© Бондаренко В. В., 2020

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2020

Если из длинного ряда выдающихся людей нашей Родины попросить выделить тех, чей вклад в ее развитие был наиболее весом, ответы наверняка будут разными: люди назовут выдающихся политиков, полководцев, писателей, ученых… Все эти ответы будут в разной степени верными, но героев данной книги по праву можно поставить во главе этого списка достойных. Ведь именно они сосредоточили в себе духовную мощь и красоту России, ее многовековой опыт. И совсем не случайно за советом, наставлением, благословением к ним приходили и полководцы, и политики, и писатели, и философы. Речь идет о старцах.

Возможно, кого-то из читателей серии «ЖЗЛ» подобный взгляд удивит: ведь «традиционная» история общества пишется людьми светскими. Однако не менее значима история другая – духовная, потаённая от поверхностного взгляда, лишенная, может быть, резких внешних сломов и поворотов, но неимоверно глубокая, наполненная высшим смыслом. И в ней на первый план выходят как раз носители Духа, великие молитвенники, прославленные в лике святых. Об этом глубинном пласте русской истории и пойдет речь в книге. В ней перед читателем откроются совсем иные XVIII, XIX и XX века, нежели те, что знакомы нам по учебникам истории…

Значение слова «старец» в истории Церкви со временем менялось. Еще в середине XVIII века так именовались просто старшие по возрасту монахи; так звали также строителей монастырей, заведующих послушанием в какой-либо области (конюший старец) и т. п. Однако затем старцами стали называть чрезвычайно опытных в духовной жизни монахов, заботившихся о духовном окормлении братии своего монастыря и мирян. Впоследствии слово «старец» употреблялось и в применении к лицам из белого духовенства (не монашествующего), достигшим необычайных духовных высот, и даже, в исключительных случаях, к светским лицам. К церковной иерархии это понятие отношения не имело: старцами могли быть и монахи, и иереи, и архиереи, выходцы из любого сословия – дворяне, купцы, мещане, крестьяне, священники. Также не имел значения возраст: преподобный Паисий (Величковский) начал старчествовать, когда ему было под тридцать, отец Адриан Югский – слегка за тридцать, преподобный Гавриил Седмиезерный – тридцать семь, преподобномученик Игнатий (Лебедев) – слегка за сорок, и эти примеры можно продолжать.

Внешними сторонами старчества, заметными даже непосвященным, были прежде всего присущие старцам духовные дары – целительство, чудотворчество, прозорливость, Божественное рассуждение. Однако намного более важным был опыт духовной брани, борьбы с грехом и страстями, достигавшийся путем постоянной молитвы, изучения Священного Писания, окормления духовных чад, иных подвигов.

Появившись одновременно с самим институтом монашества, в Х столетии, русское старчество прошло за свою историю множество этапов. С ранним связаны имена таких гигантов духа, как преподобные Сергий Радонежский, Павел Обнорский, Пафнутий Боровский, Иосиф Волоцкий, Нил Сорский. После XV столетия традиции раннего старчества в России уходят на глубокую периферию духовной жизни. Но даже в самые тяжелые для русского монашества времена в провинциальных монастырях и на отдаленных приходах развивались свои, оригинальные старческие традиции. Такими самородками были преподобные Феодор Санаксарский, Зосима Верховский, Василиск Сибирский, Лазарь Псково-Печерский, святой праведный Алексий Гнеушев, многочисленные рославльские, трубчевские и брянские пустынножители и, разумеется, преподобный Серафим Саровский.

А в конце XVIII столетия благодаря ученикам преподобного Паисия (Величковского) русское старчество получает новый импульс. После духовного обморока, в котором находилось русское монашество петровских и послепетровских времен, именно старцы сделались той «живой водой», которая омыла сначала церковную, а затем и светскую Россию и привела ее к духовному возрождению. Имена этих людей никогда не были «на первом плане», в их честь и сейчас не называются улицы и не слагаются песни, но это и естественно – человек, посвятивший себя монашескому деланию, не стремится к публичности и тем более популярности в светском смысле этого слова. Но своим тихим, каждодневным великим деланием, подвигом пламенной молитвы за Россию они незримо спасали многие тысячи душ. И хотя эта традиция далеко не всегда встречала понимание у церковных властей и рядовых монашествующих, Белобережская, Площанская, Оптина, Глинская пустыни, Псково-Печерский монастырь постепенно становились настоящими маяками, на которые стремились люди, жаждущие понять главное в себе и окружающем мире. Характерно, что не старцы «шли в народ», а сами верующие тянулись к ним. А «золотая цепь» русского старчества, несмотря на страшные испытания, выпавшие на долю Церкви в ХХ столетии, уже не прерывалась. Остается только изумляться и восхищаться тем, что Россия в таком множестве рождала подобных светил духа, каждый из которых мог сказать: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2, 20).

Безусловно, мир русского старчества чрезвычайно обширен: ему посвящены сотни исследований, десятки отдельных книг. В эту – вошли очерки лишь о десяти подвижниках духа, личность каждого из которых являла живую веху в развитии старчества и была овеяна легендами еще при жизни. Кроме старцев-монахов, в этой книге представлены очерки о великих «старцах в миру», священниках, снискавших славу прозорливцев, чудотворцев и утешителей, – святых праведных Алексии Гнеушеве и Алексии Мечёве. Между исследователями до сих пор ведутся споры, можно ли причислять этих выдающихся пастырей (как и, например, святого праведного Иоанна Кронштадтского, священноисповедника Георгия Коссова и других) к старцам; на наш взгляд – можно, ведь в их делании явственно проявлялись те же дары, которые были свойственны выдающимся монашествующим старцам, и главное – присутствовало духовное водительство, главная цель которого – спасение.

Задача, стоявшая перед автором, была очень сложной и ответственной. Ведь серия, в которой выходит книга, называется «Жизнь замечательных людей», а не «Житие…». Между тем рассказ о святых предполагает именно житийные приемы и рамки. Но в русской литературе есть прекрасные образцы работ о святых, которые не относятся к классическому житийному формату, – это труды Б. К. Зайцева (1881–1972) и о. Лазаря (Афанасьева, 1932–2015). Написанные спокойным, сдержанным языком, эти книги тем не менее выдержаны в жанре не жития в общепринятом смысле слова, а жизнеописания. Именно этим образцам автор стремился следовать, рассказывая о судьбах великих русских старцев. Насколько это удалось – судить читателю. Вполне признавая свое недостоинство («Духовный человек судит обо всем, а о нем судить никто не может» (1 Кор. 2, 15)), автор тем не менее надеется на то, что его рассказ о великих подвижниках Божиих поможет кому-то изменить взгляд на себя и окружающих, стать хоть немного лучше, обратиться за молитвенной помощью к Тому, кто всегда готов откликнуться на наш зов, совершить паломничество в обители, где подвизались великие старцы. А новые сведения, которые удалось обнаружить в ходе работы над книгой, уточнят наши представления о их духовном и жизненном пути.

Автор сердечно благодарит за помощь в работе над книгой Патриаршего Экзарха всея Белоруссии митрополита Минского и Заславского Павла (Пономарёва), благословившего начало этого труда, о. Владимира Вигилянского, Александрину Вигилянскую, о. Кирилла (Воробья), о. Александра Чурочкина, Светлану Ивлеву, Филиппа Москвитина, Павла и Ольгу Богатовых.

Молитвами преподобных и богоносных отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй нас!

Аминь.

На современных картах России село Сотниково относится к Фатежскому району Курской области. Но в 1740-х годах, во времена Елизаветы Петровны, это был Курский уезд Белгородской губернии, да и называлось поселение совсем по-другому – Архангельское на Гниловодах. Именно там жила семья Кишкиных – Тимофей Григорьевич и Домникея Николаевна. Существует, впрочем, еще одна версия по поводу их местожительства – деревня Клюшниково, расположенная в тех же местах. Но в ревизской сказке 1782 года указано именно Архангельское.

В российских родословных книгах значилось несколько дворянских родов Кишкиных, но Кишкины белгородские не имели к ним никакого отношения. Они были однодворцами – потомками служилых людей, которые селились на южных и западных окраинах России и несли там сторожевую службу. За это однодворцам разрешалось владеть землей и крепостными. Но на деле они так и остались неким промежуточным сословием между дворянами и крестьянами, сохранив присущую первым сословную гордость, сочетавшуюся с простотой нравов и личным трудолюбием.

Тимофей Григорьевич и Домникея Николаевна Кишкины родились в Петровскую эпоху: он – в 1707 году, она – в 1712-м. К 1746-му у них было уже пятеро сыновей – Сила, год рождения которого неизвестен, Карп (1736), Алексей (1737), Анцифор (1740) и Степан (1745). Из них двое служили в армии, двое имели свои семьи, и только Карп жил вместе с родителями. Последнего, шестого ребенка в семье назвали Владимиром. Он появился на свет в 1746 году (в ревизской сказке указано: «Володимер, в 762 году было 16 лет»). Уже немолодые родители, по-видимому, восприняли появление на свет младшего как Божию милость, так как сызмальства стали готовить его к служению Господу. Судьба Владимира была для них как бы данью, которую они приносили Богу в благодарность за его рождение. А может быть, и сами родители сразу почувствовали особенность Володи, его непохожесть на других детей.

Душа маленького человека раскрылась на зов с Небес очень быстро. Посещения храма стали для него желанной необходимостью, а к родителям он приставал не с обычными детскими вопросами, а просил объяснить непонятные для него места из Псалтири. Например, такой: что значит «кто взыдет на гору Господню; или кто станет на месте святем Его»? И что такое «неповинность рук и чистота сердца»?

– Если ты будешь сторониться детских забав и шалостей и будешь прилежать молчанию и молитве, то будешь неповинен руками и чист сердцем, – объяснил отец, – и с помощью Божией взыдешь и на гору Господню и станешь на месте святом Его.

Эти слова глубоко запечатлелись в душе мальчика. Вскоре он начал сторониться игр со сверстниками, в храме бывал ежедневно и там стоял отдельно от всех – сдержанный, сосредоточенный на молитве, с сияющим, словно у маленького ангела, лицом. А когда ему исполнилось семь лет, попросил родителей отпустить его на богомолье в Свято-Успенскую Саровскую пустынь. Отец дал ему специальное «увольнительное письмо», позволявшее мальчику отправиться в неблизкое (до Сарова по прямой было 550 верст) странствие.

К этому времени история пустыни насчитывала чуть меньше полувека – ее первый храм был освящен в июне 1706 года. К воротам пустыни семилетний странник пришел не один, а с встреченным по дороге ровесником, таким же юным богомольцем Николаем. И каково же было их изумление, когда встречать их к Святым вратам вышел сам настоятель, иеромонах Исаакий!.. Так произошло потому, что настоятелю незадолго до этого было откровение: встретить и приютить двух мальчиков. А те, очарованные духом обители, сами не заметили, как паломничество превратилось в трудничество.

Через два года у отроков появился духовный руководитель – иеромонах Ефрем (Коротков, 1692–1778), живший в отдаленной келии, стоявшей в лесу. В миру отец Ефрем был купцом, родом из Тулы. Судьба оказалась к нему неласкова – он был неправедно обвинен в государственной измене и 16 лет провел на поселении в Орской крепости. Только в июле 1755-го его оправдали и разрешили вернуться в пустынь. Так что на духовное окормление к отцу Ефрему Владимир и Николай попали как раз в год его возвращения из заточения. Именно отец Ефрем преподал будущему великому старцу Василию уроки, которые запомнились на всю жизнь: быть смиренным, ничего не делать без благословения, не усердствовать без меры в монашеском подвиге, всех любить и всех избегать.

После келейного послушания у отца Ефрема последовало послушание в трапезной. Исполняя его, десятилетний мальчик настолько погружался в молитву, что не раз бил посуду, а то и попросту забывал, как пройти в собственную келию. Но братия была к нему снисходительна – и в силу возраста, и, видимо, в силу особого уважения к молитвенному состоянию, которое владело юным послушником.

В 1756 году Владимир попросил настоятеля благословить его на паломничество в Киево-Печерскую лавру. В путешествие отправился не один, а с родственником, Михаилом Каменицким. Тот оставил интересное свидетельство об этом паломничестве:

«Идя дорогой, встречается нам один странник. Владимир останавливает его и заводит с ним душеполезный разговор. Я досадовал на него за это, но смолчал. Вот приходим мы на постоялый двор на ночлег, хозяин двора, видя в своем доме юного и смиренного подвижника, начинает его спрашивать, откуда и куда тот идет. Владимир с обычной для него кротостью простирает беседу, исполненную любви и мира. Между тем, жители, узнав о пребывании здесь необычных странников, начинали приходить сюда и слушали душеполезную беседу необыкновенного отрока, и все приходили в восторг и умиление, удивляясь такому малому дитю и не по летам его разумности. На другой день мы собрались уже в путь, а жители ожидали нас проводить и провожали далече. При прощании их с нами Владимиру давали деньги, но он мало что из них взял, а всё более отказывался от них. И такие случаи в продолжение нашего странствия были нередки. Я же, окаянный, за учение его до того на него разгневался, что всячески его ругал, поносил, бил, терзал за волосы и о землю ударял. Но Владимир был, яко нем и глух и не отверзаяй уст своих, припадал к ногам моим и со слезами просил у меня прощения. После того, когда я приходил в себя, совесть довольно упрекала меня, называя убийцей и поругателем и как бы говорила: аще зле он глаголал, суди о зле, аще же добре, то почто его биеши? Чтобы несколько успокоить себя, я умыслил оставить Владимира одного. И действительно, по приходе нашем в Киев я тотчас же скрылся от него». Но в жизни Владимира Михаил затем еще появится.

1760 год ознаменовался тем, что родители подростка попросили настоятеля Саровской пустыни временно отпустить его домой. И когда пятнадцатилетний послушник появился в Архангельском, Тимофей Григорьевич и Домникея Николаевна со слезами начали умолять его остаться в родном доме навсегда. В ответ сын, также рыдая, упал перед родителями на колени и начал умолять их отпустить его назад в монастырь. Сцена получилась душераздирающая. Но Кишкины-старшие были непреклонны. Нарушить их волю подросток не посмел…

Почему же родители, с детства мечтавшие о Божьем пути для младшего, вдруг так изменили свое мнение? Возможно, они нуждались в опоре: старшие дети женились, давно уже жили своими домами. Кроме того, они ведь и не противились стезе Владимира: молиться и поститься можно и дома, в миру. Надеясь сделать младшего сына «обычным» человеком, ему не раз предлагали жениться на местных девушках, но Владимир твердо стоял на своем: никакой женитьбы. Более того, в один из дней он сумел под каким-то предлогом отпроситься из дома и в Миропольском Белогорском Николаевском монастыре принял тайный постриг в рясофор. Почему именно там? Еще во время паломничества в Киев один из монахов повелел ему идти в эту обитель, прибавив: «Место сие тебе во спасение будет». Родителям наверняка об этом не сказал – те могли и не пережить такой новости.

Иногда удавалось съездить и за двести вёрст в Задонский Богородицкий монастырь, где в то время проживал на покое бывший епископ Воронежский и Елецкий Тихон (Соколов, 1724–1783). Святитель Тихон Задонский стал вторым главным учителем для будущего старца Василия. Будучи в Задонске, Владимир дивился бедной обстановке келии владыки, скудости его пищи, тому, как он сам косит сено и колет дрова. А тот внушал юному ученику, что нынешний этап его жизни необходим ему для его же блага. Жить же благочестиво можно и за стенами монастыря.

– Кто и в мирской одежде, да послушание и смирение и чистоту имеет, тот и без монашеских обетов есть непостриженный монах, – говорил владыка Тихон.

В 1765 году скончался отец Владимира. Но владыка Тихон благословил двадцатилетнего инока оставаться в миру и дальше и служить матери вплоть до ее кончины. Впрочем, через несколько лет Домникея Николаевна, убедившись в том, что сделать из сына «светского» человека не получится, согласилась на его возвращение в монастырь. Хотя и с условием: «вид» на поступление в обитель дала не постоянный, а временный, сроком всего на год. И в 1772 году, в возрасте двадцати семи лет, Владимир снова вошел в Святые врата – на этот раз Курской Коренной пустыни…

В то время эта обитель находилась в упадке. После того как в 1764 году указом Екатерины II она была исключена из состава Знаменского монастыря, пустынь начала беднеть, в ней оставалось всего двенадцать монахов, а нравы оставляли желать лучшего. Это не устроило новоприбывшего, и Владимир на протяжении десяти лет странствовал по разным обителям, ежегодно возвращаясь при этом домой, чтобы продлить выдаваемые матерью документы.

На нынешний взгляд такое поведение монаха выглядит довольно странным, но для конца XVIII столетия оно было скорее обыденным. Корни такого положения дел уходили еще в Петровскую эпоху, когда в России началась настоящая борьба с монашеством. В 1703 году было запрещено строить новые обители, в 1723-м в существующих монастырях запретили новые постриги, а на места, освободившиеся после смерти иноков, приказали определять отставных солдат-инвалидов, нищих и тяжелобольных. По мысли Петра I, монастыри должны были превратиться в подобие богаделен, а монашество постепенно преобразоваться в подвид государственного крестьянства. Девять лет спустя, уже при Анне Иоанновне, запрет на постриги был подтвержден, исключения делались только для овдовевших священников и бывших солдат. Политика секуляризации, которую проводила в начале своего правления Екатерина II, тоже дала свои невеселые плоды – множество малых монастырей было упразднено или в лучшем случае выведено «за штат», то есть лишено государственной поддержки. Они могли рассчитывать разве что на помощь пожертвователей. Атмосфера в таких умирающих провинциальных обителях царила нервная, нередки были случаи клеветы и доносов братии друг на друга. В монашеской среде распространились всевозможные пороки, на территорию мужских обителей свободно допускались женщины, монахи посещали келии друг друга или надолго покидали территорию монастыря, собирая пожертвования. Таким образом, переходы Владимира Кишкина из одной обители в другую были вполне «в духе времени». Памятуя о том, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, благочестивый, сдержанный юноша понимал, что в атмосфере распущенности и мирской суеты заниматься духовным совершенствованием будет сложно – и отправлялся дальше…

Так продолжалось до осени 1782 года. Тогда Домникея Николаевна Кишкина скончалась, на смертном одре уже окончательно и без всяких условий благословив сына на путь монашеского делания.

Уже во второй раз в жизни Владимира Кишкина возник Миропольский Белогорский Николаевский монастырь. 7 марта 1783 года игумен Константин (Саурский) постриг новоприбывшего в мантию с именем Василий. Монашеское имя Владимир получил в память погибшего в монгольском плену святого праведного князя Василия Ростовского, память которого Церковь отмечает 4 марта.

Но долго пребывать в Мирополье новопостриженник по каким-то причинам не стал – уже 30 мая 1783 года он подал прошение о переводе на Валаам, где подвизался его добрый знакомый по Саровской пустыни иеромонах Назарий (Кондратьев). Впрочем, и там отец Василий не задержался и в 1784-м остановил свой выбор на Курском Знаменском Богородицком монастыре. Здесь атмосфера, по-видимому, пришлась ему по душе. Три года спустя, в год посещения обители Екатериной II, епископ Белгородский Феоктист (Мочульский, 1729–1818) совершил иеродиаконскую хиротонию отца Василия, и он начал исполнять в монастыре послушания ризничего и клиросного. Так прошло девять лет. За это время отец Василий приобрел среди братии учеников, которые окормлялись у него духовно, – монахов Анастасия, Арсения, Израиля и др.

В 1794 году иеродиакон отец Василий вновь отправился в путь, на этот раз – самый дальний из тех, которые он предпринимал, – на Святую гору Афон. Почему – понятно: именно там в 1746–1763 годах подвизался преподобный Паисий (Величковский, 1722–1794), основатель русского старчества в его современном виде. Возможно, предпринять это путешествие отец Василий пожелал под воздействием новости о смерти Паисия; возможно – в связи с прочтением его главного труда – изданного в мае 1793 года в Петербурге «Добротолюбия». Но в любом случае он (и не только он – в путь с ним отправились и его ученики) хотел прикоснуться к тому «идеалу» монашеской жизни, который был устроен Паисием в Свято-Ильинском скиту на Афоне.

Сейчас нам явственно видно, что жизнь великого преобразователя монашества удивительным образом перекликается с жизнью самого Василия (Кишкина). Уроженец Полтавы Паисий так же, как и Василий, с юных лет стремился к монашеству, ушел в монастырь еще мальчиком, так же сменил несколько обителей в поисках мудрых наставников. Таких он нашел в молдавском Трейстенском скиту, а позже переместился на Афон, где «обхождаше отшельники и пустынножительныя отцы, ищуще по намерению своему некоего духовного отца, в делании монашестем предуспевающа и в божественных и отеческих писаниях искусна, седяща в безмолвии наедине в тишине и нищете, ему же бы могл предати себе в послушание. Но не обрете таковаго». Вероятно, по своему великому смирению он сам не заметил, как стал для других тем Учителем, которого желал для себя… Так же, как и Василий (Кишкин), Паисий поздно принял священный сан. Когда число его учеников возросло до такой степени, что на Афоне им стало тесно, а вокруг уже полыхала очередная Русско-турецкая война, Паисий вернулся в Молдавию, где возглавлял Драгомирнский (1763–1774), Секульский (1774–1779) и Нямецкий (1779–1794) монастыри. Именно в Нямцах им было создано «Добротолюбие» – свод переведенных с греческого текстов Отцов Церкви, ставший впоследствии одной из главных русских духовных книг…

Путешествие из Курска на Афон было долгим и трудным. Вероятно, добирались благодаря пожертвованиям купцов-курян – в XVIII веке это была обычная практика. Плыли на корабле из главного южнорусского порта тех лет – Таганрога – до Константинополя, а оттуда – на Святую гору… Поселились куряне в устроенном старцем Паисием Свято-Ильинском скиту, приобретя себе келию с садом. Со времени пребывания на Афоне Паисия прошло уже тридцать лет, но вокруг всё по-прежнему напоминало о нем. Вокруг стояли храм, трапезная, келии, на постройке которых он трудился; живы были старики-монахи, помнившие его. Конечно же, отец Василий расспрашивал местных старожилов, в том числе настоятеля отца Варлаама, о Паисии, и не столько о внешних проявлениях его жизни, сколько о ее внутренней, духовной сути. Рассказанное запоминалось надолго, оседало в душе. А сам иеродиакон по своему смирению не примечал, как уже к нему начинают постепенно стекаться за поучением местные монахи. Слушая рассуждения отца Василия, они говорили между собой так:

– Много у нас на Святой горе угождающих Богу и благодати исполненных старцев, но такового дара учения и врачевания душ ни у кого нет!

Афон настолько прочно вошел в душу отца иеродиакона, что он решил для себя – наконец-то найден тот идеал, к которому он всегда стремился. Но Бог судил иначе. В 1798 году один из учеников отца Василия, Израиль, разложил на солнце для просушки виноград и отлучился из келии. В результате начавшегося пожара сгорели не только келия, но и примыкавшая к нему часть горного леса. Турецкие власти (Афон находился на территории Османской империи) бросились искать виновных; наказание за поджог ожидало очень суровое – могли и казнить. Спасаясь от преследований, отец Василий с учениками вынуждены были оставить скит. Посовещавшись, приняли решение следовать в Молдавию, в Нямецкий монастырь – еще одно место, неразрывно связанное с именем великого старца Паисия.

На полпути, в Константинополе, монахам встретился русский купец родом из Брянска. Он бросился к отцу Василию с мольбами дать в долг денег – мол, подвернулась выгодная партия товара, – и обещал вернуть всё с процентами. Отец Василий отдал ему все деньги, которые были пожертвованы братии. Купец же, получив на руки большую сумму, и не подумал ее возвращать. Каково же было его изумление, когда отец Василий подошел к нему на улице и, кланяясь, промолвил:

– Избавил ты меня, чадо, от тяжкого бремени. Достаточно нам для пути веры и упования на Бога!

Так и вышло – монахов перевезли через Черное море бесплатно, а купец, польстившийся на пожертвования, потерпел кораблекрушение и потерял весь свой товар.

Сколько именно времени отец Василий с учениками находились в Нямецком монастыре, неизвестно. Но, конечно же, они поклонились мощам старца Паисия. И, может быть, унесли с собой частичку мощей в Россию. На родину отец Василий вернулся в 53-летнем возрасте, вместе с учениками Арсением и Израилем…

После возвращения перед ним встал прежний вопрос – в каком монастыре жительствовать дальше?.. По-видимому, он перебирал в памяти своих давних знакомых, так как первым, в октябре 1798 года, отправился к иеромонаху Адриану (Блинскому) в Коневский Рождество-Богородичный монастырь, что на ладожском острове Коневец. Но там отец Василий долго не задержался – может быть, резкий контраст между южным афонским климатом и холодной Ладогой отразился на его здоровье. А может быть, пришла весточка из Курской Коренной пустыни, где он уже жительствовал четверть века назад. В 1798-м наместником пустыни был друг отца Василия, иеромонах Софроний, который энергично пытался утвердить в пустыни соответствующие святому месту благочестивые порядки. Верным помощником в этом деле и стал для него иеродиакон Василий (Кишкин).

В 1799 году пустынь возглавил еще один близкий отцу Василию человек – иеромонах Макарий (Каменицкий), тот самый его родственник, с которым они вместе почти сорок лет назад совершали паломничество в Киев и который во время этого странствия его «ругал, поносил, бил, терзал за волосы и о землю ударял». Но прошедшие годы сильно изменили отца Макария, и он со слезами просил у родственника прощения за давние грехи. При его поддержке отец Василий начал проводить в пустыни настоящую реформу монашеской жизни. Образцом при этом служили афонский Свято-Ильинский скит и Нямецкий монастырь, те порядки, которые были там установлены Паисием (Величковским).

Устав Паисия включал в себя 18 малых «уставов», или пунктов. Первый пункт гласил: «Ни единому брату ни киим образом ни какового движимого и недвижимого стяжания, ниже малейшей вещи не имети, ниже свое что именовати; но вся, от Бога посылаемая к составлению общего жития, имети обща». Второй пункт был направлен на то, чтобы «всем братиям должно прежде всего и паче всего стяжати послушание: всякую свою волю, и рассуждениеи самочинение оплевавши и вне повергши, волю же и рассуждение и заповеди отца своего творити и исполняти». Третий пункт утверждал первенство в монастыре настоятеля, который не должен «ни учение от себя приносити, ни заповеди предаяти – но по силе Св. Писания и учения св. отец должен часто братию поучати и наставляти, и волю Божию открывати». Четвертый пункт утверждал богослужение по Афонскому чину, без сокращений; пятый вводил общую трапезу; шестой предписывал братии совершать умную молитву: «В келлиях братия должны сидеть, по преданию святых отец, со страхом Божиим, паче всякого подвига предпочитающи умную молитву, в сердце умом художне совершаемую, яко же многие богоносные отцы о ней учат»… И так далее, до пункта 18. Этот устав действовал в Нямецком монастыре с 1779 года, а в России начал медленно утверждаться два-три десятилетия спустя.

Понимая, что резкая, жестко проводимая реформа вызовет отторжение монашествующих, отец Василий действовал постепенно, мягко. Для начала в Коренную пустынь был запрещен вход женщинам. Затем и самим монахам было запрещено покидать пределы обители и странствовать в поисках подаяния. Отныне братия должна были пребывать в собственных келиях, считая их как бы своими гробами, и всё время проводить в безмолвии, Иисусовой молитве и чтении душеполезных книг. Службы начали совершаться по Афонскому чину. Вместо суетного, нервного, полного соблазнов быта в пустыни понемногу воцарилось спокойное, благочестивое, приносящее пользу душе течение жизни.

Гладко ли протекала эта реформа, все ли безоговорочно поддерживали отца Василия в этом начинании? Судя по сохранившимся воспоминаниям, о единодушии речи не было. Новые строгие порядки и запреты не могли не возмущать тех из братий, которые были слишком подвержены «духу времени». Так, некий иеромонах Леонид, обладавший красивым голосом, пленил своим пением на клиросе местную помещицу по имени Анна и начал с ней встречаться. Отец Василий как мог пытался прекратить бесчинства пары, но Леонид с Анной не только не прекратили свои отношения, но и начали засыпать духовное начальство доносами на иеродиакона. Пришлось отцу Василию самому отправиться на прием к архиепископу Курскому и Белгородскому Феоктисту (Мочульскому) и просить для отца Леонида перевода в другое место. В итоге пара была разлучена. Но клевета на отца Василия не прекратилась, более того – недовольные им монахи не раз побивали его камнями и даже замыслили его убийство. Впрочем, разрешилась эта история благополучно: заговорщики опомнились и сами пришли к отцу Василию каяться, а тот простил их и попросил держать всю эту историю в тайне.

Словом, недовольных новациями в афонском духе хватало. Но неизмеримо больше было тех, кого новый облик Курской Коренной начал завораживать, манить к себе. В 1798–1799 годах резко возросло количество паломников, в пустынь стали стекаться странники из близлежащих и отдаленных губерний. И большинство из них жаждали встречи с иеродиаконом Василием – ведь именно от него шла та живительная волна обновления, которая полностью изменила монастырь.

Впрочем, желанной встречи добивались далеко не все. Женщин, к примеру, отец Василий видеть не хотел вовсе. Но если уж приходилось с ними разговаривать, то низко склонял голову, чтобы не глядеть на собеседницу. Его смирение было настолько велико, что себя отец Василий называл «прахом и пеплом». Тех, кто поносил и бил его (вспомним монахов, нападавших на него с камнями), он искренне благодарил, кланяясь им до земли за то, что врачуют его грешную душу. Избегал всяких праздных речей и, слыша их, тут же молча отходил в сторону. Считал себя недостойным смотреть на иконы, старался не разглядывать не только мирские вещи, но и богослужебные сосуды, убранство ризницы. Как только его начинали хвалить, сразу же пресекал это, называя себя бродягой, хуже не только скота, но даже и бесов. А начиная какое-либо дело, неизменно спрашивал у первого встречного – простого инока или случайного крестьянина:

– На пользу ли мне сие будет?

И, получив ответ, так и поступал, полностью отсекая свою волю.

Нет сомнения, что рост известности Курской Коренной пустыни, толпы паломников, желавших получить благословение, смущали и утомляли отца Василия. Какое-то время он с учениками даже удалился в Софрониеву Молченскую пустынь. Тем временем приближался очередной этап его жизни…

…26 октября 1798 года епископом Орловским и Севским был назначен Досифей (Ильин, 1751–1827), ранее бывший наместником Троице-Сергиевой лавры и епископом Старорусским. Объезжая свою новую епархию, владыка посетил и Брянскую Белобережскую Иоанно-Предтеченскую пустынь. Основанная почти сто лет назад, к концу века она пережила три закрытия (в 1724–1727, 1770–1775 и 1780 годах) и находилась в запущенном состоянии: вконец обветшавшие храмы и другие постройки, во главе – священник из белого духовенства, при котором пять человек братии… Но владыка Досифей был глубоко впечатлен уединенным расположением обители, ее видом и задумал восстановить пустынь. Как раз когда он размышлял над тем, кому можно поручить это сложное дело, его в Севске (именно там находилась тогда орловская кафедра) посетил иеромонах Арсений (Кириллов), ученик отца Василия, побывавший с ним на Афоне и в Нямецком монастыре. Теперь он направлялся из Курской Коренной обители в смоленские леса, где намеревался вести отшельническую жизнь.

– Как кому доверить?.. – переспросил отец Арсений, когда владыка Досифей доверительно поделился с ним мыслями. – Да моему духовному отцу Василию из Коренной. Лучше его никто с этим делом не справится.

– Верно! – обрадовался было владыка, но тут же задумался: – Да ведь отец Василий по своему смирению не захочет принять наместничество в Белых Берегах…

– А в этом давайте я вам подсоблю, владыко, – предложил отец Арсений. – Авось и удастся уговорить старца.

Так и сделали. Отец Арсений приступил к своему духовному отцу с уговорами, и тот по некотором размышлении согласился. Ведь постоянная суета вокруг Курской Коренной пустыни его смущала и утомляла. А здесь предстояло возродить, а фактически основать заново монастырь, находившийся в отдаленном, труднодоступном месте. Заодно он и отца Арсения убедил не уходить в леса, а последовать вместе с ним – возрождать обитель…

27 января 1800 года последовал указ епископа Орловского и Севского Досифея о назначении отца Василия (Кишкина) настоятелем Белобережской пустыни. На этот раз путешествие было не особенно долгим – от Курска до Белых Берегов по прямой около двухсот вёрст. Сначала была встреча с владыкой Досифеем в Севске. Епископ встретил отца Василия словами:

– Пожалуйте, старец Божий, вас давно ожидает Белобережская пустынь на жительство к себе.

Потом состоялась длительная и теплая беседа, и наконец владыка Досифей благословил отца Василия на труды. И вот уже среди бескрайних заснеженных полей, по которым передвигался возок, завиднелись купола высокого каменного Владимирского собора. По мосту пересекли реку Снежеть, приток Десны… Действительно, красивейшие места!

Но каким же запущенным все выглядело! Мост, по которому проехал возок, едва не развалился под ним. В храме Святой Живоначальной Троицы не было… пола, и ходить приходилось по деревянным мосткам. Надвратный же храм Святых Захария и Елисаветы уже полвека как был разобран – средств на ремонт после пожара, случившегося в 1749-м, так и не нашлось.

Братия также встретила нового настоятеля неприветливо. Увидев, что внутренний двор обители не очищен от снега, а заготовленные дрова скоро закончатся, отец Василий попросил монахов заняться работой. На это ему дерзко ответили:

– Сам очищай и дрова руби!

Настоятель… так и поступил. Поклонился дерзившим в ноги, испросил у них благословение и молча взялся за топор и лопату.

Увидев это, монахи подумали было, что отец Василий просто не умеет настоять на своем. Тем более что случай вскоре повторился. Когда послушнику Степану Подсолнухину отец Василий поручил заниматься монастырской гостиницей и, вручая ключи, попросил подмести номера, тот швырнул ключи на пол со словами:

– Ты здоров и делать тебе нечего, сам иди, прибирай и подметай!

Реакция была точно такой же. Отец Василий поклонился дерзкому в ноги, подобрал связку ключей и молча взялся за метлу. А вот Степан отреагировал по-другому. Некоторое время он недоуменно смотрел на иеродиакона, а потом залился слезами и бросился просить у него прощения.

И именно этот случай изменил всё. Видя, как раскаялся известный своим грубым поведением Степан (предыдущее монастырское начальство его даже в цепи заковывало, но он не смирялся), монахи по-другому взглянули и на себя, и на смиренного, молчаливого своего начальника. Устыдились и тоже в слезах пришли к нему каяться, прося прощения за гордыню и грубость.

Начались труды по восстановлению пустыни. Но, по всей видимости, в начале своего настоятельства отец Василий все же сомневался в том, справится ли он с возложенными на него обязанностями, потому что в мае и августе 1800 года отказывался от должности, предлагая взамен себя 59-летнего иеромонаха Питирима. (Тем более что формально из числа братии Коренной пустыни его не исключали. «А как я из числа Коренного монастыря братства еще не исключен и состою в штате и ведомстве оного Коренного монастыря, то желаю всеусердно во оном жизнь мою продолжать неисходно», – писал он в прошении.) Этот шаг вызвал эмоциональную реакцию братии – монахи плакали и даже не приветствовали нового настоятеля Питирима так, как это было положено. Будучи противником вводимых отцом Василием новаций, Питирим рьяно взялся за дело, принявшись возвращать в обители прежнее устройство, но мириться с этим монахи не стали, и в скором времени в обители произошел настоящий переворот – Питирим был с позором низложен, а настоятелем снова сделался отец Василий. Возвращаться к должности он отказывался, так что пришлось облекать его властью насильно – с помощью приказа орловского владыки. Вероятно, почувствовав поддержку большинства братии, отец Василий ощутил себя увереннее, понял, что им был взят правильный курс.

23 декабря 1800 года наконец состоялась иеромонашеская хиротония отца Василия. Напомним, что иеродиаконом он был с 1787 года, но по смирению считал себя недостойным иеромонашества. Поэтому пришлось снова все обставлять официально, помимо его воли. Во время службы в Трубчевском Чолнском монастыре он сослужил епископу Досифею как иеродиакон и неожиданно для себя был приведен к рукоположению. Препятствовать воле епископа отец Василий не мог, но по возвращении в Белые Берега с горькими слезами продолжал говорить о своем недостоинстве…

Под водительством иеромонаха Василия Белобережская пустынь в краткий срок из обветшавшего, умирающего монастыря превратилась в цветущее место. Вот как описывала свои впечатления от паломничества в Белые Берега первый биограф старца, монахиня Ангелина (Толбузина):

«Узнав о пришествии дивного старца Василия в Белобережскую пустынь и слышав много чудесного о сей пустыни, а более о святой жизни отца Василия, я с моими родными поехала туда, и что же я видела? Великие чудеса! В шесть месяцев времени обитель точно воскресла, и было так хорошо там, как бы в раю земном: всенощное бдение совершалось семь часов, поют сладко, подобно ангелам. Довольно странствовала я и до старых лет дожила, но нигде такого пения не слыхала. Многие обители видела я, но лучше нигде не было по чину, пению и смиренномудрому житию. Устройством обитель подобна Святой горе Афонской. Жены в кельи и в настоящую церковь не входили, иноки с ними не беседовали. Даже мужеского пола мирян настоятель и братия в кельях не принимали. Но боголюбивых посетителей старец в гостинице принимал и сладкою беседою насыщал».

За год число братии пустыни выросло до шестидесяти человек. В 1801-м в монастыре принял постриг Лев Наголкин – будущий преподобный Лев Оптинский, один из героев этой книги. Другие насельники в свое время сами стали настоятелями монастырей: Мелхиседек (Сокольников) – Пустынно-Рыхловского, Симонова и Ново-Иерусалимского; Серафим (Веденисов), Каллист (Кочетов), Павел (Крячков) и Маркеллин (Патрикеев) строили Площанскую пустынь; Иона (Мирошниченко) основал Киевский Свято-Троицкий монастырь, Паисий (Суворов) – Радовицкий Николаевский, Аарон (Марякин) стал наместником Александро-Невской лавры…

Очень важным подспорьем стало прибытие в 1801–1805 годах из Нямецкого монастыря учеников Паисия Величковского – отцов Клеопы, Анастасия, Афанасия и Феодора. Один этот факт говорит о том, как быстро распространилась молва о Белобережской пустыни, и о том, что отец Василий воспринимался как своеобразный «апостол», официальный продолжатель дела Паисия в России. Нямецкая братия, вероятно, своим авторитетом немало помогла настоятелю наладить в Белых Берегах строгий монастырский устав по афонскому образцу. На клиросе же благодаря схимонаху Феодору (Ползикову) утвердилось молдавско-влашеское пение, производившее на русских паломников незабываемое впечатление – ничего подобного в то время услышать было нельзя.

Успешно и быстро продвигались работы и по воздвижению в обители необходимых зданий. Были построены новая гостиница для паломников, мельница, лесопилка. Обитель получала щедрые пожертвования от дарителей – в нее присылали утварь, богослужебные книги, сосуды и облачения, обозы с хлебом, приносили крупные суммы денег. На праздники к началу всенощного бдения в пустынь съезжались все окрестные помещики и купцы, не забывая взять с собой пожертвования.

Нередко такие дары являлись в монастырь в чудесной обстановке. Так, накануне одной Пасхи закончился елей. Братия хотела было использовать льняное масло, но старец не благословил этого, заметив:

– Не малодушествуйте, а за все благодарите. Не о хлебе едином жив будет человек, а у нас благодатию Христовою хлеб не оскудел, а вы скорбите! Посмотрите на подвизающихся братий, обедавших с нами: многие и по седмице хлеб не вкушали, в пустынях и землянках живуще, кореньями и травами питаются и болотную воду пьют. Молитесь, скоро Господь нас утешит!

И действительно, через два дня от неизвестного дарителя в обитель прибыл обоз с елеем.

Постепенно авторитет отца Василия в обители возрос до такой степени, что братия ничего не предпринимала без благословения настоятеля. Самочиние же всегда заканчивалось печально. Так, одного монаха отец Василий не благословил на паломничество в Киев, наставляя его быть более смиренным и терпеливым:

– Если же пойдешь самочинно, пожнешь горький плод, с телом и душу погубишь и Богоспасаемого града не увидишь.

– Кто слышал и где написано – не ходить в Киев и не молиться там Богу и не поклоняться святым? – дерзко ответил монах.

Итог самочинного паломничества был печальным – не дойдя до Киева, монах связался с раскольниками и умер без покаяния, перед кончиной подробно рассказав о предсказании старца.

Нескончаемой чередой шли в Белобережскую пустынь и больные – с верой, что отец Василий исцелит их. Попасть к нему было непросто, но те, кому это удавалось, получали исцеление по молитвам старца.

Посреди всей этой хлопотной деятельности настоятель по-прежнему оставался смиренным и простым человеком. На летнем сенокосе трудился наравне со всеми и был для братии образцом. «Трудитесь, братие! – любил говорить он. – Бог так ценит труд в послушании, что для Него каждая капля пота – как мученическая кровь». Сам обходил монашеские келии и, если видел пыль и грязь, молча брал метлу и подметал. А потом оставлял на столе небольшой гостинец – бублик, пряник или новый гребень для волос.

– Ложась спать, помышляй в себе, что ты лежишь во гробе, и ожидай Жениха, грядущего в полунощи, и будет тебе Суд! – наставлял отец Василий братию.

Для совершения умной молитвы он удалялся в отдаленную келию в лесу, где его не могли найти паломники. Сам служил в храмах крайне редко, считая себя недостойным этой чести. Иногда подходил к клиросу, кланялся певчим, просил их спеть 41-й псалом («Реку Богу моему: Заступник мой, почто забыл мя еси?..») и на протяжении пения заливался слезами.

Посетителей старец встречал, как правило, за послушанием. Когда к нему пришел казначей Брянского Петропавловского монастыря игумен Гедеон, то он не узнал настоятеля в согбенном старике, облаченном в изорванную рясу и копавшем землю. На вопрос, как увидеть настоятеля, отец Василий спросил:

– Что хочеши, отче добрый, от лживого сего старца?

Лишь потом отец Гедеон узнал, что смиренный инок в рваной рясе и был нужным ему настоятелем. Гость вернулся и упал ему в ноги, прося прощения.

И всё же, несмотря на скромность старца, известность его шагнула далеко за пределы Белых Берегов. И раньше ему доводилось бывать по монастырским делам в Москве и Петербурге, а теперь такие поездки участились. Во время одного из таких визитов с ним завели разговор две фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги императора Александра I, – и пожелали представить его государыне. Но отец Василий сразу же спросил у братии совета, стоит ли ехать в Петербург. Ответ был таков: «Если поедешь – станешь великим». Этого было довольно – старец сказался больным, и визит к императрице был отменен.

Тем не менее заслуги отца Василия по восстановлению пустыни были оценены по заслугам. 8 июля 1804 года Высочайшим указом Белобережская пустынь была включена в число пяти полагавшихся по штату Орловской епархии монастырей. «Считающемуся начальником пустыни иеромонаху Василию, который многие в ней ветхости исправил и завел там под руководством его Преосвященства порядок общежития, соделавшейся там кроткой жизни, благонравия и смиренномудрия, так и ревностно старался о содержании сей пустыни в лучшем ее благоустройстве, и его Преосвященству известным имеет быть, и именоваться строителем», – гласил указ Орловской духовной консистории от 28 июля.

Но четыре года настоятельства явно дали понять отцу Василию – совмещать руководящую должность и стремление к уединению крайне сложно. Он начал склоняться к мысли о том, чтобы покинуть обитель. Тайно – чтобы не сеять смуту в умах братии. Открыл свой замысел только епископу Досифею. Опечаленный владыка начал его уговаривать:

– Ты, отче, собрав своё стадо, привел их к Богу, и обитель тобой прославилась. Ты – добрый пастырь, полагаешь душу свою за овец, а наемник распустит их и стадо твое разорит. Кого изберу на твое место, и кто так братию утешит и немощи их понесет, или кто стяжал такую любовь и смирение? Ты и ненавидящих любишь и ожесточенных врачуешь смирением. Чьи уста изольют такие сладкие струи и напоят множество жаждущих душ? О отче любезный мой, не убивай меня твоим прошением! Твое богоугодное житие и святое учение не только пользуют епархию мою, но и в отдаленных краях многие слышавшие приходят в обитель и получают пользу.

Отец Василий поклонился владыке и ответил:

– Аз есмь, владыко святый, худой и неразумный человек, многая братия лучше меня.

И тут же предложил несколько кандидатур на выбор – причем как раз из тех, кто был к нему прежде недоброжелателен. Епископ возразил:

– Они для тебя святы, других же пользовать не могут!

Но старец стоял на своем, и владыке Досифею не оставалось ничего иного, как согласиться. Общим решением новым настоятелем был избран иеромонах Леонид (Наголкин), который был хорошо известен отцу Василию. Самому же старцу был назначен для пребывания Свенский монастырь. «Усмотрев в Бело-Бережской пустыни добрый порядок во всем и довольное устроение по хозяйственной части, всё это относим к благоразумному и опытному попечению бывшего настоятеля старца иеромонаха Василия, коему за такие подвиги объявляем нашу благодарность, вверяя ему вместе с сотрудником иеродиаконом Анастасием таковое же заведение, какое будет возможно и какое Бог поможет завести в Свенском монастыре. Для этого дозволяется им, сколько будет потребно иметь пребывание в том монастыре. Нынешнему же Бело-Бережскому строителю предписываем хранить во всем заведенный прежним строителем порядок в церковном служении, нимало не упущая и не прибавляя ничего», – было сказано в приказе епископа Орловского и Севского Досифея, изданном 30 мая 1805 года.

Свенский Успенский монастырь размещался недалеко от Белых Берегов, непосредственно примыкая к границам города Брянска. И, видимо, прежняя обитель осталась в сердце отца Василия, потому что он нередко уходил в Белобережскую пустынь, вернее, в уединенную келийку, стоявшую на вершине покрытого сосновым лесом холма. Днем он неустанно трудился – возделывал огород рядом с келийкой, рубил дрова, делал деревянные ложки, миски и ларцы, шил одежду и обувь, плотничал, – а ночами ходил по лесу и со слезами молился. Если не было слез, отец Василий бил самого себя. А если какой-нибудь прохожий давал ему деньги или одежду, он немедленно отдавал это в монастырь. Сам же был крайне воздержан в пище – ел сухой хлеб, размачивая его в воде, сырые грибы и коренья…

Увы, без руководства Василия в Белобережской пустыни вновь начались неурядицы. После ухода с должности настоятеля отца Леонида (Наголкина) по рекомендации старца настоятелем был назначен его давний недоброжелатель отец Мелхиседек (Сокольников), который позволял себе по отношению к старцу самые дикие выходки – дважды избивал его, плевал ему в лицо… Отец Василий, по своему крайнему смирению, не только никому об этом не говорил, но просил у своего обидчика прощения, надеясь унять разгул его гордыни. Но Мелхиседек так и не исправился. Вскоре после того как по настоятельной просьбе возмущенной им братии его отрешили от начальничества в обители, в июле 1809-го, отец Василий решил было отправиться на Афон и даже попрощался с окрестным людом, но, прибыв в Одессу, узнал, что из-за войны с Турцией за границу никого не выпускают. Пришлось вернуться обратно в Свенский монастырь. Но ненадолго – летом следующего, 1810 года отец Василий отправился на Дон. Причиной была просьба донского атамана Матвея Ивановича Платова о возрождении Свято-Вознесенского Кременского монастыря. Свой голос к просьбе присоединил и епископ Воронежский Антоний (Соколов), к чьей епархии принадлежали земли Войска Донского. Владыка Досифей отнесся к просьбе с пониманием и уволил отца Василия в отпуск по монастырской надобности на два месяца, потом этот срок не раз продлевался.

В путь отправились втроем – отец Василий и его ученики, Анатолий и Андрей. По дороге по просьбе владыки Досифея посетили Троицкие женские монастыри в Севске и Курске. В обеих обителях старца приняли, мягко говоря, неласково. В Курске игумения даже начала поносить его последними словами, называя безбожником и бродягой. Но отец Василий, кланяясь до земли и целуя руки игумении, ответил так:

– Благодарю вас, ведь истинно обо мне говорите, возлюбленные мои матери, род Божий! Кто меня так обличит и уврачует мои язвы, спасительницы и целительницы моей души, вы обо мне говорили только лишь истину, за это навсегда память о вас во мне пребудет!

Монахини же обоих монастырей, напротив, сразу увидели в отце Василии старца и буквально осаждали его, прося вразумления. О севском Троицком монастыре старец имел впоследствии особую заботу, а каждый его приезд в обитель превращался в праздник: сестры спешили получить благословение, стремились прикоснуться к одежде отца Василия, падали перед ним на колени. Тех, кто роптал на игумению, видевшую в старце бродягу, он учил смиряться и в буквальном смысле слова целовать следы монастырского начальства.

По пути на Дон отец Василий посещал своих духовных чад. Близ Курска его принял в своем имении действительный статский советник Александр Матвеевич Верёвкин, в прошлом курский и архангельский губернатор, – он со своим семейством пал перед старцем на колени, целуя ему руки и ноги. В Ливнах жена градоначальника сама под уздцы довела лошадей путника к крыльцу своей усадьбы; отец Василий же, войдя в дом, назвал по именам всех детей семейства, хотя видел их впервые, и предрек монашескую судьбу дочери Екатерине. В Задонске отец Василий поклонился гробу своего учителя – владыки Тихона, скончавшегося в 1783 году.

Свято-Вознесенский Кременской монастырь (ныне расположен на хуторе Саушкин в Волгоградской области) был упразднен в 1788 году, но десять лет спустя, при Павле I, восстановлен по просьбе казаков, хотя и был оставлен за штатом. Насельников было всего трое; управлял монастырем престарелый священник, отец Михаил Яковлев. Но отец Василий со спутниками энергично взялись за дело, и в короткий срок Кременская обитель возродилась к жизни. Попутно расширился и расцвел и недавно основанный Усть-Медведицкий женский монастырь. Множество местных жителей-молокан под влиянием проповедей старца приняли православие.

Так прошло три года. Но всеобщее почитание и суета вокруг него, как и прежде, очень утомляли отца Василия, и он подал прошение в Воронежскую духовную консисторию об удалении его с должности настоятеля. Для местных это решение стало настоящей трагедией. На проводы старца собралась огромная толпа казаков.

– Куда ты, отец наш, удаляешься? – спрашивали его со слезами. – Ты нас породил и всю нашу местность от заблуждений просветил, грешников на покаяние наставил и ожесточенных своим незлобием умягчил. Твое, отче, отхождение повергает нас в глубокую скорбь. На кого же ты нас оставляешь?

– Оставляю вас Господу Иисусу Христу и Пречистой Его Матери, – был ответ старца. – Она наша Заступница и Путеводительница, молитесь и просите Ее.

В ответ прихожане начали рыдать так горько, что не могли ни говорить сами, ни слушать наставлений отца Василия.

В Воронеже епископ Антоний, поблагодарив иеромонаха за понесенные труды, попросил его провести какое-то время в своей летней резиденции, Спасо-Преображенском Толшевском монастыре, в сорока верстах от Воронежа. Там отец Василий находился около года. Интересно, что сорока шестью годами ранее там же год провел и святитель Тихон Задонский; в монастыре хранились его прижизненный портрет и кресло, в котором он сиживал. Закончив пребывание в Толшевской обители, иеромонах сразу же отправился в Задонскую, где вновь поклонился мощам своего наставника.

Там же произошел случай, еще больше упрочивший репутацию отца Василия как прозорливого старца. Его пригласили к местнопочитаемой постнице Евфимии, которая славилась своим благочестием. Но отец Василий уклонился от встречи. А когда Евфимию привели к нему, она вдруг начала биться в судорогах, кричать и рухнула на землю. Увидев это, отец Василий наставительно произнес, обращаясь к местным монахам:

– Чада мои, не всякому духу веруйте, по апостолу, а самочинников и ложных пророков, а наипаче жен, именующих себя святыми, но не свято живущих, избегайте. Многие и благочестиво жившие, от общения со мнимыми женами-постницами погибали. «Да звенит глас сей во ушию вашею, – как говорил святитель Тихон, – всех люби и всех бегай, и спасёшься!» Избирать же себе надо учителя не «чудотворца», а незлобивого и смиренномудрого, со Святым Писанием и жизнью Святых Отец согласующегося.

…Стоял июнь 1814 года. Отец Василий с двумя учениками возвращался с Дона в родные края. Где-то посреди бескрайней степи им встретился крестьянин. Он с изумлением смотрел на подходивших к нему путников – одетых в изорванные и запыленные рясы монахов, старшему из которых на вид было около семидесяти.

– Скажи мне, брате, – обратился к крестьянину старший, – что полезнее нам будет – идти вперед или назад вернуться?

– Иди, отче, вперед – там добро тебе будет, и многим принесешь пользу, – ответил крестьянин.

Когда встречный скрылся из виду, отец Анатолий спросил у учителя:

– Может ли простой земледелец-невежда чему-то научить тебя?

– Он более меня знает, потому как пребывает в непрестанных трудах, а я живу в лености, хоть многие несмысленные и ублажают меня. Я верую, что он сказал мне сие по Божию внушению, – был ответ.

На какое-то время прибежищем отца Василия стала Курская Коренная пустынь. Там он, напомним, подвизался уже дважды – в возрасте 27 и 53 лет, причем во второй раз именно его труды сделали захудалый монастырь процветающим и знаменитым. И вот он входил в его Святые врата уже 69-летним стариком… К радости отца Василия, он нашел в пустыни своего давнего друга, иеромонаха Софрония. Но архимандрит отец Палладий (Белевцев, 1776–1842) был недоволен прибытием странников в монастырь и поселил отца Василия в крохотной келийке со строгим запретом на посещения. Лишь после того как иеромонах предоставил свое убогое жилище другому собрату, для которого в обители вовсе не находилось места, архимандрит устыдился и поселил его в обычной келии.

Не лучше было и отношение иных братий. Так, когда в пустынь пришел из Киева некий юноша, которому Печерский схимонах велел идти в Коренную к старцу Василию, старец сам подошел к нему на литургии и спросил: «На что тебе грешный Василий?» Увидев эту сцену, к нему подбежал иеродиакон Ираклий:

– Ты что тут, старик, празднословишь и соблазняешь молящуюся публику?

– Прости меня, отче, грешного, – поклонившись, ответил старец.

– Нет тебе прощения, клади поклоны! – заявил Ираклий.

И отец Василий усердно отбивал поклоны на протяжении всей службы. Знавшие и любящие его люди дивились такому смирению и еще больше начали почитать старца…

Третий период нахождения в Коренной тоже оказался недолгим. В 1816 году отец Василий со своим учеником отцом Анастасием (Бардиным) направился в Рождества Пресвятой Богородицы Глинскую пустынь (ныне она находится в нескольких километрах от российской границы, в Сумской области Украины, рядом с селом Сосновка). Сейчас Глинская пустынь знаменита не менее Оптиной, но тогда это был крошечный монастырёк с десятью монахами и единственным храмом Рождества Богородицы; келии были ветхие и убогие, гостиницы для паломников не было вовсе. Среди братии, увы, процветало пьянство. Настоятель, иеромонах Парфений, об исправлении нравов не заботился.

Скорбя о запустении, в котором находилась Глинская, старец деятельно взялся за искоренение пороков, царивших в пустыни, но, как и следовало ожидать, столкнулся с отпором. Монахи ругали его на чем свет стоит, плевали в лицо, три дня подряд не допускали к трапезе… Особенно усердствовал бывший полковник Маков, который в итоге покинул монастырь, предварительно вырезав на стене своей келии хулящие старца стихи. Но через некоторое время Макову и его приятелю, монаху Александру, тоже хулившему отца Василия, случилось идти мимо обители поздним вечером. Оба устали, были голодны и очень удивились, когда старец вышел к ним, упал в ноги и умолял отдохнуть у него в келии. Накормив путников, он оставил их ночевать, а утром обратился с мольбой:

– Останьтесь, братия, в обители сей, я не только этого хочу, но и келью вам свою уступлю с любовью!

И Макова, и Александра пронзило раскаяние. Оба со слезами повалились старцу в ноги:

– О дивное, отче, и паче естественное твое незлобие! Ты растопил наши оледеневшие сердца своей безмерной любовью и смирением!

Слухи о подвигах отца Василия доходили из Глинской и до Курской Коренной пустыни, начальство которой не переставало питать к старцу недоброжелательность. Архимандрит Палладий и казначей пустыни иеромонах Паисий в конце 1816 года даже подали архиепископу Курскому и Белгородскому Феоктисту (Мочульскому) рапорт о том, что отец Василий-де содержит рядом с Глинской особый скит для общения с женщинами, где живут его жена и сын. Прочитав рапорт, 89-летний владыка, тридцать лет назад ставивший отца Василия в иеродиаконы, разгневался и в январе 1817-го вызвал его к себе. Отчитав его, Феоктист приказал немедленно убираться из епархии.

– Прости, владыко святый, меня, много согрешившего, но сего, сказанного Вами, я не знаю. Я и избиения всякого достоин, и с радостью его приемлю, как от руки Господней, – смиренно ответил старец.

Но слишком известно было уже к тому времени имя отца Василия, чтобы его удаление из епархии прошло тихо, «келейно». Сначала в вине иеромонаха усомнился курский губернатор, тайный советник Аркадий Иванович Нелидов, а там и столичные чиновники. Владыка Феоктист, смягчившись, обещал разобраться в ситуации внимательнее. Расследование показало, что рапорт – просто нагромождение клеветы, и старец с миром вернулся в Глинскую обитель, а клеветники понесли заслуженное наказание.

11 мая 1817 года новым настоятелем Глинской пустыни был назначен иеромонах Филарет (Данилевский, 1777–1841). 6 июня он прибыл в обитель. Отец Филарет был своего рода «духовным внуком» преподобного Паисия (Величковского) – учеником его прямого ученика, отца Феодосия (Маслова, 1720–1802). Нет сомнения, что отцу Василию было заранее открыто это назначение. Он усердно молился Богородице, прося назначить в Глинскую того настоятеля, который будет угоден Ей. После назначения отца Филарета настоятелем прежний начальник обители Парфений начал интриги в Курске, пытаясь сохранить за собой место, но отец Василий, узнав об этом, заметил лишь:

– Матерь Божия Сама избрала Филарета, а они что еще вздумали?

Назначение оказалось чрезвычайно удачным – при Филарете Глинская пустынь фактически была создана заново. На ее территории были возведены храмы, братские корпуса, многочисленные хозяйственные постройки – мельница, амбары, кирпичный завод, крупорушка, сукновальня, ледники и т. д. Число братии возросло более чем в три раза. В 1821 году Святейшим Синодом был утвержден написанный по образцу Афонского строгий устав, впоследствии ставший образцом для пятнадцати других монастырей. Нет сомнений, что главным помощником отца Филарета в разработке этого устава был иеромонах Василий (Кишкин). А сам Филарет показывал образцы высокого монашеского делания. Келия настоятеля – одно окошко, стол, два стула, шкаф, полки с книгами, иконы, скамья и набитый сеном мешок, служивший постелью, – была открыта для всех в любое время дня и ночи. Доступный, простой, добрый, он стал настоящим духовным светочем Глинской. Отец Василий не мог нарадоваться на такого настоятеля. И случайно ли, что в 2008 году в один день их причислят к лику преподобных…

Сохранилось множество описанных случаев чудесной помощи, оказанной отцом Василием (Кишкиным) во время его пребывания в Глинской пустыни. Так, он вразумил жившего недалеко от пустыни помещика Никанора Переверзева. (Обычно его отчество указывается как Степанович, но, скорее всего, имеется в виду статский советник Никанор Иванович Переверзев, живший в селе Ивня Обоянского уезда Курской губернии и умерший в 1824 году.) Тот «славился» тем, что нещадно издевался над проходившими через его владения монахами-странниками и бил своих крепостных. Однажды отец Василий пришел к усадьбе Переверзева и стал прогуливаться под окнами. Крестьяне предупредили его:

– Много иноков умучил наш барин, и тебя, отче, жалеем, умучит!

– Не бойтесь, чада, верую Богу моему, благ мне будет и кроток всем на пользу, – был ответ.

Между тем Переверзев заметил бродящего туда-сюда монаха. И, сам не зная почему… пригласил его к себе. Войдя, старец произнес фразу из Евангелия от Луки – «Днесь спасение дому сему бысть» и завел с помещиком беседу о милости и любви к ближнему. В конце этого разговора Переверзев поклонился старцу в ноги и предложил ему денег. В ответ отец Василий заметил:

– Денег мне твоих не нужно, а нужна мне твоя душа, за которую я готов положить и жизнь свою.

Вскоре после этой беседы Переверзев совершенно изменился – многим своим крестьянам дал вольную, а жизнь других сильно облегчил.

«Глинский период» в жизни старца Василия закончился в 1824 году. Семь лет пребывания в пустыни завершились некрасиво – завидовавший духовным дарованиям отца Василия духовник обители начал против него настоящую кампанию, напирая на то, что старец принимает у себя в келии и мужчин, и женщин, и тем самым вводит братию в соблазн. В конце концов ему удалось настроить против отца Василия часть братии. Начались поношения, вплоть до того, что старцу плевали в лицо. Он же, по своему обыкновению, кланялся и целовал руки плевавших, приговаривая:

– Просвети, отче, да глава моя исцелеет и очи мои да очистятся!

В конце концов его признали виновным и изгнали из Глинской. Но он тут же получил приглашение от своего ученика иеромонаха Анастасия (Бардина) переместиться в Пустынно-Рыхловский Николаевский монастырь, находившийся в сотне верст от Глинской, в Черниговской епархии. Поначалу все шло хорошо, но вскоре Анастасий подпал под влияние местной помещицы по имени Пульхерия Ивановна, которая начала успешно манипулировать настоятелем. По ее наущению Анастасий приказал своему учителю покинуть монастырь, и отец Василий снова отправился в дорогу…

Путь его лежал на Дон, где после 1814 года имя отца Василия было овеяно легендами и окружено общим почитанием. Первым делом владыка Антоний попросил старца помочь в обращении к покаянию главы местных молокан. Задача оказалась нелегкой – на протяжении целого года сектант лишь смеялся и поносил старца в ответ на его увещевания. Наконец настал день, когда отец Василий, придя в отчаяние, со слезами начал молиться Богородице:

– Мати Божия! Помози, порази сердце сего ожесточенного человека, аз, грешный, без Тебя не могу сего сотворити!

И произошло чудо. Вскоре сектант сам пришел к старцу и, целуя его ноги, произнес:

– Я, святый отче, окаянный, всю свою жизнь провел в неведении истинного Бога и множество душ привел к погибели и всякому злу их научил.

Отец Василий заплакал от радости и расцеловал молоканина:

– Дерзай, чадо мое, близ Господь и скор на услышание всем призывающим его, блудниц и разбойников простил и язычникам дверь отверз, ни единого же грешника кающегося отвергает, и о тебе на небеси сам Спаситель со ангелы и всеми святыми торжествует! Дивны дела Твои, Господи!

В станице Старочеркасской отец Василий навестил Екатерину Иоакимовну Дьячкину, вдову генерала, у которой тяжело болел сын. Поклонившись старцу в ноги, она сказала:

– Батюшка! Я совершенно верю, что Господь слышит Ваши молитвы, и умоляю Вас пред Богом: помолитесь ему, чтоб он продлил жизнь моему трехлетнему сыну!

– Утешит тебя Бог на двенадцать лет, – ответил старец. Так и случилось – мальчик прожил после этого еще двенадцать лет. А Екатерина Иоакимовна в 1839 году стала монахиней с именем Евфросиния и основала Старочеркасский Ефремовский монастырь, где стала игуменией.

В той же станице отца Василия познакомили с неким богатым купцом, который вел в своем доме строго постнический образ жизни да еще наставлял на путь истинный юных девушек, творя вместе с ними молитвы. Конечно же, подоплека у этого была совсем иной. Поняв это, старец быстро и решительно пресек подобные занятия. Укорив девушек, он строго наказал им ни под каким предлогом не общаться с лицемерным бесстыдником. Купец пришел от этого в ярость и публично начал укорять старца:

– Ты не принес нам никакой пользы, а наоборот – навредил своим учением! Замкни уста, молчи, не говори!

Отец же Василий с улыбкой отозвался на это:

– Благодать, чадо, в устах твоих, истинны твои глаголы!

Слова купца так понравились ему, что он до самой смерти любил приговаривать, адресуясь к самому себе: «Замкни уста, Василий, молчи, не празднословь!»

Оставил о себе память отец Василий и в Таганроге. Исцелив бесноватую купчиху, он внял ее мольбам подарить ей что-нибудь и отдал ей свою старую шапочку. Купчиха положила ее в особый бархатный футляр, всякий раз, когда заболевала, надевала шапочку – и выздоравливала. Со временем эту реликвию начали брать у нее друзья и знакомые, а одна купчиха даже подменила шапочку, сшив точно такую же вместо оригинальной.

Из Таганрога странник отправился в Воронеж. Архиепископом Воронежским и Задонским в январе 1826 года был назначен Антоний (Смирницкий, 1773–1846, в 2003 году причислен к лику святых), который глубоко почитал отца Василия. Именно святителю Антонию мы должны быть благодарны за единственный сохранившийся до наших дней портрет отца Василия. Дело в том, что сам старец по смирению категорически отказывался позировать художнику, считая это совершенно неуместным и ненужным. Но владыка Антоний был иного мнения: «Я знаю, что портрет его многим верующим послужит во спасение; взирая на него и вспоминая богоугодное его житие и спасительное учение, будут память его творить». Зная, что уговорить старца позировать не удастся, владыка прибег к небольшой хитрости – попросил своего духовника отца Феофана побеседовать с отцом Василием. А в соседней комнате между тем скрытно от посторонних глаз работал художник. В итоге получился портрет, изображающий 81-летнего старца с четками и посохом в руках. Лицо, обрамленное небольшой белой бородой, светло и, несмотря на лета, молодо; на нем словно и не отпечатались годы странствий и трудностей, поношения и клевета, через которые суждено было пройти отцу Василию…

Неизвестно, узнал ли отец Василий о существовании этого портрета; может быть и нет. Его оригинал находился в кабинете владыки Антония, а многочисленные копии разошлись по частным домам воронежцев. Хранились такие портреты также в Белобережской и Площанской пустынях.

…В 1827 году в жизни отца Василия возникло последнее его пристанище – Площанская Богородицкая Казанская пустынь (ныне в Брасовском районе Брянской области). Этот монастырь может считаться прародителем чисто русского старчества, не связанного с наследием преподобного Паисия (Величковского). Еще в середине XVIII столетия в брянских лесах подвизался иеромонах Иоасаф (Медведев, 1680–1765), ученики и последователи которого Пафнутий, Серапион, Иоип, Адриан и Досифей старались развивать и поддерживать его наследие. Но в начале следующего века собственно площанские традиции начали понемногу заменяться теми, которые были привнесены отцом Василием после его жительства на Афоне и знакомства с наследием Паисия. Так, в 1815–1825 годах в пустыни подвизался ученик Паисия Величковского схимонах Афанасий (Захаров), а в 1818–1826 годах настоятелем монастыря был последователь отца Василия, строитель Белобережской пустыни Серафим (Веденисов). При нем число насельников обители возросло до сотни, вместо знаменного было введено, по примеру Белых Берегов, «киевское» пение. Отец Василий уже не застал Серафима в живых – тот скончался год назад, но настоятелем был другой его белобережский ученик и постриженник, отец Маркеллин (Патрикеев). Он и вся братия встретили отца Василия с чувством глубокого благоговения.

Да и сам он был счастлив. «С радостными слезами благодарю и славлю Бога, непостижимыми судьбами Его приведшего меня в тихое и безмолвное пристанище», – писал он. И действительно, четыре года в Площанской пустыни были едва ли не самыми спокойными в бурной жизни отца Василия. Здесь никто и не думал попрекать и укорять его чем-либо, не говоря уже о побоях и поношениях. Он был общим Учителем и Наставником, наконец-то нашедшим тихую пристань.

Одним из главных знакомств отца Василия стала его встреча с иеромонахом Макарием (Ивановым), одним из героев этой книги. Он подвизался в Площанской с 1810 года и вскоре стал духовником старца. В октябре 1828-го произошла еще одна радостная встреча – возвращаясь из Киева, в Площанской остановился 56-летний иеромонах Лев (Наголкин), постриженник отца Василия и его ученик белобережских времен. С ним путешествовал будущий святитель Игнатий (Брянчанинов), тогда еще 21-летний послушник Димитрий. Это была поистине промыслительная, великая встреча. Можно предположить, что присутствовал на ней и 40-летний отец Макарий (Иванов); если так, то в тот день в Площанской пустыни встретились и душеполезно общались четверо великих русских святых… Лев (Наголкин) задержался в Площанской до апреля 1829 года, и нет сомнения, что в это время отец Василий часто общался со своим учеником и последователем. О зиме 1828/29 года Игнатий (Брянчанинов) написал впоследствии очерк «Сад во время зимы»: «В 1829 году проводил я зиму в Площанской пустыни. И поныне там, в саду, стоит уединенная, деревянная келья, в которой я жил с моим товарищем. В тихую погоду, в солнечные ясные дни выходил я на крыльцо, садился на скамейку, смотрел на обширный сад. Нагота его покрывалась снежным покрывалом; кругом всё – тихо, какой-то мертвый и величественный покой. Это зрелище начало мне нравиться: задумчивые взоры невольно устремлялись, приковывались к нему, как бы высматривая в нем тайну».

…Настала осень 1829-го. Отец Василий, которому уже исполнилось 84 года, занимался рубкой деревьев в лесу, но вдруг почувствовал недомогание и упал без чувств. Через некоторое время братия нашла его и отнесла в келию. Несколько часов отец Василий был без сознания, а монахи со слезами молились Богородице, прося Ее вернуть духовного наставника к жизни. Наконец старец открыл глаза, соборовался, причастился и сказал:

– Вы подумали, что я умру, но нет, мне назначено жить еще восемнадцать месяцев!

Вскоре после этого случая он по благословению настоятеля выстроил себе в лесу отдельную келию и ушел в затвор. Из вещей в келии были лишь табурет и икона, перед которой горела лампада. Еду и воду ему приносил послушник, оставляя посуду под дверьми. Наклонившись к маленькому оконцу келии, выходившему на восток, он слышал непрестанные слова молитвы:

– Господи, помилуй, прости, не покинь… Милосердный Господи, Владычице моя, спасите меня грешного!

Или молитву Святого Иоанникия:

– Упование мое – Отец, прибежище мое – Сын, покров мой – Дух Святый. Троица Святая, слава Тебе!

Братия не раз приходила к отшельнику за назиданием, но отец Василий лишь со слезами отвечал им через оконце:

– Простите меня, отцы и братия! Настало время моему молчанию, конец мой приближается и смерть при дверях.

Но так продолжалось недолго. Получив подкрепление от Господа, почувствовав себя лучше, старец всё же открыл двери своей келии для всех желающих. Он давал духовные наставления, благословлял, разве что отказывался быть восприемником при постриге.

В июне 1830 года его посетила целая делегация сестер Борисовской Тихвинской пустыни, посланная игуменией Венедиктой с тем, чтобы пригласить старца некоторое время пожить в их обители. Сначала отец Василий отказывался, но затем все же отправился в путь с учеником отцом Арсением. Сестры встретили старца с большим почетом, проводили в отведенную ему отдельную келию. Недолгое его пребывание в Борисовской обители ознаменовалось многими чудесными исцелениями монахинь – так, у сестры Ангелины он излечил ногу, а певчую Матрону, бывшую при смерти, совершенно исцелил от болезни.

Наставления отца Василия, обращенные к сестрам Борисовской Тихвинской пустыни, были не только устными. В 2015 году был впервые опубликован корпус писем старца, адресованных его ученицам, – бесценный памятник русской духовной литературы начала XIX века. «Письма о подвижничестве инокинь» позволяют судить об отце Василии (Кишкине) как об одном из выдающихся русских церковных писателей – они написаны энергичным, образным языком, в полной мере отражающим духовную суть старца. Таково, например, письмо «О терпении и послушании»: «Богом вас прошу, терпите великодушно. Что вы разве с голоду умираете, что займитесь послушанием, какое бы они ни было, но просит начальница, все послушание вменится; потому оно, послушание, увеличено паче поста и молитвы; ибо против воли вашей делается. И кто без роптания с благодарностию делает, тому исповеднической венец плетется, потому что он нудится, против своей воли перелом делает во уме своем и делается самовольным мучеником».

Письма бесценны и тем, что донесли до нас простой, разговорный стиль речи старца, позволили нам как бы услышать его живой голос. Завершая свои наставления в одном из писем, он заключал: «Вам пошлифовать годится про черной день, с сего не слиняли, добре, что вы отзываетесь, это я сродни, правда, а не ложь, вы есте род Божий, подобие Его, не сих. Старайтесь и читайте со смирением книжки; еще вам со временем доставлю Скитский патерик, очень много там повестей достопамятных, прошу вас Богом как можно насилуйте себя умственно иметь веру к игумении. А без сего вы живые мертвецы; и ежели не услышу, что вы вконец с нею от всего сердца не смиритесь, вечно с вами не могу время разделить». Почти каждое письмо он заканчивал словами «Жаждущий Вашего спасения» или «Вашего спасения желатель»…

Проводы отца Василия назад в Площанскую превратились в настоящую народную демонстрацию. Толпа людей вместе с инокинями с пением псалмов провожала старца несколько верст. На прощанье он обратился к сестрам с назидательным словом:

– Заповедую вам: не ослабевайте в подвигах поста и молитвы, не щадите естества тленного и неленостно трудитеся в духовных подвигах самоотвержения, дабы получить воздаяние вечное. И вас всех прошу молиться о душе моей и поминать, когда преставлюсь в вечность. Поручаю вас Тихвинской Божией Матери, она ваша Мать и игумения, а вы ее дети, к Ней и прибегайте.

По возвращении в Площанскую он вернулся к прежнему образу жизни – поселился в отдельной келии и принимал в ней народ. Заметно было, что силы старца ослабевают. Но он по-прежнему неопустительно участвовал во всех богослужениях, не считая келейного молитвенного правила. Когда братия просила его поберечь себя и реже приходить в храм, он отвечал:

– В сие последнее время более подобает мне бодрствовать и пользоваться общей молитвой. Вскоре рукотворенного храма я не увижу и пения стихов не услышу. Время мое приближается к концу. Нужно со всеми примириться и у всех испросить прощения и молитв.

Шел 1831 год, шестая неделя Великого поста. В среду отец Василий исповедался у своего духовника, иеромонаха Макария (Иванова), причастился, затем навестил в гостинице паломников и удалился в келию – работать над деревянной посудой, которую собирался наполнить гостинцами для паломников. Но сил доделать эту работу у него уже не было. Воздев руки к небу, он поблагодарил Господа за все благодеяния, повторяя: «Тысяща лет пред очима Твоими, Господи, яко день вчерашний…», а затем попросил постелить ему, как это было принято на Афоне, войлок, и, сказав «Отсюда не узрите Василия, ходящего на ногах»», лег на него. Старец не переставая молился и просил учеников читать вслух избранные им псалмы. Когда силы его оставляли, он понуждал себя к рукоделию.

В день Святого Христова Воскресения, 19 апреля 1831 года, старец причастился, и присутствующие заметили, что на лице его отразилось сияние. Всю Светлую седмицу к нему нескончаемой чередой шла братия, заранее прощаясь с умирающим. За два дня до кончины отец Василий явился во сне своему духовнику Макарию, который по служебной надобности находился в Севске, и сказал: «Если ты не успеешь приехать в свою обитель, то в живых меня не застанешь, я со всей братией простился, тебя ожидаю». Макарий поспешил из Севска в Площанскую, и два великих старца успели попрощаться.

В понедельник Фоминой недели, 27 апреля, находившийся в келии отца Василия ученик увидел, что старец бодр и весел. Обрадовавшись, ученик воскликнул:

- Радуюсь, отче, что ты здоров!

- Теперь я более болеть не буду! - отозвался старец, попросил зажечь перед иконами свечи и позвать настоятеля и братию. Ученик, поняв значение фразы, залился слезами. Вскоре келия наполнилась насельниками обители во главе с настоятелем Маркеллином.

Перед смертью отец Василий попросил усердно молиться о нем. Два раза коротко вздохнул и затих. Было ему 85 лет... Погребли старца между Никольским и Казанским алтарями соборного храма пустыни, рядом с его учеником Серафимом (Веденисовым). На могиле его воздвигли надгробие из кирпича, а на чугунной плите разместили следующую эпитафию:

Иеромонах Василий, из роду Кишкиных, скончался 1831 года 27 апреля на 86-м году от рождения.

Не был богат,

Но был убогим,

Не был Царем,

Но во сто крат

Владеешь многим.

Хвала достойным таким,

Как ты, прожил в пустыни Ты был родной и будь моим Ходатай свыше милостыни.

Память об отце Василии бережно сохранялась в Площанской пустыни, а со временем он стал местночтимым старцем. В народе его называли «Василием Великим» и говорили, что особенно он помогает больным детям. Особенно широкий размах почитание приняло в начале ХХ века. Люди брали песок с могилы старца, так что монастырское начальство вскоре установило на могиле новое надгробие - зацементированную купель с тремя окошками для выемки песка.

Среди прочих сохранилось такое свидетельство помощи старца:

«Это было в 1913 году. Моя родная бабка Агафья Ефимовна Кириленкова осталась вдовой с ранних лет своего замужества. Было у нее трое детей малых. Младший сын Ваня пяти лет играл на улице, и на него напала большая дворовая собака. После этого мальчик сильно заболел, перестал есть и пить, с каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Он совсем высох до костей и стал ходить на четвереньках, как собачонок, перестал узнавать свою мать, называл ее другим именем и только признавал свою сестру Дуняшу. Агафья все время плакала и просила Бога, чтобы Господь исцелил ее сына. Она была неграмотная, но набожная женщина и без молитвы не ступала за порог своего дома, не начинала какую-либо работу. В одну из летних ночей сидела Агафья у открытого окна своего дома, а ночь была звездная, видная. Молясь и плача, она просила помощи у Господа своему больному сыну. И вот, видит она, подходит к окну высокая красивая девушка с длинной косой и говорит: “Не плачь, раба Божия. Сынок твой выздоровеет, свози его в Площанскую пустынь и послужи молебен Василию Великому”. Не дождавшись рассвета, Агафья пошла к брату своему Стефану и попросила лошадь и сразу же повезла больного сына в Площанскую пустынь. В обители вдова рассказала обо всем. После службы вышла монастырская братия к могилке Василия Кишкина. Мальчика положили на могилку и стали молиться. После окончания молитвы этот мальчик поднял голову и назвал свою родительницу “мамой” и попросил есть. Агафья дала своему сыну хлеба и молока, и он немножко съел. По молитвам святого старца Василия стал этот мальчик выздоравливать».

В 1917 году Площанская пустынь была закрыта, два года спустя на ее территории заработали хозяйственная коммуна «Пчела» и детская колония. Местные активисты неоднократно «сигналили» в Севский уездный исполком с требованиями прекратить «хождения верующих» к мощам старца. Окончательно монастырь ликвидировали в 1921-м, но почитание могилы старца Василия продолжалось - как отмечалось в докладной записке брянской милиции, в праздничные дни к надгробию приходило до пяти тысяч человек в день. Видимо, эта ситуация наконец серьезно обеспокоила местные власти, и было принято решение разорить могилу. 16 ноября 1924 года губернская комиссия (в ее состав вошли представители детгородка, коммуны «Пчела», техникума, Локотского совхоза, близлежащих деревень, губернского суда и музея, 12 курсантов Красной армии, работник уездного исполкома, три врача, фотограф и три священнослужителя) начала поиски на территории обители. Вскоре обнаружили три человеческих скелета. Кому они принадлежали, установить не удалось, но комиссия решила, что останки отца Василия найдены, и постановила разместить их в Брянском антирелигиозном музее.

Одновременно было заведено уголовное дело на последнего настоятеля Площанской пустыни игумена Никодима (Спиридонова), причем пострадал он именно за отца Василия: «Бывшего игумена Площанского монастыря Никодима Спиридонова привлечь по настоящему делу в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение в том, что, находясь в Площанском монастыре с детства и безотлучно с 1894 г. по день закрытия его и зная цель легендарных слухов о Василии Кишкине и чудесах на его могиле, о чудотворной иконе и проч. достопримечательностях монастыря, распространяемых как администрацией, так и монахами указанного монастыря, в бытность свою с 1915 года и до ноября 1924 года игуменом этого монастыря, с целью извлечения средств и разных выгод для монастыря, а также пользуясь суеверием и религиозными предрассудками части окрестного крестьянского населения, разрешал совершать и сам совершал обманные действия на могиле Василия Кишкина, перед так называемой чудотворной иконой и прочими достопримечательностями монастыря, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 120 УК». В июле 1925-го отец Никодим был приговорен к шести месяцам тюрьмы, но, учитывая его «крестьянское происхождение, малоразвитость и короткий срок службы игуменом», срок заменили сторублевым штрафом...

...Прошли годы. В 1994 году Площанская пустынь возобновила свою деятельность. И сразу же начались поиски мощей иеросхимонаха Василия (Кишкина). Правда, надежд на то, что они уцелели, было мало. Но местные жители рассказали монахам легенду о том, что семьдесят лет назад в Брянск увезли чьи-то другие останки, а мощи старца чудесным образом были скрыты от осквернителей. Нашли их случайно несколькими годами позже детдомовские мальчишки - и были страшно напуганы видом покойного, чье тело осталось нетленным. Якобы взрослые после этого засыпали останки известью, и на том история закончилась. Хотя еще в 1950-х годах местные власти отмечали, что «на месте бывшего Площанского монастыря» люди «берут песок с могилы “святого” монаха». Память о Великом Василии продолжала жить в народе.

Поиски мощей были начаты 11 апреля 2002 года у алтаря разрушенного Казанского собора. Монастырский некрополь был полностью уничтожен в 1920-х, копали наугад. И тут же выяснили, что могилы, вскрытые комиссией 1924 года, действительно не имели отношения к старцу Василию. Это воодушевило искавших, тем более что они начали чувствовать из-под земли тонкий, но стойкий запах ладана. Подлинную могилу удалось обнаружить 13 апреля, на глубине около двух метров. Запах ладана шел именно из нее. На мощах отца Василия обнаружились остатки сапог, монашеского ремня, епитрахили. Случайно поврежденная лопатой кость оказалось совершенно белой. 13 апреля 2002 года обретенные мощи иеромонаха Василия (Кишкина) были торжественно перенесены в храм. Судебно-медицинская экспертиза, проведенная в Санкт-Петербурге, однозначно подтвердила: останки принадлежат отцу Василию. Началась подготовка к канонизации старца. 8 мая 2008 года Священный Синод Украинской Православной Церкви прославил отца Василия в лике местночтимых святых в Соборе Глинских старцев. В 2010 году вышло новое Житие святого, составленное иеромонахом Диомидом (Кузьминым) на основе многочисленных документов, хранящихся в рукописном собрании Оптиной пустыни Научно-исследовательского отдела рукописей Российской государственной библиотеки, архивов России и Украины (восемь лет спустя этот обстоятельный труд был переиздан с дополнениями). А 30 ноября 2017 года на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви имя иеромонаха Василия (Кишкина) было включено в месяцеслов Русской Православной Церкви для общецерковного почитания. 25 мая 2018 года он был включен в Собор Брянских святых.

17 июня 2018 года, в Неделю 3-ю по Пятидесятнице, в Богородицкой Площанской мужской пустыни митрополит Брянский и Севский Александр (Агриков) возглавил торжества по случаю общецерковного прославления преподобного Василия (Кишкина). На площади перед восстанавливаемым Казанским собором прошла Божественная литургия. Владыке Александру сослужили епископ Великолукский и Невельский Сергий (Булатников), епископ Клинцовский и Трубчевский Владимир (Новиков) и сонм духовенства Брянской митрополии.

На малом входе глава Брянской митрополии огласил деяние Архиерейского Собора об общецерковном прославлении преподобного старца Василия. Под пение тропаря святому владыка Александр благословил молящихся иконой святого. Проповедь перед причастием произнес иеромонах Диомид (Кузьмин), благочинный Успенского Свенского мужского монастыря, автор жизнеописания старца Василия. По окончании Литургии был совершен молебен преподобному Василию Площанскому.

В ответном слове настоятель Богородицкой Площанской пустыни игумен Леонид (Лушкин) поблагодарил архипастырей за посещение обители:

- Сердце сегодня наполняется радостью об этом событии -старец Василий Площанский прославлен в лике святых, и теперь вся полнота Русской Православной Церкви будет молиться, просить помощи, вразумления у этого великого подвижника Божия. И Брянская земля также получила своего предстателя, того, кто будет всегда молить Бога и пребывать с нами.

...В истории Русской Православной Церкви преподобный Василий Площанский занимает особенное место. Он стал связующим звеном между преподобным Паисием Величковским, его наследием, и практикой русского монашеского делания. Фактически именно преподобный Василий и заложил основы современного русского монашества в том виде, в каком оно привычно сейчас. А его частые переходы из одного монастыря в другой, порой превратно понимаемые, были по сути дела настоящим апостольством. Величайшим смирением преодолевая непонимание современников (пожалуй, никому из старцев не довелось испытывать в своей жизни столько гонений и поношений, сколько ему), преподобный Василий Площанский неприметным образом утвердил в Центральной России сразу несколько мощных «крепостей» православия, сыгравших затем огромную роль в духовной истории страны.

Наставления преподобного Василия Площанского

Бога ради, старайся против духа уныния. Что бы ни случилось, старайся скорее с надеждою воскликнуть и возстенать сердцем к Спасителю: «Милосердый Господи, прости меня, прогневавшую Твою благость, и вниди в оскорбленное мое сердце и в помраченную мою душу, и просвети очи рабы Твоея Твоим неизреченным радованием. Подаждь мне, непотребной рабе Твоей, смирение, и благое рассуждение, и любовь к Единому Тебе Пресладкому и Прелюбезному моему Иисусу, даждь ми, Господи Иисусе, Единого Тебе всегда в сердце имети и не выгонять Тебя скверными помыслы».

Богом тебя прошу - непрестанно твори молитовку, старайся, чтобы дыхание не проходило без нее, так блюди свое сердце, как приставники царских вещей караулят. А мы потщимся Небесного Царя дом караулить, а Он в тысячу раз постарается скорее наше сердце посетить.

