© Костин Б. А., 2011

«…Господи, верою объем в души моей и сердце Тобою реченная, припадаю Твоей благости: помози ми, грешному, сие дело, мною начинаемое… совершити…» Эти слова заимствованы мной из «Молитвы перед началом всякого дела». Я с трепетом осенил себя крестом, помолился в церкви, ибо прекрасно сознавал, что приступаю к написанию книги необычной, таящей в себе недосказанность и целый ряд гипотез, поскольку мой герой оставил по себе множество головоломок. Его многогранному творчеству посвящены бесчисленные труды искусствоведов, философов, историков, церковных деятелей прошлого.

Казалось бы, истина ясна. Симеон Полоцкий, в миру Самуил Гаврилович Петровский-Ситнянович – явление уникальное, и не только для века семнадцатого, но и для последующих столетий. Ведь не напрасно великий Ломоносов отзывался о книгах Симеона Полоцкого, как о «вратах премудрости».

Я предлагаю читателю войти в них и оценить, сколь прочен и основателен фундамент российского образования и просвещения, заложенный уроженцем древнего Полоцка, который не разделял общеславянское житие и верой и правдою, словом Божьим служил величию государства Российского.

Заранее оговорюсь: в мои намерения, дабы не отягощать магистральное направление, жизнеописание, не входила непосильная задача охватить все созданное Симеоном Полоцким. Однако я не отказался от мысли во всей полноте представить противоречивые оценки, которые давались творчеству и деятельности Симеона Полоцкого современниками и исследователями, характеристику его личных качеств: достоинств и недостатков, а самое главное, хотя бы штрихами обрисовать государственных и церковных деятелей эпохи правления Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, а также исторический фон, на котором проходило житие героя моего повествования.

«Отче наш, еже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое», – повторял за священником слова молитвы Господней отрок Самуил, несколькими днями до Святой Троицы закончивший в ученичестве вторую седмицу. Именно так позднее в одном из биографических стихотворений определит Симеон Полоцкий семилетние вехи, которыми отмечен его путь к признанию и почитанию.

Первой седмицей, по обыкновению, было познание Псалтири и Часослова. Второй – братская школа, которая каким-то чудом уцелела в Полоцке в годы оголтелой травли иезуитами православных христиан. Вопрос, куда направить свои стопы для продолжения обучения, был для Симеона Полоцкого далеко не прост.

Прежде чем отправиться по жизненной стезе вослед герою нашего повествования, возвратимся к истокам, то есть в год 1629-й, который, как и точная дата рождения Симеона Полоцкого, неоднократно оспаривались исследователями[1]. Попытаемся выстроить свою версию и заглянем в святцы. Нет, вовсе не случайно Гавриил (Габриэль) Петровский-Ситнянович назвал сына Самуилом, что означает «испрошенный у Бога», очевидно, наследник был долгожданным, желанным, как и нескончаемы были молитвы родительские и чтение Библии. В ней о рождении пророка Самуила говорится:

Анна (мать): «О сем дитяти молилась я, и исполнил Господь прошение мое, чего я просила у Него; и я отдаю его Господу, на все дни жизни его, служить Господу…»[2]

С появлением на свет Божий пророка Самуила[3] всё ясно. Тестамент, или духовная Татьяны Яковлевны, матери Симеона Полоцкого, во втором браке пани Шеремет, хоть и дает представление о ее многочисленной родне и взаимоотношениях с близкими, однако не позволяет установить последовательность, в которой появились на свет Божий ее чада.

Итак, обо всем по порядку. Выйдя замуж за купца и магистратскую особу пана Габриэля Петровского-Ситняновича, Татьяна Яковлевна овдовела в двадцать три года. Гадать на кофейной гуще не станем, обстоятельства смерти отца Симеона Полоцкого неизвестны. После его кончины Татьяна Яковлевна осталась с тремя сыновьями: Самуилом, Сильвестром и Лукашем.

Сосед четы Петровских-Ситняновичей пан Емельян (Амельян) Петрович Шеремет овдовел нежданно-негаданно, оставив от первого брака сына Андрея и двух дочерей – Екатерину и Полонию. Хозяйство вдовы Гаврилы Петровского-Ситняновича нуждалось в крепкой мужской руке, впрочем, как и хозяйство вдовца Емельяна Шеремета – в рачительной женской. На том, видимо, они и сошлись, а вскоре Татьяна Яковлевна и Емельян Шеремет пошли под венец. Брак этот скрепило рождение сына Яна (Иоанна).

В заботах и хлопотах о многочисленном семействе трудно поровну разделить материнскую любовь между детьми своими и обретенными. Завещание Татьяны Яковлевны – свидетельство ее сердечной теплоты как хранительницы семейного очага, которая «денег никому не должна, только Господу Богу душою». И не потому ли так проникновенно и поучительно звучит стихотворение Симеона Полоцкого с примечательным названием – «Родителям равной любовью плати, негодник».

Вновь обратимся к святцам. Православная церковь поминает пророка Самуила 20 августа по старому стилю. Пожалуй, именно этот месяц 1629 года можно считать отправной точкой прочтения судьбы Симеона Полоцкого, по которой слово Божие вело его будто чудесный посох.

…Они жили по соседству: Петровские, Скорины, Тяпинские, Шереметы, Яцкевичи – семьи среднего достатка, но отнюдь не бедные, и по обыкновению начинали трудовой день с молитвы. В те далекие времена человеческий век был краток, болезни и мор были делом обыденным, и недаром пословица гласила: «Проснулся живой – радуйся!» Радовались и молились Господу родители Самуила о том, что ниспослал им житие земное, преисполненное надежд на лучшее, чтобы продолжали сыновья род, во здравии пребывали и разума набирались.

Мы вправе усомниться в том, что расхожий художественный образ соответствует действительно Симеону Полоцкому[5].

