музыкальной школе. Меньше всего они походили на тех подростков, которые убегают от родителей. Учитывая расследование по делу Фишера, ко всем делам по исчезновению несовершеннолетних стали относиться с особым вниманием, и уже на следующий день несколько сотрудников снова отправились в школу, где учились пропавшие мальчики. Школьники были явно напуганы и норовили сбежать с допроса, который им учиняли следователи. Мать какого-то ученика, узнав о том, что милиция собирается допросить ее ребенка, уже начала скандалить в коридоре школы, когда семиклассник Женя вошел в кабинет, где за учительским столом сидели две женщины в форме.

– Да я вообще с ними не общался, только один раз в автоматы сыграли, – сказал мальчик в ответ на дежурный вопрос следователя Натальи Смолеевой о том, знал ли он пропавших.

– В автоматы? А где вы их нашли? – насторожилась женщина.

Оказалось, что за день до этого они ездили в зал игровых автоматов на «Белорусскую», а когда вернулись в Одинцово, по домам от станции их развез дядя Сережа, который предлагал им ограбить ларек.

– Им точно ничего не будет за то, что я рассказал? – в десятый раз повторил свой вопрос школьник.

– Точно, я обещаю, что ни при каких обстоятельствах за желание ограбить магазин их даже родители ругать не будут. Я с них расписку возьму, – вздохнула Наталья, пытаясь отогнать от себя дурные мысли о том, что могло случиться с пропавшими ребятами. – Расскажи про дядю Сережу, ты с ним много общался?

– С ним все общаются, он добрый и все разрешает, – ответил мальчик и начал с преувеличенным вниманием изучать что-то на полу.

– Что разрешает? – терпеливо спросила Смолеева.

– Курить, пить. Он учил нас спирт разводить, ребят домой к себе приглашал видеокассеты смотреть.

– А жена его как на это смотрит?

– А он одинокий. Говорят, его мальчики больше девочек интересовали.

– А сейчас?

– Он уже старый, его никто не интересует.

– А сколько ему?

– Лет тридцать, наверное. Он такой, знаете, одинокий.

– Только с детьми общается?

– Он работает на конезаводе, учит, как с лошадьми обращаться, – пояснил мальчик. – А ему что будет за ларек?

– За ларек ничего никому не будет, обещаю, – повторила женщина, сделав акцент на слове «ларек».

Сергей Головкин начинал казаться идеальной кандидатурой на «должность» Фишера. Они понимали, что преступник должен быть связан с конезаводом, иметь свое тихое укромное место для издевательств над жертвами и хорошо управляться с животными. Психиатр, которого приглашали для консультации, настаивал, что, скорее всего, этот человек одинок и, возможно, работает с детьми. Если кто-то обнаруживает в себе склонность к педофилии, он обычно начинает искать работу, связанную с несовершеннолетними. Головкин подходил подо все эти параметры.

– Мы его не проверяли? – не поверил своим глазам Бакин.

– Он из Москвы. Мы же запрашивали сотрудников, которые живут поблизости, – пояснил начальник оперативной группы.

– А он на облаке летал? У него же даже машина есть, – взвился следователь.

– Московская прописка, московские номера. Мы запрашивали конезавод контакты всех местных сотрудников. Из Звенигорода, Одинцова, Дмитрова. Не из Москвы, – сказал Телицын, закуривая сигарету.

– Устанавливаем слежку. Что теперь еще остается? – махнул рукой Бакин.

– Предлагаешь дождаться, когда он еще кого-то убьет? – усмехнулся Телицын.

– С чего мы вообще взяли, что это он? – поморщился следователь. – Подвез школьников до дома? Предлагал обокрасть ларек? Давал детям сигареты? У него есть гараж? Что из этого на высшую меру наказания тянет?

– Нужен обыск, – пожал плечами Телицын.