Чем нас Христос Спаситель смиряет и гордость нашу умственную сламливает, как не падением. Помяни Петра апостола - святой и пресвятой был, и Бог попустил дьяволу, чтоб его гордость смирить.

За тобою больше всех пороков эта ошибка - во всем нет умеренности, в радости безмерно рада, а в печали безмерно унываешь. А надобно не по своей воле жить, а по воле Божией, за все благодарить Бога и Его всемогущество.

Бога ради, более всего бегайте бесед, а больше учитесь молчать, от чего слезы и молитвы самоукорения скоро откроются. Твори молитву легонькую: «Боже, очисти мя, грешную». И это хорошо: ««Сыне Божий, помилуй мя, Христе мой, храни мя, или якоже хощеши, спаси мя, и якоже веси, полимуй мя». Бога ради, злобы ни с кем не имей, когда это сохранишь, то милосердие Божие будет во веки вечные с тобою. Возьмись-ка поплотнее за умное трезвение, вскорости свет и радость снидет в душу твою.

В истории русского старчества XIX столетия без труда можно различить несколько мощных «ветвей», которые вполне сопоставимы с полноводными реками. Чаще всего «истоком» этих рек служила деятельность преподобного Паисия (Величковского): так или иначе его ученики, духовные дети и «внуки», приносили в Россию почерпнутые у него идеи, кропотливо «сажали» их на местную почву, растили целые плеяды собственных учеников... Но были в Русской Православной Церкви тех лет и особенные, удивительные подвижники духа - старцы-самородки. Они образовывались как бы сами собой, без внешней помощи и поддержки, а их духовная сила внешне не зависела ни от условий служения, ни от окружающих людей. К таким старцам относится герой этого очерка -святой праведный Алексий Бортсурманский...

Жизнь этого святого не была богата внешними событиями. О ней и известно, в общем, совсем немногое. Да и в том, что известно, много неясного. Начать хотя бы с даты рождения. Общепринятая - 13 мая 1762 года: она значится в клировых ведомостях начиная с 1830-х, заверенных подписью самого старца, была указана на его надгробном памятнике. А вот клировые ведомости более раннего времени утверждают, что родился он в 1765 году. Та же дата - в ревизской сказке 1811-го, тоже заверенной его подписью. Еще одна клировая ведомость дает дату 1761, две - 1766. Так что когда именно появился на свет отец Алексий, пока остается загадкой, и мы будем исходить из его «официальной» даты рождения, той, что была указана на надгробном камне.

С рождения он получил фамилию «Петров» - по имени отца, священника Петра Алексеева (1725-1797); фамилия «Гнеушев» впервые зафиксирована в клировых ведомостях только в 1831 году, то есть до вполне преклонного возраста священник дожил именно «отцом Алексием Петровым».

Такая практика - перемена фамилий в священнической среде - была весьма распространена в то время. Сама фамилия «Гнеушев» (иногда встречался и вариант «Гневушев») происходила от старого русского имени Гневуш, распространенного в XV-XVII столетиях. Понятно, что в его основе лежит корень «гнев», но к герою нашего очерка это отношения явно не имело.

Мать будущего святого звали Анисьей Андреевной (1732 — ?). Кроме Алексия, в семье были также дети Александр (1759-1836), впоследствии служивший диаконом в одном храме с младшим братом, Матвей (1767), Прасковья (1769), Григорий (1771), еще один ребенок по имени Алексей (1773, в 1793 году он также стал священником) и Авдотья (1775). Жила семья в селе Старо-Никольском Курмышского уезда Симбирской губернии. Сейчас это Бортсурманы Пильнинского района Нижегородской области.

Старо-Никольское возникло на месте старого татарского поселения в 1550-х, после присоединения Казанского ханства к России. Первоначальными занятиями его жителей были охота, рыболовство и бортничество; позже пустоши стали распахивать под посевы, леса рубили и корчевали под выпас скота. Через сто лет после основания в Старо-Никольском было несколько десятков домов. Село стояло в живописном месте, на всхолмленном прибрежье реки Суры.

Жизнь многодетного сельского священника внешне ничем не отличалась от жизни его паствы, конечно, если не считать служения. Жили в избе, сами пахали, сеяли, косили и молотили, не чураясь никакой работы. Алексий с детства был приучен к физическому труду, освоил много ремесел -мог и ткать, и вязать, и плести лапти. Вероятно, приходилось ему и заботиться о младших братьях и сестрах, ведь он был вторым по старшинству ребенком в семье.

Духовное образование юноша отправился получать в Нижегородскую духовную семинарию, однако курса обучения в ней не закончил - в 1784 году был отчислен из риторического класса. Это значит, что Петров успел прослушать курсы аналогии, инфимы, грамматики, синтаксимы и пиитики - все эти предметы преподавались до риторики в течение пяти лет. Почему его отчислили -неизвестно, но вряд ли из-за плохих способностей: все знавшие его впоследствии отзывались о нем как о умном и трудолюбивом человеке, да и курмышский благочинный в характеристике за 1836 год отмечал, что отец Алексий «чтение и пение знает изрядно, Св. Писание разумеет хорошо». Значит, он занимался самообразованием и после отчисления.

В возрасте двадцати одного года Алексий женился на дочери священника села Старинского. С годами его семейство ширилось и, кроме матушки Марии Борисовны (1758, 1759 или 1760-1833), состояло из сына Льва (1790), дочерей Надежды (1791) и Татьяны и приемной дочери Матрены (1815); одним домом с братом жил и диакон Александр. В 1784 году Алексий был рукоположен епископом Нижегородским и Алатырским Дамаскином (Рудневым, 1737-1795) во диакона. На 1790 год он служил пономарем в Успенском соборе уездного города Курмыш -этот факт упоминается в единственном документе, ревизской сказке 1811-го. А не ранее 1795 года получил перевод в храм Успения Пресвятой Богородицы в его родном селе, где настоятелем был его отец, Петр Алексеев.

Этот изящный каменный храм был возведен в 1785 году на средства помещика Петра Петровича Пазухина. При жизни отца Алексия у храма не было правого и левого приделов, они появились гораздо позже. Именно с новым храмом связана легенда, согласно которой село обрело новое, современное название - Бортсурманы. По этой легенде, «в 90-х годах XVIII века произошло событие, которое потрясло всю округу. Крестьяне, доведенные до отчаяния тяжелой жизнью, на паперти новой каменной церкви убили управляющего помещика Пазухина, который жестоко угнетал крестьян. Разгневанный помещик Пазухин созвал крестьян и заявил им: “Ваше село было бусурманским (то есть татарским), так и останется. Отныне оно будет называться Бусурманами”. Но земский съезд не утвердил этого названия, а дал название селу - Бортсурманы (борт Суры)». Конечно, это не более чем легенда: никакого «земского съезда» в конце XVIII столетия не было и быть не могло. Но факт остается фактом - отныне СтароНикольское стало Бортсурманами.

Началась обычная жизнь сельского диакона, а затем и священника. Когда именно состоялась иерейская хиротония отца Алексия, в точности неясно - четыре источника дают дату 19 ноября 1797 года, один - 26 ноября того же года. Но абсолютно точно она была связана с печальным событием - смертью настоятеля храма, родного отца новопоставленного. То есть в Успенском храме попросту некому стало служить, и потому сын заменил отца... Рукополагал его епископ Нижегородский и Алатырский Павел (Пономарев, 1745-1806).

До поры до времени ничего не намекало на то, что отец Алексий Петров будет знаменитым святым. Напротив, случалось батюшке и попивать, и сам он признавался, что до 1811 года «часто в безумство впадал». Но вот однажды к нему приехал крестьянин из соседней деревни, где умирал человек. Отец Алексий, рассердившись на поздний визит, убедил гостя в том, что больной, наверное, не так уж и плох и до утра доживет, и лег спать дальше. Но заснуть уже не мог - ему все виделся умирающий, к которому его пригласили. В конце концов он заложил лошадь и отправился к соседнюю деревню, но, увы, приехал уже к мертвому. Но не это поразило священника: когда он взглянул на покойного, то явственно увидел стоящего рядом с ним Ангела со Святой Чашей в руках. Видение так впечатлило отца Алексия, что он опустился перед покойным на колени и горячо молился всю ночь. Домой, в Бортсурманы, вернулся уже совсем другой человек -пламенный молитвенник, подвижник, настоящий монах в миру. Поистине чудесное преображение!..

К сожалению, описаний внешности отца Алексия в молодости не сохранилось. До наших дней дошел лишь один портрет, изображающий его в преклонных летах и написанный крепостным художником Тимофеем Волковым. Из воспоминаний знавших старца известно, что был он очень худым, небольшого роста, сгорбленным. Говорил мягким и тихим голосом, как в жизни, так и при исправлении служб. Глаза светились любовью и радостью и словно озаряли всё вокруг него. Люди, знавшие преподобного Серафима Саровского, отмечали, что отец Алексий чрезвычайно похож на него внешне. Это сходство передает и сохранившийся портрет.

Одевался отец Алексий крайне просто, чтобы не сказать убого: полукафтан из грубой ткани, холстинное белье; рясу носил редко, обувался в лапти и только в храм надевал сапоги. Под старость от долгого стояния в храме у него болели и опухали ноги, поэтому дома он ходил в вязаных чулках, а на улице - в калошах. Вне дома он иногда молился на большом камне, от которого у него на коленях образовались кровавые мозоли. Когда крестьянка Евфимия Аникичеева увидела этот запачканный кровью камень, отец Алексий строго запретил ей говорить кому-либо о том, что она видела.

После 1818 года священник не ходил в баню и носил грубую власяницу, в которой, по его желанию, и был погребен. Спал он на жесткой войлочной подстилке. В его комнате-келии были только маленькая печь, постель, стол с несколькими стульями, образа и аналой перед ними. «Пять-шесть лампад неугасимых горели пред иконостасиком в переднем углу келии; большие бутылки деревянного масла стояли в другом углу - жертва окрестных помещиков, чтивших своего молитвенника, а на столике целая стопочка записей о здравии и упокоении сродников и знаемых», - вспоминал отец Елпидифор Успенский.

После литургии отец Алексий кипятил у себя в келии воду в чугунке и пил чай - не больше трех чашек. Иногда он приглашал на чай кого-нибудь из домашних, но обычно до полудня принимал посетителей. В полдень обедал отдельно от семьи. В старости он отказался от мяса, ел только рыбные и молочные блюда, а в посты не употреблял ни рыбы, ни масла, в первую и последнюю неделю Великого поста не принимал вовсе никакой пищи. По средам и пятницам не ел ничего горячего. После обеда священник ложился отдохнуть на час: если была зима - то на печке в доме мужа внучки, если лето - то прямо в саду, под деревьями. Потом посвящал время чтению святоотеческих книг, снова принимал посетителей, работал: ткал холсты, вязал чулки, возился с ульями на пасеке. Летом особенно любил плести лапти - для этой работы он облачался в фартук, садился на лавочке перед домом и, ковыряя кочедыком, тихонько напевал погребальную стихиру Иоанна Дамаскина: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, и безславну, не имущу вида...»

Летним вечером отец Алексий любил прогуляться по саду или у храма. Иногда вечера проводил в обществе внучки и ее мужа, при этом иногда в разговоре умолкал и, склонив голову на руки, тихо произносил «Дух Святый...» или «С нами Бог.».

Служил в своем храме отец Алексий почти каждый день, даже когда вышел за штат. По воспоминаниям знавших его, он строго соблюдал положенные уставы и не терпел ни малейшей небрежности во время служб. По воспоминаниям отца Елпидифора Успенского, «отец мой вырос на глазах о. Алексия, у него практически учился церковному уставу и истовому, неторопливому совершению Богослужения церковного и исправлению треб. Члены причта все занимались сами земледелием и тяготились в разгар полевых работ ежедневным Богослужением о. Алексия. А он, зная их нужды, на будние дни освобождал их от участия в службах. “Идите с Богом, трудитесь; мы одни с юношей справим службу Божию”, и - творил дело Господне с благоговением».

Вне храма он также непрестанно предавался молитве: кто бы и когда ни заходил к нему, его всегда заставали молящимся. Домашнее келейное правило отца Алексия было таким - он вычитывал «полунощницу, 12 псалмов избранных, житие святого этого дня или из Пролога поучение этого дня. Затем, правило утреннее, т. е. прочитывал молитвы утренние, часы, акафисты: преп. Сергию или великомуч. Варваре, или святителю Митрофанию. Дальше, правило полуденное: читал четыре кафизмы. Наконец, правило вечернее, т. е. канон Спасителю с акафистом, канон Богородице с акафистом, канон Ангелу Хранителю и молитвы на сон грядущим. После этого он до 9-го часа клал поклоны с молитвой Иисусовой; клал также поклоны и в течение ночи, при каждом пробуждении». Всего в течение суток старец делал до полутора тысяч поклонов.

Одна старушка из деревни Козловки, пришедшая Великим постом в Бортсурманы, заночевала у отца Алексия по причине сильной распутицы и, проснувшись ночью, увидела его на молитве. В келии было темно, горела только одна лампада, а священник, стоя перед аналоем, усердно клал поклоны. Подивившись тому, что и во время утомительного поста батюшка молится ночью, она вновь задремала. А проснувшись во второй раз, увидела, что келия залита ярким светом, а отец Алексий при этом отделяется от земли с поднятыми ввысь руками... От страха старушка вскрикнула; отец Алексий же подошел к ней, успокоил и велел никому не рассказывать о том, что она видела. Прихожанка сдержала обещание и лишь после смерти священника рассказала об этом случае нескольким близким.

Если отца Алексия приглашали на требы в соседние деревни, он ехал всегда с большой радостью и готовностью. Но ходить по гостям никогда не любил и от приглашений такого рода отказывался. Единственными исключениями были семья его бездетного сына Льва, тоже ставшего священником, и семья местного помещика Дмитрия Сергеевича Пазухина (1808-1871).

Род Пазухиных, изначально бывший западнорусским (его родина - нынешний белорусский Мстиславль), жил в Симбирской губернии с 1670-х годов и пользовался всеобщим уважением. Родная сестра деда Дмитрия Сергеевича Пазухина, Екатерина Петровна, была матерью великого русского историка Николая Михайловича Карамзина; таким образом, Карамзин доводился Дмитрию Пазухину двоюродным дядей. Без сомнения, отцу Алексию хорошо были знакомы и старшие поколения Пазухиных -строитель Успенского храма в Бортсурманах Петр Петрович (1725-1794) и Сергей Петрович (1765-1828)...

Дмитрий Сергеевич был выпускником Московского университета, до 1832 года служил в Петербурге - в департаменте внешней торговли Министерства финансов. Выйдя в отставку, он унаследовал поместье у своего старшего брата, офицера Александра Сергеевича, и переехал в Бортсурманы. В 1848-1870 годах он служил курмышским уездным предводителем дворянства. Из его потомков больше всех известен Алексей Дмитриевич Пазухин (1845-1891), благодаря которому в 1889 году в России был учрежден институт земских начальников. Дмитрий Сергеевич и его супруга Елизавета Николаевна глубоко любили и уважали отца Алексия, всегда были рады ему и окружали у себя дома большим почетом. Сестра Дмитрия, Евлампия Сергеевна, сама поддерживала старца под руку, провожая его из храма к дому. Отец же Алексий, бывая у Пазухиных в гостях, всегда принаряжался -надевал сапоги и праздничное полукафтанье, подаренное помещицей Левашёвой.

Другим человеком, о котором отец Алексий имел особое попечение, была Варвара Алексеевна Ахматова (18291882), дочь помещика села Алексеевка, которая в юном возрасте собралась поступать в монастырь. Мать девушки надеялась отговорить ее от этого шага, но, по совету Д. С. Пазухина, решила положиться на волю Божию и летом 1847-го отправила дочь к отцу Алексию. Тот, внимательно выслушав девушку, сказал:

- Иди, чадо, в монастырь, и как можно скорее. Не угашай искры, возжженной в тебе Богом!

Елизавета Николаевна Пазухина, присутствовавшая при разговоре, заметила:

- Что вы, батюшка, говорите, ведь она очень молода.

- Эх вы, безумные! - строго отозвался старец. - Господь возжег светильник, а вы хотите его погасить!

С благословения старца Варвара 27 июня 1847 года поступила в Арзамасскую Алексеевскую общину, где спустя шестнадцать лет приняла постриг с именем Мария. В 18681882 годах она была игуменией Арзамасского Николаевского женского монастыря. «Возлюбленная о Христе сестра и дочь духовная Варвара Алексеевна! -писал ей отец Алексий. - Посылаю тебе благословение, сердечно радуюсь, что Господь Бог привел тебя достигнуть давно решенного тобою, радуюсь, повторю, что ты в монастыре: терпи и надейся получить помощь Божью, а с ней можешь победить все восстания врага душ человеческих, не было бы искушений, не было бы и венцов, воина за то венчают, что он грудью стоит противу враги за свое отечество, враг же души нашей гораздо опаснее всех тех врагов, которые бывают в обыкновенном сражении, вы пишите, чтобы я об вас помолился. Это мой долг и обязанность молить Бога обо всех, а в особенности о благодетелях. Помолитесь и о мне, грешном, не забывайте и впредь меня уведомлять о вашем состоянии. Остаюсь села Бортсурман иерей Алексий Гнеушев».

...Строгий и праведный образ жизни священника, его опытность скоро начали привлекать к нему людей не только из Бортсурман. Молва об отце Алексии пошла по всей Нижегородской губернии. Люди простого звания и дворяне, купцы и мещане, чиновники и офицеры начали приезжать в Бортсурманы, чтобы через отца Алексия узнать о себе волю Божию. Тех, кто просил благословить его на какой-либо духовный подвиг, он или благословлял, или отговаривал, а если давал наставления, то делал это с величайшей кротостью и любовью. Единственными, кого отец Алексий не терпел в своей келии, были ворожеи и колдуны. Им он просил передать, что примет только тогда, когда они покаются перед Богом и бросят свое занятие. Сурово осуждал он также и тех, кто обращался к всякого рода знахарям за помощью.

Среди бедняков отец Алексий славился как безотказный помощник и заступник. За исполнение треб он не брал с них ничего, более того, сам оделял деньгами, полученными от пожертвователей. Бесплатно раздавал он и вещи собственного производства - холсты, чулки, лапти. Если в округе у кого-то случался пожар либо пал скот, бедолага вскоре обнаруживал у себя неизвестно кем подброшенные деньги. Долгое время не могли понять, кто является загадочным благотворителем, пока кто-то не увидел, что это отец Алексий тайно кладет деньги на крыльцо погорельцу...

За свою праведную жизнь скромный священник из далекого симбирского села получил от Господа великие дары - прозорливости и целительства. Так, во время Отечественной войны 1812 года, во время молитвы в храме, он увидел Ангела, который возвестил ему, что силы небесные двинулись на помощь, враг будет сокрушен и вся Россия возрадуется.

В другой раз отец Алексий навещал семью Пазухиных. Дмитрий Сергеевич как раз был в отъезде, долго не писал, и Елизавета Николаевна сильно беспокоилась о нем.

Выслушав ее, священник произнес:

- Не горюйте об Екатерине Николаевне, она довольно пострадала, теперь наступила пора ей отдохнуть.

Пазухина удивилась - речь шла о ее родной сестре, Екатерине Бутурлиной, жившей в Москве.

- Что вы, батюшка, так говорите про Екатерину Николаевну, точно про покойницу? У нее, правда, здоровье плохое, но только она не умирала, она жива.

- Не горюйте о ней, много она помучилась, а теперь она отдохнет, - повторил священник и ушел. А вскоре недоумевающая Елизавета Николаевна получила письмо от мужа, где тот извещал ее о скоропостижной смерти сестры. Умерла она в тот день и час, когда к Пазухиной приходил отец Алексий, - 11 июня 1842 года...

В другой раз к священнику пришла крепостная помещика Шипилова Пелагея Тюрина. Пришла просить заступничества - ее муж Гаврила нещадно бил ее. Отец Алексей помолился вместе с женщиной и на прощание сказал ей, чтобы она не беспокоилась - муж ее больше не тронет. И действительно, вскоре Шипилов вызвал к себе Гаврилу и о чем-то поговорил с ним, после чего буян никогда уже не поднимал на жену руку.

Своей крестной дочери крестьянке Евфимии Аникичеевой батюшка предсказал «тяжелый крест» во время паломничества в Киев, на которое она просила у него благословение. Испугавшись, она хотела было отказаться от этой идеи, но он твердо благословил ее, велев надеяться на помощь Божию, и добавил, что она еще не раз побывает в Киеве. Предсказание сбылось - во время паломничества девушка заболела так сильно, что временами не шла, а буквально ползла по дороге вперед. Но в итоге паломничество в самом деле завершилось благополучно, а впоследствии Евфимия еще не раз была в Киеве. В день ее крещения отец Алексий предсказал, что проживет она долго и не выйдет замуж - так оно и произошло.

Дар исцеления, которым обладал отец Алексий, также был широко известен в округе. В 1840-х годах у курмышской купеческой семьи Расстригиных была дочь Татьяна, которая с рождения не могла ходить. Будучи наслышаны о чудотворном даре священника из Бортсурман, Расстригины отправились к нему, причем все 25 верст от Курмыша до Бортсурман несли дочь на руках. Когда они вошли в келию священника, тот назвал девочку по имени, хотя впервые ее видел, положил руку ей на голову, благословил и вместе с паломниками прочел молитву. Ночевать странники остались в Бортсурманах, а наутро священник помазал ноги девочке лампадным маслом и отпустил, сказав, что будет молиться о ней. Через 12 верст Таня попросила мать опустить ее на землю и сделала первые неуверенные шаги... А в родной дом в Курмыше она вошла уже самостоятельно. Многочисленные свидетели этого случая жили еще в начале ХХ века.

Широко известен был случай исцеления курмышского рыбака Луки Шулаева - по молитвам отца Алексея у него выздоровела рука, проткнутая рыболовным крючком. Крестьянина деревни Ожгибовки Алексея Шляпникова отец Алексий исцелил тем, что, по словам самого крестьянина, молился над ним, читал требник и трижды в день благословлял. Через неделю крестьянин, который мучился от непонятной хвори несколько месяцев, полностью выздоровел. Множество раз отец Алексий исцелял и бесноватых. Один из них, купец, в память о своем исцелении заказал для бортсурманского храма пол из чугунных плит, который существовал еще в начале ХХ века.

Самое знаменитое чудо, связываемое с именем святого праведного Алексия Бортсурманского, произошло в 1846 году. Тогда в селе умер двенадцатилетний мальчик, которого знали и любили все. Это был необыкновенный ребенок - чистый, добрый, вносивший мир всюду, где он появлялся. Стоило ему появиться посреди мужицкой драки или женской ссоры - и та сразу же утихала. За эту необыкновенную способность односельчане звали мальчика Ангелом .

И вот мальчик неожиданно скончался. Все Бортсурманы, и мужчины, и женщины, окружили избу, где лежал покойный, и рыдали в голос. Мальчика не хоронили целую неделю - лишь тогда завершилось народное прощание, и гроб перенесли в храм. На отпевании ни сам отец Алексий, ни певчие не могли удержаться от слез. Весь храм стоял с зажженными свечами, как на Пасхальной заутрене.

И тогда отец Алексий, войдя в алтарь, стал перед престолом с воздетыми к небу руками:

- Боже мой, Боже мой! Ты видишь, нет у меня сил дать отроку сему последнее целование. Не попусти же меня, старца, раба Твоего, иерея, уйти из храма сего посрамленным, да не посмеется надо мною, Твоим служителем, враг рода человеческого, что я по немощи своей прервал требу сию... Не по силам она мне, Господи... Внемли стенаниям и плачу раскаявшихся, внемли страданиям родительского сердца, внемли старческому моему воплю. Не отнимай от нас отрока сего, Тобою данного нам во исправление, для вразумления, для утешения и прославления Имени Твоего Святого. Не Ты ли, Господи, сказал, что дашь все, о чем с верою будем просить Тебя! Не Ты ли, Милосердный, изрек: «Просите, и дастся вам». Боже Праведный, в храме сем нет никого, кто бы смог подойти к отроку сему с целованием последним . Нет этих сил и у меня, старца. Боже наш, помилуй нас, услыши нас, Господь и Бог мой. Так, Господи, так, но воскреси же его, ибо Ты все можешь, Ты наш Господь и Вседержитель. по смирению, а не по гордости дерзаю.

В этот миг за спиной старого иерея раздался дружный вскрик ужаса и изумления. Обернувшись, отец Алексий увидел, что мальчик, на теле которого уже были следы разложения, садится в гробу.

Священник опустился на колени и со слезами возблагодарил Господа за чудо. Потом с помощью диакона вышел в храм. Люди, потрясенные увиденным, толпились вокруг гроба, в котором сидел оживший общий любимец. Священник поднял мальчика на руки, отнес в алтарь, посадил там на стул и, стоя перед ним на коленях, причастил ожившего. От потрясения сам он не мог стоять. Когда мальчика увели родители, он так же, сидя на стуле, отслужил благодарственный молебен Спасителю, прочел акафист Божией Матери. На этом же стуле священника отнесли домой и уложили в постель, с которой он не вставал три недели. Воскрешенный им мальчик прожил еще шесть лет и умер в 18-летнем возрасте.

Об этом случае известно со слов исправляющего должность обер-прокурора Святейшего Синода Николая Давидовича Жевахова (1875-1946?). В своих «Воспоминаниях» он описал время своего послереволюционного заточения в тюрьме и беседы с караульным солдатом. Именно ему Жевахов и рассказал о воскрешении отцом Алексием мальчика. Сам же этот случай, по утверждению Жевахова, был передан ему «иеромонахом Памвою в Оптиной Пустыни» и сохранился «в мельчайших подробностях в моей памяти». Иеромонах (точнее, иеросхимонах) Памва (Панов, 1822-1891), из крестьян Курской губернии, был насельником Оптиной с 1845-го и, как следует из «Некрополя Оптиной пустыни», «был ревнитель послушания, усердный любитель церковного богослужения... Был духовником 21 год. Постоянно отличался простодушием и незлобием, перенося с покорностью труды и скорби как делатель Божий». Вряд ли он сочинил этот эпизод. Вероятнее всего, он стал известен отцу Памве от кого-либо из курмышских паломников, посещавших Оптину.

На протяжении многих лет, с 1809 по 1821 год, отец Алексий вел дневник, куда записывал откровения и видения, которых сподобился от Господа. Так, однажды он записал: «Ныне повествую: видел Архиерея и Бога в сонном видении и царской одежде Христа Бога Нашего, благословляющего мене грешного, Пришедшего свыше, и три девы в белых ризах блис мене стоящия, то есть три добродетели - Веру, Надежду и Любовь. Видел же и Царицу Небесную с небес пришедшую свыше неизвестно с какою Праведною Женою пришедши. Царицу Небесную Б[огоро]д[и]цу видел, как в тумане, и лица Ея не видел, толко слышал глас Ея вещающ: Сей есть Сын мой единородный, Сын Божий.» В другой раз, за обедней, когда отец Алексий произносил слова: «Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час Апостолом Твоим низпославый.» - он услышал голос, сходящий с неба на Тело и Кровь Христову: «Сей есть Сын Мой возлюбленный». Третье видение было таким: отец Алексий услышал райское пение и увидел Господа Иисуса Христа, Который повелел: «Паси овцы Моя, паси избранныя Моя, и внемли стаду Моему, Аз же тя поставих над оным стадом горою святою Моею и стража Церкви».

О другом случае священник рассказал игумении Арзамасского Николаевского женского монастыря Марии (в то время еще Варваре Ахматовой). Игумения Мария так запомнила этот рассказ: «Во время опасной болезни, когда сей праведный старец лежал на одре своем с великим терпением, он удостоился слышать такое сладкое пение, которое никакой язык человеческий передать не может, и Сама Царица Небесная с великомученицей Варварой, одеянная в белые ризы, посетила раба Своего страждущего и без всяких врачей сотворила его здрава».

Игумении Марии отец Алексий рассказывал также про многочисленные искушения, которым он подвергался: «Во время ночных молитв и поклонов враг так сильно смущал его, что приподымал от земли и сильно ударял об пол, и только Божие подкрепление и защита хранили его. Когда же, по немощи телесной, он успокаивался сном, то и тут бесы не оставляли его разными пилениями; например, толкали его и кричали: “Что ты спишь? Царь идет”, или: “Пожар у тебя в келье, и ты погибнешь”, или: “Воры расхитят все у тебя!” Каждый раз, пробуждаясь от таких видений, праведный иерей творил поклоны или читал Псалтирь и тем укреплял телесную немощь». Сам отец Алексий так описывал происходящее с ним в дневнике: «Попусти Бог на мя искушение, и множество многое диаволов снидеся; едва-едва мог именем Господа Бога моего избавитися от них. И литургию едва мог отправите, сопротивляхся им, и заступи мя Пречистая Богородица Владычица и святые Ангелы и угодники Христовы, а впрочем, что скорбен и болезней от злых диаволов принял, также пошлых злых видений Божиим попущением за грехи мои тяжкие, но милостию Божиею спасен был».

В своих записях священник отнюдь не идеализировал себя. Напротив, он неоднократно подчеркивал свои недостоинство и греховность. «Всячески подпадал греху и подпадаю окаянны и грешны немощны душею и телом и гнилостию ума моего много в высокоюмие и гордость въпадаю и щеславие, уныние, нерадение, леность», -сокрушался он. И одновременно просто, без изысков фиксировал случаи исцеления, произошедшие по его молитвам: «Даде дар целения нынешняго года 1811 месяца Маия исцелил благодатию и помощию Божиею, и Пречистыя Божия Матери и всех С[вя]тых села Борсурман господина Гвардии Прапорщика Сергия Петрова Пазухина, крестьянина Петра Алексиева, да селца Рословки Господина Губернского Секретаря Василья Яковлева Толстова, крестьянина Георгия Вавилова жену Праскеву помазанием елея от образа Пречистыя Божия Матери, от немова беса и проглагола в иуне месяце 11 дня»; «1819-м Году Генваря 15 дня сотвори Бог чудо над иереем села Старинского Егором Ивановым одержим бесом и изгна из него беса, когда я читал Великие каноны». Записывал и случаи других чудес по своим молитвам: «1816-м году Маия 17 дня открыто мне грешному и окаянному по прозбе моей о дожде да исправится молитва моя яко кадило и речено Духом Святым услыша Бог молитву мою и бысть 20 день в наших странах пресильной дождь».

...14 февраля 1814 года во время Божественной литургии отец Алексий услышал ангельский глас, возвещавший ему, что с этого дня он проходит «ангельскую службу». Видимо, это означало, что его служение Господь принимает как монашеское, хотя монашеских обетов он не давал. Но к тому времени отец Алексий уже давно жил как монах в миру. В 1833-м 71-летний священник овдовел, а еще три года спустя за примерное служение был пожалован набедренником. Тогда же умер его старший брат, заштатный диакон Александр, который в конце жизни повредился рассудком. Дочерей к тому времени отец Алексий выдал замуж: Надежда вышла за пономаря Федора Дементьева, а Татьяна - за Михаила Иванова, который не принадлежал к духовному сословию.

В 1839 году отец Алексий Гнеушев вышел за штат, передав место настоятеля бортсурманского храма мужу своей внучки Прасковьи Федоровны, отцу Павлу Вигилянскому (1817-1866). Одновременно он сложил с себя все заботы по дому и перебрался жить в малую келию с одним занавешенным окном, выходившим в сторону храма. Домашние не беспокоили его, понимая, что главное дело старца теперь - это уединенная молитва. Тем не менее он по-прежнему принимал всех, кто хотел его видеть. Все жившие окрест люди были уверены в его богоугодной жизни и глубоко почитали его. Так, нижегородский помещник Н. И. Жадовский, поздравляя его с Новым годом, писал: «Да благословит Господь святые подвиги Ваши своею благодатию на новый 1842 год. Прошу и для меня грешного с родными моими и домочадцами Вашего благословения, Ваших святых и каждодневных молитв; и если не трудно это Вашим силам, то и драгоценного же мне Вашего писания. Очень желаю видеть Вас. Надеюсь, что Господь сподобит этого счастия в продолжении этого года». Наталья Борисовна Карамзина, жена А. М. Карамзина (родного брата знаменитого историка), называла отца Алексия в письмах «благодетельным, богоугодным, беспримерным и милым старичком-священником». А помещик Александр Петрович Шипилов наставлял в письме жену: «Молись, мой милый друг, и попроси Благочестивого Алексея Петровича».

Сохранился отзыв об отце Алексии Гнеушеве преподобного Серафима Саровского. В книге «Житие старца Серафима, Саровской обители иеромонаха, пустынножителя и затворника», изданной в Москве в 1884 году, отмечено, что Саровский старец, не будучи знаком с отцом Алексием лично, знал его благодаря своему дару прозорливости и неоднократно отзывался о нем так: «Сей человек своими молитвами за души христианские подобен свече, возженной пред престолом Божиим. Вот труженик, который, не имея обетов монашеских, стоит выше многих монахов. Он как звезда горит на христианском горизонте». Тех же, кто приезжал к нему из Симбирской губернии, преподобный Серафим отсылал к отцу Алексию.

...С наступлением 1848 года силы начали покидать Бортсурманского старца. Служить он уже не мог, но родные ежедневно водили его в храм. Тем не менее каждого приходящего к нему он по-прежнему принимал и выслушивал. На Страстной неделе состояние старца сильно ухудшилось. К Великому четвергу он перестал принимать пищу и уже не мог вставать... Но тех, кто сокрушался о нем, он просил не печалиться, говорил:

- Тех, кто будет меня помнить, того и я не забуду.

Статский советник Николай Дмитриевич Пазухин, которому в 1848 году было восемь лет, со временем записал свои воспоминания, связанные с последними днями отца Алексия. В 1896 году они были опубликованы в «Симбирских епархиальных ведомостях»:

«Как сейчас помню то тревожное время, когда стали говорить, что отец Алексей умирает. Все мои домашние: отец, мать, прислуга, стали ходить к умирающему. Когда о. Алексей сильно ослабел, его перевели в дом к священнику, в угольную комнату с окнами, которые приходились против церкви и нашего дома. Так как о. Алексей не мог, по болезни своей, лежать, то он был посажен в кресла, лицом к находившимся в углу образам, от которых на обе стороны шли окна.

Был май месяц (на самом деле - апрель. - В. Б.) 1848 года. Дни стояли чудные. Все окна были открыты. Народ, окружавший дом священника, не расходился и день и ночь: он стоял безмолвно и только крестился и кланялся умирающему, который в течение трех суток, как мне помнится, был в одном положении. Памяти о. Алексей не терял и сидел, опустив голову от слабости. От времени до времени он поднимал голову на иконы, благоговейно молился и благословлял то в ту, то в другую сторону стоящий кругом дома народ. Одежда на о. Алексее была белая - полотняный подрясник, сам он был седой, скорее белый. Пред иконами горели лампадки, свечи и, мне помнится, свечей горело очень много, так как всякий приносил свечу и желал поставить ее к образам, творя молитву, кто какую знал, с пожеланием старцу кончины мирной, тихой и безболезненной. На лицах не только простого народа, но и всех вообще, как бы отпечатлевалось, что умирает не простой человек, а Богу угодный. Хотя мне тогда было только 8 лет, но когда меня привела мать к умирающему под благословение, и когда я увидал то благоговение, с которым относится мать моя, все родственники мои, и всё присутствующее, и народы к старцу, о. Алексею, - и как он с кротостью, терпением переносит переход земной жизни в вечную, не переставая при этом молиться и благословлять народ, - мне тогда казалось, что я стою у одра праведника; так, разумеется, думали и все стоявшие у гроба незабвенного о. Алексея».

В теплый ясный день 21 апреля 1848 года, в Великую пятницу, отец Алексий Гнеушев тихо скончался в 10 часов утра на 86-м году жизни. «Кончина его тиха и славна и успение со Святыми, - писал муж его внучки, настоятель Успенского храма отец Павел Вигилянский, - грустно было расстаться с благодетелем и Отцом, но грусть сия облегчается тою мыслию, что Ему за труды и болезни, понесенные в сей жизни, в уделе назначены те истинные блага: их же око не виде, ухо не слыша и на сердце человека не взыдоша, Ему уготовано Царство Небесное».

На погребении, прошедшем 24 апреля, на второй день Пасхи, присутствовало огромное множество народа. Горе мешалось со светлой пасхальной радостью, слова утешения - с вечным «Христос воскресе!..». Похоронили отца Алексия в церковной ограде, против алтаря.

Нижегородский помещик, отставной штабс-капитан Иван Яковлевич Каратаев, глубоко почитавший батюшку и бывший его духовным чадом, поставил над могилой надгробный памятник. А вскоре после кончины батюшки на его могиле начали происходить чудесные исцеления. Первой исцелилась купчиха, которую привезла в Бортсурманы ее дочь. Ехали к живому, но опоздали -батюшку несколько дней как схоронили. Купчиха страдала душевной болезнью, и ее дочь в одиночестве помолилась на могиле отца Алексия - поплакала, отслужила по нему панихиду... Когда она вернулась домой, то, к своему изумлению, нашла свою буйнопомешанную мать совершенно здоровой. После этого случая фраза «Кто меня будет помнить, того и я не забуду» стала понятной многим. На могилу батюшки началось настоящее паломничество. Особенно помогала при различных болезнях земля с могилы старца. Ее принимали и с водой, и просто съедали немножко. Помогали и панихиды, отслуженные на могиле. Так, в 1893 году курмышская вдова Наталья Петровна Мурзанева отслужила панихиду по отцу Алексию, надеясь вылечить от непонятных припадков грудную дочь Веру. Припадки и малокровие у нее бесследно исчезли, когда девочку посадили на могилу священника. В 1911 году при похожих обстоятельствах выздоровела бортсурманская крестьянка Маша Сеянова.

В начале ХХ века (примерно с 1911 года) количество чудес на могиле отца Алексия Гнеушева особенно возросло. Не проходило ни праздника, ни воскресного дня, чтобы у его надгробия не служили панихиды, народ благоговейно увозил с собой целебную землю с могилы. Пошли разговоры о том, что пора отцу Алексию «выйти на землю»... И в 1913 году в Бортсурманы приехала комиссия из Нижегородской духовной консистории - обобщить накопившиеся к тому времени устные и печатные сообщения о чудесах, связанных с именем священника. Работала комиссия весьма тщательно - все сообщения многократно проверялись, опрашивались свидетели чудес, тем, кто жил далеко, высылались опросные листы. Тогда же было сделано подробное описание надгробия священника: «Могила о. Алексия находится в восточной части церковной ограды, в расстоянии одной сажени и одного аршина от алтарной стены храма, в прямом направлении от горнего места. От времени или других обстоятельств на могиле не сохранилось насыпи, или возвышения и только надгробный памятник указывает посетителю место упокоения о. Алексия. Этот памятник - четырехугольный чугунный столб, аршина 21/2 высоты, расширяющийся в своем основании и в верхней части, он учрежден на кладке из белых камней, вросших в землю. На стороне памятника, обращенной к храму, имеется следующая надпись буквами, вылитыми на чугунной доске:

“Господи, Господи. Прими на лоно Авраама душу раба Твоего в Бозе почившего иерея Алексия”.

На другой стороне написано:

“Приношение это сделано в знак истинного уважения к молитве и трудам подвижника от сына его духовного П-ла Я-ва К...ва”.

На третьей стороне имеется надпись:

“День его ангела был Мая 20-го дня. Священствовал 52 года при церкви села Бортсурман Курмышскаго уезда”.

На 4-й стороне памятника написано:

“Здесь лежит тело иерея Алексея Петровича Гнеушева. Он родился в 1762 году Мая 13 дня, а скончался в 1848 году Апреля 21-го дня имея от роду 85 лет 11 месяцев и 22 дня”. К чугунному основанию памятника прикреплена чугунная же доска, на которой имеется следующая надпись:

“Дядинька. Умоляю тебя не забывать своего обещания и по смерти всегда быть с нами. П...ръ А....въ Ра.....кий”».

(Этот П...р А...в Ра..кий - родной племянник отца Алексия, Петр Алексеевич Раевский (1796 —?), усердный жертвователь Бортсурманского храма, а вот имя помещика Каратаева, установившего памятник, описывавшие его разобрали неверно, - его звали Иваном.)

Выводы работавшей в Бортсурманах комиссии были однозначны: «Что же касается возникшего в народе движения на почве развивающегося почитания о. Алексия, то, по собранным Комиссией сведениям, это движение особенно обнаруживается в последние два года и пока выражается только в посещении могилы о. Алексия. Среди народа заметно стала распространяться брошюра-жизнеописание о. Алексия Бортсурманского, устные предания о нем и народное поклонение старцу. Однако никакого духа сектантства и чего-либо выходящего за рамки православных традиций в этом поклонении не замечено, и никакой угрозы оно не представляет». Впрочем, члены комиссии с большим скепсисом отнеслись к дневникам отца Алексия, описывавшим его видения. Дознаватели почему-то сочли, что это - следствие общения священника с дворянскими семьями, зараженными идеями Просвещения: «Каких безбожных речей, каких безнравственных поступков молодому в то время иерею Алексию ни приводилось видеть и слышать в помещичьих собраниях, на которых он волей или неволей должен был присутствовать. С уверенностью возможно предположить, что не бесследно остались для о. Алексия безбожные беседы». С чего именно члены комиссии решили, что соседи-помещики отца Алексия все поголовно были «безбожными» и «безнравственными», сказать трудно, но, так или иначе, к публикации его дневник был запрещен и даже... признан секретным: «Дневник о. Алексия в одних может вызвать смущение, в других - сомнения, в третьих -скептицизм, в четвертых - даже глумление, во избежание чего печатание дневника в каком бы то ни было органе или отдельным изданием нужно воспретить и признать его документом секретным».

В том же году вышло Житие отца Алексия, написанное Марией Александровной Пазухиной (1875-1942), внучкой Дмитрия Сергеевича. Оно было опубликовано в трех номерах «Симбирских епархиальных ведомостей» и вышло в Москве отдельной брошюрой. Еще раньше над жизнеописанием старца работал его праправнук Федор Петрович Арнольдов.

Но начавшаяся вскоре Первая мировая война приостановила процесс канонизации отца Алексия. А затем последовали события, надолго отодвинувшие фигуру скромного бортсурманского старца в тень.

Летом 1918 года Бортсурманам было суждено стать свидетелями страшной трагедии. После антибольшевистского восстания, поднятого жителями Курмыша, в село нагрянул отряд латышских карателей.

Начались аресты. Среди арестованных оказался и настоятель Успенского храма отец Михаил Воскресенский (1883-1918), служивший в селе с 1910 года. Никакой вины за арестованными не было, но их всю ночь зверски били. Отцу Михаилу при этом говорили, что он якобы велел звонить в колокол и «с радостью ждал прихода Колчака». 9 сентября 1918 года колонну из тридцати арестованных погнали из Бортсурман в Курмыш. Отец Михаил шел впереди и громко пел погребальные песнопения, его прихожане подпевали... Через пять километров людей выстроили в ряд и открыли по ним огонь. Ни одна из попавших в отца Михаила Воскресенского шестнадцати пуль не убила его. Тогда его закололи штыком в сердце.

В 1934 году Успенский храм в Бортсурманах был закрыт. В приделе святителя Иоанна Златоуста устроили клуб, в других частях храма - колхозный склад. Вновь освятили храм в августе 1993-го.

Но удивительное дело - могила отца Алексия Гнеушева во всех этих перипетиях уцелела! Народная любовь и почитание старца были настолько велики, что люди просто не позволяли ее разорять. В 1930-х снесли старинное надгробие, но само место захоронения оставалось нетронутым, верующие по-прежнему брали с него целебный песок. А сам отец Алексий, уже полулегендарный, ставший преданием, считался покровителем здешних мест.

4 мая 2000 года Юбилейный Архиерейский Собор прославил бортсурманских святых - святого праведного Алексия Гнеушева и священномученика Михаила Воскресенского вместе с 29 мучениками. Память отца Алексия было определено праздновать 4 мая. 17 августа того же года мощи святого были торжественно обретены и перенесены в его родной Успенский храм. Однако история на этом не завершилась.

В 2016 году преподаватель, журналист и сценарист Александрина Владимировна Вигилянская, дочь московского священника отца Владимира Вигилянского и писательницы Олеси Николаевой, начала изучать свое семейное древо. Начала благодаря случайно обнаруженной на кладбище могиле диакона с такой же фамилией, как у нее. Понемногу распутывавшийся семейный клубок привел Александрину в село Бортсурманы, где, как выяснилось, служил ее прапрапрадед - отец Павел Вигилянский. Было 17 августа, день обретения мощей святого праведного Алексия. Александрина никогда не слышала об этом святом. И каково же было ее счастье, когда, купив в церковной лавке книжечку с его Житием, она поняла, что святой праведный Алексий Бортсурманский - ее родной дедушка с пятью «пра», и сегодня - его праздник...

А уже в следующем году в Государственном архиве Ульяновской области Александрина Вигилянская сделала бесценное открытие - в фонде 134 она обнаружила материалы «О причислении к лику святых иерея церкви села Бортсурманы Курмышского уезда А. П. Гнеушева», датированные 1913-1914 годами. К папке с документами столетней давности прилагался дневник святого праведного Алексия Бортсурманского. Тот самый, о местонахождении которого давным-давно никто не знал. «Я прикладывалась к сокровенным страницам и опять не могла найти слов, чтобы принести мою благодарность, -писала А. В. Вигилянская. - <...> Я переписала дневник от начала до конца, слово в слово. Я почти полностью законспектировала все материалы дела: истории и доказательства чудес, творившихся по молитвам святого, новые свидетельства его пророчеств и исцелений, которые никому до сих пор не известны, показания очевидцев, письма самого старца, его потомков и тех, кто имел отношение к его памяти». Обнаруженные материалы позволили внести существенные дополнения в житие старца. Они же с любезного согласия А. В. Вигилянской были использованы для написания этого очерка. А история ее удивительного генеалогического поиска изложена в рассказах, составивших книгу «Видимое невидимое».

В отличие от других великих старцев, чьи жизненные пути описаны в этой книге, святой праведный Алексий Бортсурманский почти не оставил по себе письменных наставлений - сохранилось буквально несколько его писем, адресованных духовным чадам. Величие его фигуры в ином. Удивительный «самоцвет» русского старчества, он образовался в полном смысле слова сам по себе и долгие годы согревал своими мудростью и любовью тех, кто был рядом с ним. После прославления в лике святых в 2000 году и захватывающих находок Александрины Вигилянской почитание этого святого ширится с каждым годом, оно уже вышло далеко за рамки Нижегородской епархии. Всё новые и новые люди открывают для себя удивительного святого из дальнего симбирского села -истинно «народного батюшку», великого молитвенника, целителя, прозорливца.

К 1768 году история города Карачева, входившего тогда в состав Белгородской губернии, насчитывала уже более шестисот лет. Бывший когда-то центром Карачевского княжества, в царствование Екатерины II он представлял собой маленький (чуть меньше трех тысяч жителей, тысяча деревянных домов) городок, раскинувшийся по обе стороны реки Снежеть. Жили там дворяне, купцы, духовенство, мещане, приказные и ремесленники. Несмотря на маленькие размеры, Карачев мог похвастаться тремя площадями - Полесской, Болховской и Гостиной, восемью хлебными, двадцатью двумя «щепетичными» (галантерейными) и сорока шестью «с красным товаром» (мануфактурными) лавками, двадцатью одной харчевней и тринадцатью питейными домами. Главными ремеслами карачевцев были трепля пеньки и производство веревок и канатов, которые продавались большей частью в Орёл и Гжатск. В предместьях работали салотопельный, мыловаренный и кожевенный заводы. На ярмарках торговали хлебом, пенькой, конопляным маслом, дегтем, строевым лесом, медом, воском, салом, деревянной посудой и многим другим. «Воздух и воды чистые и для жителей здоровые», - особо отмечалось в «Экономических примечаниях к генеральному межеванию» конца столетия. Окрестности городка были разнообразными - выгон для скота, мелколесье, кустарник, болота, сенные покосы, луга и несколько слобод.

По Карачеву были разбросаны три каменных и девять деревянных храмов. Один из них - собор Архангела Михаила на правом берегу Снежети - сохранился по сей день. Местные жители глубоко почитали основателя Карачевского Воскресенского монастыря (в 1764-м упраздненного и возрожденного в 2004-м) Тихона Карачевского; официально не прославленный в лике преподобных (это произошло лишь в 2003 году), он тем не менее уже тогда считался покровителем городка и его окрестностей.

Семья жителей Карачева Наголкиных была мещанской. Это значило, что они жили в городе, занимались ремеслом или владели недвижимостью. Сказать точнее невозможно -никаких данных о родителях героя этого очерка не сохранилось. Известно лишь, что сын в семье мещанина Даниила Васильевича и его жены Улиты Егоровны Наголкиных родился в 1768 году. Есть и второй вариант даты его рождения - 1772 год, но на надгробии старца был указан его возраст на момент кончины, что позволяет сделать вывод о верности первой даты. Имя ему дали редкое по тем временам - Лев. И вскоре мальчик начал оправдывать его: рос он чрезвычайно крепким и сильным, в юности мог запросто поднимать двенадцатипудовый (192 килограмма!) груз.

По-видимому, семья Наголкиных не могла похвалиться богатством, потому что в подростковом возрасте Лев начал служить «малым» у купца Петра Васильевича Сокольникова, жившего в городе Волхове и торговавшего пенькой и конопляным маслом. В обязанности «малого» входила скупка пеньки и масла у крестьян, а затем продажа его белёвским посредникам, которые везли товар в Петербург. Но Лев Наголкин быстро сумел проявить себя -начал сбывать товар напрямую столичным купцам. Сделки эти совершались в городке Сухиничи, бывать там приходилось много раз, и впоследствии старец Лев говорил, что «дорога из Волхова в Сухиничи мне так была знакома, как с печки на лавку».

Во время одной из поездок «малый» Наголкин едва не погиб - на зимней лесной дороге на него напал волк. Юноша нанес ему удар дубиной, но разъяренный зверь впрыгнул в сани и зубами вырвал у путника часть икры правой ноги. Тогда обливающийся кровью Лев одну руку сунул в пасть волка, а другой начал его душить. Зверю так и не удалось больше его укусить, а когда завиднелась деревня, Лев сбросил почти задохнувшегося к тому времени непрошеного гостя с саней. Место укуса зажило, но с тех пор Лев приметно хромал на правую ногу.

Купец Сокольников высоко ценил способности своего «малого». Ведь тот был не только силен и отважен, честен и смекалист - во время поездок по России он хорошо узнал страну, ее людей, причем не только «простых», но и благородных. Не будучи дворянином, прекрасно понимал особенности их жизни, мог поддержать разговор на разные темы с офицером, гражданским чиновником, купцом, крестьянином; с жителем любой местности говорил так, как будто был его земляком. Неудивительно, что Сокольников увидел в Льве своего возможного преемника и начал прочить свою дочь ему в жены. Но... столкнулся с неожиданным отпором. Как оказалось, 29-летний к тому времени «малый» давно уже мечтал о другой доле -монашеской.

Что именно побудило к этому внешне вполне успешного молодого торговца-силача, знавшего вокруг все ходы-выходы?.. В точности это нам неизвестно. Может быть, семена, посеянные в детстве благочестивыми родителями, дали всходы; может, чудесное спасение от хищника оставило неизгладимый след в душе. Может быть, в одном из разъездов попался на пути торговцу пенькой священник или монах, беседа с которым запала в душу. А может, и сама купеческая жизнь - вечная суета, торговля, забота о мирском, денежном - обернулась к Льву пустой стороной. Но, скорее всего, влияние на Льва оказал сын его работодателя - Максим Петрович Сокольников (впоследствии - настоятель Белобережского, Симонова и Ново-Иерусалимского монастырей архимандрит Мелхиседек, 1784-1853). Был он на шестнадцать лет моложе Льва и с юных лет стремился к монашеству, учился у старца Василия Кишкина. Видимо, именно постоянное общение с благочестивым, богомольным Максимом и подтолкнуло Льва к мысли об уходе в обитель. Так или иначе, в 1797 году оба они сделались послушниками в Оптиной Введенской пустыни, расположенной рядом (всего в двух верстах) с маленьким, но знаменитым в русской истории благодаря героическому сопротивлению ордам Батыя городком Козельском, на правом берегу неширокой Жиздры...

По легенде, монастырь был основан в конце XIV века «разбойником благоразумным» Оптой, в монашестве Макарием. В 1724-м обитель была упразднена, два года спустя восстановлена, но при Екатерине II выведена «за штат», то есть лишена содержания, и в конце столетия пребывала в умирающем состоянии - в 1773 году ее населяли всего два престарелых монаха. Возрождение Оптиной началось двадцать два года спустя благодаря митрополиту Московскому и Коломенскому Платону (Лёвшину, 1737-1812), который назначил настоятелем опытного иеромонаха Авраамия (1759-1817). В год поступления в пустынь карачевского мещанина Льва Наголкина в ней жительствовали двенадцать насельников, а от государства монастырь получал 300 рублей в год.

В любом монастыре всегда нужны умелые и сильные рабочие руки, и в этом смысле 29-летний богатырь Лев оказался для возрождавшейся к жизни и представлявшей собой постоянную стройку Оптиной настоящей находкой. Например, однажды нужно было спешно закончить тяжелую работу - соединить каналом два озера рядом с баней. Хотели было нанимать двадцать подённых рабочих, но Лев с не уступавшим ему в физической силе Максимом Сокольниковым взялись за дело вдвоем и закончили его... за один день. После работы тружеников вволю накормили: «Мы вдвоем съели в этот день пятнадцать фунтов (шесть килограммов. - В. Б.) хлеба». Так же ревностно трудился молодой человек и на других послушаниях - да так, что за два года его богатырское здоровье сильно пошатнулось.

В 1799-м последовал переход Льва из Оптиной в Белобережскую пустынь. Его биограф схиархимандрит Агапит (Беловидов) предполагал, что этот шаг был вызван желанием молодого человека обучаться духовной жизни под водительством нового настоятеля, отца Василия (Кишкина), о котором тот наверняка слышал от Максима Сокольникова. Но отец Василий был назначен настоятелем Белых Берегов позже - лишь в январе 1800 года. Так или иначе, их встреча все же произошла, и 14 сентября 1801 года мещанин Лев Наголкин был пострижен в монашество с именем Леонид. Постриг совершал благочинный епархии игумен Кесарий (Плюгин), а отец Василий (Кишкин) был восприемником постригаемого. Через небольшое время, 22 декабря, отец Леонид был рукоположен во иеродиакона, а 24 декабря, - в иеромонаха.

Сохранились две истории, свидетельствующие о духовных качествах новопоставленного иеромонаха. Однажды братия отказалась выполнять клиросное послушание, и настоятель повелел отцу Леониду с еще одним монахом пропеть всё бдение вдвоем. В тот день иеромонах возил с хутора сено, очень устал и только-только сел за стол в трапезной. Но, узнав волю настоятеля, тут же безропотно встал и отправился на клирос. В другой раз он в последний момент успел схватить за край одежды монаха, впавшего в прелесть и, полагая, что его подхватят в воздухе ангелы, бросившегося оземь с колокольни.

Некоторое время отец Леонид, оставаясь в числе Белобережской братии, пребывал и в Чолнском монастыре, где в то время подвизался его земляк, уроженец Карачева схимонах Феодор (Перехватов, 1756-1822) - ученик Паисия Величковского, прибывший из Нямецкого монастыря. Именно он стал главным учителем будущего старца.

В истории Белобережской пустыни начало XIX столетия было временем обновления, строительства и растущей славы, и можно предположить, что отец Леонид был правой рукой отца Василия (Кишкина) в руководстве пустынью. Во всяком случае, когда отец Василий в 1804 году подал прошение об отставке, братия избрала новым настоятелем именно Леонида, которому было слегка за тридцать. Новость застала его на послушании -иеромонах варил квас для братии. Так, в фартуке, с черпаком в руках, его и нашли на квасоварне.

В 1805-м в Белые Берега, к радости отца Леонида, переселился из Чолнского монастыря отец Феодор. Два года спустя старца настигла сильная болезнь - он девять дней не ел и трое суток находился в летаргическом сне, после чего объявил настоятелю о желании перебраться в уединенный скит. Для отца Феодора построили небольшую келийку в лесу, в двух верстах от пустыни; там он поселился с другим нямецким старцем, отцом Клеопой. И, по-видимому, вскоре настоятель почувствовал, что нуждается в духовном окормлении со стороны старцев. В 1808 году отец Леонид добровольно сложил с себя настоятельство (его сменил его давний друг Мелхиседек (Сокольников)) и перебрался к отцам Феодору и Клеопе. Там он принял постриг в малую схиму, одновременно вернув себе прежнее имя, такое же, как и в миру, - Лев.

(Здесь нужно учесть, что в дальнейшем это имя сам старец практически не употреблял, и почти все знавшие его, в том числе в период старчествования в Оптиной пустыни, называли его Леонидом. Мы же будем называть его Львом.) Отшельничество продолжалось недолго. Узнав, что в лесу проживают великие старцы, богомольный народ потянулся к их келиям. Все это смущало отшельников, и они задумались о том, чтобы перебраться в более уединенные края - на север. Первым, в 1809 году, уехал в онежскую Палеостровскую пустынь отец Феодор, чья келия сгорела во время пожара. Отцы Лев и Клеопа два года продолжали жить на прежнем месте, но затем всё же удалились по требованию настоятеля Белых Берегов, подкрепленному указом епископа Досифея. В 1811-м Лев и Клеопа прибыли в Валаамский скит, туда же год спустя перебрался и отец Феодор.

«Слава милосердному нашему Богу, что сподобил и меня, недостойного и скверного, сожительствовати со отцы моими в скиту Валаамском, - писал отец Феодор. - Привел нас в место безмолвное, спокойное, от человек удаленное, молвы освобожденное. Отец Леонид определен у нас в скиту смотрителем». Место действительно было безмолвное и спокойное - Спасо-Преображенский Валаамский монастырь только начинал приобретать те черты, которые известны всем ныне. Добраться до него было непросто.

Впрочем, безмолвие было относительным - отцов Феодора, Льва и Клеопу постоянно посещала местная братия, жаждущая наставлений. Настоятелю Валаамского монастыря игумену Иннокентию (Моруеву, 1738-1828) такая деятельность не нравилась, он считал, что свободное общение старцев со всеми желающими ущемляет его права как настоятеля. Тем более задело его, когда министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын все время своего пребывания на Валааме находился в келиях отцов Феодора и Льва. Иннокентий пожаловался митрополиту Санкт-Петербургскому Амвросию (Подобедову, 1742-1818), и в феврале 1817-го на Валаам прибыл благочинный над монастырями отец Иларион. Он предложил старцам тридцать письменных вопросов, на которые те подробно ответили, и пришел к выводу о полной их невиновности.

Кроме того, за старцев успели вступиться ректор Петербургской духовной академии архимандрит Филарет (Дроздов, 1782-1867) и ректор Петербургской духовной семинарии архимандрит Иннокентий (Смирнов, 17841819). Тем не менее отцу Льву пришлось самому отправляться в столицу и давать там объяснения.

Во время этой поездки в Петербурге произошел случай, засвидетельствовавший дар прозорливости, присущий иеромонаху Льву. Он свел знакомство с вдовой полковника Акилиной Ивановной Черкасовой, которая после смерти мужа вынуждена была заложить в банк драгоценности. Когда отец Лев пришел к ней домой, Черкасова, сама не зная зачем, вынула стопку закладных из комода и подала иеромонаху. Некоторое время тот молча разбирал документы, а потом произнес:

- Ах, бедная! Ты должна заживо пропасть.

- Что все это значит? - спросила Черкасова.

- А то, что по этим билетам ты должна вносить проценты, а не будешь вносить, тогда будут нарастать проценты на проценты; затем все твои вещи должны будут поступить в продажу, а чего недостанет, ты обязана будешь доплатить. Банк своего не уступит. И за малость посидишь в долговом отделении или попросту в тюрьме.

- Ах, батюшка, что же мне делать?

Отец Лев взял из пачки один билет и сказал:

- А вот что. Надобно эту вещь выкупить и продать, а на вырученные деньги выкупить и продать другую, и так далее.

Так вдова и поступила, и вскоре совершенно освободилась от висевшей над ней угрозы финансового краха.

Хлопоты в Петербурге окончились благополучно. Владыка Амвросий принял сторону старцев, вызвал к себе настоятеля Валаамского монастыря, строго отчитал его и предупредил, что в случае первой же жалобы на него он будет немедленно сменен. Но отцы Феодор и Лев (отец Клеопа скончался еще в мае 1816-го), оказавшиеся в центре всей этой смуты, не пожелали впредь оставаться на Валааме и в июне 1817-го прибыли на жительство в Александро-Свирский монастырь, размещенный недалеко от Лодейного Поля. Там прошли следующие десять лет.

В 1820 году монастырь посетил император Александр I. Услышав от ямщика имена старцев Феодора и Льва, он пожелал познакомиться с ними. Сами же монахи решали между собой - как быть, если государь обратит на них внимание.

- Если из-за князя Голицына было нам искушение, то что будет из-за государя? - сказал отец Феодор. - Потому, отец Лев, не будь велеречив, а всячески помалкивай и не выставляйся.

Так и поступили. Когда император поинтересовался, где здесь отец Феодор и отец Лев, монахи чуть подались вперед, но на все вопросы отвечали отрывисто и кратко. Когда Александр I попросил у отца Феодора благословения, тот ответил: «Я монах непосвященный, я просто мужик».

Жизнь любимого учителя Льва (Наголкина), отца Феодора (Перехватова), оборвалась 7 апреля 1822 года. После этого отец Лев не пожелал более оставаться в Александро-Свирском монастыре. Его с учениками приглашали и в Площанскую пустынь, и в Оптину; к последнему варианту склонялся и сам иеромонах, отмечая: «Наши сердца наклонность туда имеют, поелику я там начало полагал и здоровье потерял». Но на деле вышло так, что монастырское начальство пять лет удерживало его в Свирской обители. Там его нашел один из главных его учеников - поручик инженерных войск Дмитрий Брянчанинов, в будущем святитель Игнатий (1807-1867). Познакомившись с отцом Львом в Александро-Невской лавре, он стал его духовным чадом и, выйдя в отставку, поступил в Свирский монастырь послушником. В составленном в 1881 году жизнеописании святителя Игнатия об этом говорилось так: «Димитрий Александрович всею душою предался отцу Леониду в духовное руководство. Эти отношения отличались искренностию, прямотою, представляли совершенное подобие древнего послушничества, которое не решалось сделать шагу без ведома или позволения наставника». Только в 1827 году отец Лев получил возможность покинуть монастырь и отправиться на богомолье в Киев. Возвращаясь оттуда, он прибыл 6 октября 1828 года в Площанскую пустынь, где в то время пребывал и его учитель белобережских времен - отец Василий (Кишкин). Нет сомнения в том, что встреча получилась радостной. Тогда отец Лев познакомился и с иеромонахом Макарием (Ивановым), недавно лишившимся своего духовника, схимонаха Афанасия. Глубоко скорбя, Макарий возносил молитвы о том, чтобы ему был послан новый учитель. И вот его молитвы были услышаны. Но в Площанской отец Лев оставался недолго, около полугода. В апреле 1829 года он прибыл в Оптину пустынь - ту самую, где 32 года назад начиналось его послушание... Ехал не один - с ним были шестеро его учеников: отец Макарий (Грузинов) и послушники Александр Сапожников, Диомид Кондратьев, Павел Тамбовцев, Георгий Васильев и Иван Николаев; позже приехали Димитрий Брянчанинов с другом Михаилом Лихачёвым. Интересно, что незадолго до отца Льва в Оптиной пустыни около года подвизался его земляк - уроженец Карачева монах Досифей (1753-1828).

В Оптину отца Льва позвали два подвижника благочестия -настоятель игумен Моисей (Путилов, 1782-1862) и его младший брат, начальник скита иеромонах Антоний (Путилов, 1795-1865) (средний брат, игумен Исаия (17861856), подвизался в Саровской пустыни). Эти братья по праву считаются целой эпохой в жизни Оптиной. Неутомимые труженики и люди высоких духовных дарований, именно преподобные Моисей и Антоний сделали Оптину пустынь настоящим «садом» русского старчества. А делать это было не так-то просто, ведь в то время само это понятие было новым и во многом неясным как для мирян, так и для монашества, и для духовного начальства. Приходилось преодолевать и косность, и невежество, а временами и откровенную клевету...

Местом жительства для новоприбывших определили Иоанно-Предтеченский скит. Его строительство началось в августе 1821 года, и в начале 1830-х он представлял собой крохотное поселение вокруг построенного в 1822-м небольшого деревянного храма Иоанна Предтечи (он сохранился по сей день), в четверти версты от самой пустыни. Несколько деревянных домиков были крыты тёсом и обнесены плетнем, да и то не со всех сторон. Между келий были недавно высажены фруктовые деревья и кустарник, на восточной стороне выкопаны два прудика. Вплотную к скиту подступал суровый хвойный лес. Это было особенное, уединенное место, предназначенное лишь для молитвы и душеполезных размышлений. Сюда не допускались женщины, да и мужчинам в скит войти можно было только с особого благословения.

Отец Леонид поселился в отдельно стоящем домике на северной стороне скита, рядом с большой, в сотню ульев, пасекой. Первым делом в домике разместили иконы -большую, написанную на холсте во весь рост икону преподобного Александра Свирского, такого же размера икону Ангела Хранителя, а между ними поместился дар схимонаха Феодора - икона Владимирской Божией Матери, которую, в свою очередь, вручил тому Паисий (Величковский) при отъезде Феодора из Нямецкого монастыря в Россию.

Глубоко почитавший отца Льва настоятель сразу же поручил новоприбывшему духовное окормление всей братии. «Отец Моисей с любовию принял старцев и водворил их в своей обители, - писал будущий архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий (Половцов, 18261904). - Он лучше других понимал высокое значение и силу их благотворной деятельности». Причем, по единодушному мнению знавших его, отец Моисей сам вполне обладал высокими духовными дарованиями, но, отчасти по глубокому смирению, отчасти по невозможности совмещать хлопотную должность настоятеля с окормлением сотен людей, поручил старчествование отцу Льву. И не прогадал. Игумен Марк (Чебыкин, 1831-1909) вспоминал, что отец Лев, «как имевший дар прозорливости, вникал во всё. В то время назначение послушаний, келий и тому подобное - всё делалось большей частью по указанию старца. Старец же решал вопрос о том, где жить новоначальному - в монастыре или в скиту. Духовное общение от этого между настоятелем и старцем не страдало. Старец заправлял не только внутренней, духовной, но и внешней стороной братства обители».

Благодаря сохранившимся описаниям мы можем без труда представить себе, каким был отец Лев в то время - выше среднего роста, тучный, с круглым бледным лицом, обрамленным небольшой бородой. Густые волнистые волосы, которые к старости сделались настоящей «львиной гривой» изжелта-седого цвета. Небольшие серые глаза смотрели на собеседника строго и проницательно. Красивые руки с длинными пальцами (на левой руке не было указательного - отец Лев лишился его во время рубки дров на Валааме). Несмотря на хромоту, старец передвигался быстрой, легкой походкой, без тени сутулости.

Главными чертами характера старца были смирение и кротость. Никто не видал его раздраженным или гневающимся, унылым или ропщущим на тяжкие обстоятельства. Недаром его учитель отец Феодор еще на Валааме называл его «смиренным львом».

Одевался отец Лев очень просто - в подрясник, рясу и мантию, сшитые из мухояра, хлопчатобумажной ткани с примесью шерсти или шелка. Для приема гостей надевал заношенный белый балахон. Питался дважды в день, за трапезой обычно беседовал с учениками, любил пошутить или рассказать занятную историю. Мог иногда выпить стакан пива, рюмку вина.

Большую часть дня отца Льва занимал прием многочисленных паломников, стремившихся в Оптину пустынь. Этот прием велся и в самой келии (причем во время разговора иеромонах мог плести поясок, который потом вручал гостю), и в других обстоятельствах, например, за заготовлением дров. Так или иначе, общение с отцом Львом запоминалось и оставалось в душе навсегда. Почти ко всем обращаясь на «ты», говоря простым, доходчивым и выразительным русским языком, он тем не менее никогда не советовал «от себя», всегда ссылаясь на Священное Писание. В зависимости от состояния собеседника отец Лев то возвышал, то понижал тон своей речи, мог даже и изменить сам голос. Иногда вставлял в свои рассуждения шутки, которые, по свидетельству его биографа схиархимандрита Агапита (Беловидова), «вполне описать и изобразить почти невозможно и, во всяком случае, неудобно». Одна из посетительниц отца Льва, смущенная таким его поведением, однажды сказала ему:

- Простите меня, батюшка, я иногда смотрю на вас как на человека святого, а иногда помысл говорит мне, что вы колдун.

В ответ на это старец с улыбкой отозвался:

- Да, должно быть, того и другого есть понемножку.

На самом деле в подобном полуюродстве заключался глубокий смысл. Ученики и гости отца Льва признавались, что с другими старцами часто не могли свободно и спокойно рассказать о смущавших помыслах, - невольно сдерживал строгий вид монахов. А простая, открытая манера общения отца Льва невольно располагала к откровенности.

Прежде всего отец Лев учил тех, кто приходил к нему, познанию себя. Призывал следить за душевными страстями, бороться с ними, добрые дела не мешать с тщеславием и человекоугодием. Особенно бичевал самолюбие, стремление покрасоваться, выглядеть ученее и благочестивее, чем есть на самом деле. Одному из учеников говорил, укоряя:

- Если бы ты был, яко апостол, простосердечен, не скрывал своих человеческих недостатков, не притворял бы себе особенного благоговения, ходил бы не лицемерствуя, - то этот путь ближайший ко спасению и привлекающий благодать Божию. Непритворство, нековарство, откровенность души - вот что приятно смиренному сердцем Господу: аще не будете яко дети, не внидете в Царство Божие.

Если приходивший к нему пытался обвинить в чемлибо другого человека и оправдать себя, отец Лев слушал не перебивая и иногда даже поддакивал. Но в конце говорил:

- Ну хорошо, значит, ты прав, а тот виноват. Значит, мы с тобой квиты, ты теперь праведный и тебе теперь до меня нет никакого дела. Иди-ка с Богом, ты теперь спасен. А меня оставь, ибо мое дело - употреблять труд и время для грешников. Иди-ка, иди со своей праведностью, а нам, грешным, не мешай.

Конфликты, возникавшие между монахами, старец всегда разрешал так, чтобы урок из происшедшего вынесли обе стороны. Так, когда только что поступивший в обитель монах обидел старого, оба пошли к отцу Льву с жалобой. Все в монастыре были уверены, что новичок получит достойный нагоняй. Но вместо этого отец Лев укорил старика:

- Не стыдно ли тебе равняться с новоначальным? Он только что пришел из мира, у него волосы еще не успели отрасти, с него и взыскивать-то строго нельзя, коли он недолжное скажет. А ты сколько лет в монастыре живешь и не научился внимать себе.

Молодой монах уже радовался, считая, что старец принял в споре его сторону. Но отец Лев, оставшись с ним наедине, строго сказал:

- Что же это ты, брат, делаешь? Только что пришел из мира, волосы у тебя не успели отрасти, а ты уже старых монахов оскорбляешь?..

Показного почтения, выказываемого ему, отец Лев не любил. Своему ученику он заметил как-то:

- Ты на лету хочешь схватить мои слова, хочешь мимоходом спастись, наскоро научиться. Потому у тебя и восторги, целование батюшкина плеча или руки. А я при отце Феодоре был к нему без фанатизма; мысленно же готов был кланяться ему в ноги с сыновним почтением.

(Слова «без фанатизма» звучат очень современно, но это было одно из любимых выражений отца Льва. «Без фанатизма» - так по разным поводам любил говорить он.) Видя откровенное, напоказ, смирение и благочестие, отец Лев неизменно называл это химерой. Когда кто-то попросил его пояснить это слово, старец ответил:

- Видал ли ты, как цветут огурцы? Есть цвет настоящий, а есть цвет без завязи, на котором не бывает огурца, то есть пустоцвет. Это и есть химера.

Быстро прославил старца дар исцеления. Обычно он помазывал посетителей елеем от иконы Владимирской Божией Матери, на бесноватых возлагал епитрахиль и читал молитву из требника. Некоторых отправлял к мощам святителя Митрофана Воронежского, причисленного к лику святых в июле 1832 года. Других поил «горькой водой», которой в день уходило по ушату и более. Одна богатая купчиха, излечившаяся благодаря «горькой воде», купила ее рецепт за 10 тысяч рублей ассигнациями.

Выяснилось, что в состав воды входили три золотника (12,7 грамма) нашатыря и три золотника сабура, которые растворялись в штофе (1,2 литра) кипятка; когда настойка остывала, в нее вливалось три золотника водки и немного елея.

Искусный врачеватель душ и тел вскоре стал известен далеко за пределами Оптиной пустыни. По единодушным свидетельствам очевидцев, в присутствии отца Льва те, кто пришел к нему со своими болями и бедами, начинали чувствовать глубокую духовную радость, внутренний мир и спокойствие. Страшные помыслы исчезали без следа. К нему ехали за советом и утешением дворяне, мещане, купцы, крестьяне, священники... Особенно любил старец принимать крестьян. Многим это казалось странным, и однажды белёвский протоиерей отец Иоанн Глаголев, увидев отца Льва окруженным простыми женщинами, заметил ему:

- Охота вам, батюшка, возиться с бабами?

- Что ж, отец Иоанн, и правда, это бы ваше дело, - ответил отец Лев. - А скажите-ка, как вы их исповедуете? Два-три слова спросите, вот и вся исповедь. Но вы бы вошли в их положение, вникнули бы в их обстоятельства, разобрали бы, что у них на душе, подали бы им полезный совет, утешили бы их в горе. Делаете ли вы это? Конечно, вам некогда долго с ними заниматься. Ну а если и мы не будем их принимать, куда же они, бедные, пойдут со своим горем?..

Обмануть людей трудно, и эту любовь, это искреннее расположение отца Льва люди, конечно же, чувствовали. О том, какой любовью отец Лев пользовался в народе, свидетельствует запись архимандрита Леонида (Кавелина, 1822-1891):

«Случилось мне однажды проезжать из Козельска в Смоленскую губернию. По дороге в уединенных деревушках поселяне, узнав, что я еду из Козельска, наперерыв спешили узнать что-нибудь об отце Леониде. На вопрос: почему вы его знаете? - они отвечали: “Помилуй, кормилец, как нам не знать отца Леонида? Да он для нас, бедных, неразумных, пуще отца родного. Мы без него были, почитай, сироты круглые”. Вот памятник, который вековечнее многих мраморов и гранитов!»

Но, конечно, основу монашеского бытия отца Льва составляла молитва. Погружаясь в нее, он подчас забывал о том, что рядом находятся другие люди, не слыхал обращенных к нему слов келейника. Большую часть дня он молился келейно, с ближайшими учениками, но вечером, после трапезы, собирал у себя всю братию. Монахи рассаживались на полу. Кто хотел читать молитвы, должен был поднять вверх руку и вызваться на чтение. Отец Лев внимательно следил за тем, чтобы чтец не гордился своим голосом или манерой, не торопился и не читал излишне медленно. Иногда он останавливал чтеца, делая замечания. Игумен Антоний (Бочков, 1803-1872) так описывал келию отца Льва: «Келья старца, от раннего утра до поздней ночи наполненная приходившими к нему за духовной помощью, представляла картину, достойную кисти художника. Старец в простой одежде, в короткой мантии, был виден из-за круга учеников своих, которые стояли перед ним на коленях, и лица их были одушевлены разными выражениями чувств. Иной приносил покаяние в таком грехе, о котором и не помыслил бы не проходивший послушания; другой со слезами и страхом признавался в неумышленном оскорблении брата. На одном лице горел стыд, что не может одолеть помыслов, от которых желал бы бежать на край света; на другом выражалась хладнокровная улыбка недоверия ко всему видимому - он пришел наряду с другими явиться только к старцу и уйти неисцеленным; но и он, страшась проницательного его взгляда и обличительного слова, потуплял очи и смягчал голос, как бы желая смягчить своего судию ложным смирением. Здесь видно было истинное послушание, готовое лобызать ноги старца; там немощной, отринутый всем миром, болезненный юноша не отходил от колен отца Леонида, как от доилицы ее питомец. Между прочими видна была седая голова воина, служившего некогда в отечественной брани и теперь ополчившегося под начальством такого искусного вождя против врагов невидимых. Здесь белелись и волосы старца, который, признавая свое неискусство в монашестве, начинал азбуку духовную, когда мир признавал его наставником. Таким-то разнообразным обществом был окружен великий старец и вождь духовный».

Благодаря примеру отца Льва, его духовному наставничеству жизнь в Оптиной пустыни в скором времени преобразилась. Поступивший в пустынь в 1830 году иеромонах Игнатий так описывал ее: «Все скитяне составляли тогда одну духовную семью. Мир и любовь царствовали в ней. Все отличались глубоким смирением. Каждый старался превзойти другого в этом отношении. Даже взглядом боялись друг друга оскорбить, испрашивая прощение при малейшем оскорблении брата. Все сохраняли безмолвие. По кельям друг к другу не ходили. Некоторые только выходили иногда для уединенных прогулок в скиту в ночное время. Новоначальных наставляли не столько словами, сколько примером своей жизни. Благой пример старших братий благодетельно действовал на них, располагая их к подражанию. На общие послушания выходили все обязательно (исключая некоторых почтенных старцев). Дрова для топлива келий собирали сами в лесу. Чай пили только по субботам, воскресным и праздничным дням, собираясь для сего у старца Леонида на пасеке. Самоваров же по кельям братия не держали. Приготовление пищи по кельям и вообще держание съестных припасов в кельях было воспрещено. О водке и табаке не было и помину. Для откровения помыслов все братия ходили ежедневно к старцу на пасеку после вечерней трапезы и у него же в келье выслушивали молитвы на сон грядущий».

Поистине идиллическая картина, но, увы, -приукрашенная. Недаром говорится, что монастыри воздвигаются молитвенным потом и слезами. Само понятие старчества, привнесенное отцом Львом в жизнь обители, было новым, мало кому известным и понятным. Даже опытные монахи не могли взять в толк, почему схимник, который, по идее, должен находиться в молитвенной тишине, постоянно окружен толпой разного народа; почему, помазывая больных женщин елеем, он крестообразно помазывает не только лоб, щеки и губы, но и гортань, и грудь. Вызывали негодование манера речи отца Льва и даже... его комплекция (то, что тучен он из-за болезни, недоброжелатели в расчет не принимали). По-видимому, ревность старожилов обители вызвала и та быстрота, с которой отец Лев был назначен общим духовником. Особенно ополчился на старца схимонах Вассиан (Гаврилов, 1767-1857), который славился в скиту своим строгим постничеством. Ел он мало, преимущественно прогнившую траву снить, спал на голой земле... Отец Лев относился к такому внешнему рвению скептически и писал ученикам о нем: «Об В-не пусть думают, как кому угодно, и ублажают его высокое жительство; но мы к оному веры не имамы и не желаем, дабы кто следовал таковой его высоте, не приносящей плода. От плод бо их, сказано, познаете их (Мф. 7, 16). А плод духовный есть: любовь, радость, мир, долготерпение, вера, кротость, воздержание и прочее. Сожалея о нем, желаем ему прийти в познание истины».

Но вместо того чтобы «прийти в познание истины», Вассиан начал засыпать епархиальное начальство доносами. В одном из них, в частности, говорилось, что во время проезда отца Льва через город Орел местные жители, от простых горожанок до дворянок, вставали перед ним на колени и кланялись в ноги. Служивший в Орле полковник Отдельного корпуса жандармов Михаил Николаевич Жемчужников заподозрил неладное - уж не сектант ли отец Лев?

В итоге отца Льва вызвал для объяснений епископ Калужский и Боровский Никанор (Клементьевский, 17871856). Прочитав вслух донесение Жемчужникова, он спросил у иеромонаха:

- Что ты скажешь на это?

- Справедливо оно, но что же мне делать с бестолковыми бабами? - был ответ. - Кланяются, как истукану; а что я не принадлежу ни к секте, ни к расколу, а чисто православный сын Христовой Церкви, в этом не сомневайтесь.

- Объясни же мне, как ты веруешь.

- Извольте, Преосвященнейший владыко, но как благословите объяснить - просто или по-киевски?

Владыка попросил «по-киевски». В ответ отец Лев прочитал Символ веры так, как это делалось в Киево-Печерской лавре - с самой низкой ноты, постепенно повышая голос. Выслушав, епископ поблагодарил отца Льва и оставил у себя в гостях на целую неделю, а провожая после гостевания, плакал...

Но в сентябре 1834 года расположенный к старцу епископ был переведен на Минскую кафедру, а в Калугу прибыл владыка Николай (Соколов, 1780-1851). Он поначалу не обращал внимания на доносы отца Вассиана, который утверждал, что «лянидовщина» (так он именовал старчество отца Льва) губит монастырь. Но мало-помалу обилие этих доносов начало его беспокоить, и в ноябре 1835-го он своим распоряжением перевел отца Льва из отдельной келии, стоявшей на пасеке, в скитскую келию.

К этому переселению отец Лев отнесся благодушно. Просто взял в руки Владимирскую икону Божией Матери и с пением «Достойно есть.» перешел в новое жилище. Остальные вещи вслед за ним перенесли расстроенные ученики. Утешая одного из них, отец Лев писал: «Я почитаю себя спокойным от сих мнимых неприятностей. Я в том уверен, что ничего не может со мной последовать, чего не попустит Бог; а когда что угодно послать Ему за грехи мои, должен принимать с покорностью, ибо от руки Его никуда не избежим». А Промысл судил новое испытание - 2 февраля 1836 года старца переселили уже из скита в саму пустынь, причем с запретом носить схиму и принимать людей. Перевели его в мезонин братского корпуса с крутой лестницей, по которой и молодым взобраться было нелегко. Но когда ученик старца, отец Александр, обратился к нему со словами сочувствия, тот весело ответил:

- Экой ты чудак, Саша-Алексаша! Ты посмотри-ка, тепло-то как! Просто покатывайся с боку на бок. А ты говоришь -неудобно. Да по мне хоть бы на колокольню поместили, только бы тепло было.

Но, видно, недоброжелателям отца Льва этого было мало. Окончательно «добить» его, по их мысли, должен был визит в Оптину митрополита Киевского и Галицкого Филарета (Амфитеатрова, 1779-1857). Главный гонитель отца Льва, отец Вассиан, 17 июня 1837 года специально отправился встречать митрополита на переправу через реку Жиздру - с тем, чтобы уже в дороге вывалить на владыку все свои жалобы. Он и окликнул митрополита, пересекающего Жиздру на плоту, прямо с берега:

- Владыка, благослови!

- Кто это?.. - Митрополит близоруко сощурился.

- Схимник Вассиан, старый твой знакомый. Помнишь?

- Помню, помню, - с ноткой неудовольствия в голосе отозвался Филарет. - Зачем же ты здесь?

- Тебя встретить, владыка, и дорогой побеседовать с тобой.

- А что ж, и вся братия здесь?

- Нет, владыка, я один.

- А что же ты, с благословения настоятеля делаешь мне исключительную встречу?

- А что мне у него благословляться? - заявил Вассиан. - Он ишшо молод.

Владыка грозно нахмурился:

- Ах ты самочинник! Ты как схимник должен быть в своей келье и там меня встречать, если буду, а не буду - должен с благословения настоятеля со мной видеться!..

Вассиан еще пытался возражать, но митрополит просто не стал его слушать - сойдя с плота, сел в экипаж и отправился в монастырь.

С владыкой Филаретом отец Лев был хорошо знаком с давних пор. Но ничем не показал этого, а скромно стоял в толпе других монахов (братии насчитывалось около двухсот человек). Благословив всех, митрополит обратился к настоятелю монастыря отцу Моисею:

- А где же старец отец Леонид? Я его не вижу.

- Да он принял ваше благословение и отправился в свою келию.

- О нет! Попросите его ко мне. Я сейчас хочу с ним видеться.

Послали за старцем. Увидев его, митрополит с улыбкой сказал:

- Ах, отец Леонид, вот где Господь благословил нам в жизни сей видеться. Слава Богу! Я счастлив, что вижу вас.

Отец Лев хотел было поклониться владыке до земли, но Филарет прервал его:

- Куда нам с тобой кланяться? Теперь не до поклонов -прошло то цветущее время...

За обедом высокий гость и старец сидели рядом и дружески беседовали. Митрополит поинтересовался, почему отец Лев не носит схимническое облачение, и, услышав от епископа Калужского Николая, что это ему запрещено, тут же попросил снять это запрещение. Затем владыка обошел монастырские келии, побывал и у Вассиана, который тут же начал рассказывать ему про губящую Оптину «лянидовщину». Но Филарет прервал его фразой «Живи спокойно да благодари Бога» и ушел.

Теплое отношение митрополита к старцу, тем не менее, не поколебало недоброжелательности, которую питал к отцу Льву епископ Николай. Уже после отъезда Филарета он напустился на старца:

- А ты, дерзкий старичишка, как осмелился занять митрополита?

- Да что же мне было делать? - смиренно отвечал отец Лев. - Ведь он сам для сего меня вызвал. Это все видели. Да и вы, святый владыко, сами видели это.

- Ну, видел!.. А ты не хотел видеть, что здесь ваш епархиальный архиерей, и при всех кощунничаешь, -продолжал свои невнятные попреки епископ.

- Будьте милостивы, Преосвященнейший владыко! Здесь не было ни места, ни времени для кощунства. Да притом же я хорошо знаю, что это великий грех.

- Замолчи, а то я тебя упрячу!

- Ваша власть.

Но, судя по всему, этот неприятный диалог все же был одним из последних явных актов недоверия владыки Николая к старцу. Еще летом 1836-го на деньги местного помещика, ученика отца Льва Алексея Ивановича Желябужского, в Оптиной построили деревянный корпус, где старцу были отведены четыре комнаты. Рядом находился дровяник, где отец Лев мог заниматься физической работой. Корпус был обнесен забором, в котором проделали ведущую в скит калитку, но поскольку прием посетителей для старца был запрещен, ее наглухо заколотили гвоздями.

Впрочем, люди всё равно шли и ехали в Оптину. Толпились у калитки, нетерпеливо привставали на цыпочки, чтобы только одним глазком увидеть старца Льва. А некоторых, особенно горячо умолявших, проводил к старцу сам настоятель обители отец Моисей. Это вызывало у людей ропот, и отец Лев после этого открывал двери для всех посетителей, приговаривая: «Если не принимать, так никого не принимать, а если принимать, так уж всех принимать». Но потом из Калуги снова приходило напоминание, что прием запрещен, и двери келии старца вновь затворялись.