Мальчик все взял от природы. Был он крепок статью, смышленый, богобоязненный и дотошный, будто сызмальства твердо решил дойти самостоятельно до понимания истины. Уже в зрелом возрасте он напишет:

На некоторое время нарушив хронологию повествования, перенесемся в год 1708-й. В начале сентября в Полоцк пожаловал с небольшой свитой царь Петр Алексеевич. Северная война со шведами приближалась к своему апогею, и на карту было поставлено само существование государства Российского. Неприятель наступал с севера, с запада, и древний Полоцк, который по печальной традиции не обходило ни одно нашествие, вполне мог оказаться в зоне боевых действий.

В небольшом одноэтажном доме на берегу Двины состоялась историческая консилия, военный совет, который во многом определил исход кампании.[8] Невдалеке от дома располагался Богоявленский собор, мужской монастырь, в котором действовала братская школа. В ее стенах царь-преобразователь словно окунулся в не столь далекое прошлое, из которого явно доносились голоса незабвенного родителя Алексея Михайловича и монаха Симеона Полоцкого.

Известный собиратель и ценитель древностей Петр Алексеевич, вынашивая мысль о написании истории государства Российского, не мог равнодушно пройти мимо бесценных фолиантов, хранившихся в библиотеке иезуитской коллегии и в Богоявленском монастыре. Полоцкая летопись, древнейшая из древнейших, несомненно стала бы весомым подспорьем в осуществлении задумки. И царь, выступивший с полками к Лесной, приказал отправить в Санкт-Петербург бесценные книги. Там они бесследно исчезли. А какой бы кладезь премудрости открылся потомкам, сколько бы событий в жизни Полоцка высветили бы они!

Имел ли возможность Симеон Полоцкий лицезреть сей уникальный труд хранителей памятливости, как иногда называют летописцев? Вероятно, да.

С превеликим трудом можно определить время, когда на слуху люда русского появилась поговорка «Язык до Киева доведет». Однако она в точности отражала положение дел в российском образовании после «великой разрухи». Отброшенное на долгие лета в историческую Тмутаракань, оно едва теплилось в монастырских стенах, и только путь подвижничества, который избрали единицы, вел к вершинам познания.

Московское государство, решавшее в XVII веке сложнейшие задачи внутреннего обустройства, то есть ликвидацию удельных порядков, укрепление самодержавия во всех сферах, не исключая духовную, а во внешних делах вынужденное вести борьбу ценой крайнего напряжения сил и средств, попросту было не способно в одночасье разорвать путы невежества.

Вечной трагедией русской истории называет видный бытописатель России А. Е. Пресняков «несоответствие народных сил со все возрастающими национально государственными потребностями». Справедливость этого высказывания не вызывает сомнения, и потому в решении отрока Самуила отправиться в Киев ничего предосудительного не было. Однако сама простота выбора была кажущейся.

Очевидно, родичам Самуила стоило большого труда отбиться от настойчивости местных иезуитов, державших в узде непокорных и сурово каравших своеволие. Полоцкий иезуитский коллегиум, находившийся, как говорится, под боком, имел достаточный опыт по «промыванию мозгов» православным отрокам и обращению их в католичество. Вероятно, отрок Самуил воспользовался советом человека, которому судьба юноши, осененного божественной дланью, была далеко не безразлична. Кто был этот человек – остается строить догадки.

Покуда отрок Самуил совершает долгий путь от Полоцка до Киева, заглянем в предысторию учебного заведения, в котором ему предстояло провести целых семь лет. Училище, или коллегию, основателем которой стал Петр Могила, не случайно называли «Киевской ученостью» или «Киево-Могилянскими Афинами».

Петр Могила якобы вел свою родословную от самого Муция Сцеволы[11]. Его отец Симеон был одно время воеводой Воложским, а затем поочередно господарем Валахии и Молдавии, вплоть до завоевания последней турками в 1612 году. В ходе кровавой битвы за молдавский престол Симеон Могила с домочадцами чудом избежали расправы и вынуждены были бежать в Польшу, вражда которой с Турцией не прекращалась многие годы и где обосновались влиятельные и богатые родственники.

Просуществовав без малого два века, Великое княжество Литовское рухнуло под натиском военной мощи Речи Посполитой, а его духовный разгром довершил польский король Стефан Баторий, который к известному выражению шляхты «Огнём и мечом» присовокупил и проповедь истинной веры. Надо отдать должное энергии последователей Игнатия Лойолы. Шли они в гущу православных не с пустыми руками, а имея в своем арсенале более сотни популярных печатных изданий, в которых красочно расписывались блага греко-католической веры.

Так, например, известный польский иезуит Петр Скарга[24] в своей книге «Об единстве церкви Божией» (1577) утверждал, что «Великий князь Киевский Владимир принял Христианство, когда патриарх Константинопольский Игнат[25] был в содружестве с Римом, и следовательно, все последующие православные иерархи не иначе как отступники и достойны преданию анафеме».

Иезуиты деятельно принялись засевать православное христианское поле чертополохами схоластики, вселяя в души нестойких сомнения и постепенно прибирая к рукам образование в Белой Руси и Литве.

В 1569 году в бывшем стольном граде Великого княжества Литовского высадился первый «десант» иезуитов, который, по благословению Стефана Батория, возглавил уже упоминавшийся Петр Скарга. Его титаническими усилиями атмосфера веротерпимости, существовавшая в Литве и Белой Руси, была окончательно разрушена. Действуя где подкупом, а где и шантажом, Скарга стал переманивать на свою сторону православное духовенство, а затем основал коллегию, где намеревался внедрить в сознание отпрысков-схизматиков презрение к отчей вере.

Ровно через десять лет иезуитская коллегия была преобразована в Академию. Папа Григорий XIII внял просьбам польского короля Стефана Батория, утвердил ее устав и уравнял в правах с Краковской. Петр Скарга стал первым ректором и без обиняков заявил во всеуслышание: «В русской церкви порядка отродясь не было и быть не может. Язык славянский – неблагозвучен и только при знании латинского и греческого языка можно обрести крепость истинной веры и обширные научные знания».