– Надо выяснить, кто он такой, опросить людей и следить. Мы даже не знаем его связей. Ну хорошо: прописан он в хорошем районе Москвы, а гараж его в сотне метров от гаража генерала КГБ, в двух шагах от Горок-10. Там везде охрана и большинство людей с погонами. Кем нужно быть, чтобы убивать там детей? – возмутился Бакин.

– Сумасшедшим, – пожал плечами Телицын. – Считаешь, вменяемый человек на такое способен?

– Надеюсь, – бросил следователь и нервно схватил пачку сигарет со стола. – Во-первых, у обычного преступника есть логика, у сумасшедших – нет. Во-вторых, я бы не хотел, чтобы убийцу признали невменяемым.

– Не признают. Несколько лет убивает, прячется, никаких признаков аффекта и психоза.

– Тебе виднее, – с долей сарказма проговорил Бакин. Он уже проходил все это с Чикатило. Если бы в 1984 году, когда Ростовского потрошителя арестовали в первый раз, все сделали так, как положено, то как минимум восемь человек остались бы в живых.

– Если мы его сейчас арестуем, будет шанс найти мальчиков живыми, – ответил Телицын. Он сам не верил в то, что говорил, но думать о самом страшном не хотелось. Следователю вдруг вспомнились обезумевшие от волнения, растерянные родители ребят, которые до этого, кажется, никогда в милиции не бывали и ни с чем противозаконным не сталкивались.

Четвертого октября 1992 года, поздним вечером, в отделение милиции Одинцова поступило сообщение о найденных трупах.

Сотрудники постоянно слонялись по конезаводу, изображая зевак, любителей лошадей или родителей, ожидающих своих чад с занятий. Они понимали, что, устроив очередные массовые допросы сотрудников, только напугают Головкина. Тот вполне мог сбежать. Оперативники просто ходили по периметру плаца, толклись в курилке или возле загонов с лошадьми и, если видели кого-то из подростков, начинали аккуратно их опрашивать. Никто из детей не отнекивался и не отказывался от разговоров, но лишь только речь заходила о Головкине, они вдруг замолкали и прятали глаза, будто их уличили в чем-то постыдном. Постепенно то один, то другой подросток проговаривались о том, что они смотрели фильмы по вечерам у дяди Сережи, который учил их разбавлять медицинский спирт. В один из дней следователь Смолеева разговорилась в курилке с молодым жокеем Мишей. Парень был старше тех, кто обычно интересовал убийцу, но женщина знала, что он буквально вырос на конезаводе.

– Не поможешь мне? Я собираюсь сына к Сергею Головкину на обучение отдать. Хочу узнать, что за человек будущий преподаватель.

– Дядя Сережа странный, если честно. Я раньше все время с ним проводил, он больше всех о лошадях знает. Мы вроде бы дружили, а потом как-то он попросил меня помочь кое в чем. Я согласился, но ничего не вышло, и мы больше не общались почти, – путано стал объяснять Михаил.

– В чем помочь? – насторожилась женщина, пристально глядя на молодого жокея. Темноволосый, субтильный, с живой мимикой и миловидным лицом, несколько лет назад он вполне мог бы заинтересовать Фишера.

– Мы вроде поехали картошку копать, а уже в электричке он рассказал, что хочет мне склад со старинными вещами показать. Но склада там не оказалось, и мы вернулись ни с чем.

– Это где у нас тут заброшенные склады? – насторожилась женщина.

– Я не помню станцию, а туда он меня вслепую вел, чтобы я кому-нибудь не проболтался, – ответил парень.

Ему было неприятно все это рассказывать. Он старался не задумываться о том, что случилось на самом деле в тот день, поэтому говорил словами того тринадцатилетнего мальчика, который во все это поверил. Сейчас Михаил сам вдруг почувствовал абсурдность той истории, но память еще не успела перекроить воспоминания по новому лекалу, и молодой человек продолжал говорить устами подростка.

– Что значит «вслепую»? – спросила Смолеева.

– Ну… Мы вышли на станции, он снял с себя кепку и надел на меня, натянув козырек на лицо. Я чуть не задохнулся тогда. Кепка, знаете, очень сильно воняла.