Однажды настоятель увидел перед келией огромную толпу и с укоризной сказал отцу Льву:

- Как же вы принимаете народ? Ведь владыка запретил принимать.

В ответ на это старец попросил подтащить поближе лежавшего перед дверями келии калеку.

- Вот посмотрите на этого человека... Видите, как у него все члены телесные поражены? Господь наказал его за нераскаянные грехи. За все это он теперь страдает, он живой в аду. Но ему можно помочь. Господь привел его ко мне для искреннего раскаяния, чтобы я его обличил и наставил. Могу ли я его не принять? Что вы мне на это скажете?

- Но Преосвященный... - неуверенно начал было отец Моисей, но отец Лев перебил его:

- Ну так что ж? Хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же! Я к себе никого не зову, а кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу. Особенно в простонародии многие погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу презреть их вопиющие духовные нужды?

На это настоятель ничего не возразил. Молча повернулся и ушел, понимая, что в словах отца Льва - Божия правда.

Как и во время пребывания старца в скиту, время его монастырского жития было отмечено многочисленными случаями, которые подпадают под одну категорию - чудо. Эти эпизоды запечатлены в бесхитростных строках воспоминаний свидетелей. Многие из них по скромности желали остаться неизвестными, потому обозначены только инициалами - монах А., игумен П. ...

Так, однажды в обители появились необычные гости -полковник в сопровождении нескольких офицеров. Это был командир воинской части, назначенной на постой в Белгород и проходившей через Козельск, - Кульнёв. (Здесь нужно сделать небольшое пояснение. Дело в том, что в традиционной версии этого рассказа его персонаж назван генералом Николаем Кульнёвым. Однако речь идет о Якове Николаевиче Кульнёве (1797 —?), племяннике знаменитого героя Отечественной войны Якова Петровича Кульнёва, получившем генеральский чин только в 1849 году, уже после смерти отца Льва.)

Из любопытства полковник заглянул в Оптину, где ему предложили познакомиться со старцем Львом. В келии тот пригласил гостей сесть и спросил у офицера, кто он и где служил.

- Кульнёв, - назвал свою фамилию приезжий. - Я остался после отца малолетним, поступил в учебное заведение, окончил курс наук и с того времени нахожусь на службе.

- А где же ваша матушка? - поинтересовался отец Лев.

- Право, не знаю, в живых ли она находится или нет, -отвечал полковник. - Для меня это, впрочем, все равно. Старец нахмурился.

- Как так?! Хорош же вы сынок!

- А что же? - возразил полковник. - Она мне ничего не доставила, все имение раздала, потому и я потерял ее из виду.

Отец Лев покачал головой:

- Ах, полковник, полковник! Что мелешь?.. Мать тебе ничего не доставила, а всё прожила. И как это ты говоришь, что она все раздала? А вот об этом-то ты и не подумаешь, что она едва могла перенести удар лишения твоего родителя, а своего супруга; и с того времени и до настоящего стоит пред Богом, как неугасимая свеча, и как чистая жертва посвятила свою жизнь на всякое злострадание и нищету за благо своего единственного сына. Вот уже около тридцати лет она проходит такой самоотверженный подвиг. Неужели же эти ее молитвы - не наследство? У многих генералов, при всех изысканных средствах, дети не лучше прохвостов, а Яшенька и без средств, да вот полковник!

Кульнёв был глубоко потрясен этой речью. Он взглянул на иконы и... зарыдал. Заплакали и стоящие рядом офицеры. Слова старца тронули душу каждому.

- Отец мой! - произнес полковник и опустился перед иеросхимонахом на колени. - Вы оживили мой дух. Чем более я старался пренебречь именем моей матери, тем более стеснялась душа моя. Я усиливался убить веру во все святое; и если я не отчаянный, то меня удерживал авторитет, которым я во всю мою жизнь дорожу. Отец мой! Вы меня воскресили. Я теперь ясно вижу попечительность о мне Промысла Божия. Скажите же мне теперь, когда и где я могу видеть мою молитвенницу-матушку?

- Поезжай в Болхов, - отвечал старец.

Мать полковника Анастасия Степановна действительно жила в Волхове. Она уже давно приняла монашеский постриг и схиму с именем Анастасия. Приехав к ней, офицер робко попросил доложить, что ее сын Яков желает ее видеть, и услышал голос матери:

- Яшенька, Яшенька, голубчик мой! Иди сюда, я не могу встать, вот уже несколько лет нахожусь в сидячем положении...

Увидев в кресле парализованную мать, полковник упал на колени, рыдая, подполз к ней и целовал ее руки и ноги. С того времени он содержал мать до самой смерти и принял у нее родительское благословение на брак. А о словах отца Льва, преобразивших его жизнь, Кульнёв говорил так: «О, я их никогда не забуду, передам их своим детям и потомству». Умерла схимонахиня Анастасия (Кульнёва) в июне 1847 года; ее сын прислал в Волхов 200 рублей, и на эти деньги в 1853-м был расширен Всехсвятский храм Волховского Вогородичного монастыря.

В другой раз в Оптину приехал ректор духовной семинарии. Когда ему предложили встречу со старцем, он ответил: «Что я с ним, мужиком, буду говорить?» Но встреча все-таки состоялась. И первой фразой, которую произнес отец Лев, была:

- Ну, что тебе со мной, мужиком, говорить?..

Ректор был и смущен, и потрясен. А поговорив со старцем два часа, сказал так:

- Что наша ученость?.. Его ученость - трудовая, благодатная.

Один помещик хвастался тем, что как только увидит отца Льва, сразу же «поймет его насквозь». Когда он появился в келии старца, тот приставил ладонь ко лбу, словно заслоняясь от солнца, пристально посмотрел на вошедшего и произнес:

- Эка остолопина идет! Пришел, чтобы насквозь увидеть грешного Леонида. А сам, шельма, семнадцать лет не был на исповеди и у Святого Причастия!

После этих слов помещик внезапно расплакался и признался, что действительно семнадцать лет не исповедовался и не причащался.

...Из Мценска в Оптину приехала семья купца Николая Васильевича Ломакина. Его жена Екатерина Ивановна крепко пила, и как ни старался муж, отвадить ее от пьяного зелья не мог. В конце концов решили поехать к старцу.

Только увидев женщину, отец Лев произнес:

- Катя, пойдем-ка я тебя исповедую на живую ниточку.

И сразу же после исповеди болезнь женщины прошла. Вернувшись в Мценск, она не могла терпеть даже запаха вина.

Между тем невзгоды в жизни старца не прекращались. В конце 1840 года он был переведен из деревянного корпуса, выстроенного Желябужским, в другое здание, где жил на покое архимандрит Мелхиседек (Короткий, 1762-1841). Причина была все та же - непрекращающееся паломничество в Оптину людей, жаждущих видеть старца. Так как отец Мелхиседек был человеком необщительным и угрюмым, недоброжелатели, видимо, надеялись, что многолюдства по соседству с собой он не потерпит и будет жаловаться на отца Льва. Но получилось наоборот -архимандрит лишь иногда давал волю старческому ворчанию, да и то не на соседа, а на постоянно осаждавших его посетителей: мол, беспокоят старца Льва!.. А самому старцу говорил:

- Я удивляюсь вашей жизни и беспредельному вашему труду, да еще в вашей старости. Я соглашусь лучше землю копать, нежели толковать с ними, да еще так любезно, что все довольны остаются. О, да поможет вам Бог!

Ученики и последователи старца (главным среди них был Макарий (Иванов), один из героев этой книги; с 1834 года они с отцом Львом составляли своеобразный «тандем» Оптиной) шепотом передавали друг другу еще более грозные слухи - якобы старца переведут в Соловецкий монастырь или вовсе оставят под надзором в больнице

Боровского монастыря. Некоторые приступали к нему с вопросом - что же будет с нами, если вас переведут? На это отец Лев отвечал молчанием. Только отцу Макарию он как-то ответил:

- Не переведут - я здесь умру.

На это отец Макарий предложил написать письмо архимандриту Сергиевой пустыни Игнатию (Брянчанинову), хорошо знакомому отцу Льву, - попросить заступничества в Святейшем Синоде. Некоторое время отец Лев отказывался от предложения, но потом сказал:

- Пиши что хочешь - я подпишу не читая.

Отец Макарий, не мешкая, составил письмо от имени старца. Оно попало к митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету (Дроздову), который отреагировал быстро и решительно - написал в Калугу епископу Николаю о том, что «ересь предполагать в отце Леониде нет причины». И тем не менее владыка Николай так и не пересмотрел своих взглядов. На последней встрече со старцем он упрекнул его:

- Ну что, старик, тебе все неймется? Сколько тебе ни запрещай, ты все возишься с этой бестолковой толпой. Пора бы тебе это оставить. Ведь умирать пора.

- Владыко святый, уже ни к чему мне оставлять то, к чему я призван, - ответил отец Лев. - Пою Богу моему, дондеже есмь... Я и гоню их от себя палкой, как вы мне говорили, да вот не слушают! А не угодно ли вам спросить у них, зачем они ко мне обращаются? Я ведь их к себе не зову.

- Вот еще какую штуку выдумал! - рассмеялся епископ. Но, видимо, он все же почувствовал в его словах правоту, так как, выйдя от старца, разрешил ему принимать людей.

Между тем здоровье отца Льва постепенно ухудшалось. Он неопустительно участвовал в церковных службах, но каждый поход в храм превращался для него в испытание. У дверей келии его ждала толпа народа; при появлении опиравшегося на палку старца люди падали на колени, стремились поцеловать край его одеяния, взять благословение... Так недлинный путь от келии до храма занимал около получаса.

Время кончины старцу было открыто заранее. Одному офицеру, который носил вериги и приехал в Оптину просить благословения поносить их еще год, отец Лев сказал: «Через годок я буду вот где», - и показал место, где он будет похоронен (так и случилось). Иеромонаху Анатолию, приступавшему к старцу с просьбой благословить его на переезд на Афон, отец Лев ласково ответил: «Что же ты делаешь? Вот ты уйдешь на чужую сторону, а отец твой тут умрет без тебя». А одному дворянину, посетившему пустынь в 1841 году, предложил: «Поживи, если хочешь, до ноября - схоронишь меня».

За месяц до кончины отца Льва, в сентябре 1841 года, его посетил монах Парфений (Агеев, 1807-1878), афонский постриженник, в будущем основатель СпасоПреображенского Гуслицкого монастыря. Он давно мечтал увидеть старца и немедленно направился к нему в келию, а затем по свежей памяти записал произошедшее.

«И пришедши в его сени, убоялся, ово от радости ово от радости, яко сподобляюся видеть такого великого Отца, ово от мысли, что, как я недостойный явлюсь пред такого великого Старца; и долго стоя в сенях, опасался отворить дверь. Потом вышел его ученик. Аз же спросих: “можно войти к Старцу?” Он ответил: “можно”. Потом аз внидох к нему в келлию; но тамо еще более убоялся и вострепетал. Ибо почти полная келлия была людей разного звания: господ, купцов и простых; и все стоят на коленях со страхом и трепетом, как пред грозным судиею, и каждый ожидает себе ответа и наставления; и аз, такожде, позади всех, пал на колена. Старец же сидит на кроватке и плетет пояс: это было его рукоделие - плести пояски и давать посетителям за благословение. Потом Старец возгласил: “а ты, Афонский отец, почто пал на колени? Или ты хочешь, чтобы аз стал на колени?” Аз же устрашихся, что никогда мене не видал, и не знал, а в одежде аз бых простой, а назвал мене отцем Афонским. Аз же отвещах: “прости мя, отче св., Господа ради; аз повинуюсь обычаю; вижду, что все люди стоят на коленах, и аз падох на колени”. Он же паки сказал: “те люди - мирские, да еще и виновные; пусть они постоят; а ты - монах, да еще и Афонский; востани, и подойди ко мне”. Аз же, восставши, подошел к нему. Он же, благословивши мене, приказал сесть с ним на кровати, и много мене расспрашивал о св. Горе Афонской, и о иноческой уединенной жизни, и о монастырской общежительной, и о прочих Афонских уставах и обычаях; а сам руками беспрестанно плетет пояс. Аз же все подробно рассказал; он же от радости плакал и прославлял Господа Бога, что еще много у Него есть верных рабов, оставивших мир и всякое житейское попечение, и Ему, Господу своему, верою и любовию служащих и работающих. Потом начал отпускать людей, и каждому врачевал душевные и телесные болезни, телесные - молитвою, а душевные - отеческою любовию и кроткими словесами, и душеполезным наставлением, овых - строгим выговором, и даже изгнанием из келлии.

Между этими людьми стоял пред ним на коленах один господин, приехавший на поклонение в обитель и для посещения великого Старца. Старец спросил его: “а ты что хочешь от меня получить?” Тот со слезами ответил: “Желаю, Отче святый, получить от вас душеполезное наставление”. Старец же паки вопросил: “а исполнил ли ты, что я тебе прежде приказал?” Тот ответил: “нет, Отче святый, не могу того исполнить”. Старец же сказал: “зачем же ты, не исполнивши первого, пришел еще и другого просить?” Потом грозно сказал ученикам своим: “вытолкайте его вон из келлии”. И они выгнали его вон. Аз же и все тамо бывшие испугались такового строгого поступка и наказания. Но старец сам не смутился, и паки начал с кротостию беседовать с прочими, и отпускать людей. Потом един из учеников сказал: “Отче святый, на полу лежит златница”. Он же сказал: “Это господин нарочно выпустил из рук, и добре сотворил: ибо пригодится Афонскому отцу на дорогу”. И отдал мне. Это был полуимпериал.

Потом аз вопросил Старца: “Отче святый, за что вы так весьма строго поступили с господином?” Он же ответил мне: “Отец Афонский! аз знаю - с кем, как поступать: он раб Божий, и хощет спастися; но попал в одну страсть, и привык к табаку; аз же приказал ему отстать от табаку, и дал ему заповедь более никогда не употреблять его; и покуда не отстанет, не велел ему и являться ко мне. Он же, не исполнивши первой заповеди, еще и за другою пришел. Вот, любезный отец Афонский, сколько трудно из человека исторгать страсти!”

Беседующим нам привели к нему три женщины: одну больную, ума и рассудка лишившуюся, и все три плакали и просили Старца о больной помолиться. Он же надел на себя епитрахиль, и положил конец епитрахили на главу болящей и свои руки; и, прочитавши молитву, трижды главу больной перекрестил, и приказал отвести на гостиницу. Сие делал он сидя; а потому он сидел, что уже не мог встать, был болен и доживал последние свои дни. Потом приходили к нему ученики, монастырская братия, и открывали ему свою совесть и свои душевные язвы. Он же всех врачевал, и давал им наставление. Потом говорил им о своей смерти, что приближается кь нему кончина, и говорил им следующее: “Доколе вы, чада моя, не будете мудры, яко змия, и цели, яко голубие? И доколе вы будете изнемогать? И доколе вы будете учиться? Уже пора вам и самим быть мудрым и учителям, а вы сами ежедневно еще изнемогаете и падаете. Как же вы будете жить без мене? Ибо приходят ко мне последние дни, и должен я оставить вас, и отдать долг естеству своему, и отойти ко Господу моему”. Ученики же, слышавши сие, горько плакали. Потом всех отпустил, и мене такожде.

На другой день аз паки приидох к нему. Он же паки принял меня с любовию, и много со мной беседовал; потом пришли вчерашние женщины, и больная с ними, но уже не больная, а совершенно здрава; и пришли благодарить Старца. Аз же, видевши сие, удивлялся, и сказал Старцу: “Отче святый, како вы тако дерзаете творить такия дела? Вы этой славой человеческой можете погубить все свои труды и подвиги?” Он же в ответ сказал мне: “Отец Афонский! аз сие сотворил не своею властию, но это сделалось по вере приходящих, а действовала благодать Святаго Духа, данная мне при рукоположении; аз же человек грешный есмь”. Аз, слышавши сие, весьма воспользовался его благим разсуждением, верою и смирением. Потом, паки приходил вчерашний господин, и просил у Старца прощения со слезами. Он же простил, и приказал исполнять то, что приказано было прежде. Потом отпустил нас всех».

...С начала сентября 1841-го отец Лев начал сильно страдать водянкой. Его мучили сильные боли в животе и правом боку. До 15 сентября он еще ходил по келии, хотя и с трудом, а затем начал готовиться к кончине. 28 сентября старец попросил пропеть канон на исход души, что и было исполнено братией. Когда же монахи с плачем начали просить не оставлять их, отец Лев произнес:

- Дети! Если у Господа стяжу дерзновение, всех вас к себе приму. Я вас вручаю Господу. Он вам поможет течение сие скончати, только вы к Нему прибегайте. Он сохранит вас от всех искушений. А о сем не смущайтесь, что канон пропели. Может быть, еще раз шесть или семь пропоете.

Шли дни. Старец ничего не ел, только пил воду и причащался. С 6 октября он уже не мог вставать. Болезнь причиняла ему тяжкие страдания, и было слышно, как он молится:

- О Вседержителю, о Искупителю, о премилосердный Господи! Ты видишь мою болезнь. Уже не могу более терпеть - приими дух мой в мире!

За три дня до смерти келейник отца Льва, послушник Иаков, попросил у него сказать «что-либо на пользу». Старец, перекрестившись на икону, произнес:

- Благодарю Тебя, милостивый Создателю мой Господи, что я избежал тех бед и скорбей, которых ожидает грядущее время, но не знаю, избежите ли их вы.

«Я, как был в то время млад и неопытен, не спросил батюшку, какие это беды и скорби, - вспоминал Иаков. - А после его кончины и желал бы знать, до уже было поздно». Наступила суббота 11 октября 1841 года. В восьмом часу утра отец Лев приобщился Святых Таин. Вскоре в его келию вошел юродивый Василий Петрович Брагузин, который жил в 180 верстах от Оптиной и находился в духовном общении со старцем. Отец Лев попросил его молиться, чтобы Господь избавил его от вечной смерти. «Авось избавит!» - отвечал юродивый.

Около 11 часов утра присутствующие заметили, что, хотя страдания умирающего не прекратились, его лицо разгладилось и просветлело. «Ныне со мною будет милость Божия», - произнес отец Лев. Простившись с братией, он оставил подле себя одного келейника, который вскоре увидел, что старец смотрит на икону Богородицы. Иаков поспешно позвал монахов, но говорить отец Лев уже не мог. Он перекрестил учеников, осенил крестным знамением себя, еще раз взглянул на икону Божией Матери и закрыл глаза. На часах было 17.30.

Три дня тело почившего иеросхимонаха стояло в соборном храме, не источая запаха тления. Руки его были белые и теплые. Все вспомнили, что незадолго до смерти старец сказал: «Если получу милость Божию, тело мое согреется и будет теплое». С утра до ночи церковь была полна окрестным народом, который шел проститься с любимым отцом и духовным наставником.

Похоронили отца Льва рядом с соборным Введенским храмом, за южным приделом святителя Николая Чудотворца. Там же был похоронен его друг, ученик и благотворитель Алексей Иванович Желябужский, умерший совсем недавно, 11 июня. При жизни отец Лев не раз говорил ему: «Мы с тобой рядышком ляжем, бок с боком». Даже надгробные памятники им поставили одинаковые -чугунные, украшенные позолотой и обнесенные решеткой. На надгробии отца Льва была сделана надпись: «Кто есть человек, иже поживет и не узрит смерти; но блажени умирающие о Господе; ей, почиют от трудов своих. Памятник сей покрывает тело почивающего о Господе с миром иеросхимонаха Леонида (Льва), понесшего благое Христово иго в монашестве 46 лет; родом был из карачевских граждан, по фамилии Наголкин. Уснул сном смерти в надежде воскресения и жизни вечныя. Оставил о себе память в сердцах многих, получивших утешение в скорбях своих. Скончался 11 октября 1841 г.; всего жития его было 72 года. Памятник сей воздвигнули усердие и любовь к нему».

Весть о смерти отца Льва болью отозвалась в сердцах всех знавших и любивших его людей. Любимый ученик и преемник его по старчеству Макарий (Иванов) писал: «Нельзя сомневаться, чтобы он не удостоился получить милость от Господа и верно будет ходатайствовать о нас, грешных, странствующих в юдоли сей плачевной и боримых страстьми душевными и телесными». Настоятель Оптиной, отец Моисей, писал: «Какие я получаю известия из девичьих монастырей! Что там было по получении писем о кончине его! Плач и рыдание и вопль мног.

В Севске учредили неусыпаемую Псалтирь до 40 дней и думали, что только некоторые приверженные будут читать, но вместо того все наперерыв бегут почтить память его славословием Божиим и молением о нем, - до двухсот человек произвольно читают. Тверская игумения пишет, что не осушает слез... Из Борисовки пишет М. Т., что всех расположенных к батюшке огорчило до зела известие о кончине его; только что-то всех надежда одушевляет об обретении им вечного блаженства, и сим разгоняется мрак печали».

После смерти отца Льва переменили мнение о нем многие его гонители. Так, схимонах Вассиан, когда-то мечтавший искоренить «лянидовщину», начал называть отца Льва «мудрецом», а епископ Калужский и Боровский Николай в 1843 году сожалел, что не ценил старца при жизни и верил нелепым слухам о нем. «И я человек, и потому мог ошибаться, поверив тому, что некоторые говорили», -признавался епископ.

...Бурный ХХ век стал самым трагическим столетием в долгой истории Введенской Оптиной пустыни. Она пала одной из первых жертв советской власти - была закрыта уже 23 января 1918 года. Вернули Церкви монастырь только во время «перестройки», 17 ноября 1987-го. За минувшие годы его территория изменилась непоправимо - были снесены намоленные храмы; те постройки, что уцелели, неоднократно перестраивались под разные нужды. Исчезло с лица земли и монастырское кладбище, в том числе и надгробие отца Льва (Наголкина)...

Канонизация старца Льва как местночтимого святого произошла 26 июля 1996 года. Два года спустя, 7 июля 1998-го, начались работы по поиску его мощей (одновременно искали и мощи его преемников по старчеству). Однако в предполагаемой могиле старца обнаружились останки И. В. Киреевского. Подлинную могилу обнаружили 9 июля. Мощи переложили в дубовый ковчег и перенесли в заново отстроенный Введенский храм обители. Экспертиза показала, что обретенные мощи принадлежат отцу Льву (Наголкину). Заключение комиссии гласило: «Первый погребенный, по-видимому, отличался при жизни большой физической силой. В пользу испытанных им серьезных физических нагрузок говорят следы гипертрофированного развития костной ткани в местах прикрепления мышц. <...> Результаты обследования останков, погребенных в Оптиной Пустыни, и сопоставления с фотографическими изображениями оптинских старцев свидетельствуют в пользу того, что останки первого погребенного принадлежат старцу Льву».

21 октября 1998 года в Оптину прибыл Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. В день памяти преподобного Амвросия Оптинского, 23 октября, он совершил освящение Введенского храма-усыпальницы и переложил обретенные мощи преподобных в приготовленные гранитные раки. Обитель полнилась многочисленными гостями и паломниками. Так мощи отца Льва (Наголкина) обрели последнее пристанище. А 14 августа 2000 года отец Лев вместе с другими Оптинскими старцами был прославлен в лике преподобных для общецерковного почитания. День его кончины, 24 октября (по новому стилю), отныне считается днем памяти всех Оптинских преподобных...

Зачинатель Оптинского старчества, преподобный Лев Оптинский остался в истории Православия поистине как «смиренный лев». Только ему было свойственно сочетание огромной физической силы и духовной мощи, поистине народной простоты и высокой образованности, благодушествующего смирения и прозорливости. Это был настоящий духовный светоч, ярко осветивший Россию первой половины XIX столетия, - и продолжающий светить нам и сегодня .

Наставления преподобного Льва Оптинского

Осуждение есть, когда ты, видя или зная грехи, или порок брата твоего, говоришь от сердца: «Он, по моему мнению, достоин или муки, или казни, или болезни». Тогда ты становишься якобы судия ближнего, и хощешь воссесть на престол единого Судии - Христа; потому за гордое безумие твое ты и применяешься ко антихристу. Мне очень не нравится в тебе то, что ты находишь причиною своих скорбей других людей, а не себя. Это сильное ослепление происходит от гордости, и потому ты не находишь утешения и печали твои бывают безотрадные.

Старайся хранить свои чувства, а особливо зрение и продолжай свое безропотно терпение со благодарением при находящих неприятностях. Когда с помощью Божиею будешь стараться благодушно переносить находящее искушение и будешь приписывать все оное своим грехам, а при получении в сердце скорбей «молиться, по заповеди Господней, за творящих вам напасть» (Мф., V, 44), -тогда явственно ощутишь в сердце своем радость и утешение неизреченное, мир помыслов, любовь к Богу и ко всем, не токмо живущим с тобою, но и прочим.

Сила нашего покаяния состоит не в количестве, но качестве и сокрушении сердечном.

Ты описываешь в письме своем свои скорби, - но одна ли ты из смертных только скорби имеешь? Никто их не избежит, но только не в одно время и не равною мерою. А все посылает Бог по мере нашего устроения: гордые больше оные ощущают, а смиренные удобнее переносят, потому что в чувстве сердца считают себя того достойными и никого не обвиняют, а только себя.

На карте современной Калуги улица Железняки - не из центральных, но и не самая окраинная. В этом необычном названии запечатлено имя давно исчезнувшей деревни Железники, когда-то примыкавшей к городу. В конце XVIII столетия деревней этой владела дворянская семья Ивановых - коллежский асессор (гражданский чин, равный армейскому майору) Николай Михайлович и его супруга Елизавета Алексеевна, урожденная Емельянова. Они были приписаны к потомственному дворянству Орловской губернии, их родовое поместье там и размещалось, но жила семья в своей калужской деревне. Там, в Железниках, 20 ноября 1788 года родился у них первенец - сын Михаил, получивший имя в честь святого князя Михаила Тверского. Железники стояли в красивейшем месте. Окруженный садом дом Ивановых - на окраине деревни, тянущейся по правому высокому берегу речки Яченки, притока Оки. Прямо напротив высились выглядывающие из куп зелени белые строения Свято-Лаврентьева монастыря, основанного в XVI веке и известного в русской истории: там был убит Лжедмитрий II. Вероятно, именно настоятель монастыря архимандрит Феофан (Некрасов? - 1817) стал восприемником от купели Миши Иванова. Уже в старости иеросхимонах Макарий вспоминал, как в младенчестве, увидев в алтаре отца Феофана, которого очень любил и почитал, бегом бросился к нему прямо через открытые Царские врата... Рос мальчик тихим, добрым и послушным. «Ему присущи были всегда набожность, благочестие, целомудрие, кротость и нравственная чистота, - вспоминал его двоюродный брат Алексей Передельский. - Он большею частию уклонялся от наших детских игр и забав, а вместо того любил заниматься чтением и рукоделием -разумею детские клеения из картона домиков, вырезывание разных фигур - или что-нибудь выпиливал». А мать, наблюдая за ним, говорила:

- Сердцем моим чую, что из него выйдет что-то необыкновенное.

Кроме Михаила, в семье родилось еще четверо детей -Алексей, Павел, Петр и Варвара. Семейное счастье омрачалось частыми болезнями Елизаветы Алексеевны, и в 1794-м Ивановы были вынуждены перебраться в Москву, поближе к хорошим врачам. Но это не помогло - в январе 1797 года Елизавета Алексеевна скончалась. Николай Михайлович с детьми переехал в родовое орловское имение (дочь Варю, которой было всего несколько месяцев, временно отдали родной тетке), а вскоре - в небольшой город Карачев. Его название уже встречалось на страницах этой книги - именно в Карачеве родились старцы Феодор (Перехватов, в 1756 году) и Лев (Наголкин, в 1768-м).

В Карачеве жила родная сестра Николая Михайловича Иванова, Дарья Михайловна, в замужестве Передельская. Там Михаил окончил городское приходское училище, а в 1802 году поступил на службу бухгалтером в Льговское уездное казначейство; одновременно там служили его родной брат Алексей и двоюродный Алексей Передельский. Несмотря на то, что место было ответственным, а служба -непростой, четырнадцатилетний бухгалтер вполне справлялся с обязанностями, в 1805-м был переведен в Курск и получил первый классный чин - коллежского регистратора (равен армейскому прапорщику)... Казалось бы, ничем внешне не примечательная биография юного провинциального чиновника. Но уже тогда знавшие Михаила Иванова примечали в нем черты, отличавшие его от других людей. Его двоюродный брат так вспоминал о нем: «Он не чуждался светских пристойных удовольствий, но и не оказывал к ним особой склонности. Любил музыку и довольно хорошо играл на скрипке. Любил также пение. Голос у него был хотя слабый, но этот недостаток восполняло его знание и понятие о музыке».

Можно предположить, что уже тогда, в юности, в характере Михаила Иванова ярко проявилась и такая черта, как любовь ко всему родному, русскому. Учитывая, что в начале XIX столетия для потомственного дворянина нормой считалось именно образование с европейским уклоном, это могло показаться странным. С годами взгляды не переменились. «Распространение французского языка много повредило нашему отечеству; юноши и девицы, мущины и дамы все с жадностью читают то, что не пользует, а вредит их, “чешеми слухом” по слову Апостола (2 Тим. 4, з). <...> Дух наших мнимо-образованных соотечественников согласен с европейскими мнениями и нравами: то будет ли им любима наша матушка святая Русь? Дай Бог, чтобы восторжествовало Православие! Вкоренившаяся до безумия безмерная роскошь и утонченность во всем, которые нахлынули к нам вместе с учителями западными: модами, поварами, гастрономами, кондитерами и магазинами их; всякий старается подражать в этом богатому, а чтобы успевать в этом, надобно изобретать средства недозволенные <...> Мы не сильны сами собою исцелить сии язвы, но надобно просить у Господа помощи». Так писал уже маститый, известный всей России старец - Макарий (Иванов).

17 марта 1806 года ушел из жизни отец семейства Ивановых, Николай Михайлович. В наследство сыновьям перешло фамильное имение Щепятино (ныне деревня Брасовского района Брянской области; с 2008 года жителей там нет). На семейном совете наследники решили не продавать Щепятино по частям, а поручить заниматься им старшему, Михаилу. И хотя тот не чувствовал в себе никакой «хозяйственной» жилки, решение было воспринято им как послушание - в 1808-м он вышел в отставку чином губернского секретаря (аналог армейского подпоручика) и начал жизнь помещика. Правда, получалось это у него плохо - надзора за крестьянами не было, наказывать виновных за проступки молодой барин не собирался... Когда крестьяне украли с помещичьего поля гречиху, «Михаил Николаевич призвал их к себе и долго уговаривал и вразумлял словами Божественного Писания, а мы, домашние, втихомолку смеялись над ним. Но, к удивлению и стыду нашему, увещание кончилось тем, что виновные упали пред Михаилом Николаевичем на колени, сознались чистосердечно в своем проступке, просили прощения и, конечно, были прощены». Если же крестьяне приходили к барину просить семян, то никогда не встречали отказа. На упреки домашних Михаил отвечал:

- Как же я скажу, что нет, когда я имею? Воля ваша, а я этого не могу сделать. Я вам говорю, что, испытавши себя, вижу, что не могу быть хозяином.

Неудачей окончилась и попытка братьев женить Михаила на какой-нибудь достойной девице. Не предупредив его, они поехали свататься к родителям одной милой и скромной девушки, но получили уклончивый ответ ее родителей: «Так скоро нельзя, надобно подумать, ближе ознакомиться». Узнав об этом, Михаил радостно воскликнул:

- Слава Богу! Сказали: надо подумать. Пусть думают. Я не мог отговориться, сделал послушание братьям, но теперь никто меня не уговорит.

Вскоре после этого молодой помещик отправился на Коренную ярмарку, где накупил себе книг духовного содержания. За их чтением он засиживался до глубокой ночи, тем более что с юности страдал бессонницей. В перерывах уходил в столярную мастерскую и долгие часы проводил за верстаком. А 6 октября 1810 года отправился в паломничество в ближайший к Щепятину (всего сорок верст) монастырь - Площанскую пустынь, откуда... уже не вернулся.

Было ли решение остаться в монастыре спонтанным? Вряд ли. Монастырская обстановка была знакома и близка Михаилу с детства - ведь его родной дом стоял напротив монастыря. Неудачные попытки встроиться в мир (быт помещика, женитьба) показали, что его путь - иной (ведь и само слово «инок», синоним слова «монах», родственно слову «иной»). Чтение духовных книг, физический труд были явными приготовлениями к важному шагу. И неудивительно, что с первых же дней пребывания в пустыни Михаил не различал, где он, «на земле или на небе; и все монашествующие казались мне яко Ангелы Божии». 16 ноября 1810 года он был определен в число послушников, а 24 декабря настоятель отец Иоанникий постриг его в рясофор с именем Мелхиседек, после чего новопоставленный монах приступил к исполнению послушания письмоводителя.

В то время насельниками Площанской пустыни были пятьдесят человек. Монастырь не мог похвалиться богатством: рясы в заплатах, лапти вместо сапог («впрочем, мне, как дворянчику, давали не грубые лапти, а род башмаков из лык же, но аккуратной работы, называемых бахирями», - вспоминал отец Макарий впоследствии). Порядки в обители царили строгие - неопустительное посещение служб, посты, строгое исполнение послушаний. Но одновременно не практиковалось откровение помыслов духовнику, не уделялось внимания борьбе со страстями -гневом, гордостью, тщеславием, лицемерием, ложью. Такая картина была характерна для многих монастырей конца XVIII - начала XIX столетия. Духовный наставник молодого монаха, отец Иона, тоже делал упор на внешнее -обучение монастырскому уставу, пению по нотам и т. п. Но отец Мелхиседек понимал, что ему этого мало, и усердно молился о том, чтобы Господь послал ему умудренного опытом наставника. Вскоре эти молитвы были услышаны.

7 марта 1815 года отец Мелхиседек был пострижен в мантию с наречением нового имени - Макарий, в честь преподобного Макария Великого. Через пять дней состоялась иеродиаконская хиротония, которую провел епископ Орловский и Севский Досифей (пятнадцатью годами раньше он рукополагал в иеромонахи отца Василия (Кишкина)), с июня отец Макарий стал ризничим обители. А в декабре того же года в Площанской пустыни появился настоящий старец - схимонах Афанасий (Захаров), бывший ротмистр гусарского полка, ученик Паисия (Величковского). Приехал ненадолго, но в апреле 1817-го вернулся - уже навсегда. Это и был тот самый Учитель, появления которого жаждала душа иеродиакона Макария. Образец кротости, милости и смирения, отец Афанасий стал тем очагом, у которого согревалась вся Площанская братия. Опираясь на палку (хромал из-за сломанной ноги), он никогда не садился во время служб, чтеца слушал внимательно и задумчиво и часто восклицал при этом: «О слово, исполненное великой пользы! Надобно бы его записать», - как будто слышал чтение впервые. Советы монахам давал со слезами, да так, что плакать о своем недостоинстве начинали и слушавшие. Но самое главное -в его келии хранился бесценный рукописный архив: копии всех трудов Паисия (Величковского), лично выправленные Паисием переводы писаний преподобного Макария Великого, святых Иоанна Лествичника, Варсонофия, Фалассия, Симеона Нового Богослова, переведенные им самим огласительные слова Феодора Студита, Григория Паламы и др. Нечего и говорить о том, каким внимательным читателем всех этих трудов был отец Макарий...

27 мая 1817 года владыка Досифей рукоположил 26-летнего отца Макария во иеромонаха. В следующем году настоятелем Площанской пустыни был назначен ученик старца Василия (Кишкина) - иеромонах Серафим (Веденисов), при котором число братии достигло ста человек. В 1826-м он скончался, но иеромонах Маркеллин (Патрикеев) стал его достойным преемником. А в 1827-м в пустыни поселился и сам старец Василий. Учитывая, что в октябре 1828-го в обитель на полгода прибыл также старец Лев (Наголкин), в Площанской собрался в это время настоящий «цветник» русского старчества. Великие старцы старших поколений быстро оценили духовные дарования молодого иеромонаха Макария. Он стал духовником отца Василия, но особенно близкие отношения у него возникли с отцом Львом, который заменил иеромонаху наставника -скончавшегося в октябре 1825-го Афанасия (Захарова), и стал его духовным отцом.

Во время пребывания в пустыни отец Макарий несколько раз выбирался в паломнические странствия. Дважды, в 1814 и 1819 годах, посещал Киев, причем ходил туда пешком, в убогой одежде, с посохом странника. На обратном пути навещал Глинскую пустынь, где общался с ее строителем игуменом Филаретом (Данилевским). В 1824-м, во время поездки в Ростов на поклонение мощам святителя Димитрия Ростовского, он впервые посетил Оптину пустынь, с которой затем будет связана вся его жизнь. Но до этого было еще далеко. Нагрузка в Площанской пустыни прибавлялась - с 10 июня 1826-го отец Макарий был благочинным, с января 1827-го - духовником Севского Троицкого монастыря, летом 1831-го стал членом комитета по постройке в Севске училищного корпуса, а осенью того же года сопровождал епископа Орловского и Севского Никодима (Быстрицкого, 1786-1839) в Петербург в качестве эконома и казначея. Кстати, этот выбор косвенно подтверждает достоинства отца Макария, так как владыка Никодим был известен своей строгостью, чтобы не сказать придирчивостью, и привечал только очень способных людей.

По пути в Петербург отец Макарий посетил в Оптиной старца Льва, и между ними завязалась переписка. Из нее следует, что послушания сильно тяготили иеромонаха. «Вижу себя весьма неспособна к распоряжению по части экономической, - делился он мыслями со старцем, - и что будет далее со мною, не знаю; но будет воля Божия! Пошел сюда я не по своей воле и не ради почести или других видов, но единственно за послушание». 2 июня 1831 года он писал: «Лишение мест пустынных, образа жизни и чина монастырского наносит томность и унылость». Отец Лев утешал духовного сына, на что отец Макарий отвечал: «Вы, батюшка, от преизбытка преизливающейся в Вас отеческой любви утешаете меня, не видя вполне худого моего устроения. <...> Вы изволите писать, что я не по собственному предложению здесь нахожусь. Это действительно так, а за послушание. Но сего последнего вижу себя не исполняющим, а много прекословящим и отрицающася, почитая оное для себя невместным, и не терплю со смирением укоризны. <...> Я должен всегда находить в себе вину, а этого нет».

Обилие хлопот, неблизкое по духу послушание, обстановка огромного города, в котором предстояло прожить около года, и, конечно, переписка со старцем Львом - все это укрепляло отца Макария в желании испросить себе перевод в тихую Оптину пустынь, где подвизался его наставник. В ноябре 1832-го, возвращаясь из Петербурга, он заехал в пустынь и подал прошение настоятелю Моисею (Путилову) о принятии его в Иоанно-Предтеченский скит. Но дело оказалось небыстрым: ход прошению дали только в марте следующего года. Тем временем кандидатура отца Макария уже начала рассматриваться на должность строителя Площанской пустыни. В душе не желая этого, но покорный воле Господа, иеромонах писал отцу Льву: «Имею истинное желание быть при ногу Вашею, прочее оставляя на волю Всеведущего Бога. Ежели это случится (назначение на должность. - В. Б.), то, верно, за мое недостоинство, в наказание меня». Но все кончилось благополучно -14 января 1834 года пришел наконец указ о перемещении иеромонаха Макария из Площанской пустыни в Оптину. Сам он писал об этом так: «Я переселился оттуда хотя и по своей воле, но не сильно того требуя, и предавшись Промыслу Божию, и желаю воспользовать душу мою через батюшку отца Леонида и, благодаря Бога, доволен здешнею жизнию; а как дальше будет, одному Богу известно». Теплые чувства к своей первой обители старец сохранил навсегда. «Я сам ее очень люблю, - писал он в 1843 году. -Да как и не любить, 23 года проведши?»

...5 февраля 1834 года 45-летний иеромонах Макарий (Иванов) прибыл в Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни. Вне сомнения, он был счастлив - ведь теперь его любимый наставник, отец Лев, был рядом с ним. Правда, два года спустя отца Льва перевели из скита в саму пустынь (расстояние между ними составляло четверть версты), но они всё равно продолжали ежедневно видеться. И составляли в эти годы как бы неразрывное целое. Если отца Макария о чем-то спрашивали, он выяснял, что сказал по этому поводу старец; так же поступал и отец Лев. А письма, которые отец Лев писал своим духовным чадам, составлял от его имени отец Макарий. «Бывало, сидят они, как Ангелы Божии, рядом, а мы стоим пред ними на коленях и двум открываем свои души, как бы одному, - вспоминала игумения Павлина. - И никогда не разделяли их и не делали между ними никакого различия. Поистине в них бе сердце и душа едина». Иногда отец Лев публично смирял отца Макария - конечно, не потому, что тот вел себя неподобающим образом, а в назидание другим. «Ах ты, дворянинишко, такой-сякой!» - мог он напуститься на ученика. Такие показательные разносы всегда принимались отцом Макарием с полным смирением. На самом же деле отец Лев прекрасно знал цену своему ученику, глубоко любил и почитал его и как-то, в ответ на просьбу охарактеризовать начальствующих лиц монастыря, кратко заметил: «Отец Моисей и отец Антоний - великие люди, а Макарий - свят».

Достоинства отца Макария были быстро оценены в Оптиной. С 1836 года он был духовником пустыни, с 30 ноября 1839 года - скитоначальником. На этой должности он проводил в последний путь любимого учителя, старца Льва. После его смерти в 1841-м именно отец Макарий считался главным духовным столпом Оптиной пустыни, ее светочем.

Жил отец Макарий там же, где и все другие скитоначальники, - в корпусе слева от Святых ворот, где занимал южную половину. Она состояла из двух комнат -приемной и жилой. Келия старца была 4,2 метра в длину и 3,1 метр в ширину, с одним окошком, занавешенным зеленой шторой. Перед окном - белый деревянный стол, обитый старой вытертой клеенкой. Стол всегда был завален письмами - прочитанными и еще не прочитанными, книгами и духовными журналами: «Христианским чтением», «Православным собеседником», «Православным обозрением» и многими другими. Там же стояли чернильница и деревянная песочница, искусно выточенная самим старцем (мелким песком в то время посыпали для просушки только что сделанную чернилами запись). У стола стояло кресло с овальной спинкой. В углу - большой келейный иконостас, где особенно почетное место занимала икона Владимирской Божией Матери. Там же -многочисленные подаренные старцу иконы и кресты, аналой, на котором лежала Псалтирь, а по сторонам -Евангелие и Апостол. К западной стене приткнулась узкая деревянная кровать, в головах которой помещались распятие и образ Пастыря Доброго. Над самой же кроватью висели портреты, а начиная с 1850-х годов - и фотографии дорогих старцу людей. Так, в келии можно было увидеть изображения братьев архимандрита Моисея и игумена Антония, святителя Тихона Задонского, схимонаха Афанасия (Захарова), схимонаха Феодора (Перехватова), старца Льва (Наголкина).

Вставал старец около двух часов ночи и сам будил своих келейников к утреннему правилу. В шесть утра читал богослужебные часы с изобразительными, после чего выпивал две чашки чаю и начинал писать письма или читать (для этих занятий он пользовался очками в стальной оправе). Одновременно шел прием пришедших к нему людей. Колокольчик звонил почти беспрерывно, и отец Макарий, отложив книгу или письмо, выходил на крыльцо к тем, кто ждал его благословения или мудрого слова. Там он принимал женщин (уже в конце его жизни, в 1860-м, для приема посетительниц была сделана специальная пристройка, которую называли хибаркой); мужчины сами заходили в келию. Об этом можно было узнать по пронзительному скрипу несмазанных петель двери. Когда келейники, которым надоел постоянный визг петель, смазали их и дверь перестала скрипеть, старец встревожился: «Кто испортил мою дверь?!» Пришлось снимать ее с петель и тщательно вытирать масло, чтобы дверь скрипела по-прежнему... «Изумительно было спокойствие старца в минуты его наставнической деятельности! - вспоминал оптинский инок отец Евфимий. - Он с одинаковым терпением выслушивал нелепое суеверие и безумное вольнодумство, бессмысленную жалобу крестьянской женщины и замысловатую пытливость эмансипированной барыни, бесхитростный рассказ простолюдина и хитросплетенную фразу: ничто не могло возмутить его христианского терпения, его полного духовного спокойствия - все было покорено им в себе глубочайшему смирению. Это был истинный учитель нравственного богословия и духовного делания. Не цветисты были поучения его, но в них слышался дух, чувствовалась теплота; размягчалось самое ожесточенное сердце».

В одиннадцать часов отец Макарий шел на трапезу, после чего отдыхал с полчаса и снова начинал прием. Иногда занимался в токарной, переплетной или футлярной мастерской (этими ремеслами он владел великолепно). Через час-два шел в монастырскую гостиницу, где его благословения и наставлений ожидали десятки, а иногда и сотни людей, после чего слушал краткое молитвенное правило и до вечерней трапезы принимал оптинских братий, пришедших для откровения помыслов. После трапезы (щи и кашу в глиняных горшках ему приносили в келию) слушал вечернее правило вместе с келейниками и ближайшими учениками, а затем отходил к недолгому сну. В келии отец Макарий носил белый холщовый балахон, заношенный и покрытый заплатами, и вязаную черную шапочку. В храм ходил, как и все оптинские монахи, в простой мантии, летом надевал поверх подрясника рясу, зимой набрасывал на одно плечо легкую темно-зеленую шубу, обувался в грубые башмаки на босу ногу.

Внешность отца Макария современники описывали как «неправильную» и даже «вовсе некрасивую». На сохранившихся портретах и фотографии - простое, суровое морщинистое лицо с крупным крючковатым носом, строго нахмуренными бровями и как бы недовольно поджатыми губами... Но одновременно это самое лицо «сияло какой-то неземной красотой». Стройный и подвижный, старец отличался большой живостью характера и не любил в других вялости и медлительности. Говорил он также быстро, причем страдал некоторым речевым недостатком -от чрезмерной скорости произношения слов его язык иногда заплетался (по этой причине он не участвовал в монастырских церковных службах, ведь на них нужно было четко и внятно помянуть всех членов Императорской фамилии). Крепким здоровьем не отличался - к мучившей с юности бессоннице прибавилась сильная одышка, по-видимому, астматического происхождения. А вот простуд батюшка не боялся: когда зимой в его башмаки набивался снег, он совершенно спокойно, не торопясь, вытряхивал его.

Словно по контрасту с суровой внешностью, характер отца Макария был мягким, добрым, смиренным. Никто никогда не видел его раздраженным, если его отвлекали в краткие минуты отдыха. Несмотря на то, что буквально с первых же лет его пребывания в пустыни к нему не иссякал поток посетителей, он никогда не считал себя достойным подобного почитания. «Мне-то горе, бедному! - писал он. -О людях рассуждаю, а сам низлежу во всех злых; и гордости не чужд. Принимаю от подобных себе слепцов ублажение на свое осуждение. А ежели бы Вам открыть глаза, и видели бы хотя часть некую моих злых деяний, то воззрети бы не восхотели на такое чудовище». Искренне горевал, если кто-то из его подопечных не выдерживал искушений, и винил в этом себя. Так, когда молодой офицер П. А. Жерве, поступивший в монастырь послушником, перешел на жительство из скита в саму обитель, старец писал: «Петр Александр <ович> Жерве из одной крайности мнимой высоты жительства перешел в другую, низшую; оставил скит, вышел в монастырь, стал жить порассеянней. Очень жаль его бедного; вот мое искусство в окормлении! А слепцы все слепцы, <но> мнятся нечто быти. Горе мне!» Если кто-то отзывался о старце плохо, он радовался и говорил: «Слава Богу, он один только и уразумел обо мне правильно». А похвалы себе считал клеветой и расстраивался, если слышал их.

Одним из главных его душевных качеств была любовь к ближнему. Он трогательно ухаживал за больными монахами, многих снабжал деньгами и вещами, причем всегда старался скрыть свое благодеяние от посторонних глаз. Иеросхимонах Савватий (Нехорошев) вспоминал: «Около скита в это время стояла какая-то бедная девочка с набранной ею для продажи земляникой. Вдруг выходит из скита батюшка Макарий. Завидев у бедной ягоды, он начинает с нею торговаться: “Что просишь? Что просишь?” Та говорит: “Гривенчик пожалуйте, батюшка”. Но батюшка, заметив, что неподалеку от него я тут нахожусь, чтобы скрыть свое добродеяние от меня, отвечает: “Дорого, дорого! Пятак, бери пятак! Больше не дам, больше не дам!” А сам сует ей в руку рубль серебряный».

Иногда, впрочем, он мог преподать близким урок смирения. Однажды, когда из цветущего в скиту плодового сада начали пропадать соловьи (на них охотились кошки), духовный сын батюшки, послушник Павел Покровский (впоследствии иеросхимонах Платон), пришел к нему с необычной просьбой:

- Благословите, батюшка, побить кошек!

Известный своей любовью к котам, старец нахмурился:

- За что их побить?

- Да как же, они всех соловьев поели.

- Ну так что же? Это их естественное свойство! - И начал выгонять послушника из келии: - Ах ты, такой-сякой, что удумал!..

И мало того что вытолкал вон, так еще и надавал подзатыльников. Оскорбившись, Павел решил про себя покинуть монастырь. Но через три дня старец сам пришел к нему со словами раскаяния:

- Павел, ты обиделся на меня? Обиделся?.. Ну, прости. - И поклонился молодому человеку в ноги.

«Это глубочайшее смирение великого старца, имя которого в свое время славно было не только по всей России, но и за пределами ее, поразило меня до глубины души, -вспоминал отец Платон. - Весь в слезах, мгновенно я сам бросился старцу в ноги, прося простить меня». А отец Макарий тихо сказал:

- Что же ты уж и от меня-то ничего не хочешь понести? И если от меня не терпишь, то от кого же возможешь потерпеть что-либо? Терпеть скорби необходимо, душевные потрясения необходимы нам для нашего же спасения...

В другой раз отец Макарий вразумил послушника Алексея Зерцалова (впоследствии Оптинского старца архимандрита Анатолия, 1824-1894). Летом 1856 года, пообщавшись с архимандритом Игнатием (Брянчаниновым), тот поспешил поделиться со старцем своей радостью, тем более что Игнатий очень хвалил его и даже сравнил с Иосифом Прекрасным.

- Я сейчас от петербургского архимандрита! Что он мне сказал, батюшка! Что я Иосиф Прекрасный, что он очень рад меня видеть и утешается мной.

Но старец на полуслове прервал этот поток:

- Да как же ты смеешь так думать? А? Да ты. - и замахнулся палкой.

Присутствующие замерли, ожидая, что сейчас отец Макарий обрушит свою трость на голову провинившегося. Но старец вместо этого сказал:

- Смотрите-ка, какой большой! Ну-ка, ну-ка, давай смеряем... - И, подойдя к Алексею вплотную, начал палкой «измерять» его немалый рост, а сам зашептал в ухо: - Ну не дурак ли ты? Ведь архимандрит - вельможа петербургский. Он день и ночь со знатью, да и с какою знатью-то! Там похвала необходима, он привык хвалить. А ты уж и в самом деле думал, что ты великий человек? Ты длинный человек, вот и всё тут. Плюнь. Забудь всё это. Ступай, Бог тебя благословит.

Конечно, такие случаи глубоко западали в душу того, чьи грехи старец обличил, и способствовали самосовершенствованию.

Каждому своему духовному ученику отец Макарий советовал в свободное от послушаний время читать в келии труды Святых Отцов, особенно выделяя книгу поучений преподобного аввы Дорофея - «монашескую азбуку», как он называл ее. Следил за тем, чтобы никто из братии не был праздным, говаривая: «Монах, занятый делом, борется с одним бесом, а праздный - с многими». Наблюдал, чтобы братия поддерживала между собой мирные и теплые отношения. Его строгая и ласковая опека привела к тому, что Оптина пустынь вступила в период своего расцвета, «золотого века», когда монашествующие представляли собой единую семью.

В качестве скитоначальника отец Макарий усердно заботился об устройстве Иоанно-Предтеченского скита. От его внимания не ускользало ничего - ни нарушенный порядок в ризнице, ни ошибка чтеца во время чтения, ни состояние парников с огурцами. При нем украшался Иоанно-Предтеченский храм, была возведена ограда на каменном основании, трапезная, братский корпус с библиотекой, а позже, в 1857-1858 годах, построены новые каменные врата с колокольней. Сам же скит имел вид цветущего сада - всюду георгины, жасмин, пионы, левкои, маргаритки; из деревьев - яблони, вишни. Особо заботился он о состоянии окружавшего со всех сторон скит леса и в 1849 году, после бури, повалившей много старых деревьев, сам сажал молодые кедры, из которых со временем образовалась целая роща. «Человек получает в лесу себе успокоение и душевную пользу, - писал отец Макарий. - Один вид присно зеленых хвойных деревьев нашей родины веселит зрение, служа символом надежды на жизнь присносущную». Любил он и зверей, и птиц: «У меня бывает всякий день много гостей пернатых. К окну приделана полочка, и сыплем зерен разных. Прилетают разного рода пташки: синички, воробьи, иванчики (серые дятлы. - В. Б.), сойки и другие. И всякая своим манером кормится. Естественная наука в натуре, и видна Творческая сила и премудрость».

...Слава о духовно могучем старце быстро распространилась и за пределы Оптиной. Множество паломников ехали в пустынь лишь затем, чтобы увидеть старца и взять у него благословение, а уж поговорить с ним считали за великое счастье. Конечно, прежде всего изумлял и приводил в трепет дар прозорливости, присущий отцу Макарию. Многочисленные примеры этой прозорливости запечатлели мемуаристы. Так, однажды к старцу приехал брат оптинского монаха, в будущем архиепископа Литовского и Виленского Ювеналия (Половцова) Александр. К его изумлению, отец Макарий вдруг завел с ним разговор о трудах французского социалиста Луи Блана, которые как раз горячо обсуждались в обществе. Выйдя от старца, Александр обратился к брату:

- Разве у вас получаются газеты?

- Почему ты так думаешь?

- Да вот, Макарий говорил со мной о самых новейших событиях во Франции.

- Да ты, вероятно, читал газету, когда ехал сюда?

- Читал. Так что же?

- Так старец Макарий говорил тебе то самое, о чем ты думал. Он читал твои мысли. Мы к этому привыкли. Он очень часто не спрашивает тех, кто к нему приходит, зачем они пришли, а прямо говорит - что надо делать, чтобы помочь горю.

Случаи подобной прозорливости исчислялись десятками. Упоминавшийся выше послушник Павел Покровский в миру был скрипачом и однажды, направляясь к старцу, напевал про себя какую-то скрипичную пьесу. Старец же, встретив его в келии, тут же спросил: «Что ты все напеваешь? Какие там польки, вальсы, мазурки? А по-нашему вот как...» - и тут же мастерски спародировал игру на скрипке, напевая «Барыню». А узнав, что к нему пришел какой-то странник, отец Макарий буднично отозвался: «Да это Федор пришел». Это был Федор Попов, в будущем -настоятель Троицкого Перемышльского Лютикова монастыря игумен Феодосий (1824-1903); до этого старец никогда в глаза его не видел.

Неудивительно, что среди желавших видеть дивного старца были и простолюдины, и знать. Много раз приезжали к отцу Макарию граф Александр Петрович Толстой (18011873), будущий обер-прокурор Святейшего Синода, и его сотрудник Константин Карлович Зедергольм (1830-1878), который в 1862-м сам поступил в Оптину послушником, а за пять лет до смерти стал иеромонахом; бывал действительный статский советник Петр Иванович Саломон (1819-1905). Другие знаменитые авторы тех лет также посещали Оптину и, хотя свидетельств непосредственного их общения со старцем не сохранилось, можно быть уверенным, что они видели его, брали у него благословение. Так, 13 июня 1837 года пустынь посетил великий русский поэт Василий Андреевич Жуковский (1783-1852), сопровождавший в поездке по России великого князя Александра Николаевича, будущего императора Александра II. С 17 по 21 июля 1850 года в пустыни находился поэт граф Алексей Константинович Толстой (1817-1875). 7 сентября 1851 года Иоанно-Предтеченский скит посетил духовный писатель Андрей Николаевич Муравьев (1806-1874), который впоследствии описал свои впечатления и прислал их в подарок библиотеке обители. 28 июля 1852-го в скиту ночевал литератор, профессор Московского университета Степан Петрович Шевырёв (1806-1864), который, как было отмечено в летописи скита, «зашел в келию батюшки», то есть беседовал с отцом Макарием.

Но самым знаменитым посетителем отца Макария был, конечно же, Гоголь. Впервые Николай Васильевич побывал в Оптиной в июне 1850 года, и монастырь произвел на него сильнейшее впечатление: «Я заезжал на дороге в Оптинскую Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами всё. <...> За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышишь ее благоухание: все становится приветливее, поклоны ниже и участья к человеку больше. Вы постарайтесь побывать в этой обители.» В тот раз старец Макарий в скиту отсутствовал, поэтому с ним Гоголь познакомился во время второго визита - год спустя, 1 июня 1851 года. Сохранилась легенда, что старец предчувствовал его приезд. Преподобный Варсонофий Оптинский (Плиханков) так рассказывал своим духовным чадам об этом: «Говорят, он был в то время в своей келлии (кто знает, не в этой ли самой, так как пришел Гоголь прямо сюда) и, быстро ходя взад и вперед, говорил бывшему с ним иноку: “Волнуется у меня что-то сердце. Точно что необыкновенное должно совершиться, точно ждет оно кого-то”. В это время докладывают, что пришел Николай Васильевич Гоголь».

Наверняка предметом беседы, помимо прочего, стала и книга Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», наделавшая много шума в русских литературных кругах. В библиотеке пустыни хранился экземпляр этой книги с вложенным в нее отзывом святителя Игнатия (Брянчанинова), переписанным рукой отца Макария. Возможно, в тот приезд старец посоветовал писателю обратиться к святоотеческим творениям, дал ему рукописную книгу преподобного Исаака Сирина... Во всяком случае, в рукописных пометках Гоголя на полях «Мертвых душ» сохранилось такое признание: «Это я писал в “прелести” (духовном обольщении. - В. Б.), это вздор - прирожденные страсти - зло, и все усилия разумной воли человека должны быть устремлены для искоренения их. Только дымное надмение человеческой гордости могло внушить мне мысль о высоком значении прирожденных страстей - теперь, когда стал я умнее, глубоко сожалею о “гнилых словах”, здесь написанных. Мне чуялось, когда я печатал эту главу, что я путаюсь, вопрос о значении прирожденных страстей много и долго занимал меня и тормозил продолжение “Мертвых душ”. Жалею, что поздно узнал книгу Исаака Сирина, великого душеведца и прозорливого инока. Здравую психологию и не кривое, а прямое понимание души, встречаем у подвижников-отшельников. То, что говорят о душе запутавшиеся в хитросплетенной немецкой диалектике молодые люди, - не более как призрачный обман. Человеку, сидящему по уши в житейской тине, не дано понимания природы души».

После возвращения в Москву Гоголь направил благодарственные письма настоятелю Оптиной игумену Моисею и отцу Макарию (это письмо не сохранилось), приложив к ним пожертвование - двадцать пять рублей серебром. В ответ отец Макарий поблагодарил писателя и благословил его на создание занимательной книги по русской географии. «В благом вашем намерении об издании полезной книги Бог силен даровать вам свою помощь, когда будет на сие Его святая воля, - писал он. -Но, как пишут святые отцы, что всякому святому делу или предыдет, или последует искушение, то и вам предложится в сем деле искус, требующий понуждения».

Последний визит Гоголя в обитель состоялся осенью 1851 года. 24 сентября он посещал отца Макария в скиту, на следующий день обменялся с ним записками. Писатель пребывал в нерешительности - он не знал, ехать ли ему на свадьбу сестры или вернуться в Москву, но отец Макарий оставил решение за ним. Кроме того, можно предположить, что Гоголь, поддавшись настроению момента, попросил у старца благословения на уход в монастырь. Отголоски этой легенды можно слышать в воспоминаниях преподобного Варсонофия (Плиханкова): «Есть предание, что незадолго до смерти он (Гоголь. - В. Б.) говорил своему близкому другу: “Ах, как я много потерял, как ужасно много потерял...” - “Чего? Отчего потеряли вы?” - “Оттого, что не поступил в монахи. Ах, отчего батюшка Макарий не взял меня к себе в скит?”». Сестра Гоголя Анна Васильевна также говорила его биографу, что ее брат «мечтал поселиться в Оптиной Пустыни». Однако преподобный Варсонофий не склонен был безоглядно верить этой легенде: «Неизвестно, заходил ли раньше у Гоголя с батюшкой Макарием разговор о монашестве, неизвестно, предлагал ли ему старец поступить в монастырь. Очень возможно, что батюшка Макарий и не звал его, видя, что он не понесет трудностей нашей жизни».

Наиболее теплые и тесные отношения у старца возникли с широко известной в истории русской литературы семьей Киреевских. Иван Васильевич Киреевский (1806-1856) начинал как литературный критик, к 1830-м годам был известен также как издатель и философ; его младший брат Петр Васильевич (1808-1856) прославился главным образом как собиратель русских народных песен. Со старцем Макарием Иван Киреевский познакомился благодаря своей супруге Наталье Петровне, урожденной Арбеневой (1809-1900), которая в юности была духовной дочерью Серафима Саровского. Затем она окормлялась у старца Льва (Наголкина), в 1833-м познакомилась с отцом Макарием и спустя три года стала его духовной дочерью. Благодаря ей ее муж, поначалу увлекавшийся модной тогда европейской философией и даже не носивший нательного креста, стал глубоко верующим православным человеком. Через Наталью Петровну к старцу и обратился Иван Киреевский с вопросом - известно, что в Оптиной хранится множество бесценных материалов о жизни Паисия (Величковского); что, если опубликовать их в светском журнале «Москвитянин»? Это было бы и полезно, и интересно публике... Отец Макарий ответил согласием, и в четвертом номере журнала за 1845 год была размещена большая (она заняла почти весь номер) статья о старце Паисии. Так началось сотрудничество, постепенно перешедшее в духовную дружбу. Старец не раз гостил в тульском имении Киреевских Долбино, где весной 1848 года для него даже был выстроен особый деревянный домик. «Маленький домик, или точнее сказать 12аршинная комната, - писала Н. П. Киреевская, -разделенная перегородками на четыре, поставлена нами в некотором расстоянии от нашего дома с мыслию, что она может служить местом для принятия и успокоения уважаемых нами старцев, которым случится навестить нас. В нынешнем году думали мы с мужем просить о. Макария отдохнуть в ней на некоторое время, слышав о расстройстве его здоровья, и что он сильно страдает болью в груди и плече, и от излишнего утомления проводит ночи без сна. Для этого муж мой нарочно поехал в Оптину и действительно предлагал и просил о. Макария приехать к нам для отдохновения на месяц». А еще Киреевские, прослышав о том, что Оптина нуждается в запасах картофеля или хлеба, немедленно отправляли в пустынь возы с тем и другим. Когда в 1856 году Иван Васильевич Киреевский скончался от холеры, он был похоронен в Оптиной пустыни, и старец Макарий участвовал в его погребении. А супруга Ивана Васильевича, пережившая его на 44 года, издала шеститомное собрание писем старца. Статья о Паисии (Величковском) была только началом большой деятельности отца Макария по изданию хранившихся в Оптиной пустыни рукописных душеполезных книг. В течение 1847-1860 годов при его содействии и руководстве с помощью Киреевских были изданы «Житие и писание блаженного старца Паисия Величковского», «Четыре огласительные слова о монахине» иеромонаха Никифора (Феотокия), «Преподобного отца нашего Нила Сорского предание ученикам своим о жительстве скитском», «Преподобных отцев Варсануфия Великого и Иоанна руководство к духовной жизни, в ответах на вопрошения учеников», «Оглашения преподобного Феодора Студита» и многие другие, - всего 17 книг, из которых 10 были напечатаны на церковнославянском. Работа над подготовкой этих изданий шла прямо в келии старца, которая напоминала в это время редакторский кабинет. Отец Макарий вникал во всё, тщательно объяснял помощникам то или иное место из отеческих писаний, а когда они предлагали тот или иной вариант перевода, смиренно говорил:

- Пусть будет так. Я новейшей литературы не знаю, а ведь вы - народ ученый.

Сам отец Макарий наибольшее значение среди этих трудов придавал «монашеской азбуке» аввы Дорофея и переведенным Паисием (Величковским) «словам духовноподвижническим» Исаака Сирина, примечания к которым составил сам старец. На восторженные отзывы читателей он реагировал со смирением: «Вы одобряете наши издания отеческих книг, а паче в русском переводе. Но тут нашего ничего нет, а все Божиим благоволением для пользы желающих и ищущих душевной пользы совершилось». Изданные в Оптиной духовные книги рассылались по библиотекам и монастырям, преподносились в дар архиереям. «Когда-нибудь кто-нибудь прочтет ту или другую книгу, и душевная польза одного человека вознаградит все наши труды. Наше дело сеять. Бог даст, когда-нибудь будут плоды», - писал отец Макарий.

...Нескончаемый поток посетителей, постоянные духовные труды не могли не сказываться на здоровье отца Макария. Часто он возвращался в скит после общения с народом в гостинице настолько измученным, что не мог сказать ни одного слова. «Молва, молва и ежедневная молва, - с грустью писал он своим родственницам в Севск. - Когда опомнюсь? Когда избавлюсь от помрачения и войду в себя? Не знаю. Пожалейте меня и помолитесь, чтобы я избавился от обольщения и себя, и других. Только и знаю, что толкусь да молвлю, и всякий день на гостиную сколько раз схожу; и не видно исходу. Одни уезжают, а другие наезжают; а я, грешный, везде поспел. Горе, да и только! Душа гладна без пищи; читать времени мало; да и то: какое чтение в смятении? Ну, что делать? Надо потерпеть; а кто знает, когда позовут в вечность? Лета, слабость, все сближает к тому; а я нерадею». Он решительно отклонил просьбу о настоятельстве в Волховском монастыре, с которой к нему приступили в 1847-м, несколько раз просил игумена о сложении с него должности начальника скита, и 30 ноября 1853 года разрешение на это было получено. Сам старец так описывал это событие: «Нынче, после поздней обедни, мы с отцом Пафнутием (новым скитоначальником. - В. Б.) пошли к отцу архимандриту, и я получил благословение на увольнение <...> Потом в нашем храме, вкупе с собравшеюся братиею, отслужили Божией Матери с акафистом молебен и святом Иоанну Предтече, и после краткой беседы, приличной к сему, я просил у них прощения, благодарил за любовь и послушание и поручил их новому начальнику, прося, чтобы имели и к нему послушание и любовь. И теперь, благодарение Господу, чувствую некоторое успокоение». Для братии же такая перемена стала чувствительной. «Перемена сия (передача начальства над скитом), разумеется, лишь внешняя, -отмечал скитский летописец. - Но все-таки мысль, что батюшка слабеет, понемногу слагает с себя бремена, чтобы легче шествовать к своему Отечеству (Небесному), для нас тяжела, и невольно слеза катится из глаз, а сердце леденеет от мысли о разлуке с отцом и благодетелем».

С «оставлением сего, хотя малого, начальства» у отца Макария стало больше времени для чтения. Он внимательно следил по «Московским ведомостям» о ходе Крымской войны, радовался русским победам и скорбел о неудачах. «Война сатаны против Креста продолжается, -писал старец 16 октября 1854 года, - и чем кончится, одному Господу известно. Конечно, нам это наказание за грехи наши, однако с милостию и покровом Божиим. Аще не бы была Его защита и покров, что бы могли они сделать с такою сильною армадою и полчищем католицизма, протестантизма, исламизма, при таком нечаянном и неожиданном нападении?!» Узнав о падении Севастополя, старец зарыдал и долго молился на коленях перед образом Богоматери. Глубокую скорбь вызвало у него и известие о кончине императора Николая I.

К 1850-м годам относятся и многочисленные высказывания старца Макария о современной ему духовной жизни России. Многие из них звучат пугающе современно: «В Европе теперь большая часть юношества образованного не верит ничему, кроме своего ума. Папа старается всех привести в католицизм. <...> Идол нашего времени -неслыханная роскошь - заставляет всех желать и искать богатства. Железные дороги, телеграфы, купечество всемирное! Благородство осмеяно». В другом письме он замечал: «Чего-то ищут доброго и нового. Но как оного ищут? Цивилизация и прогресс! А на православную религию не обращают внимания. А на оной-то основывается все наше блаженство, и временное, и вечное. Умные, ученые, образованные люди хотят веровать по-своему, а не как учит нас Православная Церковь. Учение Церкви непогрешимо, хотя в исполнителях оного и найдутся погрешающие. Но часть не есть целое; а насмешники над погрешающими обращают язык свой на всю Церковь». И в другом письме: «Сердце обливается кровью при рассуждении вашем о нашем любезном отечестве, России, нашей матушке: куда она мчится, чего ищет, чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое; оно обманывает себя в своей надежде; юное поколение питается не млеком учения святой нашей Православной Церкви, а каким-то иноземным, мутным, ядовитым заражается духом; и долго ли это продолжится? Конечно, в судьбах Промысла Божия написано то, чему должно быть, но от нас сокрыто, по неизреченной Его премудрости. А кажется, настает то время по предречению отеческому: “Спасаяй да спасет свою душу!”».

Верным помощником, а затем и преемником старца Макария был его келейник (в 1841-1846 годах), монах, иеродиакон, а затем иеросхимонах Амвросий (Гренков), один из героев этой книги. Горячую любовь и уважение к отцу Макарию великий старец Амвросий сохранил до конца жизни. Его и хоронили в рубашке отца Макария. «Мудрец был Старец, - любил говорить отец Амвросий, - я был его келейником, пользовался руководствованием его, а так во всю жизнь разгадать его и не мог».

21 декабря 1857 года, приняв перед смертью схиму, ушел из жизни митрополит Киевский и Галицкий Филарет (Амфитеатров). Глубоко любивший его старец оплакивал его кончину и тоже высказал мысль о принятии схимы, что и было сделано им в 1858-м с сохранением прежнего имени - Макарий. Здоровье его понемногу ухудшалось. «Да, уж 71-й год <...>, - писал он в ноябре 1859 года своим родственницам. - Вы скорбите о моем нездоровье, но оно изменчиво. Нельзя сказать, чтобы я лежал; но иногда бодрствую и хожу, а иногда уж и никуда не гожусь. Слава Богу о всем! Да душа-то больше тела. Тело поболит, да и тем кончится; а душевная-то болезнь простирается в вечность. Избави нас, Господи, от сей болезни и даруй исцеление!» Летом 1860 года старец предпринял последнюю свою поездку за пределы монастыря - навестил родную Калугу, показав спутникам место, где стоял дом его родителей (к тому времени он был уже продан и разобран), и поделившись воспоминаниями детства.

Время наступления смертного часа было открыто отцу Макарию заранее. В 1859-м, беседуя с больной старушкой Марией Михайловной Кавериной, он сказал ей: «Теперь ты выздоровеешь, а умрем мы вместе». Так и случилось -Мария Михайловна умерла 23 августа 1860-го, а два дня спустя началась предсмертная болезнь старца. Лекарства помогали плохо, больной жестоко страдал. 30 августа во время ранней обедни он причастился, затем игумен Антоний и шестеро иеромонахов совершили Таинство соборования. Братия подходила для прощания с любимым старцем. У всех он просил прощения, всем говорил напутственные слова, дарил образки, книги и четки. 1 сентября с ним прощались настоятель обители архимандрит Моисей и игумен Антоний, 2-го -племянницы, монахини Севского женского монастыря.

Тогда же Наталья Петровна Киреевская привезла из Москвы финифтяную икону Владимирской Божией Матери - дар митрополита Московского и Коломенского Филарета (Дроздова), который очень почитал старца и во время одного из его приездов в Москву обменялся с ним четками.

5 сентября отца Макария перенесли из келии в приемную комнату, где по его просьбе положили на полу. Здесь было свежее, кроме того, и толпившиеся под дверьми келии люди могли хотя бы одним глазком взглянуть на старца.

6 сентября его состояние еще больше ухудшилось, появилась сильная одышка. Ночью отца Макария перенесли в кресла, он прослушал каноны и акафисты Божией Матери и Иисусу Сладчайшему. Со слезами глядя на иконы, отец Макарий повторял:

- Слава Тебе, Царю мой и Боже мой! Матерь Божия, помози мне!

Страдания он переносил молча или тихо стонал. Лечивший его на протяжении восемнадцати лет врач, пораженный мужеством больного, так описывал его состояние: «Только теперь могу сказать, что я видел человека, говорил с человеком. Не знаю, почему я прежде его не видел; а восемнадцать лет знакомства, кажется, могли открыть глаза. Вот как трудно видеть совершенство».

Наступило 7 сентября, предпразднство Рождества Божией Матери. В шесть часов утра отец Макарий причастился - от крайнего изнеможения, лежа, - затем воздел руки к небу и трижды произнес:

- Слава Тебе, Боже наш! Слава Тебе, Боже наш! Слава Тебе, Боже наш!

Это были его последние слова. Через пятьдесят минут, при чтении канона на разлучение души от тела, на последней, девятой его песни, иеросхимонах Макарий тихо предал свою душу Господу...

Прощание со старцем было торжественным и долгим. Беспрерывно служились панихиды, к обитому красным бархатом гробу, стоявшему в Иоанно-Предтеченском храме, стекались люди - архиереи, священники, монахи, офицеры, чиновники, купцы, мещане, крестьяне... Полторы тысячи человек провожали отца Макария в последний путь. Встречавший траурное шествие у восточных ворот монастыря архимандрит Моисей воскликнул:

- Это что-то необычайное! Восемьдесят лет живу на свете, а не видел таких светлых похорон. Это более походит на перенесение мощей, нежели на погребение!

Похороны состоялись 10 сентября. Несмотря на теплую, почти летнюю погоду, никакого запаха тления тело покойного не издавало. Могила для старца была приготовлена напротив южного придельного алтаря Введенского собора, справа от склепа, где покоился его учитель и предшественник, отец Лев (Наголкин). В день похорон многие заметили, что оба старца, и Лев, и Макарий, скончались на семьдесят втором году жизни, пробыв в монашестве соответственно сорок шесть и сорок пять лет. Впоследствии над могилой была возведена небольшая часовня.

Ученик и помощник отца Макария, будущий архиепископ Литовский и Виленский Ювеналий (Половцов), находившийся в Иерусалиме, писал о настигшем его известии: «До сих пор не могу прийти в себя от скорби о кончине такой неожиданной, внезапной кончине святого отца нашего. Последнее письмо его ко мне было от 23 августа, а 7-го числа сентября и его самого не стало!.. Не могу себе представить скита без батюшки! Какая у вас теперь общая, глубокая, безотрадная скорбь! Кто может заменить незаменимого, полного такою всепокрывающею любовию, таким “горением сердца” о всякой твари! Упокой, Господи, душу его в Царствии славы Твоей!»

Работа по сбору материалов для жизнеописания великого старца началась еще при его жизни. В 1861 году было напечатано составленное иеромонахом (впоследствии архимандритом) Леонидом (Кавелиным) «Сказание о жизни и подвигах блаженной памяти старца Оптиной пустыни иеросхимонаха Макария», а в начале ХХ века схиархимандрит Агапит (Беловидов) начал работу над его монументальным житием, затем не раз переиздававшимся. ...Минули годы. В годы революционного лихолетья была закрыта Оптина пустынь и безжалостно снесено монастырское кладбище, в том числе и часовня над могилой старца Макария. Но память о дивном духовном наставнике не угасала в русской памяти. И 26 июля 1996 года иеросхимонах Макарий (Иванов), один из величайших Оптинских старцев, был прославлен как местночтимый святой. Честные мощи старца Макария Оптинского были обретены 9 июля 1998 года во время раскопок на месте разоренного монастырского кладбища. Специальная комиссия подтвердила, что останки принадлежат именно ему. Это стало понятно, когда на правой плечевой кости обнаружились последствия вывиха, полученного старцем в октябре 1848 года (тогда опрокинулась повозка, в которой он ехал). 23 октября 1998 года Патриарх Московский и всея Руси Алексий II торжественно освятил возрожденный Введенский храм-усыпальницу, где нашли последнее упокоение мощи преподобного. А 14 августа 2000 года состоялось общецерковное прославление старца Макария вместе с другими Оптинскими старцами.

С именем отца Макария связано начало расцвета эпохи русского старчества. Будучи достойным учеником и преемником великих предшественников, преподобных Василия Площанского и Льва Оптинского, преподобный Макарий Оптинский оказал заметное влияние не только на церковную, но и на светскую жизнь своего времени, первым из русских старцев начав духовное окормление известных писателей и общественных деятелей. Благодаря его трудам широкому читателю стали доступны биография и произведения преподобного Паисия (Величковского) и многих других выдающихся богословов. Мудрость, строгость и сила старца Макария, данные им духовные заветы, посеянные им семена (вспомним фразу из его письма: «Наше дело сеять»), обращенные к нему молитвы неизменно помогают нам и сейчас.

Наставления преподобного Макария Оптинского

Скорбишь и о том, что тебя клевещут напрасно. Вспомни, как клеветали Господа нашего Иисуса Христа, Царя славы! Кто ж мы? Он безгрешен, а мы, хотя в том и невиновны, но в других случаях много повинны пред Богом; а за те-то невидимые грехи попускает Бог клевету ложную, чтобы оною очистить те грехи.

Случающаяся с вами тоска, полагаю, есть духовный крест, который надобно принимать со смирением, благодарением и терпением; оным очищаются наши неисправности, грехи и немощи, и приходим даже в познание и тех, кои мы ни за что считали, а они-то и причиною бывают такой тягости. Терпя с благодарением, вы получите облегчение оной тоски; а когда стужаете и малодушествуете, то более отягощаете себе оный крест.

Ты боишься смерти: но кто ж из нас бессмертен? Но смерть не есть уничтожение нашего бытия, а переход от настоящей кратковременной и от худшей в лучшую жизнь. Господь говорит: веруяй в Мя, аще и умрет, оживет (Ил. 11,25), ибо Он несть Бог мертвых, но живых, вси бо Тому живи суть (Лк. 20,38).

Раздражительность показывает вам внутреннее ваше устроение, которое надобно побеждать самоукорением, терпением, любовию, а не вниманием к слабостям ближних и не осуждением; но иногда и вам наносят оскорбления, и конечно не без Промысла Божия, чтобы показать вам вашу немощь и дать средство к исцелению - борьбою, сопротивлением и смирением.

Пишешь, что увлеклась похвалою и самохвалением, и спрашиваешь: каким образом противиться сему? Кажется, всего лучше противиться смирением; не приписывать ничего себе, но Богу, ибо Он сказал: без Мене не можете творити ничесоже (Ин. 15,5). Что твое? ты вся творение Божие; и дарование, какое имеешь, Его же; а наша только греховность, которая и должна нас смирять.

Тамбовское село Большая Липовица стоит у слияния двух рек - Большой и Сухой Липовицы. Эти названия, вероятно, произошли от обилия в местности липовых деревьев (стволы срубленных уже после войны и сброшенных в воду лип и сейчас можно увидеть в реке). В документах село впервые упоминалось в 1745 году; тогда это была деревня, где жили 28 крепостных крестьян, принадлежавших обер-камергеру Тычинскому. Но уже через двадцать лет Липовица стала огромным - 1600 жителей - селом. Рядом проходил тракт на Воронеж, поэтому основным занятием жителей, помимо земледелия, было содержание постоялых дворов для ночлега. Был в селе и храм, где настоятелем служил отец Феодор Гренков. Его сын Михаил пономарил там же и жил в доме отца.

23 ноября 1812 года к липовицкому храму во множестве стекался народ - отмечалась память святого благоверного князя Александра Невского, духовного покровителя императора Александра I. Еще продолжалась Отечественная война, но главные победы над наполеоновскими полчищами уже были одержаны -Великая армия отступала в Европу, преследуемая русскими полками, бои шли в Белоруссии. 16 ноября французов выбили из Минска, 22-го - из Борисова. А 23 ноября в присутствии Наполеона в местечке Бобр были сожжены все французские полковые знамена и штабные бумаги...

Словом, праздник в честь святого князя-победителя, покровителя государя Александра Благословенного, в Большой Липовице отмечали торжественно, весело. К священнику съехалось множество гостей. И за общей суматохой на задний план отступило радостное событие в семье пономаря Михаила Федоровича Гренкова - его жена Марфа Николаевна родила сына, которого назвали Александром. Это был уже шестой ребенок в семье.

Воспитывали его строго. Грамоте учили по Псалтири и Часослову, каждый праздник он пел на клиросе дедовой церкви. Но характер у Саши был озорной и неугомонный, ему никогда не сиделось на месте. Если мать просила его понянчиться с младшими (после него родилось еще двое детей, Петр и Пелагея), то он сидел лишь до тех пор, пока мать была рядом, а стоило ей отвернуться - тут же выпрыгивал в окно и был таков. Без страха лазил по крышам, гоняя голубей, дразнил лошадей до тех пор, пока не получал от них копытом. За эти шалости озорника в семье не привечали: ему доставалось и от деда с бабкой, и от матери.

Когда Саше исполнилось двенадцать, его отдали в Тамбовское духовное училище. Несмотря на то, что там он тоже считался заводилой и шутником, учился он легко. В сентябре 1830 года Александр Гренков поступил в Тамбовскую духовную семинарию, где тоже блистал успехами. «Бывало, на последние копейки купишь свечку, твердишь-твердишь заданные уроки; он же и мало занимается, а придет в класс, станет наставнику отвечать, -точно как по писаному, лучше всех», - вспоминал его однокашник. Спустя шесть лет 23-летний юноша «при способностях очень хороших, при прилежании постоянном, при поведении очень добром» окончил курс семинарии. Но еще за год до выпуска с ним произошел необыкновенный случай.

Сам старец так вспоминал об этом: «Раз я сделался сильно болен. Надежды на выздоровление было очень мало. Почти все отчаялись в моем выздоровлении; мало надеялся на него и сам я. Послали за духовником. Он долго не ехал. Я сказал: “Прощай, Божий свет!” И тут же дал обещание Господу, что если Он меня воздвигнет здравым от одра болезни, то я непременно пойду в монастырь». Так и произошло - юноша выздоровел... Но обет свой выполнил далеко не сразу.

В 1836-1838 годах Александр Гренков служил домашним учителем у местного помещика, а в марте 1838-го получил место учителя первого класса в Липецком духовном училище. Характер у него был по-прежнему веселый, бойкий, он обожал музыку, танцы, любил поболтать и посмеяться с приятелями, ходил по гостям. Но к этому уже начал примешиваться стыд за неисполненное, отложенное обещание, данное Богу и самому себе. «Придешь домой -на душе непокойно, - вспоминал он, - и подумаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда, - совсем перестану болтать. Смотришь, опять позвали в гости и опять наболтаешь». Чтобы унять муки совести, он по ночам горячо молился перед иконой Божией Матери «Тамбовская». Когда об этом узнали его коллеги-учителя (жил Александр в общежитии), то его подняли на смех. Пришлось уходить на чердак и молиться там - но и там настигали его насмешки. Тогда он стал уходить в лес на окраине Липецка. Во время одной из таких прогулок, остановившись у ручья, Александр явственно услышал, как звон струй слагается в слова: «Хвалите Бога! Храните Бога!» Это его поразило, он долго «слушал этот таинственный голос природы и очень удивлялся сему».

Летом 1839 года, во время каникул, молодой учитель решил поехать в село Троекурово Лебедянского уезда, к знаменитому затворнику отцу Илариону, - спросить у него совета о том, как жить дальше. Компанию ему составил его друг Павел Покровский. Отец Иларион принял обоих ласково и сразу же сказал Александру: «Иди в Оптину. Ты там нужен». Затем друзья совершили паломничество в Троице-Сергиеву лавру, где Гренков раздал нищим почти все деньги, припасенные для обратной дороги.

Начался новый учебный год. И вот в конце сентября Александра пригласили в гости. Вечер получился веселый, и неугомонный рассказчик был явно «в ударе» - над его остротами от души хохотали и хозяева, и гости... Но ночью Александр так и не смог заснуть. Его терзали и мысли о неисполненном обете, и воспоминания о посещении отца Илариона, лавры, о молитве на гробе преподобного Сергия. На следующее же утро он подошел к Покровскому и решительно сказал ему:

- Уеду в Оптину.

- Как же ты поедешь? - растерялся приятель. - Ведь только начались уроки, не отпустят!

- Ну, что делать? Не могу больше жить в миру, уеду тайно, только ты об этом никому не говори.

Так и сделали. В заговор посвятили только кучера Ивана Сорокина, который вызвался отвезти Александра в монастырь на обычной телеге. И вскоре преподаватель Липецкого духовного училища Гренков. исчез. Его, конечно, хватились, но начальство шум поднимать не стало - мало ли, вдруг вернется, да и отвечать придется за то, что не усмотрели.

В воскресенье 8 октября 1839 года Александр Гренков впервые приехал в Оптину пустынь. Остановился в гостинице и сначала думал пожить там дня два. «Но, приехавши, я ничего не мог в два дня узнать и понять, -вспоминал старец впоследствии. - Пришел к старцу Льву. Вижу, сидит он на кровати, сам тучный, и все шутит и смеется с окружающим его народом. Мне это на первый раз не понравилось. Потом пошел я к отцу игумену Моисею. Он спросил меня, понравился ли мне Старец. Я сказал, что народу около него много; а что Старец не понравился - это скрыл. В другой раз, вижу я, идет к старцу Льву скитской иеросхимонах отец Иоанн в схиме. Его только что постригли в схиму. Лицо у него ангелоподобное. Он очень мне понравился, и я пошел за ним. Пришедши к Старцу, схимник поклонился ему в ноги. Я смотрю. Отец Иоанн начал говорить: “Вот, батюшка, я сшил себе новый подрясник, - благословите его носить?” Старец Лев отвечал: “Разве так делают? Прежде благословляются сшить, а потом носить. Теперь же, когда сшил, так уж и носи, не рубить же его”. Тут я понял, в чем дело (то есть что монашество состоит главным образом в отсечении своей воли). С тех пор я полюбил старца Льва».

Старец Лев благословил Александра пожить в монастырской гостинице, ходить к службам, ежедневно посещать его для откровения помыслов и дал переписывать рукопись под названием «Грешных спасение». Так продолжалось до января 1840-го. В этом месяце Гренков перешел жить в сам монастырь. Параллельно шла переписка между Липецким духовным училищем, епископом Тамбовским и Шацким Арсением (Москвиным) и монастырем по поводу «исчезновения» учителя Гренкова. Сам Александр в конце концов был вынужден обратиться с прошением на имя владыки, где ходатайствовал об увольнении его из училища и определении в Оптину пустынь. Возражений не было, и 7 марта 1840 года настоятель монастыря игумен Моисей спросил у Александра:

- Намерены ли вы у нас остаться совсем и быть приукаженным?