И если в принципах утверждения единоверия на огромном и разноязыком пространстве Речи Посполитой Стефан Баторий и Петр Скарга являлись единомышленниками, то подходы их к вопросу первостепенства церкви были различны. Король и ректор Виленской академии лелеяли мечту о полном подчинении православной церкви папе Римскому, с тем чтобы митрополиты Киевский и Московский получали благословение в Вечном городе.

…Рисковым человеком был Самуил Ситнянович, и вот почему. Ему бы, по-хорошему, как это делали многие, остановиться, ведь почетное звание дидаскала сулило безбедную жизнь, а продолжение учебы – вовсе не пироги и пышки. Мы можем лишь догадываться о тех тревожных думах, которые одолевали выпускника Киево-Могилянской коллегии. Продолжить образование он мог либо в Кракове, либо в Вильно. «Больше разумом, чем силой» – красовалась надпись на латыни над дверью, которая вела в академические библиотеки Кракова и Вильно.

Человеческий разум и сердце всегда пребывают в противоречии между собой. Душой и сердцем Самуил Ситнянович сознавал, что переходом в униатство он, возможно, навлекает на себя кары земные и небесные, презрение тех, с кем шел от ступени к ступени к познанию истины. Но разум подсказывал: отступничество от православной веры временное, вынужденное и продиктовано оно прежде всего желанием совершенства – и ничем иным. Однако от прижизненного ярлыка «униата суща римского костела», навешенного ему Евфимием, иеромонахом Чудова монастыря, и отзыва заезжего иностранца Рейтенфельса как о человеке, «пропитанном латинской ученостью», Симеон Полоцкий не мог откреститься до конца своих земных дней.

Мы обращаемся к одной важной детали жития Симеона Полоцкого, которая, возможно, сказалась на его выборе. Трудно, да и невозможно судить, каким образом оказался его родной брат Иоанн в стольном граде Великого княжества Литовского, но существует подлинное свидетельство самого Симеона о том, что его родственник поступил на службу к царю Алексею Михайловичу «из города Вильно». Родная душа в незнакомом городе с чуждой атмосферой – разве это не подарок судьбы?

Примеров перехода в униатство известных политических и культурных деятелей Малой и Белой Руси множество. Кому-то из них, как, например, Мелетию Смотрицкому, получившему благословение от самого папы, казалось, что экуменизм – действенное средство к поиску богословского примирения, и более того, верный путь к прекращению гонения на православных.

Притчей во языцех стали экслибрисы Симеона Полоцкого на некоторых книгах, хранившихся в его библиотеке. Прочтем одну из надписей, сделанную рукой православного монаха Симеона. «Сочинение Иеронима Стридонского»[26], том 5 (1553). Надпись гласит: «Из книг Симеона Петровского-Ситняновича, полоцкого иеромонаха ордена святого Василия Великого. Лета Господня 1670, 26 августа в Москве»[27].

Чем она ценна для нас? Прежде всего тем, что достаточно точно определяет место вступления Самуила Ситняновича в униатский орден базилиан – Полоцк. Немаловажно в экслибрисе упоминание сана – иеромонах, то есть монах-священник. Сразу же возникает сомнение: да появись Самуил хотя бы однажды на людях в монашеской рясе, прислуживая на богослужениях униатов, – ему бы в родном городе несдобровать. Примером тому может служить судьба И. Кунцевича[28], архиепископа Полоцкого, которого разъяренные витебчане в 1623 году скинули в Двину. Ясно как Божий день, что посвящение Самуила Ситняновича в монахи ордена Василия Великого свершилось в глубокой тайне, которой суждено было открыться через многие лета, уже после кончины Симеона Полоцкого.

Если внимательно присмотреться, то выяснится: в самом названии монашеского ордена базилиан сокрыто двойное дно. Святитель Василий Великий, чье житие проходило между 329 и 379 годами, естественно, ни к католикам, ни к униатам не мог принадлежать. Архиепископ Каппадокийский, один из отцов христианства, плодовитый богослов и подлинный подвижник в обустройстве церкви и ее обрядов «по византийскому (!) образцу», вложил в свое учение всю душу и разум.

Вероятно, имя святителя, ничем не запятнавшего себя в отступничестве от учения Христа, во многом повлияло на решение Самуила Ситняновича перейти в униатство. Однако без такого шага, предосудительного в прошлом и в глазах грядущих поколений, двери Виленской иезуитской академии были бы для него наглухо закрыты.

Существует и еще одно весомое подтверждение тому, что Самуил Ситнянович основательно готовился к продолжению образования. Польский язык в Киево-Могилянской коллегии не изучался, однако до прибытия в Вильно он самостоятельно выучил язык Речи Посполитой, на котором впоследствии создал немало замечательных поэтических опусов.

Жизнь, царившая в Вильно, во многом отличалась от размеренной и неспешной жизни Киева, где иноземный диктат ощущался не столь болезненно и где богословские споры не заканчивались взаимными оскорблениями и мордобоем. На глазах студента Ситняновича такое творилось!

Иезуиты, пользуясь покровительством властителей Польши и располагая огромными средствами, прибрали к рукам целые кварталы в Вильно, а за пределами города обзавелись обширными земельными владениями. Оголтелая экспансия вызывала зависть у их кровных противников – лютеран и православных. Обратимся к работе Ю. Крачковского «Старая Вильна». «Черная гвардия Ватикана не брезговала ничем… Борьба, драки на улицах, вооруженные нападения на дома противников (иезуитов. – Б. К.) совершались почти ежедневно. Более того, зачинщиками инцидентов зачастую выступали либо бурсаки, либо студенты Академии, которых науськивали на это наставники».