– Странная история, – пробормотала следователь.

– Да, я и говорю, он странный. Вы у любого из ребят здесь спросите, они подтвердят. Свое дело он знает, но вы все равно подумайте, прежде чем сына ему в ученики отдавать.

– Обязательно, – ответила Наталья внезапно осипшим голосом. Уже ближе к вечеру женщина засобиралась домой. На проходной, возле охранника, Смолеева заметила юношу в черной водолазке. Она машинально кивнула ему, приняв за одного из жокеев. Парень пристально посмотрел ей в глаза и кивнул в ответ.

– Извините, обозналась, – пробормотала Смолеева, поняв, что перед ней незнакомец. Он был как две капли воды похож на жокея Мишу, разве что на пару лет старше. А вот поведение его кардинально отличалось. Если жокей казался добрым и отзывчивым и прекрасно осознавал, какое впечатление производит на представительниц противоположного пола, то посетитель вел себя иначе. Его движения были резкими и порывистыми. Когда женщина прошла мимо, он машинально вжался в спинку стула, а когда кто-то из охранников сел рядом, даже нервно дернул рукой, будто ожидая удара. Чувствовалось, что окружающие воспринимаются им как потенциальная угроза.

– Ничего страшного. У меня стандартная внешность, – ответил парень тихим, надтреснутым голосом. Смолеева расспросила молодого человека о том, что привело его сюда. Оказалось, он намерен устроиться на конный завод, так как «любит лошадей и боится людей», и сейчас как раз ждет собеседования. Следователь решила, что раз планируется собеседование, то и все контактные данные парня найдутся, а в тот момент она уже опаздывала домой. Женщина попрощалась с соискателем на должность помощника жокея и поспешила к автобусной остановке.

За Головкиным следили, но он затаился. Мужчина приходил на работу, выполнял свои обязанности, а все свободное время предпочитал проводить в каптерке. Иногда он даже ночевал там, чем выводил из себя оперативников, которым приходилось всю ночь торчать в машине рядом с конезаводом. Автомобилем Головкин пользовался редко, а в гараже за все это время побывал только пару раз. На пустынных дорогах Подмосковья в те годы было сложно следить за человеком и оставаться незамеченным, и вскоре милиционерам стало понятно, что подозреваемый их вычислил.

Каждый день в отделении разгоралась настоящая война между Телицыным и Бакиным. Один кричал, что нужно немедленно арестовывать и «давить», а другой требовал собрать больше доказательств.

– Через 72 часа вам придется его отпустить, а еще через сутки он исчезнет, и трупы будут появляться уже в другом месте, – говорил Бакин, и спорить с этим было сложно. С другой стороны, если он распознал слежку, то мог сбежать и без ареста.

Утром 18 октября оперативники отзвонились в отделение и сообщили, что Головкин исчез. Все отделение замерло в напряженном ожидании, а начальство из Москвы, как будто почувствовав неладное, потребовало, чтобы Бакин на следующий день приехал с докладом. До самого вечера все хранили молчание, а вечером машину Головкина увидели во дворе рядом с квартирой его матери. Оперативники выдохнули. Никто еще не был на сто процентов уверен в виновности зоотехника, но все так долго считали его единственной подходящей кандидатурой, что теперь не хотели упускать шанс закрыть дело.

Утром Бакин поехал на ковер в Москву, а в местном отделении проводили очередную планерку. Начав с привычного обсуждения более мелких дел, все очень быстро переключились на Головкина.

– Что по задержанию? – поинтересовался один из оперативников.

– Бакин в Москве, – подал голос кто-то из сотрудников.

Смолеева будто случайно открыла папку с фотографиями трех детских трупов, найденных две недели назад. Телицын подтянул к себе папку и стал рассматривать снимки. Мужчина взглянул на Наталью, а потом незаметно пододвинул папку поближе к начальнику отдела. Так, чтобы тот обратил на нее внимание.