(«Приукаженный» - закрепленный указом, официально.)

- Я желал бы пожить так, без приуказки, испытать себя в жизни монашеской, - ответил Гренков.

- Ну, уж теперь некогда себя испытывать, говорите что-нибудь прямо - да или нет, оставаться или возвращаться назад.

В ответ прозвучало твердое «да», и 2 апреля 1840-го указом Калужской духовной консистории Александр Гренков был определен в число послушников Оптиной пустыни. А первым его послушанием стало келейничество у старца

Льва (Наголкина). Также он выполнял послушание чтеца (читал келейное правило тогда, когда старец от крайнего утомления не мог это делать сам).

Первая встреча со старцем, как мы помним, произвела на Александра неблагоприятное впечатление - его смутила полнота отца Льва. Старец тогда, заметив его взгляд, сказал: «Что глядишь мне на пузо-то? Смотри, как бы и у тебя со временем того же не было». Но послушник быстро оценил духовные качества старца и искренне полюбил его. Отец Лев же, без сомнения, знал, с кем именно свела его судьба, и не раз в отсутствие Александра говорил о нем: «Великий будет человек».

На склоне дней отец Лев поручил послушника заботам своего преемника и сотаинника, отца Макария (Иванова), сказав ему:

- Вот человек больно ютится к нам, старцам. Я теперь уж очень стал слаб. Так вот я и передаю тебе его из полы в полу, владей им, как знаешь. Он будет тебе полезен.

В ноябре 1840 года Александр Гренков был переведен на жительство из пустыни в Иоанно-Предтеченский скит, где выполнял послушание повара. Потому он не смог присутствовать на погребении любимого старца Льва 14 октября 1841-го - готовил поминальную трапезу... А через месяц с небольшим, 29 ноября того же года, повинуясь воле старца Макария, тридцатилетний послушник был пострижен в мантию с именем Амвросия, в память епископа Амвросия Медиоланского. Тогда же монах Амвросий стал келейником старца Макария. 2 февраля 1843-го он был рукоположен в иеродиакона, а 9 декабря 1845-го, будучи в Калуге, - во иеромонаха.

Иеромонашескую хиротонию совершил епископ Калужский и Боровский Николай (Соколов). Немногим позже, но когда именно - точно неизвестно, отец Амвросий принял и постриг в великую схиму без перемены имени. Причем братия пустыни узнала об этом только в 1865-м, и то случайно.

Во время этой поездки в Калугу ослабевший во время поста отец Амвросий подхватил тяжелую простуду, давшую осложнение на желудок. Со временем состояние его здоровья ухудшилось до такой степени, что в декабре 1847-го он вынужден был просить оставить его за штатом - то есть жить в монастыре, не выполняя при этом определенных обязанностей. Освидетельствовавший его врач записал, что «отец иеромонах Амвросий имеет болезненный желтый цвет лица, с болезненно-блестящими глазами, всеобщую худобу тела, при высоком своем росте и узкой грудной клетке - сильный, больше сухой кашель, с болью при нем в груди; боль в подреберных сторонах, преимущественно в правой, нытье под ложкой и давящую боль в стороне желудка; совершенное расстройство пищеварения <...> бессонницу и, наконец, повременный озноб к вечеру, сменяющийся легким жаром. Припадки эти означают медленную изнурительную лихорадку». Эта болезнь так и не оставила его до конца дней. Она то утихала, то вновь обострялась, временами причиняя отцу Амвросию невыносимые страдания. Но он не только никогда не скорбел о своем недуге, но считал его даже полезным для духовного совершенствования.

Отправление за штат вовсе не подразумевало, что в монастыре отец Амвросий сидел без дела. Еще в августе 1846-го, во время визита в Оптину епископа Калужского и Боровского Николая, владыка прямо велел Амвросию «помогать отцу Макарию в духовничестве». Эта помощь и стала его главным послушанием. Нет сомнения, что старец Макарий уже тогда высоко ценил духовные дарования своего ученика и видел в нем полноправного преемника. Но не забывал и смирять его. Например, видя, что отец Амвросий присел, тяжело дыша и явно страдая от болезни, он тут же повышал на него голос:

- Амвросий, Амвросий! Что ничего не делаешь?!

Некоторые из братий, жалея Амвросия, напоминали отцу Макарию о болезненном состоянии отца иеросхимонаха. На это старец отвечал:

- А я разве хуже тебя знаю? Но ведь выговоры и замечания монаху - это щеточки, которыми стирается греховная пыль с его души, а без сего монах заржавеет.

А сам умел тем временем и утешить ученика. Например, мимоходом совал ему баночку варенья: «На-ко тебе для услаждения гортани от горести!»

По поручению старца отец Амвросий начал духовно окормлять некоторых из братий, а затем и мирских посетителей. К ним он ходил в монастырскую гостиницу, причем обычно нес на спине мешок со свежими рубашками и чулками (из-за болезни он страдал сильной потливостью и вынужден был часто переодеваться). Отец Макарий, проходя мимо, иногда грозил ему палкой, приговаривая: «Посмотрите-ка, Амвросий-то у меня хлеб отнимает!» Но это была, конечно же, шутка.

7 сентября 1860 года отец Макарий ушел из жизни. Отцу Амвросию в эти дни было так плохо, что он даже одеться не смог, не то что пойти на похороны... Сразу после ухода старца наступила неопределенная пора в жизни иеросхимонаха. Настоятель пустыни, архимандрит Моисей, избрал своим духовным отцом не Амвросия, а своего младшего брата, игумена Антония, прочая же братия исповедовалась у общего духовника, скитоначальника иеромонаха Пафнутия (Осмоловского, 1808-1891). Отец же Амвросий окормлял лишь немногих молодых монахов и мирян, причем некоторые из них, хорошо помнившие Макария, относились к его сравнительно молодому (48 лет) преемнику чуть ли не с пренебрежением («Как! - говорила одна барыня. - Чтобы я после Макария пошла к этому монаху, который все вертелся в батюшкиных келиях и расхаживал с мешочком! Это невозможно».). Но 1862 год все расставил по своим местам. В этом году скончался маститый настоятель Оптиной, схиархимандрит Моисей (Путилов). На выборах нового настоятеля голоса разделились - большая часть братии голосовала за иеромонаха Пафнутия, меньшая - за иеромонаха Исаакия (Антимонова, 1810-1894). Узнав об этом, отец Амвросий отправился к епископу Калужскому и Боровскому Григорию (Миткевичу, 1807-1881) и заявил о том, что старец Макарий при жизни назначил преемником настоятеля именно Исаакия. Этот аргумент сыграл решающую роль, и новым настоятелем стал Исаакий, чьим духовным отцом был Амвросий. Отношения между ними установились самые добрые, и впоследствии отец Исаакий говорил: «Двадцать девять лет провел я настоятелем при Старце и скорбей не видал».

Примерно к середине 1860-х отец Амвросий приобрел в Оптиной пустыни непререкаемый авторитет, всеми был единогласно признан продолжателем дела старца Макария. В 1865 году митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) прислал ему образ Спаса Нерукотворного - своего рода благословение на старчество. Поскольку во второй половине XIX столетия была уже широко распространена фотография, сохранились многочисленные изображения старца, позволяющие точно описать его внешность. Отец Амвросий был выше среднего роста, сутулый, с приятным, бледным от болезни лицом, обрамленным длинной редкой бородой, раздвоенной на конце. Глаза - светло-карие, живые и проницательные. Выражение лица батюшки постоянно менялось: во время беседы, в зависимости от ее предмета, он то смеялся, то хмурился, сочувственно кивал, слушая жалобы, или склонял голову, сопереживая чужой скорби. Помощник старца монах Ераст так описывал его: «Ожидая увидеть старца дряхлого, серьезного, строгого, молчаливого, глаза посетителя вдруг встречали радостное сухенькое старческое личико с добрыми проницательными глазами; с улыбкою и ласкою встречал вас смиренно в полулежащей позе, в камилавке, в черном подряснике, и уже благословлял вас дрожащей сухенькой ручкой». А в минуту молитвы его лицо озарялось дивным светом.

Жил отец Амвросий в маленьком здании, расположенном справа от Святых врат Иоанно-Предтеченского скита. Парадное крыльцо находилось с внутренней стороны скита. Дверь вела в коридор со скамьями для посетителей, направо - «почетное место», келия для встреч почетных гостей, рядом - помещение для келейника отца Михаила (Андреева, 1821-1897), а дальше - келия самого старца. Она состояла из передней и жилого помещения. В передней висела на крючках одежда - два теплых и два холодных подрясника, балахон, легкая меховая ряса, тонкая ряса, клобук, - имелись также полки с духовными книгами и лекарствами. Сама келия старца была украшена многочисленными иконами и портретами дорогих отцу Амвросию духовных лиц - митрополита Московского и Коломенского Филарета (Дроздова), митрополита Киевского и Галицкого Филарета (Амфитеатрова), Феофана Затворника, отца Иоанна Кронштадтского, Оптинских старцев Льва, Макария, Моисея и Антония и др. У стен -столик письмоводителя. Эту должность при старце занимал монах (затем иеродиакон и иеромонах) Климент (Зедергольм, 1830-1878), блестяще образованный, знавший несколько языков, создавший жизнеописания старцев Антония и Льва.

Помимо письмоводительского стола, в келии помещались также три-четыре табуретки, два кресла, стол с иконами, свечами и книгами, книжный шкаф. Отапливалась келия печью, обычно заваленной сохшими там чулками и рубашками. К печи примыкала койка. К келии была пристроена кухонька. Длинный коридор вел в хибарку, построенную специально для приема женщин.

Утро отца Амвросия начиналось в четыре часа - тогда он звонил в колокольчик, будя келейников. После чтения утренних молитв он умывался, выпивал чашку какао или кофе с ломтиком булки, после которой сразу же пил две чашки чаю, одновременно диктуя письмоводителю письма. Все это - сидя на кровати, поджав под себя ноги по-турецки. В это время под дверьми келии уже толпился народ, жаждавший повидать старца. Все наперебой сообщали келейнику, откуда они, и поэтому он докладывал отцу Амвросию о том, кто именно его ожидает, обычно так: «Вас в хибарке ждут московские, вяземские, тульские, белёвские, каширские и прочие народы». Но сразу выйти к желающим старец не мог - приступы болезни скручивали его сразу же после завтрака. Только переменив мокрую от пота рубашку и переобувшись, около десяти часов утра, он выходил к посетителям. Причем обычно ни полсловом не упоминал о своих болячках. Только однажды пояснил, почему:

- Вот все могут говорить о своих болезнях, а я и не говори -начнутся оханья, слезы... Поэтому если и скажу иногда, то только часть; а если бы вы знали все, что я чувствую. Иногда так прижмет, что думаю - вот пришел конец.

Около полудня отец Амвросий шел обедать. Ему подавали жидкую уху (в постные дни - картофельный суп с гречневой крупой), картофельный кисель и клюквенный морс. Ел он мало и быстро, обычно полулежа от слабости. Если же у него хватало сил, то после обеда он выходил к хибарку для общего благословения. В белом балахоне, поверх которого и зимой, и летом была надета подбитая мехом ряса, в ватной шапке на голове, он читал молитву перед иконой Божией Матери «Достойно есть», а затем выслушивал обращенные к нему вопросы и коротко отвечал. Иногда усаживался на табурет, а присутствующие становились вокруг него на колени. Летом он выходил благословлять на улицу (на зимний воздух старец не показывался с 1862 года, после перенесенной сильнейшей простуды; с трудом переносил и жару, оптимальной для него, по его словам, была температура +17). Когда отец Амвросий, еле передвигая ноги, направлялся обратно в келию, посетители окружали его, теснили, хватали за края одежды, и нередко было так, что меховая ряса оставалась в руках посетителей, келейнику только с большим трудом получалось отбить этот «трофей» у паломников.

Из писем старца видно, каким тяжелым было для него его призвание. «Чувствую какую-то тяготу в теле, так что по утрам с трудом разламываюсь, чтобы взяться за обычное многоглаголание с посетителями, - писал он, - и потом так наглаголишься, что едва добредешь до кровати в час или более. Вот ты и суди, и рассуди прю мою с человеки праведными и неправедными. На лбу ни у кого не написано, кто он таков, а говорит, что ему потолковать нужно, и не хочет знать, что мне недосужно, да и от немощи и усталости это очень натужно. Есть пословица: как ни кинь, все выходит клин. Не принимать нельзя, а всех принимать нет возможности и сил недостает». Иногда он сетовал и на то, что к нему обращаются с пустяками: «Один толкует, что у него слабы голова и ноги, другой жалуется, что у него скорби многи, а иной объясняет, что находится в постоянной тревоге. А ты все это слушай, да еще ответ давай, а молчанием не отделаешься - обижаются и оскорбляются». А иной раз и подшучивал над самим собой: - Вот я всегда был болтуном, любил с людьми поговорить, поразвлечься. Господь и устроил так, что пришлось всю жизнь свою толковать с народом. Теперь и рад бы помолчать, да не приходится!

После краткого послеобеденного сна вновь начинался прием посетителей - до восьми часов вечера. Во время ужина он отвечал на вопросы келейников или просил почитать ему что-нибудь (особенно любил басни Крылова; эта книга всегда лежала на его столе). После ужина снова прием до одиннадцати часов. Несмотря на то, что к концу дня отец Амвросий уже еле стоял на ногах и почти терял сознание от переутомления, он неопустительно исполнял вечернее правило, состоявшее из малого повечерия, канона Ангелу-хранителю и вечерних молитв. Около полуночи старец ложился спать - одетым (летом в балахон, зимой - в меховой подрясник), в шапке, с четками в руках. А утром, придя к нему, келейники замечали, что ночью он несколько раз менял пропотевшее белье...

На Великие праздники порядок жизни старца несколько изменялся. Накануне воскресений и праздников в его келии служились «домашние» всенощные, на которых присутствовали скитяне и некоторые почетные гости (по крайней слабости старец участвовал в службах сидя, а иногда и лежа). Перед Рождеством Христовым и Светлым Христовым Воскресением отец Амвросий диктовал множество поздравительных писем духовным лицам и мирянам. Такой обычай завелся в 1869 году. Сначала он писал два-три предложения, но потом решил, что «написать должно что-нибудь полезное и назидательное», и такие письма начали превращаться в настоящие наставления. В 1892 году они были изданы отдельной книгой. Интересно, что ни одно праздничное поздравление отца Амвросия не повторяло другое - он помнил все, что им было написано за двадцать лет.

Торжественно праздновался и день Ангела батюшки, 7 декабря. В монастыре и скиту служились литургии с молебнами святому Амвросию Медиоланскому, для всех устраивался праздничный обед - настоятель и старшая братия собирались в келии старца, а его духовные чада - в хибарке. Обстановка была непринужденная, радостная, старец шутил. Однажды к праздничному обеду подали жаркое, и он попросил пронести его у него перед носом: «Ну, если мне нельзя это есть, то хоть понюхаю!»

Летом отец Амвросий на несколько дней выезжал из скита в уединенную лесную келию, расположенную на берегу Жиздры в десяти верстах от пустыни. Там в 1870 году для него был выстроен небольшой домик, обнесенный плетнем. В ограде выкопали прудик, куда запустили рыбу, посадили картошку, кусты малины, смородины и крыжовника... Здесь старец жил в будние дни, по воскресеньям приезжая в монастырь - служить келейное бдение и исповедовать готовившихся к службе настоятеля, иеромонахов и иеродиаконов, - а затем снова возвращаясь на «дачу». В отличие от других оптинцев, отец Амвросий не предпринимал никаких дальних поездок за пределы своего монастыря - этого не позволяло его здоровье.

1860—1880-е годы можно с полным правом назвать «эпохой старца Амвросия» не только в истории Оптиной пустыни, но и в истории России. К нему ехали и шли пешком, добираясь из самых отдаленных уголков страны. «Как радостно забьется сердце, когда, идя по темному сосновому лесу, увидишь в конце дорожки скитскую колокольню, а с правой стороны убогую келлийку смиренного подвижника! - писала одна из его духовных чад. - Как легко на душе, когда сидишь в этой тесной и душной хибарке, и как светло кажется при ее таинственном полусвете! Сколько людей перебывало здесь! И приходили сюда, обливаясь горькими слезами скорби, а уходили со слезами радости; отчаянные - утешенными и ободренными; неверующие и сомневающиеся - верными чадами Церкви. <...> С утра до вечера удрученный недугом Старец принимал посетителей, подавая каждому по потребности. Слова его принимались с верой и были законом. Благословение его или особенное внимание считалось великим счастьем, и удостоившиеся этого выходили от него, крестясь и благодаря Бога за полученное утешение».

Каким же было это утешение?..

Прежде всего это были советы и наставления, которые давал старец Амвросий. Часто они преподносились им в виде полушутливых, иногда заримфованных по-раёшному высказываний. Например, на вопрос «Как жить?» он отвечал так:

- Надо жить - не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение.

Или так:

- Надо жить нелицемерно и вести себя примерно, тогда дело будет верно, а иначе выйдет скверно.

Несмотря на шуточность этих высказываний, в них скрывался вполне серьезный смысл. Не допускать в сердце скорби, никого не осуждать и не причинять боли, ко всем относиться по-доброму... пожалуй, сложно вообразить более доходчивую проповедь смирения, в особенности для того, кто только начал открывать для себя Божии заповеди. Другими «пословицами» от старца Амвросия были такие: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено - там ни одного»; «Не хвались горох, что ты лучше бобов: размокнешь - сам лопнешь»; «Отчего человек бывает плох? Оттого, что забывает, что над ним Бог». Эти складные присказки легко запоминались, входили в сердце. Кто-то однажды сказал батюшке по этому поводу:

- Батюшка, вы очень просто говорите!

- Да я этой простоты у Бога двадцать лет просил, -улыбнулся старец.

А вот как он отвечал на адресованные ему вопросы.

- Как поступать, если кто обидит?

- Если кто тебя обидит, не рассказывай никому, кроме старца, и будешь мирна. Кланяйся всем, не обращая внимания, отвечают ли тебе на поклон или нет. Смиряться нужно пред всеми и считать себя хуже всех. Если мы не совершили преступлений, какие совершили другие, то это может быть потому, что не имели к тому случая, -обстановка и обстоятельства были другие. Во всяком человеке есть что-нибудь хорошее и доброе; мы же обыкновенно видим в людях только пороки, а хорошего ничего не видим.

- А мне гордость мешает во всем...

- А ты закутайся в смирение, тогда, если и небо к земле прильнет, не страшно будет!

- Батюшка, научите меня терпению!

- Учись и начинай с терпения находящих и встречающихся неприятностей. Будь сама справедлива и не обижай никого.

- Я иногда от болезни бываю очень раздражительным.

- Никто не должен оправдывать свою раздражительность какой-нибудь болезнью, это происходит от гордости. А гнев мужа, по слову святого апостола Иакова, правды Божия не соделовает. Чтобы не предаваться раздражительности и гневу, не должно торопиться.

- Мне непонятно, батюшка, как это вы не только не гневаетесь на тех, кто о вас нехорошо говорит, но и продолжаете любить их?

- У тебя был маленький сын. Сердилась ли ты на него, если он что и не так делал и говорил? Не старалась ли, напротив, как-нибудь покрывать его недостатки?

- А что делать, когда найдет хандра?

- Когда найдет хандра, не забудь укорять себя. Вспомни, сколько ты виновата пред Господом и перед собой, и сознай, что ты недостойна ничего лучшего. И ты тотчас почувствуешь облегчение. Такова жизнь наша здесь - все скорби и скорби, а ими-то и достигается Царство Небесное.

- Во время молитвы бывает множество разнообразных помыслов. Отвлекает, не могу сосредоточиться...

- А знаешь, как ехал мужик по базару? Вокруг него толпа народу, говор, шум, а он всё на свою лошадку: но, но! но, но! - так помаленьку, помаленьку и проехал весь базар. Так и ты, что бы ни говорили помыслы, все свое дело делай -молись!..

Какой-то интеллигентный господин досаждал старцу рассуждениями о том, что он не верит в существование бесов. Отец Амвросий терпеливо напомнил притчу о стаде свиней, бросившихся в Генисаретское озеро. Господин возразил:

- Но ведь это иносказательно, ведь бесов не существует?..

- Значит, и свиньи тоже иносказательны, и свиней не существует?.. Многие и математики не понимают. Однако же она существует.

Смиренных посетителей старец привечал ласково, с гордыми же и нетерпеливыми мог быть и суровым -ударить палкой, кулаком, от души обругать. Одной женщине, которая пожаловалась ему, что чуть с ума не сошла от скорби, он ответил: «Дура! С ума-то умные сходят, а ты как сойдешь с того, чего у тебя нет?» Другой женщине, пожаловавшейся, что у нее украли шаль, старец сказал: «Шаль взяли, а дурь-то осталась». Когда монах Тимон вырезал для отца Амвросия новую палку и, довольный своей работой, вручил сделанное старцу, тот вместо благодарности дважды стукнул его этой палкой по спине.

Догадавшись, что это - за тщеславие, отец Тимон попросил: «Еще в третий!», и старец с улыбкой ударил его в третий раз. Понятно, что на такое не обижались, напротив, это воспринималось как знак внимания, особой заботы, отеческого наставления.

Многие осаждали батюшку в надежде получить от него материальную помощь. Обычно он подавал милостыню через келейников, но иногда оделял деньгами и сам. Так, однажды он торопливо вошел в келию и, шаря в ящике стола, сказал письмоводителю:

- Вот там пришла вдова с сиротами - мал мала меньше. Всех сирот человек пять, а есть нечего. Сама горько плачет и просит о помощи. А самый маленький ничего не говорит, а только смотрит мне в глаза, подняв ручки грабельками. О, да как же не дать-то ему!..

Руки старца дрожали, лицо подергивалось, из глаз катились слезы. Нашарив в ящике стола деньги, он торопливо вышел... Другим деньги посылались с письмами, к праздникам - по три и пять рублей. К концу жизни число таких «денежных» писем равнялось двумстам, в них вкладывался один бумажный рубль.

Ждавших от старца доброго совета изумляли его образованность, осведомленность о новейших достижениях техники. Так, один помещик рассказал ему, что хотел бы завести у себя в саду водопровод для поливки деревьев. «Люди говорят, что вот как всего лучше», - ответил старец и тут же подробно описал ему систему полива. Вернувшись домой и начав изучать специальную литературу, помещик с изумлением понял, что отец Амвросий рассказал ему о новейшей, только-только появившейся системе. Такой же случай произошел с другим посетителем, который хотел установить у себя дома душ. Отец Амвросий в подробностях описал ему его конструкцию, а когда через несколько лет в продаже появились усовершенствованные души, выяснилось, что они в точности соответствуют давнему рассказу старца.

Мемуаристами запечатлено множество примеров прозорливости отца Амвросия. Так, однажды к нему пришел пешком молодой священник из бедного деревенского прихода. Он стоял в толпе, далеко от входа в келию, но отец Амвросий неожиданно грозно заговорил с ним через головы присутствующих:

- Ты, иерей, что там такое задумал? Приход бросать?! Храм, вишь, у него стар, заваливаться стал! А ты строй новый, да большой, каменный, да теплый, да полы в нем чтоб были деревянные: больных привозить будут, так им чтоб тепло было. Ступай, иерей, домой, ступай, да дурь-то из головы выкинь! Помни: храм-то строй, как я тебе сказываю. Ступай, иерей, Бог тебя благословит!

Хотевший было уходить с прихода священник был потрясен - ведь старец раньше никогда его не видел и ничего не знал об обстоятельствах его жизни. Пророчество сбылось в точности: на приходе был построен большой каменный храм с деревянным полом, и больных начали привозить к священнику со всей России. Это был в будущем знаменитый болховский старец, священноисповедник отец Георгий Коссов (1855-1928), учитель отца Иоанна Крестьянкина...

Нижегородский помещик Василий Васильевич Ящеров, добровольцем участвовавший в сербско-турецкой войне 1876 года, а затем воевавший и за освобождение Болгарии от османского рабства, вспоминал, что пришел к батюшке в военной форме. «Какая это на вас форма?» - спросил старец. Визитер объяснил, что командует ЮжноБолгарской дружиной, а форма - Восточно-Румелийских войск. «Первое название хорошо, а второму и быть бы не следовало!» - серьезно отозвался старец. И действительно, в 1885 году область Восточная Румелия фактически воссоединилась с Болгарией, а в 1908-м вошла в ее состав уже окончательно, и это название исчезло с карт.

Некий житель Козельска по имени Капитон пришел к старцу вместе с юношей-сыном и заявил, что хочет отдавать его «в люди». Отец Амвросий одобрил намерение и посоветовал ехать в Курск. Капитон возразил:

- В Курске у нас нет знакомых, а благословите, батюшка, в Москву!

- Москва бьет с носка и колотит досками, - ответил старец. - Пусть едет в Курск.

Капитон не внял совету и отправил сына в Москву, где тот получил хорошую работу. Но вскоре произошла трагедия -упавшие с верхнего этажа здания доски раздробили юноше обе ноги, и тот остался на всю жизнь калекой... Кстати, стоит сказать, что свою волю отец Амвросий никогда никому не навязывал. Если человек просил у него совета, но поступал все равно по-своему, он говорил «Как хочешь» или «Можешь так поступить», а от настойчивых просьб благословить на что-либо отделывался шутливыми фразами «Что реку человеку-чудаку?» или «Что возглаголю творящему свою волю?».

Известен был старец и как целитель. Среди местных жителей даже распространилось уверение, что он исцеляет. ударами, и окрестные крестьянки осаждали его с просьбами «побить» их. Так повелось оттого, что некоторых больных батюшка действительно исцелял подобным способом. Так, одного монаха, маявшегося зубами, он с маху ударил кулаком в щеку, прямо по больному месту, и весело спросил: «Ловко?» Тот чуть не заплакал: «Ловко, батюшка, да уж очень больно!» А выйдя из келии, с изумлением обнаружил, что зубы его больше не беспокоят. Другую посетительницу, монахиню, страдавшую судорогами, отец Амвросий буквально поколотил своей палкой по спине, так что она чуть не плакала от обиды. И только выйдя от старца, осознала, что судороги прекратились, и, как оказалось, навсегда.

Описан был и случай, когда старец таким способом воскресил павшую лошадь. Застав на дороге в скит плачущего крестьянина, стоявшего у телеги, он трижды обошел мертвую лошадь, а затем хлестнул ее хворостиной и произнес: «Вставай, лентяйка!» И лошадь послушно поднялась на ноги.

Исцеления по молитвам старца происходили и на расстоянии. В мае 1878 года сильно заболел четырнадцатилетний сын графини Варвары Дмитриевны Мусиной-Пушкиной (1835-1894) - у него воспалилось ухо, да так, что мальчик терял сознание от боли. В полном отчаянии его родители отправились в Оптину пустынь, где были приняты старцем. «Не беспокойтесь и не огорчайтесь, - ласково сказал старец при встрече с Мусиными-Пушкиными, - надейтесь на милосердие Божие, и вы будете утешены». Когда через несколько дней, проведенных в пустыни, родители вернулись к сыну, то нашли его совершенно здоровым. Врачи, осматривавшие его, даже не смогли определить, какое именно ухо болело. Не сразу они заметили крошечный рубец, затянувшийся будто сам собой, и не смогли дать никакого внятного объяснения внезапному выздоровлению.

Этот свой дар, как и прочие, отец Амвросий, разумеется, не афишировал. Если его просили исцелить кого-то -сердился и объяснял, что исцеляет не он сам, а Господь Бог и Царица Небесная. Да и вообще не упускал случая упрекнуть себя в суетности, слабости, всевозможных небрежениях.

Многим людям, жившим за сотни верст от Оптиной пустыни, отец Амвросий являлся в видениях, предупреждая о грозящих им опасностях. В 1883 году в пустынь приехала жена священника - благодарить за спасение мужа от рук убийцы. Ночью ей трижды привиделся незнакомый старый монах, который будил ее со словами: «Вставай, а то мужа сейчас убьют». В итоге оказалось, что кухарка действительно собиралась зарезать священника. На следующий день матушка увидела фотографию этого монаха в доме своей сестры - так и выяснилось, что это отец Амвросий. Другой женщине батюшка явился во время тяжелой болезни, взял за руку и сказал: «Вставай, полно тебе болеть». И действительно, больная немедленно почувствовала себя лучше. Когда она приехала в пустынь благодарить старца за исцеление, тот запретил ей рассказывать об этом случае.

В уже упоминавшихся воспоминаниях В. В. Ящерова описан еще один подобный эпизод: «Выйдя из ограды, я обратил внимание на какое-то особое движение в группе женщин. Какая-то довольно пожилая женщина, с болезненным лицом, сидя на пне, рассказывала, что она шла с больными ногами пешком из Воронежа, надеясь, что старец Амвросий исцелит ее, и что, пройдя пчельник, в семи верстах от монастыря, она заблудилась, выбилась из сил, попав на занесенные снегом тропинки, и в слезах упала на сваленное бревно, но что к ней подошел какой-то старичок в подряснике и скуфейке, спросил о причине ее слез и указал ей клюкою направление пути. Она пошла в указанную сторону и, повернув за кусты, тотчас увидела монастырь. Все решили, что это монастырский лесник; в это время на крыльце показался келейник, который спросил: “Где тут Авдотья из Воронежа?” Все молчали, переглядываясь. Келейник повторил свой вопрос громче, прибавив, что ее зовет Батюшка. - “Голубушки мои! Да ведь Авдотья из Воронежа, я сама и есть!” - воскликнула рассказчица с больными ногами. Все расступились, и странница, проковыляв до крылечка, скрылась в его дверях. Мне показалось странным, как успел о. Амвросий узнать так быстро об этой страннице, и откуда она пришла. Я решился дождаться ее возвращения.

Минут через пятнадцать она вышла из домика, вся в слезах, и на посыпавшиеся на нее вопросы, чуть не рыдая, отвечала, что старичок, указавший ей дорогу в лесу, был не кто иной, как сам отец Амвросий, или кто-либо уж очень похожий на него. В большом раздумье вернулся я в гостиницу. Что же это такое, думалось мне. Положим, сходство, но, во-первых, в монастыре нет никого похожего на о. Амвросия, а во-вторых, два таких странных совпадения: о. Амвросий, как всем известно было, по болезненности в зимнее время до теплых летних дней не мог выходить из келлии, а тут вдруг в холодное время явился в лесу указателем дороги страннице, и затем чрез какие-нибудь полчаса, почти в минуту ее прихода к его “хибарке”, он уже знает о ней подробно».

Нередко в прихожей старца вместе с окрестными бедняками и монахами ждали приема знаменитые, высокопоставленные люди. Никаких поблажек им не оказывалось - в келию они попадали не раньше и не позже других. Понятно, что среди различных по образованию, происхождению, возрасту и темпераменту людей, многие из которых ждали приема у старца по неделям, настроение царило нервное, некоторые обижались на него за то, что «не принял», «не взглянул», «не благословил», затаивали злобу. Однажды какой-то душевнобольной визитер хотел даже убить старца и караулил его у келии с револьвером в руках, но благодаря ловкости монастырского кузнеца был задержан и обезоружен.

Самым высоким гостем, побывавшим у отца Амвросия, был великий князь Константин Константинович (1858-1915), внук Николая I, необыкновенно одаренный и глубоко духовный человек. Многие считали его самым выдающимся представителем династии Романовых за всю ее историю. По семейной традиции он состоял на военной службе (в молодости был моряком, с 1882 года служил в армии и с апреля 1891-го в чине полковника командовал лейб-гвардии Преображенским полком), но истинное призвание его было не в этом. Константин Константинович страстно увлекался искусством: сочинял музыку, прекрасно играл на фортепиано, коллекционировал живопись, уделяя особое внимание Шишкину, Левитану и Куинджи, переводил Шиллера, Гёте и Шекспира (в любительской постановке своего перевода «Гамлета» он сам исполнял главную роль) и был известен в поэтических кругах России под псевдонимом К.Р. Стихотворения великого князя пользовались большой популярностью: одно из них, «Умер бедняга в больнице военной...», стало народной песней, другое, «Растворил я окно.» - классическим романсом на музыку П. И. Чайковского. Советы и дружбу великого князя ценили такие мастера слова, как А. А. Фет, Я. П. Полонский и И. А. Г. нчаров. С 1889 года Константин Константинович был также президентом Императорской Академии наук.

Великий князь давно собирался побывать в пустыни. Приехав туда 8 мая 1887 года, он записал в дневнике: «Вот она, заветная цель моих стремлений! Наконец-то сподобил Господь побывать здесь, в этой святой Обители, где, как лампада перед иконою, теплится православная вера, поддерживая в нас дух родного русского благочестия». В день перенесения мощей Святителя Николая Чудотворца из Мир Ликийских в Бари, 9 мая, великий князь побывал у старца Амвросия. «Я шел к старцу с волнением, - писал он. - И вот, переступив через порог небольшого домика с крытым балкончиком, я очутился в маленькой светлой комнате. Старец Амвросий привстал мне навстречу и благословил меня. Нас оставили вдвоем. Он среднего роста, худой, совершенно седой, с добрым лицом и умными пытливыми глазами. Он болен ногами; они у него в серых шерстяных носках; он то вложит ноги в башмаки, то снова их высунет. Ему трудно ходить. Его приветливый вид, опрятность и вся простая обстановка комнатки, книги на полках, цветы на окне, карточки, портреты и картины по стенам производят самое приятное впечатление. Старец скоро заговорил со мною о том, что жена у меня не православная и что мне надо стараться присоединить ее... Затем он говорил мне, что я бы должен сделать что могу, чтобы нижних чинов у нас не кормили скоромною пищею в постные дни. Многое я бы еще сказал, поверил ему, но у меня слов не хватало, я терялся в мыслях». 10 мая, перед отъездом, великий князь зашел проститься со старцем. Уже осенью 1887-го они обменялись подарками: Константин Константинович прислал в Оптину лампаду для образа Усекновения Главы Св. Иоанна Предтечи, а старец 2 ноября выслал ему саму эту икону. Впоследствии великий князь еще раз навестил Оптину пустынь - в мае 1901 года он привез туда всю свою семью.

25—27 июня 1878 года с отцом Амвросием встречался Федор Михайлович Достоевский. Великий писатель недавно похоронил трехлетнего сына Алешу и, вероятно, приехал на престольный праздник Иоанно-Предтеченского скита, чтобы совершить поминовение мальчика. Жена писателя вспоминала: «С тогдашним знаменитым старцем отцом Амвросием Федор Михайлович виделся три раза: раз в толпе при народе и два раза наедине - и вынес из его бесед глубокое и проникновенное впечатление. Когда Федор Михайлович рассказал старцу о постигшем нас несчастии и моем слишком бурно проявившемся горе, то старец спросил его, верующая ли я, и когда Федор Михайлович отвечал утвердительно, то просил передать мне его благословение, а также те слова, которые потом в романе старец Зосима сказал опечаленной матери <...> Из рассказов Федора Михайловича видно было, каким глубоким сердцеведом и провидцем был этот всеми уважаемый старец».

Келейник старца иеросхимонах Иосиф (Литовкин, 18371911) в статье «Н. В. Гоголь, И. В. Киреевский, Ф. М. Достоевский и К. Н. Леонтьев перед старцами Оптиной пустыни» вспоминал, что беседы отца Амвросия с Достоевским шли долго, и говорили они «о многих насущных вопросах духовной жизни и спасении души». А другой ученик отца Амвросия, отец Варсонофий (Плиханков), передавал своим духовным чадам даже часть диалога собеседников. Отец Амвросий спросил Достоевского, что заставило его уверовать, и услышал в ответ:

- Да я видел рай. Ах, как там хорошо, как светло и радостно! И насельники его так прекрасны, так полны любви. Они встретили меня с необычайной лаской. Не могу я забыть того, что пережил там, - и с тех пор повернул к Богу!

У отца Амвросия Достоевский был вместе с философом Владимиром Сергеевичем Соловьевым (1853-1900). После беседы с ними отец Амвросий охарактеризовал Достоевского кратко: «Это - кающийся», а о Соловьеве сказал, что «этот человек не верит в загробную жизнь». По поводу Соловьева богослов В. Н. Лосский заметил, что «встреча со старцем не оставила ни малейшего следа в его произведениях. Метафизик, чья мысль искала христианского синтеза, развиваясь целиком в пределах неоплатонического и немецкого идеализма, великий визионер, живший в чуждой христианству мистической традиции, утопист, лелеющий идею теократии - Соловьев оставался нечувствительным к живой традиции православия, к исторической реальности современной ему Русской Церкви».

Нет сомнения, что именно под влиянием бесед со старцем создавал Достоевский образ старца Зосимы из романа «Братья Карамазовы». И хотя романный Зосима, его манера говорить и поучения никоим образом не являются «отражением» старца Амвросия, уже в начале ХХ века многим образованным посетителям Оптиной пустыни связь между реальным и вымышленным старцами представлялась бесспорной. Более того, именно через призму никогда не существовавшего Зосимы некоторые паломники воспринимали и саму пустынь. Так, в 1912 году, посещая старца Анатолия (Зерцалова), студент Петербургской духовной академии И. Смоличев писал: «Яркий образ Зосимы - олицетворение идеального, светлого, божественного - невольно всплыл в нашем представлении при виде одухотворенного, детски светлого лица батюшки отца Анатолия».

Трижды - в 1877, 1881 и 1890 годах - был у старца Амвросия Лев Николаевич Толстой. Познакомились они 26 июля 1877-го; краткий отголосок первой встречи запечатлен в письме Толстого Н. Н. Страхову от 16 августа 1877 года: «Меня отец Амвросий назвал “Молчуном”, и вообще считают, что я закоснел в неверии».

Во второй раз Толстой пришел в пустынь из Ясной Поляны пешком (это около двухсот километров), в крестьянской одежде. Но когда он обратил на это внимание старца, отец Амвросий с улыбкой ответил: «Так что же из этого?» 15 июня 1881 года они провели в беседе два часа. Отзывы Толстого после этой встречи были противоречивы. С одной стороны, его раздражали и «болезненная» вера старца, и другие монахи, с другой - он отозвался о старце так: «Этот отец Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним и как-то легко и отрадно стало у меня на душе. Вот когда с таким человеком говоришь, то чувствуешь близость Бога». А старец, указывая на Толстого, направлявшегося к выходу из скита, произнес:

- Никогда не обратится ко Христу! Горды-ыня!..

Третье свидание, 27 февраля 1890-го, оказалось самым тяжелым. Сохранилось такое его описание: «Войдя к старцу, Толстой принял благословение и поцеловал его руку, а выходя, поцеловал в щеку, чтобы избежать благословения. Разговор между ними был столь острым и тяжелым, что старец оказался в полном изнеможении и еле дышал. “Он крайне горд”, - отозвался о нем отец Амвросий». А сам Толстой записал в дневнике: «В Оптиной Машенька (сестра писателя М. Н. Толстая, послушница Шамординской пустыни. - В. Б.) только и говорила про Амвросия, и всё, что говорит, ужасно. Подтверждается то, что я видел в Киеве: молодые послушники - святые, с ними Бог, старцы не то, с ними дьявол. Вчера был у Амвросия, говорил о разных верах. Я говорю: где мы в Боге, то есть в истине, там все вместе, где в дьяволе, то есть лжи, так все врозь... Амвросий - жалок, жалок своими соблазнами до невозможности. По затылку бьёт, учит. монастырь духовное сибаритство».

Комментировать эти насквозь пропитанные гордыней строки сложно. Определить монастырь как «духовное сибаритство», написать о том, что «со старцами - дьявол», а одного из величайших русских людей назвать «жалким» мог лишь полный духовный слепец. Духовным исканиям Льва Толстого, в том числе и его особой связи с Оптиной пустынью (накануне смерти в 1910 году Толстой снова приезжал в монастырь, но в скит не заходил и со старцами не виделся), посвящено немало литературы, и здесь мы не будем подробно останавливаться на эволюции взглядов писателя. Толстой - пожалуй, единственный пример того, когда посещение Оптиной пустыни, общение с великим старцем не изменили духовный мир человека в лучшую сторону...

В корне иной пример - отношения отца Амвросия с Константином Николаевичем Леонтьевым (1831-1891). Разносторонний и талантливый человек - дипломат, врач, философ, прозаик, публицист, - он впервые посетил Оптину пустынь в августе 1874 года, и этот визит изменил всю его жизнь. Он начал проводить в монастыре целые месяцы, а в 1887-м и вовсе переселился туда, сняв дом рядом с пустынью. «В Оптиной летом, особенно если взять ее вместе с Козельском, соседними деревнями и помещичьими усадьбами, с богомольцами как знатными, так и простыми, видишь в сокращении целую Россию, понимаешь, как она богата», - писал он. Особое восхищение Леонтьева вызывал старец Амвросий. «Отец Амвросий по натуре и по уму склада более практического, чем созерцательного, - писал он. - “Практичность”, разумеется, не в каком-нибудь мелком смысле, а в самом высоком и широком. <...> Он скорее шутлив и весел, чем угрюм и серьезен, весьма тверд и строг иногда, но чрезвычайно благотворителен, жалостлив и добр. Теорий моих и вообще “наших идей” <...> он не знает и вообще давно не имеет ни времени, ни сил читать. Но эпоху и людей он понимает превосходно, и психологически. Опыт его изумительный». В другом письме он так отзывался о старце: «Это удивительно тонкий ум, и именно в практическом направлении, а не в собственно мыслительном. Мудрость, скажу просто - даже ловкость батюшки отца Амвросия изумительны. Какая тут простота ума!.. быстрая находчивость! Твердость характера, справедливость, прямота веры».

В августе 1891 года в Иоанно-Предтеченском скиту Константин Леонтьев принял тайный монашеский постриг с именем Климент. Он пережил старца на месяц и два дня. .Среди посетителей отца Амвросия было особенно много бедных, часто больных женщин и девушек, желавших поступить в монастырь, но не имевших к этому средств (женские обители принимали к себе тех, кто мог купить себе келию, сделать взнос и содержать себя своим трудом). Таких бедолаг старец особенно опекал и стремился куда-то пристроить. Его стараниями были основаны Кромская женская община в Орловской губернии, Гусевская - в Саратовской, Козельщанская - в Полтавской и Пятницкая - в Воронежской. А главным его детищем стала женская община в селе Шамордине, что в двенадцати верстах от Оптиной. Рядом с Шамордином, на вершине покрытого лесом холма размещалось небольшое имение старого отставного чиновника Калыгина - деревянный одноэтажный дом и хозяйственные службы. Осенью 1871 года по благословению отца Амвросия это имение было куплено для некоего московского барина, искавшего себе «дачу» в окрестностях Оптиной. Но барин отказался от своей идеи, и имение осталось как бы ничьим. Тогда старец благословил поселиться в Калыгине свою преданную духовную дочь - бывшую помещицу, монахиню Амвросию (Ключареву, 1820-1881), вместе с двумя ее внучками, близнецами Верой и Любовью. К их переселению ветхие постройки были снесены, а на их месте выстроен новый каменный дом. Старец не раз бывал там в процессе постройки, молча ходил, ничего не объясняя, а то вдруг останавливался и велел вбить в землю колышки. Или любовался открывавшимся с холма потрясающим видом: внизу, в долине - речка Серена, пестреющие цветами луга, влево на десять верст видны поля, а на горизонте - главы Оптинских храмов над Жиздрой...

В новопостроенном доме в итоге поселились не только внучки монахини Амвросии, но и ее бывшие крепостные служанки. Это уже был прообраз монастыря - тихое иноческое житие в уединенном месте. И хотя мать Амвросия надеялась, что внучки станут «обыкновенными» барышнями, выйдут замуж, Вера и Люба росли совсем другими. Они никогда не шалили, подолгу молились, в совершенстве знали последовательность церковных служб, постничали. Старцу, без сомнения, было открыто их будущее, так как по его настоянию мать Амвросия внесла в свое завещание особый пункт - в случае смерти девочек в имении будет создана женская обитель. В 1881-м монахиня Амвросия скончалась. Отец девочек, который хотел дать им светское воспитание, определил их в пансионе в Орле, но Вере и Любе такая жизнь была не по нраву. От них часто начали слышать фразу: «Мы не проживем дольше двенадцати лет». Так оно и случилось - приехав в Оптину пустынь на встречу с отцом Амвросием, сестры внезапно заболели дифтеритом и скончались, Вера - 4 июня 1883 года, Люба - 8 июня... А уже в октябре 1884-го в Шамордине была основана женская община. Ее первой настоятельницей стала схимонахиня София (Болотова, 1845-1888), прославленная в соборе Тульских святых в 1987 году. Но о том, что «мать София свята», старец Амвросий уверенно говорил еще при ее жизни. Посещая Шамордино, он каждый раз навещал ее могилу и со слезами молился на ней. А преемницей Софии на посту настоятельницы стала другая духовная дочь старца, Евфросиния (Розова, 1830-1904), которая настолько почитала отца Амвросия, что буквально записывала все, что он ей говорил - каждое слово. Сейчас эти краткие заметки, брошенные на лету фразы, запечатленные свидетельницей, - бесценное свидетельство мудрости старца.

К сожалению, у матери Евфросинии не было такого административного таланта, как у первой настоятельницы. А вопросов и проблем в жизни новорожденного монастыря хватало. Только что заложили фундамент большого каменного храма, а денег на него не было. Насельницы (более пятисот) - в основном бедные, неимущие, да еще был основан детский приют, куда направлялись сироты, да больница. В итоге старец начал бывать в Шамордине все чаще и чаще - всюду требовались его советы. Каждый такой приезд превращался в настоящее торжество - все наперебой торопились получить его благословение, помочь поднести его вещи, чем-нибудь услужить.

Осенью 1890 года, когда он собрался было возвращаться из Шамордина в Оптину, вдруг обострилась его болезнь, причем так, что он говорил близким: «Идите помолитесь за меня - мне тяжело». Стало понятно, что дороги он не перенесет и нужно зимовать в Шамордине. В Оптиной это вызвало вполне понятное недоумение, ведь пустынь оставалась без старца, с благословения которого никаких важных решений давным-давно не принималось... Оптинский настоятель архимандрит Исаакий лично уговаривал его вернуться, но старец убедил его в том, что он остается в Шамордине по воле Божией. 4 октября он написал: «Я доселе задерживаюсь в Шамордине по особенному промыслению Божию; и почему - это должно означиться после».

Конечно, шамординские сестры такую задержку восприняли как праздник. «Мы были очень счастливы, что наш дорогой отец с нами, особенно те, которым приходилось быть ближе и чаще у него, - вспоминала одна из насельниц обители. - Мне и во сне никогда не снилось, чтобы я могла когда-нибудь прислуживать в келии у Батюшки. Помню, в один из приездов Старца, во время его отдыха, мы говорили с м. В. о том, как мы счастливы, что Господь удостоил нас послужить такому Старцу. И я ей высказала, о чем много раз сожалела, что не имела возможности всегда келейничать у Батюшки. Вдруг отворяется дверь, выходит Старец, улыбается и говорит мне: “опоздала, опоздала!”». С западной стороны настоятельского корпуса для старца спешно возвели специальную пристройку для зимовки.

Дел в Шамордине было невпроворот. Отец Амвросий лично наблюдал за всеми постройками на территории монастыря, духовно окормлял сестер и многочисленных паломников. Настоятельница мать Евфросиния заболела и ослепла, на какое-то время сильно пала духом - нужно было ее поддержать. В связи с постройкой новых зданий на монастыре повисли большие долги. К тому же год выдался голодный, нужно было думать о пропитании для монахинь. Именно с этим обстоятельством было связано появление широко почитаемой ныне иконы Божией Матери «Спорительница хлебов». Она была написана в 1890 году иеромонахом Даниилом (Болотовым, 18371907), родным братом покойной к тому времени матушки Софии (Болотовой), а идея написания принадлежала старцу. После того как по молитвам, обращенным к этой иконе, в 1891-м в окрестностях Шамордина был собран хороший урожай, икона быстро стала пользоваться почитанием, списки с нее заказывали многие монастыри и храмы России. Старец дал иконе название и установил день ее празднования - 15 (по новому стилю 28) октября.

Из Оптиной к старцу регулярно приезжали «свои» - и за духовной помощью, и отчасти в надежде склонить к скорейшему возвращению «домой»... Но в эти годы вторым, новым «домом» для батюшки стало Шамордино. И это породило многочисленные нелепые слухи. О «недолжном» пребывании монаха в женской обители начали писать даже в Петербург. И хотя у батюшки оставалось множество пламенных приверженцев (среди них был уже всероссийски известный в то время отец Иоанн Сергиев (1829-1908), известный как Иоанн Кронштадтский, - он называл отца Амвросия «великим Старцем», всякий раз передавал ему поклоны), - слухи эти ширились, набирали силу. Недовольство высказывал и новый епископ Калужский и Боровский Виталий (Иосифов, 1831-1892), надеявшийся увидеть старца в Оптиной. Пошли разговоры о том, чтобы немедленно вернуть его в пустынь - хотя бы и против его воли, силой. В июле 1891 года одна посетительница, приехав в Шамордино, рассказала отцу Амвросию об этом намерении владыки Виталия.

«Батюшка был в это время страшно слаб, - вспоминала она. - Народ совсем задавил его. Голос у него совсем упал, что стало часто у него являться в последнее время. Хибарка его для приема народа только отделывалась, а сам он помещался в летнем помещении покойной настоятельницы, матушки Софии. Батюшка мне ответил: “Жив Господь Бог мой, и жива будет душа моя, а ты знай, что над всеми владыками есть Вышний Владыка; ехать в Оптину я не собираюсь, да и куда я теперь поеду?”

И Батюшка развел руками около себя. Затем продолжал: “Разве только...” Голосок у Батюшки так при этом упал, что я только расслышала: “Конец сентября или начало октября”». Собеседница решила, что старец говорит о своем грядущем уходе в затвор, и страшно расстроилась. Между тем отец Амвросий уже не раз иносказательно говорил о приближающейся кончине.

Здоровье его, и всегда-то бывшее плохим, расстроилось окончательно. Сильно опухли ноги, опухало лицо, начались сильные ревматические боли. На утреннее правило он вставал теперь в пять часов, бывало, что келейники будили его против воли. Вставая, он тихонько приговаривал: «Ох, все больно.» Навестивший его в августе 1891 года кандидат Московской духовной академии описывал старца в письме как «бледного и слабого до последней степени. Кожа едва облегает кости, нижняя губа трясется, так и думаешь, что он вот-вот сейчас умрет. Если что живо в этом почти мертвом теле, так это глаза небольшие, светло-карего цвета, лучистые, добрые, наблюдательные и проницательные. В них будто сосредоточивается вся жизнь, и они представляют удивительный контраст с мертвенной бледностью лица и поразительной слабостью тела».

Но даже когда 22 сентября, в воскресенье, отец Амвросий пожаловался на сильную боль в ушах, всерьез никто не обеспокоился - к его болезненному состоянию привыкли, а мысль о том, что любимый Батюшка может умереть, просто не укладывалась в голове. Тем не менее болезнь быстро прогрессировала, он потерял слух, жаловался на сильные боли во всем теле. 27-го нарыв в ухе лопнул, и больному вроде бы полегчало. Но 4 октября болезнь возобновилась. У старца был сильный жар, температура доходила до сорока, он тяжело и хрипло дышал. Глаза его были устремлены вверх, губы быстро шевелились. В ночь на 9 октября он в последний раз причастился Святых Христовых Таин. Причастил старца его келейник, приехавший из Оптиной пустыни иеросхимонах Иосиф (Литовкин).

В четверг, 10 октября, силы совсем оставили больного. Пульс становился слабее, дыхание - реже. Отец Иосиф поспешил в скит, чтобы взять оттуда вещи для погребения - старую мантию, власяницу и холщовую рубашку старца Макария (Иванова), на которой рукой отца Амвросия была сделана надпись: «По смерти моей надеть на меня неотменно».

Свидетельница смерти старца записывала: «В келию к Батюшке я попала за 20 минут до его кончины. Знать, это случилось по воле Божией. Меня пропустила одна раба Божия. Старец все так же лежал, как и ночью. Дыхание становилось реже. Когда я вошла, на коленях подле него стоял о. Исаия. О. Фодор (по прочтении в последний раз в 11 часов дня канона Божией Матери на исход души) осенял Старца крестом. Остальные, присутствовавшие тут, монахини стояли кругом. Я поместилась в ногах». Как только закончили читать канон, лицо старца побледнело, он сильно потянул в себя воздух... Затем «Батюшка поднял правую ручку, сложив ее для крестного знамения, донес ее до лба, потом на грудь, на правое плечо, и донеся до левого, сильно стукнул об левое плечко, видно потому, что это ему стоило страшного усилия; и дыхание прекратилось. Потом он еще вздохнул в третий и последний раз». Часы показывали 11.30.

Присутствовавшие еще долго стояли молча, боясь нарушить торжественную минуту разлучения души праведника с телом. Лик старца был светел и спокоен, на нем запечатлелась улыбка. Когда весть о кончине отца Амвросия распространилась по монастырю, поднялся плач, скоро перешедший в «какой-то общий ужасающий стон беспомощности и безнадежия».

Пока шли приготовления к погребению, во все концы России летели телеграммы с сообщением о кончине старца. Великий князь Константин Константинович (он очень взволновался при известии о болезни отца Амвросия, прислал ему две ободряющие телеграммы) отреагировал на новость так: «Всею душою разделяю скорбь вашей святой обители об утрате незабвенного Старца, и радуюсь с вами об избавлении праведной его души. Сотвори ему, Господь, вечную память. Благодарю отца Скитоначальника за извещение. Константин». А епископ Калужский и Боровский Виталий, как раз выехавший из Калуги в Шамордино для встречи со старцем, сказал: «Теперь я вижу, что это Старец пригласил меня на отпевание. Простых иеромонахов епископы не отпевают, но этот Старец так велик, что его непременно должен отпеть епископ». Так и вышло - 13 октября, в воскресенье, владыка Виталий возглавил отпевание старца, в котором участвовали также настоятели шести обителей, протоиереи, иеромонахи - всего 28 священнослужителей. К этому времени в Шамордино, узнав о смерти отца Амвросия, со всей России съехалось около восьми тысяч верующих.

Многих смутило, что поначалу от тела покойного исходил запах тления. Но те, кто тесно общался с батюшкой, напомнили: он предрекал это, называл следствием неумеренных похвал, расточаемых ему при жизни. «За прославление, за то, что здесь все кланяются, тело по смерти испортится - прыщи пойдут», - говорил он. Но уже на другой день от тела начал исходить тонкий, стойкий запах меда.

На следующий день траурная процессия медленно двинулась из Шамордина в Оптину. Гроб несли на руках то шамординские сестры, то оптинцы, то миряне, жаждавшие отдать последние почести великому старцу. Погода была холодная, процессию охлестывали струи дождя с ветром, но шествие часто останавливалось - служили заупокойные литии. Навстречу, из сел, плыл скорбный колокольный звон, к процессиям присоединялись местные священники и прихожане - с хоругвями, иконами... Многие обратили внимание на то, что свечи, которые окружали гроб отца Амвросия, не гасли, несмотря на ветер и дождь, в конце пути превратившийся в ливень.

Уже стемнело, когда процессия приблизилась к последней перед Оптиной деревне, Стенино. Там ее встретило духовенство города Козельска. Через реку Жиздру был устроен временный мост (обычно переправлялись паромом)... На другом берегу гроб встречала Оптинская братия. Под колокольный звон его внесли во Введенский собор, где в шесть часов вечера была отслужена панихида.

Родная обитель прощалась с отцом Амвросием 15 октября -как многие вспомнили, в установленный самим старцем день празднования иконы «Спорительница хлебов». С утра гроб перенесли в Казанский собор, где владыка Виталий в сослужении двух архимандритов, трех игуменов и пяти иеромонахов служил литургию, а затем обратился к присутствующим с речью. Затем была отслужена панихида, после которой гроб понесли на монастырское кладбище. При жизни отец Амвросий не раз говорил о своем предшественнике и учителе: «Великий человек был батюшка отец Макарий! Вот привел бы мне Господь хоть у ножек его лечь». Так и случилось - могилу для старца приготовили рядом с часовней, воздвигнутой над могилой отца Макария (Иванова). А многие обратили внимание на то, что дата кончины старца соседствует с датой кончины его первого учителя в Оптиной - отца Льва (Наголкина)...

Некий мирянин, побывавший в эти дни и в Оптиной, и в Шамордине, записывал: «Удивительно. что в обоих монастырях, где Старец жил, его потеря переносится легче. Там скорбят искренно, глубоко, но без отчаяния. С самым близким к Батюшке лицом можно говорить о нем. Все спокойны, сдержанны и делают свое дело. Только иногда как-то с болью передернется лицо монаха, или застанешь его в тяжелой задумчивости. А иногда среди разговоров о Старце, вдруг кто-нибудь тихо промолвит со вздохом: “Эх батя, батя!” - и все утихнет; и столько покорной скорби послышится в этих коротких словах. С кем ни заговоришь о нем, все его любят, все им облагодетельствованы. - “Да кого он-то не любит?” - вот общий голос».

Над могилой отца Амвросия вскоре была возведена часовня, одной стороной примыкавшая к часовне отца Макария. На мраморном надгробии была выбита надпись: «Бых немощным яко немощен, да немощные приобрящу: всем бых вся, да всяко некия спасу». Там же было сделано специальное отверстие, через которое паломники могли брать песок с могилы.

Келия, где скончался старец, бережно сохранялась в неприкосновенности. В 1915 году журнал «Душеполезное чтение» опубликовал заметки одной из паломниц: «После обедни прошли мы в деревянный домик, в котором жил последний год Батюшка. Над этим домиком С. В. Перлов устроил каменный футляр. В домике всё осталось так, как было при жизни Батюшки. Две комнатки, рядом крошечная комната для келейников (одним из них был теперешний старец отец Анатолий). Комнатки низенькие, но светлые, уютные, везде много икон, цветы, простая мебель; в спальне стоит жесткий диван с подушкой, над ним висит большой портрет старца, снятого лежащим. На этом диване лежал последние годы Батюшка, на нем он и скончался. Под подушкой лежат разные листочки, и сестры предлагают всем приходящим брать эти листочки из-под подушки как бы от самого Батюшки. При виде этого большого портрета и дивана живо представила я себе Батюшку, вспомнила, как терпеливо страдал он в этой комнатке, сам мучился, а всех утешал, веселил и бодрил ласковым словом, порой и шуткой, как часто говорил: “Живи в миру, как на юру, никого не осуждай, никому не досаждай, всех люби, всех - беги и всем - мое почтение”».

...В истории Оптинской пустыни старцу Амвросию принадлежит особенная роль. Именно он - первым из собора Оптинских старцев, его великих предшественников и последователей, - был канонизирован Поместным собором Русской Православной Церкви 6 июня 1988 года, еще на излете советской власти. В Деяниях собора было сказано, что отец Амвросий, «будучи пастырем-старцем, оказал значительное нравственное влияние на современное ему общество. Духовник многих монастырей и пустыней, в своих назиданиях он указывал для людей различных слоев общества единый спасительный путь жизни - покаяние и веру в Промысл Божий. Старец Амвросий смирением и терпением стяжал благодатные дары Духа Святого: рассудительность и учительность, евангельскую любовь и сострадание к каждому человеку, прозорливость и силу врачевания и чудотворения».

К этому времени Оптина пустынь, закрытая на протяжении семи десятилетий, уже была возвращена Церкви. Однако монастырское кладбище, как и многие другие постройки, было давным-давно уничтожено. Именно с этим обстоятельством была связана ошибка, произошедшая 16 октября 1988-го - тогда за мощи преподобного были приняты останки его келейника и ученика, иеромонаха Иосифа (Литовкина)... 10 июля 1998 года мощи преподобного Амвросия были обретены вместе с мощами шести других Оптинских старцев. Ныне они покоятся во Введенском соборе.

Среди всех Оптинских старцев преподобный Амвросий -самый знаменитый, самый любимый, самый почитаемый. Почему так? Наверное, потому, что в нем духовная мощь сочеталась с глубочайшей народностью, «почвенностью». Не зря к нему в поисках ответа на главные вопросы приезжали такие интеллектуальные величины своей эпохи, как Достоевский, Толстой, Константин Леонтьев. Общаясь с ним, они хотели разгадать загадку «идеального русского человека» - простого и высокого, сильного и немощного, прозорливого и малоученого одновременно. Отец Амвросий действительно был своеобразным идеалом русского - страдальцем за свой народ, чья сила совершалась в немощи. Яркий свет, исходивший от его личности, ничуть не померк со временем. Представитель «золотого века» отечественного старчества, сейчас преподобный Амвросий по праву занимает место в ряду таких великих молитвенников за Русскую землю, как преподобные Сергий Радонежский и Серафим Саровский, святой праведный Иоанн Кронштадтский.

Наставления преподобного Амвросия Оптинского

Тщеславие и гордость - это одно и то же. Тщеславие выказывает свои дела, чтобы люди видели, как ходишь, как ловко делаешь. А гордость после этого начинает презирать всех. Как червяк сперва ползает, изгибается, так и тщеславие. А когда вырастут у него крылья, возлетает наверх; так и гордость.

Когда тебе досаждают, никогда не спрашивай - зачем и почему. В Писании этого нигде нет. Так, напротив, сказано: если кто ударит тебя в десную ланиту, обрати ему и другую. В десную ланиту на самом деле ударить неудобно, а это разуметь нужно так: если кто будет на тебя клеветать или безвинно чем-нибудь досаждать, -это будет означать ударение в десную ланиту. Не ропщи, а перенеси удар этот терпеливо, подставив при сем левую ланиту, т. е. вспомнив свои неправые дела. И если, может быть, ты теперь невинен, то прежде много грешил; и тем убедишься, что достоин наказания.

Нужно заставлять себя, хотя и против воли, делать какое-нибудь добро врагам своим; а главное - не мстить им и быть осторожным, чтобы как-нибудь не обидеть их видом презрения и уничижения.

Скука - унынию внука, а лени дочь. Чтобы отогнать ее прочь, в деле потрудись, в молитве не ленись; тогда и скука пройдет, и усердие придет. А если к сему терпения и смирения прибавишь, то от многих зол себя избавишь. Иногда посылаются человеку страдания безвинно для того, чтобы он, по примеру Христа, страдал за других. Сам Спаситель прежде пострадал за людей. Апостолы Его также мучились за Церковь и за людей. Иметь совершенную любовь - и значит страдать за ближних.

В Таганском районе Москвы, по адресу Николоямская улица, 10, сегодня можно видеть большой красивый храм Преподобного Симеона Столпника за Яузой. В своем нынешнем виде он был возведен в 1792-1813 годах, новую колокольню построили в 1863-м. Недоумение может вызвать большое количество окон на ротонде, но это след советских времен, когда в храме размещались институт и учебный комбинат, - под них и «улучшали планировку», пробивая новые окна... И сейчас Симеоновский храм не теряется на улице, а в середине XIX столетия он буквально господствовал над окружавшими его невысокими деревянными постройками.

С 1838 года настоятелем этого храма был уроженец подмосковного Дмитрова, сын священника отец Алексий Петрович Соловьев (1804-1882). Это был очень талантливый человек - закончив духовное училище, семинарию и Духовную академию первым учеником, он уже в 26 лет был профессором, преподавателем всеобщей гражданской истории и немецкого языка, собрал огромную библиотеку, где были книги и на русском, и на иностранных языках. Женившись в 1835-м на дочери московского священника Марии Федоровне Протопоповой, он по ее настоянию переехал в Москву, был рукоположен во священника и вскоре получил назначение в храм Преподобного Симеона Столпника. Помимо настоятельства, он был благочинным своего округа, преподавал Закон Божий в 3-й мужской гимназии и Практической академии, давал частные уроки, - и почти все заработанные деньги тратил на помощь неимущим. А ведь еще нужно было содержать семью - у отца Алексия и матушки Марии родилось десять детей - восемь сыновей и две дочки. Одним из сыновей и был герой этого очерка, родившийся 17 января 1846 года. Назвали мальчика Федором, в память великомученика Феодора Тирона. Крестил его отец протоиерей Матфий Глаголев (он доводился отцу Алексию свояком, был женат на сестре его жены), а крестной матерью стала бабушка по материнской линии, Анна Андреевна.

Скорби не обошли стороной семью Соловьевых - семеро детей из десяти умерли в детстве и юности. Прихожане даже сочувственно называли отца Алексия Соловьева «многострадальным Иовом». Но никто никогда не видел его жалующимся на свою участь - все посланное Богом он принимал с глубоким смирением. Добрый, сердечный человек, он был искренне любим теми, кто его знал. И когда по большим праздникам отец Алексий обходил свой небольшой - всего 30 домов - приход, это занимало у него четыре дня: в каждом доме его подолгу задерживали, старались угостить, занять разговором, да и сами не упускали возможности побеседовать с многознающим, умным, светлым батюшкой. Обладал он также прекрасным голосом, а Евангелие читал так, что в Великий четверг его чтение съезжалась послушать вся Москва.

В октябре 1854 года отца Алексия постиг еще один удар - от холеры скончалась жена, Мария Федоровна. Забота о воспитании восьмилетнего Феди и младшей дочери, шестилетней Кати, легла на его плечи. Особенно близкие отношения сложились с сыном. Федя с юных лет был очень привязан к отцу, старался ничем его не огорчать, всячески помогал по дому. По характеру был спокойным, рассудительным, тихим. Рано обнаружил музыкальные таланты - сначала, сидя под роялем, слушал игру старшей сестры, потом сам начал подбирать несложные мелодии, а там и духовную музыку - «Херувимскую» Бортнянского, Турчанинова, Львовского. По-видимому, это сильно повлияло на его духовное становление (позже он говорил: «Два пути ведут к Богу - проповедь и церковная музыка»). С раннего детства постился, мальчиком начал прислуживать в алтаре - подавал кадило, пел в хоре, был свещеносцем... Одновременно учился грамоте - у диакона храма Святых бессребреников Космы и Дамиана на Швивой Горке, отца Павла Смирнова. Зимой его отвозили туда на санках, а с собой давали бутылку со сладким чаем и конфету. Чай предназначался для самого Феди, а конфету он неизменно отдавал дочке диакона, Ане, которая была младше его на четыре с половиной года.

В 1853 году мальчик поступил в Андрониевское духовное училище, размещавшееся в скромном двухэтажном здании на территории Спасо-Андрониковского монастыря. Во время учебы с ним, восьмилетним, произошел несчастный случай - когда он баловался с другими мальчишками на колокольне, то получил удар языком колокола по голове. В результате Федор ослеп на правый глаз.

По окончании училища, двенадцатилетним, он поступил в Московскую духовную семинарию. Путь от Николоямской до Садово-Каретной, где находилась семинария, ежедневно он проделывал пешком; по пути попадалось несколько театров, и мальчику было любопытно, что же и как именно там «представляют», но случая зайти так никогда и не выпало... От развлекательного чтения он сознательно отказался, от походов в гости с приятелями - тоже. Если его звали, то он отвечал:

- Мне еще нужно учиться, и я должен думать об уроках, а не о невестах. А вдруг мне какая-нибудь барышня понравится - тогда что? Вот когда я кончу семинарию и придет время жениться, тогда я и буду смотреть себе невесту.

Из преподавателей юноша особо выделял митрополита Московского и Коломенского Филарета (Дроздова), который хорошо знал отца Алексия Соловьева и в 1848-м благословил самого Федю. Уже находясь в монастыре, он вспоминал: «На публичном экзамене я отвечал митрополиту Филарету, а на другой день из рук ректора архимандрита Игнатия получил книгу с надписью: “Феодору Соловьеву за хороший ответ на публичном испытании, за усердие и за примерную ревность к богословским занятиям”».

В 1863 году, во время учебы, прозвенел «первый звонок» болезни, сопровождавшей Федора всю жизнь. Тогда его, семнадцатилетнего, послали на колокольню, звонить в только что установленный большой колокол. Юноша усердно выполнил послушание, а когда спустился во двор, неожиданно потерял сознание. Несколько часов его не могли привести в чувство. С тех пор Федор страдал сильным сердцебиением и одышкой.

Курс семинарии был закончен в 1866 году. Причем закончен блестяще - по первому разряду, вторым в общем списке. Можно было смело поступать в Московскую духовную академию, тем более что перед глазами был пример отца - он в свое время прошел все ступени духовного образования... Но двадцатилетний к тому времени Федор не испытывал желания заниматься богословской наукой. Видимо, опять-таки повлиял пример отца - видного московского священника. Другой жизни, кроме приходской, юноша себе не представлял. Диаконство, затем иерейство.

Перед тем, как пройти диаконскую хиротонию, нужно было жениться либо дать обет безбрачия. Второй вариант Федора не прельщал, и в итоге его выбор пал на. ту самую Аню Смирнову, которую он с детства угощал конфетами.

Свадьбу хотели играть летом 1866-го, но помешала смерть отца невесты. В итоге венчались 12 февраля 1867-го, в родном для жениха храме Преподобного Симеона Столпника за Яузой. Рукоположение во диакона состоялось неделей позже, в Чудовом монастыре Кремля. А местом служения для новопоставленного отца диакона была определена церковь Святителя Николая в Толмачах.

Сейчас этот храм обычно поминается «в связке» с Третьяковской галереей, они ведь соседствуют, и именно в Николу в Толмачах на каждую Троицу «переселяется» из музея великая икона преподобного Андрея Рублёва. Но в 1867 году храм таких ассоциаций еще не вызывал -коллекция Павла Третьякова хоть и была уже хорошо известна, но специальное здание для ее хранения было открыто лишь семь лет спустя и, конечно, вне всякой связи с церковью. Жившая рядом семья Третьяковых была прихожанами Николы в Толмачах, более того - последнее обновление храма, произошедшее в 1856-м, осуществлялось на их средства. У великого мецената в храме даже было свое любимое место для молитвы - перед иконой Алексия, человека Божия. «Ни разговоров, ни озираний вокруг никогда не допускал он себе, вошедши в храм и углубившись в великое дело молитвы», - вспоминал о нем отец Феодор Соловьев.

Поселилась молодая семья Соловьевых в двухэтажном деревянном домике для причта, в Большом Толмачевском переулке. Возле дома цвел маленький уютный сиреневый садик, росли цветы, стояли детские качели... Высокая стройная колокольня Николы в Толмачах высилась над утопавшими в зелени замоскворецкими кварталами, где текла спокойная, размеренная жизнь коренных обитателей здешних мест - небогатых дворян, купцов, мещан. Весь приход - восемнадцать домов. Местный народ был богомольным невзирая на происхождение и достаток. Об этом свидетельствует очерк великого драматурга А. Н. Островского: «У нас праздник начинается с четырех часов утра: в четыре часа все порядочные люди, восстав от сна, идут к обедне. <...> Большею частью солидные люди: купцы, пожилые чиновники, старухи купчихи и простой народ. Вообще все старшие в семействе ходят к ранней обедне. И здесь вы не увидите ни разноцветных нарядов, ни карикатурного подражания высшему обществу, а напротив того - истинная и смиренная набожность равняет все звания и даже физиономии. Тут нет для почетных лиц почетных мест, где кто стал, там и молится. Вот пришел купец, миллионщик, лицо почетное, помолился, ему все кланяются, и вот входит его последний работник, которому задний двор всегдашнее пребывание, - пришел, поклонился три раза, встряхнул кудри и стал кланяться на все стороны, и ему все кланяются. И как торжественно в тишине и полусвете ранней обедни текут от алтаря громкие возгласы вечной истины».

Настоятелем храма с 1855-го был отец Василий Нечаев (1823-1905) - добрый и чуткий пастырь, издатель известного журнала «Душеполезное чтение», магистр (впоследствии доктор) богословия. На склоне лет, в 1889-м, он принял монашество с именем Виссарион, стал епископом Костромским и Галичским. «Любимый добрый пастырь, трудолюбивый проповедник Слова Божия, выдающийся деятель на духовно-литературном поприще. Был чрезвычайно трудолюбив и энергичен. Тщательно возгревал в себе энергию и не показывал упадка сил. Вставая рано, до заутрени, ежедневно приходил к богослужению в храм. Служил круглый год не только в праздники, но и в будни» - так характеризовал его митрополит Мануил (Лемешевский).

Настоятель принял нового диакона истинно по-отечески. По-доброму помогал ему, подсказывал, если что-то не ладилось по неопытности... Очень обрадовался, когда узнал, что отец Феодор обладает сильным красивым голосом и идеальным слухом - ведь в храме пел прекрасный хор. По достоинству оценил и усердие диакона - тот всегда являлся в храм раньше настоятеля. «Хотел я было как-нибудь прийти в церковь раньше диакона, но, когда бы я ни пришел, он всегда оказывался раньше меня», - вспоминал отец Василий.

Старшая дочь П. М. Третьякова Вера так вспоминала службу в Никольском храме 1870-х годов: «Наш батюшка Василий Петрович Нечаев обладал необычайно верной интонацией в возгласах; они были обдуманны, торжественны, убедительны и трогательны <...> Диакон наш, Феодор Алексеевич, внешне был идеальным типом апостола; на службах, обладая симпатичным “круглым” баритоном, как нельзя более гармонично вторил батюшке. И дьячок наш старенький, и толстый пономарь, и трапезник пели верно, чисто, все такие простые напевы, но часто делали и такие витиеватые переходы в Херувимской и других важных молитвах, что нельзя было не заслушаться. Это осталось для меня в воспоминании идеальным церковным пением».

Молодой отец диакон полюбился не только настоятелю, но и прихожанам. Счастливо текла и семейная жизнь. Анна Павловна была любящей и заботливой женой, страшно переживала, когда муж начинал прихварывать - плакала и говорила, что если он умрет, то она уйдет в монастырь... Соловьевы с удовольствием принимали гостей. Анна любила танцы и пыталась и мужа выучить танцевать, но отец Феодор эту науку одолеть не смог и только отшучивался: «Ну что, милая Аннушка, я только оттопчу тебе все твои платья.» Из солидарности с ним жена тоже перестала увлекаться танцами. Пару раз дома пытались устраивать карточные вечера, но они быстро сошли на нет. Отец Феодор приобрел фисгармонию и под собственный аккомпанемент исполнял арии из опер, романсы, церковную музыку. 23 июля 1868 года у пары родился сын Михаил.

Но это счастье оборвалось внезапно и резко. В конце 1871 года Соловьевых пригласили в гости, но отец Феодор не смог пойти, отправилась на вечеринку одна Анна. Переходя улицу, она провалилась в сугроб, промочила ноги, но никому ничего не сказала. Начавшаяся простуда перешла в чахотку, и через сорок дней, 27 января 1872 года, Анна Соловьева ушла из жизни. Отец Феодор тяжело переживал смерть жены. На ее отпевании у него не было сил служить - он просто стоял у гроба, неотрывно смотрел на жену и плакал. Вечерами диакон запирался дома и молча слушал щебет канарейки в клетке или, заливаясь слезами, играл на фисгармонии печальные романсы. «О, что бы я дал, - говорил впоследствии батюшка, - чтобы только вернуть мне назад то время и с любовью исполнить желание жены - пойти с нею вместе в гости». Покойную Анну он называл не иначе как «моим ангелом».

На руках у диакона остался маленький сын. Будучи в храме, отец Феодор оставлял его с прислугой Матреной. Она была добра, преданна семье, но время от времени попивала. Не раз диакон, вернувшись домой, заставал ее выпившей, а Мишу - плачущим.

В эти нелегкие дни на помощь своему диакону пришел настоятель. Отец Василий нарочно начал поручать отцу Феодору новые и новые задания в редакции «Душеполезного чтения», доверил ему написание истории храма, что потребовало большой серьезной работы в церковном архиве. В 1871 году этот труд отца Феодора вышел отдельной книгой под заглавием «Московская Николаевская в Толмачах церковь». Еще две брошюры были изданы позже - в 1893-м под псевдонимом «Сослужитель» вышло «Служение преосвященного Виссариона, епископа Костромского и Галицкого (в миру протоиерея В. П. Нечаева), в Московском Николо-Толмачевском приходе», а в 1895-м, анонимно, -«Высокопреосвященный Августин, архиепископ Московский и Коломенский. По поводу 75-летия со для его кончины».

Спасали от отчаяния и тоски и другие нагрузки -преподавание Закона Божия в сиротском приюте и частном приюте Смирновой. По просьбе Комиссии народных чтений отец Феодор участвовал в работе московских городских читален (поскольку в это же время там работал и отец Алексий Мечёв, еще один герой этой книги, велика вероятность, что они познакомились там). Невольно отвлекали и посещения дома знаменитого философа и общественного деятеля Юрия Федоровича Самарина, жившего почти напротив Николы в Толмачах. Бывая у него для исполнения треб, отец Феодор становился свидетелем и участником дружеского общения Самарина с Иваном Сергеевичем Аксаковым, Михаилом Сергеевичем Сухотиным, московским городским головой князем Владимиром Александровичем Черкасским, Петром Ивановичем Бартеневым... Об этих встречах отец Феодор любил рассказывать смешную подробность: у Самариных подавали к чаю соленые сушки, отказываться было неудобно, но он любил сладкое, а соленое в горло не шло.

В 1889 году отец Василий Нечаев ушел из Толмачей - его ждали монашеский постриг и архиерейство. Прихожане мечтали видеть настоятелем любимого ими диакона, но отец Феодор твердо дал понять, что считает себя недостойным этой чести. И новым настоятелем стал отец Димитрий Касицын (1839-1902), женатый на дочери отца Василия Нечаева. Он стал достойным преемником своего тестя - начал редактировать вместо него «Душеполезное чтение», основал при храме библиотеку, куда отдал множество своих книг, создал церковно-приходскую школу. Как человек, отец Димитрий был до крайности скуп на слова - эта черта его характера происходила от боязни обидеть кого-либо неосторожным выражением или интонацией. Добрый, внимательный, щедрый, он был и чрезвычайно образованным человеком - заслуженным профессором Московской духовной академии, специалистом по европейским религиям. Его лекции всегда собирали толпы студентов, так как он блестяще импровизировал с кафедры. Один из его учеников вспоминал: «Говорил он так, как будто бы и для него самого то, что он сообщал, было новостью, внезапно озарившею, вследствие чего от его лекций всегда веяло свежестью, жизнью, личною убежденностью оратора в непреложной истинности сообщаемого... Я слышал потом многих ораторов - и русских и иностранных, и французов и немцев. Между ними были в своем роде замечательные. Но Дмитрий Феодорович остается среди них оригинальным. Это своего рода - уникум». С отцом Феодором новый настоятель быстро нашел общий язык, тем более что был старше его всего на семь лет.

7 апреля 1892 года приход торжественно отметил 25-летие служения отца Феодора в сане диакона. Подарками ему стали икона Святителя Николая в серебряном окладе и красиво оформленный приветственный адрес, в котором говорилось: «Вы, высокочтимый Феодор Алексеевич, состоя в сане только священнодиакона, на самом деле действительно и истинно, по силе своего влияния, как бы местоблюститель сего святого храма Божия. Без Вашего указания и совета с Вами ничего в нем не делалось и не делается <...> Всегда первым являетесь Вы в храм Божий и последним оставляете его, принимая на себя с любовью все труды». Этот адрес был написан отцом Димитрием, а подписались под ним староста храма Козьма Козлов и почетные граждане Москвы Павел Третьяков, Александр Лосев, Николай Колганов, Иван Булочкин, Николай Щербачев, Евгений Шустов и другие - всего 28 человек. Порадовало и письмо от епископа Виссариона (Нечаева): «Сравнивая себя с Вами, я не раз говорил себе: “О, если бы и мне быть таким добрым, как Федор Алексеевич!” От всей души поздравляю Вас с Вашим 25-летним юбилеем и для выражения сочувствия к Вам по сему случаю присоединяюсь к николо-толмачевским прихожанам».

В словах приветственного адреса не было ни капли лести. Отец диакон действительно считался настоящим духовным светочем своего прихода. Будучи бессребреником, он щедро помогал всем, кто обращался к нему за помощью. Гимназист Михаил Дурново, учившийся в 1890-х годах в 6й Московской гимназии (она находилась почти напротив храма), писал: «В моей памяти хорошо запечатлелась картинка, много раз наблюдавшаяся мною. Я спешу в гимназию, а на другой стороне улицы большая группа нищих окружает отца диакона Феодора Алексеевича Соловьева, возвращавшегося от ранней обедни, и он оделяет всех милостыней». Иногда он приходил к своему другу, диакону храма Святителя Николая Чудотворца «Красный звон» отцу Сергию Борзецовскому и спрашивал, не знает ли он еще каких-нибудь неимущих, которым нужно помочь. Однажды на улице диакон снял с себя рясу и отдал ее замерзавшему человеку, многих бедняков кормил у себя дома. Когда кто-то из таких визитеров украл у него шубу, отец Феодор сказал в ответ на сетования близких:

- Ну что же случилось? Взяли у меня одну шубу, а у меня есть другая. Пошлите за ней. Вот и всё.

Знавшие его в эти годы отмечали мягкий, добрый характер отца диакона. Его любимым времяпрепровождением было чтение духовной литературы. Если отец Феодор слышал о ком-то осуждающие толки, то стремился прекратить этот разговор, сам же всегда отзывался о людях с уважением, любовью, а то и с умилением. Единственным исключением был Лев Толстой: когда заходила речь о нем, отец Феодор буквально трясся от негодования, называл писателя «Лёвкой». С большим скепсисом воспринимал он и Достоевского, считая, к примеру, «Братьев Карамазовых» «грязью». С годами очень строго начал относиться и к музыке: «Играть на рояле благословляю только классические вещи, например, Бетховена, Шопена. Есть и некоторые легкие вещички хорошие, но вообще легкая музыка служит только страстям человеческим, там, знаешь, и аккорды-то все страстные. Ну а танцы - это совсем дело бесовское, унижающее достоинство человека».

...В 1891 году был снесен деревянный домик для причта в Большом Толмачевском переулке. На его месте построили каменный, с двумя двухэтажными квартирами -девятикомнатной для священника и шестикомнатной для диакона (этот дом сохранился до наших дней, современный адрес - Большой Толмачевский переулок, 16). В эту квартиру отец Феодор перевез свояченицу Екатерину и больную тещу Анну Федоровну, которая после смерти дочери помогала тестю воспитывать сына. Судьба 23летнего Михаила к этому времени уже определилась - он поступил было в духовную семинарию, но было видно, что священнический путь - не его призвание. «Как только он выяснил для себя вполне определенно, что его интересуют науки технические, я позволил ему перейти в училище, которое он и кончил отлично», - вспоминал его отец. Упомянутое здесь училище - это Московское Императорское техническое, по окончании которого Михаил получил диплом инженера.

Май 1895 года принес крупные изменения в судьбе диакона Феодора Соловьева. Тогда в Николу в Толмачах пришла делегация из Успенского собора Московского Кремля во главе с отцом протоиереем Николаем Пшеничниковым. Он рассказал, что по распоряжению митрополита Московского и Коломенского Сергия (Ляпидевского, 1820-1898) в соборе воссоздается знаменное пение, точнее, его главная разновидность - столповая. Это древнерусское церковное пение было вытеснено из широкого обихода в XVIII столетии и заменено партесным пением, но некоторые приходы еще сохранили старые традиции. Сохранялись они и в Николе в Толмачах. Для столпового пения нужны были иереи и диаконы с хорошими голосами, их начали искать по всей Москве, и, зная о прекрасном голосе отца Феодора, отец Николай одним из первых направился в Замоскворечье... Предложение, конечно, было очень почетным, - ведь его приглашали в главный храм России, -но поначалу отец Феодор сомневался. И только разговор с тещей, которую он чрезвычайно уважал и с которой советовался во всем, убедил его. «Раз митрополит избрал и просит, то это избрание Божие, - сказала Анна Федоровна. - Я согласна на твое пресвитерство». В конце мая 1895 года, сердечно простившись с опечаленными прихожанами, отец Феодор покинул приход Николы в Толмачах.

5 июня 1895 года состоялась иерейская хиротония отца Феодора Соловьева. Рукополагал его епископ Дмитровский Нестор (Метаниев, 1830-1910; двумя годами ранее он рукополагал другого великого в будущем старца, отца Алексия Мечёва). Собор, где отныне предстояло служить, -Успенский Кремлевский - занимал особенное место в истории России. Это было одно из старейших зданий Москвы: постройку собора итальянский зодчий Аристотель Фиораванти завершил в 1479 году, при Иване III. Там начиная с Ивана IV венчались на царство цари и императоры, там покоились мощи девяти Патриархов, там находилась чудотворная икона Божией Матери «Владимирская». Прихода у собора не было, в штат входили четыре протоиерея, четыре иерея и четыре диакона; с введением столпового пения пригласили еще пятерых иереев и троих диаконов. Настоятелем собора на момент прихода туда отца Феодора был отец протоиерей Николай Световидов-Платонов (1832-1897). А сам собор представлял собой большую реставрационную площадку. Иконописцы Григорий Чириков и Михаил Дикарёв бережно раскрывали старинные фрески, поновляли иконы; под руководством архитектора Сергея Родионова меняли перекрытия над апсидами... Это шли подготовительные работы к коронации императора Николая II, запланированной на 14 мая 1896 года. Ей суждено было стать последней коронацией в истории собора, но тогда этого никто не знал.

Можно предположить, что отцу Феодору было нелегко вписаться в жизнь нового прихода. Вместо привычных, уютных, ставших домом Толмачей, где прошли три десятилетия его жизни, - огромный, холодный зимой (отопление провели лишь в 1910 году) и прохладный летом собор; вместо треб на дому у замоскворецких жителей -торжественные службы в Кремле, общение с высокопоставленными посетителями. И тем не менее он быстро смог завоевать общие симпатии. Сослужители отмечали его доброту, благоговейное отношение к храму и службе. Так, приходя в собор, отец Феодор непременно снимал с ног галоши, так как проходил мимо известного в Москве кафешантана и не мог допустить, чтобы пыль с мостовой перед театром попала в храм. Служил отец Феодор не только по очереди, но и часто подменял других иереев. Если служили другие, его можно было видеть в алтаре молящимся. Особенной любовью отца Феодора пользовалась икона Владимирской Божией Матери. Войдя в храм утром, он прежде всего направлялся к ней: «Войдешь, бывало, в собор в три часа ночи для совершения утрени, и благоговейный трепет охватывает тебя. Всюду тишина. Москва еще спит. В таинственном полумраке храма перед тобой встает вся история России. Чудится покров Божией Матери от Владимирской иконы в годины бедствий, проходят тени святителей московских -защитников Отечества и столпов Православия. И хотелось мне тогда молиться за Русь и всех верных чад ее, хотелось всего себя посвятить Богу и уже не возвращаться в суетный мир».