Во время обучения Симеона Полоцкого в Вильно иезуитская академия[29] располагала двумя факультетами: гражданского права (юридический) и каноническим (богословским). Полочанин выбрал последний. Чудом до нас дошли конспекты[30] Самуила Ситняновича, написанные на латыни, по которым мы можем судить, как происходило становление будущего философа и просветителя и какие мысли почерпнул он у тогдашних светил науки. Назовем их: Почтенного отца Казимира Колловича «Богословские рассуждения», Почтенного отца Залусского «Рассуждения Фомы Аквинского», Почтенного отца Ладислава Рудьзинского «Полемическое богословие».

В проведении пышных празднеств и христианских торжеств ни одна из конфессий Вильно соперничать с иезуитской академией не могла. Это была целая наука, где театральность и мощь голосовых связок студентов имели воздействие на толпу более, нежели увещевания и проповеди. Такие уроки для будущего придворного пиита, как мы увидим далее, даром не прошли.

К одной из самых загадочных страниц в биографии Симеона Полоцкого уводит его фраза, с намеком на то, что он сподобился «странных идиомат… вертограды видите, посетите…» Вероятнее всего, некое путешествие по Европе Самуил Ситнянович совершил в годы учебы в Виленской иезуитской академии, у которой были тесные связи с западным ученым миром и аналогичными учебными заведениями. Самуил Ситнянович, без сомнения, умевший внимать и глубоко вникать в услышанное и увиденное, умел преподнести себя человеком неординарным, мыслящим широко и перспективно. Не исключено, что он слушал лекции и участвовал в диспутах, о которых предпочел умолчать.

Не собственный ли опыт заграничного путешествия отображают строки одного из стихотворений Симеона Полоцкого?

Рождество Христово и наступление 1655 года царь Алексей Михайлович встречал в Вязьме, где намеревался пережить моровое поветрие, не миновавшее и Москву. На некоторое время этот русский город стал штабом, где планировались военные кампании 1655 и 1656 годов.

«Пойдем против польского короля», – уведомляет Алексей Михайлович князя Черкасского, а «избранному голове нашему» боярину Матвееву сообщал: «Посланник приходил от шведского Карла[31], короля, хотя душный человек, мы великий государь, в десять лет видим такого глупца посланника. А прислан нароком такой глупец для проведования… будем ли [мы] в любви с королями?»

Вот ведь в какой клубок сплетались политические страсти, которые со своими сподвижниками намеревался распутать российский монарх. И одна из нитей этого клубка в конечном итоге привела царя в Полоцк.

…«Досаден» был Полоцк и полякам, и шведам, поскольку стоял на Двине, у устья впадения которой в Балтийское море располагалась крепость Рига. Ни миновать город, ни обойти. Итоги кампании 1655 года против Польши были впечатляющи. Россия вновь обрела Смоленск, а затем русские воеводы последовательно овладели Свислочью, Кайданами, Велижем, Минском, Ковно, Гродно, Пинском…[32] «Даровал Бог великому государю нашему взять у его королевского величества[33] всю Белую Русь и стольный город Вильну, и государь наш учинился на всей Белой России, и на Великом княжестве Литовском, и на Волыни, и на Подолии великим государем», гласит один из документов.

Когда писались процитированные выше строки, в столице Швеции решался злободневный вопрос: с кем начать войну – с Польшей или с Россией? Король Карл X Густав, согласно поговорке «С паршивой овцы хоть шерсти клок», принял решение сразиться с обескровленной Речью Посполитой. С Алексеем Михайловичем король вступил в бесплодную переписку и получил отповедь: мол, вот Бог, а вот порог (т. е. завоевания русского оружия), за который король шведский не должен переступать, если желает остаться в мире с Москвою.

«Гладко было на бумаге…», если бы Януш Радзивилл[34], признав после падения Вильны верховенство России, не переметнулся к шведам, а те, используя благоприятную обстановку, вторглись в Великое княжество Литовское, и треть русских завоеваний[35] оказалась под пятой скандинавских конкистадоров. Ко всему прочему, в руки доверенных лиц царя Алексея Михайловича попали копии документов сепаратных соглашений Швеции и Польши о совместных действиях против России.

«Многие неправды», чинимые шведами в отношении государства Российского, подвигли Алексея Михайловича вновь прибегнуть к силе оружия. Не суть, как называют ту войну, русско-шведской или ливонской, но, забегая вперед, скажем, что ход ее сложился неудачно. И вовсе не потому, что Алексей Михайлович почивал на лаврах и относился к неприятелю пренебрежительно. Русское войско изрядно устало от бесконечных баталий и было разбросано на огромном пространстве.

5 июля 1656 года царь в сопровождении большой свиты въехал в Полоцк. Горожане встречали его возле Борисоглебского монастыря. Игнатий Иевлиевич произносил приветствие вдохновенно и с явным волнением:

«Мы же у нас ныне, видяще пресветлое лице Твоего Царского величества во граде сем, прежде ни от ково же никогда же зде зримое, что речем?.. Яко [з]елень желает на источники водные, сице Россия от многа времени желает Тебе солнца праведного, свет истинной веры возсиявающе… Мы же рабы Твои зело радуемся о силе, Тебе свыше данной, молим Бога в Троице Святой единого… глаголяще: Господи спаси Царя… и даруй ему до конца победу на враги и супостаты».

Иезуиты, униаты и прочая католическая братия, словно крысы, запрятались в свои щели, а вот люд православный полоцкий высыпал на соборную площадь.

В июле 1655 года война между Речью Посполитой и Московским государством, о невиданном размахе которой говорилось, миновав границы Ливонии, подкатилась под стены Вильно. 28 августа город был взят штурмом русскими войсками, которыми командовал князь Я. К. Черкасский и наказной гетман казачий И. Золотаренко. Как писалось в тогдашних дипломатических бумагах, «Великое княжество Литовское под царскою рукою утвердилось», а относительно положения виленского люда сообщалось, что «государь хочет… держать [его] в своей большой милости и вольностей… нарушить ничем не велит».