– А это что? – спросил вдруг начальник отдела, указывая на расплывчатые светлые пятна на голове одного из ребят. Плохое качество фотографии превращало детали в набор цветных пятен, из которых складывалась кое-какая картинка.

– Седина, – ответила Наталья. – Они поседели перед смертью.

Мужчина еще несколько мгновений смотрел на нечеткие полароидные снимки, а потом наконец произнес:

– Раз Бакин в отъезде, будем действовать своими силами.

Головкин чувствовал: что-то идет не так, но, как ни силился, не мог вспомнить в своих ответах на допросе каких-то ошибок. Казалось, все прошло гладко, а в милицию кого только не вызывали после обнаружения останков той последней троицы! Вроде переживать было особо не о чем, но он ощущал смутное беспокойство. То возле конезавода, то у дома на глаза попадались одни и те же машины, в которых маячили хмурые люди. Ему начинало казаться, что за ним следят, и осознавать это было крайне неприятно. В гараж Головкин теперь ходил с опаской. Каждый раз, когда на манеже его обступали дети, чтобы о чем-то поговорить, он замечал, как туда заходит кто-то из сотрудников и начинает наблюдать. Если раньше он работал в гордом одиночестве, то теперь всегда кто-то крутился рядом и буквально заглядывал под локоть. Ему нравилось напевать или сыпать шуточками во время осмотра или осеменения лошадей, но сейчас он старался делать все тихо и незаметно, однако же все равно постоянно ловил на себе чьи-то взгляды.

Останки мальчиков нашли в начале октября 1992 года. Об этом шумела пресса, и на конезаводе все только и обсуждали жуткое происшествие. Головкина эти разговоры больше не веселили, они его пугали. Всякий раз, когда он ехал в универсам или к матери, за ним следовала черная «Волга», не заметить которую мог только слепой. С ним никто не беседовал, но создавалось впечатление, что слежка ведется круглосуточно. Или ему только так казалось.

Головкин решил, что ему нужно успокоиться и прийти в себя. Он сообщил начальству, что уйдет в отпуск на пару дней раньше, собрал кое-какие вещи и отправился к матери. Ему хотелось провести там пару дней, а потом уехать куда-нибудь в дом отдыха.

Погрузив вещи в машину, Головкин выехал на Успенское шоссе. Нужно было добраться до железнодорожного переезда и свернуть на Можайское шоссе, чтобы по нему следовать до МКАД. Когда он приблизился к переезду, переключились белые огни семафора. Вскоре должен был проехать поезд, но его все не было видно. Сзади послышалось урчание мотора. Головкин успел заметить в зеркало заднего вида красный автомобиль, как вдруг почувствовал резкий толчок. Пустая проселочная дорога, и вдруг автомобильная авария.

Из красной машины вылез крепкий мужчина, который принялся возмущаться:

– Ты что творишь, а? Что творишь? Какого черта стоишь тут и не едешь?

– Я, я не… – начал заикаться Головкин, но мужчина ничего не хотел слушать.

В этой ситуации все выглядело однозначно: он не был виноват в столкновении, с какой стороны ни посмотри, но хозяин красного автомобиля не унимался, пока откуда ни возьмись не появилась машина ГАИ. Инспектор с преувеличенным интересом выслушал скандалившего водителя, а когда Головкин попытался вставить слово, с раздражением бросил:

– Поехали, в отделении будем разбираться, кто и в чем виноват.

Головкин не понимал, что происходит, вплоть до того момента, пока его не отправили в камеру. Евгений Бакин вернулся в Одинцово ближе к вечеру и был в бешенстве от случившегося. Вся работа насмарку. Убийца найден, но доказательств против него нет. Любой юрист предпочтет прямо противоположный вариант, когда убийца известен, но не пойман. Однако этот случай был особым. «Случайный» патруль ГАИ на месте обыскал «Жигули» Головкина. В багажнике нашли крюки, лопату, топор, домкрат и все, что обычно валяется практически в любом багажнике. Кроме разве что огромного куска мяса, завернутого в ткань. В тот момент все вздохнули с облегчением, одновременно пытаясь подавить рвотный рефлекс. К возвращению Бакина из лаборатории позвонили и сообщили, что это конина.