(Неисповедимы пути Господни!.. Пройдет время, и в 1917-м именно перед этой иконой будет молиться старец Алексий в день избрания Патриарха Московского и всея России. А в сентябре 1999 года икона Божией Матери «Владимирская» займет место в храме Святителя Николая в Толмачах - том самом, где служил отец Феодор до своего перехода в Успенский собор...)

Жизнь его вне соборных стен была замкнутой и уединенной. После перехода в штат собора отец Феодор девять месяцев жил в доходном доме Синодального ведомства на Большой Дмитровке, а затем переехал в съемную квартиру на Воздвиженке. Приходя домой около двух часов дня, он обедал. После вечерни выпивал две чашки чаю с хлебом - и уже ничего не ел до следующего дня. Несмотря на то, что его служение в Успенском соборе можно назвать вполне успешным (в 1897 году он был назначен духовником причта, год спустя возведен в сан протоиерея, получил все положенные награды - скуфью, набедренник и камилавку), он все чаще и чаще возвращался к мысли о монастырской жизни. Пока возможности для этого не было - ведь нужно было содержать тещу и свояченицу, поднимать на ноги сына. Но весной 1897 года обстоятельства начали меняться неожиданно и словно сами собой - 25 апреля скончалась теща, свояченица нашла хорошую работу, а сын пришел за благословением на брак - он полюбил Ольгу Петровну Мотову, дочь богатого торговца лесом. И 1 июня 1897-го отец Феодор вместе с племянником Николаем Беневоленским отправился «на разведку» - в свой, как он думал тогда, монастырь.

Это была пустынь Святого Параклита - скит Троице-Сергиевой лавры, в пяти верстах от нее. «Устав там строгий, подвижнический, женщин в обитель не пускают; вот я и мечтал о Параклите», - вспоминал отец Феодор. Визит прошел как нельзя лучше: московского священника ласково принял игумен, очень понравился приезжему и весь уклад жизни скита. На прощанье игумен подарил священнику фотоальбом с видами пустыни, и «когда после утомительных дневных занятий и забот я возвращался домой, то брал этот альбом, открывал его, и сразу переносился мысленно в это благословенное место, и думал: вот где я скоро буду жить и отдыхать душой».

В августе 1897 года отец Феодор поехал в пустынь уже один

- просить принять его в число братии. Но получилось все по-другому - Промыслительно. Приехав в ТроицеСергиеву лавру и приложившись к мощам преподобного Сергия Радонежского, священник зашел в иконную лавочку -купить чётки и вдруг услышал за спиной знакомый голос:

- Да вы чётки покупаете, отец Феодор? Уж не думаете ли о монастыре?

Это был хорошо знакомый отцу Феодору архимандрит Товия (Цымбал, 1836-1916), в то время наместник московского Чудова монастыря, а впоследствии (1904-1915) наместник Троице-Сергиевой лавры. Отцу Феодору пока что не хотелось вслух говорить о своих планах, и он ответил уклончиво:

- А разве священнику нельзя чётки иметь?

Иерей и архимандрит вместе вышли на площадь перед лаврой, где стояли извозчики. Отец Феодор окликнул одного, назвал адрес, куда нужно ехать - «в Параклит», - и услышал от отца Товии:

- Что это вы в Параклит собрались? Уж не думаете ли вы в монастырь идти?

- Да, желаю, - неохотно отозвался отец Феодор.

- Уж не в Параклит ли?

- Да, в Параклит.

- Да что вы, отец Феодор? - изумился архимандрит. - Да вам с вашим здоровьем и думать нельзя о Параклите. Да знаете ли вы, какая там местность? Болото, сырость такая, что редко кто там уживается. Да если бы в Параклите, при духовном его устроении, местность была хорошая, половина бы монахов лавры там была.

Отец Феодор задумался.

- Если там сырость, так мне туда нельзя - я ревматизмом страдаю...

- Да почему же вы не подумали о Козельщанской пустыни, там устав строгий, очень все хвалят?..

- Видите ли, хотя я стремлюсь в монастырь, но у меня связь с миром остается, у меня единственный сын, жена умерла, и мне не хотелось бы от него далеко уезжать, чтобы он все-таки знал, что отец его близко и что он может к нему обратиться в случае нужды.

Отец Товия призадумался. После недолго молчания он сказал:

- Так я вот что скажу вам - недалеко отсюда, за две станции, есть одна пустынька, Зосимовой называется, открылась недавно. Мне говорили, что устав там строгий и климатические условия прекрасные, вот бы вам туда попробовать устроиться?..

Отец Феодор молчал, обдумывая предложение, но в этот миг к нему повернулся слышавший разговор извозчик:

- Вы, батюшка, в Зосимову пустынь ехать хотите, на станцию Арсаки? Туда сейчас должен поезд идти, я вас как раз к нему подвезу, он минут через десять подойдет...

- Ну что же, поедем!

О Зосимовой пустыни отец Феодор тогда если и знал, то в самых общих чертах. Основанная в 1680-х годах постриженником Троице-Сергиевой лавры монахом Зосимой, пустынь размещалась в двадцати верстах от лавры, в красивейшем месте - на заросшем ельником холме, рядом с которым текла река Молокча. Пустынь была широко известна благодаря своему основателю, к которому за духовным окормлением приезжала сестра Петра I царевна Наталья Алексеевна. Но после смерти Зосимы в 1710 году монастырь быстро пришел в упадок, сохранялась разве что память о могиле старца - в 1848 году над ней была построена деревянная часовня.

Возрождением пустынь была обязана наместнику Троице-Сергиевой лавры архимандриту Павлу (Глебову, 18271904). С 1896 года на ее территории развернулось строительство собора Смоленской иконы Божией Матери, храмов Преподобного Сергия Радонежского и Всех Святых, гостиницы для паломников, окружавшей обитель кирпичной стены с башенками; был насажен фруктовый сад, посеяны овес и рожь, устроены пасека, скотный двор... Весь этот огромный объем работ был проделан всего лишь в несколько лет.

Настоятелем пустыни в 1897 году стал игумен Герман (Гомзин, 1844-1923, прославлен в чине преподобного в 2000 году). Уроженец Звенигорода, в юности учившийся живописи, он принял постриг в рясофор в 1870 году в Гефсиманском скиту. Там он стал учеником иеросхимонаха Александра (Стрыгина, 1810-1878) - оптинского постриженника, в 1839-1841 годах учившегося у старца Льва (Наголкина). Переписывался со святителем Феофаном Затворником, их переписка была издана в виде книги «Ответы епископа Феофана, затворника Вышенской пустыни, на вопросы инока о молитве». В 1880 году был рукоположен в иеродиакона, в 1885-м - в иеромонаха. В Зосимовскую пустынь отец Герман перешел с тринадцатью учениками, и можно сказать, что именно он принес в возрождающийся монастырь оптинский дух, перенятый им у старца Александра.

Игумен Герман начал с того, что превратил Зосимову пустынь в настоящий оазис уединения. Он скупил окрестные участки земли, чтобы избежать строительства вокруг обители дач, намеренно не стал проводить к железнодорожной станции Арсаки шоссе. Корпуса для братии строились обширные, чтобы дать возможность каждому монаху жить в отдельной келии. Был введен обязательный физический труд, категорически запрещены вино и курение, установлена строгая дисциплина. Сам отец Герман был образцом смирения - не выделялся среди иноков ни одеянием, ни поведением, вместе со всеми работал в лесу, в поле, на стройке. Великий молитвенник, он преображался во время службы - лицо его буквально светилось, а молитвенные возгласы, которые он произносил своим негромким певучим голосом, умиляли присутствующих до слез.

Отец Феодор приехал в пустынь в самом начале ее возрождения. «Колокольня еще только строилась, -вспоминал он. - В первый же день осмотрел я всю пустыньку, был на службе в соборе, только одно и было это каменное строение, все остальные были деревянные, ограда кругом тоже деревянная, и лес близко подходил к забору, так что ветки деревьев через него свешивались. Сидел и за трапезой с братией, очень мне все понравилось, все по душе было. На следующий день приехал отец игумен и пригласил меня к себе». В откровенном разговоре священник признался:

- У меня уже давно тяготение к монашеству, я решил теперь осуществить свое намерение и если Богу будет угодно, я желал бы принять монашество в Зосимовой пустыни. Примете ли вы меня в число братии?

- Нет, - покачал головой отец Герман. - Вам, отец протоиерей, и таким, как вы, совсем другая дорога нужна. Жизнь наша убогая, скромная, а вы не к такой жизни привыкли в столице.

- Я ищу уединения и мечтал о Параклите, но там климат слишком сырой, а я по здоровью сырость не переношу. Здесь я у вас провел два дня, и очень мне все нравится, хотел бы остаться, - просительно произнес отец Феодор. Игумен немного помолчал и вдруг, пристально взглянув на гостя, спросил:

- А что есть самое главное для инока?

- Смирение, - не задумываясь, ответил священник.

Лицо отца Германа просияло, и он тихо проговорил сам себе:

- Да, он из наших...

Впрочем, уйти из Успенского собора оказалось непросто -хлопоты о постриге длились целый год. В июле 1898-го женился сын батюшки Михаил. «Отпраздновали свадьбу сына, - вспоминал отец Феодор . - Я, конечно, должен был участвовать во всем, но мысли мои были далеко».

Последним торжеством, в котором участвовал отец Феодор, было освящение кремлёвского памятника Александру II 16 августа 1898 года. И только осенью этого года 52-летний отец Феодор смог проститься с миром. Вечером 29 сентября он написал об этом стихотворение:

Где то убежище святое,

Где я в безмолвии, в тиши,

В усилиях отсечь все злое

Трудиться буду для души?

Да там, где есть уже немало

Горе имеющих сердца,

На долю коих так же пало

Носить свой траур до конца.

В пустыне мрачной среди бора

Обитель мирная стоит;

Молитва в стройном гласе хора

От ней к Всевышнему парит.

Боголюбезная обитель,

Хочу вселиться я к тебе,

Но как я немощен!..

Спаситель,

Всели Дух прав в Твоем рабе!

В середине XIX столетия небольшой город Елец, расположенный в Орловской губернии, на всю Россию славился как город купеческий - на двадцать три с лишним тысячи населения в нем жило почти три тысячи купцов. Торговали хлебом и смеленной тут же, в Ельце, мукой, медом, солью, металлическими изделиями. Знаменит был город и своими святыми местами - в нем были два монастыря, мужской Троицкий и женский Знаменский, и тридцать один храм. В следующем столетии многие из них были безжалостно уничтожены, причем некоторые - уже в мирное время, в конце 1960-х годов.

Из какой семьи родом был герой этого очерка, мы в точности не знаем. Но понятно, что Василий и Елена Тихоновы были людьми неимущими, возможно -обедневшими мещанами или переселившимися в город крестьянами (в одном из рассказов о детстве отец Нектарий упоминал «нашу деревню»). Василий трудился на городской мельнице, Елена занималась поденной работой - стирала в чужих домах, шила на заказ. В 1853-м у Тихоновых родился сын Николай, а через семь лет глава семьи скончался. Впоследствии старец Нектарий так вспоминал свое детство: «Двое нас было на белом свете, да ещё кот жил с нами. Мы низкого были звания и притом бедные. Кому нужны такие?» Из-за крайней бедности мальчику даже учиться пришлось не в городской, а в сельской школе, где он выучился чтению, письму, Закону Божию. Тихий и кроткий характером, он был умен, любознателен, хотя и мог иногда пошалить.

Об одной такой шалости старец Нектарий позднее рассказывал так:

«Я был еще совсем маленьким ребенком, таким маленьким, что не столько ходил, сколько елозил по полу, а больше сиживал на своем седалище, хотя кое-как уже мог говорить и выражать свои мысли. Был я ребенок кроткий, в достаточной мере послушливый, так что матери моей редко приходилось меня наказывать. Помню, что на ту пору мы с маменькой жили еще только вдвоем и кота у нас не было. И вот в одно прекрасное время мать обзавелась котенком для нашего скромного хозяйства. Удивительно прекрасный был этот кругленький и веселенький котик, и мы с ним быстро сдружились так, что, можно сказать, стали неразлучны. Елозю ли я на полу - он уж тут как тут и об меня трется, выгибая свою спинку. Сижу ли я за миской с приготовленной для меня пищей - он приспособится сесть со мною рядышком, ждет своей порции от моих щедрот. А сяду на седалище своем - он лезет ко мне на колени и тянется мордочкой к моему лицу, норовя, чтобы я его погладил. И я глажу его по шелковистой шерстке своей ручонкой, а он себе уляжется на моих коленках, зажмурит глазки и тихо поет-мурлычет свою песенку.

Долго длилась между нами такая дружба, пока едва не омрачилась таким событием, о котором даже и теперь жутко вспомнить.

Место мое, где я обыкновенно сиживал, помещалось у стола, где, бывало, шитьем занималась маменька, а около моего седалища, на стенке, была прибита подушечка, куда маменька вкалывала свои иголки и булавки. На меня был наложен, конечно, запрет касаться их под каким бы то ни было предлогом, а тем паче вынимать их из подушки, и я запрету этому подчинялся беспрекословно.

Но вот как-то раз залез я на обычное свое местечко, а вслед за мной вспрыгнул ко мне на колени и котенок. Мать в это время куда-то отлучилась по хозяйству. Вспрыгнул ко мне мой приятель и ну ластиться, тыкаясь к моему лицу своим розовым носиком. Я глажу его по спинке, смотрю на него и вдруг глазами своими впервые близко-близко встречаюсь с его глазами. Ах, какие это были милые глазки! Чистенькие, яркие, доверчивые... Меня они поразили: до этого случая я и не подозревал, что у моего котика есть такое блестящее украшение на мордочке.

И вот смотрим мы с ним друг другу в глаза, и оба радуемся, что так нам хорошо вместе. И пришла мне вдруг в голову мысль попробовать пальчиком, из чего сделаны под лобиком у котика эти блестящие бисеринки, которые так весело на меня поглядывают. Поднес я к ним свой пальчик

- котенок зажмурился, и спрятались глазки; отнял пальчик

- они опять выглянули. Очень меня это забавило. Я опять в них - тык пальчиком, а глазки - нырь под бровки... Ах как это было весело! А что у меня самого были такие же глазки и что они так же жмурились, если бы кто к ним подносил пальчик, того мне и в голову не приходило. Долго ли, коротко ли я так забавлялся с котенком, уж не помню, но только вдруг мне в голову пришло разнообразить свою забаву. Не успела мысль мелькнуть в голове, а уж ручонки принялись тут же приводить в исполнение. “Что будет, -подумалось мне, - если из материнской подушки я достану иголку и воткну ее в одну из котиковых бисеринок?” Вздумано - сделано. Потянулся я к подушке и вынул иголку.

В эту минуту в горницу вошла маменька и, не глядя на меня, стала заниматься какой-то приборкой. Я невольно воздержался от придуманной забавы. Держу в одной руке иголку, а другой ласкаю котенка.

- Маменька, - говорю, - какой у нас котеночек-то хорошенький.

- Какому же и быть! - отвечает маменька. - Плохого и брать было бы не для чего.

- А что это у него, - спрашиваю, - под лобиком, аль глазки?

- Глазки и есть. И у тебя такие же.

- А что, - говорю, - будет, маменька, если я котеночку воткну в глазик иголку?

Мать и приборку бросила, как обернется ко мне да как крикнет:

- Боже тебя сохрани!

Не наказала меня тогда мать, не отшлепала, а только вырвала с гневом из рук иголку и погрозила:

- Коли ты еще раз вытащишь иголку из подушки, то я ею тебе поколю руку.

С той поры я и глядеть даже боялся на запретную подушку».

Эта история получила продолжение многие годы спустя. Однажды зимой отец Нектарий подошел к бочке набрать воды для самовара: «Подхожу к бочке, а уж на нее, вижу, взобрался один из наших старых монахов и тоже на самоварчик достает себе черпаком воду. Бочка стояла так, что из-за бугра снега к ней можно было подойти только с одной стороны, по одной стежечке. По этой-то стежечке я тихохонько и подошел сзади к черпавшему в бочке воду монаху. Занятый своим делом, да еще несколько глуховатый, он и не заметил моего прихода. Я жду, когда он кончит, и думаю: “Зачем нужна для черпака такая безобразно длинная рукоятка, да еще с таким острым расщепленным концом? Чего доброго, еще угодит в глаз кому-нибудь!..” Только я это подумал, а мой монах резким движением руки вдруг как взмахнет этим черпаком да как двинет концом его рукоятки в мою сторону! Я едва успел отшатнуться. Еще бы на волосок - и быть бы мне с проткнутым глазом... А невольный виновник грозившей мне опасности слезает с бочки, оборачивается, видит меня и, ничего не подозревая, подходит ко мне с кувшином под благословение.

- Благословите, батюшка!

Благословить-то я его благословил, а в сердце досадую: экий, думаю, невежа!.. Однако поборол в себе это чувство -не виноват же он, в самом деле, у него на спине глаз нет, и на этом умиротворился. И стало у меня вдруг на сердце так легко и радостно, что и передать не могу. Иду я в келлию с кувшином, налив воды, и чуть не прыгаю от радости, что избег такой страшной опасности.

Пришел домой, согрел самоварчик, заварил ароматический, присел за столик. И вдруг как бы ярким лучом осветился в моей памяти давно забытый случай поры раннего моего детства - котенок, иголка и восклицание моей матери: “Боже тебя сохрани!”

Тогда оно сохранило глаз котенку, а много лет спустя и самому сыну... И подумайте, что после этого случая рукоятку у черпака наполовину срезали, хотя я никому и не жаловался: видно, всему этому надо было быть, чтобы напомнить моему недостоинству, как все в жизни нашей от колыбели и до могилы находится у Бога на самом строгом учете».

Когда мальчику было одиннадцать, он осиротел и, чтобы не умереть с голоду, нанялся на работу в лавку купца Хамова, торговавшего тканями. К семнадцати годам он был уже младшим приказчиком, а в двадцать оказался на серьезной жизненной развилке: старший приказчик решил женить его на своей дочери. Но в Ельце уже давно никто не принимал важных решений без совета со столетней старицей Феоктистой - духовной дочерью святителя Тихона Задонского. К ней за советом и отправился Николай. И услышал неожиданное для себя:

- Юноша, ступай в Оптину к Илариону. Он тебе скажет, что делать.

Про Оптину пустынь Николай, конечно же, слышал многое. В 1870-х не было уже в России человека, ничего не знавшего об этом легендарном монастыре, о великих старцах Льве, Макарии и Амвросии. А иеромонах Иларион (Пономарев, 1805-1873), ученик старца Макария, с апреля 1863 года был скитоначальником и духовником Оптиной.

На дорогу старица снабдила молодого человека чаем. А хозяин лавки не только отпустил на богомолье, но и дал с собой денег. В дорожной котомке юноши лежали только Евангелие да икона святителя Николая Чудотворца, которой благословил его перед смертью отец.

Путь Николая лежал через Мценск, Болхов и Козельск. В монастырь он пришел в апреле 1873 года. Первое впечатление было потрясающим: «Какая красота здесь! Солнышко с самой зари, и какие цветы, словно в раю». Странник сразу попросил проводить его к Илариону. Но скитоначальник, который к тому времени был уже тяжело болен и не вставал с кресла (жить ему оставалось полгода), ничего определенного путнику не сказал, а направил его к своему духовному отцу - старцу Амвросию.

Попасть к тому было затруднительно - перед «хибаркой» толпилось множество желающих увидеть старца, многие ждали встречи с ним неделями. Но пришедшего из Ельца келейник пригласил войти сразу же, и разговор между 20летним юношей и 61-летним иеросхимонахом продолжался ни много ни мало два часа. О чем именно он беседовал с отцом Амвросием, отец Нектарий никогда не говорил, но сразу же после этого разговора он получил от отца Илариона благословение остаться в Иоанно-Предтеченском скиту. «Я ему всем обязан, - вспоминал затем отец Нектарий. - Он меня принял в скит, когда я пришел, не имея где главу преклонить. Круглый сирота, совсем нищий, а среди братии тогда было много образованных. И вот я был самым что ни на есть последним. А старец Иларион тогда уже знал путь земной и путь небесный» 27 апреля 1873 года новый послушник был зачислен в штат обители, а 3 апреля 1876-го принял постриг в рясофор.

После смерти отца Илариона новым скитоначальником был назначен иеромонах Анатолий (Потапов, 1824-1894). Пламенный молитвенник, он удостоился таких слов старца Амвросия: «Ему такая дана молитва и благодать, которая единому из тысячи дается». На протяжении двадцати лет послушник Николай Тихонов, а затем - монах Нектарий был преданным духовным чадом отца Анатолия. К старцу Амвросию же он обращался в исключительных случаях. «При всем том я питал к нему великую любовь и веру, -вспоминал он. - Бывало, придешь к нему, и он после нескольких слов моих обнаружит всю мою сердечную глубину, разрешит все недоумения, умиротворит и утешит. Попечительность и любовь ко мне, недостойному, со стороны старцев нередко изумляли меня, ибо я сознавал, что их недостоин. На вопрос мой об этом духовный отец мой иеромонах Анатолий отвечал, что причиной сему - моя вера и любовь к старцу и что если он относится к другим не с такой любовью, как ко мне, то это происходит от недостатка в них веры и любви. Как человек относится к старцу, так точно и старец относится к нему».

Об одном своем посещении старца Амвросия отец Нектарий позже с юмором говорил так:

- Только раз провинился я в чем-то, и послали меня к старцу Амвросию на вразумление. А у того палочка была. Как провинишься, он и побьет (не так, как я вас!). А я, конечно, не хочу, чтобы меня били. Как увидел, что Старец за палочку берется, я бежать, а потом прощения просил.

Из других воспоминаний известно, что старец Амвросий, смиряя молодого послушника, называл его «губошлепом». Или напускался на него при встрече: «Ты чего без дела ходишь? Сидел бы в своей келье да молился!» А когда огорченный послушник шел к своему старцу Анатолию, тот, в свою очередь, строго спрашивал: «Ты чего без дела шатаешься? Празднословить пришел?» Строгость помогала «снять лишнюю стружку» с недавнего мирянина, приучить его к скитскому распорядку. После таких укоризн молодой послушник заливался слезами у себя в келии: «Господи, какой же я великий грешник, если и старцы меня не принимают!»

Но цену елецкому юноше старцы, конечно, знали. Старец Амвросий нередко потчевал его сладостями к чаю, а когда видел в храме Николая с красными глазами, вялого от недосыпания, то говорил, посмеиваясь:

- Подождите, Николка проспится - всем пригодится.

Так старец прозревал его будущее.

Первое послушание Николая - помощь цветоводу -оказалось делом довольно хлопотным: цветов в Иоанно-Предтеченском скиту еще со времен старца Макария было в избытке. Затем его назначили пономарем, а когда выяснилось, что у него хороший слух и голос, - еще и певчим на правом клиросе. Но вскоре пронесся слух о том, что его должны забрать в хор монастыря, а Николай уже привык к скитской жизни. Выход из положения он нашел остроумный - во время пения начал то тут, то там «давать петуха». В итоге из скита его так и не перевели. А 14 марта 1887 года он принял постриг в мантию с именем Нектарий, в память преподобного Нектария Киево-Печерского. «Целый год после этого я словно крылышки за плечами чувствовал», - вспоминал старец.

Приняв постриг, отец Нектарий начал вести крайне уединенный и строгий образ жизни. Даже окна в своей келии он заклеил синей бумагой. Видеть его можно было только в храме или по пути в храм. Все остальное время монах проводил в молитве и чтении духовных книг, на что его благословили старцы. Со временем он начал не только брать книги в монастырской библиотеке (она насчитывала 30 тысяч томов), но и подбирать собственную келейную библиотечку. Подробных сведений о его жизни в этот период не сохранилось. Известно лишь, что 19 января 1894 года в Калуге состоялась иеродиаконская хиротония отца Нектария.

В 1897 году он получил благословение на особенное послушание - чтение светской литературы и изучение наук. В этом был особый Промысл Божий - его, елецкого простеца, словно заранее готовили к общению с образованными людьми. Круг чтения отца Нектария был очень обширен. Он основательно изучил русскую литературу XVIII-XIX столетий, зарубежную литературу (читал Шекспира, Данте, Мильтона). Упорно занимался греческим, латинским и французским языками, изучал историю, географию, математику. Конечно, без природной любознательности, дара восприимчивости все эти занятия не пошли бы впрок. Но семена падали на благодатную почву - в краткий срок отец Нектарий стал человеком поистине энциклопедической образованности, на равных поддерживавшим разговор на любую тему с профессионалами своего дела. Поистине это было чудесное преображение бедного, необразованного выходца из провинции в настоящего интеллектуала.

Кто помогал ему заниматься самообразованием? Возможно, Константин Николаевич Леонтьев, постоянно живший рядом с Оптиной. Известно, что он вслух читал отцу Нектарию свои новые статьи. Безусловно, большую помощь оказывал архимандрит Агапит (Беловидов), с 1897-го бывший духовным отцом иеродиакона. Мастер житийного жанра (ему принадлежат классические жития старцев Льва, Макария, Амвросия, Исаакия), отец Агапит, конечно же, мог дать своему духовному чаду дельный совет - что именно читать и как понимать прочитанное.

Одновременно отец Нектарий брал уроки живописи у послушника Димитрия Болотова (1837-1907), в миру известного художника. Живописью старец интересовался пристально, следил за ее развитием, сам набрасывал эскизы будущих икон... «Теперь живописное искусство в упадке, - говорил он. - Раньше художник готовился к написанию картины - и внутренне, и внешне. Прежде чем сесть за работу, он приготавливал все необходимое: холст, краски, кисти и так далее, а картину писал не несколько дней, а годы, иногда всю жизнь, как, например, художник Иванов свое “Явление Христа народу”. И тогда создавались великие произведения. А сейчас художники пишут второпях, не продумав, не прочувствовав. Например, когда пишешь духовную картину, нужно, чтобы свет не на Ангела падал, а из него струился».

21 октября 1898 года 44-летний отец Нектарий был рукоположен во иеромонаха. Рукополагал его епископ Калужский и Боровский Макарий (Троицкий, 1830-1906). Отец Нектарий так вспоминал об этом: «Когда посвящал меня в иеромонахи бывший наш благостнейший владыка Макарий, то он, святительским своим прозрением проникнув в мое духовное неустройство, сказал мне по рукоположении моем краткое и сильное слово, и настолько было сильно слово это, что я его до сих пор помню -сколько уж лет прошло - и до конца дней моих не забуду. И много ль всего-то и сказал он мне? Подозвал к себе в алтарь да и говорит: “Нектарий! Когда ты будешь скорбен и уныл и когда найдет на тебя искушение тяжкое, то ты только одно тверди: ‘Господи, пощади, спаси и помилуй раба Твоего, иеромонаха Нектария!’” - Только всего ведь и сказал мне владыка, но слово его спасло меня не раз и доселе спасает, ибо оно было сказано со властью».

После рукоположения жизнь отца Нектария не изменилась. Он по-прежнему пребывал в полузатворе, только теперь к его обычным занятиям прибавилось чередное священнослужение в скиту, монастыре и Шамордине. Однажды настоятель получил из Священного Синода предписание откомандировать из обители одного иеромонаха на корабль, отправлявшийся в кругосветное плавание. Выбор пал на отца Нектария, и он было обрадовался, уже направился к себе в келию складывать вещи... А потом опомнился: «А благословение? Благословения-то я не получил!» И бросился к старцу Иосифу (Литовкину, 1837-1911), а тот своего благословения на путешествие не дал. Так отец Нектарий остался в скиту. Это был важный урок смирения и отрешения своей воли.

В октябре 1907 года рядом с Оптиной пустынью поселился писатель Сергей Александрович Нилус (1862-1929), занимавшийся разбором монастырского архива. В своей книге «На берегу Божьей реки» он подробно зафиксировал несколько бесед с отцом Нектарием. Этот материал тем более ценен, что сведения о старце за этот период времени крайне скудны. А Нилус, записывавший свои разговоры с иеромонахом дословно, донес до нас живую интонацию отца Нектария.

Вот их разговор 23 марта 1909 года:

«Заходил проведать давно не бывавший у нас друг наш отец Нектарий.

- Что давно не видать было вас, батюшка? - встретили мы таким вопросом этого полузатворника, известного всем оптинским монахам сосредоточенностью своей жизни.

- А я думаю, - ответил он с улыбкой, - что грешному Нектарию довольно было бы видеть вас и единожды в год, а я который уже раз в году у вас бываю!.. Монаху - три выхода: в храм, в келлию и в могилу, вот закон для монаха.

- А если дело апостольской проповеди потребует? -возразил я.

- Ну, - ответил он мне, - для этого ученые академисты существуют, а я - необразованный человек низкого звания. А между тем этот “человек низкого звания” начитанностью своей поражал не одного меня, а многих, кому только удавалось приходить с ним в соприкосновение.

Я рассказал батюшке о небесном знамении, бывшем на Москве в начале месяца (ложные солнце и луна).

- Как вы, - спросил я, - на эти явления смотрите?

- Э, батюшка барин, - отец Нектарий иногда меня так называет, - как моему невежеству отвечать на такие вопросы? Мне их задавать, а вам отвечать: ведь вы сто книг прочли, а я человек темный.

- Да вы не уклоняйтесь, батюшка, от ответа, - возразил я, -в моих ста книгах, что я прочел, быть может, тьма одна, а в вашей одной монашеской, которую вы всю жизнь читаете, свету на весь мир хватит .

Отец Нектарий взглянул на меня серьезно, испытующе.

- Вам, собственно, какого от меня ответа нужно? - спросил он.

- Да такого, который бы ответил на мою душевную тревогу: таковы ли будут знамения на небе, на солнце, луне и звездах, которым, по словам Спасителя, надлежит быть пред кончиной мира?

- Видите ли, чего захотели от моего худоумия! Нет, батюшка барин, не моей это меры, - ответил мне на мой вопрос отец Нектарий, - а вот одно по секрету уж так и быть я вам скажу: в прошлом месяце, точно не помню числа, шел со мною от утрени отец игумен, да и говорит мне: “Я, отец Нектарий, страшный сон видел, такой страшный, что еще и теперь нахожусь под его впечатлением... Я его потом как-нибудь вам расскажу”, -добавил, подумав, отец игумен и пошел в свою келлию.

Затем прошел шага два, повернулся ко мне и сказал: “Ко мне антихрист приходил. Остальное расскажу после”.

- Ну и что же, - перебил я отца Нектария, - что же он вам рассказал?

- Да ничего, - ответил отец Нектарий, - сам он этого вопроса уже более не поднимал, а вопросить его я побоялся. Так и остался поднесь этот вопрос невыясненным. Что же касается до небесных знамений и до того, как относиться к ним и к другим явлениям природы, выходящим из ряда обыкновенных, то сам я открывать их тайны власти не имею. Помнится, что-то около 1885 года, при скитоначальнике и старце отце Анатолии, выдался среди зимы такой необыкновенный солнечный закат, что по всей Оптиной снег около часу казался кровью. Покойный отец Анатолий был муж высокой духовной жизни, истинный делатель умной молитвы и прозорливец - ему, должно быть, что-нибудь об этом явлении было открыто, и он указывал на него как на знамение вскоре имеющих быть кровавых событий, предваряющих близкую кончину мира.

- Не говорил ли он вам в то время, что антихрист уже родился?

- Так определенно он, помнится, не высказывался, но прикровенно о близости его явления он говаривал часто. В Белёвском женском монастыре у отца Анатолия было немало духовных дочек. Одной из них, жившей с матерью-монахинею, он говорил: “Мать-то твоя не доживет, а ты доживешь до самого антихриста”. Мать теперь умерла, а дочка все еще живет, хоть ей теперь уже под восемьдесят лет.

- Неужели же, батюшка, так близка развязка?

Отец Нектарий улыбнулся и из серьезного тона сразу перешел на шутливый :

- Это вы, - ответил он смеясь, - в какой-нибудь из своих ста книг прочтите.

И с этими словами отец Нектарий разговор перевел на какую-то обыденную, житейскую тему».

7 июня 1909 года Нилуса постигло некое искушение, которое он с трудом поборол. «А дома - новое искушение: вхожу на подъезд, смотрю - а на свеженаписанном небе моего этюда масляными красками кто-то углем крупными буквами во все небо написал по-французски La nuee (туча). Я сразу догадался, что виновником этого озорства не мог быть никто другой, кроме нашего друга отца Нектария, -это так было похоже на склонность его к некоторому как бы юродству, под которым для меня часто скрывались назидательные уроки той или другой христианской добродетели. Это он, несомненно он, прозревший появление тучки на моем духовном небе, он, мой дорогой батюшка, любящий иногда, к общему изумлению, вставить в речь свою неожиданное французское слово!.. Заглянул я на нашу террасу, а он, любимец наш, сидит себе в уголку и благодушно посмеивается, выжидая, что выйдет из этой шутки.

- Ах, батюшка, батюшка! - смеюсь я вместе с ним. - Ну и проказник.

А “проказник” встал, подошел к этюду, смахнул рукавом своего подрясника надпись и с улыбкой объявил:

- Видите - ничего не осталось!

Ничего и в сердце моем не осталось от утренней смуты. Несомненно, у друга нашего есть второе зрение, которым он видит то, что скрыто для глаза обыкновенного человека. Недаром же и благочестного жития его в монастыре без малого сорок лет».

Упомянутое в этой цитате «некоторое как бы юродство» к этому времени действительно стало отличать отца Нектария от прочих оптинских братий. В этом смысле он был полноправным наследником великих старцев прошлого - Льва и Амвросия. Как и они, отец Нектарий прикрывал «некоторым как бы юродством» великие дары рассуждения и прозорливости. Когда именно они у него появились - сказать сложно, но, во всяком случае, уже в 1893 году он точно предсказал, сколько осталось жить отцу Варсонофию (Плиханкову), в то время еще послушнику. Себя отец Нектарий называл «мравием» (муравьем), «земнородным», сокрушенно говорил о том, что у прежних старцев «благодать была целыми караваями, а у меня - ломтик»... «Какой я старец, я - нищий. Ко мне еще присмотреться надо», - утверждал он. Но все в обители знали - это говорится по великому смирению.

В апреле 1912 года по решению духовного начальства Оптину пустынь покинул старец Варсонофий (Плиханков). 17 апреля братия собралась для выборов нового старца. Предложение было сделано архимандриту Агапиту (Беловидову), но он наотрез отказался и предложил вместо себя Нектария. А тот по своему смирению. даже не пришел на собрание. Тогда за ним послали гонца, отца Аверкия.

- Батюшка, вас просят на собрание.

- Они там и без меня выберут кого надо.

- Отец архимандрит послал меня за вами и просит прийти.

Отец Нектарий со вздохом поднялся, сунул одну ногу в туфлю, другую - в валенок и в таком виде приковылял на собрание.

- Батюшка, вас избрали старцем и духовником нашей обители, - сообщили ему.

- Нет, отцы и братия! Я скудоумен и такой тяготы понести не могу.

- Отец Нектарий! - строго произнес настоятель, архимандрит Ксенофонт (Клюкин, 1845-1914). - Прими послушание!

После этого иеромонах подчинился. Уже много позже отец Нектарий пояснил: «Я уже тогда, когда избирали меня, предвидел и разгром Оптиной, и тюрьму, и высылку, и все мои теперешние страдания - и не хотел брать всего этого.» С 6 мая по 10 октября он исполнял также обязанности скитоначальника. 10 июля 1912 года отец Нектарий переселился в «хибарку» справа от ворот скита, где до 1911 года жил старец Иосиф (Литовкин), а еще ранее принимал старец Амвросий; старшим келейником к нему определили иеродиакона отца Зосиму, младшим - послушника Стефана Фомина, будущего старца Севастиана Карагандинского (1884-1966, прославлен в лике преподобноисповедника в 2000 году).

Внешне отец Нектарий отличался от привычного, «классического» облика Оптинского старца. Он не мог похвастаться ни могучей статью, как старец Лев, ни внушающей почтение длинной бородой, как старцы Макарий, Амвросий, Анатолий, Исаакий и другие. Да и вообще его облик не был старческим - круглое, живое, моложавое лицо, обрамленное редкой бородкой с проседью. Походка легкая, скользящая, как бы не касающаяся земли. Глаза постоянно слезились, поэтому отец Нектарий носил с собой платок и время от времени прикладывал его к уголкам глаз. Один из его собеседников вспоминал: «Меня более всего поразила манера, с которой отец Нектарий беседовал со всеми: он подходил к собеседнику, не глядя на него становился около него несколько боком, вполоборота, и наклонял к нему ухо, как будто плохо слыша или просто давая возможность говорившему не слишком громко излагать свои нужды. Слушая его, отец Нектарий смотрел куда-то вниз, и создавалось впечатление, что он слушает вас не ухом, а каким-то другим, внутренним органом восприятия, что ему, собственно, важны были не самые слова, а нечто другое, скрадывающееся в вашей душе, что старец и старался уловить».

Человек, впервые попадавший в келию отца Нектария, заранее готовился погрузиться в суровую, сдержанную атмосферу - иконы, духовные книги, духоносный обитатель келии... А попадал в самую настоящую... детскую. Повсюду в келии отца Нектария были детские игрушки: волчки, музыкальные шкатулки, какие-то паровозики, трамвайчики, автомобильчики и аэропланы, куклы, кукольные домики. На книжной полке рядом с Евангелием - Пушкин, Крылов, Достоевский, Шекспир. Граммофон с пластинками. На видном месте возлежал кот (отец Нектарий любил говорить: «Старец Герасим был великий старец, потому у него был лев, а мы малы - и у нас кот»). Не менее шокирующим был и вид самого батюшки. О том, что он пришел на собрание в туфле и валенке, уже говорилось, а в другой раз он мог надеть поверх подрясника цветную кофточку. И... включить пришедшего в свою игру

- исполненную глубокого, пророческого смысла.

Так, когда к старцу вошел епископ Калужский и Боровский Феофан (Туляков, 1864-1937), отец Нектарий играл с куклами. Одну он «бил», другую «сажал в тюрьму», то есть в шкафчик. Ничего не поняв, смущенный владыка решил, что старец повредился умом. Вспомнил он этот эпизод двадцать лет спустя, во время своего тюремного заключения: «Грешен я перед Богом и старцем. Все, что он показывал мне тогда, было про меня, а я решил, что он ненормальный». Людям, которые приходили к отцу Нектарию с якобы важными, а на самом деле пустячными делами, он давал свистульку и просил подуть в нее. Одного московского профессора заставил запустить детский волчок, намекая тем самым на тщету и однообразие его занятий.

Молодым супругам, приехавшим к старцу за благословением, он сказал :

«- Поздравляю вас с бракосочетанием, предлагаю вам выпить во здравие.

Мы с недоумением смотрели на старца, - вспоминали те. -Потом взяли бокалы, чокнулись и стали пить. Но, пригубив, я тотчас же остановился, и моя жена также. Оказалось, что в бокалах была страшная горечь. Я говорю батюшке: “Горько”, - и моя жена также отвернулась. И вдруг это самое, мною произнесенное слово “горько” меня ошеломило и я представил, как на свадебных обедах кричат “Горько”, и я рассмеялся. И батюшка прочитал мои мысли и смеется.

- Но, - говорит, - хотя и горько, а вы должны выпить. Все, что я делаю, вы замечайте, оно имеет скрытый смысл, который вы должны постигнуть, а теперь пейте.

И мы с гримасами, подталкивая друг друга, выпили эту жидкость. А батюшка уже приносит раскрытую коробку сардин и велит всю ее опустошить. После горького мы вкусили сардины, и батюшка всё унес. Приходит снова, садится против нас и говорит:

- А я молнию поймал. Умудритесь-ка и вы ее поймать... Хотите, покажу?

Подходит к шкафу, вынимает электрический фонарик, завернутый в красную бумагу, и начинает коротко зажигать, мелькая огнем.

- Вот это разве не молния? Совсем как молния! - И он, улыбаясь, положил фонарик в шкаф и, вынув оттуда деревянный грибок, положил его на стол, снял крышку и высыпал оттуда золотые пятирублевики и говорит: -Посмотри, как блестят! Я их вычистил. Здесь их двадцать штук на сто рублей. Ну что? Посмотрел, как золото блестит, ну и довольно с тебя. Поглядел и будет, - собрал и спрятал».

Во всех этих действиях действительно был скрытый смысл, который супруги поняли далеко не сразу. Было им и горько во время супружества, и блеск богатства их поманил, а потом обманул.

Сохранилось множество свидетельств прозорливости старца Нектария. Протоиерей Василий Шустин вспоминал: «В один из моих приездов в Оптину пустынь я видел, как отец Нектарий читал запечатанные письма. Он вышел ко мне с полученными письмами, которых было штук пятьдесят, и, не распечатывая, стал их разбирать. Одни он откладывал со словами: “Сюда надо ответ дать, а эти благодарственные можно без ответа оставить”. Он, не читая, видел их содержание. Некоторые из них он благословлял, и некоторые даже целовал, а два письма, как бы случайно, дал моей жене и говорит: “Вот, прочти их вслух, это будет полезно”». Тогда же старец научил Василия (тогда еще студента) самому ставить самовар, потому что, как объяснил он, «придет время, у тебя прислуги не будет, и ты будешь испытывать нужду, так что самовар придется самому тебе ставить».

В 1913 году в Оптину пустынь приехал известный в то время журналист Владимир Павлович Быков (1872-1936) - масон и издатель журнала «Спиритуалист», а в будущем священник. В то время он как раз находился «на переломе», начав разочаровываться в своем увлечении спиритизмом. Но с отцом Нектарием он собирался посоветоваться совсем о другом. Вышло, однако, иначе... Несмотря на обширность отрывка из книги Быкова, приведем его полностью:

«Перейдя через дорожку, я направился к подъезду старца Нектария. Позвонил. Передо мной тотчас же отворилась дверь. Когда я вошел в коридор, увидел много мужчин, сидевших и стоявших, очевидно в ожидании старца. Необходимо заметить, что в это время был особенно большой наплыв посетителей у старцев. Келейник провел меня в особую комнату, где я сел в ожидании отца Нектария.

Я ожидал очень недолго. Через какие-нибудь десять-пятнадцать минут я услыхал, как в передней все зашевелились. Встал и я, приблизился к двери и вижу, как, направляясь ко мне, идет старец, человек очень невысокого роста, в таком клобуке на голове, в каком обыкновенно пишется и рисуется старец Амвросий.

Это был старец Нектарий. Благословив всех, он подошел ко мне и. ввел меня в свою келлию. Точно такая же обстановка, как и в келлии старца Феодосия (схиигумен Феодосий (Поморцев, 1854-1920), настоятель скита Оптиной пустыни в 1912-1920 годах. - В. Б.): иконы, портреты, направо большой старинный развалистый диван, накрытый чехлом. Неподалеку столик, на котором лежат несколько книг. Старец Нектарий усадил меня на диван, а сам сел со мной рядом в кресло. По виду старцу Нектарию нельзя дать много лет. Небольшая бородка почти не изменила своего природного цвета.

Странное впечатление на посетителей производят глаза старца, в особенности во время беседы. Они у него очень маленькие, вероятно, он страдает большой близорукостью, но вам часто кажется, в особенности когда он сосредоточенно вдумывается, что он как будто впадает в забытье. По крайней мере таково было мое личное впечатление. В то время как старец Феодосий вырисовывается в ваших глазах человеком живым, чрезвычайно скоро реагирующим на все ваши личные переживания, отец Нектарий производит впечатление человека более флегматичного, более спокойного и, если хотите, медлительного. Так как посещение этого старца послужило окончательным разрешением всех моих переживаний, я постараюсь по возможности точно воспроизвести смысл моей беседы с ним.

- Откуда вы изволили пожаловать к нам? - начал медленно, тихо, спокойно говорить отец Нектарий.

- Из Москвы, дорогой батюшка!

- Из Москвы?..

В это время келейник старца подал ему чай и белый хлеб .

- Не хотите ли со мной выкушать стаканчик чайку? Дай-ка еще стаканчик!.. - обратился он к уходившему келейнику.

Я было начал отказываться, говоря, что ему нужно отдохнуть, что я не смею нарушать его отдыха. Но батюшка, очевидно, вовсе не имел в виду отпустить меня и со словами: “Ничего, ничего, мы с вами побеседуем”, -придвинул ко мне принесенный стакан чая, разломил надвое булку и начал так просто, ровно, спокойно вести со мной беседу, как со своим старым знакомым.

- Ну, как у вас в Москве? - было первым его вопросом.

Я, не зная что ответить, сказал ему громкую фразу:

- Да как вам сказать, батюшка... Все находимся под взаимным гипнозом.

- Да, да... Ужасное дело этот гипноз. Было время, когда люди страшились этого деяния, бегали от него, а теперь им увлекаются. извлекают из него пользу.

И отец Нектарий в самых популярных выражениях прочитал мне целую лекцию в самом точном смысле этого слова о гипнотизме, ни на одно мгновение не отклоняясь от сущности этого учения в его новейших исследованиях. Если бы я пришел к старцу хотя бы второй раз и если бы умышленно сказал ему, что я - спирит и оккультист, что интересуюсь между прочим и гипнотизмом, я, выслушав эту речь, мог бы со спокойной душой заключить, что старец так подготовился к этому вопросу, что за такую подготовку не покраснел бы и я, человек вдвое почти моложе него.

- .И ведь вся беда в том, что это знание входит в нашу жизнь под прикрытием как будто могущего дать человечеству огромную пользу, - закончил отец Нектарий. В это время отворилась дверь, вошел келейник и заявил:

- Батюшка, вас очень дожидаются там.

- Хорошо, хорошо, сейчас, - проговорил старец, а затем, немножко помедлив, продолжал, обращаясь лично ко мне:

- А вот еще более ужасное, еще более пагубное для души, да и для тела увлечение - это увлечение спиритизмом.

Если бы в этой келлии, где перебывал целый ряд подвижников - старцев Оптиной пустыни, - раздался сухой, металлический (знаете, бывает иногда такой в жаркие летние июньские грозовые дни) раскат оглушающего удара грома, он бы не произвел на меня такого впечатления, как эти слова боговдохновенного старца.

Я почувствовал, как у меня к лицу прилила горячая волна крови, сердце начало страшно усиленными ударами давать знать и голове, и рукам, и ногам, и этому дивану, и даже, кажется, самому старцу о своем существовании. Я превратился в одно сплошное внимание. Замер от неожиданности. И мой привыкший к подобного рода экстравагантностям рассудок, учтя все те физиологические и психологические импульсы, которые мгновенно дали себя знать при первых словах старца, сказал мне: “Слушай, это для тебя”.

И действительно - это было для меня.

А старец продолжал!

- О, какая это пагубная, какая это ужасная вещь! Под прикрытием великого христианского учения и появляется на спиритических сеансах незаметно для человека он, сатана, сатанинскою лестью древнего змия заводит его в такие ухабы, в такие дебри, из которых нет ни возможности, ни сил не только выйти самому, а даже распознать, что ты находишься в таковых. Он овладевает через это Богом проклятое деяние человеческим умом и сердцем настолько, что то, что кажется неповрежденному уму грехом, преступлением, то для человека, отравленного ядом спиритизма, кажется нормальным и естественным... В моей голове с быстротою молнии встал целый ряд моих личных деяний и деяний других, отдавшихся этому учению, которые именно прошли при указанном старцем освещении. <...>

- Ведь стоит только поближе всмотреться во многих спиритов, - продолжал старец, - прежде всего на них лежит какой-то отпечаток, по которому так и явствует, что этот человек разговаривает со столами; потом у них появляется страшная гордыня и чисто сатанинская озлобленность на всех противоречащих им.

И это удивительно верно и точно подмечено.

- И таким образом незаметно, - медленно, с большими паузами продолжал свою обличительную, обращенную ко мне, именно ко мне, святую речь этот великий прозорливец, - последовательно, сам того не замечая, - уж очень тонко, нигде так тонко не действует сатана, как в спиритизме, - отходит человек от Бога, от Церкви, хотя, заметьте, в то же время дух тьмы настойчиво, через своих духов, посылает запутываемого им человека в храмы Божии служить панихиды, молебны, акафисты, приобщаться

Святых Христовых Таин и в то же время понемножку вкладывает в его голову мысли: “Ведь всё это мог бы сделать ты сам, в своей домашней обстановке и с большим усердием, с большим благоговением и даже с большей продуктивностью в смысле получения исполнения прошений!” И по мере того как невдумывающийся человек все больше и больше опускается в бездну своих падений, -продолжал отец Нектарий, - все больше и больше запутывается в сложных изворотах и лабиринтах духа тьмы, от него начинает отходить Господь. Он утрачивает Божие благословение. Его преследуют неудачи. У него расшатывается благосостояние. Если бы он был еще не поврежденный сатаною, он бы прибег за помощью к Богу, к святым Божиим угодникам, к Царице Небесной, к Святой Апостольской Церкви, к священнослужителям, и они бы помогли ему своими святыми молитвами, а он со своими скорбями идет к тем же духам - к бесам, и последние еще больше запутывают его, еще больше втягивают его в засасывающую тину греха и проклятия...

О, как правдивы были и эти слова! Старец, как по книге, читал скорбные страницы моей жизни, а мои воспоминания в это время только лишь иллюстрировали его слова.

- Наконец от человека отходит совершенно Божие благословение. Гангрена его гибели начинает разрушающе влиять на всю его семью, у него начинается необычайный, ничем не мотивируемый развал семьи. От него отходят самые близкие, самые дорогие ему люди.

Мурашки забегали у меня по спине. Мучительный холод охватил всю мою душу и все мое тело, потому что я почувствовал, что стою накануне этого страшного, этого мучительного переживания. В этот момент я был готов броситься к ногам старца, пролить на его груди обильные слезы, покаяться ему во всем и просить его помощи, но отворилась дверь, и снова вошел келейник и уже с видимым нетерпением в голосе повторил:

- Батюшка, ведь там масса народа, вас очень ждут.

Старец смиренно и спокойно сказал:

- Хорошо, хорошо, я сейчас, - а потом продолжал: -Наконец, когда дойдет несчастный человек до самой последней степени своего, с помощью сатаны, самозапутывания, он или теряет рассудок, делается человеком невменяемым в самом точном смысле этого слова, или же кончает с собой. И хотя и говорят спириты, что среди них самоубийств нет, но это неправда: самый первый вызыватель духов, царь Саул, окончил жизнь самоубийством за то, что не соблюл слова Господня и обратился к волшебнице (1 Пар 10, 13)...

Старец закрыл глаза, тихо склонил на грудь голову. Я же, не могу даже сейчас подыскать подходящего слова, был в каком-то непривычном для меня, непонятном мне состоянии. Помню только одно: я инстинктивно предчувствовал, что это еще не все, что будет еще что-то последнее, самое большое и самое сильное для меня. И я не ошибся.

Старец, не открывая глаз, как-то особенно тихо, особенно нежно нагнулся ко мне, поглаживая меня по коленам, тихо, тихо, смиренно, любовно проговорил:

- Оставь. брось всё это. Еще не поздно. иначе можешь погибнуть. мне жаль тебя.

Великий Боже! Никогда не забуду этого поразившего мою душу и сердце момента. Не могу спокойно говорить об этом без слез, без дрожи и волнения в голосе, когда бы, где бы и при ком бы я ни вспоминал этого великого момента духовного возрождения в моей жизни.

Когда я пришел в себя, первым моим вопросом к старцу было: что мне делать? Старец тихо встал и говорит:

- На это я тебе скажу то же, что Господь Иисус Христос сказал исцеленному Гадаринскому бесноватому: “Возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог” (Лк 8, 39). Иди и борись против того, чему ты работал. Энергично и усиленно выдергивай те плевелы, которые ты сеял. Против тебя будет много вражды, много зла, много козней сатаны, в особенности из того лагеря, откуда ты ушел, и это вполне понятно и естественно... Но ты иди, не бойся... не смущайся. делай свое дело, что бы ни лежало на твоем пути. И да благословит тебя Бог!

Когда я вышел, к очевидному удовольствию келейника и ожидавших старца посетителей, я уже был другим человеком. Со старым всё порвано. Когда я вышел из скита, когда за мной затворились его святые ворота, я понял, что теперь все, что нужно было для меня, дано мне». «Батюшкина беседа! - писал отец Агапит (Таубе, 1894-1936, прославлен в лике преподобноисповедника в 2007 году). - Что пред ней самые блестящие лекции лучших профессоров, самые прекрасные проповеди! Удивительная образность, картинность, своеобразие языка. Необычная подробность рассказа, каждый шаг, каждое движение описываются с объяснениями. Особенно подробно объясняются тексты Священного Писания. Легкость речи и плавность. Ни одного слова даром, как будто ничего от себя. Связность и последовательность. Внутренний объединяющий смысл не всегда сразу понятен. Богатство содержания, множество глубоких мыслей, над каждой из них можно думать год. Вся беседа батюшки легко воспринимается и запоминается - это живой источник живой воды».

Искусный целитель душ, старец Нектарий был и целителем телесным. Одной тяжело больной девушке он дал семь пряников, велел съедать по одному каждый день и почаще причащаться. После этого девушка выздоровела. Больному мальчику дал яблоко и велел родителям: «Пусть выпьет кипяточку - и будет здоров». Так и произошло. Схимонахиня Фомаида (Ткачева) вспоминала: «Батюшка вынес блюдце с водой и ватку и стал, крестя меня, обмывать водой все мое лицо. Я смутилась и подумала: “Не к смерти ли он меня готовит?” На следующий день я помогала снимать с чердака оледенелое белье. Я стояла внизу, а мне передавали белье сверху. Вдруг кто-то уронил огромное, замерзшее колом одеяло, и оно ударило меня по лицу.

Такой удар мог бы меня серьезно искалечить, но у меня на лице не оказалось даже синяка или царапинки. Я пошла к батюшке и рассказала ему: он молча снова обмыл мне лицо таким же образом...»

Великим уроком для всех было и смирение батюшки. Монахиня Елена вспоминала: «Он всегда говорил о себе: “Я в новоначалии, я учусь, я утратил всякий смысл. Я кормлю лишь крохами одними, а батюшка Анатолий целыми хлебами”. Или: “Я наистарший в обители летами, больше пятидесяти лет в обители прожил, а наименьший по добродетели”. Все, помню, батюшка ходил на исповедь в монастырскую больницу к архимандриту Агапиту, и мы иногда его провожали. Он был слаб, уставал, и, помню, ему однажды сказали: “Батюшка, вы бы палочку взяли, вам бы легче было ходить с палочкой”. Батюшка ответил: “У меня нет еще на это благословения”. Этим он показал, что даже на такую мелочь он спрашивал благословения духовного отца - архимандрита Агапита <...> Однажды батюшка сказал мне, что ему очень тяжело, что он уныл и скорбен и утратил молитву, прося помолиться о нем и передать о том и матушке игумении. Я подумала, что он обо мне говорит. “Неужели, батюшка, у вас бывает тягота на душе? Я думала, что вы всегда в молитве и в духе радости”. Батюшка сказал на это, что случаются ошибки: “Иной раз скажешь что от себя, неправильно решишь вопрос чужой жизни, иногда строго взыщешь на исповеди или, наоборот, не дашь епитимии, когда следовало ее дать, и за все это бывает наказание, благодать Божия наказывает - отступает на время, и мы страдаем”. Батюшка всегда просил молиться за него - учил смирению».

В 1914 году началась Великая война. Около пятидесяти Оптинских братий были призваны на военную службу. Произошли перемены и в духовном начальстве - место почившего настоятеля схиархимандрита Ксенофонта занял иеромонах Исаакий (Бобраков, 1865-1938). Еще в 1884 году ему было предсказано, что он станет последним настоятелем Оптинской обители и погибнет. Безусловно, наплывавшие на Россию грозные события были открыты старцу Нектарию задолго до того, как они начались в реальности. На что-то он даже намекал ближним: так, летом 1916-го начал носить на груди красный бант. Все недоумевали, но лишь до марта 1917-го, когда после свержения монархии красные банты нацепила на себя большая часть населения страны...

Воспоминания протоиерея Сергия Сидорова запечатлели его общение со старцем в декабре 1916 года: «На стук послышались шаги, медленные и шаркающие, и дверь открылась. На пороге келлии стоял старец с белыми красивыми прядями волос, с бородой редкой с желтизной, с большими серыми глазами. Это был отец Нектарий. Я попросил его благословения, сказал, что послан к нему отцом Анатолием. Старец благословил меня и с улыбкой веселой сказал: “Ну, вот и хорошо, что к батюшке Анатолию попал в руководство. Некоторые меня ищут как старца, а я, как вам сказать, все равно что пирожок без начинки. Ну а батюшка отец Анатолий все равно как пирожок с начинкой”. Сказав это, он благословил меня трижды и удалился в келлию.

На следующий день, 8 декабря, я был у отца Нектария. Был один. Я нашел дверь в келлии отпертой и прошел прямо в кабинет старца. Это была небольшая комната, увешанная иконами. На стене висел портрет митрополита Московского Филарета и какие-то фотографии неизвестных мне духовных лиц. Старца не было в кабинете, но он скоро вышел из соседней комнаты. Старец был одет в серый подрясник, подпоясанный голубым шнурком. Он узнал меня и ласково благословил. Я не имел намерения утруждать старца беседой, так как находился под руководством отца Анатолия и не стремился обращаться к мужам духовно опытным за руководством. Но когда я, получив благословение, хотел удалиться, отец Нектарий удержал меня. “Вы не потрудитесь ли почитать мне?” -сказал он, подавая книгу. Это были стихотворения Пушкина. Я открыл маленький томик суворинского издания и стал читать: “Когда для смертного умолкнет шумный день.” Потом старец поблагодарил меня и сказал: “Многие говорят, что не надо читать стихов, а вот батюшка Амвросий любил стихи, особенно басни Крылова. Я полагаю, что читать стихи не только можно, но и должно. А вот теперь помолимся”.

Он стал перед образом Царицы Небесной на колени и, велев мне стать рядом с ним, стал читать акафист Владычице. И была тишина, но не жуткая тишина, звучащая шорохами и вздохами, а мирная, светлая, точно сотканная из золотистых нитей вечного блаженного покоя».

В феврале 1917 года старца посетил приехавший с фронта Василий Шустин. Во время общения отец Нектарий сказал ему буквально следующее:

- Тяжелое время наступает теперь. В мире теперь прошло число шесть и наступает число семь. Наступает век молчания. Молчи, молчи... И вот государь теперь сам не свой, сколько унижений он терпит за свои ошибки. 1918 год будет еще тяжелее. Государь и вся семья будут убиты, замучены. Одна благочестивая девушка видела сон: сидит Иисус Христос на Престоле, а около него двенадцать апостолов, и раздаются с земли ужасные муки и стоны. И апостол Петр спрашивает Христа: мол, когда же, Господи, прекратятся эти муки. И отвечает ему Иисус Христос: дескать, даю я сроку до двадцать второго года, если люди не покаются, не образумятся, то все погибнут. Тут же пред Престолом Божьим и наш государь в венце великомученика. Да, этот государь будет великомученик. В последнее время он искупил свою жизнь.

Поразительное предсказание!.. Ведь еще не произошел даже февральский переворот. А в завершение разговора старец добавил: «Придет время голодное, будешь голодать. Наступит время, когда и монастырь наш уничтожат. И я, может быть, приду к вам на хутор. Тогда примите меня, Христа ради, не откажите. Некуда мне будет деться.»

И это предсказание тоже сбылось. Оптина пустынь была закрыта декретом большевистского правительства 10 января 1918 года. Вместо нее учредили «сельхозартель Оптино», а позже, в мае 1919-го, - музей «Оптина пустынь», хранительницей, а позже заведующей которым стала духовная дочь отца Нектария Лидия Васильевна Защук (1871-1938, в монашестве Августа, прославлена в лике преподобномучениц в 2000 году). И хотя местные власти пока не трогали монашествующих, так как «сельхозартель» считалась лучшим хозяйством Козельского уезда, а музей подчинялся напрямую московской Главнауке, летопись обители фиксировала: «Время стоит тревожное. Из мира несутся угрозы по адресу монастыря и нашего скита. Уходить вечером в монастырь всей братии и оставлять скит на охранение одного лишь привратника очень опасно, ибо и по сие время в окрестностях раздаются одиночные ружейные выстрелы». Неоднократно в монастырь приходили в поисках оружия и «золота» - то представители властей, то просто мародеры или бандиты. Не было дров, хлеб пекли из гречневой мякины, в келиях спали не раздеваясь, зимой вода застывала в оставленных на столе кружках. Братия стала редеть: кого-то силой мобилизовывали в Красную армию или на «подъем народного хозяйства», кто-то не выдерживал трудностей и уходил сам... Некоторых - в том числе настоятеля архимандрита Исаакия - арестовывали.

В это тяжелейшее время в обители оставались два светильника, два старца - отец Анатолий (Зерцалов, 18551922) и отец Нектарий, в марте 1920 года принявший схиму без перемены имени. Отца Анатолия хотели арестовать чекисты, но он попросил дать ему отсрочку до следующего дня, чтобы приготовиться в путь. Когда на другой день за ним пришли и спросили, готов ли он, келейник ответил: «Готов» - и указал на гроб с телом новопреставленного. Духовные чада отца Анатолия все перешли к иеросхимонаху Нектарию. Так он остался последним Оптинским старцем - последним звеном большой «золотой цепи».

В июне 1922 года в Оптину приехала молодая поэтесса Надежда Александровна Павлович (1895-1980). Будучи человеком характерным для начала ХХ века -талантливым, сложным и изломанным, - она тесно общалась с ведущими писателями и поэтами тех лет и одновременно - с некоторыми лидерами большевиков (в частности, хорошо знала Крупскую). В монастырь ее привели литературные дела - она взялась за написание книги об истории пустыни и одновременно должна была по заданию Наркомата просвещения составить каталог рукописей монастырской библиотеки... Но встреча с отцом Нектарием изменила всё в ее жизни. Она была потрясена, узнав в старце монаха, который приснился ей незадолго до поездки. А он сказал ей при встрече:

- Я принимаю тебя в мои духовные дочери. Обещаешь ли ты послушание?

«Я обещала, - вспоминала Надежда Александровна. -Тогда он ушел в свою келлию и долго там оставался. Вся маленькая приемная его, увешанная блестящими образами, была залита послеобеденным солнцем, и в ней стояла чудная тишина. Я чувствовала, что погружаюсь в какую-то неизъяснимую радость. Потом он вернулся. Я поверила ему до конца и полюбила его как отца, но моей ошибкой было то, что я решила, что этот человек никогда мне не сделает больно. Я не понимала, что удары иногда наносит любящая рука чисто воспитательно. И это ошибочное представление стало источником многих моих страданий и отпадений от старца. Этого “любя - наказует” не могла вынести моя душа. Первое указание, которое он мне сделал, это - “за послушание носить в церкви и на территории обители платья с длинными рукавами”. Меня сначала смутило это требование, показалось мелочным и внешним, но он начал именно с самого внешнего. Это метод всего его воспитания, как я проверила после».

Когда в 1922 году страну захлестнул временный духовный обморок обновленческой «церкви», отец Нектарий весьма решительно высказался против нее. «Там благодати нет, -говорил он. - Восстав на законного Патриарха Тихона, живоцерковные епископы и священники сами лишили себя благодати и потеряли согласно каноническим правилам свой сан, а потому и совершаемая ими литургия кощунственна». Своим духовным чадам он запретил даже входить в обновленческие храмы, единственное исключение - только если в них находились особо почитаемые иконы. К ним подойти он разрешал, но ни в коем случае даже мыслью не участвовать в «службе». Было очевидно, что такого поведения власти терпеть не станут...

В последние месяцы перед ликвидацией Оптиной старец принимал многих близких ему людей. Почти ежедневно бывала у него Надежда Павлович, которая читала ему вслух Пушкина, сказки братьев Гримм, современную поэзию -Блока, Ходасевича. Приезжавшего в Оптину актера Михаила Чехова старец внимательно расспрашивал о состоянии современного театра. Не раз встречался с последним духовником обители, иеромонахом Никоном (Беляевым, 1888-1931), исповедовал его.

Развязка наступила 1 апреля 1923-го, в Вербное воскресенье. Из Козельска в монастырь приехала милиция, были арестованы отец Никон (Беляев) и Лидия Защук, а в келии старца произведен обыск. Увидев многочисленные игрушки, милиционеры поинтересовались у батюшки, зачем они.

- Я в них играю, - спокойно отозвался иеросхимонах.

- Разве ты ребенок?

- Да, ребенок, - был ответ.

Нашли также многочисленные продукты - консервы, конфеты, вино. Все это старцу приносили посетители, но подарки стояли нетронутыми. «Выпейте и закусите», -предложил отец Нектарий милиционерам. Те не отказались.

Протоиерей Василий Шустин вспоминал: «После отъезда отца Нектария из Оптиной в его келлию большевики привели некоего оккультиста для обнаружения, как они думали, скрытых здесь сокровищ. Известно, что они широко пользовались оккультными силами для своих целей. Была ночь, в келлии горела керосиновая лампа. Колдун-оккультист начал свои чародейства, и, хотя лампа продолжала гореть, в комнате наступила тьма. Здесь находилась одна монахиня... Она взяла четки отца Нектария и ими начертала крестное знамение. Сразу стало светло, а чародей бился на земле в конвульсиях эпилептического припадка».

Еще во время обыска старец занемог, у него разболелся глаз, а в Козельске он почувствовал себя совсем худо. К счастью, его удалось перевести из тюрьмы в больницу, хотя и под охраной. 5 апреля ему предъявили обвинение в «сокрытии церковных ценностей». 27 мая некие «товарищи Панков и Кузовков» руководили «раздачей вещей» из келии старца - вероятно, именно тогда разошлись по рукам его знаменитые игрушки.

Как вспоминал младший келейник старца отец Петр (Швырев), на допросе старец молчал: «Потом ему говорят: “Вы озлобляете своим молчанием”. - “А Господь Иисус Христос тоже молчал, когда Его допрашивали”». Неизвестно, чем бы кончилось для батюшки заключение, если бы не хлопоты Надежды Павлович, обратившейся с заявлением на имя Крупской - мол, ни за что посадили. ее родного деда. К счастью, эта выдумка сработала - Крупская не стала проверять, является ли монах дедом Павлович, и переадресовала просьбу заместителю наркома внутренних дел РСФСР А. Г. Белобородову (тому самому, который в 1918-м подписал приказ о расстреле Царской семьи), а тот распорядился заменить меру наказания «монаху Н. Т. хонову» на высылку за пределы Калужской губернии.

17 апреля 1923-го Павлович повезла «деда» за сорок пять верст от Козельска, на хутор Плохино, принадлежавший духовному чаду старца Василию Петровичу Осину. Хотя хутор и располагался в двух верстах от границы с Брянской губернией, но входил все-таки в состав Калужской, и поэтому оставаться там было опасно. Другого варианта пока просто не было. Старцу и его келейнику отцу Петру отвели отдельный домик и с любовью ухаживали за дорогим гостем. Но состояние отца Нектария было очень подавленным - бывало, что он плакал целыми днями.

Надежда Павлович вспоминала: «Хозяева служили ему от всего сердца. Василий Петрович и жена его - истинные христиане и преданные батюшке духовные дети. И нас они привечали как родных. Здесь батюшка выходил иногда на воздух, гулял в полях; однажды я гуляла с ним. Он был в коричневом подряснике, в широкой светлой соломенной шляпе, раньше принадлежавшей отцу Иоанну Кронштадтскому. Я вела батюшку под руку. На неровных местах поддерживала его, а он шел тихими, мелкими, колеблющимися шагами. Мы сначала пошли в сад -прекрасный, весь цветущий. Батюшка посмотрел на него, вдохнул аромат, улыбнулся и сказал: “Я боюсь клещуков”. Я обещала принести ему цветущих веток в комнату. Потом мы пошли осматривать двор, машины, постройки.

У Василия Петровича культурное хозяйство. Батюшка всем заинтересовался: и колодцем, и машинами - благословлял всё. С любовью и особенным уважением благословил старушку-работницу. Потом еще долго стоял на крылечке... На хуторе он прямо сказал мне: “Не спрашивай меня ни о чем. Сейчас я не могу быть старцем. Ты видишь, я не знаю, как сейчас собственную жизнь управлю”. И я служила ему как дочь и как сиделка, не спрашивая ни о чем. Наш день проходил так: я спала с Феней в том же доме, где он, на другой половине. Утром мы шли на благословение, и я оставалась и поила батюшку чаем. Потом я убирала посуду, а батюшка начинал перекладывать сухарики или сидел в страшной грусти. Однажды я заметила, что он нервничает и как-то не так, как всегда, возится со своими коробочками. Я спросила, что с ним, и [сказала,] чтобы он оставил все это, я уберу. Он сказал очень быстро и жалобно: “Ты думаешь, мне легко? В скиту у меня посетители были, и грядка моя была под окном, и я трудился там. А сейчас что мне делать?” Он никого не хотел принимать, и я умоляла пожалеть приходивших».

Удар, нанесенный старцу, был тяжелейшим. Разгром любимой обители, арест, допросы. Да и переселение за пределы келии было, конечно, нелегко переносить - ведь он не покидал стен скита ровно полвека. Кроме того, нельзя было злоупотреблять гостеприимством Осиных - за укрывательство монаха их могли попросту арестовать. Поэтому при первой же возможности отец Нектарий перебрался в соседнюю Брянскую губернию, к родственнику Василия Петровича - крестьянину-вдовцу Андрею Ефимовичу Денежкину, в деревню Холмищи (ныне Ульяновский район Калужской области). Согласно переписи 1897 года в Холмищах жили 1197 человек, в 2012 году - один...

В Холмищах старец вновь вернулся к своему главному послушанию - утешению и вразумлению людей. Как он сам рассказывал, он сподобился видения всех покойных Оптинских старцев, которые сказали ему: «Если хочешь быть с нами - не оставляй своих духовных чад». С этого времени прием людей возобновился, хотя время от времени представители милиции и ГПУ запрещали это.

Посещавшая старца в Холмищах монахиня Нектария свидетельствовала: «Теперь ему покойнее, чем было в скиту. Последнее время к нему приходило множество народа (главным образом монахини). Он всех исповедовал, благословлял и, по-видимому, очень уставал. Кроме того, был игуменом скита. Теперь ему гораздо покойнее - у него две светлые комнаты и передняя, тепло. Монах варит ему обед, а хозяин читает правило. Посетители бывают очень редко. Он такой светленький, радостный, весь преисполнен благодати. Отблеск этой небесной радости изливается и на приходящих к нему, и все уходят от него утешенные, умиротворенные». Из письма, датированного 1 декабря 1923 года, следовало, что «Дедушка живет в деревне у одного крестьянина. У него две хорошие комнаты: спальня и приемная, с ним живет его келейник Петр, ухаживает за ним и при этом даром работает хозяину. Домик очень хороший: потолки высокие, окна большие, светло и уютно. Дров в лесу сколько угодно: поезжай и набирай. Постоянно Дедушку посещают родные и знакомые со всех сторон. Я прожила у вдовы-матушки вблизи Дедушки два месяца, часто виделась с ним».

Впрочем, сохранились и другие свидетельства, говорящие о том, что дух старца по-прежнему был угнетенным и печальным. «У меня все, все плохо», - повторял он. Навестившей его в июле 1923-го матушке Евгении Рымаренко «он совершенно ничего не говорил, а только повторял: «Я сейчас болен, в изгнании, без своей братии, я сам ничего не знаю и нуждаюсь в поддержке». И тем не менее знавшие о том, что местом его пристанища стали Холмищи, шли к нему за советом и духовным наставлением. Так, оптинский монах Аифал (Панаев), поселившийся после разгрома монастыря в Козельске, приходил к старцу пешком, за шестьдесят верст. Другие паломники - из Москвы, Украины, Белоруссии, -одолевали двадцать пять верст от ближайшей станции, а это было непросто: весной и осенью из-за непролазной грязи, зимой - из-за снежных заносов. На дороге путников часто караулили волки .

Один из таких паломников приехал к старцу в 1925 году. Это был врач Сергей Алексеевич Никитин, глава приходского совета московского храма Святителя Николая в Кленниках, в будущем - епископ Можайский Стефан (1895-1963). Он хотел спросить у старца совета, заниматься ли ему наукой или быть практикующим врачом. Об этой поездке рассказал архимандрит Борис (Холчев, 1895-1971): «В добротной крестьянской избе Андрея Ефимовича на половине отца Нектария читались вечерние молитвы. В горнице тихо, слушали чтение несколько человек. Сергей Алексеевич с отцом Никоном молча присоединились к ним. Особый молитвенный уют с мерцающей перед образами лампадой и журчанием благоговейного человеческого голоса, ровно произносящего строчку за строчкой из творений великих авторов-молитвенников Макария, Антиоха, Златоуста, Дамаскина. Чтение кончается. Близится отпуст. И вот из-за легкой перегородки появляется седенький согбенный старец. Как-то по-особому он идет. “Едва топчется”, - подумал Сергей Алексеевич, и какие-то новые для него, чужие навязчивые мысли овладели сознанием. - “К кому ты пришел? Ведь этот старикашка, должно быть, выжил из ума? Смешно”. Незнакомое чувство противной досады, легкой озлобленности, оскорбленного самолюбия омрачило внутренний мир Сергея Алексеевича. Кто-то невидимый, но злой настойчиво навевал ему чувство вражды к внешности, движениям, интеллектуальным и духовным способностям “скорченного старикашки”. Уйти бы... Между тем отец Нектарий произнес отпуст и присутствующие стали по одному подходить к нему за благословением. Сергей Алексеевич делает то же со всем внешним уважением к священному сану старца. Отец Нектарий всех благословил, но сказал, что плохо себя чувствует и просит приехавших воспользоваться гостеприимством на половине Андрея Ефимовича. Тогда отец Никон замолвил слово за Сергея Алексеевича, сказав, что, дескать, вот московскому врачу нужно будет завтра рано уехать, чтобы к сроку попасть на работу. Старец согласился поговорить с Сергеем Алексеевичем тотчас и оставил его в горнице. Все прочие вышли. Отец Нектарий с трудом добрался до кресла у стола и предложил гостю присесть, сам сел в кресло, выпрямился несколько и спросил Сергея Алексеевича: “Скажите, а не приходилось ли вам изучать священную историю Ветхого Завета?” - “Как же, учил”, - ответил Сергей Алексеевич. -“Представьте себе, - переходя от вопроса к повествованию, стал говорить отец Нектарий, - ведь теперь совершенно необоснованно считают, что эпоха, пережитая родом человеческим в предпотопное время, была безотрадно дикой и невежественной. На самом деле культура тогда была весьма высокой. Люди много умели делать, предельно остроумное по замыслу и благолепное по виду. Только на это рукотворное достояние они тратили все силы тела и души. Все способности своей первобытной молодой еще природы они сосредоточили в одном лишь направлении -всемерном удовлетворении телесных нужд. Беда их в том, что они стали плотью. Вот Господь и решил исправить эту их однобокость. Он через Ноя объявил о потопе, и Ной сто лет звал людей к исправлению, проповедовал покаяние пред лицом гнева Божия, а в доказательство своих слов строил ковчег. И что же вы думаете? Людям того времени, привыкшим к изящной форме своей цивилизации, было очень странно видеть, как выживший из ума старикашка сколачивает в век великолепной культуры какой-то несуразный ящик громадных размеров да еще проповедует от имени Бога о грядущем потопе. Смешно”.

Сергей Алексеевич, сначала не понимавший, к чему, собственно, отец Нектарий стал говорить о допотопной культуре, вдруг узнал в словах старца знакомые выражения. Ведь именно такая мысль шипела у него в голове, когда он впервые увидел старца... Этот “старикашка”, оказывается, прочитал его мысли. Сергеем Алексеевичем овладело сильное смущение. Отец Нектарий прервал его смущение удивительно обыкновенной фразой: “Небось устали с дороги, а я вам про потоп”. Его благообразное лицо в сединах, как в нимбе, светилось детски чистой улыбкой. Глаза излучали добро и мудрость. Он предложил Сергею Алексеевичу прилечь на диван, а сам стал готовить письма для отправки с утренней оказией.

Усталость быстро погребла под собой все остальные чувства Сергея Алексеевича. Он уснул. Только где-то среди ночи его потревожил шорох. Проснулся. Это батюшка отец Нектарий пробирался между столом и диваном к себе в келейку за дощатой перегородкой.

Сергей Алексеевич вскочил и подошел под благословение, чтобы проститься. Батюшка благословил его, приговаривая: “Врач-практик, врач-практик”. Так был дан ответ на невысказанный вопрос о профиле медицинской работы Сергея Алексеевича. Это было даже больше, чем ответ, долгое время после того Сергей Алексеевич был врачом-практиком в любых условиях, на свободе и в заключении. Он и потом, когда стал священником, а позже епископом, применял свои колоссальные медицинские познания в деле пастырского душепопечения».

Сохранилось воспоминание извозчика, который привез к старцу священника отца Николая из Ленинграда: «Подъезжаем к Холмищам, отец Николай говорит: “В таких вертепах спасается такой великий старец!” Пришли в помещение старца. Принял он нас. Отец Николай видит, что у старца блестит лик, и говорит: “Боже мой, живет в таком вертепе старец, у которого лик блестит, а мы в Петрограде как чумазые живем. Такой старец старенький, слабенький. Не буду его затруднять и свои вопросы говорить, уж очень он слаб”. Вдруг старец берет его под руку, сажает в кресло и пробеседовал очень долго, так что отец Николай все вопросы кончил, а которые забыл, старец все ему напомнил. Отец Николай говорит: “Великий светильник Божий!” - и слезно он отблагодарил батюшку».

Великий русский актер Михаил Александрович Чехов (1891-1955) также подробно описал свою поездку в Холмищи: «Ночью поезд подошел к маленькой темной станции, где уже ждали крестьянские розвальни, чуть прикрытые соломой и запряженные тощей, старенькой лошаденкой. Стояли жестокие морозы. Дорога была длинная и трудная. После пятичасового пути, уже на рассвете, в первой деревне меня ввели в избу и до темноты велели лежать на печи. В избу же старца я прибыл только к ночи и на следующее утро был принят им.

Он жил в маленькой комнатке за перегородкой. Не без волнения вошел я в комнату, ожидая его появления, ко мне вышел монах в черном одеянии. Он был мал ростом, согнут в пояснице. Лица его я не мог разобрать сразу, уж очень вся фигура старца была пригнута к земле. “Здравствуйте, Михаил Александрович”, - сказал он, кланяясь мне. Меня поразило обращение на “вы” и по отчеству. Он сел, и я увидел светлые, радостные голубые глаза, его реденькую седую бородку и правильной формы нос. Видимо, отец Нектарий был красив во дни своей молодости. Прежде чем я успел понять, как мне следует держать себя, он весело улыбнулся и сказал: “Да, есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам!” Затем, помолчав, прибавил: “Я ведь тоже приникаю к научности.

Слежу за ней. А известно ли вам, Михаил Александрович, когда была представлена первая трагедия?” - спросил он, лукаво глядя на меня.

Я должен был сознаться, что не знаю. - “Когда прародители наши, Адам и Ева, появились на сцене”. Он весело засмеялся и продолжал: “Когда я был еще мальчиком, в деревню к нам заехал такой ловкий фокусник - ходит по канату, а сам шапку подкидывает да ловит...” Так занимал меня старец театральными разговорами. Он быстро снял с меня тот ненужный ему налет мистицизма, который я привез с собою. Он встал и, еле передвигая больными ногами, ушел за перегородку. Оттуда он вынес коробку с конфетами и положил одну из конфет мне в рот. Все, что приносили ему его посетители, он раздавал им же самим или угощал вновь приезжающих. Затем он сразу переменил тон и начал серьезный разговор со мной. Разговор имел личный характер. Окончив его, старец благословил меня и отпустил от себя, сказав, что позовет в другой раз вечером. После меня к нему вошли одни за другими еще несколько посетителей. Когда стемнело, он опять послал за мной. “Вы не беспокойтесь о вашей супруге, - сказал он вдруг, - она здорова, и дома у вас всё благополучно”. Я действительно уже начал сильно волноваться о том, что делается дома, в Москве. Сыщики, всегда и всюду следовавшие за мной, не могли не знать, казалось мне, о моей поездке к старцу и могли явиться в мою квартиру без меня. Я еще утром видел его прозорливость и знал, что он говорит правду.

Несколько раз удалось мне посетить старца Нектария. Всегда он был весел, смеялся, шутил и делал счастливыми всех, кто входил к нему и проводил с ним хотя всего несколько минут. Он конкретно брал на себя грехи, тяжести и страдания других - это чувствовали все соприкасавшиеся с ним, как почувствовал это и я. Когда спросили об этой способности его давать облегчение приходившим к нему, он, отвечая, сказал: “Когда наберется много тяжести на спине моей, то приходит благодать Божия и, как сухие листья, разметывает ее, и опять легко”. Два или три раза, уже после смерти старца, я видел его во сне, и каждый раз он давал мне советы, выводившие меня из душевных трудностей, из которых я не мог выйти своими силами. Однажды, когда я ночевал в избе старца, меня положили довольно близко к той перегородке, за которой спал он сам. И я слышал, как горько плакал он ночью. Наутро же был весел и радостен, как всегда. “Наш путь, - сказал он как-то о старчестве, - как у канатоходцев: дойдешь - хорошо, а свалишься на полпути - вот будут смеяться!”

Уезжая в последний раз, я ждал разрешения и благословения старца на отъезд. Запряженные дровни уже стояли на дворе. Времени до отхода поезда оставалось мало, и я, признаюсь, стал уже нервничать, боясь опоздать. Двадцать пять верст, ночь, мороз, худая деревенская лошаденка - скоро ли довезет она! Но старец медлил. Я попросил хозяина напомнить ему о моем отъезде, но крестьянин с укоризной взглянул на меня, маловерного, усомнившегося. Старец тут же сидел у стола и как бы рассматривал будильник, стоявший перед ним. Я понял, что успеть на поезд уже невозможно, и думал с неудовольствием о тех последствиях, которые может вызвать в Москве мое опоздание. Время все шло. Вдруг старец взглянул на меня и ясно и твердо, как бы отвечая на мои беспокойные мысли, сказал: “Даю вам ангела в сопровождение. Ни о чем не беспокойтесь”. Время ли растянулось, дорога ли сократилась, но, к великому моему удивлению (и стыду!), на поезд я не опоздал».

К этому времени физическое состояние старца ухудшилось. Надежда Павлович так описывала его: «К 1925 году старец одряхлел, согнулся, ноги страшно отекли, сочились сукровицей (это - следствие бесконечных стояний на молитве). Лицо его утратило отблески молодости. Это всё вернулось к нему только во время предсмертной болезни. Он очень ослабел. Часто засыпал среди разговора». Но его высказывания по-прежнему были полны мудрости. Некоторые из них Надежда Павлович записала дословно: «В мире есть светы и звуки. Художник, писатель кладет их на холст или бумагу и этим убивает. Свет превращается в цвет, звук в надписание, в буквы. Картины, книги, ноты -гробницы света и звука, гробницы смысла. Но приходит зритель, читатель - и воскрешает погребенное. Так завершается круг искусства. Но так с малым искусством. А есть великое, есть слово, которое живит, псалмы Давида, например, но к этому искусству один путь - путь подвига»; «Нельзя требовать от мухи, чтобы она делала дело пчелы»; «Ко мне однажды пришли юноши с преподавателем своим и просили сказать им что-нибудь о научности. Я им и сказал: “Юноши, надо, чтобы нравственность ваша не мешала научности, а научность - нравственности”»; «Бог не только дозволяет, но и требует от человека, чтобы тот возрастал в познании. Господь изображается иногда в окружении в знак того, что окружение Божие разрешено изучать, а иногда в треугольнике, чтобы показать, что острия треугольника поражают дерзновенного, неблагоговейно касающегося непостижимых Таин Божиих».

В феврале 1928 года у 75-летнего отца Нектария началась тяжелая болезнь - выпадение грыжи. В апреле он уже слег и время от времени впадал в забытье. 12 мая к нему приехали его духовные чада - отец Адриан Рымаренко (впоследствии архиепископ Роклэндский Андрей, 18931978, основатель Ново-Дивеевского Успенского монастыря в США) с супругой, монахиня Мария из Гомеля, москвичка София Александровна Энгельгардт. Евгения Рымаренко так описывала последний день старца:

«Батюшка лежал покрытый новой простыней и белым вязаным платком. Отец Адриан с грустью увидел, что батюшка его не узнаёт. Он перешел в приемную и начал читать Псалтирь, которую всегда читали у батюшки. На шестой кафизме отца Адриана позвали к батюшке - помочь его переложить. Были София Александровна Энгельгардт и Мария Ефимовна. Отцу Адриану нужно было подложить руки под спину батюшки, кто-то держал голову. Когда отец Адриан приподнимал батюшку, он так ласково посмотрел на него и что-то прошептал; все видели, что батюшка узнал отца Адриана. Мария Ефимовна принесла два образа из приемной: великомученика Пантелеймона и преподобного Серафима и, указывая на образ целителя Пантелеймона, сказала: “Батюшка, благословите им отца Адриана”. Батюшка с трудом протянул руку, взял образ и положил его на голову отца Адриана. Потом отец Адриан попросил образом преподобного Серафима благословить всю семью нашу. Через несколько минут батюшка погрузился в забытье.

Всех позвали пить чай на половину хозяина (Андрея Ефимовича). Отец Адриан и София Александровна пошли. Вскорости вбегает Мария Ефимовна с криком: “Отец Адриан, идите скорее!” Отец Адриан бросился к батюшке. Уже обстановка у батюшки была иная: батюшка лежал, повернувшись к стене, покрытый мантией, горели свечи, рядом с кроватью на столике лежала епитрахиль и открытый канон на исход души. Отец Адриан увидел, что батюшка умирает, и начал читать отходную. Прочитал все полностью. Батюшка еще был жив. Отец Адриан, упав на колени, прижался к нему, к его спине под мантией. Батюшка дышал еще некоторое время, но дыхание делалось все реже и реже. Отец Адриан, видя, что батюшка кончается, поднялся с колен и накрыл батюшку епитрахилью; через несколько минут батюшки не стало. Было восемь с половиной часов вечера 29 апреля 1928 года».

13 мая из Москвы приехали отцы Сергий Мечёв и Андрей Эльбсон, из Саввино-Сторожевского монастыря -иеромонах Савва, из Можайска - отец Петр Петриков. Келейники облачили батюшку. В ночь на 16 мая из Москвы привезли также дубовую колоду - монашеский гроб, который прислала жена Михаила Чехова. Все это время в Холмищах находились агенты ГПУ, внимательно следившие за происходящим.