Заверения заверениями, но удержать стрельцов и казацкую вольницу от грабежей и насилия удавалось далеко не всегда. Когда в Вильно прибыл Алексей Михайлович с князем Шаховским, назначенным городским воеводой, то, судя по воспоминаниям современников, «Вильна так сильно была разорена войной, что столица Литвы была сравнена почти с землею и не без труда в самой Вильне можно было найти Вильну». Без сомнения, то было явное преувеличение.

Иезуитская академия замерла в томительном ожидании. Занятия на некоторое время прекратились, и у Самуила Ситняновича появился прекрасный повод для того, чтобы прервать учебу. Предположительно, он размышлял так. Ему уже двадцать шесть лет от роду. И не столь большая беда, коли он останется без диплома, задачи, которые он ставил перед собой, поступая в Академию, были решены. К тому же его не оставляли предчувствия о грядущем повороте в судьбе, ведь его родной город Полоцк по воле военного лихолетья оказался в самом эпицентре событий. И, как мы убедились, Самуил Ситнянович оказался провидцем. Распрощавшись с Вильно, он отправился в Полоцк в твердой решимости сбросить с себя чуждые вериги, покаяться, принять святое причастие и совершить монашеский постриг. Мысли о житии мирском, повседневных заботах, о хлебе насущном, женитьбе были отброшены навсегда.

В дни Великого поста 1656 года на 27 году от рождения Самуил был пострижен в монахи в Полоцком Богоявленском монастыре[37] и «егда отрекохся мира, и в ризы черны облекохся» с именем Симеон. Однако само по себе монашество, затворничество, молитвы, укрощение плоти, воздержание в пище, совместные труды с братией – являлись лишь фундаментом, на котором строилось неуемное желание стать «трудником слова Божьего». В идеале монашество видится Симеону Полоцкому таким:

В братской монастырской школе во все времена ощущалась острая нехватка в учителях. Об этом прочитаем в послании патриарха Никона, который повелевал: «Отроков, в Полоцком епископстве пребывающих, учить и направлять, избирая на сие учителей благих, достойных и богобоязненных». Не подлежит сомнению, что монах Симеон отвечал этим требованиям.

…Любой здравомыслящий человек, памятуя о том, что не только на хлебе едином зиждется бытие земное, непременно придет к сознанию необходимости союза с людьми, близкими по помыслам и духу.

Первые православные братства появились в землях Украины и Беларуси во второй половине XVI века в противовес насильно насаждавшимся католичеству и униатству[38]. Трудно, да и невозможно определить структуру братств, однако в их архаике, в ритуалах, в самих названиях[39] был сокрыт незримый протест, который в конечном итоге привел к идее духовного единения православных христиан, необходимости просвещения и образования народов славянских.

Так на слуху мирян появилось словосочетание «братская школа». Устроители братских школ, не мудрствуя лукаво, пошли проторенным путем, благо у тех же иезуитов было чему поучиться. Trivium и quadrium – основы обучения. Тривиум – это грамматика, риторика, диалектика. Квадриум – арифметика, геометрия, музыка (пение), астрономия.

Если внимательно присмотреться к программе преподавания в братских школах, то напрашивается ее сравнение с «семью свободными художествами», которые должны были вывести отроков на путь дальнейшего совершенствования. Прочтем об этом у Симеона Полоцкого[40]:

Такая традиция уходила своими корнями в VI век. Основоположник ее, средневековый эрудит Флавий Кассиодор определил ее как подготовительную к изучению высших предметов – философии и богословия. Это, как говорится, желаемое. В действительности же Полоцкая братская школа, «от латинян сильно притесненная», в начале учительствования монаха Симеона переживала далеко не лучшее время, и все усилия дидаскала сводились к тому, чтобы дать отрокам хотя бы элементарные знания.

В рукописях Симеона Полоцкого сохранился вопросник, составленный им для «малых учней». «Что есть псалтырь?» – вопрошал наставник. Ответ: «Разум». «Что – гусли?» – «Мысли», «Что – струны?» – «Персты», «Что – орган?» – «Гортань», «Что – трубный глас?» – «Пение к Богу» и т. д.

Вот стержень Симеоновой педагогики! Развить у отроков воображение, просветлить их души необходимостью познания слова Божьего, отбросить леность праздную и избавиться от неуверенности в собственных силах. Способ воспитания таких качеств – публичные выступления, орации и декламации виршей, автором которых, как правило, выступал сам Симеон. Отроки старались на славу и вскоре ни одно из церковных или общественных торжеств не обходилось без декламаций, которые глаголили братчики.

Мы обращаемся к теме, которая воочию убеждает, что в своем поэтическом творчестве Симеон Полоцкий не замыкался только на белорусском языке. Скорее всего, его литературная речь – это целый ряд заимствований, слов, форм, оборотов из церковнославянского, польского и латинского языков.

Уже упоминалось, что небезызвестная «Грамматика» Мелетия Смотрицкого стала сущим путеводителем в познании русского языка для братчиков, студентов учебных заведений Малороссии и Белоруссии. Учебник во многом помог Симеону освободиться не только от приземленности и провинциализма наречия, бытовавшего на родине, но и от засилья языковых варваризмов, сплошь и рядом употребляемых в Малой Руси. Научился сам – научи других, «малых» братчиков: этому педагогическому правилу Симеон Полоцкий будет следовать неизменно.

…Год 1656-й оказался знаковым не только в судьбе Симеона, но и в его творчестве. Прибытие русского царя в Полоцк позволило дидаскалу Богоявленского монастыря проявить во всем блеске свои ораторские, поэтические и философские способности. Он отчетливо стал сознавать, что ему тесны стены монастыря, а в родном городе, хоть и горячо любимом, он не в состоянии был реализовать ни приобретенные знания, ни свои задумки.