– Ну и что ему предъявлять? Расхищение государственной собственности? За кусок старой лошади? – негодовал следователь.

Головкин все это время сидел в камере и смотрел в стену, оставленный наедине с собственными демонами. Истекал срок в 72 часа, на которые по закону могли задерживать подозреваемого. Впоследствии родилась легенда о том, что специально ради маньяка из «Матросской тишины» привезли заключенного, который за определенные поблажки согласился помочь следствию. Выслушав подробности дела, «нанятый» преступник какое-то время молчал, а потом попросил стакан водки и бутылку вина, потребовал выключить свет в камере и дать ему собраться с мыслями. Затем он будто бы выпил залпом водку, взял с собой вино, и его препроводили к Головкину. На следующий день подозреваемый якобы был готов давать показания. На самом же деле после задержания убийца сидел в камере один, молча уставившись перед собой.

Евгений Дорохов, дежуривший в смену, когда привезли Головкина, тоже решил действовать своими силами. Много лет назад он участвовал в поисках мальчика, пропавшего из лагеря. В тот раз обошлось без смертельного исхода, но мужчина навсегда запомнил ту жуткую картину, когда из леса вышел голый, изуродованный, находящийся в шоковом состоянии ребенок. Милиционера предупредили, чтобы тот ничего противоправного против Головкина не предпринимал, поэтому Дорохов распорядился отправить задержанного в одиночную камеру и выключить там свет. Это было против правил, но доказать что-то впоследствии было бы затруднительно.

Впервые у Головкина не было ни сигарет, ни телевизора. Ничто не заглушало его фантазий, не отвлекало от мыслей – ядовитых, пугающих, сжатых в плотный клубок, как удав перед схваткой.

Когда начало светать и первые солнечные лучи нарушили непроглядную тьму одиночной камеры, Головкин поднялся с железной кровати и попросил дежурного отвести его в туалет. Его провели по извилистым коридорам и впустили в уборную с подтекающими трубами, разбитыми унитазами и треснутым зеркалом на стене. Даже задержанные не пользовались этим туалетом, но в данном случае было понятно, почему дежурный отвел подозреваемого именно туда.

Головкин взглянул на свое отражение. На него смотрело лицо, перерезанное сетью глубоких трещин. С угла зеркало было покрыто паутиной. Он легонько коснулся паутины, и один из кусков зеркала откололся. Направившись к унитазам, Головкин согнулся над одним из них так, чтобы казалось, будто его тошнит. Затем он поднес осколок к руке и резанул вдоль вен. Образование зоотехника и неплохие познания в анатомии помогли ему быстро справиться с задачей. Кровь тут же начала стекать в унитаз. Головкин полез в карман и нащупал за подкладкой медальон и два брелока, оставшиеся у него после смерти трех последних жертв. Эти вещицы он бросил в покрасневшую воду и нажал на смыв. Только в этот момент дежурный заподозрил неладное и бросился к задержанному.

Покончить с собой, перерезав вены, не так просто, и уж точно на это должно уйти больше времени, чем необходимо на поход в туалет.

Телицын запретил везти Головкина в больницу, и врача доставили прямо в спецприемник. Требовалось найти хоть что-то для получения ордера на обыск. Пока подозреваемому оказывали первую помощь, следователь листал материалы дела. Наконец он дошел до страницы, где описывался случай восьмилетней давности. Андрей Нестеров. Единственный, кто выжил, столкнувшись с маньяком. Парень так отчаянно сопротивлялся, что потерял сознание. Это его и спасло. Когда-то Андрей опознал Голышева.

– Андрей? Это из отделения милиции Одинцова. Кажется, мы его все-таки поймали.