Где хоронить старца, вопросов не возникало. Еще при жизни у него спрашивали об этом, и он всегда указывал рукой в сторону сельского погоста в трех верстах от Холмищ и добавлял: «Там, где растут три березки у одного корня» (сам он на этом кладбище никогда не бывал). Когда у него спросили, не хочет ли он быть погребенным у храма, он сказал: «Место у храма будет самое оскверненное» (впоследствии в храме сделали клуб, а рядом с ним -туалет). Тело выносили на рассвете 16 мая. Несмотря на ранний час, за гробом шло много народу. В Покровском храме Холмищ отслужили панихиду и литургию, настоятель храма отец Тихон сказал прощальное слово. На могиле поставили два креста - привезенный из Москвы, в головах покойного, и другой, в ногах. А над местом упокоения старца шумели ветвями три березки, растущие из одного корня.

Умирая, старец сказал своему домохозяину, Андрею Ефимовичу Денежкину, что они встретятся через шесть лет. Так оно и произошло. За эти годы Денежкин был раскулачен, отбыл тюремный срок, а вернувшись домой, узнал, что могилу старца кто-то разрыл в поисках драгоценностей. Он бросился на кладбище и обнаружил, что тело отца Нектария не тронуто тлением. Истлела только его мантия. Местные колхозники бережно опустили гроб в оскверненную могилу под пение «Святый Боже»...

...Прошли десятилетия. В 1987 году снова зазвонили колокола в Оптиной пустыни. А 16 июля 1989 года произошло обретение мощей последнего Оптинского старца. В 9 часов вечера 15 июля игумен Поликарп, иеродиакон Михаил, инок Гаврил, послушники Игорь Ветров и Сергей Фомин, ученый-археолог Сергей Беляев и профессиональный фотограф Олег Макаров выехали в Холмищи. Один из участников экспедиции так описал свои впечатления:

«Кладбище расположено в живописнейшем уголке русской природы. Путь к нему пролегает через поля цветов. Само кладбище находится в еловом лесу. Могилка старца ухожена чьей-то заботливой рукой. Она не забыта, несмотря на ушедшие десятилетия, полные великих испытаний. Вокруг могилки высокая белая металлическая оградка, внутри которой две лавочки. Над могильным холмиком склонились три елочки в честь Пресвятой Троицы, которой всю жизнь служил отец Нектарий. Кто-то посадил и ухаживает за цветами, среди них лежат пасхальные яички, маленькие веночки. На могилке два новых, крашенных белой краской креста - деревянный и металлический. На деревянном надпись: “Старец иеросхимонах Нектарий”, и фотография с портрета батюшки. Два старых креста стоят рядом, прислоненные к дереву. Второй крест был поставлен келейником отца Нектария простецом Петром, которому хотелось, чтобы батюшка мог из могилы взирать на знамение победы над диаволом. Он и поставил крест в ногах. С тех пор на могиле батюшки и стоят два креста, в знамение того, что всю жизнь нес крест скорбей своих и ближнего. Когда мы приехали, на металлическом кресте горела лампадочка в светильнике».

Помолясь, начали раскопки. По мере работы в земле попадались пули, осколки снарядов - в годы войны кладбище Холмищ было перерыто окопами... Наконец копавшие начали ощущать сильное благоухание. Вскоре обнаружился гроб с провалившейся внутрь крышкой. Останки старца были облачены в мантию и епитрахиль, на руке - поручень с четками, на черепе - хорошо сохранившиеся остатки клобука. С благоговением приложившись к останкам и положив их в гроб, путники отправились в Оптину. И когда мощи под колокольный звон вносили в Казанские ворота Оптиной пустыни, сладкое благоухание, исходящее от гроба старца, можно было почувствовать за тридцать метров. 16 июля 1989 года старец Нектарий вернулся в родную обитель.

26—27 июля 1996 года иеросхимонах Нектарий (Тихонов) был прославлен в лике преподобных отцов и старцев, в Оптиной пустыни просиявших. В августе 2000 года он был прославлен и для общецерковного почитания. Сейчас рака с мощами старца Нектария находится в западной части Амвросиевского придела Введенского собора обители.

Великий Оптинский старец Нектарий (Тихонов) остался в истории русской Церкви уникальным, ни на кого не похожим «старцем-юродивым», по-детски простодушным и одновременно исполненным глубокой мудрости. Прозорливец, он предвидел тяжкую участь и родной обители, и всей России задолго до революционных событий. Ему было суждено стать свидетелем конца Оптиной, пережить изгнание, полуподпольную жизнь... Но тем ярче свет, оставленный им после блаженной кончины. И сейчас по молитвам преподобного Нектария Оптинского совершаются многочисленные чудеса телесного и духовного исцеления.

Наставления преподобного Нектария Оптинского

Главное - остерегайтесь осуждения близких. Когда только придет в голову осуждение, так сейчас же со вниманием обратитесь: «Господи, даруй ми зрети моя согрешения и не осуждати брата моего».

Нельзя требовать от мухи, чтобы она делала дело пчелы, - каждому человеку надо давать по его мерке. Нельзя всем одинаково.

Положение Иова - закон для всякого человека. Пока богат, знатен, в благополучии, Бог не откликается. Когда человек на гноище, всеми отверженный, тогда является Бог и Сам беседует с человеком, а человек только слушает и взывает: ««Господи, помилуй!» Только степени испытаний разные.

Человеку дана жизнь на то, чтобы она ему служила, не он ей, то есть человек не должен делаться рабом своих обстоятельств, не должен приносить свое внутреннее в жертву внешнему. Служа жизни, человек теряет соразмерность, работает без рассудительности и приходит в очень грустное недоумение; он и не знает, зачем живет. Это очень вредное недоумение и часто бывает: человек, как лошадь, везет и везет и вдруг на него находит такое... стихийное препинание.

Спрашиваете, каким путем идти к Богу. Идите путем смирения! Смиренным несением трудных обстоятельств жизни, смиренным терпением посылаемых Господом болезней; смиренною надеждой, что не будете оставлены Господом, Скорым помощником и любвеобильным Отцом Небесным; смиренною молитвою о помощи свыше, об отгнании уныния и чувства безнадежности, которыми враг спасения тщится привести к отчаянию, гибельному для человека, лишающего его благодати и удаляющего от него милосердие Божие.

На левой стороне московской улицы Маросейки, в самом ее начале, - всегда толчея: люди ждут тех, с кем договорились о встрече, у выхода из метро «Китай-город» или у стен «Шоколадницы», расположенной в конструктивистской четырехэтажке постройки конца 1920-х, бывшем здании ЦК ВЛКСМ. Пешеход, спеша преодолеть эту толчею, обычно проходит мимо небольшого старого храма, плотно вбитого в окружающую застройку, и не обращает на него внимания: мало ли в Москве церквей!.. Тем более что стоит храм «невыгодно», выходя на улицу боковой стеной, а не передним фасадом. А между тем это один из самых знаменитых духовных центров русской столицы - Никола в Кленниках. Эта небольшая скромная церковь до сих пор словно пропитана духом ее великого настоятеля, чьи мощи покоятся тут же, буквально рядом с обыденной московской суетой и толкучкой...

...В 1813 году у священника отца Иоанна Мечёва, служившего в Коломенском уезде Московской губернии, родился сын Алексей. С детства он пел на клиросе отцовского храма, славился выразительным голосом и идеальным слухом. И вот однажды зимой мальчика забрали в Москву - архиепископ Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) набирал талантливых детей для хора. Возок с детьми прибыл в Троицкий переулок, на митрополичье подворье, всех повели отогревать и кормить. А архиепископом внезапно овладела неосознанная тревога. Сам не понимая почему, он оделся, вышел во двор, взял фонарь, заглянул в возок. И увидел спящего под полостью мальчика, которого никто не заметил. Если бы не владыка, он непременно замерз бы и погиб. Увидев в этом случае Промысл Божий, архиерей взял спасенного им Алексея Мечёва под свою опеку.

Жизнь певчего не была сладкой. Как вспоминал Н. П. Гиляров-Платонов, «они значатся в семинарских списках и переходят из класса в класс, ничему не учась, ни разу не посещая ни одной лекции и не подав ни одного письменного упражнения. Служба в хоре заменяет им все семинарские труды: жалкая была судьба певчих, недаром бегали и хоронились ребята в училище и в риторическом классе, когда являлся регент за отысканием голосов. Благо, если альт или дисконт перейдут потом в тенор или бас. Воспитавший их хор оставит их при себе, но горе, когда с прежнего голоса спал, а нового не нарождается, негодного члена выбрасывают из хора.». Видимо, судьба благоволила к Алексею Мечёву, так как его не только не «выбросили», но и назначили помощником к регенту хора - легендарному музыканту Федору Алексеевичу Багрецову (1812-1874). Именно Багрецов сделал Чудовской хор лучшим не только в Москве - во всей России, с ним не могли тягаться ни Придворная певческая капелла, ни хор графа Шереметева, ни Синодальный хор, а концерты чудовских певчих в Благородном собрании неизменно собирали толпы восторженных почитателей. После смерти Багрецова в мае 1874 года хор возглавил именно Алексей Иванович Мечёв, хотя на это место претендовали очень известные дирижеры тех лет П. А. Скворцов и П. И. Сахаров. Регентом он был до марта 1879 года и смог поддержать хор на таком же высоком уровне, что и Багрецов. Забегая вперед скажем, что после ухода из хора Алексей Иванович продолжал руководить различными московскими хорами, общественными и частными, и скончался в глубокой старости, в 1907 году. (Распространенный в литературе рассказ о том, что А. И. Мечёв возглавил хор по личному настоянию митрополита Московского и Коломенского Филарета - не более чем легенда: владыка ушел из жизни в 1867 году, за семь лет до того, как Мечёв стал регентом.)

Певчие Чудовского хора помещались на митрополичьем подворье, в Троицком переулке. Там Алексей Иванович снимал двухкомнатную квартиру, там же обзавелся семьей. А 17 марта 1859 года, в возрасте сорока шести лет, впервые стал отцом.

Роды были очень тяжелыми - врачи не ручались за жизнь Александры Дмитриевны. В расстроенных чувствах Алексей Иванович отправился в Ново-Алексеевский монастырь, где служил в тот день митрополит Филарет. Войдя в недавно построенный храм преподобного Алексия, человека Божия, Мечёв углубился в молитву и не заметил, как к нему приблизился владыка.

- Ты сегодня такой печальный... Что у тебя?

- Ваше Высокопреосвященство, жена в родах умирает.

Владыка осенил себя крестным знамением.

- Помолимся вместе. Бог милостив, все будет хорошо. - Он подал Алексею Ивановичу просфору. - Родится мальчик, и назови его Алексеем в память празднуемого сегодня Алексея, человека Божия.

Приободрившись, Мечёв отстоял литургию, а вернувшись домой, с порога услышал радостную новость: роды прошли благополучно, родился мальчик. Конечно, ему дали имя Алексей, хотя в семье, в обиходе звали Лёней.

В детстве Лёня был тихим, добрым и открытым, любил и опекал брата Тихона и сестру Варвару, старался быстро улаживать ссоры и неурядицы между ними. Из-за того, что он чурался шумных игр и веселья, к семи годам получил даже прозвище «блаженный Алешенька». Родители будущего старца были гостеприимны, две комнаты их квартиры всегда полнились народом, а когда овдовела сестра Александры Дмитриевны, Мечёвы без раздумий взяли в свою семью трех осиротевших детей... От отца и матери мальчик получил первые уроки добра, любви, милосердия. И, конечно, не представлял своей жизни вне Церкви.

В 1868 году родители отдали его в Заиконоспасское духовное училище. На Никольскую улицу, где в зданиях бывшей Славяно-греко-латинской академии помещалось учебное заведение, с Самотеки нужно было добираться пешком, поэтому Алеша уходил из дому задолго до начала занятий. Занимался упорно, часто вставал ночью, чтобы получше приготовиться к ответу. Самый маленький в классе по росту, он отличался старательностью и услужливостью. Так, однажды учитель попросил его отнести письмо по адресу, расположенному на другом конце Москвы. Естественно, он думал, что ученик сходит домой, поест, отдохнет и лишь тогда выполнит просьбу. Но Алеша отправился в путь сразу после занятий и появился дома лишь поздно вечером, еле держась на ногах от усталости и насмерть перепугав родных.

Окончив училище, Алексей Мечёв-младший поступил в Московскую духовную семинарию. К тому времени его отец уже руководил Чудовским хором и перебрался с семьей на более просторную квартиру, но в жизни юноши ничего не изменилось - он по-прежнему был тих, старателен, не просил для себя никаких особых условий и даже занимался в общей комнате, при всех. Священником он становиться в то время не собирался - куда больше его привлекала профессия врача, тем более что многие его товарищи по семинарии тоже собирались поступать в университет... Но, рассказав о своем желании матери, столкнулся с неожиданным отпором. Александра Дмитриевна решительно заявила:

- Ты такой маленький, где тебе быть доктором! Будь лучше священником.

Слышать это было тяжело. Прощаясь с однокашниками, подавшимися в студенты, Алексей даже плакал от горя. Но нарушить волю матери, которую он обожал, не посмел. Многие годы спустя он признавался: «Я глубоко благодарен ей, что она в свое время настояла на своем слове». А маститый врач, профессор Московского университета, пришедший к отцу Алексию Мечёву за духовной помощью, - его бывший соученик по семинарии, - скажет ему так:

- Вот я достиг известности, пользуюсь любовью учеников, но в своей собственной жизни оказался бессилен, сколько ни бился, не мог помочь самому себе, ты же одним словом разрубил гордиев узел. Как это ты сделал? Твое дело больше моего, и ты напрасно плакал, оставаясь в семинарии.

14 октября 1880 года выпускник семинарии Алексей Мечёв был назначен псаломщиком старинного храма Иконы Божией Матери «Знамение» (в 1931 году храм был снесен, стоял на углу Знаменки и Большого Знаменского переулка). И здесь двадцатилетнему псаломщику сразу же пришлось очень несладко. Настоятель храма отец Георгий оказался человеком вспыльчивым, резким, придирчивым. Он начал поручать псаломщику и уборку храма, и растопку печей -то есть то, что надлежало исполнять сторожу, церковному старосте, другим причетникам. Если что-то не нравилось -нещадно ругал, бил, мог взять в руки даже и кочергу. В старости отец Алексий вспоминал, что однажды по ошибке на «Господи воззвах» он взял стихиру из малой вечери:

- Настоятель как выбежит из алтаря да ударит меня по щеке: «Так-то ты закончил семинарию, чтобы искажать устав святых отцов, которые Духом святым его составляли!..»

Казалось бы, от такого жестокосердого настоятеля нужно бегом бежать, но Алексей никогда не жаловался на священника и не рвался перевестись в другой храм - все сносил смиренно и молча. Уже позже, сам став иереем, он приехал на похороны отца Георгия и со слезами благодарности провожал его в последний путь - к общему удивлению тех, кто знал о их отношениях. Но сам Алексей всегда говорил, что школа смирения, преподанная ему отцом Георгием в самом начале пути, была для него бесценной, самой нужной .

В 1884 году 25-летний Алексей Мечёв женился на 18-летней дочери псаломщика Анне Петровне Молчановой. К ней уже много раз сватались, но она отказывала всем. А впервые увидев будущего мужа, сразу сказала матери:

- Вот за этого маленького - пойду.

18 ноября 1884 года епископ Можайский Мисаил (Крылов, 1837-1919) рукоположил Алексея Мечёва во диакона. Хиротония состоялась в Никитском монастыре.

Новопоставленный диакон был определен псаломщиком в храм великомученика и победоносца Георгия в Старых Лучниках (эта красивая церковь постройки конца XVII столетия и сейчас высится по адресу Лубянский проезд, 9, строение 2). С 14 мая 1885 года он числился там штатным диаконом. Это означало, что приход дал согласие на то, чтобы содержать диакона за свои средства.

Семья отца Алексия постепенно росла. В 1888 году родилась дочь Александра, в 1890-м - Анна. Жизнь третьего ребенка, сына Алексея, родившегося в 1891-м, оказалась короткой. Когда ему было десять месяцев, в деревне, где отдыхала тогда Анна Петровна, случился пожар; в суматохе младенца вынесли из горящей избы на улицу и положили на траве, он простудился и умер. Четвертый ребенок, Сергей, родился 17 сентября 1892 года, и ему было суждено стать в свое время преемником отца. Последней, в 1896-м, появилась на свет дочь Ольга.

Жена отца Алексия была ему достойной подругой. Он трепетно любил ее, во всем с ней советовался, постоянно беспокоился о ее здоровье. Письма, адресованные им супруге, буквально переполнены нежностью:

«Красавица моя милая, драгоценная женушка Нюшенька. Знаю хорошо, что ты скорбишь о разлуке со мною, но будь спокойна, ангел мой, я, слава Богу, жив и здоров <...> Умоляю тебя, жизнь моя, принимай лекарство и пей больше молока, забудь обо всем в мире, думай только о том, чтобы тебе поправиться скорее, утешайся мыслью о том, что о тебе непрестанно думает твой заботливый муж Лёнечка, с одной стороны, платит тебе за твою горячую любовь к нему, а с другой невольно живет ежеминутно душой и мыслью с тобой. Он, хотя и в 25-верстном расстоянии от тебя, драгоценная моя, хорошо знает и чувствует, что ты думаешь и делаешь...»

19 марта 1893 года в Заиконоспасском монастыре состоялась иерейская хиротония отца Алексия Мечёва. Рукополагал его настоятель Московского Новоспасского монастыря епископ Нестор (Метаниев, 1830-1910; через два года, в 1895-м, он же совершит иерейскую хиротонию отца Федора Соловьева, в будущем старца Алексия Зосимовского). Готовясь к принятию сана, отец Алексий надеялся получить назначение на скромный провинциальный приход, в село, где можно будет создать единую, крепкую общину. Но вышло иначе - назначение молодой священник получил в храм Святителя Николая Чудотворца в Кленниках. Переезжать было недалеко - от храма Георгия Победоносца в Старых Лучниках до Николы в Кленниках минут пять неторопливой ходьбы.

Храм Николы в Кленниках имел давнюю и сложную историю. Деревянный храм на этом месте стоял начиная с 1468 года; каменный начали строить рядом в 1657-м, в 1690-м его перестроили, а в 1701-м - поновили после пожара. В 1749-м, после очередного пожара, возвели колокольню. Современный внешний вид храм приобрел уже в XIX столетии. В последний раз перед приходом в него отца Алексия он обновлялся в 1868 году. Но ничего выдающегося в нем не было - обычный небольшой московский храм, каких в городе были тогда десятки. Главной его святыней был пожертвованный в 1869 году московской почетной гражданкой Анной Васильевной Левиной список с чудотворной иконы Феодоровской Божией Матери.

Так же запутанна и история типичного для Москвы дополнительного названия храма - «в Кленниках». По общепринятой версии, так церковь называлась еще в 1490-х годах из-за обилия росших поблизости кленов. Однако в 1689 и 1698 годах название отмечено как «в Блинниках», в 1701-м - «в Клинниках». Название «в Кленниках» окончательно закрепилось в 1770-х годах.

Семья нового настоятеля заняла ветхий деревянный домик, стоявший во дворе храма. Окна выходили на соседние дома, поэтому в квартире всегда царил полумрак. В сильный дождь потоки воды, струившиеся вниз по Маросейке, заливали квартиру, а в церковном дворе застаивались такие лужи, что дети священника плавали по ним на досках. Такой убогий быт был характерен для бедных московских приходов.

Церковная жизнь также ничем не отличалась от обычной. Как и во всех малых приходах, храм имел одного священника (он же настоятель). Иногда в штате состоял диакон; псаломщик совмещал обязанности чтеца, певца, свещеносца, звонаря. Алтарничал в храме сторож, он же дворник. Богослужение совершалось не каждый день, а два-три раза в неделю. Храм вечно был полутемным, потому что освещался несколькими свечами и лампадами. Особенного религиозного рвения среди прихожан не наблюдалось. Ходили в церковь по воскресеньям, на праздники да если нужно было крестить, венчать или отпеть; по будням на богослужениях бывало по два-три человека, а иногда и совсем никого.

Мы не знаем и никогда не узнаем в точности, что именно подтолкнуло молодого отца Алексия изменить этот заведенный десятилетиями порядок. Но первое, что он сделал, став настоятелем Николы в Кленниках, - ввел ежедневное богослужение. Ежедневно приходил в храм к пяти утра, открывал его, сам начинал готовить все необходимое для Таинства Евхаристии. Затем -проскомидия, потом начиналась утреня, за которой батюшка сам и читал, и пел. За утреней следовала литургия. Позднее отец Алексий начал ежедневно служить праздничную всенощную святому, праздник которого отмечался днем. Такой порядок держался в храме с 1893 по 1919 год. По средам и пятницам служилась поздняя литургия. В среду отец Алексий служил водосвятный молебен перед иконой Феодоровской Божией Матери, в пятницу - перед иконами Казанской Божией Матери и святителя Николая Чудотворца, которого он называл «хозяином» своего храма. Кроме того, ежедневно служилась панихида, на которой отец Алексий обязательно вычитывал все поминовения, которые ему подавали.

По воскресным дням и праздникам батюшка произносил проповеди, к которым всегда тщательно готовился. Как правило, он говорил о житии дневного святого или Евангельском чтении дня. Проповеди молодого священника были просты и безыскусны, каждое слово было понятно любому пришедшему в храм, будь то купец, чиновник, студент или оборванец с близлежащего Хитрова рынка (там отец Алексий какое-то время проповедовал). Абсолютно новым для Москвы был также установленный отцом Алексием порядок исповеди и причастия. По старым городским традициям москвичи конца XIX столетия говели раз в год, Великим постом. А вот в Николе в Кленниках исповедаться и причаститься можно было каждый день. «Причащайтесь часто и не говорите, что недостойны, -убеждал батюшка прихожан. - Если ты так будешь говорить, то никогда не будешь причащаться, потому что никогда не будешь достоин. Вы думаете, что на земле есть хотя бы один человек, достойный причащения Святых Таин? Никто этого не достоин, а если мы все-таки причащаемся, то лишь по особому милосердию Божию. Но мы созданы для причастия, а причастие для нас. Именно мы, грешные, недостойные, слабые, более, чем кто-либо, нуждаемся в этом спасительном источнике... Я вас причащаю часто, я исхожу из того, чтобы вас приобщить ко Господу, чтобы вы почувствовали, как это хорошо -пребывать со Христом».

Новаторство молодого священника поначалу не встретило понимания ни у прихожан, ни у его собратий. Отец Алексий впоследствии вспоминал: «Один протоиерей говорил мне: “Как ни пройду мимо твоего храма, все у тебя звонят. Заходил в храм - пусто. Зря стараешься, ничего у тебя не выйдет”». И действительно, восемь лет - с 1893 по 1901 год - «служил я литургию каждый день при пустом храме». Звучит просто, но стоит только вдуматься в эти слова. Восемь лет! Другой человек отчаялся бы, махнул рукой на свои «ненужные» нововведения через месяц, может быть, через год. Возможно, не обходилось без непонимания близких - родителей, жены. Но отец Алексий, не обращая ни на что внимания, ревностно продолжал служить так, как будто у него была большая паства. И понемногу положение стало меняться.

Первыми к отцу Алексию потянулись обитатели окрестных домов на Маросейке. И, конечно, это были не те, кого принято считать «благополучными» людьми. Сохранилось несколько историй тех лет. Так, однажды под Рождество священника позвали на дом причастить больную. С трудом отыскав ее комнату, он был потрясен, увидев ободранный чердак, по полу которого ползали голодные полуголые дети. Причастив больную мать, священник незаметно оставил на столе свой кошелек и вернулся домой без копейки. Между тем жена попросила денег - купить продуктов к празднику. Попросив обождать, отец Алексий задумался: правильно ли он поступил? Ведь там - дети чужие, а дома - собственные. Незнакомые люди живут в нищете, но ведь и его семья не роскошествует. Сомнения помогла разрешить молитва. И когда священник начал собираться ко всенощной, в дверь неожиданно постучали и передали пакет с деньгами и записку с просьбой помянуть родственников. Отец Алексий горячо возблагодарил Господа за Его милость... А та, неведомая женщина, которой он оставил содержимое своего кошелька, наверняка не смолчала - рассказала о чудесном священнике знакомым.

Ранним утром на берегу Москвы-реки городовой заметил бродившую туда-сюда женщину. Это показалось ему подозрительным, и он подошел к незнакомке. Выяснилось, что она собиралась топиться. Полицейский вступил с ней в разговор и убедил не совершать губительного поступка, а сходить в храм Николы в Кленниках: «Там можно исповедаться и причаститься каждый день». Нет сомнения в том, что молитвы отца Алексия за отчаявшуюся женщину были услышаны.

В другой раз в храм вошел какой-то пьяный, с трясущимися руками оборванец. Ухватив батюшку за рукав, он, еле выговаривая слова, косноязычно забормотал:

- Я совсем погиб, спился. Погибла душа моя. Спаси, помоги мне. Не помню себя трезвым. потерял образ человека.

Отец Алексий с любовью заглянул в мутные глаза падшего, положил руки на его плечи:

- Голубчик, пора нам с тобой уж перестать винцо-то пить.

- Помогите, батюшка дорогой, помолитесь!

Взяв пьяного за руку, священник подвел его к алтарю Казанского придела, раскрыл Царские врата и, поставив оборванца рядом с собой на амвоне, начал служить молебен. Пьяный, заливаясь слезами, горячо молился вместе с ним. В конце отец Алексий трижды перекрестил человека, подал ему просфору и трижды поцеловал.

А через некоторое время в храм вошел хорошо одетый мужчина, который заказал благодарственный молебен. Увидев его, отец Алексий радостно воскликнул: «Василий, да ты ли это?!» Тогда недавний оборванец с рыданиями бросился к нему в ноги. Выяснилось, что он совершенно бросил пить и устроился на хорошую работу.

В другой раз к храму подъехала красивая карета с лакеем на запятках. Из кареты вышли четыре молодые дамы в дорогих нарядах. Купив свечи, они встали было в очередь на исповедь, но отец Алексий внезапно сам направился к ним со словами:

- Не только не могу вас исповедовать, но даже и начать литургию, пока вы не оставите храм.

Смутившись, дамы начали упрашивать его, но священник неумолимо выпроводил их наружу. Видимо, ему было открыто что-то такое об этих женщинах, что не позволило приступить к богослужению в их присутствии...

Конечно, такие случаи передавались из уст в уста. Молва о «добром Батюшке», у которого можно исповедаться и причаститься каждый день, по молитвам которого совершаются исцеления, который никогда не оставит в беде, а к богослужению и прихожанам относится строго, невзирая на лица, постепенно распространялась по городу. И в начале ХХ столетия в Николу в Кленниках потянулись не только жители Маросейки и окрестностей, но и москвичи из других кварталов. Женщины и мужчины, чиновники и офицеры, знатные и безродные, дворяне и купцы, мещане и приехавшие в город крестьяне - все они находили утешение и помощь в маленьком храме на Маросейке. Понемногу на свет отца Алексия начали стремиться и состоятельные прихожане. Их стараниями был проведен капитальный ремонт храма, сделаны электрические паникадила вместо свечных, куплены новые облачения вместо ветхих.

Между тем в семейной жизни Мечёвых надвигалась беда -здоровье Анны Петровны, подорванное многочисленными родами, ослабевало с каждым месяцем. Лечение в Крыму не помогало. Водянка дошла до такой степени, что Анна Петровна не могла обуться самостоятельно: стоило ей нагнуться, как она начинала задыхаться. Она умоляла мужа перевестись на другой приход, сменить сырую и холодную квартиру на более достойную. И, как отцу Алексию ни было грустно расставаться со «своим» храмом, он благословил свояченицу Ольгу подыскать подходящий дом для причта, чтобы начать хлопоты о переводе. Но из этого ничего не получилось.

Страдания Анны Петровны были так велики, что отец Алексий, уходя из дома, каждый раз не знал, застанет ли супругу в живых. А она просила его перестать молиться о ее здоровье - настолько ей было тяжело... Первым словом его, когда он открывал дверь квартиры, стал короткий вопрос: «Жива?..» 29 августа 1902 года Анна Петровна не отозвалась на него. На момент смерти ей было тридцать шесть лет.

Несмотря на то, что состояние жены было тяжелым уже давно, ее смерть стала для священника сильнейшим потрясением. Говоря надгробное слово, он содрогался от рыданий. Трагедия этих дней аукалась отцу Алексию до конца жизни - он глубоко тосковал по жене и много лет спустя. Одному знакомому священнику даже признался:

- Вот мои дети, все хорошие ребята, любят, заботятся обо мне, но не могут мне заменить моей покойницы, та все мои слабости знала и их любила.

Сам отец Алексий так вспоминал о своем горе: «Господь посещает наше сердце скорбями, чтобы раскрыть нам сердца других людей. Так было в моей жизни. <...> Для меня померк весь свет. Заперся я у себя в комнате, не хотел выходить к людям, изливал свою скорбь перед Господом».

Помощь в беде отцу Алексию оказали его прихожане и верные друзья - купец Алексей Дмитриевич Белов с женой, жившие по соседству, на Маросейке, 9 (Беловым принадлежал расположенный на первом этаже этого дома «Большой гастрономический магазин»; беловские колбасы и ветчина считались лучшими в Москве). Они пригласили к себе домой отца Иоанна Сергиева - знаменитого на всю Россию Иоанна Кронштадтского, как раз находившегося в Первопрестольной. Зазвали и отца Алексия.

- Вы пришли разделить со мной мое горе? - спросил отец Алексий маститого старца.

- Не горе твое пришел я разделить, а радость, - был ответ. - Тебя посещает Господь; оставь свою келью и выйди к людям. Только отныне и начнешь ты жить. Ты жалуешься на свои скорби и думаешь - нет на свете горя больше твоего, так тяжело тебе. А ты будь с народом, войди в чужое горе, возьми его на себя и тогда увидишь, что твое несчастье мало, незначительно в сравнении с общим горем, и легче тебе станет.

Отец Иоанн рассказал случай из своей молодости - как он однажды встретил некую женщину, просившую молиться за нее, и по смирению ответил, что не умеет молиться. «Помолитесь, я верю, что по Вашим молитвам Господь пошлет мне нужное», - настаивала она. Отец Иоанн начал молиться, и через некоторое время та же женщина пришла к нему с благодарностью: «Вот, батюшка, вы помолились за меня, и Господь дал мне, что я просила».

- Так и ты обрати внимание на молитву, она облегчит жизненные скорби и даст много утешения другим, -заметил Кронштадтский старец.

Отец Иоанн и отец Алексий служили вместе, правда, когда и где именно - неизвестно. Впоследствии, на открытии Московского пастырского кружка памяти отца Иоанна Кронштадтского, отец Алексий вспоминал: «Я, грешный и недостойный иерей, до моего знакомства с батюшкой много раз, если не сказать всегда, приносил Бескровную Жертву с холодным чувством, рассеянными мыслями, часто без веры. После же совместного с отцом Иоанном совершения Литургии меня охватил огонь пламенной любви к Богу и ближним, и я понял как всю тайну Евхаристии, так и значение пастырского душепопечения. Когда я взирал на батюшку, молившегося даже до поту, со многими слезами и внутренним воплем, то трепетал сердцем от близости к столь великому праведнику, этому ангелу Божию, и невольно подымал взор свой к небу, взывая: “Боже, как велико Твое милосердие к роду человеческому! Ты крестными страданиями спас нас от грехов, проклятия и смерти. Дал иереям власть предстоять престолу и ходатайствовать за себя и за люди Твоя. Помоги же, Господи, и мне по примеру отца Иоанна всегда вдохновенно приносить Бескровную Жертву и расположи мое черствое сердце к ревностному прохождению пастырского дела”. И Господь внял моему прошению: после этого по молитвам отца Иоанна я, во-первых, стал серьезнее и проникновеннее совершать Божественную литургию, каждый раз при духовном охлаждении подогревая себя воспоминанием первого незабвенного моего сослужения с отцом Иоанном, во-вторых, всецело предался заботе о спасении моих духовных чад».

Подводя итоги той Промыслительной встречи, батюшка писал: «Послушался я слов отца Иоанна - и люди предо мною стали другими. Увидел я скорби в их сердцах и потянулось к ним мое собственное скорбное сердце; в их горе потонуло мое личное горе. Захотелось мне снова жить, чтобы утешать их, согревать их, любить их. С этой минуты я стал иным человеком: я воистину ожил. Вначале я думал, что делаю что-то и уже многое и сделал; но после того, как пришлось увидеться с о. Иоанном Кронштадтским, я почувствовал, что не сделал еще ничего».

«Делание» выразилось не только в выходе из временного затвора, но и в увеличении нагрузки. Отец Алексий стал учителем Закона Божия в частной женской гимназии Е. В. Винклер. Одна из его коллег так описывала священника:

«Лица немногочисленных, но очень разнородных преподавателей всегда принимали приветливое выражение, когда быстрой нервной походкой, придерживая рясу одной рукой, широко размахивая другой, задыхаясь от поспешного вхождения по лестнице, появлялся в учительской о. Алексий, приветливая улыбка которого не покидала его лица, пока не заходила речь о серьезных вещах.

В наших незатейливых товарищеских разговорах, какие мы вели на переменах, чтобы дать отдых усталым от урока мозгам, о. Алексий всегда охотно принимал участие, весело смеялся комическим выступлениям некоторых и никогда не показывал вида, что его призвание - вести иные беседы. Но когда одному из нашей среды пришлось переживать тяжелую семейную драму, он подолгу тихо говорил о чем-то с о. Алексием.

Постоянно бросалось в глаза: встреча учениц с “маленьким батюшкой” в коридоре или зале сопровождалась шумными возгласами, между тем как отношение к преподавателю Закона Божия другого вероисповедания ограничивалось сухим поклоном, иногда с боязливым взглядом.

<...> Скромно и застенчиво проводил свою деятельность в гимназии о. Алексий, никому не навязывая своих взглядов, едва заметно показывая вид, когда что-то ему бывало не по душе. Но тихий свет, исходивший от него, влиял, хотя и бессознательно для нас, на всех соприкасавшихся с ним, невзирая на глубокое различие взглядов и образов жизни».

А председатель педагогического совета гимназии А. В. ронец оставил такие воспоминания о священнике: «В маленькой фигурке отца Алексея, казалось, ничего нет телесного; это был лишь клубочек до крайности напряженных нервов. Манеры, походка и телодвижения изобличали впечатлительность и глубокие переживания, тщетно скрывавшиеся молчаливостью и стремлением всегда поместиться в тени от других, быть незаметным.

С формальной стороны А. А. Мечёв не исполнял требований действовавших программ; он не требовал зубрения текстов из катехизисов, молитв и рассказов из Священной истории; он не требовал даже ответов от учениц; он спрашивал и отвечал сам. Все ученицы имели полный балл. Не было случая, чтобы А. А. Мечёв поставил кому-нибудь балл 4.

<...> Между тем преподавание Закона Божия сводилось, в сущности, к пустой и весьма нудной формальности.

Большинство законоучителей относились к делу формально и преподавали главным образом догматическую часть. А. А. Мечёв держался иного направления, он вел беседы с ученицами относительно евангельской морали. Далеко не все семена, брошенные добрым законоучителем, пали на добрую почву. Дело в том, что А. А. Мечёв был настолько снисходителен и мягок к ученицам, что последние злоупотребляли его добротою и невзыскательностью и много шалили на уроках, не слушали того, что им говорилось.

Бесконечная снисходительность А. А. Мечёва отнюдь не была проявлением безразличного или апатичного его отношения к педагогической работе; он не был уставшим, флегматичным учителем, которому решительно все равно, что делается на уроке, лишь бы его самого оставили в покое. Он страдал от невнимания учениц, от того, что евангельская проповедь скользит мимо ушей шаловливых девочек, но он не мог принудить учащихся быть чинными на уроке. Не мог не потому, что он не умел водворить порядок, а потому, что всякое принуждение было чуждым его характеру.

Принцип непротивления злу злом был руководящим во всех поступках А. А. Мечёва и был доведен им в жизни до христианского предела; этот принцип в соединении с бесконечной любовью к людям, истинно христианской любовью, и со всепрощением органически не мог вызвать даже напускной строгости, повышения голоса и какой бы то ни было требовательности. Конечно, ученицы этого не понимали, они пользовались по-своему безграничной добротой учителя и делали всё, что хотели. Но никогда на уроках А. А. М. чёва не было ни одной дурной шалости. Выявлялись детская резвость, шумливость, проказничество, но ни одна шалость не принимала некрасивой формы, потому что в присутствии такого человека, каким был А. А. Мечёв, смолкали все дурные инстинкты. Обаяние его душевной чистоты сообщалось всем, приходившим с ним в соприкосновение <...> Сопоставляя все свои впечатления, я должен признать, что А. А. Мечёв обладал тою духовною силою, которая способна делать чудеса. Душевная чистота, бесконечная любовь, всепрощение и фактическая горячая вера, соединенные в одном человеке, должны были привлекать к нему “труждающихся и обремененных” для духовного успокоения».

Помимо винклеровской гимназии, отец Алексий также преподавал Закон Божий в созданной им еще в ноябре 1895-го начальной школе для сирот и детей неимущих родителей (с 1896-го - церковно-приходская школа). Она занимала подвал храма. Учившиеся в этой школе девочки пели в церковном хоре, мальчики алтарничали. Батюшку они обожали. Одна из его учениц вспоминала: «Бывало, напроказим что-нибудь, Александр Никитич (псаломщик) и пожалуется Батюшке; потом приходит и говорит: “Идите на выговор!” Мы стремглав, гурьбой бежим, влетаем в кухню. “Куда вы?” - спрашивают домашние. “Мы на выговор к Батюшке!” - и, не обращая ни на кого внимания, несемся прямо в комнату Батюшки, да так распахнем дверь, что она об стенку стукнется. Так мы бегали на выговор.

Батюшка пошутит, приласкает, кого за уши потреплет, кого по щекам похлопает, по конфетке даст и отпустит».

Увы, контакты с подрастающим поколением далеко не всегда были такими мирными. В 1905 году на улицы Москвы выплеснулись мутные потоки первой русской революции - хаотической и несвоевременной попытки модернизировать государство насильственными методами. По Маросейке то и дело проходили демонстрации, большинство участников которых были молодыми -гимназистами, учащимися реальных училищ, студентами... И не раз бывало так, что доносящийся с улицы гул толпы заглушал слова проповеди отца Алексия:

- Родители, родители!.. К чему вы своих детей приготовили? Что с вас спросит Господь? Не то, как вы их родили, а как воспитали и к чему приготовили! Горе вам! Горе вам!..

Произнося проповедь, он плакал, плакали и прихожане. А с улицы неслось пение «Марсельезы».

О том, насколько «терпимыми» к чужому мнению были преобразователи «старого мира», свидетельствует такой случай. Когда отца Алексия пригласили на освящение филиала Союза Русского Народа, преподаватели гимназии Винклер на следующий же день объявили ему бойкот. А во время ближайшего богослужения в храм, распевая частушки, вломилась толпа развязных студентов. Ошеломленный вторжением псаломщик еле смог закончить чтение шестопсалмия. Отец Алексий в это время молился в алтаре. Один из незваных гостей быстрыми шагами вошел туда. И... замер, встретив теплый, добрый взгляд низкорослого худенького священника:

- Как приятно видеть, что молодые люди начинают свой день молитвой. Вы пришли помянуть родителей?

Кощунник от неожиданности пробормотал: «Да.» А отец Алексий, выйдя на солею, обратился к незваным гостям с прочувствованным словом - о их родителях, которые беспокоятся о своих детях, о том, что юность быстро закончится и сегодняшние студенты сами станут родителями. И неожиданная речь тронула не до конца очерствевшие сердца зашельцев - многие из них плакали. Затем некоторые из этих студентов стали постоянными прихожанами Николы в Кленниках, духовными чадами отца Алексия. Позже они признались, что пришли. избить священника за его сотрудничество с Союзом Русского Народа.

Такая же сцена повторилась через несколько дней, только на этот раз визитерами были курсистки. Они пытались втянуть отца Алексия в диспут на тему «Вот вы молитесь, а надо бедным помогать». И опять всё повторилось -любовное, дружеское обращение батюшки, слезы раскаяния и. новые молодые, преданные друзья скромного храма. Так Промыслительно росла община Николы в Кленниках, которая в первое десятилетие ХХ века уже начала напоминать семью.

Члены этой семьи появлялись на Маросейке по-разному. Женщина по имени Лидия Александровна пришла в храм по совету друзей и сначала была разочарована и видом храма, и невзрачным обликом худенького, маленького священника. Но на службе она ощутила сердечную теплоту, исходившую от незнакомого батюшки, и. осталась насовсем. Она работала помощницей надзирательницы приходской школы, ведала уборкой, стояла за свечным ящиком. Серафима Ильинична Стежинская пришла в храм в 1912 году, скорбя о кончине своего духовного отца, старца Варсонофия Оптинского. Увидев ее, отец Алексий сказал: «Не скорби, завтра приходи ко мне на дом, будешь у меня жить, а я буду твоим духовным отцом». Так и произошло; Серафиму Ильиничну батюшка звал «своей экономкой». Другая постоянная помощница отца Алексия, Неонила Эразмовна Малиновская, была родом с Украины. Во время Гражданской войны она потеряла родителей и нашла в храме на Маросейке свой новый дом.

Конечно, центром и столпом этого своеобразного духовного сообщества был сам батюшка. Низкорослый, рано облысевший, с нервными движениями, он ничем не напоминал внешне «солидного», «преуспевающего» священника в общепринятом значении слова; некоторые принимали его скорее за простого, замороченного бесчисленными заботами сельского батюшку. «Старичок с простоватым круглым русским лицом и рядом всегда две-три растроганные женщины в платочках» - таким впервые увидел отца Алексия писатель А. А. Добровольский. Но в этой простоте была в то же время особая красота.

Н. А. Бердяев так описывал отца Алексия: «Он совсем особенный, он какой-то светящийся, в нем все особенное -внешность, походка, манера говорить, обращаться с людьми, он ни на кого не похож». В первую очередь поражали, притягивали к себе ласковые ярко-голубые глаза священника. Впрочем, они могли быть и грозными, если батюшка сталкивался с неблагоговейным отношением к службе. «Однажды на исповеди по какому-то поводу я засмеялась; что-то в батюшкиных словах показалось мне шуткой, - вспоминала его духовная дочь. - Никогда не забуду той грозной синей искры, которая как молния блеснула в батюшкиных очах...»

Любую несерьезность, легковесность в отношении к Церкви отец Алексий пресекал немедленно. Однажды его прихожанка сказала: «Батюшка, хотелось бы пойти на двенадцать Евангелий в ваш храм...»

- Как вы говорите? - нахмурился отец Алексий. - Разве так можно? На чтение двенадцати Евангелий, повторите. Вот так и говорите всегда. А то что это такое. Точно на какую пьесу идете.

Но абсолютное большинство воспоминаний о батюшке -другие. Это ласковый, любящий отец, для всех находящий время и доброе, точное слово. «Никогда никого не обидит, не затронет ничьего самолюбия, не вспылит, не накажет, -вспоминал диакон отец Димитрий Сысоев. - Помню -много оскорбляющих Батюшку поступков было совершено за время моего служения с ним, - и мною лично, и другими, - он никогда не сердился, никогда не наказывал. Скажет только: “Эх ты такой! Разве так можно?” И все. И улыбнется при этом ласково-ласково. От одной этой улыбки виноватый чувствовал свою вину, падал в ноги дорогому Батюшке и просил прощения. А если уже очень оскорбят Батюшку нерадением о его духовных чадах, прекословием его любви, напоминанием о “букве убивающей”, - Батюшка заплачет и скажет: “Простите меня, дорогие, может быть, я не так делаю, но уж очень жалко мне людей и хочу, чтобы всем хорошо было”. И в ноги поклонится».

Посетители храма на Маросейке запомнили отца Алексия Мечёва как великого молитвенника. Его молитва словно наполняла и согревала собой весь небольшой храм, а сам он никогда не служил устало, небрежно, рассеянно, по привычке, - каждая служба была горением, полетом, живым общением с Господом. Но притом его служба никогда не замыкалась на нем самом, не содержала ничего «внешнего». Она вся была обращена к человеку, к прихожанину. В отличие от других храмов, на Маросейке исповедовали во время литургии, причащали опоздавших. Если другой священник отказывал в этом, отец Алексий мог заплакать от огорчения.

- Ну как я откажу в исповеди, - говорил отец Алексий, когда ему указывали на «неуставность». - Может, эта исповедь - последняя надежда у человека, может быть, оттолкнув его, я причиню гибель его душе... Кто теперь не труждается, кто не обременен различными скорбями? Все угнетены, все озлоблены; и на улице, и на службе, и даже в домашней обстановке, кроме ссор, свар и злобы, ничего не встретишь, - единственное место, где человек может отдохнуть и примириться с Богом и людьми, - это храм Божий. И вдруг - он увидит, что его отталкивают, не допускают ко Христу! Вы говорите: закон! Но там, где нет любви, закон не спасет, а настоящая любовь - есть исполнение закона.

Всяческие проявления «яшки» - так отец Алексий называл гордыню и самолюбие - батюшка с негодованием отметал, любил напоминать о том, что «я» - последняя буква в алфавите. «Батюшка тяготился наградами, знаками почета и роскошными облачениями, - вспоминал П. Ю. Генсон. - Облачение у него всегда сбивалось на сторону, камилавка тоже. (Камилавку он вообще не любил носить.) Облачения любил самые простые и легкие (в тяжелых, из парчи, с иконами, ему было тяжело и жарко). Из крестов он любил из слоновой кости и из перламутра, с камнями же надевал лишь по праздникам». Так же просто была обставлена и его комната. Отец Димитрий Сысоев вспоминал: «В кабинете его, в комнатке: и груды раскрытых и нераскрытых книг, и письма, и множество просфорок на столе, и свернутая епитрахиль, и крест с Евангелием, и множество икон и образков, и общее хаотическое состояние комнат, - все это показывало, что Батюшка всегда занят, что ему все некогда, что его всегда ждет - и дома, и в церкви, и на улице -великая работа любви и самоотвержения». Обедал он наспех, так же, на ходу, пил чай. Только настойчивые уговоры близких заставляли его обращаться к врачам в случае ухудшения здоровья.

Свойственный ему дар прозорливости отец Алексий скрывал, стараясь сделать его проявления как можно более естественными. Если его называли прозорливцем -досадливо объяснял:

- На самом деле это не так. Какой я прозорливый? Разве я могу проникнуть в душу человека?

- Но в чем же тут дело?

- В чистоте сердца. Надо в такой чистоте содержать свое сердце, чтобы в нем мог жить Господь, и тогда уже не ты будешь управлять собою, а Он Сам. А Ему все открыто... Вот приходит ко мне человек, а я о нем молюсь, и прошу я Господа, чтобы Он Сам оказал ему через меня, грешного, помощь, и слушаю, что Господь скажет в моем сердце, то я и говорю. Я и сам иногда удивляюсь, что именно это говорю, а не то, что бы я сам, по своей человеческой слабости, хотел сказать. Но я подчиняюсь голосу моей совести. Но для того, чтобы стяжать такую чистоту сердца, надо много-много над собой работать. В сердце, в котором живут страсти, места Богу нет. А то все говорят: он прозорливый, он прозорливый! Сами не знают, что говорят.

Между тем примеров прозорливости отца Алексия Мечёва описано множество. Так, однажды к нему пришла купчиха Варвара Федоровна Шафоростова с дочерью, гимназисткой Ефросиньей. На исповеди священник неожиданно сказал ошеломленной девочке: «Ты будешь моей невесткой». Спустя много лет, в 1915 году, Ефросинья Шафоростова встретила Сергия Мечёва и стала его женой.

Уже после Гражданской войны в храм на Маросейке пришла женщина, потерявшая в лихолетье единственного сына. На службе отец Алексий, которого она видела впервые, неожиданно протянул ей через головы крест со словами «Молись, как за живого». Растерявшись, она решила подойти к священнику после службы, чтобы уточнить, что это значило. Батюшка встретил ее словами: «Счастливая мать, счастливая мать! О чем ты плачешь? Тебе говорю - он жив!» Затем отвернулся к столу, и, перебирая на нем бумажные иконки, добавил, как бы ни к кому не обращаясь: «Вот тоже на днях была у меня мать: все о сыне беспокоится, а он преспокойно служит в Софии на табачной фабрике. Ну, Бог благословит». Вручил иконку и отпустил. Дело было в мае, а в сентябре женщина внезапно получила от сына письмо - выяснилось, что он воевал у белых, эмигрировал в Болгарию и работает на табачной фабрике в Софии...

Другая женщина пришла к отцу Алексию посоветоваться -муж во время Великой войны попал в плен, девять лет о нем нет вестей, а к ней сватается хороший человек.

Батюшка ответил иносказательно: «Вот, дорогие, какие бывают случаи: одна женщина пришла ко мне и просит благословить ее выйти замуж, так как ее муж много лет в плену и его, по-видимому, нет в живых. А сватается к ней очень хороший человек. Я ее не благословил, а она все же вышла замуж. Только повенчались, через восемь-девять дней возвращается ее муж из плена. И вот два мужа вместе с ней пришли разрешить вопрос, чья же она теперь жена». Услышав эту историю, женщина решила отказать сватавшемуся, а через восемь дней к ней неожиданно вернулся муж.

В 1922 году в храме на Маросейке появилась женщина из Тобольска. Ее сын пропал во время Гражданской войны. И вот однажды, после горячей молитвы преподобному Серафиму Саровскому, она увидела его во сне. Старец сказал ей: «Поезжай в Москву на Маросейку к отцу Алексию Мечёву. Сын твой найдется». Женщина, никогда не бывавшая в Москве и не слыхавшая об отце Алексии, решилась на далекий путь. И ее сын действительно нашелся.

Один образованный человек, которому обратиться к батюшке посоветовал отец Павел Флоренский, увидел на столе комнаты отца Алексия баночку варенья с подписью «Дорогому Батюшке». Время было голодное, и у посетителя мгновенно возникла ехидная мысль: «Однако попик-то хорошо живет, в голодное время варенье ест. Такой же он, как и все». В этот момент вошедший в комнату отец Алексий с улыбкой спросил визитера: «Так, значит, этому старику не стоит доверять, потому что он варенье ест?» Легко себе представить изумление маловера... Со временем он стал преданным духовным чадом отца Алексия.

Шли к отцу Алексию не только за духовным, но и за физическим врачеванием. Так, в начале 1910-х к нему пришел молодой, но уже набиравший известность художник Роберт Рафаилович Фальк (1886-1958). Он страдал тяжелой депрессией, лечение на курортах Германии и Швейцарии не помогало. И тогда он по совету свой няньки отправился на Маросейку. Фальк был атеистом и поэтому, подойдя в сопровождении няньки к двери отца Алексия, остановился в смятении: ну о чем ему говорить со священником?..

«Дверь открыл седенький священник небольшого роста, -записала В. И. Прохорова рассказ Фалька. - Очень приветливо, мягким добрым голосом он пригласил: “Ну, входите, входите, я вас давно жду”. Роберт Рафаилович оказался в уютной маленькой комнате. На столе кипел самовар, стояли пирожки, варенье. “Проходите, садитесь, сейчас чайку попьем.”».

Отец Алексий не спрашивал Фалька о его религиозных воззрениях, о его взглядах на жизнь, а говорил сам о том, что сейчас весна, погода хорошая, что он рад видеть у себя художника. Роберту Рафаиловичу захотелось вдруг рассказать о себе: где бывал, какие страны видел. И отец Алексий внимательно слушал - о красотах Рима, о картинах, которые Фальк писал. Когда художник уходил, отец Алексий сказал ему: «Ну, приходите в следующую субботу». И Роберт Рафаилович ответил: «Конечно, приду». На вопрос В. И. Прохоровой «Что вы чувствовали, когда ушли от старца?» - художник ответил: «Вы знаете, мне сразу стало легче, захотелось опять к нему прийти, и я ждал с нетерпением следующей субботы. Пошел уже без всякого сопровождения. Снова пили чай, разговаривали. Я, захлебываясь, рассказывал о том, что мне хотелось бы написать, а отец Алексий поддакивал, задавал вопросы о подробностях моей работы над картинами. Я чувствовал: он понимает то, что я делаю. У меня было ощущение, что он меня так полюбил, будто я ему самый родной человек...

Я рвался к нему каждый следующий раз, просто не мог дождаться этой минуты. Так продолжалось, может быть, месяца два. Мне уже стало настолько хорошо, что, когда мой отец заговорил о путешествии за границу, я реагировал на это вполне положительно. И при следующей встрече с отцом Алексием сказал ему об этом. “Вот и хорошо, -ответил он. - Можете поехать. И еще сколько вы напишете! Какая это радость, дар-то какой великий вам Бог дал! Какой вы счастливый! Что ж, поезжайте, я за вас рад”. “Батюшка, но как же я без вас, вас-то не увижу?” В ответ он улыбнулся такой замечательной светлой улыбкой, перекрестил меня и сказал: “Да вам и не нужно больше. Все хорошо будет”. На прощанье он благословил меня. Я ушел с легкой душой, ощущая, что совершенно заново начал жить. И с тех пор, какие бы тяжести ни выпадали на мою долю, какие бы ни были страшные испытания, никогда та почти задавившая меня депрессия не возвращалась».

В. И. Прохорова поинтересовалась: «Роберт Рафаилович, что же так повлияло на вас? Вы же не говорили о религии. Что же произошло?» Художник ответил: «От отца Алексия исходила такая доброта, такая бесконечная благость, что как будто от этого всего начала таять страшная ледяная глыба, лежавшая на моей душе. Таяла, таяла и наконец совсем растаяла. Это была такая победа тепла, света и добра над злом! Отец Алексий открыл для меня Бога. Я понял: Бог есть, нужно верить всегда. Нет несчастья на земле, если есть такое добро, такой свет, который показал мне отец Алексий. На всю жизнь я это понял».

О своем чудесном исцелении благодаря молитве отца Алексия вспоминал еще один его духовный сын - писатель Александр Александрович Добровольский (1886-1964). В храме на Маросейке он впервые появился в феврале 1917го, а пять лет спустя заболел туберкулезом. Но после молитвы батюшки на рентгене обнаружилось, что в легких остались только зарубцевавшиеся очаги болезни.

Активная деятельность отца Алексия, популярность его прихода в Москве вызывали различную реакцию. В 19071908 годах с батюшкой познакомился наместник Чудова монастыря архимандрит Арсений (Жадановский, 18741937)- Один из посетителей монастыря посоветовал ему сходить в храм на Маросейке и познакомиться с отцом Алексием:

- Обратите внимание на этого пастыря. Хотя храм, где служит отец Алексий, небольшой и малозаметный, то, что в нем происходит, достойно удивления. Там Вы найдете иерея маленького роста, с благостным лицом, приковывающего к себе многих молитвенным настроением, умением давать полезные советы, не только духовные, но и житейские, а главное, поражающего лаской, отеческой любовью.

Отец Арсений последовал совету и... стал преданным сторонником батюшки, его младшим духовным другом. Он оставил интересные воспоминания об отце Алексии, в которых запечатлел свойственные ему духовные черты и качества:

«“Я помолюсь”, - говорил отец Алексей всем изливавшим пред ним нужду, беду, недоумение, сомнение. “Я помолюсь” - было его неизменным ответом каждому, причем ответом не формальным, а сердечным, серьезным, ибо всякое новое имя являлось для него новой слезой, новым горячим воплем к Богу о прощении, помиловании и помощи.

Он отличался, прежде всего, необыкновенной простотой, которая вначале даже разочаровывала некоторых. У батюшки все выходило просто, зато содержание сказанного и сделанного им было глубоко, основательно и назидательно. Простое по внешности служение его дышало искренностью и ясно давало чувствовать молящемуся, что он находится не в холодном храме без Божества, а там, где это Животворное Начало живет действительно и реально, потому-то от молитвы с батюшкой переживалась душевная теплота, умиротворение мятущейся души, просветление. То же нужно сказать и относительно проповедей отца Алексея. Они не блистали ораторским красноречием, были безыскусственны, но насквозь проникнуты верой, любовью к Богу и глубоким желанием спасения ближним. Отец Алексей влиял на слушателей и внутренней силой, и убеждением, и искренностью.

Сам будучи прост в словах и действиях, батюшка не любил умствований, отвлеченностей, особенно в религиозных сочинениях и разговорах; отказываясь их выслушивать, обыкновенно говорил: “Я неграмотный”, “не понимаю”, чем заставлял своих собеседников возвращаться к суждениям общеполезным и жизненным.

Простота отца Алексея была неотделима от его горячей детской веры, обнаруживавшейся часто в слезах во время совершения Божественной литургии и при произнесении поучений. Литургисая один, он нередко затруднялся от охватывавших его рыданий произносить возгласы, особенно “Приимите, ядите”, и тогда между словами у него бывал большой промежуток. То же случалось и на кафедре. Много стоили батюшке проповеди, которые он всегда говорил с религиозным воодушевлением.

Об этом знает тот, - передает один из его сослуживцев, -кто видел отца Алексея вернувшегося в алтарь с амвона после сказанного им с духовным подъемом поучения: он был тогда бледен, по лицу текли тщетно сдерживаемые слезы. Хватаясь рукой за больное сердце и в изнеможении опираясь грудью о престол, с виноватым видом он чуть слышно говорил сослуживцам: “Больше не могу я”, - и, стараясь улыбнуться и качая головой, добавлял: “Просто скандал”. Через силу батюшка оканчивал службу, делая возгласы еле слышным голосом.

Кроме уменья лечить души, отец Алексей отличался проникновенной наблюдательностью по отношению ко всей внешней жизни - городской, сельской, крестьянской и рабочей, смело мог говорить вопрошающему о том, нужно ли или не нужно ему открывать торговлю, обзаводиться семьей, покидать Родину, строить дома.

В этом отношении он являлся мудрым старцем, только находящимся не в монастыре, а в самой толще человеческого общежития. Отец Алексей был старец городской, приносящий людям нисколько не менее пользы, чем какой-либо пустынник. Он в образе иерея был одним из тех подвижников, о которых пророчествовал святой Антоний Великий, говоря, что придет время, когда иноки, живя среди городов и суеты мирской, будут сами спасаться и других приводить к Богу.

Милующая любовь - вот чем богат был отец Алексей: оттого-то так много уходило от него духовно исцеленных; оттого-то немало было у батюшки случаев обращения на путь спасения людей, которые, находясь в круговороте жизни, считали себя погибшими, отчаивались, не решались уже идти к обычному духовнику, а искали кого-то выдающегося, особенного, и находили его именно в отце Алексее.

Так, отец Алексей весь горел любовью. Если он не говорил о любви, то о ней свидетельствовал его взор, всякое движение. Своим отношением к людям он проповедовал то, что мы читаем на Пасху в трогательном слове святого Иоанна Златоуста, где делается такой призыв: “Приходите все к великому празднеству Воскресения Христова -постившиеся и не постившиеся, пришедшие рано и в последний час, - все приходите, ничтоже сумняся. В этот великий день всем открыты двери Божественной любви”».

Тесная духовная связь существовала также между отцом Алексием и современными ему Оптинскими старцами -скитоначальником схиигуменом Феодосием (Поморцевым, 1854-1920) и иеромонахом Анатолием (Потаповым, 18551922). Фотография отца Феодосия стояла на его столе. Сам Оптинский старец, побывав однажды в храме на Маросейке и увидев гигантскую очередь, выстроившуюся к отцу Алексию, сказал ему после службы:

- На все это дело, которое вы делаете один, у нас бы в Оптиной несколько человек понадобились. Одному это сверх сил. Господь вам помогает.

Со старцем Анатолием отец Алексий виделся один раз. Но между ними существовало то, что близкие в шутку называли «беспроволочным телеграфом», - прочное духовное единство. Когда при отце Алексии вспоминали отца Анатолия, лицо священника сияло от радости. А отец Анатолий приезжавших к нему москвичей отправлял на Маросейку: «У вас же есть отец Алексий». Глубоко почитал батюшка и зосимовского затворника отца Алексия (Соловьева), говоря о нем: «Отец Алексий - высокой духовной жизни».

Конечно же, были у маросейского старца и недоброжелатели. Однажды в трамвае батюшка услышал разговор двух священников, обсуждавших его. Слышались фразы:

- Вот тоже... юродствует, старца из себя изображает... народ принимает, советы дает, уйму деньжищ загребает. Знаешь, у него дохода десять тысяч!

Выходя из трамвая, отец Алексий наклонился к этим священникам и с улыбкой произнес:

- Все, что вы говорили об отце Алексии, совершенная правда, он действительно таков. Ошиблись вы только в одном, у него доходу не десять тысяч, а пятнадцать.

Такие слухи были, конечно, безмерно преувеличены. Так, в 1916 году годовой доход храма Николы в Кленниках составлял пять тысяч рублей (стоит учесть, что это был рубль военного времени, уже подверженный инфляции; по сравнению с 1913 годом цены выросли в четыре - пять раз). Причем в руках отца Алексия эти деньги, конечно же, не задерживались - уходили на помощь нуждающимся. Вплоть до 1913-го семья батюшки продолжала ютиться всё в том же ветхом сыром доме для причта, что и раньше. Лишь незадолго до начала войны началось строительство каменного двухэтажного дома, и то это был своеобразный подарок московского издателя И. Д. Сытина - за разрешение вывести на церковный двор окна нового многоэтажного дома для сотрудников издательства (эту массивную серую шестиэтажку, возведенную в 1913-

1914 годах архитектором А. Э. Эрихсоном, можно видеть по адресу Маросейка, 7/8). Во время этой стройки батюшка снимал квартиру на Солянке.

К тому времени уже вырос сын отца Алексия - Сергей. Он с молодости проявил яркие дарования в разных сферах, в 1910-м с отличием закончил 3-ю Московскую гимназию, а затем - историко-филологический факультет Московского университета. В 1913-м Сергей отправился в путешествие по Италии, знакомясь с шедеврами живописцев эпохи Возрождения. Результат этой поездки был неожиданным -Мечёв-младший пришел к выводу о несравнимом превосходстве русской иконописи над европейской живописью.

Отношения отца Алексия и Сергея были доверительными и теплыми. Об этом свидетельствуют письма священника к сыну:

«Дорогой Сережа, очень рад за тебя. Вижу, что поездка твоя за границу принесет пользу не только тебе, но и всем нам. <...> В настоящее время, сидя в Москве, на Солянке один, очень соскучился обо всех, а в особенности о дорогом моем сожителе по помещению. Придешь в комнату, нашу с тобой, посмотришь - все, кажется, здесь - и стол стоит по обыкновению, и лыжи стоят, и постель, а дорогого хозяина, владетеля всего этого - милого Сережи, нет.

Сперва пришлось поплакать о тебе - на чужой стороне один, что-то его встречает на чужбине, - вот какие мысли гнездились в моей голове, но, получив первую открытку из-за границы и возблагодарив Милосердного Господа за тебя, совершенно успокоился. Теперь одно могу писать: будь здоров, весел, набирайся сил и здоровья. Хорошенько знакомься со всеми по возможности достопримечательностями и чаще пиши. Твои послания меня очень радуют. Читая их, чувствую, что я будто с тобой».

«Дорогой Сергунчик! <...> Будь уверен, что мне было приятно выслушать твое замечание, и я его принял с благодарностью. Я был очень счастлив, когда покойная твоя мама, бывало, заметив что-либо, высказывала свое замечание мне, и я тотчас, приняв к сердцу, изменял согласно с ее замечанием. Но, увы, ее нет и уж я давно тягощусь одиночеством, не слышу ни от кого сердечного разумного замечания. Получив от тебя письмо, я воспрянул духом; теперь я не одинок и могу свободно следить за собой. Я не хочу сидеть на точке замерзания. Каждый из нас не замечает за собой и может усовершенствоваться только при участии близких, дорогих людей».

В августе 1914 года в жизнь России вошла Великая война. Сергей Мечёв, прервав обучение в университете, отправился на фронт добровольцем как санитар. Отец Алексий почти ежедневно писал ему небольшие письма. Так, в июне 1915-го, описывая свой крымский отдых, он сообщал: «Со мной по временам бывает хорошо, а то сжимается сердце. <...> Нисколько не утешает Крымская жизнь. Какая-то чувствуется пустота, все болтают пустяки, говорят только о столе, интересуются сплетнями и т. д., и мне становится очень душно. Я очень доволен за тебя, что живешь в совершенно других условиях, перед тобой постоянно рисуются картины серьезной, настоящей духовной жизни. Полетел бы я на крыльях к тебе и наверно скажу, меня сильно бы захватила ваша жизнь, но, к сожалению моему, здоровье не позволяет мне совершенно». Письмо от 2 июля 1915 года содержит очень важные строки о духовном преображении, которое, как казалось отцу Алексию, принесла война в русское общество: «Милосердный Господь послал нам испытание, во-первых, за наше удаление от Него, а, во-вторых, чтобы нас объединить всех, чтобы мы ближе узнали друг друга, ведь на самом деле не только каждое сословие, но даже каждая семья жила особняком, не искали общего блага, но только личного; интеллигенция, смотря на простой народ с высоты птичьего полета, на войне же убедилась в дорогих чертах русского простого солдатика, она увидела, как терпелив, как скромен, как нетребователен и вынослив и как сердечно, искренно любит свою Веру, Царя и Отечество, умирает с покойным духом, радостно, как исполнивший свой гражданский долг, забывая о себе и своей семье. Имея перед глазами такие высокие примеры, невольно и окружающие этих великих борцов естественно пожелают подражать им; этим только и можно объяснить ничтожный успех немцев при бесчисленном количестве пушек, чемоданов (на армейском жаргоне тех лет -крупнокалиберный снаряд. - В. Б.) и пулеметов. Я глубоко убежден, что эти самые богатыри, зажегшие на различных фронтах немало божественных огоньков, в недалеком будущем зажгут целые костры таковых огоньков и с сердечной верой в Бога сломят дерзкого врага».

Между тем быт военной Москвы ощутимо менялся. У продуктовых магазинов появились ранее невиданные очереди («хвосты», как их называли тогда) - их занимали, чтобы отоварить карточки; обыденными на улицах стали беженцы из Польши, Белоруссии и Литвы... Нараставшее в обществе напряжение разрешилось в феврале 1917-го. Тогда вся страна впала во временное помешательство, какую-то ни на чем не основанную эйфорию, когда большинству казалось, что теперь, после падения монархии, мгновенно наступит новая, волшебная жизнь. На улицах бушевали многочасовые митинги во славу «свободы» и «демократии», хотя что именно собой представляют свобода и демократия, большинство участников этих митингов вряд ли смогли бы объяснить. А в октябре 1917-го - еще один переворот, большевистский. Он принес в жизнь страны новые, куда более страшные изменения: если Временное правительство все же не покушалось на основы прежнего социального и духовного устройства, то советская власть решительно начала ломку всего старого, и не в последнюю очередь - «религиозных предрассудков».

Недавние тяготы военного времени - очереди и дороговизна - теперь уже казались горожанам роскошью. Москву накрыл тяжелейший топливный кризис -отопление не действовало, не было дров. Приметой времени стали «буржуйки» - примитивные железные печки, трубы от которых выводили в форточку. Их топили чем попало: книгами, обломками мебели, досками от соседнего забора, разбирали на дрова деревянные домики... С едой тоже было туго - картошка и конина считались деликатесами. Оголодавшие москвичи ездили в провинцию - менять вещи на продукты. Каждая такая поездка превращалась в целое приключение. Да и по улицам было опасно ходить - грабителей развелось множество, могли не только ограбить, но и убить.

Осенью 1918-го город захлестнула первая волна уплотнений - так называлось подселение людей в чужое жилье. Формально полагалось уплотнять «богатые» квартиры (такими считались те, где количество комнат равнялось числу жильцов или превышало его), но на деле уплотнение превратилось в настоящую вакханалию. «Жилищная комиссия переселяет всех, кто так или иначе попадет ей в руки. При этом не разбирают: под один ранжир подгоняют и буржуазию, и советских работников, ответственных и безответственных, и рабочих, и коммунистов. Переселяют, выселяют и уплотняют всех без всякого разбора», - писала газета «Известия». В итоге уплотнения были приостановлены в феврале 1919-го и снова возобновились лишь летом.

В эти тяжелые дни отец Алексий Мечёв наравне со своей паствой стойко переносил все трудности московского быта. «Уплотнили» его, к счастью, не посторонними людьми, а двумя барышнями из его духовных чад. В комнате пыхтела «буржуйка», которую топили сырыми щепками, от едкого дыма постоянно слезились глаза. В неотапливаемом храме батюшка часто простужался и вынужден был принимать посетителей лежа в постели. Но и больным, кашляющим, он по-прежнему источал любовь и тепло, спрашивал у прихожан: что же ты ко мне редко ходишь?..

- Да, батюшка, вы ведь стали такой старенький, больной. Как же вас беспокоить?

(Отцу Алексию не было еще и шестидесяти лет, но по меркам той эпохи это был уже возраст безусловной старости.)

- Какой я старенький? Это ты меня оскорбляешь, я так обижусь, я еще молодой... Нет, ты ходи ко мне...

И люди шли - шли гораздо чаще, чем раньше, когда вера была «официальной», когда за нее не нужно было страдать. Время исповедничества привело к Православию многих из тех, кто раньше был совершенно равнодушен к Церкви. Отчаявшиеся, уставшие, враз потерявшие все прежние ориентиры в жизни люди приникали к вере как к живительному источнику. И очереди у квартиры отца Алексия выстраивались не менее длинные, чем у хлебных или керосиновых лавок.

Писатель А. А. Добровольский запечатлел в своих воспоминаниях одну из служб того страшного времени. Этот отрывок бесценен тем, что донес до нас голос отца Алексия, слова его проповеди:

«Москва, умирающая от голода и тифа. Эти черные улицы, разоренная толпа. Храм еле освещенный, неотопленный и отсыревший. Всенощная скорбящих, всенощная плачущих, всенощная стекшихся сюда от скорби жизни невыносимой. Батюшка со своим скорбным лицом, сам слабый и больной, только что вставший после простуды от служб в холодном храме, трогательный от своих еще таких слабых движений, вот он обнимает всех-всех своим любящим взглядом, он говорит:

- Вот, дорогие мои, я был болен, и во время болезни я читал Библию. И вот, дорогие мои, послушайте, что говорит пророк Захария: “Две части возьму из вас, и вымрут. Одних, говорит Господь, Я истреблю их мором. Одних истреблю голодом. А третью часть (так бывало: голос слабый вдруг он превращал как бы в трубный, с жестом выбрасываемой руки он говорил как знающий, как пророк) - Я расплавлю их”. Обратите внимание, как говорит Господь: Я расплавлю их. То есть, когда будете как олово расплавленное, когда поймете, дорогие, что перед Богом вы ничто. Со смирением - Господи, ничто я. “И отдам их сребреннику. И очистит их, как серебро.”

Скольким, скольким в тот день он явился как сребренник, и он взял эти “расплавленные” души и, терпеливый ювелир, к каждой приложил все возможное ему внимание и всю возможную ему любовь».

...В 1918-1919 годах храм Николы в Кленниках постепенно преобразился из приходской церкви, пусть и очень популярной в городе, в настоящую духовную школу. Это было связано в первую очередь с тем, что вокруг отца Алексия сплотились яркие и талантливые последователи. После поездки в Оптину пустынь и беседы со старцем Анатолием решил принять священный сан сын батюшки Сергей: 30 марта 1919 года состоялась его диаконская хиротония, 4 апреля - иерейская. Год спустя, в марте 1920го, в храм пришел принявший священный сан талантливый писатель и богослов отец Сергий Дурылин (1886-1954), в том же году - отец Лазарь Судаков. Сослужители поделили между собой дни недели; отцу Алексию достались понедельники. После окончания вечерней службы обычно начинался разговор с паствой. Обычно батюшка читал Жития святых - древних или XVIII-XIX столетий. По ходу чтения он комментировал прочитанное, давал пояснения, добиваясь того, чтобы слушатели воочию представляли себе святого, сочувствовали ему, полюбили его как близкого и родного человека. Примеры мучеников и исповедников древности помогали бедствующим, голодающим людям выстоять, обрести себя, со смирением и надеждой переносить выпавшие на их долю невзгоды.

В конце июля 1918 года были закрыты одни из старейших монастырей Москвы - мужской Чудов и женский Вознесенский, располагавшиеся в Кремле. И новым домом для осиротевших насельников и насельниц упраздненных обителей стал храм на Маросейке: «Когда мы лишились Чудова монастыря и, как овцы без пастыря, рассыпались повсюду, не зная, где преклонить главу, многие направились на Маросейку к отцу Алексею, и добрый батюшка с необыкновенной любовью и лаской принял под свое попечение нас, скорбных, печальных сирот, сказав в утешение: “Вас и Владыка благословил ко мне: мы с ним одного духа. Ходите в наш храм, а я вас не оставлю”. И отец Алексей много делал для чудовских: нужен ли был молебен - всегда сам шел служить его; хотелось ли получить совет -никогда не отказывал, а даже еще говорил: “Приходите ко мне в любое время”. Заболеешь ли - батюшка, весь задыхаясь, непременно прибежит проведать и утешить такими словами: “Пришел в церковь - узнал, что ты болен, и поспешил к тебе, чтобы не расхворался. Вставай поскорее, нам с тобой не полагается болеть, так как нас ждут в храме”».

Правда, «чудовские» долго не могли привыкнуть к «поспешной» службе в приходском храме и особенно к нестройному и «театральному» пению хора. Отец Алексий, сам тяготившийся таким положением, решил дело просто:

- Я откажу наемным певчим, которых прямо-таки не переношу, а вы, здесь присутствующие, пойте и читайте. Ты, Мария, будь канонархом, ибо хорошо, четко произносишь стихиры. Я надеюсь - с Божией помощью вы справитесь с церковной службой. Господь да благословит вас начать и исполнять это дело.

Теперь уже настала очередь других маросейских прихожан недоумевать по поводу длительной службы монастырским чином. Но батюшка реагировал на это спокойно:

- Ничего, не смущайтесь, потом все будут вас благодарить и утешаться. А я таков, что если в добром деле на пути встают препятствия, то мне тем более хочется все преодолеть.

Почти одновременно с введением строгой уставной службы в Николе в Кленниках стали практиковаться и ночные всенощные. Они служились раз в месяц, в ночь на воскресенье, по полному Афонскому чину - служба начиналась в 22 часа и заканчивалась около четырех утра. На одной из таких служб произошел поразивший всех случай. Отец Сергий исповедовал духовных чад, а на стене над ним висела застекленная икона Иисуса Эммануила. В этот момент подошедший отец Алексий вполголоса велел сыну надеть скуфью. Молодой священник непонимающе глянул на отца и отказался. Так повторялось еще дважды.

Наконец батюшка повысил голос: «Сергей, я тебе сказал -надень скуфью сейчас же!..» Недоумевающий сын надел скуфью - и в следующий момент икона оборвалась, стекло, закрывавшее ее, разбилось и осыпало осколками голову отца Сергия. «Что было бы с моей головой, если бы на ней не было скуфьи!» - взволнованно говорил отец Сергий, рассказывая об этом случае и целуя руку своего отца... А батюшка только молча улыбался.

Наряду с «чудовскими» в 1919 году на Маросейке появилась еще одна группа новых прихожан - «курсовые». Так называли посетителей курсов по богослужению, которые вел знаток устава Церкви Андрей Гаврилович Кулешов. Курсы действовали в здании храма Святого Георгия Победоносца в Лубянском проезде (там, где отец Алексий когда-то был диаконом), а на вечерние службы «курсовые» начали ходить в Николу в Кленниках. «Чудовские» и «курсовые» поначалу держались обособленно, и чтобы сплотить свою паству, отец Алексий с конца 1919 года начал устраивать по средам общие вечерние встречи у себя дома. Квартирка заполнялась людьми полностью, сидели кто где - на стульях, диване, на полу у ног священника, на сундучке, стоявшем в прихожей.

На этих «средах» отец Алексий вслух зачитывал личные дневники своих прихожан, которые он благословлял вести. Зачитывал, конечно, без имен и личных подробностей, а с целью задуматься о природе греха: «Каждый вечер надо вспомнить и поразмыслить о том, что сделал плохого и что хорошего; за хорошее надо благодарить Бога, а в плохом надо каяться, да записать: хотел, например, раздражиться, помолился и Господь отстранил это. Господи, прости мою злобу, и так далее. Потом, когда перечитаем свои записи, увидим, что Господь всегда нам помогает. а когда и поплачем о своей неисправности.» Читал он и свой личный дневник. К сожалению, этот бесценный документ он сжег незадолго до смерти.

Попутно заходили разговоры о популярном нововведении - общей исповеди. Ее отец Алексий отвергал, настаивая на том, что исповедь должна быть частной и притом глубокой, непоказной: «Многие думали, что они исповедовались, а на самом деле - нет». Если ему возражали, ссылаясь на то, что Иоанн Кронштадтский практиковал общую исповедь, отец Алексий не соглашался: «То был отец великой духовной силы, и мы себя с ним сравнивать не можем».

На вопросы, можно ли посещать расплодившиеся кружки по изучению Евангелия, где участники делились своими «переживаниями», отец Алексий отвечал сдержанно, не без юмора:

- Эти собрания хороши, только нужно, чтобы велись они под руководством священника и, главное, чтобы объяснение Евангелия вел именно священник. А то, видишь ли ты, еще и переживания...

«Незабвенные это были беседы! - вспоминала их участница Капитолина Ивановна Иванова. - Бывало, чтобы никому не мешать, заберешься под стол и вперишь взгляд в Батюшкино личико: оно было такое сияющее, когда он говорил, что глаз отвести не хотелось. <...> Нужно было видеть Батюшкино личико - такое лучезарное, светлое, и какой был уверенный и искренний его голос: “‘Господи, кто же может спастись? Неужели мало спасающихся?’ -спросили апостолы. Вижу я на ваших лицах тот же вопрос. ‘Не бойся, только веруй и спасена будешь’, - сказал Господь, и я вам то же говорю. Вера - великое дело. Твердо веруй в Бога, и все сможешь одолеть - и духовные препятствия, и скорби, все понесешь безропотно”. <...> “Любите друг друга”, - вот основное, что внушал Батюшка. “Иго Божие благо, и бремя Его легко есть. Помните это и смиряйтесь во всем”. Усталые, голодные, плохо одетые и обутые, мы ежедневно до службы и после нее спешили в храм, чтобы быть с Богом. Материально у нас не было почти ничего, но как много было сил духовных!»

Так постепенно, полузаметно, из постоянных прихожан дореволюционного времени и новичков, «чудовских» и «курсовых» окончательно сложилась маросейская община, «семья» Николы в Кленниках. Между ее членами были четко распределены послушания (уборка храма, печение просфор, пение на клиросе и т. п.), введены даже одеяния для женщин - серое платье с косынкой (черной в будни, белой на праздники). Община жила дружно, поддерживая друг друга и в горестях, и в радостях.

Подобные общины позже, в 1920—1930-х, достаточно широко распространились в церковной Москве.

А. Ч. Козаржевский вспоминал: «Получил большое распространение институт сестричества. Совсем юные девушки, взрослые и пожилые женщины в скромных темных платьях и белых косынках следили за порядком во время богослужения, ставили свечи, оправляли лампады, подводили детей и немощных к Чаше, Кресту и иконам, ходили с блюдом для сбора доброхотных даяний. Функции сестричества ограничивались церковью; благотворительность, дела милосердия по тогдашнему законодательству запрещались. Сестры не были монахинями, у многих из них были мужья и дети». Но маросейская община, во-первых, появилась раньше других, а во-вторых, ее отличал особый дух, делавший ее настоящим подобием монастыря в миру. Отец Павел Флоренский так писал об этом: «Маросейская Община была по духовному своему смыслу дочерью Оптинской Пустыни: тут жизнь строилась на духовном опыте. О. А. ексий учил своею жизнью, и все вокруг него жило, каждый по-своему и по мере сил участвовал в росте духовной жизни всей общины. Поэтому, хотя Община и не располагала собственной больницей, однако многочисленные профессора, врачи, фельдшерицы и сестры милосердия -духовные дети о. Алексия - обслуживали больных, обращавшихся к о. Алексию за помощью. Хотя не было своей школы, но ряд профессоров, писателей, педагогов, студентов, также духовных детей о. Алексия, приходили своими знаниями и своими связями на помощь тем, кому оказывалась она потребной. Хотя и не было при Общине своего организованного приюта, тем не менее нуждающихся или обращавшихся за помощью одевали, обували, кормили Члены Маросейской Общины, проникая во все отрасли жизни, всюду своею работою помогали о. Алексию в деле “разгрузки” страждущих. Тут не было никакой внешней организации, но это не мешало быть всем объединенными единым духом».

Когда именно отец Алексий пришел к идее создания своего «монастыря в миру», в точности неизвестно. Можно предположить, что на него повлиял отец Валентин Амфитеатров (1836-1908), настоятель Архангельского собора в Кремле (1892-1908), один из наиболее почитаемых московских священников всех времен. Известно, что отец Валентин критически высказывался об институте монашества как такового и выдвигал идею «монашества в миру», то есть монашеского делания вне монастыря. В 1920-х, после массового закрытия в СССР монастырей, эта идея воплотилась в жизнь - монахов в миру появилось множество. Однако на переломе эпох, в 1918-1920 годах, большинство монашеских обителей в Советской России еще действовали, и отец Алексий, в отличие от отца Валентина, считал их подлинными крепостями православия посреди взбаламученной страны. Но не отрицал и того, что мирской человек тоже вполне способен на монашеский подвиг, в особенности в атмосфере всеобщего духовного хаоса. Духовные чада отца Алексия записали его высказывания по этому поводу:

- И в миру, и в монастыре есть отречение от мира; в миру -чтобы нас не захватывало то, что делается кругом нас: нет Бога и прочее. И в миру, и в монастыре есть общение с людьми, поэтому и тут, и там надо бороться со своим «Я». Молитесь внимательно утром и вечером, представляйте себе, что вы стоите перед Господом; это заставит вас и днем чаще обращаться ко Господу с сердечной молитвой. Как какой соблазн, какой-нибудь случай ко греху, вспомните: «А как же я вечером буду молиться, какими глазами взгляну на икону?» - и вам захочется удержаться от греха и днем чаще сердечно будете обращаться ко Господу: «Господи, помоги мне», «Владычице, помоги мне быть Твоим чистым сыном или дочерью», а потом эта работа над собой, эти труды вас завлекут, что вы не будете уже жалеть, что вы не устроились замуж... и куда бы вы ни пришли, везде будет хорошо. Может быть, и в монастырь из вас кого-нибудь Господь благословит, и туда вы пойдете уже готовые, и там будете солнышками, которые всех согревают, всех объединяют. Хотя теперь монастырь должен быть в миру. Мирской должен быть монастырь. Я над этим давно работаю и думаю, что у нас стена уже есть. остается внутреннее устройство.

Труды отца Алексия по созданию московского «мирского монастыря» были в своем роде уникальным духовным опытом рубежа 1910—1920-х годов. Они вызывали искреннее уважение Святейшего Патриарха Московского и всея России Тихона, который не только благословил маросейскую общину, но и просил отца Алексия стать своеобразным объединителем московского духовенства. В храме Христа Спасителя батюшка устраивал «читки», подобные тем, что проходили по средам у него на квартире, знакомил священнослужителей со своим дневником. Но эффект это давало неоднозначный - среди священников Москвы хватало как восторженных почитателей отца Алексия, так и его откровенных недоброжелателей. Его упрекали как в том, что он «из своего храма сделал монастырь», «изображает старца, не будучи монахом», так и в поверхностном, внешнем воспроизведении монастырского быта.

В 1920 году здоровье старца, и без того шаткое, начало ухудшаться. Нередко он принимал посетителей, лежа в постели, облокотившись о подушку. Но такой прием продолжался временами до двух часов ночи. Даже когда сын просил отца поберечь себя, батюшка был непреклонен: «Всех приму». Служил он теперь только по праздникам, на требы вместо него тоже ездили молодые священники. Однажды ему стало плохо прямо в храме, но даже в этот тревожный момент он нашел силы подшучивать над теми, кто ему помогал, ободряя их.

В это время все большее значение в жизни маросейского храма начал играть сын батюшки, отец Сергий Мечёв.

Обладавший горячим, порывистым характером, пламенный защитник Православия, он вводил новые порядки, которые вызывали у членов общины недоумение, - например, исповедь только до десяти часов. Но отец Алексий молчал, намеренно уступая сыну первенство: «Делай, что тебе подсказывает совесть, а Господь поставит тебя в такие условия, при которых ты на опыте видишь, был ли ты прав в том, что предпринял». Вскоре отец Сергий сам отменил свое нововведение.

В начале 1920-х гонения на Церковь, которые советская власть начала с первых дней своего существования, обрели планомерный характер. Под предлогом помощи голодающему Поволжью 23 февраля 1922 года было приказано изъять из храмов «церковные ценности». Этот вопрос батюшка обсуждал с отцом Павлом Флоренским и одним из своих духовных детей. Сошлись на том, что отдать нужно всё, но предметы, имеющие отношение к Таинству Евхаристии, необходимо выкупить обратно. Когда комиссия по изъятию прибыла в храм, батюшка старался держаться рядом с сыном, следя за тем, чтобы его резкое поведение не привело, не дай Бог, к худшим последствиям. Ведь за прямое сопротивление властям храм могли просто закрыть, а сопротивлявшихся - арестовать. Так был задержан зять батюшки, муж его младшей дочери Ольги Петр Борисович Юргенсон.

6 мая 1922-го был арестован и помещен под домашний арест Патриарх Тихон. А уже осенью на Церковь обрушился повальный вирус обновленчества - «новой» церкви, а на самом деле - секты, созданной при ГПУ с единственной целью - посеять в людях смуту и развалить Церковь изнутри. 22 августа 1922 года обновленцы запретили поминать в храмах имя Патриарха Тихона. По всем московским церквям разослали анкету, где требовалось указать свое отношение к Патриарху... В эти дни многие московские священники обратились к отцу Алексию как к моральному авторитету, прося разъяснений - что делать, как поступать?.. Иные, уже заполнившие анкету, отказавшиеся поминать Патриарха, со слезами приходили каяться: «Я сделал это только ради жены и детей, неужели Господь не простит?..»

Один из знакомых батюшки, отец Константин Ровинский, прислал к нему свою духовную дочь, чтобы узнать мнение старца. В ответ батюшка подробно рассказал, для чего была затеяна эта анкета, как можно обойти некоторые вопросы... Вспомнил о жене отца Константина, о ее слабом здоровье. Его лицо сделалось скорбным, на глазах заблестели слезы.