Он мог встретиться с Алексеем Михайловичем в поверженном Вильно – Всевышний отложил эту встречу. Но в том, что Провидение сопутствовало ей, сомнений не имеется. Как мы помним, 15 июля царь во главе войска выступил против шведов и на пути к Риге разгромил гарнизоны неприятеля в Динабурге и Кукейносе, заложив в первом церковь св. Бориса и Глеба, а последний переименовав в «Царевичев Дмитриев город». Неудачная осада Риги продолжалась до начала октября. Царь, огорченный таким непредвиденным ходом событий, вернулся в Полоцк, исходный пункт похода, где намеревался дожидаться результатов переговоров с поляками.

Конечно, монаху Симеону был неведом ход этих переговоров, но слухами, как говорится, земля полнится, и неким образом стало известно, что польская шляхта сватает «на Корону Польскую московского государя и его царское величество». А возможно, об этом обмолвился и сам Алексей Михайлович. Так появилось «Приветствие…».

В редкий день многомесячного пребывания в Полоцке царь не заглядывал в келью монаха Симеона, где велись душеполезные беседы, в которых прозвучали «Стихи на счастливое возвращение его милости царя из-под Риги».

Побывал Алексей Михайлович и на одной из декламаций, устроенной в его честь учениками братской школы. Отроки и на сей раз не оплошали.

Твердо можно сказать, что Симеон был в курсе событий Ливонской войны, об этом говорит и его стихотворение «Приветствие на взятие Дерпта[42]». Тонкий психолог, монах Симеон остро чувствовал, что неудачный военный поход терзает ум и душу российского самодержца, для которого взятие Дерпта являлось слабым утешением. Но Симеон выстроил декламацию и стихотворение таким образом, чтобы избавить Алексея Михайловича от пораженческого настроения. И следует признать, что это ему удалось. Царь-полководец, представленный в виршах Симеона, вовсе не неудачник, а боец, готовый к новым ратным подвигам. И не только к ним. Симеон зрел в российском самодержце подлинного освободителя, истинного радетеля Православия и поборника справедливости и добра.

Симеон напишет еще целый ряд панегирических стихотворений в честь Алексея Михайловича, в которых библейские сюжеты будут соседствовать с заимствованиями из древнегреческой и древнеримской истории. Не резало слух и смешение персонажей из различных эпох и сказаний – напротив, царь дивился обширности познаний монаха Симеона и возможно уже тогда у него зародилась мысль пригласить того в Москву.

Известно, сколь трепетно и нежно Алексей Михайлович относился к своей родне, особенно к сестрам, которым почти регулярно посылал весточки с театра военных действий. Но царица Мария Ильинична, вне всяких сомнений, его самая прочная сердечная привязанность. Алексей Михайлович бесконечно обожал супругу, которая одарила его многими детушками, и неизменно посылал ей гостинцы и подарки. Кто из придворных первым озвучил Марии Ильиничне стихотворение, посвященное ей Симеоном, покрыто тайной. Да и была ли в том надобность? Дело-то сугубо интимное, личное! Вероятно, первым чтецом-декламатором был все-таки сам Алексей Михайлович.

Разве кому-нибудь из окружения российского самодержца такое было дано! Образный стих пиита Симеона из Полоцка действовал словно бальзам на душу венценосных супругов и, без сомнения, стихи проторили дорогу не только к их сердцам, но и в саму Первопрестольную. Не остался без внимания и наследник престола царевич Алексей Алексеевич, в котором «надежду все мы полагаем». Симеон умел угождать, и его поэтический дар задолго до прибытия в Москву подготовил благодатную почву.

Алексей Михайлович был наделен от природы завидной наблюдательностью и «встретил в Полоцке формы жизни более утонченные и развитые, чем в Москве».

В беседах до первых петухов, в которых частенько принимал участие настоятель Богоявленского монастыря Игнатий Иевлиевич, выяснилось удручающее положение монастыря и братской школы. Назвать Алексея Михайловича прижимистым не поворачивается язык. От назойливых просьб прихлебателей он либо отмахивался, либо отделывался небольшими подачками. Но на дело святое, христианское царь жертвовал со всей широтой души.

Почти сразу же по возвращению в Москву после длительного похода Алексей Михайлович распорядился: чудотворную икону Богородицы, которая находилась в Богоявленском соборе, доставить в Первопрестольную. По сему случаю Симеон сочинил вирши «Априль 27. Взенто образ Насвентшэй Богородзицы з Полоцка до Москвы». В поэтических строфах – и боль расставания с иконой, и опасения за драгоценную реликвию, намоленную веками. «Воскую град сей ы его гражданы оставляешь в сиротве, без обраны?» – вопрошает монах Симеон. Но царь был предусмотрителен, и драгоценный для града Полоцка святой образ Богородицы был благополучно доставлен в Москву.

«Собрание грамот относительно Полоцка» свидетельствует, что с этого времени в особенности начинают изливаться многочисленные милости его царского величества на жителей Полоцка и, преимущественно, на братию Богоявленского монастыря.

Прочтем одно из многих писем игумена Игнатия Иевлиевича.

«…В Полоцком уезде над рекой Улою, небольшая отчина никому не отдана… а теми сельцами двоими, да тремя деревеньками ныне владеют Твои государевы окольничий и воевода князь Дмитрий Алексеевич Долгоруков, с товарищи. Смилосердствуйся Государь Царь… пожалуй нас нищих своих богомольцев… вели Государь теми сельцами да деревеньками нам владеть… со всякими угодьями». Резолюция Алексея Михайловича от 15 июля 1656 года гласила: «Повелеваю пожаловать те села и деревеньки и отдать в Полоцкий Богоявленский монастырь в отчину».