Молодой человек, одетый в джинсы и неизменную водолазку, приехал спустя несколько часов. Внешне это был привлекательный мужчина, в котором с первого взгляда нельзя было заметить каких-то странностей. Оценивая Андрея Нестерова по фотографии, любой назвал бы его вполне симпатичным человеком. Но в жизни поведение определяет внешность, а не наоборот. Парень держался особняком и каждый раз, когда кто-то к нему приближался, неосознанно делал шаг назад. Вежливо поздоровавшись, он никому не жал руки, а всякий раз, когда встречался с кем-то глазами, отводил взгляд. Оперативники и следователи в отделении невольно начинали внимательнее за ним следить, так как держался он ровно так, как обычно ведут себя преступники. Головкину выдали свитер, полностью закрывавший руки, и повели на очную ставку. Вместе с задержанным в кабинет вошло еще несколько оперативников в штатском, изображавших предполагаемого убийцу. Молодой человек обвел глазами людей, сидящих перед ним. Казалось, он специально старается не смотреть им в глаза и не всматриваться в лица. Больше всего на свете он боялся тех воспоминаний. Спустя восемь лет ему пришлось столкнуться с ними лицом к лицу. Взглянув мельком на Головкина, он быстро опустил голову и кивнул.

Дальше вся процедура прошла четко в соответствии с протоколом. Евгений Бакин за этим следил самым тщательным образом. Впрочем, в скрупулезности, похоже, уже не было особого смысла. Оправившись от неудачной попытки суицида, Головкин согласился давать показания, и уже утром следующего дня две машины следственной группы остановились возле зеленой железной коробки гаража. Головкин вышел из автомобиля и попросил у Телицына закурить. Тот достал из кармана пачку, выбил оттуда одну папиросу для себя и вторую – для Головкина.

– Тут же… Все видно и слышно. Как это возможно? – пробормотал один из оперативников.

– А вы внутрь зайдите, там подвал. Все стены забетонированы, – дружелюбно ответил Головкин.

Он явно пребывал в хорошем настроении. Осень раскрасила лес во все оттенки золота, в воздухе витал запах прелых листьев, и он снова оказался здесь, в доме, который построил своими руками. Десять мужчин с жадностью ловили каждое его слово и следили за каждым жестом. Ужас и ошеломление порой бывает трудно различить. Как выглядит ужас, он знал великолепно, и эта картинка ему нравилась. В этот момент двое оперативников с грохотом вынесли из подвала оцинкованную ванну на 120 литров. Корыто давно утратило изначальный матовый блеск и стало буро-зеленоватым. Изнутри дно было покрыто темно-коричневым запекшимся порошком.

– В чем она? – спросил кто-то, кривясь от отвращения.

– Это кровь, – ответил Головкин и улыбнулся, не отводя глаз от ванны.

Постепенно трава перед гаражом заполнялась самыми разными предметами, о предназначении которых никому из присутствующих, кроме Головкина, думать не хотелось. Топоры, паяльные лампы, штыри, крюки, ножи, отвертки… Все это было в бурой пыли, которая копилась в подвале много лет, и сейчас ее частицы витали в воздухе.

По истечении 72 часов милиция могла предъявить Головкину только «вовлечение несовершеннолетних в пьянство». Один из оперативников бросился разыскивать опрошенного на конезаводе мальчика. В свое время школьник рассказал, как зоотехник однажды пытался совратить его приятеля, предлагая ему оральный секс. Поскольку другу на тот момент не было восемнадцати, это уже грозило серьезной статьей и можно было немедленно возбудить дело для обоснования ареста. После обыска гаража все проблемы разом отпали. Головкин понял, что финал близок, и, подобно многим в его ситуации, начал говорить, желая оставить как можно больше свидетельств своей биографии. Убийца с явным удовольствием раз за разом излагал события последних нескольких лет.