- Ну что же с ней, да и со всеми будет без него?.. Пусть подпишет и пусть сам ко мне придет. Мы с ним еще потолкуем.

- А Вы как, батюшка?

Отвернувшись, отец Алексий с болью в голосе заговорил о том, что положение Церкви трудное, почти безвыходное, что иногда приходится добровольно идти на мученичество. Потом оборвал себя:

- Я не могу требовать от них мученичества. Бог мне этого не велел. А я. Я сам. Мое дело - другое. особое. Я -одинокий, сижу в «берлоге». Я решаю только за себя, за мной никого нет. Я подписывать не буду.

Помолчав, он добавил:

- Смотри, ему этого не говори, и вообще никому не говори. Поняла? Скажи ему про меня что-нибудь, а про это не надо. На меня все смотрят. чтобы поступать, как я.

Храм Святителя Николая Чудотворца в Кленниках остался одним из немногих храмов Москвы, где бесстрашно продолжали поминать арестованного Патриарха.

Летом 1922-го были арестованы двое сослужителей отца Алексия - отец Сергий Дурылин и отец Петр Константинов. А осенью вызвали на Лубянку и самого батюшку. Но это был не арест и даже не задержание - судя по всему, сотрудники ГПУ хотели лично познакомиться с одним из главных духовных авторитетов Москвы и «прощупать» его.

Со слов самого батюшки известно, что вся главная лестница здания ГПУ была запружена чекистами, сбежавшимися посмотреть на знаменитого священника. Увидев в руках пришедшего узелок с вещами, «пошутили» - дескать, пятница на дворе, не в баню ли он собрался?.. Отец Алексий отозвался так же, с иронией:

- Я знаю, что вы очень гостеприимны, вот и захватил с собою кое-какие необходимые вещи.

У него спросили:

- Вы уже стары, жизнь идет вперед, в храм ходят одни старухи, верующих все меньше... В ком же вы надеетесь найти себе смену, откуда возьмутся новые священники?

- Верующими не родятся, а становятся, - ответил отец Алексий. - Вот был Савл, и гнал Церковь Божию, а потом обратился и стал апостолом Павлом. Верующим можно стать в одно мгновение. Вот, может быть, пройдет время, и вы уверуете в Бога, захотите стать священником, придете ко мне, и я вам дам рекомендацию к Святейшему Патриарху. Следующий вопрос был скорее философским и больше напоминал жалобу на жизнь:

- В основе нашей деятельности такой же девиз - всё для народа. А любви к нам нет.

- Народ вас еще не знает, - был ответ, - вот когда узнает, тогда и полюбит.

(Видимо, последнее слово отец Алексий произнес «в кавычках».)

Закончилась встреча тем, что отцу Алексию доверительно сообщили: его имя уже несколько раз вносили в списки лиц, подлежащих аресту, но всякий раз «на самом верху» его вычеркивали. Народ ему принимать запретили и. выпустили. Видимо, такой превентивной встречей старца хотели не только «прощупать», но и припугнуть. Но прием людей по-прежнему продолжился, правда, к батюшке теперь приходили только «свои», проверенные люди. После того как однажды в храм нагрянул с проверкой участковый, конспирацию усилили еще больше: встречались с батюшкой втайне от отца Сергия, даже сестры маросейской общины общались с ним посредством записочек. Почти всю зиму 1922/23 года, даже на Двунадесятые праздники, он не служил. Это страшно мучило его.

- Вот заперли медведя в своей берлоге, - говорил старец. -Не могу служить. Украдкой, иногда... А тяжело бывает. Ух, как тяжело! Но что обо мне старом толковать. Церкви бы не навредить. А то увидит меня народ. а «они»-то с церковью, знаете, что могут сделать за это? Церковь моя хоть маленькая, а закроют, жалко будет. Да и нужна она многим. Церковь. главное - церковь. Видно, по грехам моим так.

25 декабря 1922-го скончался отец Лазарь Судаков, прослуживший в храме два года. Отец Алексий говорил о нем, что он был «зрелой пшеницей», что Господь призывает к себе человека тогда, когда он созрел для жизни вечной. И добавлял: это мое последнее Рождество вместе с вами. Но тогда его словам не поверили - присутствие Батюшки казалось вечным.

В первой половине 1923 года отец Алексий тоже не раз говорил духовным чадам о том, что скоро покинет их. «Жаль разлучаться с вами, и хочу быть со Христом, как апостол Павел, - говорил он, - но не знаю, что лучше для вас.» Когда одна из духовных дочерей сказала ему «Батюшка, как тяжело думать о том, что Вас не будет.», он ласково отозвался:

- Глупыш, я всегда с вами буду. Я ничего ни против кого из вас не имею, и ото всех вас у меня останется лучшее воспоминание. Если обрету дерзновение, то за всех вас буду молиться.

Во время проповеди в Прощеное воскресенье, 19 февраля 1923-го, отец Алексий обратился к храму с низко опущенной головой, дрожащим, полным слез голосом:

- Недолго я еще буду с вами. скоро, скоро Господь отнимет меня от вас, недостойного служителя. Сознательно я никого не обижал, я старался каждому помочь. Но вот, может быть, нечаянно, может быть, кого не поравнял, может быть, к кому проявил любви больше, к другому - меньше. Может быть, по немощи моей, чего не доглядел, опоздал где с помощью, пришел не вовремя... А может быть, и совсем проглядел, не пришел. Простите меня. Я ничего ни против кого из вас не имею и, если обрету дерзновение, за всех вас буду молиться. Может быть, кому-либо из вас я не смог, не сумел дать того, что вы от меня ждали, не смог удовлетворить чьих-либо запросов духовных, но хочу таким из вас сказать в утешение: не скорбите. Господь пошлет вам вместо меня другого, который воздаст вам должное и нужное для вас. А меня простите. простите многогрешного.

После этого он поклонился в ноги плачущему храму, вернее - упал перед народом в ноги, приникнув лицом к полу. Ему помогли подняться.

17 марта, в день Ангела отца Алексия, он сразу после службы был вторично вызван в ГПУ, но снова отпущен. «Они моей одышки испугались, боялись, что я умру у них, поэтому так скоро и отпустили», - рассказывал батюшка. Говорил он об этом весело, но бледное лицо и тяжелое дыхание давали понять, что этот визит на Лубянку прошел гораздо тяжелее первого. Потом добавил:

- Вот придет праздник, а меня не будет. Могут со всем скарбом выслать далеко-далеко.

- Нет, батюшка, это невозможно, - возразили ему. - Где же Бог-то тогда?

- Разве можно так говорить? - строго отозвался отец Алексий и после паузы задумчиво добавил: - Нет, не вышлют меня. Никто меня не тронет. Я сам уйду.

В конце мая отец Алексий собрался уезжать на свой традиционный летний отдых - в Верею. Там жила в собственном доме (он сохранился, современный адрес -улица Больничная, 28/9) его старшая дочь с ребенком, туда приезжал на лето и отец Сергий с женой и детьми. Поездки в Верею отец Алексий любил - там он отдыхал от постоянной суеты, многолюдства, там было время почитать и поразмышлять, повозиться с внуками. Он часто служил в верейском храм Святого Илии Пророка, гулял в лесу и на речке Раточке. В 1920-м в Верее он сделал обширные выписки из книги архиепископа Костромского и Галичского Платона (Фивейского, 1809-1877) «Напоминание священнику о его обязанностях по совершении Таинства покаяния»; они стали широко известны среди духовных чад батюшки под общим названием «Краткое наставление для благочестивой жизни». В 1922 году там же была написана «Исповедь внутреннего человека, ведущего ко смирению».

Но преддверие отъезда 1923 года было необычным. В присутствии своей «экономки» Серафимы Ильиничны батюшка сжег личный дневник. А отслужив последнюю службу (это было 30 мая), трогательно попрощался с родным храмом. Дал наставления звонарю, сторожу: «Пожалуйста, смотрите здесь. Время-то какое...» Уже у самой двери вдруг обернулся к алтарю, трижды перекрестился и поклонился.

В Верею с отцом Алексием поехала только Неонила Малиновская. Все обратили внимание на то, что в этот раз батюшка предпочитает прогулкам на солнце работу над каким-то большим письмом.

- Я здесь в тени посижу, в саду у меня мысли рассеиваются, и я не успею написать, - говорил он. - Ведь я для того и приехал, чтобы написать. В Москве бы мне не дали.

Священник местного храма отец Петр зашел к гостю в надежде, что тот послужит у него. На это батюшка ответил:

- Вот поправлюсь немного и приду. Хотя как поправлюсь?.. Вот сегодня всю ночь не спал, думал - помру.

Этот разговор состоялся 21 июня. В пятницу, 22-го старец вел себя как обычно, вечером был весел, вспоминал сына (отец Сергий летом 1923 года жил в подмосковной деревне Листвяны, так как его жена ждала третьего ребенка), внука Алешу. Но когда начало темнеть, ему вдруг стало плохо. Он встревожился, попросил лекарство и вышел в сад. Потом быстро вернулся и лег. Неонила, беспокоясь, наклонилась к нему. Батюшка обеими руками прижал ее голову к своей груди и прошептал: «Милая...» Следом Неонила услышала «сильный звук как бы лопнувшей пружины» в его груди. Руки старца упали, глаза закрылись.

На его столе лежал единственный листок сиреневой бумаги, исписанный мелким почерком. Это было надгробное слово, над которым батюшка работал в последние дни. Как выяснилось потом, это была вариация на тему надгробного слова, которое архимандрит Григорий (Борисоглебский, 1867-1893) произнес на погребении старца Амвросия Оптинского.

В Москву весть о смерти старца дошла в субботу. Отец Сергий Мечёв, услышав об этом, воскликнул: «Не может быть, это неправда!». Духовные чада батюшки со слезами убирали Николу в Кленниках цветами, храм наполнился ароматом фиалок, жасмина, пионов, незабудок. 27 июня скромные похоронные дроги с белым гробом остановились на Маросейке.

Владыка Арсений (Жадановский) вспоминал: «Чтобы дать возможность помолиться всем, служили две заупокойные всенощные: в храме - Преосвященный Герман, епископ Волоколамский, а во дворе - Тихон, митрополит Уральский. Служба окончилась около двенадцати часов ночи. Все остальное время между богослужениями пели панихиды и происходило прощание с почившим. Утром в десять часов началась литургия, которую совершал епископ Феодор, настоятель Данилова монастыря, в сослужении тридцати священников и шести диаконов, а на отпевание, закончившееся в четыре часа, вышло около восьмидесяти человек духовенства. Тут же было прочитано посмертное завещание отца Алексея духовным чадам и сказано несколько надгробных речей». Затем гроб на руках прихожан вынесли на запруженную народом Маросейку. Движение на улице было остановлено.

Весна и лето 1923 года в Москве были дождливыми, лило почти каждый день. Но 27 и 28 июня стояла теплая, солнечная погода. Когда траурная процессия вышла на Малую Лубянку, налетела внезапная гроза, хлынул ливень, но провожавших это не испугало. Двигались по Лубянке, Сретенке, мимо Сухаревой башни, по Первой Мещанской... А на Лазаревском кладбище процессию уже ждал только что освобожденный из заключения Святейший Патриарх Московский и всея России Тихон. Тогда многие вспомнили сказанную отцом Алексием четыре месяца назад фразу: «В день моих похорон будет величайшая радость для всей Русской Церкви».

Да, это было поистине Промыслительно - посмертная встреча великого старца и великого Патриарха, двух святых. Проводы отца Алексия превратились в массовую демонстрацию верности Церкви. И тысячи исповедников, скорбя об уходе любимого священника, находили утешение в том, что любимый Патриарх вышел на свободу.

Очевидец так описывал это событие: «Тысячные толпы запрудили кладбище. Обновленческое духовенство было встревожено: как принять Патриарха, если он зайдет в церковь (все московские кладбищенские храмы, как наиболее доходные, были переданы обновленцам. - В. Б.). Святейший, однако, прошел мимо храма и последовал прямо к могиле протоиерея. Отстояв панихиду, которую совершал о. Анемподист, Святейший благословил народ и тут произнес свои первые слова к народу: “Вы, конечно, слышали, что меня лишили сана, но Господь привел меня здесь с вами помолиться”. И все кладбище огласилось криками: “Святейший! Отец наш родной! Архипастырь, кормилец!” Такого взрыва народного энтузиазма не видел еще ни один Патриарх на Руси. К Патриарху бросилась толпа, его буквально засыпали цветами, целовали его руку, одежду. Весь фаэтон Патриарха был завален цветами. В течение трех часов Патриарха не отпускали с кладбища, сплошным потоком шли народные толпы к нему под благословение». За это время отец Сергий Мечёв отслужил панихиду, на могиле расположили в порядке множество венков, установили крест. На его перекладине была простая надпись: «Батюшка отец Алексий Мечёв». Ниже - стих из Евангелия от Иоанна «Сия есть заповедь моя, да любите друг друга, якоже возлюбих вы» (Ин., XV, 12) и из послания апостола Павла «Друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов» (Гал., VI, 2). В течение сорока дней после кончины члены «маросейской семьи» каждый день посещали могилу батюшки.

„.После смерти старца его достойным наследником и преемником стал сын, отец Сергий Мечёв. При нем храм Николы в Кленниках сохранил свой статус одного из самых популярных и любимых храмов Москвы. Но после того как в 1927 году отец Сергий отказался поддержать декларацию митрополита Сергия, а маросейский храм стал центром «непоминающих», священник был арестован и сослан на Север. В декабре 1931 года весь причт и приход Николы в Кленниках были отлучены от Церкви и запрещены в служении, а в 1932-м храм был закрыт. В его оскверненном здании расположились службы ЦК ВЛКСМ. А отец Сергий Мечёв, прошедший ссылку и лагеря, но не утративший своего высокого горения, был расстрелян в январе 1942 года - по обвинению в том, что «ведет работу по созданию подпольных т. н. “катакомбных церквей“, насаждает тайное монашество по типу иезуитских орденов и на этой основе организует антисоветские элементы для активной борьбы с Советской властью». Но, несмотря на это, маросейская община еще долгие десятилетия хранила заветы отца и сына Мечёвых, ее члены совершали литургии на дому, преданно помогали друг другу. «Дух Маросейки» отца Алексия и отца Сергия был бережно пронесен сквозь годы страшных гонений - и дошел до наших дней...

Лазаревскому кладбищу не суждено было стать последним приютом московского старца - 28 сентября 1933 года его останки в связи с закрытием погоста перенесли на Введенское кладбище. В печальной церемонии участвовали «дети Маросейки» - иконописец Мария Николаевна Соколова (впоследствии она приняла постриг с именем Иулиания и стала автором наиболее полного Жития старца), псаломщик Петропавловского храма в Лефортове Клавдия Невзгодина, староста закрытого к тому времени Николы в Кленниках Сергей Никитин (в будущем епископ Можайский Стефан; в 1928-м он участвовал в погребении преподобного Нектария Оптинского). Внучке старца Ирине Сергеевне он рассказал, что тело отца Алексия обнаружилось нетленным. В 1933-2001 годах могила батюшки на Введенском кладбище была местом паломничества, родные едва успевали подсыпать на могильный холмик песок - его разбирали верующие.

В 1990 году храм Николы в Кленниках вернули Церкви. А десять лет спустя, 20 августа 2000 года, на Юбилейном Архиерейском Соборе отец и сын Мечёвы были прославлены для общецерковного почитания: отец Алексий - в лике праведных, отец Сергий - как священномученик. 16 июня 2001 года останки отца Алексия были перенесены с Введенского кладбища в Новоспасский мужской монастырь, а 29 сентября - торжественно перемещены в его родной храм. Шествие десяти тысяч человек продолжалось около трех часов и превратилось в настоящее народное празднество. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сказал по этому поводу: «Святой праведный отец Алексий с любовью и радостью принимал каждого, приходившего к нему. Пусть же радость, исходящая от этого угодника Божия, и любовь, которую он непрестанною молитвою взрастил в своем сердце и передавал людям, почивают и в ваших сердцах. Святой праведный отче Алексие, моли Бога о нас!»

...Сейчас каждый может свернуть с шумной Маросейки в небольшой, многое переживший на своем веку храм Николы в Кленниках, чтобы побыть наедине с отцом Алексием Мечёвым. В общем притворе нижнего храма у раки с его мощами можно постоянно видеть тех, кто просит у московского старца заступничества, исцеления, вразумления, помощи. И батюшка Алексий помогает всем - так же, как и при жизни. Как завет звучат его слова, сказанные в 1919 году в проповеди на Неделю о слепом: «Со слезами прошу и молю вас - будьте солнышками, согревающими окружающих вас...»

Поучения святого праведного Алексия Московского

Как только начнут появляться мысли нехорошие, если одна - начинай молиться, а если не одна - бери какую-нибудь книгу серьезную, или начинай какое-нибудь дело.

Во всем так надо поступать: нужно что-нибудь сделать, сейчас же вспомни, как бы тут поступил Иисус Христос. Пусть это будет для тебя руководством во всем. Так постепенно все нехорошее, греховное будет отступать от тебя.

В какой грех ни впал бы ты, кайся, и Господь готов принять тебя с распростертыми объятиями.

Как достичь смирения? Чаще входи в себя; считай себя хуже всех.

К окружающим нас мы должны относиться со всяким вниманием, а не небрежно. Тогда и Господь, видя наше внимание, и нам окажет внимание.

Родина преподобного старца Симеона, деревня Яковлевское, существует и сейчас. Расположена она в Новоржевском районе Псковской области, в 78 километрах от областного центра. Постоянного населения в начале ХХ1 века там осталось немного - двенадцать человек. Но о том, что они земляки великого святого, местные жители знают хорошо.

Будущий старец родился 1 марта 1869 года в простой крестьянской семье Ивана и Наталии Желниных. Крестили его в сохранившемся до наших дней храме Преображения Господня постройки 1760-х годов, в селе Вехно, и нарекли при крещении Василием. Из сохранившихся рассказов самого старца можно понять, что его родители были людьми набожными, благочестивыми и странноприимными (то есть охотно принимали у себя в доме путников). Одним из таким путников был отец Корнилий (Поляков, 1841-1902, прославлен в лике преподобных в 2016 году) - монах Крыпецкого Иоанно-Богословского монастыря, славившийся на Псковщине своим даром прорицания. И отец Симеон вспоминал, что, останавливаясь в 1876 году на ночлег в доме Желниных, Корнилий говорил ему:

- Будешь ты монахом, будешь старец великий!

Чуть погодя отец Корнилий начал брать с собой Васю на сбор пожертвований для Крыпецкого монастыря. Подходя к дому, он говорил мальчику: «Вася, вот здесь нам с тобой не дадут, а здесь подадут», - и эти предсказания всегда сбывались.

Как любой деревенский мальчишка, Василий с ранних лет помогал родителям по хозяйству. Гонял и лошадей в ночное. Однажды, когда ему было десять лет, ночью, у костра, он услыхал удивительный рассказ о старце Серафиме Саровском, который тысячу ночей и дней молился, стоя на камне. Этот рассказ так запал в душу мальчика, что он начал подражать дивному старцу - нашел в поле большой камень и молился на нем, как умел. А в двенадцать лет родители впервые взяли его с собой в паломничество в Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь - самую знаменитую обитель Псковского края. И именно эта поездка изменила всю судьбу Васи Желнина... Монастырь не мог не покорить его своей красотой и величием. Напоминавший внешне небольшую старинную крепость-кремль, искусно вписанный в сложный рельеф, он был буквально переполнен православными святынями. Облик обители был в основном сформирован при Иване Грозном. Это была воплощенная история России, западный форпост Православия...

Первыми поселенцами на землях будущего монастыря были жители Старого Изборска. Охотясь в 1370-х годах в изрезанном многочисленными оврагами лесу, они услышали доносящееся из-под земли пение, которое сочли ангельским. В итоге участок приобрели у Пскова.

В 1392 году крестьянин Иван Дементьев рубил росшие на этой земле деревья; одно из них, рухнув, корнями увлекло за собой другие, и в склоне оврага открылся нерукотворный вход, над которой виднелась надпись «Богом зданная пещера» («зданная» - значит, «созданная»). Вскоре в чудесно явленной пещере поселились монахи из КиевоПечерской лавры. Один из них, преподобный Марк, любил молиться на большом камне, который и сейчас находится на Святой Горке монастыря - самой высокой его части, вплотную примыкающей к крепостной стене и занятой обширным фруктовым садом.

Первый храм в монастыре, названный в честь Успения Божией Матери, основал в 1473 году священник из Дерпта (ныне эстонский Тарту) Иоанн Шестник, в монашестве Иона. Его супруга Мария перед смертью приняла монашество с именем Васса. Когда ее погребли в пещерах, гроб дважды чудесным образом возносился из могилы наверх. Тогда иноки оставили его на поверхности в Богом зданных пещерах. Подобным образом насельников обители хоронят и по сей день. Со временем пещеры превратились в огромное кладбище, где погребено около 14 тысяч иноков и людей, имевших отношение к монастырю. Раньше гробы ставились прямо на пол, теперь они замуровываются в небольшие углубления естественного происхождения в стенах. В пещерах всегда прохладно. Вентиляция там отсутствует, но дышится легко, не чувствуется ни малейшего запаха тления. А цветы, которые люди приносят к могилам, очень долго остаются свежими. Это неизменно поражает маловеров, начинающих искать какие-то естественные объяснения этим фактам.

На протяжении XV-XVI столетий небольшая обитель не раз подвергалась нападениям лифляндцев, но всякий раз возрождалась. Ее расцвет начался с приходом на должность игумена Корнилия (1501-1570). Сын псковских бояр, он стал игуменом уже в 28 лет, и именно при нем монастырь приобрел черты, которые в целом сохранились до наших дней. Были возведены в камне главные храмы - Успенский, надвратный Святителя Николая Чудотворца. В 15581565 годах вокруг обители зодчим Павлом Петровичем Заболоцким, в монашестве Пафнутием, была построена мощная каменная стена с девятью башнями. Именно эта стена и стала причиной трагической гибели Корнилия. Когда 20 февраля 1570 года к обители прибыл царь Иван IV, он увидел крепостные стены - и решил, что игумен хочет «отложиться» от Российского государства. Когда Корнилий с братией вышел встречать царя, тот в гневе отсек ему голову (по другой версии - убил жезлом). Увидев, что натворил, царь тут же раскаялся в своем преступлении и на руках отнес тело убитого игумена к Успенскому храму. Дорога, по которой царь нес тело преподобномученика, с тех пор называется Кровавой.

Уже при Корнилии Псково-Печерский монастырь был широко известен по всей России. Главными святынями обители были образа Успения Божией Матери, написанный в 1521 году псковским иконописцем Алексием Малым, и Умиления Божией Матери. Шестьдесят лет спустя эти иконы спасли от осады войск польского короля Стефана Батория Псков. Осада продолжалась пять месяцев, но поляки так и не взяли город. Нападению подвергся и сам монастырь, и этот штурм также был отбит. В следующий раз Псково-Печерской обители пришлось воевать во время Смуты, отражая нападения поляков, шведов и отечественных «Лжедмитриев». А в последний раз монастырь принял бой 13 февраля 1703 года, когда в ходе Северной войны его осадил шведский отряд. Но и тогда гарнизон успешно отразил нападение, а царь Петр I в знак заслуг монастыря велел водрузить над Святыми вратами двуглавого орла. На Святой Горке для царя монахи построили специальную беседку на холме, вплотную примыкавшем к стене. Сделано это было для того, чтобы табачный дым от трубки, которую любил курить Петр, уносило ветром за пределы монастыря.

В 1812 году во время Отечественной войны чудотворная икона Успения Божией Матери еще раз явила свою спасительную силу. 7 октября с ней был совершен крестный ход в Пскове, и в тот же день русские войска под командованием генерала П. Х. Витгенштейна в ходе тяжелейшего боя освободили от французов Полоцк, после чего окончательно отпала угроза для столицы России Петербурга. В честь этого события в июне 1827 года в монастыре был освящен храм в честь Архангела Михаила. А три года спустя после молебна перед иконой Успения на Псковщине прекратилась эпидемия холеры.

На протяжении нескольких столетий монастырь неоднократно посещали правители России. Звонницу Успенского собора украсили колокола, поднесенные монастырю Иваном IV, Борисом Годуновым и Петром I. Другие дары царей хранились в ризнице. Это были золотая плащаница, вручную вышитая царицей Анастасией Романовной, ее же золотой перстень с камнями и яхонтовые серьги, золотые кубки, золотой с драгоценными камнями крест 1590 года, Евангелие 1644 года в массивном серебряном окладе, Евангелие 1667 года в золотом окладе и многое другое.

В 1732 году в монастыре побывала императрица Анна Иоанновна. Причем приехала она в дорожной коляске, а уезжала уже в санях, так как выпал обильный снег, и дорога стала непроезжей. Коляску же государыня подарила обители (сегодня ее можно видеть в специальном застекленном павильоне, на холме справа от Кровавой дороги). В 1744 году монастырь посетила императрица Елизавета Петровна, подарившая Успенскому собору прекрасный резной иконостас. Дважды, в сентябре 1819-го и мае 1822 годов, посещал обитель Александр I, а в июле 1878-го - братья Александра III, великие князья Сергий и Павел Александровичи, и великие князья Константин и Дмитрий Константиновичи.

В конце XVIII века в монастыре подвизался первый в его истории великий старец - преподобный иеросхимонах Лазарь (1733-1824). Сын дьячка, он был священником в Опочке, а в возрасте пятидесяти двух лет принял монашеский постриг. Маленький, сгорбленный, очень худой и бледный, отец Лазарь постоянно носил на теле власяницу и 17-фунтовые (7,7-килограммовые) вериги, был крайне воздержан в еде и питье, постоянно пребывал в молитве. Помимо этого, он работал - шил ризы, а вырученные за работу деньги раздавал паломникам. Спал на досках, подкладывая под голову камень, а в келии его стоял гроб.

В один из дней старца Лазаря нашли в его келии мертвым. Прошло трое суток, и его уже собирались хоронить, когда он неожиданно очнулся от своего смертного забытья. После этого случая старец начал носить еще более тяжелые вериги - 25-фунтовые (11-килограммовые), - почти все время молчал, а на попытки его расспросить об увиденном во время смертного обморока отвечал словами Псалтири: «Люта смерть грешника».

29 мая 1822 года старца посетил в его келии Александр I. Они проговорили полчаса. На вопрос императора «Какая молитва доступнее к Богу?» - отец Лазарь ответил:

- Тебе, Государь, это известно - молитва Господня есть образец молитв; а на требование Твое от моего убожества наставления - признаю делание правды светилом для Царя пред Отцом Небесным. Жизнь Царя должна служить примером для подданных. Помни, Государь, что нам остается недолго жить на земле.

На прощанье старец пал государю в ноги, а тот поклонился отцу Лазарю земным поклоном . Когда Александр I уходил от старца, на глазах императора были слезы. И не пример ли отца Лазаря сподвиг его на уход из мира три года спустя, когда властелин огромной страны стал скромным старцем Федором Кузьмичом и скрылся на просторах Сибири?..

...Именно во время первого посещения обители, в 1881 году, двенадцатилетний крестьянский отрок впервые почувствовал в своей душе неизъяснимое влечение к монастырю, властный зов - остаться здесь насовсем. «Так мне все в нем нравилось и так хотелось остаться в нем навсегда, и эта мысль меня никогда не покидала», -вспоминал старец. Тем более что родители взяли его с собой в монастырь еще раз. Но уходить из дома без родительского благословения он, конечно, не думал, да и кто принял бы мальчишку в обитель?.. Только когда ему исполнилось двадцать лет, юноша заговорил с отцом о своем заветном желании. Но услышал в ответ одно:

- Женить тебя надо, а не в монахи!

- Не хочу жениться и не буду никогда, - твердо ответил сын.

Противоборство с родителями длилось несколько лет. На стороне отца и матери - желание увидеть внуков, да и уход молодого сына «на сторону» мог сказаться на хозяйстве не лучшим образом, тем более что рос он мастером на все руки, больше всего преуспевая в столярном ремесле. На стороне Василия - крепнущая год от года уверенность в том, что Псково-Печерская обитель суждена ему Богом. Желая удержать сына дома, отец даже выстроил ему отдельный деревянный дом: мол, живи, обзаводись семейством, что тебе еще нужно?.. Но Василий превратил этот дом в монашескую келию - все свободное время проводил в молитве. Так продолжалось до 1894 года.

В тот год (Василию исполнилось уже 25) произошло странное событие. К Желниным во двор заявился местный блаженный, по имени Симеон. Родители Василия уже не раз привечали его, пускали ночевать. Но в этот раз блаженный с порога сказал Ивану Желнину:

- Я пришел к тебе умирать.

Пока ошеломленный крестьянин раздумывал, что бы ответить, к Симеону подошел Василий и сказал:

- Батюшка, благослови меня в монастырь!

Но вместо ответа блаженный внезапно схватил с плетня какую-то веревку, свернул ее жгутом и начал хлестать парня по спине. Ничего не понимающий Василий в страхе бросился бежать, Симеон - за ним... Так он гнал его веревкой по всей улице вплоть до околицы, а потом вернулся к Желниным во двор, сел на лавку и. умер. После этого случая в Яковлевском пошли разговоры о том, что «Симеон Васю в монастырь прогонял». Но отец по-прежнему слышать ничего не хотел о монашеском постриге единственного наследника.

Только в 1896 году в настроении родителей что-то переменилось. Может быть, они поняли, что упорное стремление сына в Печоры - это не блажь. Так или иначе, в этом году 27-летний Василий покинул отчий дом и был зачислен в число братии Псково-Печерского монастыря.

Наместником обители уже два года как был архимандрит Мефодий (Холмский, 1831-1906). Умный, образованный, добрый, он был глубоко уважаем и любим и братией, и народом. Новый послушник понравился наместнику своим спокойным характером, и Василий стал келейником архимандрита, поселившись в настоятельском доме. Это послушание он исполнял семь лет. В автобиографических записках старца сказано:

«Я, кроме келейного послушания, нес еще общее послушание монастырское, как и вся братия. В это время строили за монастырскими Святыми воротами гостиницу для приходящих и приезжающих богомольцев. Некоторые из братии работали здесь с пяти часов утра и до позднего вечера, до ужина.

И так продолжалось пять лет, и в продолжение этого времени мне мало приходилось спать на постели; я большей частью засыпал сидя за столом с книгой, и, бывало, проспишь так до утра, когда надо уже идти на работу».

Уже в молодости Василий отличался от других насельников монастыря своей склонностью к уединению. Когда другие трудники и послушники приглашали его летом отдохнуть на траве Святой Горки, он всегда уклонялся от этого - под предлогом, что наместник поручил что-нибудь смастерить. Мастерство Василия Желнина как столяра-краснодеревщика действительно пригодилось ему в обители. Да и прочие свои рабочие навыки он довел в монастырских стенах до совершенства.

Жительница Печор вспоминала, что Василий Желнин обычно исполнял обязанности «парадного» кучера - то есть встречал в монастырском экипаже знатных гостей обители: «Мы, дети, караулили “дядю Васю”, как мы его тогда называли. Бывало, видим, что он один едет, и кричим ему: “Дядя Вася, прокати нас!” Он остановит лошадей и посадит нас, провезет по городу, потом мы слезем, - а иногда и до станции довезет <...> Дядя Вася не был кучером специально, но отец наместник любил его за кроткий, услужливый, скромный и тихий характер - поэтому и посылал его для встречи разных лиц: потому что он умел с гостями обходиться вежливо. <...> Летом он выезжал в подряснике, в скуфье, - с небольшой русой бородкой и небольшими волосами по плечи, - а зимой - в шубе и шапке, подпоясанный красным кушаком, что придавало ему величавый вид кучера».

Постепенно совершенствовался послушник и в духовных деланиях. В старости он вспоминал свои молодые годы: «Вот пришел в монастырь, а там архиерейская служба. После службы архиерей в проповеди сказал, что самый большой труд - это молитва. Я услышал и подумал, что это глупость, не поверил. Мне казалось, что это не трудно. Но позже понял, что истинная молитва - тяжелейший труд. Поэтому трудна жизнь монашеская, трудна жизнь в обители, но самый трудный подвиг - схимнический».

В 1900 году состоялся постриг послушника Василия Желнина в монашество с принятием имени Вассиан. 26 марта 1901 года епископ Псковский и Порховский Антонин (Державин, 1831-1902) рукоположил его в иеродиакона, а 15 мая 1903 года последовала иеромонашеская хиротония отца Вассиана, ее совершил епископ Псковский и Порховский Сергий (Ланин, 18521904). Уже как иеромонах отец Вассиан встречал со всей братией императора Николая II, посетившего обитель 5 августа 1903 года...

В 1906 году отошел ко Господу наместник ПсковоПечерского монастыря архимандрит Мефодий. Незадолго до смерти он сказал своему келейнику:

- Я скоро умру, на день Пасхи, но не дома; а когда меня привезут и будут брать мое тело, то на один час будет от моего тела запах тления. Это потому, что меня люди везде хвалили; вот Господь и хотел бы смирить меня этим запахом по смерти, чтобы я не превозносился. А когда внесут в пещеры (Богом зданные пещеры, где хоронят всех насельников монастыря. - В. Б.), то запах прекратится.

Это предсказание сбылось в точности. Архимандрит Мефодий скончался в Петербурге и умер в первый день Пасхи. Когда гроб привезли в Печоры, запах тления, исходивший от тела, пропал, а когда его внесли в храм, от гроба исходило благоухание. Число желавших проститься с архимандритом было так велико, что когда его гроб вносили в Святые врата обители, конец людского потока еще был на станции Печоры.

После смерти Мефодия отец Вассиан был переведен на жительство в другую келию, располагавшуюся около Святых врат. Помимо исполнения обязанностей иеромонаха он нес многочисленные хозяйственные послушания - был ламповщиком (отвечал за освещение обители), работал в столярной мастерской, во фруктовом саду, на пасеке. 26 февраля 1914 года его временно командировали в Снетогорскую Рождество-Богородицкую обитель - один из древнейших монастырей Псковщины, как он сам вспоминал, «в качестве эконома - для восстановления монастыря и монастырского хозяйства». Там он провел все годы Первой мировой войны, там застала его весть о февральском перевороте в России.

Для псковских монастырей наступили тяжкие времена. После октябрьского переворота и выхода России из войны в феврале - ноябре 1918 года край был оккупирован германцами. 30 ноября после ухода немцев в Печоры вступила Красная армия, но уже 4 февраля 1919-го город перешел под контроль эстонцев. Потом еще один краткий советский период (11-29 марта), и вновь эстонское владычество... Лихолетье больно ударило по монастырю -его здания пришли в упадок и нуждались в ремонте, монашеские келии были разграблены дезертирами, число насельников не превышало двадцати человек. 2 февраля 1920 года, согласно условиям Тартуского мирного договора, Печоры окончательно отошли от России к Эстонии и были переименованы в Петсери. Так одна из древнейших русских святынь - Псково-Печерский монастырь - в единочасье оказалась за границей.

Хорошо это было или плохо?.. С одной стороны, никакой радости от того, что внезапно оказались за рубежом, немногочисленные к тому времени насельники обители не испытывали. В мае 1925 года в Эстонии прошла аграрная реформа, в ходе которой монастырь лишился практически всех своих земельных владений. К тому же в стране со временем начали набирать силу националистические тенденции в политике, русское население стало покидать Печоры. С другой стороны, Промысл Божий позволил сохранить монастырь практически в неизменном виде, и в 1930-х он был, по определению митрополита Антония (Храповицкого), настоящим «незагаженным островком России» посреди чужеродного окружения. Несмотря на то, что революционная эпоха 1917-1920 годов сильно сказалась на внешнем облике монастыря, разрушения удалось достаточно быстро восстановить. А останься Печоры в составе Советской России, нет сомнений, что монастырь постигла бы участь всех прочих знаменитых русских обителей - преобразование в «трудовую артель», разграбление и гибель уже в течение 1920-х годов, мученический венец для большинства насельников... Иеромонах Вассиан (Желнин) воспринимал все происходящее с ним и его родной обителью как волю Божию. К тому же он практически сразу получил новое послушание - перевод в принадлежавшую монастырю с 1874 года пустошь Мустищево (встречается также вариант написания «Мустыщево»), лежавшую после Гражданской войны в руинах. «Нужно было восстанавливать почти вновь все хозяйство, - вспоминал старец. - Первым долгом нужно было храм выстроить во имя Иоанна, Крестителя Господня, церковный дом, хозяйственные постройки, сарай, скотный двор и прочее. Наладить землепашество, чтобы оно давало какую-то пользу монастырю». Объем работ был огромный, и старец потом признавался, что несколько лет он «из лаптей не вылезал». В итоге уже к 1921 году в Мустищеве был возведен храм Иоанна Предтечи с братским корпусом на двадцать монашествующих. Увы, простояли постройки недолго -двадцать лет спустя они погибли в огне следующей, еще более страшной войны.

Бесценным свидетельством того, что отец Вассиан (Желнин) уже в 1920-е годы воспринимался в ПсковоПечерском монастыре как старец, является книга С. Н. Большакова «На высотах духа. Делатели молитвы Иисусовой в монастырях и в миру» (впервые она была опубликована в Бельгии в 1971 году, а в России вышла в 1993-м). Побывав в 1926 году в Печорах, автор книги встретился с духовным чадом отца Вассиана, послушником Сергеем Мироновичем Паулем. Это был человек нелегкой судьбы - эстонец по национальности, прапорщик белой Добровольческой армии, тяжело раненный во время Ледяного похода (пуля попала ему в левый глаз). Большаков записал его рассказ о советах отца Вассиана:

- Когда я сюда пришел, старец мой, монастырский духовник о. Вассиан мне и говорит: «Вот, Сергей

Миронович, вы пришли в монастырь. В Сербии уже в монастыре жили, знаете, что за жизнь. Преосвященный Феофан Затворник мудро писал, если уж монастырь - так на одиночество, церковь да келия; молись и трудись - и всё. Сиди в келии, она тебя всему научит. А если будешь пускаться в беседы с братией, то всего наслушаешься и не только из монастыря можешь уйти, но и веру потерять, удивляясь, как люди столько лет в обители прожили, а полны пустоты, зависти, чванства и т. п. Вот ты научен молитве Иисусовой, в ней и подвизайся.

К середине 1920-х годов авторитет опытного, мудрого иеромонаха среди братии Псково-Печерского монастыря был уже очень велик, и поэтому епископ Печерский Иоанн (Булин, 1893-1941) предложил отцу Вассиану пост наместника обители. Но на это предложение иеромонах ответил решительным отказом. Как сам он писал, «видя, что это послушание мне не под силу, стал отказываться; да к тому же я очень устал - и на этом основании стал просить схиму, в чем впервое отказали, и все же настаивали, чтобы я принял наместничество. Но я наотрез отказался от этого еще ввиду внутреннего внушения принять схиму».

Наконец владыка Иоанн, видя твердое убеждение иеромонаха, перестал настаивать на своем. И 3 апреля 1927 года постриг в Великую схиму с именем Симеон состоялся. Об этом сохранилась дневниковая запись насельника монастыря, игумена Павла (Горшкова, 18661950): «Воскресенье. 4-я неделя Вел. Поста. Постригал Вл. Иоанн в схиму о. Вассиана. Но что вышло необычно - это фотографировали торжественное шествие у мостика к дому Настоятеля; и вышла длинная пауза “ожидания”, потому что фотограф о. Алексий с аппаратом не стоял на месте, но пока устанавливал да примерял, народу собралось порядочно, и думаю, что осудили Настоятеля Владыку: что после торжества духовного, такого великого, сразу же перешли на “мелочи”». К счастью, этот снимок сохранился. На нем присутствуют около сорока человек.

В тот же день владыка Иоанн повел иеросхимонаха в его новую келию. Она размещалась не в братском корпусе, а представляла собой отдельную пристройку к храму Успения Божией Матери - фактически маленький домик, выходивший на Успенскую площадь. Показав отцу Симеону его новое жилище, епископ произнес:

- Вот тебе келия, здесь и умрешь.

«В действительности эта келия представляла собой нечто ужасное, - вспоминал старец, - грязная, мрачная, сырая, темная, стены мокрые, воздух сырой - одна комната с одним оконцем. Размер комнаты 3 на 5 метров, с длинным темным коридором 2 на 10 метров; стены голые, песчаные». Протекала крыша... Но для такого мастера, каким был отец Симеон, особых сложностей обустройство нового жилища не представляло. Он сам установил в помещении три печки, провел вдоль коридора трубы, оштукатурил и побелил стены, расставил нехитрую мебель, развесил иконы. И вскоре келия «ожила».

Первая ночь на новом месте оказалась непростой. «По прибытии в новую келию, в которую меня привел настоятель и где мне пришлось ночевать, приступили ко мне злые духи, которых стала полная келия. Страшные такие. Я их раньше никогда не видел и страшно испугался и не знал, что и делать.

А они начали на меня кричать, дергать и гнать. Говорят: “Зачем ты сюда пришел? Уходи отсюда, все равно мы не дадим тебе здесь жить” и тому подобное.

Я закрыл лицо свое руками, чтобы их не видеть, а сам трясся от страха да только говорил: “Господи, приими дух мой”. Думал, что не переживу этой страсти, от которой даже не мог перекреститься. Во втором часу они скрылись, а я уже не мог уснуть.

Такие страхи продолжались много раз, но мне уже не так были страшны при помощи Божией, как в первое время; и я уже научился отражать их силою Креста и молитвы».

О предвоенном периоде жизни иеросхимонаха Симеона (Желнина) известно немногое. И это понятно - ведь он был схимником, а жизнь схимника подчинена законам не внешнего мира, а небесного Отечества. Он пребывал в молитве и чтении духовной литературы, продолжал нести послушания - трудился в столярной мастерской, делал киоты для икон, ступени для монастырских лестниц, оконные рамы... А в 1938 году выполнил большую работу -изготовил тридцать шесть цементных тумб, обрамлявших собой «Кровавую дорогу», спуск на нижний уровень монастыря (они простояли до середины 1990-х). Об этом упоминала печорская газета в январе 1939-го: «Сказочно-чудесно в зимний полдень в Петсерской обители. Деревья и храмы сверкают голубовато-снежной белизной. На синем небе отчетливо вырисовываются купола и главки Успенского собора. Благостная тишина царит здесь в эти минуты. Кругом - ни души. Исчезли до весны шумливые туристы, и отдыхает в своих келиях перед вечерней службой монастырская братия. Как сквозь сон слышится неумолчное журчание ручья Каменца да изредка раздается бой башенных часов.

Вдоль главного спуска в монастырь, начиная с Никольского храма, установлены теперь перила из цементных тумб красивой формы, с железной перекладиной; это - работа монастырского схимника иеромонаха Симеона. Несмотря на свой преклонный возраст - 1 марта ему исполнится 70 лет, - он в вечных трудах и много, очень много сделано им для украшения родной обители.

Круглый год служит о. Симеон раннюю обедню в Успенском соборе. К тому же он - монастырский духовник, и множество грешных и печальных признаний пришлось ему выслушать за долгие годы своей подвижнической жизни. За год у него исповедываются тысячи богомольцев». Кто же были эти богомольцы, спешившие к отцу Симеону в 1920—1930-х?.. Прежде всего местные православные жители - не «эмигранты», а просто те, кто после Гражданской войны вдруг перестал быть жителем России и стал жителем Эстонии. Хотя доля русского населения Печор год от года сокращалась (в 1922 году в городе жили 1272 русских, или 63 процента населения, а в 1934-м - 1745 русских, или 41 процент), полностью «эстонизировать» город не удалось. Кроме того, в нем жили также представители народности сету - родственной эстонцам, но православные по вероисповеданию. В условиях обострявшейся с каждым годом националистической пропаганды местные православные держались крепко, сплоченно, составляя единую общину. Кроме того, в Печоры регулярно приезжали русские эмигранты из других частей Эстонии, из стран Прибалтики и более далеких краев. Были среди них и знаменитые писатели И. А. Бунин и И. С. Шмелёв. Здесь они могли видеть настоящий оазис «старой России», навевавший воспоминания о начале ХХ столетия. Недаром княгиня З. А. Шаховская, вспоминая свое посещение монастыря в начале 1930-х, писала: «Три дня провела в Печорах -в России - не скрою: почувствовала себя там больше на родине, чем в Москве в 1956 году». «Много я вынес из этого посещения: и радостного, и горького. Видел Россию-Русь. Она была тут, кругом», - вторил ей И. С. Шмелёв.

Послушник Федор Иртель (1898-1996), впоследствии - схиепископ Феодор, так вспоминал посещение старца в начале 1930-х:

«Не зашибись-то головою, - говорил он откуда-то из-под земли, когда я, постучав с молитвой Иисусовой в наружную дверь, спускался к нему на исповедь. Он встречал с тонкой восковой свечечкой в руке, садился со мной у угла покрытого темной скатертью стола. На стене висела большая икона-картина Воскресения Христова - с припавшей к ногам Воскресшего св. Марией Магдалиной.

Говорил Симеон просто, с псковским акцентом <...> В последние годы отец Симеон страдал ревматическими болями от жизни под землей и потому на уклоне горы, где протекал ручей Каменец, насупротив епископского дома, искусно построил себе деревянную келию для дневного отдыха.

Большой толпой шли к нему печерянки за советами и для исповеди - это походило на старчество.

Также прилеплялся к нему печерский юродивый Васенька Чарский, тридцатилетний, по-детски простой и наивный молитвенничек. Отец Симеон на собранные по Печорам Васенькины копейки покупал ему сапоги и одежду.

Во время чтения Евангелия за ранней литургией в подземном Успенском соборе отец Симеон часто плакал, прерывая чтение.

Я прислуживал ему за этими ранними литургиями.

“Собирался я до войны на Валаам, - говорил мне отец Симеон, - да не доехал. Война задержала; да я после и не жалел; говорили мне, что там много зависти между монахами: кто более молится”.

Отец Симеон был прост, ревнитель безмолвия, старец по дарованию от Бога - в этой простой и суровой внешней оболочке таился дивный огненный цветок любви Божией». ...Относительно мирный период истории монастыря закончился летом 1940 года. 17 июня по требованию правительства СССР в Эстонию были введены советские войска, а 21 июля новоизбранный парламент провозгласил установление в стране советской власти; 6 августа Советская Эстония вошла в состав СССР. Эти события, конечно же, не могли не повлиять на уклад жизни монастыря. В дневнике отца Павла (Горшкова) за 21 июля 1940 года сделана запись: «Братия волнуется, потому что Владыка Настоятель хочет отказываться (от должности. -В. Б.), пакует вещи, едет в Ревель, то же - и о. Агафон. Были у меня о. Дорофей и Василий Михайлович, говорили: выберем Настоятелем о. Симеона, и поручили мне после разговора с о. Исаакием поговорить о мнении братии, но о. Симеон отказался быть главою братии». Волнения монашествующих были вполне понятны - они были наслышаны о полном разгроме, которым подверглись монастыри в СССР, и опасались, что Псково-Печерскую обитель теперь постигнет та же участь. К сожалению, их опасения имели под собой почву...

С установлением в Печорах советской власти перемены для монастыря последовали очень скоро. Те земли, которые еще оставались после эстонской реквизиции 1925 года, были отняты окончательно, а саму обитель ожидала ликвидация - вместо нее должен был появиться музей. Ризница, где хранились бесценные предметы церковной старины, 21 сентября 1940-го была опечатана, книги из библиотеки вывезли в Тартуский университет, Михайловский и Успенский соборы действовали как обычные приходские храмы. Дошло до того, что насельники монастыря вынуждены были платить за проживание в келиях, а сама обитель переименована в «Печерскую христианскую Успенскую мужскую трудовую общину». Но, к счастью, за год дело до музеефикации так и не дошло - как писала заместитель городского головы Печор А. А. Пяллинг, «уж очень много было работы по раскулачиванию и национализации земли».

Во время Великой Отечественной войны Печоры были без боя заняты вермахтом 10 июля 1941-го. Три с лишним года монастырь оставался на территории, где хозяйничали нацисты. Период оккупации - противоречивая и недостаточно изученная страница в истории обители. Как правило, говоря сегодня о священнослужителях, продолжавших служение в условиях оккупации, впадают в крайности - либо поголовно считают «предателями» и «коллаборационистами», либо, наоборот, стремятся обелить, всячески подчеркивая их связи с советской разведкой и партизанами. Реальность же была намного сложнее, в ней не было места «черному» или «белому», а чаще всего присутствовало и то и другое.

Не погрешим против истины, если скажем, что для монастырской братии и атеистическая советская власть, не скрывавшая намерения упразднить монастырь, и германские захватчики, для которых христианство представляло ценность лишь постольку, поскольку его можно было использовать в достижении своих целей, были носителями зла - пусть и в разной степени. Но воспринималось это «зло» со смирением: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божьему установлению» (Рим. 13: 1, 2). А поскольку немцы до определенного момента не притесняли монастырских насельников, их вполне искренне считали не столько поработителями, сколько спасителями от советского строя, который за год не раз и не два продемонстрировал монахам свое к ним отношение. Так с какой стати им было огорчаться уходу своих гонителей?.. Тем более что от немцев ничего особенно плохого не ожидали. Это сейчас мы знаем об ужасах нацистских концлагерей, преступлениях вермахта и СС, людоедских теориях и планах массового уничтожения людей. А тогда, в самом начале войны, старики рассказывали молодым о том, что в 1918-м, во время первой оккупации, немцы вели себя вполне цивилизованно. Да и нацисты не спешили сразу обнаруживать свою сущность. Для монастыря было важно то, что оккупанты не бежали тут же срывать кресты с куполов и глумиться над иконами. Наоборот, они были вежливы, проявляли интерес к истории обители, всячески подчеркивали, что борьба с безбожием - одна из их главных целей, вернули ключи от ризницы, отобранные год назад.

В исследовании доктора исторических наук Б. Н. Ковалева «Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941-1944» об этом говорится так: «Большинство монахов были настроены крайне антисоветски, и приход немецких войск в июле 1941 года ими был встречен с большой радостью и воодушевлением. Это объяснялось тем, что с первых дней восстановления советской власти в Печерском районе они почувствовали крайне негативное отношение к себе». К тому же не стоит забывать, что монастырь находился в жесткой зависимости от оккупационных властей и просто не мог пренебрегать выдвигаемыми к нему требованиями. Так, 21 июня 1942 года в монастыре был отслужен молебен о даровании немецкой армии «окончательной победы над богопротивным большевизмом», а в мае 1943 года бывший советский генерал А. А. Власов получил из рук наместника игумена Павла (Горшкова) благословение на освобождение России от сталинского режима.

Однако с этим соседствовали и задокументированные факты помощи монастыря пленным красноармейцам. Так, 23 августа 1941 года из Печор в Псков на четырех подводах были отправлены для пленных 12 мешков хлеба, 12 мешков картошки, 7 мешков ржаной муки, 5 мешков сухарей, 3 мешка крупы, мешок белой муки, 197 яиц, 5 килограммов мяса. 26 августа в монастырь пришло благодарственное письмо: «Больные военнопленные и персонал госпиталя лагерного пункта № 134 в г. Пскове выносят глубокую благодарность за присланные продукты - муку, яйца и другое пожертвованное Вами для русских раненых военнопленных». Другие свидетельства того, что монастырская братия помогала советским солдатам, основаны на устных свидетельствах местных жителей. Так, Т. А. Фирсанова в 1989 году рассказала, что «в куполах Успенского собора монахи прятали советских солдат», Г. А. Печников в 2002 году вспомнил, что «один из монахов прятал в монастыре партизана Ринусова». А согласно записанным в 1968 году воспоминаниям Т. А. Хитровой, в 1944-м игумен Павел под предлогом того, что монастырю нужны рабочие руки, добился освобождения из немецкого лагеря более десяти русских.

Дополнительного изучения требует распространившиеся в последнее время сведения о советских разведчиках, скрывавшихся во время войны в Богом зданных пещерах и передававших оттуда ценные сведения. Первоосновой этой легенды послужили воспоминания генерала П. А. Судоплатова «Разведка и Кремль» (1997), где была вкратце изложена суть секретной операции «Послушники». Она состояла в том, что в августе 1941-го в прифронтовой Калинин была заброшена разведгруппа из двух сотрудников НКВД - И. И. Михеева и В. М. Иванова, изображавших иподиаконов обновленческого епископа Василия (Ратмирова). После освобождения Калинина епископа перевели в Куйбышев, а его «подчиненных» направили в Псково-Печерский монастырь под видом послушников. Согласно П. А. Судоплатову, «два наших офицера-“послушника” развернули в монастыре кипучую деятельность. Среди церковных служителей было немало агентов НКВД, что облегчало работу. Немцы были уверены, что имеют в Куйбышеве сильную шпионскую базу. Регулярно поддерживая радиосвязь со своим разведбюро под Псковом, они постоянно получали от нас ложные сведения о переброске сырья и боеприпасов из Сибири на фронт. Располагая достоверной информацией от своих агентов, мы в то же время успешно противостояли попыткам псковских церковников, сотрудничавших с немцами, присвоить себе полномочия по руководству приходами православной церкви на оккупированной территории».

Но насколько все это соответствует действительности -неясно, так как в цитировавшемся выше основательном исследовании Б. Н. Ковалев отмечает, что «советская разведка несколько раз пыталась использовать Псково-Печерский монастырь как свое прикрытие», но «все попытки внедрить туда свою агентуру под видом монахов оканчивались провалом». Это подтверждается и протоколом допроса игумена Павла 21 января 1945 года, в котором он сам заявил, что «в конце 1941 года выдал немцам трех советских разведчиков, приходивших с советской стороны в Печерский монастырь, после чего немцы их арестовали. Летом 1944 года дважды сообщил немецким властям гор. Печеры о появлении партизан в Печерском монастыре, после чего немцы туда посылали карательный отряд и выставляли засаду».

Главным же фактором, оказавшим влияние на формирование легенды о скрывавшихся в пещерах советских разведчиках, стал рассказ ветерана войны, уроженца города Реутово С. Я. Новикова. Службу он проходил на Западном фронте в должности радиста в июне 1942-го - январе 1944 года, в январе 1944-го - январе 1945го был радистом радиоузла разведотдела штаба 3-го Прибалтийского фронта. 13 октября 1944 года младший сержант Новиков был награжден орденом Красной Звезды. В наградном листе было указано, что Новиков «находится на задании в тылу противника в составе разведгруппы Гаршниекс, в должности разведчика-радиста.

Разведгруппа, в составе которой находится т. Новиков, действует нелегально на временно оккупированной территории Эстонской ССР. Радист Новиков всегда обеспечивает группу четкой бесперебойной радиосвязью, тем самым обеспечивает передачу в центр ценной информации о противнике».

Началось все в 1984 году, когда архимандрит Нафанаил (Поспелов) проводил по монастырю экскурсию для работника Министерства связи Сергея Яковлевича Новикова с супругой. В Богом зданных пещерах Новиков рассказал, что во время войны он был разведчиком и однажды, завершая рейд по немецкой прифронтовой полосе, несколько дней скрывался в пещерах монастыря. Хлеб и воду им приносил какой-то монах. В присутствии благочинного монастыря игумена Тихона (Секретарёва) и эконома иеромонаха Филарета (Кольцова) С. Я. Новиков узнал на старой фотографии монаха, снабжавшего разведчиков едой и питьем, - это был старец иеросхимонах Симеон. 24 января 1989 года С. Я. Новиков прислал журналистке С. И. Галаевой письмо, где писал: «Прошло 45 лет, и мне трудно вспомнить подробности. Но факт оказания гостеприимства одним из служителей монастыря (как позже выяснилось, отцом Симеоном, о чем он скрыл от других служителей) весной ли, летом 1944 г., имел место. Группа разведчиков, возвращаясь с задания, несколько дней скрывалась в пещерах монастыря, о чем я рассказал одному из служителей в период посещения Псково-Печерского монастыря в 1984 году».

Однако интересно, что всего через год с небольшим, 14 мая 1990-го, давая показания прокуратуре в связи с готовившейся реабилитацией игумена Павла, С. Я. Новиков вспомнил уже совершенно другое. По его новой версии, он не скрывался несколько дней в пещерах монастыря, возвращаясь с боевого задания, а просто посетил их с экскурсией в начале октября 1944 года, когда Печоры уже были в глубоком тылу: «Осмотрев монастырь, в контакт с монахами мы не вступали, да и они особого интереса к нам не проявляли, проходя мимо нас молча. Подойдя к входу в пещеры, мы попросили одного из монахов пустить нас туда для осмотра. Это им было сделано. В пещере мы пробыли несколько часов, т. к. в это время начался длительный дождь, а желания промокнуть ни у кого не было. <...> После войны из представленных мне фотографий я опознал в монахе, открывавшем вход в пещеры, иеромонаха Симеона. <...> Знали ли другие монахи, в том числе и наместник монастыря игумен Павел, о пребывании группы в пещерах монастыря, мне не известно, да и это не имело значения в тот период времени, поскольку мы находились на освобожденной Советскими войсками территории». Эти показания бывшего разведчика хранятся в фонде А-21132 Государственного архива Псковской области и были опубликованы в 2013 году. С чем связано подобное изменение акцентов в воспоминаниях С. Я. Новикова, в точности сказать сложно. Однако можно предположить, что свои показания он изменил в связи с тем, что в 1990-м уже знал о судимости игумена Павла за сотрудничество с оккупантами и не хотел, чтобы его свидетельство поспособствовало его реабилитации. Таким образом, истинным является его первый рассказ - то есть советские разведчики действительно провели несколько дней в пещерах во время боевых действий под покровительством старца Симеона, действовавшего без ведома игумена и втайне от прочей братии.

Мы столь подробно остановились на небольшом (всего три года) отрезке из истории монастыря потому, что он наиболее ярко отражает сложные реалии ХХ века, в которых приходилось действовать обители. Безоговорочно оправдывать либо так же безоговорочно осуждать монастырские власти, вынужденные взаимодействовать с оккупантами, - дело публицистов. Мы же, руководствуясь заповедью «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7: 1), пытаемся разобраться в мотивах действий людей, находившихся в чудовищных обстоятельствах, не скрывая ни светлых, ни темных сторон.

...Между тем шли годы, линия фронта начала сдвигаться с востока на запад. 25 февраля 1944 года нацисты распорядились об упаковке самых ценных исторических предметов, хранившихся в монастырской ризнице, для «эвакуации». Никакого восторга этот приказ у наместника и братии не вызвал - монастырские святыни еще никогда не покидали пределов обители. Невольно «помогла» бомбежка Печор советскими самолетами 6 марта: одна из бомб попала в лестницу на Успенской площади, буквально в пяти метрах от ризницы. После этого было решено во избежание гибели бесценных предметов согласиться на их отправку в Ригу (о перевозке ценностей в Германию речь не шла). 18 марта четыре огромных ящика с сокровищами ризницы были вывезены в Латвию. В ночь с 31 марта на 1 апреля налет на Печоры повторился, но, к счастью, прямых попаданий в монастырские здания не было. Одна из бомб разорвалась на Успенской площади, от ее осколков в своей келии погиб прямо во время молитвы 72-летний схиепископ Макарий (Васильев, 1871-1944).

На игумена Павла согласие на отправку ценностей в Ригу легло неимоверной тяжестью. Об этом свидетельствует его письмо главе оккупационной администрации, штандартенфюреру СА гебитскомиссару округа «Петчур» (Печоры) Александру Беккингу: «Не нахожу себе места и покоя ни днем, ни ночью. В ушах все время одни и те же слова: пять столетий хранила братия сокровища, а ты, Павел Горшков, позволил увезти их из монастыря. Я надеюсь на ваше доброе сердце, что вы не обречете мое имя на злословия после смерти. Пожалуйста, дайте бумагу, в которой говорится, что все сокровища Печерский монастырь от германского командования получит по первому требованию. Такое удостоверение мне необходимо; ведь неизвестно, когда кончится война, а игумен Павел Горшков может умереть завтра. И я не хочу, чтобы после моей смерти монах-проводник по пещерам всем посетителям, показывая на мой гроб, говорил: “Здесь похоронен Павел Горшков, который отдал все сокровища монастыря, что хранила до него братия пятьсот лет”». Ответом это письмо штандартенфюрер не удостоил. К этому времени бесценные предметы из монастырской ризницы уже были вывезены из Риги в Германию, и возвращать их никто не собирался... К слову, А. Б. ккинг был повешен по приговору военного трибунала Прибалтийского военного округа на рижской площади Узварас 3 февраля 1946 года.

А в августе 1944-го, когда фронт подошел вплотную к городу, в монастырь пришел представитель немецкой военной комендатуры и потребовал у монастырского начальства письменное согласие братии на ее эвакуацию в Германию. Возглавлявший переговоры с оккупантом архимандрит Никон (Мико, 1874-1952) сослался на плохое знание немецкого языка и попросил прийти снова - уже утром, с переводчиком. Когда немец ушел, вся братия во главе со старцем Симеоном встала на молитву в Успенском соборе, перед ракой с мощами преподобного Корнилия и чудотворным образом Успения Божией Матери. Некоторые считали, что нужно покинуть монастырь и отступать вместе с немцами в Эстонию, другие - что следует предаться воле Божией и остаться в обители, чтобы разделить ее участь. Последнее мнение победило. Иеродиакон Иона сказал тогда:

- Мы никогда не уйдем отсюда, несмотря даже на близкое пришествие «красных»; мы прежде всего монахи русского православного монастыря и хотя и погибнем, но не уйдем отсюда, не предадим своей обители.

Наутро офицер вермахта пришел в монастырь снова, уже с переводчиком. Но переговоры завершились для визитеров безуспешно. Три присланных немцами грузовика несколько часов простояли у стен обители и уехали порожними. Выполнить приказ командования - в случае сопротивления эвакуировать монахов силой, а здания монастыря взорвать - немец не рискнул... «Столь неописуемые минуты можно понять только тому, кто был смертником, и потом его вдруг помиловали, - вспоминал иеродиакон Иона, - нас спасла любовь к обители и непобедимая помощь Неба, ибо Бог не в силе, а в правде».

11 августа 1944-го Печоры снова стали советскими. На следующий день газета «Вперед за Родину» писала: «В Псково-Печерском монастыре звонят колокола в честь Красной Армии. Духовенство служит молебен. Настоятель дарит нашим бойцам цветы». А еще через одиннадцать дней город был передан из состава Эстонии в РСФСР.

В первое время сохранялась надежда на то, что монастырь не будет затронут репрессиями. Игумен Павел участвовал в митинге по поводу освобождения Печор 24 августа; через четыре дня, на Успение Божией Матери, монастырь посетил первый секретарь уездного комитета партии Овсянников. Было послано обращение в Ленинградскую епархию о принятии монастыря в каноническое общение с Московской Патриархией. Все закончилось 23 октября 1944 года, когда 77-летний игумен Павел был арестован сразу по трем пунктам 58-й статьи Уголовного кодекса. На допросах он частично признал свою вину и привел многочисленные примеры сотрудничества с оккупантами. Чуть позже арестовали 66-летнего иеромонаха Лина, 45-летнего монастырского кучера Е. П. Петрова, 44-летнюю заведующую хозяйством Т. А. Хитрову и 43-летнюю заведующую иконописной мастерской Э. Грюнберк. Самый тяжелый приговор - 15 лет каторжных работ - от военного трибунала войск НКВД Ленинградского округа получил признавшийся в участии в расстрелах Петров; игумен и иеромонах получили по 15 лет заключения, Хитрова и Грюнберк - по 10. Игумен Павел умер в кемеровских лагерях в июле 1950 года. В конце 1980-х начался процесс его реабилитации, однако в ней было дважды отказано. Лишь после ходатайства епископа Зарайского Павла (Пономарева, ныне митрополит Минский и Заславский,

Патриарший Экзарх всея Белоруссии) и президента Российского благотворительного фонда международной помощи жертвам политических репрессий Н. В. Нумерова игумен Павел был реабилитирован 14 марта 1997 года.

После войны Псково-Печерский монастырь не был ликвидирован, как планировалось в 1940-м. Возможно, этому способствовали пришедшийся как раз на первое послевоенное время краткосрочный «роман» советской власти с Церковью и тот факт, что в 1944-1946 годах монастырь был вообще единственной действующей обителью на территории РСФСР. Затем возродили Троице-Сергиеву лавру, на которую возлагались «представительские» функции - туда возили туристов, официальные иностранные делегации и т. п. А ПсковоПечерскому монастырю была уготована участь труднодоступной провинциальной обители.

На деле же вышло не так, как задумывалось. Именно Псково-Печерскому монастырю наряду с Глинской пустынью (а после ее закрытия в 1961-м - уже без нее) суждено было продолжить «золотую цепь» русского старчества. Давно уже были закрыты и лежали в руинах Площанская, Белобережская, Оптина и Зосимовская пустыни, рассказы о старцах воспринимались как некие «церковные легенды», передаваемые с опаской... А здесь, в Печорах, сохранился в нетронутом, первозданном виде целый монастырь, насельники которого не делили свои традиции на «дореволюционные» и «послереволюционные» - эти традиции были едиными и неизменными. И одним из столпов монастыря был иеросхимонах Симеон, которому 1 марта 1949 года исполнилось 80 лет. Посвященные этому событию торжества прошли в монастыре в день Ангела старца, 16 февраля 1950 года, и были совмещены с 55-летием его проживания в обители.

Начиная с конца 1940-х годов имя иеросхимонаха Симеона (Желнина) становится широко известным не только в Печорах. К нему едут из Ленинграда, Москвы, других городов СССР. Из уст в уста передавалась молва о дивном старце - простом псковском крестьянине, встреча с которым может изменить всю твою жизнь.

Можно предположить, что известность старца особенно возросла после появления в 1952 году в «Журнале Московской Патриархии» большой статьи о Псково-Печерском монастыре. Ее написал Р. Днепров - это был псевдоним Николая Яковлевича Рощина (1896-1956), бывшего белого офицера, прозаика, известного прежде всего своим близким знакомством с И. А. Буниным, в 1946-м вернувшегося из эмиграции на Родину. В этой статье о старце Симеоне говорилось так:

«Вот он, слегка согбенный, сухой, вышел из выдолбленной в скале пещерки, своей кельи, прищуренными с темноты глазами окинул пустынный, залитый вечерним светом монастырский двор, с поклоном широко перекрестился перед дверями храма и медленной походкой направился к скамеечке перед широкой железной дугой на цепях, перед большой клумбой под нею с пышными разноцветными астрами, гладиолусами и бархатнотемными анютиными глазками. На нем черный куколь и мантия с белыми гробовыми позументом, крестом и адамовой головой. А лицо схимника - лицо необыкновенной мягкости, легкой усталости и доброты - ничем не похоже на лицо аскета в западном понимании этого слова. Длиннопалая старческая рука, мозолистая и вместе с тем мягкая, как бы ищет человеческую голову - утешить, приободрить, приласкать...

Иеросхимонаху Симеону восемьдесят четыре года. Он, по словам его, из “низовых” людей, как, впрочем, и преимущественное большинство иноков, - в миру был столяром-краснодеревцем. Еще и сейчас в маленьких сенцах перед его кельей стоит верстак, и полка над ним полна резцов, долот, стамесок, лекал и точных маленьких фуганков, и в часы, свободные от молитвы, он всегда что-то выпиливает, выдалбливает, вырезывает, подгоняет, сколачивает, склеивает, а тридцать шесть тяжелых каменных, украшенных орнаментом тумб, держащих цепи, которыми опоясаны монастырские колодцы и цветники, -тоже труд его прилежных и неутомимых рук.

Провидцем слывет у верующих людей края отец Симеон: многие его советы в делах - и общественных и личных, сложных - сбываются подчас в полной точности.

- Да совсем я не прозорливец, - с мягкой досадой в голосе говорит он. - Великий дар прозрения дает Господь избранникам Его, а тут просто долголетие мое помогает -зашел в дом раньше других, вот и порядки его лучше знаю. Приходят ко мне люди с горестями своими и сомнениями, а взволнованный человек подобен ребенку, он весь на ладони. Случилось с человеком несчастье, вот он и точность душевных очей теряет, впадает либо в уныние и робость, либо в дерзость и ожесточение. А я и мирской круг хорошо знаю, и жизнь прожил долгую, и Сам Господней силой огражден от бед и соблазнов, и как же мне в меру малых сил моих не поддержать брата моего, спутника на земной дороге, когда он притомился раньше, чем я... Улыбка ложится на иссеченное морщинами лицо, из-под густых, сильно выступающих вперед бровей живо вспыхивают светлые глаза. Всяческой малостью, суетой, неведением, слепотою люди омрачают чудо, - поворачивается он к собеседнику. - Дивный дар Господень - человеческая жизнь! Не купишь ее, не заработаешь, - на, человек, прими награду бесценную!.. Радость, радость, великая радость, -неторопливо протягивает он руку к горящим в закатном солнце золотым рипидам перед куполами собора, к вековым липам наверху, ко всему безмятежью, которым дышит этот тихий час уходящего дня».

К счастью, сохранилось множество фотоснимков, запечатлевших отца Симеона в старости. На них -седобородый схимник с добрыми лучистыми глазами, простым русским лицом. Особенно хороши фотографии, запечатлевшие старца на пшеничном поле, с развевающимися по ветру волосами.

Спокойный, ровный, добрый характером, старец не любил, когда ему долго жаловались на жизнь. В таких случаях он говорил: «Хватит жаловаться! Терпи, терпи... Скорби да болезни - для души полезней». А сам от души жалел тех, кто приходил к нему, говорил: «Бедные овечки, вы ведь живете в таком страшном окружении.» Всеми силами избегал похвал. Сильно переживал, когда епископ Псковский и Порховский Иоанн (Разумов, 1898-1990) в 1957 году произнес ему поздравительное слово с похвалами в день Ангела, и очень радовался, когда эту речь не напечатали в «Журнале Московской Патриархии».

Молился отец Симеон в Успенском храме, до которого от дверей его келии было с десяток шагов. Там у него было постоянное место за алтарной дверью. Печеряне называли этот храм «Симеоновым». Иногда братия даже не замечала старца, скромно стоявшего в темном углу. При выходе из храма он всегда давал двадцатикопеечные монетки нищим, подавая пример другим монахам и мирянам.

Жил отец Симеон в той же келии, в которой поселился в 1927-м. Чтобы попасть в нее, нужно было пройти длинным коридором с окошками по правую руку. На стенах этого коридора висели несколько икон и вставленный в рамку под стеклом лист с поучениями святителя Тихона Задонского, переписанный духовным чадом старца и его главным учеником - отцом Серафимом (Розенбергом, 1909-1994). Здесь на скамьях обычно сидели люди, ожидавшие встречи со старцем.

Сама келия, где жил отец Симеон, несмотря на три постоянно действующие печки, продолжала оставаться прохладной. Даже в солнечные дни в ней царил полумрак. Поэтому летом старец принимал людей в деревянном домике, построенном на Святой Горке.

Но не место красило человека, а Человек - место. Патриарх Кирилл так вспоминал посещение отца Симеона в 1952 году:

«В первый раз я увидел старца Симеона, будучи 6-летним младенцем; это было, когда мы вместе с мамой и папой пошли к нему в келью. Прошли узким коридорчиком, где справа от входа располагаются окна, затем вошли в комнату. В комнате было сыро и темно. И, видимо, сам день был не очень солнечным. Там никого не было, нас попросили подождать. Мы стояли у входа и ждали.

И вдруг в эту комнату вошел старец в светлом сером подрясничке с удивительно светлым лицом. Я как сейчас помню его лучистые светлые глаза, источающие, действительно, свет. Вся его внешность источала этот свет. И как-то в комнате сразу стало светло. И что самое главное - радостно.

И вот тогда я понял, что такое святой человек. Святой человек - это не тот, кто хмурит брови и шарахается от других, а тот, кто живет в любви и образ этой любви в виде света Фаворского носит на своем лице и на своей внешности».

А архимандрит Иероним (Тихомиров, 1905-1979) так вспоминал общение со старцем:

«Как только набегут разные помыслы - даже думаешь, что голова слетит долой, или разорвется, или с ума сойдешь, -тогда мчусь к батюшке.

Он спрашивает: “Ну что? Рассказывай”. И сам с улыбкой: “Что - нападали? Ну, говори - кто напал, что они тебе шепчут”. Я ему все и говорю. А батюшка: “Ишь. как им тошно... что хочешь от них уйти, не слушать. Ну хорошо, давай помолимся”.

Он накроет меня епитрахилью и скажет: “Теперь не бойся!” И выхожу я от батюшки веселым и радостным - как будто свет переменился и стал лучше. И это бывало много раз: так сильна была его молитва».

Жительница Пскова Евдокия Вересова вспоминала в 1994 году:

«Учил: молитесь, смиряйтесь. Благословлял часто причащаться. К нему много народа ходило. Он поучал, кого надо. Благословлял: “Молитесь - кто как может - и кайтесь”.

Мне говорил: “Да, это хорошо - святых отцов читать, но лучше всего - читать Евангелие. Книги - это хорошо, но лучше всего, полезнее и назидательнее - Евангелие”». Жительница Печор по имени Антонина оставила воспоминания о том, как в январе 1955 года впервые приехала к отцу Симеону. Увидев ее, старец сказал: «Вот и приехала, слава Богу. Да смотри-ка, все та же: глаза, лоб, нос - да, все та же, совсем не изменилась!» Женщина резко ответила, что он ее с кем-то путает, но старец, не обратив на это внимания, взял ее руку и спросил: «Ну что же, доченька, с чего начнем? Отогревать эту рученьку застывшую или сердце, которое больше заледеневши?» Посетительница не выдержала и расплакалась. Выяснилось, что она совсем недавно собиралась покончить с собой. Уже позже, когда Антонина стала духовной дочерью старца, он сказал ей, что ждал ее два года. Но на ее удивленные расспросы рассердился:

- Никогда больше об этом не говори. Достаточно с тебя того, что ты вынудила меня сказать о том, что я тебя ждал.

Другая посетительница старца оставила воспоминания о том, как тот прозрел болезнь ее мужа: «Батюшка исповедовал нас у себя в келье. На прощание вдруг сказал: “А отец-то ведь у вас больной”. “Нет, не больной, батюшка, - возразили мы. - Он ни на что не жалуется”. “Как же не больной, - продолжал батюшка, - ведь у него грыжа справа в паху. Она бывает и слева, а у него - справа”. И как бы в подтверждение своих слов батюшка рукой слегка показал - где находится грыжа. “Скажите ему, -сказал наставительно старец, - пусть операцию он не делает, а то умрет. Пусть носит бандаж”. <...> Приехав домой, мы рассказали мужу о своей поездке, не забыв, конечно, упомянуть и грыжу, о которой все толковал что-то батюшка. “Ты разве болеешь? - спросила я мужа. - Вот я купила тебе и бандаж, как велел батюшка”. Можно себе представить, каково же было удивление моего мужа, какое впечатление произвели на него последние слова старца, раскрывшего нам глубокую мужскую тайну. Скрывавший от нас свою болезнь, потрясенный прозорливостью батюшки, он сознался нам в своем тайном намерении лечь на операцию, страдая грыжей справа в паху. Так была предотвращена возможная его смерть, предвозвещенная старцем, жившим от нас за десятки сотен километров. Мой муж после этого носил бандаж и благодарил Бога и старца, избавивших его от неминуемой смерти».

Другой женщине, приехавшей к отцу Симеону, он сразу же сказал: «Выйди вон». Так повторилось еще дважды, причем в третий раз он добавил: «У тебя полон рот головешек». Выяснилось, что пришедшая из обиды на соседа подожгла его баню, от чего занялась и сгорела вся деревня.

Архимандрит Нафанаил (Поспелов, 1920-2002) вспоминал о разговоре со старцем в начале 1950-х годов, когда наместником монастыря был архимандрит Пимен (Извеков, 1910-1990). «Какой видный и разумный у нас наместник, - сказал отец Нафанаил, - он, пожалуй, мог бы быть и архиереем». На это старец посмотрел на иконы и кратко ответил: «Он будет не только архиереем, но и Патриархом». Патриархом Московским и всея Руси владыка Пимен был избран в 1970 году, через десять лет после кончины отца Симеона...

Ласково принял старец Симеон впервые приехавшего в Псково-Печерскую обитель весной 1955 года отца Иоанна Крестьянкина (1910-2006), только что освободившегося из лагеря. Он сразу же прозрел его великое будущее и, когда его келейница высказала пожелание навестить отца Иоанна, одобрительно заметил:

- Хорошо, вот к нему-то съезди! Он живой ангел и небесный человек.

Преподнес свое благословение отец Симеон и еще одному в будущем знаменитому старцу - отцу Николаю Гурьянову (1909-2002). В разговоре с ним он трижды произнес название «Талабск», намекая тем самым на то, что местом служения отца Николая будет этот остров. И действительно, с 1958 года отец Николай подвизался на Талабске.

С таким же одобрением оценил старец назначение наместником монастыря архимандрита Алипия (Воронова, 1914-1975). Узнав о его назначении, отец Симеон коротко сказал: «Действуй, тебе ничего не будет». И период наместничества отца Алипия действительно остался «Золотым веком» в истории монастыря. Обитель в это время не раз подвергалась атакам властей, но благодаря мудрости наместника закрыть монастырь так и не удалось, причем сам отец Алипий за свою смелость и принципиальность не пострадал - ему действительно «ничего не было». А старец одобрительно называл его «глазастым, зубастым и когтястым», имея в виду силу духа, строгость и принципиальность наместника.

Духовными детьми старца были многие известные священнослужители. В 1954-1960 годах у отца Симеона исповедовались в будущем знаменитые священники отец Василий Швец (1913-2011), отец Василий Борин (1917— 1994), отец Владимир Залипский (1925-1997), отец Валентин Мордасов (1930-1998)...

„.Общение со старцем было целительно и для души, и для тела. Причем исцелял он и тех, кто приезжал к нему именно как к «врачу», не имея никакого понятия о Православии. Зубная и головная боли, рак, гинекологические болезни, офтальмология.

Зафиксированы десятки случаев выздоровления людей по молитвам старца. Вот рассказ Евдокии Георгиевны Павловой:

«В течение 15 лет я страдала болезнью глаз. Лечилась у многих врачей, долгие годы состояла у них на учете - ничто мне не помогало. Боли были настолько сильны, что приходилось даже ставить грелки на глаза. В 1958 году глаза стали застилаться бельмами.

И вот 11 декабря, по совету одной верующей, я поехала в Печоры к старцу отцу Симеону.

Переступив порог батюшкиной кельи, я залилась горючими слезами и от слез не могла ничего сказать. Батюшка спросил: “О чем ты так горько плачешь?” - и провел своей рукой по моим глазам и по лицу. Я долго не могла сказать ни слова. Наконец проговорила, что у меня 15 лет болят глаза. Батюшка еще раз провел по моим глазам и сказал: “Посмотри, какие у тебя чистые глаза - и совсем не болят!” С этого времени у меня не было и мысли, что я тяжело болела. А ведь врачи мою болезнь считали неизлечимой». Житель Ленинграда по имени Николай Николаевич оставил такие воспоминания о своем исцелении: «15 лет я страдал болями в ногах. Боли были настолько нестерпимые, что и наркоз не помогал. Несколько лет я пролежал в постели. И вот знакомые посоветовали мне поехать в Печоры - якобы к «профессору», так как знали, что просто к священнику я не поехал бы. Когда я приехал и вошел в келью к о. Симеону, то сразу и забыл, что болен: боли тут же прекратились». В конце 1950-х годов был описан случай исцеления отцом Симеоном глухонемого мальчика из Ленинграда.

В послевоенное время у старца появились постоянные помощники. Анна Рогозина приехала в монастырь в 1946 году: «Материальное положение мое было крайне тяжелое. Я стала отчаиваться. Одну надежду имела на Матерь Божию. Пришла в обитель и стала слезно молиться перед образом Успения Божией Матери. Вдруг вижу, выходит батюшка о. Симеон и начинает делать тумбочки. Я подошла к нему на благословение и рассказала о своем горе. Он выслушал меня внимательно и сказал: “Теперь будешь мне помогать”». В письмоводительских делах верным соратником старца был о. Нафанаил (Поспелов).

Многочисленные советы и наставления, данные старцем духовным чадам, были собраны воедино в 1950-х годах неизвестным священником и еще в ХХ веке получили известность как «Ценные наставления старца Симеона». Они позволяют судить об отце Симеоне как о великом практике сердцеведения, мудром наставнике, умножавшем лучшие традиции русского старчества. Кроме того, это бесценное свидетельство позволяет нам как бы слышать живой голос старца, отвечающего на вопросы собеседника:

- Отец Симеон, я замечаю в себе, что часто впадаю в осуждение. Как победить мне сей злой порок - хотя мне и приходилось читать предсказание преподобного Нила Афонского, что люди ХХ века очень будут осуждать других?

- Добрый человек всех людей видит добрыми, а злой и лукавый - не только криво, но и прямо ходящих -подозревает, укоряет, осуждает и злословит. Осуждаем же мы наших ближних оттого, что не стараемся познать самих себя. Кто занят познанием самого себя, своими недостатками, грехами, страстями, тому некогда замечать за другими. Помня собственные грехи, о чужих мы никогда не подумаем. Безумно оставить своего мертвеца - свою душу - и идти плакать над мертвецом ближнего.

...В самом начале i960 года состояние 90-летнего отца Симеона начало ухудшаться. Он ежедневно приобщался Святых Таин. За несколько дней до кончины он несколько раз сподобился видения Божией Матери.

За три дня до смерти старец обратился к часам, которые стояли у него в келии:

- Благодарю вас, часики, что вы верно мне служили во всю мою жизнь и я никогда не проспал - ни к службе Божией, ни на послушание.

Затем трогательно обратился к Господу и Богородице:

- Вы во всем мне помогали, Вы всегда были со мной. Я любил Вас и святую Вашу обитель. А теперь я перехожу в неведомый мир. Как Вы меня примете? Как Вы меня примете?..

И разрыдался.

На вопрос духовных чад, на кого он их оставляет, старец ответил «На Матерь Божию» и завещал всем прощать обиды друг другу, так как ненависть хотя бы к одному человеку ведет к смертному греху. Давал наставления и братии. Наместнику - «Молитесь, трудитесь и пребывайте в послушании». Отцу Серафиму (Розенбергу) -«Общительнее надо быть, нельзя в нашем монастыре иначе... Хотя затворничество твое отчасти и хорошо. Такой у тебя характер».

День своей смерти батюшка знал заранее - 15 января i960 года. Но наместник монастыря, архимандрит Алипий, обратил внимание на то, что тогда похороны придутся на праздник Крещения Господня. В ответ старец смиренно отозвался:

- Хорошо. Ты - наместник, а я послушник. Пусть будет по-твоему.

И... отложил день своего успения.

Настало 18 января. В 5 часов утра к старцу пришли первые паломники. Он сидел в кресле - так ему было легче дышать. Время от времени отец Симеон говорил: «Смерть подходит все ближе и ближе к груди.» В 10 часов утра он при помощи келейниц перебрался на кровать, лицом к аналою, подложив левую руку под щеку. В это время в дверь вошли еще две паломницы. Старец положил руку на голову сначала одной, потом другой, глубоко вздохнул и затих.

В четверг, 21 января 1960 года при огромном стечении народа состоялось отпевание. В нем участвовали сорок священнослужителей, а возглавлял службу наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий. В надгробном слове он сказал:

- Да будет примером сей старец для всех нас -современников двадцатого века, - как он трудился на ниве Христовой! Он был духовником братии и мирян; ему приходилось принимать мирян и в келье, и в коридоре, и в кухне, никому он не отказывал, так как Господь открывал ему сердца верующих.

Духовный сын старца отец Серафим (Розенберг) записал в своем дневнике: «Сколько народу на погребении, сколько священнослужителей! Батюшка сподобил меня причастить 150 человек его духовных чад перед отпеванием и прочитать разрешительную молитву ему. Свечи и свечи, пение хора, слезы горя и радости».

После завершения службы гроб с мощами иеросхимонаха Симеона (Желнина) под пение «Святый Боже...» и колокольный звон был перенесен в Богом зданные пещеры. Там он находился на протяжении сорока трех лет.

1 апреля 2003 года состоялось прославление иеросхимонаха Симеона (Желнина) в лике ПсковоПечерских преподобных. Рака с его святыми мощами ныне находится в Сретенском храме Псково-Печерского монастыря (на месте, где в 1960-2003 годах покоился гроб старца, три года спустя упокоился о. Иоанн (Крестьянкин)). 10 июля 2012 года на родине святого, в деревне Яковлевское, был освящен поклонный крест в память о нем. А через год, 16 июля 2013-го, решением Священного Синода Русской Православной Церкви был утвержден текст службы преподобному Симеону Псково-Печерскому.

С 2005 года открыта для посетителей келия преподобного, где все сохраняется, как при жизни отца Симеона. Там можно видеть его монашеский куколь, тапочки, многочисленные иконы, постель, на которой он скончался. Часы, к которым обратился старец незадолго до смерти, исправно идут до сих пор. Создается полное впечатление, что преподобный Симеон отлучился ненадолго и вот-вот вернется. А гостей монастыря по-прежнему встречает шумом листвы высокий дуб, растущий у Михайловского собора. Его весной 1947 года посадил простой псковский крестьянин, ставший святым.

Наставления преподобного Симеона Псково-Печерского

Соблюдай разнообразие в труде: если засидишься над книгой - утомишь себя нравственно, отяжелеет ум, интерес пропадет надолго. Трудись разносторонне -чтение, рубить, шить, думать.

Все, что имеешь здесь, на земле, - дано тебе от Бога, и все со смертью твоей - отымется. Если хвалят тебя -скажи себе: хвалят меня не за мое, но за чужое.

Болит тело? Даруй, Господи, претерпеть это на пользу душе: осел это твой болит, нудь его, погоняй, чтоб не вредил душе и себе.

Сердце твое бывает жестко, зло, убийственно; погляди на лицо злого человека - оно отвратительно, а у тебя не часто ли таково лицо души, и не отвратительно ли оно Богу, и Ангелам, и святым Его (и прочие твои страсти: гордость, блуд, лень, зависть, жадность, чревоугодие, сребролюбие и прочее) - размысли.

Плотская жизнь - плыть по течению и любоваться по сторонам; духовная же жизнь - против течения: труд беспрерывный, иначе отнесет куда.

Родина преподобного старца Серафима - деревня Воронок - находится сейчас в Рыльском районе Курской области, в 32 километрах от Рыльска и в ста сорока семи - от Курска. Деревня сильно вытянута в длину - почти на три километра. Красивые, чуть всхолмленные места, обилие зелени, извилистая речка Обеста... С недавних пор можно считать деревню пограничной - совсем недалеко от нее начинается Украина. А в 1885 году, во время рождения будущего святого, это была Курская губерния Российской империи, да и в советское время, когда РСФСР и УССР были отдельными республиками, межа с Украиной была, конечно, условной.