31 марта 1659 года древний Полоцк, изрядно истосковавшийся по своей реликвии, торжественно встречал икону Богородицы Полоцкой. Изумлению полочан, вышедших навстречу посланцам Москвы, не было предела, когда светлый образ предстал перед их очами. Мартовское солнце заиграло на драгоценных каменьях, которыми была усыпана икона. Небесный лик Богоматери излучал благолепие и безмерную радость. Монах Симеон, не сдерживая чувств, молвил слово, за которым восемь отроков произнесли хвалу.

На следующий день в Софийском соборе состоялась торжественная литургия и те же самые отрочата продекламировали вирши дидаскала Симеона, которые были пронизаны молитвенным обращением к Богоматери и неземной радостью о возвращении «в жилище свое».

Торжества прошли, рассеялся аромат ладана, которым, казалось, был окутан весь Полоцк, и жизнь братчиков возвратилась в свое прежнее русло. Нежданно-негаданно после Рождества Христова 1660 года в Богоявленский монастырь нагрянул посланец из Москвы с царским указом, смысл которого был краток: «не мешкая, архимандриту с братией отправиться в дорогу». Царская воля ни в кои веки обжалованию не подлежала.

Мы, однако, не обнаружим в повелении российского самодержца имени монаха Симеона. Скорее всего, гонец, пожаловавший из Москвы, передал на словах личную просьбу Алексея Михайловича, памятливого на людей неординарных.

В своих записках И. Иевлиевич вспоминал об отъезде из Полоцка: «Выехал… с братией и сослужебниками на девяти подводах». Дидаскал Симеон вез с собой двенадцать отроков, которым предстояло выступить с декламациями перед царем и московской знатью.

Как водится на Руси, полочане, помолясь, тронулись в путь. От Полоцка до Москвы верст шестьсот с гаком. Да еще и в январский мороз, а порой и в слякоть. Только вот на непогоду и холода братчики внимания не обращали. С первыми звуками наддужных колокольчиков каждый из них оказался в небывалом водовороте чувств. Ведь ехали не на масляную неделю в Витебск или Лепель, отстоявших в нескольких часах езды от Полоцка, а надолго в Москву, где, сказывали, сорок сороков церквей и где на троне восседает самодержец российский, сердечной доброте которого монастырь был несказанно обязан.

Дорога на Москву была далеко не безопасной. На ней попеременке хозяйничали волки, чье завывание вводило в страх отроков, и разбойники, которых не смущали ни боярские шапки, ни монашеские рясы. С молитвою «Боже, сохрани и обереги!» Игнатий Иевлиевич и монах Симеон с братчиками благополучно добрались до Первопрестольной.

Какой же Москва предстала перед их взорами?

Государев город или Город-государь земли Русской – так величали Москву в описываемое время. Изрядно настрадавшаяся от вражеских набегов, которые не оставляли порой камня на камне, испепеленная огненными стихиями, которые со зловредным постоянством бушевали на улицах и площадях, вдосталь испившая горечь потерь от моровых поветрий, Москва, словно легендарная птица Феникс, восставала из руин и открещивалась от напастей.

Вот они, знаменитые семь холмов, на которых раскинулся столичный град. Им Москва была обязана образным сравнением с Римом. Вот Иван Великий, величественная колокольня и одновременно наблюдательная вышка, вот маковки восьмого чуда света – собора Василия Блаженного. Взгляд скользит по мощным крепостным стенам Кремля. В них бойницы с торчащими жерлами пушек, укрытия – деревянный навес.

Сам Кремль подобен острову. Он – город в городе, в который вели пять ворот. За ними смешение архитектурных стилей, а попросту исконно русский самострой. Рядом с великолепным царским дворцом, Грановитой палатой, патриаршей резиденцией, соборами, приказами – деревянные боярские дворы с живностью и непролазной грязью, приходские и домовые церкви, монастыри.

Когда Симеон Полоцкий уже прочно обосновался в Москве, то даже по прошествии многих лет с трудом ориентировался в этом хитросплетении улиц и переулков.

Москва это огромный людской муравейник. Ударили звучным боем часы на Спасской башне – и город ожил, пришел в движение с неимоверным ритмом очередного дня. Вот гулко прошествовал по бревенчатым мостовым отряд дворцовой стражи. Захлопали ставни в Гостином дворе, где иноземцы-купцы наперебой предлагали товары со всего света. Китай-город – московский торговый и богомольный центр. Двадцать церквей мирно соседствовали друг с другом, а на улицах и площадях шел бойкий торг.

Москву в те времена называли и средоточием народной жизни. К этому следует прибавить – и интеллектуальной. Но об этом еще предстоит сказать.

…В феврале 1660 года царь Алексей Михайлович, изрядно утомленный нескончаемой распрей с патриархом Никоном, решился расставить все точки над «i». Собор, созванный по инициативе государя[43], должен был избрать нового патриарха Московского и всея Руси, а самого Никона признать порушителем чести, лишить не только патриаршего сана, но и возможности священнослужения, поскольку Никон оставил патриарший престол «своею волею».

На тот знаменитый собор, который положил начало низложению всесильного пастыря, царь пригласил и многих настоятелей монастырей, близких и дальних. Царскую цидулу и подорожные деньги получил и архимандрит Полоцкого Богоявленского монастыря Игнатий Иевлиевич, в острой проницательности ума и широких познаниях которого Алексей Михайлович убедился лично.

О взаимоотношениях российского монарха и патриарха Никона исписаны тысячи страниц, изломано немало перьев. Отгремело эхо жарких споров, в которых пришлось принимать участие и Симеону Полоцкому. И потому поведаем вкратце предысторию разлада между людьми, близкими по духу, по многим мыслям, но не схожими ни в темпераменте, ни в выборе конечной цели.

Ученые мужи, изрядно поднаторевшие в литературных изысканиях, окрестили годы, которые воочию доказали неистребимую тягу человека к творчеству, «досимеоновой эпохой». Духовенство и миряне, царевы слуги и монахи пробовали свои силы в сочинительстве виршей и, надо сказать, небезуспешно. На свет Божий явился особый род поэтических подношений «на случай»: к тезоименитству, рождению любезных чад, утешительных, на уход из земной жизни и даже челобитных.