Его поместили в камеру, где содержались особо опасные преступники, но даже они побаивались засыпать в его присутствии. Чтобы не травмировать психику родственников жертв, процесс проходил в закрытом режиме. Адвокат просил «оставить подзащитному время для молитвы», но в своем последнем слове Головкин заявил, что милосерднее всего будет как можно быстрее закончить его мучения. Вполне ожидаемо суд назначил обвиняемому высшую меру наказания.

Судебно-психиатрическая экспертиза выявила у Головкина явные признаки шизоидной психопатии, которая, вероятнее всего, развилась в очень раннем возрасте. Атмосфера молчания и эмоционального отчуждения, царившая в семье, не позволила ему социализироваться. Энурез усилил отчуждение, заставил вечно стыдиться себя, чувствовать свою неполноценность. Начало развиваться отвращение к собственной личности. Головкин пытался гиперкомпенсировать свои недостатки с помощью хорошей учебы, правильных и социально-приемлемых предпочтений, а также путем построения формальных контактов (общение с учителями и сослуживцами, работа комсоргом в институте и политруком в год увольнения с конезавода). Успехи в учебе не дали ожидаемого результата. Мать не стала считать его здоровым, а отец – успешным. В возрасте двенадцати-пятнадцати лет с ним произошло нечто, расцененное им как насилие (подтверждений этому нет). Это событие, а вернее, его последствия, надломило психику Головкина. Его криков о помощи никто не захотел слушать. Покалеченный разум требовал возмездия. В своих фантазиях он изощренно мстил всем, кто не замечал его или презрительно отходил в сторону. Это стало спусковым крючком садистического расстройства личности, которое усиливалось выраженной психопатией, эмоциональным уплощением, отчуждением, тотальным одиночеством и половой дисфункцией на почве неприятия своей гомосексуальности. Головкин не мог фантазировать на тему секса, так как женщины его не интересовали, а мыслей о гомосексуальном контакте он стыдился. Вся эта энергия ушла в садистические переживания, связанные с унижением и отмщением. Избиение возле ипподрома и полное безразличие со стороны окружающих запустили процесс тотального распада личности. Стремление причинять боль в сочетании с исследовательским интересом к человеческому телу повлекли за собой садизм, некрофилию и каннибализм. Каждый раз, убивая мальчиков, он метафорически уничтожал в них себя, свою человечность, которая умерла как раз в этом юном возрасте. Тот факт, что Головкин искал контактов с подростками на конезаводе, не боялся приглашать их к себе и фотографировать голышом, свидетельствует о понимании им особенностей поведения детей в ситуации неявного унижения. Чувство стыда не позволяло мальчишкам рассказать о произошедшем, проанализировать и признать тот факт, что с ними поступили плохо.

Чем дольше ждешь смерти, тем сильнее начинаешь ее бояться. Жизнь – привычка, которая формируется только с возрастом. Для Сергея Головкина внешне ничего особо не изменилось. Он проводил все свое время в тесной камере на троих, посещал библиотеку, занимался спортом и по мере приближения дня казни писал все больше прошений о помиловании, отчаянно цепляясь за жизнь. Впервые он был среди людей. Граница, которая всегда отделяла его от этого мира, теперь почти стерлась.

За стенами «Матросской тишины» пейзаж вновь становился цветным. Москва пестрела яркими рекламными баннерами, афишами мировых звезд, планирующих посетить страну в рамках мирового турне, огромными вывесками магазинов и гирляндами, которые вешали к Новому году и частенько забывали снять до следующей зимы. Все это впоследствии назовут чудовищной безвкусицей, но людям отчаянно хотелось впустить в свою жизнь хоть немного радости, сделать так, чтобы цветные фотографии больше не казались черно-белыми. Сосед Сергея Головкина, Борис Ельцин, успел за это время стать президентом, переизбраться на второй срок и ввести мораторий на смертную казнь. Дело Фишера вполне могло подпасть под действие моратория, но президент лично подписал отказ в пересмотре меры наказания, и в августе 1996 года на территории Бутырской тюрьмы состоялась последняя в истории России смертная казнь.