Семья Романцовых была крестьянской. Романцовы -изначально местная, коренная фамилия: на памятнике землякам, павшим во время Великой Отечественной войны, значится Н. Р. Романцов. Отца будущего преподобного звали Романом, а мальчику, рожденному 28 июня 1885-го, дали имя Иван. По крайнему смирению о себе он рассказывал мало, а потому и о ранних его годах известно лишь то, что в 1897-м он окончил церковноприходскую школу, в августе 1910 года осиротел и был принят послушником в Глинскую пустынь Курской епархии - ближайший к его родной деревне монастырь.

Глинская общежительная пустынь была основана в XVI веке на месте явления чудотворной иконы Рождества Пресвятой Богородицы - в Глинском ухожье, то есть лесном урочище, где пчеловоды выдалбливали деревья для того, чтобы в них заселились дикие пчелы. Местность, где помещалась пустынь, очень красивая и запоминающаяся: с трех сторон лес, с четвертой - речка Обеста, а дальше заливные луга и снова лес. Обитель высилась на покатом правом берегу Обесты. Храмы и монастырские постройки живописно смотрелись на фоне зеленой лесной стены. «Местность далека от мрачности и даже от истинных подвижников отгоняет уныние», - отмечал игумен Филарет (Данилевский), один из столпов Глинской пустыни.

В пяти верстах от пустыни проходила большая КиевоМосковская дорога. Паломники, прибывавшие в пустынь, покупали билеты до железнодорожной станции Заруцкое или Крупец, выходили на платформе Глинская Пустынь и брали монастырских лошадей до обители (если их не было, выручали жители ближайшей деревни Екатериновки). Но 25-летний Иван Романцов, конечно же, явился в обитель пешком. Миновав на границе Курской и Черниговской губерний часовню, где в 1825 году игумен Филарет с братией встречал императрицу Елизавету Алексеевну, он три версты шел густым сосновым лесом. Наконец из-за стены зелени показался золотой крест, а там и завиднелись белые каменные стены обители. Миновав гостинные корпуса и странноприимницу, путник приблизился к Святым вратам, над которыми высился воздвигнутый в 1826-1830 годах каменный храм Иверской иконы Божией Матери с афонской Иверской иконой. На вратах можно было видеть несколько надписей: «Церковь сия сооружена во всегдашнее воспоминание чудес Божией Матери и во обновление и утверждение обители сей с 1817 г.», «Благословен грядый во имя Господне», «Грядущего ко мне не изжену вон»... Справа от Святых врат - книжная лавка, слева - просфорня. Но главное, на что сразу же падал взгляд путника - пятиглавый соборный храм Рождества Пресвятой Богородицы, первый каменный храм пустыни. Его постройка началась в 1770 году и завершилась в 1781 году, в 1820 и 1852-1864 годах он был перестроен и расширен; правый престол освящен во имя Воронежских святителей Митрофана и Тихона, левый - во имя митрополита Московского Алексия и мученицы Александры. Главной святыней собора была чудотворная икона Рождества Пресвятой Богородицы «Пустынно-Глинская», чудесным образом явленная в лесу, на сосне. Икона была украшена позолоченной серебряной ризой с хрусталем и 140 жемчужинами. Она находилась над Царскими вратами главного храма, а ниже - множество серебряных «привесов», оставленных теми, кто получил исцеления от чудотворного образа. Уже к началу ХХ века насчитывалось около сотни чудес, связанных с этой иконой. Главными считались ее троекратное возвращение на место явления из города Севска (после этого и начали строить каменный храм) и прекращение холерной эпидемии в Глухове в 1848 году, в честь чего двенадцать лет спустя был установлен специальный крестный ход. Другими святынями храма были точная копия Иверской иконы Божией Матери, древнего письма икона святителя Николая Чудотворца, кипарисовый ковчег с частицами Креста Господня, ризы Господней и Божией Матери. У солеи правого придела собора, напротив северных врат иконостаса, паломник благоговейно склонил колени перед гробницей Глинского игумена Филарета, чье имя уже не раз встречалось на страницах этой книги.

Через Филарета (Данилевского, 1773-1841) Глинская пустынь восприняла традиции Афонского старчества и великого реформатора русского монашества преподобного Паисия (Величковского). Учеником старца Паисия был уроженец города Глухова архимандрит Феодосий (Маслов, 1720-1802), который после пребывания в Нямецком монастыре был поставлен во главе Тисманской пустыни. С трудом избежав смерти от рук турок, отец Феодосий сумел скрыться и бежать в Россию, где в 1779-м был назначен настоятелем Молченской Софрониевой пустыни. А в 1802 году 25-летний Фома Данилевский - в недавнем прошлом казак, с трудом вылечившийся от тяжелой болезни и после этого певший на клиросе в КиевоПечерской лавре, - увидел удивительный сон: ему явился отец Феодосий и попросил явиться в Софрониеву пустынь... Так молодой человек и поступил, приняв от архимандрита Феодосия монашеский постриг с именем Филарет. И именно «духовному внуку» Паисия (Величковского) Филарету было суждено в свое время поднять Глинскую пустынь из духовных руин.

Несмотря на то, что Глинская существовала с XVI столетия, в 1689-1764 годах она была приписана к Молченскому Путвильскому монастырю Рождества Пресвятой Богородицы. Но вплоть до начала XIX столетия пустынь находилась в упадке - после того как в 1789-м монастырь лишили всех владений, там оставалось всего десять монахов, проживавших в ветхих запущенных келиях; братия не отличалась смирением, и даже пребывание в монастыре великого старца Василия (Кишкина) не вносило в его жизнь перемен к лучшему. Все изменилось с приходом 11 мая 1817 года отца Филарета. Именно он фактически и создал Глинскую пустынь в том виде, в котором она просуществовала более ста лет. В монастыре появились Иверская каменная церковь (1826-1831), две деревянные часовни с келиями, каменный трапезный корпус, четыре братских корпуса, два каменных дома, 19 жилых деревянных домов (в том числе и находящиеся вне обители), квасовни, мельница, крупорушка, сукновальня, кирпичный завод, амбары, навесы, ледники и прочие хозяйственные постройки. С 1821-го действовал строгий

Афонский устав, состоявший из тридцати шести глав (он был заимствован пятнадцатью другими русскими обителями; игумен Филарет собственноручно переписал этот устав и переплел в кожу)... Уже после смерти Филарета были возведены каменные храмы Успения Пресвятой Богородицы (1843-1849), скитский храм Святых Иоакима и Анны (1849, на месте явления чудотворной иконы), деревянный храм Нерукотворного Спаса (1892, в трех верстах от обители) да еще пять домовых храмов. Но главное, чем прирос монастырь, был не здания, а люди. Иеросхимонах Макарий (Шаров, 1801-1864), схиархимандрит Илиодор (Голованицкий, 1795-1879), схииеромонах Анатолий (Скубырин, 1783-1860), монах Мартирий (Кириченко, 1800-1865), схимонах Евфимий (Любимченко, 1795-1866), схимонах Лука (Швец, около 1838-1898), схимонах Архипп (Шестаков, около 18251896). Благодаря их духовным подвигам Глинская пустынь в короткий срок приобрела в России огромную известность. В 1861 году епископ Курский и Белгородский Сергий (Ляпидевский, 1820-1898) докладывал в Синод: «Из мужских обителей - лучшая Глинская, где и чин богослужения благолепнее, и более находится старцев, разумеющих силу и сладость жизни духовной».

Отдельно стоит подчеркнуть неразрывную духовную связь «южной» ветви русского старчества - Глинской - с «центральной» ветвью, Оптинской. Обе они проистекали из единого источника - Афонского, а затем неоднократно обогащались взаимно. В 1816-м в Глинской пустыни побывали великие оптинцы, братья Моисей и Антоний (Путиловы), а в 1834-м в Оптиной пустыни гостил Глинский старец Илиодор (Голованицкий), которого тепло приняли старцы Лев и Моисей. В письме послушнице Севского женского монастыря В. Тимковской отец Илиодор отмечал: «Ты никогда не будешь раскаиваться в том, что избрала в старцы себе Оптинского Макария, который при содействии благодати Божией пользует многих <...> Ты поручила себя опытному и святому старцу, из назиданий которого ты можешь почерпнуть душевную пользу, как из обильного источника чистую воду. Будь же покорна ему во всем и старайся принимать слова его с доверчивостью дитяти». В свою очередь, высоко ценил Глинских подвижников Амвросий Оптинский - он не раз упоминал в своих наставлениях Глинских старцев и благословлял своих духовных чад посетить пустынь. Наконец, в 1861 году настоятелем Глинской пустыни был назначен Оптинский иеромонах Ювеналий (Половцов).

В начале ХХ века Глинская пустынь вступила в период полного расцвета. В 1903 году в ней подвизался 481 насельник, в 1910 году - 507. Большинство братии были крестьянского происхождения. Особенно много сделал для процветания обители ее настоятель схиархимандрит Иоанникий (Гомолко, 1842-1912) - при нем в пустыни открылся Дом трудолюбия для обучения грамоте и ремеслам мальчиков-сирот, был построен Дальний скит, началась издательская деятельность... Избранный в ноябре 1912 года новым настоятелем игумен Нектарий (Нуждин, 1863 - около 1943) продолжил деятельность предшественника. При нем в обители подвизались духовник и начальник Дальнего скита иеромонах Феоктист (Бородин, 1831 - около 1911), подвижник Дальнего скита иеромонах Софроний (Юденков, 1843 - около 1911), монах Герасим (Рунский, 1844 - после 1918), иеромонах Иулиан (Гагарин, 1853 - около 1911). Всех этих подвижников застал пришедший в монастырь курский крестьянин Иван Романцов. Кстати, курян среди насельников обители было особенно много. Земляками Ивана были такие Глинские святые, как преподобные Василий (Кишкин), Мартирий (Кириченко), Досифей (Колченков), Иннокентий (Степанов), Архипп (Шестаков), Серафим (Амелин).

Первым послушанием для новичка стал труд на кухне. А она работала далеко не только для братии, ведь пустынь славилась своей благотворительностью. Только в 1914 году в монастыре было отпущено 60 тысяч бесплатных обедов. В военные годы это число резко увеличилось: 1915 год - 100 тысяч обедов, в 1916-м - миллион!.. Получается, что в мирное время монастырская кухня готовила в среднем 164 благотворительные порции в день, а в военное - около трех тысяч порций. И это не считая того, что многим людям еда в виде хлеба, рыбы, крупы, масла и овощей просто раздавалась. Можно себе представить нагрузку, которая легла на плечи молодого повара Ивана Романцова...

Занимался он тем, что пек хлеб. Архиепископ Ярославский и Ростовский Михей (Хархаров, 1921-2005), в 19551956 годах состоявший в Глинской братии, записал рассказ отца Серафима о том, как происходил этот процесс: «В большой чан засыпали сразу 5 пудов муки, вливали нужное количество воды, и 9 человек начинали месить тесто. Месили веслами. Старший ставил свое весло в центр, остальные расставляли по кругу. Старший читал по четкам сорок раз Иисусову молитву, во время которой 40 раз тесто мешали веслами в одном направлении, потом 40 раз - в другом направлении. Перемешанную массу все вместе 40 раз поднимали и опускали, чтобы тесто уплотнилось. В нужный момент добавляли закваску, давали подняться тесту и пекли в больших формах хлеб. Он получался очень вкусным, ароматным». Традиция давать каждому паломнику на дорогу по большому куску хлеба сохранялась в Глинской пустыни всегда, даже в самые голодные годы.

Побывал Иван Романцов и на других послушаниях - был помощником келаря, келейником монастырского историографа игумена Иасона, работал на мельнице и в прачечной. Из ранних дней пребывания послушника в стенах монастыря сохранилась еще одна история. Ивана, как и прочих новоначальных, вручили попечению старца (какого именно - неизвестно; до 1889 года монахи могли ходить на откровение помыслов к любому старцу, но потом за каждым был закреплен свой). Но после общения с ним послушник понял, что полностью раскрыть душу не удается. А тут другой юноша посоветовал обратиться к другому старцу, и тот настолько понравился Ивану, что он захотел перейти к нему. Шел к «своему» старцу и глубоко переживал, что обидит его. Но тот отреагировал просто и мудро: «Ну, ступай, если не лежит душа, я ведь желаю тебе только добра». Так вопрос разрешился, словно его и не было.

„.Настал страшный для России 1914 год. Великая война, обрушившаяся на страну, коснулась и мирной Глинской обители. На ее территории заработали лазарет, санаторий для отдыха излечившихся воинов, приют для детей погибших солдат; монастырь помогал фронту и денежными средствами, и лекарствами, не говоря уже о помощи духовной. Приют на территории обители нашли 60 тысяч беженцев, которых кормили, одевали, снабжали деньгами для дальнейшей дороги... А 28-летний послушник Иван Романцов отправился на театр военных действий в качестве рядового. Кроме него, надели солдатскую шинель еще 74 глинских послушника. Их фронтовые судьбы сложились по-разному. Так, будущий старец Андроник (Лукаш) в первом же бою попал в плен и три года провел в Австро-Венгрии, будущий старец Зиновий (Мажуга) был контужен и тяжело заболел. Не миновала вражеская пуля и Ивана Романцова - в 1916-м он был ранен, но, к счастью, неопасно и после излечения вернулся в родную обитель.

В передаче архиепископа Михея (Хархарова) сохранился рассказ о том, как Иван Романцов находился в лазарете: «В госпитале среди раненых был один гипнотизер, который мог загипнотизировать всех почти других больных, а его никак не мог, потому что он всегда в это время творил Иисусову молитву. И сколько ни пытался усыпить гипнозом его, ничего не получалось. Батюшка тогда опытно познал силу Иисусовой молитвы и что гипноз - это не просто опыт со скрытыми силами в человеке, а дело бесовское».

Период революции и Гражданской войны стал для Глинской пустыни тяжелым испытанием, ведь территория, на которой она оказалась, неоднократно переходила из рук в руки и сильно пострадала во время боевых действий. В декабре 1917-го там была установлена советская власть, весной - осенью 1918-го местность попала под германскую оккупацию (а формально вошла в «Украинскую Державу» гетмана Скоропадского). Потом была «белая» власть, а с конца 1919-го - снова красная... Соответственно менялись и жизненные реалии. Так, если в 1917-м Глинской пустыни принадлежало 1346 десятин земли, то к началу 1919-го -всего 627, причем 480 из них были заняты лесами, а прочие - оврагами и землей под постройками. Но все-таки молитвенная жизнь в монастыре не прекращалась ни на минуту. Действовали Дом трудолюбия, больница, продолжались строительные работы; невзирая на военные опасности, приезжали паломники (в год - около шестидесяти тысяч человек). В 1918-м в монастыре было 49 иеромонахов, 33 иеродиакона, 117 монахов и 140 послушников, причем в сравнении с предыдущими годами сократилось лишь число последних (это было связано с тем, что многие послушники были призваны в армию и еще не успели вернуться). Совершались и новые постриги: так, в 1918-м было пострижено 15 человек, в 1920-м - 19.

В числе новопостриженных был и 34-летний послушник, вчерашний солдат русской армии Иван Романович Романцов. В 1919 году настоятель монастыря архимандрит Нектарий постриг его в мантию с именем Ювеналий. А вскоре состоялась иеродиаконская хиротония, которую провел епископ Рыльский Павлин (Крошечкин, 1879-1937), в будущем священномученик. В послужном списке отмечено, что хиротония прошла в 1920 году, однако в то время владыка Павлин еще не занимал Рыльскую кафедру - на нее он был назначен лишь в мае 1921-го.

Наставником отца Ювеналия стал опытный игумен Аристоклий (Ветер, 1870-1946), который на момент прихода Ивана Романцова в обитель был ризничим, а в 1913-1917 годах - настоятелем Омского Покровского монастыря. Чрезвычайно опытный в духовной брани, он строго следил за тем, чтобы иноки не имели никаких пристрастий, даже к чрезмерно строгим подвигам.

Продолжалось в монастыре и старчествование. За духовным наставлением братия и паломники шли к настоятелю обители отцу Нектарию (Нуждину), духовнику иеросхимонаху Иоанну (Макарову), иеромонаху Николаю (Калиному), монаху Герасиму (Рунскому). А на рубеже 1910—1920-х годов в Глинской начала образовываться плеяда будущих старцев, тех, кто станет оплотом обители в ХХ веке, - отец Серафим (Амелин), отец Ювеналий (Романцов), отец Андроник (Лукаш), отец Зиновий (Мажуга)... Все они тогда были относительно молоды -от 26 до 37 лет, только отцу Серафиму было 48. Но и братия, и паломники чувствовали их особенность.

С каждым годом атмосфера вокруг обители сгущалась. В мае 1922-го из нее были изъяты «церковные ценности» (всего 211 предметов), а 29 августа того же года начался процесс ликвидации монастыря, растянувшийся на месяц. На тот момент в пустыни насчитывалось девять корпусов, больница с аптекой, библиотека, трапезная, прачечная, книжная лавка, кузница, водокачка и мастерские (сапожная, столярная, портняжная, свечная, переплетная, кровельная, кожевенная, колесная, бондарная, слесарная, жестяная, плотницкая), свечной завод, крупо-просорушка, 13 сараев, 5 амбаров, коровницкий двор и конюшня.

В Дальнем скиту, кроме храмов, было 8 корпусов, кухня и колокольня. Отец Ювеналий в последние годы перед закрытием монастыря трудился на мельнице, которая с 1921-го уже не принадлежала обители, - монахи работали там как «вольнонаемные» специалисты.

Сразу же после упразднения монастыря в его строения вселился «детский городок имени Ленина», началось постепенное разграбление имущества. Сразу же взорвали колокольню, а все храмы были разрушены на протяжении пяти лет, до 1927-го.

Среди тех, кто со слезами на глазах покидал в сентябре 1922-го родной монастырь, был и иеродиакон Ювеналий (Романцов). Куда дальше?.. Вариантов было немного. Бывшие Глинские монахи либо селились в окрестностях монастыря в семьях верующих, либо отправлялись в другие, пока еще незакрытые обители. На этом втором варианте и остановился отец Ювеналий. Вдвоем с другом, монахом Зиновием (Мажугой), они отправились в дальний и трудный путь - в Абхазию, в Свято-Успенский Драндский монастырь...

Древняя Драндская обитель располагалась в очень живописном месте - на окраине села Дранды, недалеко от Сухума. С холма, на котором возвышались монастырские здания, открывался чудесный вид на долину реки Кодор. Но монашеское делание здесь было всегда нелегким. После того как Абхазия попала под власть турок, православные жители стали терпеть большие лишения, и в 1637 году Драндский монастырь был разорен. Только в 1886 году был полностью восстановлен его главный храм в честь Успения Божией Матери.

В Драндах отец Ювеналий провел шесть лет. Но гонения на православие начались и в Советской Абхазии. В 1924-м был закрыт Ново-Афонский монастырь, многие насельники которого перешли в Дранды. Маленькая обитель держалась лишь за счет того, что там была создана сельскохозяйственная артель. В 1926-м епископ Могилёвский Никон (Дегтяренко, 1884-1937), только что вышедший из московской тюрьмы и высланный в Батум, совершил постриг иеродиакона Ювеналия в великую схиму с именем Серафим и рукоположил его во иеромонаха. Одновременно во иеромонаха был рукоположен и Зиновий (Мажуга).

Конец монастыря настал в 1928-м, причем при трагических обстоятельствах - настоятель был убит, а монастырская казна разграблена. В храмах разместили склад оружия, затем - сельхозтехники. Предстояло снова решать, что делать дальше.

В этот тяжелый момент на помощь отцам пришла верующая семья из греческого села Георгиевское. Отец Серафим поселился в маленькой хижине-келии, разделенной перегородкой надвое. Кто именно был его соседом - не вполне ясно. С одной стороны, отец протоиерей Владимир Правдолюбов, близко знавший старца в 1960-х, утверждал, что в Кавказских горах отец

Серафим делил хижину с иеросхимонахом Макарием (Ерёменко, 1859-1963), которого глубоко почитал. Но сам отец Серафим под старость вспоминал, что монашеское имя его кавказского соседа было Николай, он был старше его по возрасту, и тоже из Глинской братии, - иеромонах, начальник мельницы, на которой трудился отец Серафим перед закрытием монастыря. Видимо, имеется в виду уже упоминавшийся выше иеромонах Николай (Калиный, 1861—?), уроженец Старооскольского уезда Курской губернии, который был насельником пустыни с 1885 года, в 1906-1913 годах служил в Саратове, а затем вернулся в Глинскую и с 1913 года заведовал мельницами. Вряд ли сам старец мог спутать отца Николая с отцом Макарием, с которым неоднократно общался впоследствии вплоть до его смерти.

Так или иначе, хижина, где обрели приют отшельники, размещалась в горах, в уединенном месте, и подобраться к ней было очень сложно - нужно было долго идти по еле заметной тропке, петлявшей над пропастью. Жили тихо, молитвенно. Вскопали огород, посадили там кукурузу. Зарабатывали тем, что делали из самшита ложки и продавали их греческим и армянским крестьянам. Пока один работал, другой вслух читал Иисусову молитву. Если отвлекся, умолк - другой тут же подхватывал. Обед готовили по очереди, при этом не обсуждая, что именно будет из блюд, хорошо ли оно получилось: поели - и слава Богу, снова за работу... Так, в молитве и труде, текли дни. Чуть позже отец Серафим перебрался дальше от Сухума, в пустыньку на Сухой речке, примерно в двухстах километрах от города. Под руководством иеромонаха Савватия там подвизалось около тридцати монахов, своими усилиями построивших храм. Жили в келиях, построенных из стволов каштанов. Питались тем, что толкли в ступе сухари и, заливая их кипятком, ели этот «суп», варили кукурузу и картошку, собирали каштаны, ягоды. Зимой пили отвар из шиповника и брусники. Приходилось и отгонять от келий непрошеных гостей - медведей или горных барсов.

Традиции пустынножительства были глубоко укоренены в местном быту. Кавказские горы помнили апостола Симона Кананита, святителя Иоанна Златоуста, мученика Василиска Команского... В 1920-х непроходимые горные леса Абхазии стали спасением для тех, кто мечтал о монашеском подвиге: здесь можно было надежно скрыться от любопытных глаз. Самое большое поселение -Монашеские Поляны - возникло в долине реки Шахе: там в разное время подвизалось до трехсот человек.

Естественно, такое положение дел не могло не вызывать раздражения у местных властей, и в начале 1930-х против горных скитов было проведено несколько настоящих карательных экспедиций, в ходе которых их разгромили (хотя полностью кавказское пустынничество не умерло -его традиции продолжаются и сейчас.). Но отец Серафим и отец Николай покинули Кавказ еще до этих событий. По воспоминаниям архиепископа Михея (Хархарова), «случилось так, что оба они заболели тропической малярией. Болели они ею и раньше, но вот такой сильный был приступ болезни с высокой температурой, что оба они лежали беспомощными. Случайно зашли к ним другие отцы и застали их в таком тяжелом состоянии. Эта болезнь не поддается просто лечению, требуется переменить климат, и отцы стали уговаривать их уходить из этого места, иначе они погибнут здесь».

Так для монахов-отшельников снова начались дни скитаний. О. Зиновий (Мажуга) решил остаться в окрестностях Сухуми - в греческих селах рядом с городом его все любили и не дали бы пропасть с голоду. А отец Серафим с отцом Николаем отправились в далекий путь - в Казахстан. В то время он был еще не отдельной союзной республикой, а автономией в составе Советской России и назывался Казахской АССР.

Почему именно туда?.. Можно предположить, что в Казахстан отца Серафима пригласили монахи упраздненного Свято-Троицкого Иссык-Кульского монастыря. В 1916 году монастырь подвергся нападению местных жителей, семеро из братии после жестоких пыток приняли мученическую кончину. После этого монастырь не восстанавливался и три года спустя был ликвидирован. Среди его братии были постриженники Глинской пустыни, продолжавшие подвизаться в казахских горах.

По приезде в Среднюю Азию отцы расстались - отец Николай уехал в Ташкент, а отец Серафим устроился работать сторожем на пасеке в окрестностях Алма-Аты. Увы, продолжалось это недолго - уже в 1930 году по чьему-то доносу он был арестован за проживание без документов, осужден на четыре года лагерей и отправлен на строительство Беломорканала. Известно, что перед отправкой на этап на распределительном пункте в Ростове-на-Дону он смог повидаться со старыми друзьями - отцом Зиновием (Мажугой) и отцом Андроником (Лукашем); первый в то время служил в ростовском храме Святой Софии, а второй тоже был арестован и направлялся в Сиблаг (позже его тоже перевели на Беломорканал; встретились ли там друзья - неизвестно).

Работы на канале начались в конце 1931 года и были закончены в июне 1933-го. В каком именно качестве участвовал в его строительстве отец Серафим, неизвестно. Но можно предположить, что он, в то время еще не достигший пятидесятилетнего возраста, привычный к физическому труду, был задействован на так называемых общих работах. А они были непосильно тяжкими. Основные орудия труда - кайло, лопата и деревянная тачка. Начало работы - в половине шестого, рабочий день - десять часов. Жили заключенные в лучшем случае в дощатых бараках, а то и в палатках, многие ночевали прямо на снегу. Норма питания на день - полкило хлеба и баланда из морских водорослей. Неудивительно, что смертность среди «з/к» (сокращение от «заключенный каналоармеец» появилось именно тогда) превышала все мыслимые нормы - только по официальным данным на канале погибло больше 12 тысяч человек... Но, к счастью, крепкая порода курского крестьянина сдюжила, вытянула. И, конечно же, помогли вера, неустанная молитва, которую творил отец Серафим даже в самые непосильные минуты.

После освобождения вчерашний «каналоармеец» вернулся в Среднюю Азию. Так тогда поступали многие - там было легче спрятаться, затеряться от пристального ока властей. Но, видимо, памятуя о неудачном опыте Казахстана, на этот раз отец Серафим отправился в Ташкент, где, видимо, надеялся найти отца Николая. К счастью, там его познакомили с верующей семьей Козулиных - сами раскулаченные, они самоотверженно помогали ссыльным священникам и монахам... Н. Г. Козулина-Тремсина вспоминала: «В конце 20-х годов наша семья: мать, отец, четыре брата и я жили в Киргизии близ Токтогульского водохранилища в поселке Алексеевка. В 1929 году нас раскулачили, отца посадили в тюрьму города Ош, где от заключенных духовного звания он узнал, что недалеко от Джалал-Абада есть орехосовхоз, который называется Кызыл-Ункур, и в горах, недалеко от этого совхоза живут старцы-подвижники. И когда отца отпустили на свободу, то дали ему предписание - вывести семью на добровольную ссылку, куда он сам захочет, только подальше от Токтогула. И папа прямо из тюрьмы пошел в Кызыл-Ункур искать старцев, и нашел их. Нашел он сначала на одной горе в орешниках иеромонаха Досифея, который подвизался прежде на Афоне, вел очень строгую подвижническую жизнь. В 1914 году он на время приехал в Россию со святой горы Афон. Из-за начавшейся войны границу закрыли, и он остался в России.

Возле него жили четыре монахини: Досифея, Дорофея, Клавдия и Мария. Пасека у них стояла маленькая и избушка полувырытая. Через гору от него жили Калистрат Иванович и Мария Андреевна Гриневы из Алма-Аты, рабы Божии с двумя девочками, и возле них в то время жили отец Пахомий и матушка Магдалина алма-атинская, а на другой горке - иеромонах Макарий (Ермоленко), который был очень стареньким. Отец познакомился с ними, и старцы благословили забрать семью и привезти сюда. Папа привез сначала старшего брата, они вырыли землянку,

вроде сакли с окошечком на полу, покрыли крышу сеном, и тогда уже привез нас. И вот, мы начали там жить и молиться».

(Отдельно обратим внимание на упомянутого в вышецитированном отрывке старца Макария. Мемуаристка неточно называет его фамилию - на самом деле не Ермоленко, а Ерёменко. Это тот самый старец, которого отец Серафим глубоко почитал и считал своим наставником. Значит, их знакомство состоялось не на Кавказе, а в Киргизии, в 1930-х годах.)

Продолжим цитировать воспоминания Н. Г. Козулиной-Тремсиной: «Я к Тремсиным приехала в 1935-ом году, в сентябре. В октябре они прятали одного иеромонаха из Глинской пустыни, отца Николая. Он по Ташкенту незаметно ходил, в плаще, в шляпе прятал голову. Придет, переночует, помолится с нами вместе и опять уйдет -только ночь в доме и проводил... Я с ним познакомилась, рассказала о своей семье, мы уже все в горах жили, молились сами, и церкви не было, и батюшки не было - вот так жили. Буквально через месяц о. Николай привел к нам в дом иеромонаха Серафима (Романцова). Отец Николай, он прятался, не был арестован, а отец Серафим много скитался по лагерям, какой-то канал рыл, изможденный, больной вернулся. И вот сидим за столом и думаем, куда же его деть, куда спрятать его. Будущая моя свекровь говорит: “Наденька, а что если к вам в горы его послать?” Я так обрадовалась! Говорю: “Да, там его можно спрятать”. Написала я письмо родителям, в сумочку, батюшке на дорожку - хлеба. Больше ничего у него не было, и сумочка легонькая была, так он и поехал».

Ехать предстояло далеко - в поселок Токтогул, что находился уже не в Узбекистане, а на территории Киргизской АССР (в то время это была автономия в составе Советской России). До нового шахтерского города Таш-Кумыр шла железная дорога, дальше предстояло добираться на попутном грузовике. В Токтогуле отец Серафим отдал рекомендательное письмо надежным людям, и буквально через день Григорий Козулин увез недавнего заключенного в отдаленный горный поселок Берейнок (сейчас это территория природного парка «Алатай»). Места были очень красивые и по-настоящему дикие - туда наведывались разве что пасечники. В горах можно было запросто встретить волков, медведей и илбирсов - так местные называли снежных барсов.

Первую зиму, 1935/36 года, отец Серафим прожил дома у Козулиных, а летом 1936-го ему сделали рядом со скотным двором отдельную каморку из веток и глины. Вся обстановка состояла из печи, лежанки и столика. Приходили к нему в эту хибарку по ночам: исповедовались, причащались, выслушивали душеполезные советы... Отправлял отец Серафим и службы, которые совершались в глубокой тайне. Один из старейших священников Ташкентской епархии, отец Димитрий Козулин (19352016), во время войны бывший ребенком, вспоминал, что старец Серафим «облачение прятал, тайно служил в поселке. От детей скрывали, отсылали орехи собирать, чтобы не проговорились. Говорили: “Дедушка приедет”, а что служить - не говорили. Когда приезжал в Ташкент -зимой он всегда приезжал - кто-то ему, не знаю, может быть тот же самый отец Николай, дал антиминс и ризу, и чашу, и всё - всю церковь. Он научил тетю печь просфоры. Она была бездетная, свободная, хорошо просфоры пекла. И мы служили Литургию. А петь все умели.»

Когда летом к Козулиным начали часто приходить покупатели за мёдом и отцу Серафиму стало трудно часами скрываться в каморке на жаре, кто-то подал идею выстроить еще одну хибарку - летнюю. Так и поступили. На склоне, под сенью нескольких валунов, соорудили небольшую деревянную хижину, где внутри помещался только плетеный из лозы стул, а скала заменяла собой стол. Там отец Серафим молился, читал Писание и святоотеческие книги. В праздники и воскресные дни он совершал всенощное бдение, на которое сходились местные жители - конечно, далеко не все. Еду ему приносили из поселка дети, а воду отец Серафим брал из родника, который бил рядом с его хибаркой.

«Отцу Серафиму отводили туда пару бычков, и он за ними смотрел - вроде как работа у него есть - он их пасет, -вспоминала Н. Г. Козулина. - Один раз папа понес туда кушать - это уже через много лет, как он прожил у нас. А когда в гору поднимаешься, то далеко видно этот камень наклоненный. И вот папа смотрит - батюшка молится - как в огне весь, весь в огне. Он заволновался, к земле присел и сидел, пока батюшка молился. Батюшка закончил, сел на камень, и папа тогда к нему подошел. Папа сказал мне: “Вот я тебе рассказал эту тайну, а ты молчи, не рассказывай эту тайну, потом когда-нибудь, когда придет время, расскажешь”. И я рассказала, когда о. Серафим уже от нас уехал. А как-то я приехала на каникулы с сестричками со своими, и на Петровский или Успенский пост мамочка нам напекла пирожков с картошкой, и мы к нему пошли. Поднимаемся, поднимаемся - видим, под камнем стоит батюшка, улыбается. Мы к нему пришли, он благословил, принял нас. Он мог так ласково разговаривать! Такое доброе лицо у него было! Мы его угостили, сели, я ему рассказываю: того арестовали, того расстреляли... Какое же страшное время - 36-37 годы. Он слушал-слушал и говорит: “Наденька, я и рад, что ты приехала рассказать, и не рад. Я, что приобрел, сейчас все потерял. Так жалко мне, сколько расстрелянных братьев моих иеромонахов”».

Место «летнего» проживания старца было обнаружено в июле 2017 года поисковой экспедицией, предпринятой по благословению епископа Бишкекского и Кыргызстанского Даниила (Кузнецова). Местные жители показали поисковикам во главе с отцом Виктором Реймгеном «намаз-таш» - молитвенный камень, вернее, несколько огромных валунов, образовавших естественную пещерку. Она находится на территории бывшего поселка Алатай, в 77 километрах от Токтогула, в конце участка за несохранившимся домом Козулиных, если подниматься в гору.

Каждой зимой отец Серафим непременно бывал в Ташкенте. В то время там жили многие монахини из разоренной в 1920-м Никольской женской общины. Матушки уже тогда глубоко почитали отца Серафима как старца и с нетерпением ждали его приездов. Нет сомнения, что в Ташкенте отец Серафим неоднократно встречался с жившими там в то время архимандритом Гурием (Егоровым, 1891-1965) и иеромонахом Иоанном (Вендландом, 1909-1989). Причем вполне вероятно, что с отцом Гурием отец Серафим был знаком еще по Беломорканалу - оба отбывали там заключение в одни и те же годы. До июля 1937-го он мог встречаться также с епископом Лукой (Войно-Ясенецким, 1877-1961, прославлен в лике святителей в 2000 году), знаменитым хирургом, доктором медицинских наук, возглавлявшим в городе клинику. По воспоминаниям архиепископа Михея (Хархарова), отца Серафима в Ташкенте не раз приглашали исполнить требы на дому: в большом городе было всего два храма (один из них обновленческий), и оба к концу 1930-х закрылись.

Благодаря помощи благочестивой семьи Козулиных отец Серафим смог восстановить после лагеря силы и, самое главное, пережить в относительной безопасности 1930-е годы, когда практически все ссыльные представители духовенства получили новые тюремные сроки, а многие -расстрельные приговоры. Известно, что скрывался он и в других местах Киргизии - Фрунзе, Токмаке, Кетмень-Тюбе, работая то пастухом, то сторожем.

Во время Великой Отечественной войны отношение к религии в СССР начало меняться. И после того как в августе 1946-го архимандрит Гурий был хиротонисан во епископа Ташкентского и Средне-Азиатского, отец Серафим наконец смог выйти из своего десятилетнего горного «затвора». В ноябре того же года владыка Гурий назначил его в штат кафедрального собора Успения Божией Матери в Ташкенте. Этот красивейший храм, освященный еще в 1879-м, после революции перешел к обновленцам, а в 1933-1945 годах его занимал медицинский склад. Впервые батюшка смог выйти на ташкентскую улицу не таясь, спокойно. Духовником Успенского собора отец Серафим был на протяжении года... А потом до Узбекистана добрались новости с Украины. Оказывается, Глинская пустынь. снова действовала! Иначе как чудом назвать это было нельзя. Ведь после того как в 1928 году с ее территории выехал «детский городок», там размещалась сельхозартель (с 1934-го - колхоз) «Красный Октябрь», затем - машинно-тракторная станция и промкомбинат по производству сельхозтехники. Казалось, о былом молитвенном настрое не напоминало больше ничего. Но началась война. И оказавшаяся на оккупированной территории Глинская пустынь вновь открыла двери для верующих.

Понятно, что нацистские оккупанты открывали храмы и монастыри вовсе не потому, что жаждали помочь возрождению Православия. Им было важно завоевать симпатии народа, подчеркнуть, что они - совсем не то, что безбожные большевики. Но важен оказался сам факт возвращения обители верующим.

Правда, возвращать, собственно, было особо и нечего. К 1942 году сохранились всего шесть строений обители -больница постройки 1896-го с домовой церковью Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, архиерейский корпус и четыре братских корпуса, - да и те в полуразрушенном состоянии. К тому же в распоряжение монастыря передали не все эти дома, а только больницу и архиерейский корпус - в остальных зданиях разместился местный инвалидный дом. А в 1922-м в Глинской были, напомним, четыре храма (не считая храмов Дальнего скита), колокольня и более тридцати зданий. Для того чтобы построить пустынь, потребовалось столетие, чтобы разрушить ее - всего двадцать лет.

Возрождать обитель из руин довелось ее последнему настоятелю - 79-летнему архимандриту Нектарию (Нуждину). После разгрома монастыря Господь уберег его от ареста и расстрела, и он двадцать лет прожил в Путивле, в глубоком затворе, постоянно пребывая в молитве и строгом посте. Отец Нектарий чудом сумел сохранить крохи монастырского имущества, которые и легли в основу «новой» пустыни. Сначала не хватало буквально всего: иконы украшали просто рушниками, литургии совершали в лаптях, ели в лучшем случае вареную свеклу, хлеб пекли по рецепту «на 25 килограммов муки - 6 ведер картошки», не было вина для совершения литургии... Соратников тоже почти не было - иеросхимонах Серафим (Амелин), иеромонах Гордий (Тюшин) да два послушника.

Но весть о возрождении Глинской распространялась быстро, и уже к концу 1942-го в монастыре было 12 насельников, из которых восемь - иноки «старой» пустыни. В их числе был и духовный наставник отца Серафима (Романцова) - отец Аристоклий (Ветер), который незадолго до этого принял постриг в великую схиму с именем Антоний.

Работы в возрождаемом монастыре было много. Нужно было восстановить сохранившиеся здания, придать им благолепный вид, возродить устав по образцу Афонского . В этом настоятелю помогали отец Антоний (Ветер) и другой опытный ветеран, иеросхимонах Никодим (Калиуш). Число братии возрастало - в 1943-м в пустынь пришли архимандрит Антоний (Прохода), иеросхимонах Алексий (Заярный), иеродиакон Нил (Логвинов), монах Аполлинарий (Трупчанинов), рясофорный монах Самуил Конобаев, послушники Андрей Коробов, Самуил Ситник, Антоний Мисник, Симеон Нестеренко, Михаил Петренко. Из 25 человек братии 17 подвизались в пустыни до ее закрытия.

Труды по возрождению обители подорвали здоровье старого настоятеля, и 29 мая 1943 года отец Нектарий (Нуждин) передал руководство монастырем отцу Серафиму (Амелину), возведенному в сан игумена. Когда именно скончался старец Нектарий, неизвестно, но в списке братии, составленном 6 апреля 1944 года, он уже не значится.

Выбор отца Нектария оказался чрезвычайно удачным. Серафим (Амелин), подвизавшийся в Глинской с 1893 года, глубоко почитался братией как многоопытный в духовной брани монах. С одним его появлением везде водворялись мир и спокойствие. Смиренный, молчаливый, исполненный любви, он, даже находясь в своей келии, знал, что и как происходит в монастыре. Каждый день он обходил все послушания, но видеть его было дано только духоносным старцам - старые монахи кланялись, а на недоуменные вопросы молодых отвечали: «Отец настоятель пошел».

О силе духа этого старца вспоминала Г. Н. Пыльнева: «О. С. рафим-настоятель, всегда спокойный, молчаливый, показывал нам альбом с фотографиями дореволюционной Глинской пустыни. Я решилась и спросила, что помогало ему переносить боль при виде разрухи. Он спокойно и кротко сказал: “Воля Божия”. О. С. рафим был живым примером того, что без гулких соборов и благоустроенных внешне обителей жить духовной жизнью можно, а без духовной жизни - внешнее благолепие обители -ничтожно».

В передаче архиепископа Михея (Архарова) сохранился такой диалог между старцами. О. Серафим (Романцов), восхищенный смирением о. Серафима (Амелина), заметил:

- Батюшка, какое у Вас дивное смирение!

- Поверь, отец Серафим, мне за него не будет никакой награды, потому что оно от природы, естественное, а не выработанное в борьбе с собою, - отозвался настоятель...

К этому времени положение монастыря вновь изменилось

- в июле 1943 года нацистские оккупанты были изгнаны с украинской земли Красной армией. Братия опасалась, что открытый германской администрацией монастырь будет вновь упразднен, как в 1922-м. Но этого не произошло. Причиной была опять-таки государственная политика -население вновь освобождаемых территорий привыкло к действующим храмам и монастырям, и их ликвидация могла бы вызвать сильное недовольство в народе. Так Глинская пустынь продолжила свое существование.

В последние военные и первые послевоенные годы быт монастыря был не просто трудным, а отчаянно тяжелым. Сосновский сельсовет выделил обители только пять гектаров «земли», а на самом деле - болота, где с трудом сумели разбить огород. Из скота - одна лошадь, три коровы, три теленка и подтелка. Свечи делали сами из воска, который приносили местные крестьяне, берегли каждый огарок. Одеяния тоже шили сами - из холстины, подаренной местными, и красили сами, причем качественного черного цвета добиться никак не удавалось: одеяния получались то темно-серыми, то синими... Налогами пустынь обложили огромными. Натуральный и денежный налог с земельного участка, налог с урожая, подоходный, хозяйственный, отчисления в Сосновский сельсовет, покупка лотерейных билетов, займы. Всего 67 тысяч рублей в год. Только в сентябре 1943-го - феврале 1944-го пустынь сдала государству 50 тысяч рублей плюс 180 пудов хлеба, 30 центнеров ржи и 50 метров полотна. В фонд Красной армии передали 200 пудов зерна и 225 метров холста. Кроме того, братия пустыни была обязана чистить лес, собирать лекарственные растения (за это разрешалось собирать сучья и корчевать пни), помогать колхозу в уборке урожая. А когда уборка закончилась, никакой справки о выполненной работе колхоз не выдал.

Понемногу положение начало меняться только с весны 1947 года. Тогда Шалыгинский райсовет выделил пустыни еще десять гектаров земли, на которой удалось посеять овес, просо, ячмень, кукурузу и фасоль. Увеличилось число обитателей скотного двора - две лошади, два вола, три коровы, бык, три теленка. Обзавелись небольшой пасекой. И, главное, возвращались в обитель ее сыновья, разбросанные судьбой по всему Союзу. Если в 1944 году в обители было 37 насельников (17 монахов и 20 послушников), то в 1945-м - 51, а в 1950-м - 56.

...Получив от о. Серафима (Амелина) весточку о возрождении пустыни, отец Серафим, не мешкая, отправился на прием к владыке Гурию. И, конечно, епископ не стал препятствовать переводу иеромонаха в родную для него обитель. Снова длинное путешествие через всю страну - из Ташкента в Москву, а оттуда, с Киевского вокзала, - до Глухова. Стоял снежный, морозный день 30 декабря 1947 года, когда отец Серафим (Романцов) наконец достиг стен Глинской обители.

Из описания появления в монастыре отца Андроника (Лукаша), который вернулся в Глинскую после пяти лет лагерей чуть позже, 28 сентября 1948-го, можно понять, что каждому возвращавшемуся братия устраивала торжественную встречу с иконой Божией Матери. Наверняка такая встреча ожидала и отца Серафима. Отец настоятель и братия не скрывали слез радости, приветствуя собрата. Ведь о нем долгое время не было никаких сведений, многие считали его пропавшим без вести в военные годы.

А сам усталый от долгой дороги 62-летний иеромонах с волнением разглядывал то, что уцелело от его обители после лихолетья. Только два двухэтажных здания -архиерейский корпус и больница. От прочих - только груды камней. Нижние этажи уцелевших зданий -кирпичные, а верхние - деревянные, утепленные кирпичом. Второй этаж больницы занимали храм и келии, первый этаж - кухня, трапезная, сапожная, столярная и бондарная мастерские. В архиерейском корпусе - келии, просфорня и пекарня. Места на всех не хватало, монахи ютились по трое - пятеро в одной келии. А богослужебные предметы и облачения в буквальном смысле слова считали по пальцам: один потир, одна лжица, одна кадильница, семь лампад, шесть подсвечников, три стихаря, тринадцать подризников.

Но, невзирая на тяжесть бытовых условий, жизнь в Глинской пустыни была наполнена высоким духовным горением. По будням в четыре часа утра братия вставала на молитву. После вычитывания утреннего правила следовали полунощница и утреня, которая продолжалась до половины восьмого. На ней присутствовали все без исключения насельники. После акафиста Спасителю (по субботам - акафиста Божией Матери) совершалась Божественная литургия, на которой оставались мантийные монахи, прочие расходились по послушаниям. Все службы в монастыре совершались по древнему уставу, без сокращений.

С 11 часов - требы, а с полудня до часу - обед. Он состоял из заправленного крупой картофельного супа или борща, каши и компота. Рыбу готовили раз в год (брали соленого судака и варили из него суп), хлеб ели черный (белый -очень редко, и не больше куска на человека); молоко, получаемое от коров, сдавали государству, а сами пили молоко дважды в год - на Рождество Христово и Пасху. Пищу готовили на дровах и торфе - газ и электричество в монастырь не проводили. Если был пост, то в его первую неделю старцы обители не ели вообще ничего, а молодые монахи и послушники не ели вареного.

После обеда до 16 часов продолжались послушания. Монахи трудились на кухне, в просфорне, пекарне, в трех мастерских, прачечной, кузнице, библиотеке, канцелярии, на огороде, на скотном дворе... Несмотря на то, что две трети тогдашних насельников обители были старше шестидесяти лет, все работы выполняли сами, не привлекая помощников со стороны.

С 16 до 17 часов совершалась вечерня. Ужина в монастыре не было. В 18 часов - повечерие, читали каноны Спасителю, Божией Матери, Ангелу Хранителю, молитвы на сон грядущий. Окончив повечерие, монахи прощались друг с другом и расходились по келиям . Разговоры и встречи в это время исключались, все были заняты вечерним правилом, которое назначалось старцем, - чтением Евангелия, Апостола, Псалтири и пятисотницей с земными и поясными поклонами. В два часа ночи перед утреней насельники обители вставали на келейную молитву... И так каждый день.

Благодаря мудрому руководству настоятеля Серафима (Амелина) пустынь уже в конце 1940-х годов полностью возродила свои старческие традиции. Общим почитанием пользовались в то время старцы архимандриты Тихон (Беляев), Артемий (Миньковский), Антоний (Прохода), иеросхимонахи Иов (Полхов), Петр (Дробязка), Мелетий (Шечко), Алексий (Заярный).

Отец Серафим сразу же включился в жизнь монастыря. В 1948 году, когда архимандрит Антоний (Прохода) по старости был освобожден от должности братского духовника, его место занял именно отец Серафим. Уже одно это свидетельствовало о том, каким огромным авторитетом пользовался старец. Постепенно именно отец Серафим-духовник, отец Серафим-настоятель и назначенный в 1949м благочинным обители отец Андроник (Лукаш) составили «великую троицу» Глинских старцев 1950-х, гармонично дополнявшую друг друга своими духовными дарованиями. Особенно теплые отношения у отца Серафима были с отцом Андроником - они исповедовались друг у друга. Отец Серафим говорил об отце Андронике, что у них «одна душа».

В 1948 году местом проживания для отца Серафима стал так называемый «угловой столп» рядом с архиерейским корпусом - третье здание, которое смогли «выбить» для монастыря у райисполкома. Это была круглая каменная башня, где раньше помещалась часовня. Теперь же на первом и втором ее этаже устроили по одной келии; на втором этаже разместился отец Серафим, а на первом - его помощник отец Михаил (Петренко). Келия старца была размерами три на три метра. Из обстановки - кровать, стол, два стула, умывальник в углу, полочка и иконостас.

Обычно на лавочке у входа в башню и на ступеньках скрипучей винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, сидели паломники. Отец Серафим встречал каждого приезжающего в монастырь, определял, где кому жить, и, как правило, давал приезжему три дня на то, чтобы войти в ритм жизни обители, помолиться и с нужным настроением подойти к исповеди и причастию. Но многие ехали именно к нему: посоветоваться, поделиться горестями, услышать доброе, единственно нужное слово. И обязательно находили его у старца Серафима- духовника...

Сохранилось множество фотографий, запечатлевших отца Серафима в преклонном возрасте. На них - не очень высокий, сутулый, крепко сбитый человек с глубоко запавшими глазами на простом крестьянском лице, обрамленном длинной бородой с проседью. Воочию видны глубокое спокойствие, мудрость, смирение. Именно таким и был старец Серафим. Он никогда не говорил с людьми долго, да и вообще старался не столько говорить, сколько отвечать на заданные ему вопросы, желательно - краткие и конкретные. Причем отвечал тоже кратко и определенно: это - так, это - вот так. Если человек начинал возражать, подталкивать старца к ответу, нужному ему самому, отец Серафим никогда не спорил, отвечая: «Поступай как знаешь». В богословские рассуждения он не вступал, ссылаясь на свою «простоту», любил говорить: «В Иисусовой молитве заключена вся философия мира». Налагая на людей послушания, всегда соотносил их с духовными и физическими силами человека, никогда не нагружая его непосильной ношей. Если у него спрашивали, сколько молиться ночью, он отвечал:

- Когда надо ночью встать, помолись немножко и ложись. Отдыхать тоже нужно, а то днем сил не хватит.

Другой женщине, спросившей у него, можно ли читать утреннее правило по дороге на работу, он ответил:

- Утром прочти «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», если успеешь, еще «Отче наш.» и «Царю Небесный.», а остальное можно прочитать и по дороге.

Серьезно и строго духовник подходил к вопросу благословения на брак. Отдельно предупреждал, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не делали аборт. А одной московской студентке сказал:

- Ты ребят не бойся. Они если видят, что девушка серьезно себя ведет, будут сдерживаться. Девчонки в этом отношении хуже. Они среди своих такое порасскажут, что слушать стыдно, а им - ничего.

«Это был духовник опытнейший, знаток всех сокровенных движений человеческого сердца, обладатель духовных сокровищ, которые он приобрел долгим многотрудным подвигом, - писал автор монументальных трудов по истории Глинской пустыни схиархимандрит Иоанн (Маслов, 1932-1991). - Особым духовным даром старца было умение принимать исповедь, вызывать людей на полную откровенность. Наделенный духовным рассуждением, о. Серафим всякому приходящему к нему давал наставления. С особой отеческой любовью принимал он тех, кого терзали горести, печали, уныние, кто не знал, каким путем идти в жизни, принимал и тех, кто был обуреваем сомнениями и жил вне спасительной ограды Православной Церкви. В то тяжелое послевоенное время столько горя было в каждой душе! Люди потеряли родных, близких, лишились домашнего очага; надо было поддержать и укрепить их веру. Отец Серафим выслушивал все скорби и тотчас накладывал пластырь на раны душевные, давал нужные советы. Утешение, успокоение и отраду вливали в души скорбящих наставления и молитвы любвеобильного старца. Его беседы, преисполненные истинного смирения, согревали охладевшие сердца людей, открывали им душевные очи, просвещали разум, приводили к раскаянию, душевному миру и духовному возрождению ».

Другой отличительной чертой старца Серафима было ровное, спокойное состояние духа. Он всегда и со всеми был приветлив, внимателен, несуетен, постоянно пребывал в тайной молитве. Во время нечастых поездок из монастыря в Москву никогда не просил встречать его на машине, отвезти на такси - ехал в автобусе или метро. А если нужно было путешествовать в электричке, он обычно садился в углу и делал вид, что дремлет.

Ночами отец Серафим почти не спал. Стол его келии был постоянно завален бесчисленными письмами, и он сам отвечал на них. А его помощницы переписывали для духовных чад отрывки из святоотеческих творений.

Г. А. Пыльнева вспоминала: «Мы переписывали для отца Серафима-духовника отдельные места из писем епископа Феофана, сочинения епископа Игнатия или Троицких листков <...> На этих листках сверху он надписывал обращение, а внизу добавлял от себя несколько слов, если вопрос ставился конкретно. Когда же не было вопросов, подписывался». На многих письмах делалась пометка: «Давайте всем читать». Во времена, когда достать какую-либо «религиозную» книгу было практически невозможно, письма старца становились для многих людей настоящим откровением.

В письмах старец Серафим всегда находил верные слова и для тех, кто пребывал в унынии, делился своими неразрешимыми проблемами, и для тех, кто пытался свалить ответственность за происходящие с ним беды на других. Первым он писал: «Радуйтесь о Господе, а не унывайте. Вы сами знаете, что в унынии нет спасения, уныние помрачает душу и расслабляет чувства. Зачем унывать? Прочь уныние. Да возрадуется душа моя о Господе и уповает на Него. Молитесь, трудитесь, пойте, читайте - все во славу Божию творите, утешайте себя и говорите все, что душу назидает и к Царствию Божию ведет. Тогда сами делом уверитесь, как вся ваша душа покроется мирными помыслами и сердце ваше возвеселится, будучи объято неизреченною радостью о Христе Иисусе». Других же строго укорял, ставил на место. Целительная суровость тоже была ему присуща - но только по делу.

Более всего отец Серафим стремился привести своих духовных чад к великому дару - смирению. «Всего необходимее для спасения смирение истинное, внутреннее убеждение, что вы хуже и грешнее всех и всего, но это величайший дар Божий и приобретается он многими трудами и потами, - писал он. - Тогда человек в душе своей ощущает такое спокойствие, которое никакими человеческими словами неизъяснимо. Ищите денно и нощно этот драгоценный бриллиант. Истинно смиренный всех как себя любит, никого даже и мысленно не осудит, всех сожалеет, всем желает спастись, видит свою греховную нечистоту и со страхом помышляет, как будет отвечать на суде Божием, но не предается отчаянию или унынию, а твердо уповает на Создателя и Спасителя своего. Истинно смиренный, если имеет какие от Бога дарования: молитву, или слезы, или пост, или иное что, то все оное тщательно скрывает, ибо похвала людская, как моль или ржа, все изъедает».

К концу 1950-х годов известность отца Серафима (Романцова), как и других Глинских старцев, была уже очень велика. Его глубоко почитал и неоднократно встречался с ним Патриарх Алексий I. В 1954 и 1957 годах старец был награжден наперсными крестами, а в 1960-м возведен в сан схиигумена.

Верными учениками старца Серафима в конце десятилетия стали священники отец Виктор Шиповальников (1915— 2007) и отец Иоанн Крестьянкин (1910-2006). Они познакомились со старцем через его доброго друга, отца Макария (Ерёменко), который до 1956 года жил в Касимове, а после перебрался в Рязань, на Скорбященское кладбище (там он и похоронен). Отец Макарий не раз навещал своего младшего друга и ученика в Глинской, а отец Серафим приезжал к нему в Рязань. Летом старцы вместе селились в небольшом скиту в селе Данькове, недалеко от Касимова. Отец протоиерей Сергий Правдолюбов, трижды видевший старца Серафима во время его приездов на Рязанщину, запомнил его таким: «Совершенная простота и смирение, неброскость, спокойная тихая речь, всегда ровное и благодатное настроение, тайная постоянная молитва».

...Духовными трудами великих старцев и остальной братии Глинская пустынь снискала широкую известность во всем Советском Союзе. Больше всего паломников было, конечно, с Украины и из соседней Курской области, но ехали туда и из Москвы, Ленинграда, из Белоруссии, с Урала, из Сибири... Если в первые послевоенные годы добираться до пустыни было непросто (от города Глухова нужно было 15 километров идти пешком или ждать попутки), то в конце 1950-х паломники приезжали в монастырь уже без особенных трудностей. К примеру, в Москве нужно было сесть на Киевском вокзале на поезд до станции Терещинской, а там пересесть на местную узкоколейку до Глухова. Граница между Россией и Украиной тогда была условной, ее можно было заметить лишь благодаря большой гипсовой статуе Богдана Хмельницкого. В Глухове паломников подбирали монастырские конные повозки, да и все местные таксисты хорошо знали маршрут до обители. В последней перед пустынью деревне, Сосновке, паломников приветливо встречали местные жители - у них всегда можно было перекусить, выпить холодного молока со свежеиспеченным хлебом. Все паломники отмечали, что близость святого места оказывала большое воздействие на местных.

На протяжении всего десятилетия пустынь получала большую помощь от благотворителей. Так, только в апреле 1953 года монастырь получил более семисот посылок с разных концов страны (Москва, Фрунзе, Мурманск, Самарканд, Севастополь, Сухуми, Челябинск, Армавир, Алма-Ата и т. д.). Месяцем раньше прихожане села Викторовка пожертвовали пустыни 24 иконы и три хоругви. А за одиннадцать месяцев 1953 года жители ста девятнадцати советских городов прислали в Глинскую денежных переводов на общую сумму 52 330 рублей. (Для сравнения - налог, который монастырь должен был заплатить в конце этого года, составил более 62 тысяч. Этот налог обитель смогла заплатить только благодаря ссуде, отпущенной по указанию Патриарха Алексия I.)

Основные расходы обители были связаны с возведением новых зданий. Так, в 1955-м построили жилой корпус с аптекой, кузницу, кирпичный сарай, здание сапожной мастерской, вырыли колодец, провели водопровод; в 1956м, после покупки старого грузовика ЗИС-5 (который, к слову, Сумский облисполком тут же конфисковал), построили гараж и склад горючего, новую трапезную и кухню; в 1957-м - каменную прачечную, скотный сарай, овощехранилище, с восточной и южной стороны обнесли монастырь каменной оградой; в 1958-м - продуктовый склад. Много средств уходило на оплату аренды жилья, страховку, лекарства, ремонт ризницы, взносы на госзаймы. Как и прежде, обитель щедро помогала богомольцам - только в 1955 году им было роздано около 16 тысяч рублей (столько стоил в то время автомобиль «Победа»).

Однако именно в конце 1950-х в жизни Глинской пустыни начался новый тяжелый период. Отчасти он был связан с внутренними неурядицами - в феврале 1957-го по состоянию здоровья ушел на покой мудрый настоятель, архимандрит Серафим (Амелин). После поездки о. Серафима (Романцова) в Москву и его встречи с Патриархом Алексием I новым настоятелем монастыря был назначен архимандрит Таврион (Батозский, 1898-1978), однако этот выбор оказался неудачным. Энергичный отец Таврион сразу же начал вводить в обиход пустыни множество нововведений, чуждых ее духу, и ни в чем не советовался со старцами, что противоречило заведенным в Глинской обычаям. Его несколько раз пытались вразумить, но это не помогло. В итоге старец Серафим (Романцов) вынужден был вторично встречаться с Патриархом, и в январе 1958-го на должность настоятеля вернулся Серафим (Амелин). Но жить ему оставалось недолго - 18 октября того же года отец Серафим отошел ко Господу. Новым настоятелем стал игумен Феоген (Таран, 1883 —?), который, согласно его послужному списку, «старался сохранить и поддерживать мирный и спокойный общежительный порядок среди монашеской братии, показывая собою пример исполнителя своего долга перед Христовой Церковью и перед братией Святой обители»; в 1959-м он был возведен в сан архимандрита.

Другие нестроения в жизнь обители привнесли внешние обстоятельства. Огромная известность и популярность Глинской пустыни начала вызывать раздражение у местных властей, тем более что конец 1950-х был ознаменован началом нового витка гонений на Православие в СССР. «На территории монастыря все еще продолжает функционировать столовая, в которой для приезжающих верующих два раза в день выдается бесплатное питание и предоставляется ночлег, - с явным раздражением отмечалось в отчетах уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви по Сумской области. - В Глуховском районе еще слабо поставлена научно-атеистическая пропаганда, поэтому процент верующих в прилегающих к монастырю населенных пунктах продолжает быть большим. Отдельные местные жители, считая монахов за благодетелей, обращаются в монастырь за различными советами и даже денежной помощью, в которой руководство монастыря почти никогда не отказывает».

И вскоре пустынь начали ущемлять и зажимать где и как могли. Специально, чтобы мешать богослужениям, включали на полную мощность радио в доме инвалидов. Запретили принимать в пустынь новых насельников, рукополагать монахов во иеродиаконы и иеромонахи, кормить паломников... «Справка нарушений по монастырю Глинская пустынь», сохранившаяся в фонде уполномоченного Совета по делам РПЦ по Сумской области, содержала, например, такие «обвинительные пункты»: «В монастыре предоставляют для паломников гостиницу и питание», «На автомашине и гужтранспортом привозят и увозят паломников со станции Локоть и из Глухова». Особенно абсурдно звучало такое обвинение: «Несмотря на запреты епархиального начальства и угрозы советской власти, Глинские иноки ревностно хранили вековые традиции пустыни, продолжали оказывать самый теплый и заботливый прием богомольцам». Впрочем, «ревностное хранение вековых традиций пустыни» в те дни действительно вполне «тянуло» на полноценное преступление.

Чтобы выбить у братии почву из-под ног, в августе 1960-го новым настоятелем монастыря указом управляющего Сумской епархией архиепископа Андрея (Сухенко, 19001973) вместо архимандрита Феогена был назначен игумен (с 1961 года архимандрит) Модест (Гамов, 1903-1978). Этот «неплохой монах, скромный, аккуратный, способный хозяйственник», поступивший в обитель в сентябре 1948го, не пользовался у братии таким авторитетом, как предшественники, и власти надеялись, что с таким руководителем монастырь можно будет легко закрыть. Но не тут-то было - отец Модест начал бороться за родную обитель так же мужественно и самоотверженно, как и предыдущие настоятели. В итоге в апреле 1961-го отстранили и его, назначив настоятелем иеромонаха Даниила (Новикова, 1923-1980), который не отличался рвением в духовной жизни и не был признан братией в качестве руководителя.

Настали последние месяцы жизни древнего монастыря. В Сумском облисполкоме изучали возможность расширения Сосновского инвалидного дома «за счет прилегающих территорий», то есть обители. На списке братии уполномоченный по делам РПЦ по Сумской области делал пометки: «Склонить через родственников к выходу из монастыря», «Удалить по возрасту» (это относилось к монахам моложе 30 лет), «Перевести на приход», «Поместить в больницу». К старцам Серафиму и Андронику относилась пометка «Скомпрометировать и удалить». Но, видимо, чем-либо скомпрометировать живых святых оказалось попросту невозможно... 11 апреля 1961-го, одновременно с отстранением от должности отца Модеста, из монастыря были удалены шесть монахов в возрасте от 27 до 30 лет, причем удаляли их. как несовершеннолетних. Таким образом, в обители осталось 40 человек братии. А к июлю, после того как некоторых монахов перевели в районную больницу, число братии сократилось до тридцати.

План по закрытию монастыря состоял из 26 пунктов и больше напоминал план по ликвидации уголовной банды или штурма вражеской крепости . В нем говорилось:

«Создать оперативную группу по закрытию монастыря, в прилегающих к монастырю селах организовать лекции на атеистические темы, усилить атеистическую работу во избежание провокационных действий со стороны верующих...

В день закрытия монастыря силами советско-партийного актива, работников УВД и дружинников по разработанной схеме оцепить монастырь, выставить посты на дорогах, идущих к монастырю, чтобы предотвратить проникновение к нему верующих; организовать пост на территории дома инвалидов, чтобы не допустить в монастырь верующих из числа подопечных и обслуживающего персонала; в ближайших селах мобилизовать все население на сельскохозяйственные работы; не допустить в церквах провокационного колокольного звона.

За несколько дней до закрытия проверить в монастыре паспортный режим с целью выдворения паломников; установить строгий контроль за денежными переводами, поступающими в адрес монастыря.

День закрытия монастыря согласовать с бюро обкома КП Украины, после закрытия монастыря на протяжении 5 дней держать пост с целью недопущения на территорию бывшего монастыря паломников и проведения среди них необходимой разъяснительной работы».

Конечно же, братия знала о предстоящем закрытии обители. Но держались все стойко, спокойно, со смирением. «Умирать собирайся, а хлеб сей, - говорил старец Андроник (Лукаш). - Ну и что? Погонят - пойдем». Даже накануне закрытия, как свидетельствовали результаты паспортной проверки, «все общежития были переполнены» паломниками, среди которых было много детей школьного возраста.

Вечером 13 июля братию оповестили о горестной вести -владыка Андрей подписал указ об упразднении монастыря. На вечерней службе отец Андроник объявил об этом, благословил всех причаститься. Духовные чада с рыданиями спрашивали у старца: «Батюшка, как же нам жить теперь?..»

- Не плачьте, так Богу угодно, - был ответ.

Вечером, после всенощной, богомольцам впервые не разрешили остаться в монастыре на ночь. Но никто не расходился. Люди молча стояли перед воротами обители, прощаясь с нею, как и сорок лет назад...

Сама операция была проведена 14 июля 1961 года. В этот день монастырь со всех сторон окружили «работники УВД и советско-партийного аппарата», а во внутренний двор въехали грузовики и мотоциклы с колясками. В них и усаживали монахов. Деньги, вещи и продукты брать с собой запрещалось. Из обители иноков вывозили через задние ворота, чтобы богомольцы не видели, что происходит. Церковное имущество обители - 153 иконы, 89 риз, 54 стихаря и другое - по описи сдали на хранение в Свято-Анастасиевский храм города Глухова. А здания и прочее имущество были переданы Сосновскому дому инвалидов, который затем был преобразован в дом-интернат для душевнобольных людей.

Так отец Серафим (Романцов) во второй раз за жизнь стал свидетелем разгрома родной обители. Правда, в 1961-м выгоняли «с комфортом» - довезли на грузовике до станции Локоть и высадили там. Отцы Серафим и Андроник молча, творя тайную молитву, сидели в зале ожидания маленькой станции - денег, чтобы отправляться дальше, у них не было. Помогли местные жители, наслышанные о трагедии Глинской. Они по копейке наскребли старцам денег на билеты, и те смогли уехать из Локтя.

(А ведь события, судя по всему, могли развиваться и по-другому. Во всяком случае, архив уполномоченного Совета по делам РПЦ по Сумской области сохранил записку отца Андроника (Лукаша), в которой тот сообщал неизвестному адресату: «Меня и Серафима требуют в Сумы завтра, Колыма угрожает». Но по какой-то причине от этого плана отказались. Времена были уже «вегетарианские».)

Путь отцов, как и в 1922-м, лежал в Абхазию. Причины этого понятны - у отца Серафима уже был опыт служения в тамошних местах, антирелигиозная кампания на Кавказе проводилась куда менее рьяно, чем в России и Украине, кроме того, огромным авторитетом в Грузинской Православной Церкви пользовался возведенный в i960 году в сан епископа добрый друг изгнанников, сам в прошлом глинский монах Зиновий (Мажуга). Именно к нему отправился Андроник (Лукаш).

А отец Серафим поселился сначала у своих духовных чад в приморском городке Очамчира, а затем переехал в Сухуми, в маленький домик на улице Казбеги (ныне улица Черкесская). Это была тихая окраина курортного города. Скромный домик старца Серафима на долгое время стал одним из духовных центров Кавказа. К нему приезжали за благословением те, кто посещал Сухуми, приходили на исповедь монахи-пустынники, скрывавшиеся в горах... Вскоре старец стал главным «связующим звеном» между кавказскими пустынножителями и миром. Без его благословения попасть в горный скит в 1960—1970-е было невозможно, подходили к этому очень строго.

Монах Константин так вспоминал свое знакомство со старцем:

«Мы с моим братом Николаем имели благословение благодатного старца, схиархидиакона Иоанна из Почаевской лавры, жить в горах Кавказа пустыннической жизнью. Приехав в Абхазию, братья нас предупредили, что для того, чтобы жить в Абхазской пустыни, мы должны взять благословение у отца Серафима. Иначе жизнь в пустыни будет неблагодатной. Таков был закон пустыни и воля Божия. Мне сложно было подойти к отцу Серафиму, я был молодой монах, не имеющий опыта общения с такими маститыми старцами, - и вдруг мне приходится идти к нему за благословением! Мы с братом не хотели ехать, потому что уже были настроены жить в пустыни, и мы не могли знать его ответа. Но закон монахов-отшельников требовал прийти к старцу, чтобы узнать волю Божию. Я объяснил ситуацию, рассказал, что мы приехали с братом из Киева и хотим подвизаться в пустыни. На мой вопрос: “Как вы благословите, отче?” - я ждал любого решения: отец Серафим мог нам предложить пожить пока в городе, молиться при храме, пройти испытательный срок. Продлилось долгое молчание, старец погрузился в молитву, и последовал ответ: “Бог благословит, и я благословляю!” -он повторил это три раза, я сложил руки для принятия благословения и вышел. На душе у меня был рай и торжество».

По благословению епископа Сухумского и Абхазского Леонида (Жвания, 1885-1964) отец Серафим ежедневно приходил в Благовещенский кафедральный собор -принимать исповедь. Отец протоиерей Александр Чесноков так вспоминает то время: «Обычно после исповеди он давал определенную епитимью - количество поклонов, допустим сорок, которые можно было разделить на части, если сразу трудно выполнить, но выполнить обязательно. Отец Серафим говорил просто, серьезно и твердо. Если спрашивали - давал “правило”, четки, определенный ответ. Советы его никогда не были системой запретов, а указания не напоминали мелочной опеки. Кто каялся, он прощал с любовью, снисходя к человеческим немощам. Но при снисхождении оставалось главное - ощущение, что жалеют человека и его немощи, желая ему помочь, удерживая от уныния, однако заповедь оставалась непреложным законом. Не смог теперь, старайся в будущем». Архимандрит Рафаил (Карелин, род.1931), бывший духовным чадом старца, также отмечал, что «на исповеди он был очень снисходительным к грешнику, но в то же время требовал борьбы с грехом и главным условием прощения кающегося считал решимость не повторять греха. Его снисходительность никогда не переходила в потакание человеческим слабостям».

По городу отец Серафим всегда ходил в мирской одежде. Узнав об этом, уполномоченный Совета по делам РПЦ Лагвелава как-то сказал: «Зачем отец Серафим ходит в мирской одежде? У нас в Абхазии уважают старых людей, его никто не обидит». Но старец, по своему смирению, хотел оставаться незамеченным и не привлекать ненужного внимания.

В 1966 году старец Серафим постриг в малую схиму одного из главных своих учеников - отца Иоанна Крестьянкина. Отец Иоанн неоднократно навещал своего духовного отца в Сухуми. Но приезд 1966-го был необычным - священник перенес в этом году тяжелый приступ стенокардии и в буквальном смысле слова находился при смерти. Постриг состоялся в доме отца Серафима на улице Казбеги 10 июля. После этого отец Иоанн прожил еще почти сорок лет... А в январе 1967-го старец дал благословение отцу Иоанну на уход в Псково-Печерский монастырь. Как рассказал автору этих строк отец Владимир Правдолюбов, специально ездивший к старцу в Сухуми за этим благословением, отец Серафим был тогда по своему обыкновению немногословен и произнес всего две фразы:

- Это его давнишняя мечта. Пусть поступает.

Отец Иоанн (Крестьянкин) и в дальнейшем поддерживал постоянное общение со своим духовным наставником. В 1970 году он так описывал свое состояние в письме к о. Серафиму:

«Нынешний год - это знаменательный для меня год: мое шестидесятилетие, двадцатипятилетие служения в священном сане и трехлетие пребывания моего в монастыре. Желание-то мое осуществилось, я живу в обители, но, батюшка, вынужден каяться перед Господом и Вами - монашество мое замерло, ничего не вычитывается, пятисотница забыта. Сам себе перестал принадлежать - увы! - не могу, по причине своего слабого характера, отказать тем, кто обращается ко мне со своими душевными скорбями.

Все, по неразумию своему, пытаюсь строить чужие избы, а своя душевная храмина остается в небрежении. Каждый день собираюсь начать исполнение положенных монашеских обязанностей, но каждый день Господь посылает на моем пути столько унывающих, болящих и скорбящих, что пройти мимо них я не могу, всех жаль, хотя отлично понимаю, что поступаю крайне неразумно. Помолитесь, дорогой батюшка, чтобы Господь за молитвы Ваши простил мое неразумие и небрежение к своему монашеству.

Здоровье мое, как говорят, ни шатко ни валко, но годы и страшная нагрузка (не за послушание, а по своеволию моему) физическая дают себя знать: то там потянет, то здесь поноет, только некогда мне думать об этом все по той же причине - по моему слабому характеру по отношению к тем, кто докучает мне своими болячками душевными и телесными».

Отец Серафим отвечал на это так:

«Вот мой совет - предлагаю Вам все терпеть - укоризны, оскорбления, болезни, и нести их с благодарностью. Вот прекраснейший богоприятный духовный крест. Свой крест несите, блажени будете. У Вас очень пылкое и беспокойное воображение, удерживайте его богомыслием и успокойтесь. Не давайте воли своим мыслям и рассуждениям. Вспомните то, что сказал апостол Павел: не высокомудрствуйте, а в смирении пребывайте. Самое лучшее - размышляйте о грехах. Тяжело все, конечно, это переносить, но помните, что за терпение и скорби, особенно кто с благодарением их терпит, им уготована великая награда от Господа.

Отец Иоанн, согласно Оптинских старцев и Глинских, они народ принимали и правила монашеского не оставляли. У Вас может быть так получаться.

Те же самые люди сегодня и завтра будут Вас беспокоить. На все надо время - на молитву и на духовные беседы. Вы положите и распределите время, чтобы Вам можно было молиться, и определите время на беседы. Вы человек. Вам и требуется отдых. Не доводите себя до изнеможения, чтобы Вам, приходя домой, падать и засыпать без Иисусовой молитвы. По силе возможностей людей наставляй и утешай - и себя спасай. Можно много с ними проводить время в беседах, а самому пустым быть. Во всем имей рассуждение». В 1975 году митрополитом Сухумским и Абхазским Илией (с 1977 года - Святейший и Блаженнейший Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II) схиигумен Серафим (Романцов) был возведен в сан схиархимандрита. Здоровье старца постепенно ухудшалось. Он все чаще просил приехать к нему друзей. «Здоровье мое слабеет, одышка сильная, слабость, - писал он о. Иоанну (Крестьянкину). -Очень желал бы Вас видеть. Если будете иметь возможность, просим приехать к нам хотя бы на один день». А отец Андроник (Лукаш) писал своему духовному сыну: «Ездил навестить своего собрата отца Серафима. Здоровье ихнее неважное. Каждый день делают два укола, но потихоньку ходит».

«Когда я брал у него последнее благословение, помню, как сейчас, его сильную руку русского богатыря, и как он, складывая свои большие пальцы, перечислял: “Дай тебе Господи...” (не могу назвать, четыре качества), - вспоминал архимандрит Рафаил (Карелин). - И я чувствовал всем своим существом, что что-то перенимаю у него, что он не просто складывает персты, а дает мне что-то на всю последующую жизнь. Он говорил коротко и ясно, но душа ликовала, находясь под силой его благодати».

18 декабря 1975 года во время всенощного бдения в канун праздника святителя Николая Чудотворца отец Серафим почувствовал себя плохо и вскоре слег. Все время он читал вслух Иисусову молитву, а когда уставал, просил читать других. Незадолго до смерти он произнес:

- О чем я молился всю жизнь и искал, то открылось сейчас в моем сердце: моя душа исполнилась благодати настолько, что не могу ее даже вместить.

«Когда я посетил отца Серафима, он лежал уже в постели не вставая, - вспоминал архимандрит Рафаил (Карелин). -Странное было впечатление: он казался мне новорожденным младенцем, который смотрел на мир какими-то чистыми, слегка удивленными глазами, даже цвет лица был у него розовый, как у маленького ребенка. Он сказал мне всего несколько слов. Было видно, что ему не хотелось говорить. Я чувствовал, что теперь его ответ - это молитва».

На протяжении двух недель старец ежедневно причащался. Будучи в сознании, он, по его словам, увидел своих братий, которые пели стихиру Божией Матери «Совет превечный». Слабым голосом он и сам запел «Вкусите и видите, яко благ Господь. Аллилуия», а затем произнес:

- Теперь я буду умирать.

31 декабря он ни с кем не разговаривал, а днем 1 января 1976 года, в возрасте девяноста лет, мирно предал свою душу Господу. «Все присутствующие в благоговейном молчании стояли вокруг одра своего духовного отца, не смея нарушать тишину во время совершения таинства разлучения души от тела», - вспоминал схиархимандрит Иоанн (Маслов).

Духовное завещание старца гласило:

«Возлюбленные мои отцы, братья и сестры, я обращаюсь к вашей любви за молитвенною вашею помощью мне самому, так как приблизился конец моего жития с вами; теперь имею великую нужду в молитвенной вашей помощи мне, отходящему от вас в путь далекий, предлежащий мне. Прошу, молитесь об оставлении многих моих грехов, да по милости Божией благословение Его святое будет мне на новое жительство, да получу от Бога милость. Помяните любовь мою к вам, ради которой я пренебрегал собственною моею пользою, но всегда искал только вашу пользу. Всем вам сострадал и во всякой скорби вашей сочувствовал вам, но вместе с тем иногда, по ревности ко спасению вашему, грешил я гневом, укорял вас, хотя и от чистой любви, желая спасения душам вашим. Но так как ко всякому доброму делу незаметно примешиваются страсти, то могло быть, что иногда кого-либо и неправильно оскорбил, или через меру кого укорил, или как человек кого-либо неправильно соблазнил. Потому прошу у всех вас прощения и усердных молитв ваших за меня грешного, чтобы безбедно переехать на новое место жительства, по Божьему соизволению. И я прощаю всех вас во всем, кто чем-либо оскорбил меня.

Ах! Отцы, братья и сестры мои возлюбленные, воздайте мне вашими слезными молитвами к Богу за мою любовь к вам, ибо вы все были в моем сердце, я обо всех вас болезновал: со скорбящими скорбел, с воздыхающими воздыхал, с плачущими плакал.

Вот приблизился ко мне тот день, в который я должен с вами разлучиться, отцы, сестры мои дорогие Христу, смиренно и усердно прошу вас, пролейте усердные моления ваши пред Богом о любившем вас, о грешном вашем духовном отце, недостойном Серафиме».

2 января гроб с телом старца установили в кафедральном соборе Сухуми. Служение панихид и чтение Евангелия продолжались три дня. Храм заполнили духовные чада старца, приехавшие проститься с ним с разных концов страны. 4 января митрополит Илия совершил Божественную литургию и отпевание, произнес прочувствованное надгробное слово. Под печальный колокольный звон гроб с телом почившего был обнесен вокруг престола и храма и доставлен на Михайловское кладбище, где траурную процессию встретил настоятель кладбищенского храма Преображения Господня отец Иоанн Андрющенко. Под пение «Вечная память» тело старца было предано земле.

В 1976-2010 годах отмеченная простым деревянным крестом могила старца Серафима (Романцова) на Михайловском кладбище Сухуми была местом паломничества. М. Авидзба вспоминала: «Люди идут вереницей: кто слезу прольет, кто цветок принесет, кто свечу зажжет; слабый плачет, духовно крепкий просит совета духовного, и все говорят: батюшка Серафим, помоги!»

...Шло время. В 1994 году Глинская пустынь была восстановлена во второй раз. А 8 мая 2008 года решением Священного Синода Украинской Православной Церкви были причислены к лику святых тринадцать старцев Глинского монастыря - великих молитвенников, которые подвизались в обители и прославились в XIX - ХХ веках. 25 марта 2009 года было принято решение о канонизации еще троих Глинских подвижников, подвизавшихся в ХХ столетии. Так к лику святых были причислены Зиновий (Мажуга), Андроник (Лукаш) и Серафим (Романцов), дружившие и молитвенно поддерживавшие друг друга при жизни...

Мощи преподобного Серафима были обретены на Михайловском кладбище Сухуми и торжественно перенесены в Глинскую пустынь. 21 августа 2010 года там состоялся чин прославления трех подвижников. Его возглавил Блаженнейший митрополит Киевский и всея Украины Владимир (Сабодан, 1935-2014), которому сослужили архиереи Русской, Украинской и Грузинской Православных Церквей. На службе присутствовали тысячи паломников, прибывших в Глинскую пустынь с разных концов Украины, из России и других стран. А 30 ноября 2017 года преподобный Серафим (Романцов) был прославлен и для общецерковного почитания. Его память отмечается 9/22 сентября.

В судьбе преподобного Серафима Глинского отразился весь ХХ век. Курский крестьянин, солдат Первой мировой войны, заключенный Беломорканала, странник-отшельник и, наконец, духоносный старец, чьему смирению и благодати дивились все, кто его знал. Его мудрость, спокойствие, дар рассуждения помогли тысячам людей при его жизни. Продолжает помогать старец Серафим и сейчас - по обращенным к нему молитвам.

Наставления преподобного Серафима Глинского

О прошлой твоей жизни не жалей и не скорби, а стремись вперед. Если одолевает отчаяние, то против него вспоминай безмерное милосердие Божие и то, что и великие разбойники и хульники приняты в Царство Небесное Богом через покаяние. Никому не завидуй, никого не осуждай. Себя знай и будь с Господом.

По-мирскому жить, как по течению воды плыть, но духовно жить - нужно противиться миру, уклоняться от суетного ласкания, презирая всякое плотское успокоение, умерщвлять духом всякие страсти и любить всякую нищету духовную, со всяким смирением ради Господа, как научает нас Святое Евангелие. Хотя сие в начале кажется трудным и горьким, но последствия бывают благие и добрые.

Учись переносить приятное с благодарением, неприятное - с молитвой покаяния, все же вообще - с преданностью Богу и благодарением, повторяя: слава Богу за всё!

В наши дни, среди суеты и многопопечительности, трудно молиться. Поэтому надо учиться молиться короткими молитвами (можно Иисусовой), читая их, когда можно, вслух, только внимательно, не спеша, не механически.

Не стоит терять время на отыскивание виноватых в своих огорчениях и на рассуждение о том, справедливо или нет допущенное испытание. Лучше проверить себя -могу ли я благодушно и благородно перенести оскорбление?

Молитвами преподобных и богоносных отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй нас!

Аминь.

Электронные ресурсы

www.optina.ru

https://glynskaya-pustyn.church.ua

http://belobereg.cerkov.ru

http://ploshchanka.ru http://www.klenniki.ru www.pskovo-pechersky-monastery.ru

https://turkestanskaya-golgofa.info

https://prichod.ru

http://sdsmp.ru

www.pravoslavie.ru

www.sedmitza.ru

Литература

Агапит (Беловидов), схиархимандрит. Житие Оптинского старца Амвросия. Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина пустынь, 2017.

Агапит (Беловидов), схиархимандрит. Житие Оптинского старца Льва. Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина пустынь, 2017.

Агапит (Беловидов), схиархимандрит. Житие Оптинского старца Макария. Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина пустынь, 2017.

Великий Василий. Жизнеописание и письма инокиням прп. Василия Площанского / Сост. иеромонах Диомид (Кузьмин). Серпухов: Наследие Православного Востока, 2018.

«Велия святых Твоих, Христе, сила!» Жития святых, прославленных в 2017 году Архиерейским Собором Русской Православной Церкви. М.: Изд-во Московской Патриархии, 2018.

Вертоград старчества. Оптинский патерик на фоне истории обители / Сост. монах Лазарь (Афанасьев). М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой лавры, 2016.

Вигилянская А. В. Видимое невидимое. Рассказы. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2018.

Глинская пустынь. Очерк современного состояния обители. Ч.1-2. Курск, 1912.

Жизнеописание Московского старца отца Алексия Мечёва / Сост. монахиня Иулиания (Соколова). М., 2016.

Запольский Г. М. Оптина Пустынь и ее воспитанники в 1825-1917 годах. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009.

Иоанн (Маслов), схиархимандрит. Глинская пустынь.

История обители и ее духовно-просветительная деятельность в XVI-XX веках. М.: Изд-во «Самшит-издат», 2007.

Иоанн (Маслов), схиархимандрит. Глинский патерик. М.: Изд-во «Самшит-издат», 2007.

Концевич И. М. Оптина пустынь и ее время. Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина пустынь, 2008.

Малков Г., диакон, Малков П. Ю. «Истина всегда проста...» Преподобный Симеон Псково-Печерский. Жизнеописание и поучения (1869-1960). М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2014.

Наставник и чудотворец. Жизнь Оптинского старца преподобного Нектария (Тихонова) / Авт. - сост. монах Лазарь (Афанасьев). М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2013.

Подвижник веры и благочестия о. Алексий Бортсурманский. М.: Типография Пожидаева и А. Нюниной, 1913.

Подвижники благочестия Оптиной Пустыни XIX - начала XX века. Жизнеописания. Очерки. Документы. Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина Пустынь, 2012.

Преподобный Алексий, старец Зосимовой пустыни.

Жизнеописание. Воспоминания духовных чад. Наставления старца / Сост. С. И. Четверухин. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2013.

Преподобный Василий (Кишкин). Письма о подвижничестве инокинь. Серпухов: Наследие Православного Востока, 2015.

Путь к совершенной жизни. О русском старчестве. М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета, 2006.

Пыльнева Г. А. Глинская мозаика. Воспоминания паломников о Глинской пустыни (1942-1961). М.: Православный паломник, 1997.

Смолич И. К. Русское монашество 988—1917. Жизнь и учение старцев. М.: Издательский Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 1997.

Соловьев Александр, протоиерей. Старчество. По учению святых отцов и аскетов. М.: Благовест, 1995.

Трифон (Туркестанов), митрополит. Древнехристианские и оптинские старцы. М.: Мартис, 1996.

Фомин С. В. «Пастырь добрый». Жизнь и труды праведного старца Алексия Московского. М.: Паломник, 2000.

Хоружий С. С. Духовные основы русского старчества. М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2006.

Чесноков А., Чесноков З. Подвиг святой жизни. Святые старцы Глинской пустыни. ХХ век. М: Изд-во Сретенского монастыря, 2013.

Чесноков З., Чесноков Н. «Сердцем моим страдаю о Вас...» Преподобный Серафим (Романцов). М: Изд-во Сретенского монастыря, 2017.

Четверухин И., Четверухина Е. Л. «Я всё переживаю с вами». Житие и поучения преподобного старца Алексия Зосимовского. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2014.

«Я помолюсь!..» Жизнь и заветы московского старца Алексия Мечёва / Авт. - сост. А. Ф. Грушина. М.: Изд-во Свято-Тихоновского Гуманитарного университета, 2018.