Гараж снесли практически сразу после ареста Головкина. Осужденный часто писал матери, без конца вспоминая это единственное материальное доказательство своего существования, и просил то продать, то подарить его кому-нибудь. Но никакого гаража уже не было и в помине. Женщина всякий раз умалчивала об этом в ответном письме.

Вскоре после того, как приговор привели в исполнение, Андрей Нестеров приехал в коттеджный поселок Горки-10. Ему так и не удалось возродиться к нормальной жизни после того страшного инцидента. И сейчас молодой человек шел навстречу своим самым темным воспоминаниям, которые в процессе общения с милицией и прокуратурой успели перемешаться с деталями других эпизодов, а заодно и с диким чувством стыда перед родственниками жертв. Во время слушаний дела, когда Андрею приходилось вместе с остальными свидетелями сидеть в коридоре здания суда, он то и дело ловил на себе взгляды родителей тех несчастных мальчиков. Как часто в этих взглядах читалась зависть, смешанная с упреком! Почему он выжил, а их дети нет? У Андрея не было для них слов утешения.

Место, где когда-то стоял гараж, Андрей приметил сразу. Он никогда не бывал здесь раньше, но возле высокого забора высилась куча мусора, а рядом, на столбе, висели траурные венки. Подойдя ближе, он заметил, что возле этой кучи кто-то оставил три белых тюльпана.

– Да-да, здесь то самое место, – недовольно пробормотал не слишком трезвый человек с паяльной лампой в руках. Он был одет в грязные тренировочные штаны и пропахшую машинным маслом футболку. – У меня тут гараж рядом, и да, я его видел, фанат ты чертов, – поморщился мужчина. – Видишь, гараж снесли, делать здесь больше нечего.

– А подвал? – спросил Андрей. Услышав голос молодого человека, мужчина сглотнул и невольно отшатнулся.

– Подвал на месте, туда мальчишки иногда лазают. Недавно приятеля своего туда запихнули – я его вытаскивать помогал. Он чуть с ума не сошел. Я туда мусора понакидал, но надо будет полностью засыпать от греха. Хорошо все-таки, что теперь все закончилось.

Андрей хотел было что-то ответить, но потом осекся, похлопал себя по карманам, нашел пачку сигарет и закурил. Ветер тут же сорвал с сигареты пепел и развеял его. Будто в подтверждение слов местного жителя, из-за кучи мусора вдруг вылезли два подростка, которые все это время заглядывали внутрь подвала, пытаясь рассмотреть, что там на дне. Андрей Нестеров пробормотал куда-то в сторону:

– Ничего не заканчивается…

Имена жертв, а также некоторых участников следственных действий были изменены из этических соображений.

Фрида Фромм-Райхман (1889–1957) – немецкий и американский врач, психоаналитик и психотерапевт, пионер в аналитически ориентированной психотерапии психозов и представитель неопсихоанализа. Содействовала формированию неофрейдизма. Автор теории шизофреногенной матери. Первая супруга Эриха Фромма.

Эйген Блейлер (1857–1939) – швейцарский психиатр, прославившийся своим вкладом в понимание психических заболеваний и предложивший термин «шизофрения». Эмиль Крепелин (1856–1926) – немецкий психиатр, который классифицировал психические заболевания и внес огромный вклад в изучение шизофрении, деменции, паранойи и истерии.

Голем – мифическое антропоморфное существо, созданное из неживой материи, обычно из глины или грязи.

Международная классификация болезней 10-го пересмотра (МКБ-10) принята в России как единый нормативный документ для учета заболеваемости, причин обращений населения в медицинские учреждения всех ведомств и причин смерти. Используется в государствах – членах ВОЗ.

DSM-5 (англ. Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) – диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам 5-го издания, которое используется в США.

«Клуб 27» – название феномена, согласно которому рок-музыканты (а следом и просто известные личности) часто уходят из жизни именно в этом возрасте. На его основе возникла неподтвержденная теория о том, что талантливые люди должны или умереть в этом возрасте, или достичь пика своей карьеры.