Порой в стихах страдала рифма, они грешили витиеватостью и архаизмами, но шли от сердца и были преисполнены желания доказать величие слова русского. Образованные люди того времени, «служивые по отечеству», не имевшие ни всемогущего родства, ни связей, отвоевывали умом и терпением какую-либо из бюрократических ступенек в приказах и, сами того не ведая, породили термин «приказная поэтическая школа».

Через толщу веков до нас дошли творения типографского справщика Савватия, называвшего себя чернецом, однако «всегда зрише государскую зрелость» и изрядно преуспевшего в «любомудрых словесах» и сочинительстве акростихов. Бок о бок с ним возделывал поэтическую почву Михаил Злобин, житейская поэзия которого была рассчитана на покровительство власть предержащих. «Челом бил» рифмованными слезливыми прошениями Петр Самсонов, плодовитости которого можно было подивиться, а в его некоторых стихах мы находим робкие нотки философских размышлений. Михаил Рогов слыл в Москве не только собирателем книг и любителем чтения, но и автором неравносложных виршей, которые вошли в «Кириллову книгу». В этом же ряду мы находим имя Стефана Горчака, который основательно упражнялся в сочинении эпистолий. Под его признанием мог подписаться любой из записных поэтов приказной школы:

Не затерялись в «досимеоновой эпохе» и поэтическом мире столичные аристократы С. И. Шаховской, М. Ю. Татищев и А. С. Романчуков. Весьма примечательно, что, глаголя свои вирши в царевых палатах и дворцах московской знати, они водили знакомство и с кружком приказных сочинителей. В «духовном» или «любовном» союзе, как иногда называли себя доморощенные пииты, царила уважительная атмосфера и напрочь отсутствовала боязнь быть осмеянным или непонятым.

Ограничиваться книжной справой и царевыми приказами, то есть чертой Москвы, не станем.

В Ново-Иерусалимском монастыре, который расположен на Истре и был основан патриархом Никоном в 1656 году, поэтическая лира обосновалась прочно и надолго. Сквозь толщу веков до нас дошли творения любимца Никона, Германа, дьякона Иоанникия, инока Василия, иеродьякона Герасима Парфенова. Слагаемые ими гимны, оды, похвалы позже обрели обобщающее название «иерусалимская гимнография».

По-разному сложились судьбы поэтов «приказной школы» и монастыря Новый Иерусалим. Первые оказались в опале, поскольку на дух не переносили властолюбие Никона. Вторые были обласканы всесильным патриархом и могли беспрепятственно сочинять и исполнять на публике свои стихи.

Мы вкратце обрисовали поприще, на котором явили свои дарования первые российские интеллектуалы, и выскажем вполне обоснованное предположение: Симеон Полоцкий был знаком и с некоторыми из своих предшественников, и с самим их творчеством.

…В Москве совершенно неожиданно Симеон попал в водоворот страстей, которые кипели вокруг дела патриарха Никона, и волею обстоятельств приложил руку к низвержению человека, которого воспевал в хвалебных виршах.

…Царь Алексей Михайлович «Тишайший» мог вполне претендовать на другое прозвище – «Дружелюбный». Презирая дружбу по расчету, он без сожаления расставался с лизоблюдами и бездарями. Бесконечные войны и политические баталии сплотили вокруг него отважных военачальников, не жалевших живота своего на поле брани, здравомыслящих дипломатов, которым он доверял. Каждый из них почитал за великую честь называться «любимцем и братом» российского государя.

Патриарх Никон был удостоен особой почести. Алексей Михайлович величал его святейшество «собинным другом». Перед этой дружбой, скрепленной духом веры православной, меркло все. Мы оставляем за рамками нашего повествования то, каким образом безродный монах взошел на патриарший престол, однако осветим некоторые из черт Никона, которые привели его в конечном итоге к падению. Никон был непоколебим в борьбе с раскольниками, а царь крепко держал его сторону, хотя в лагере противников церковных преобразований находился его добрый приятель протопоп Аввакум и его духовные дочери боярыня Морозова и княгиня Урусова.

То, что русское православие нуждалось в церковном единообразии, в единогласии, в единомыслии – сомнений быть не могло. Но творилась реформа под тяжким прессом «никоновы ученицы» и под вездесущим оком патриарха[49]. Так было положено начало расколу, который изрядно прошелся по умам, сердцам и душам русских людей. Публичная клятва царя и бояр «восхвалити и прославити Бога, яко избра в начальство… сию премудрую двоицу: великого государя Алексея Михайловича и великого государя святейшего Никона патриарха…» и вовсе развязала руки верховному пастырю.

Вседозволенность всё же имела определенный предел. Заблуждался-таки Никон. Ни один из российских государей ни в кои веки верховной властью над православным людом делиться не собирался. И то, что патриарх Никон некоторое время в титуле писался вровень с подлинным хозяином земли Русской, было явлением временным. Ход «следствия» по делу Никона целиком и полностью подтвердил это. Началось оно с приснопамятного собора 1660 года, который, как известно, закончился ничем. В описываемый период Никон из человека небывалой энергии, всей душой преданного заботам о пользе для церкви и государства, человека настойчивого, с прямым и ясным взглядом на мир, неожиданно для многих превратился в позера, раздражительного до крайности. К тому же мятежный патриарх, дав волю своим чувствам, забросал Алексея Михайловича и духовных сановников посланиями, в которых вовсе не собирался отрекаться от заветной цели – главенства церковной власти.

«Многогрешный и ваш смиренный Никон», а именно так обращался на письме к царю патриарх, проявил еще раз свой непредсказуемый характер. Но напрасно ждал верховный пастырь в Успенском соборе царя. Алексей Михайлович для объяснений не явился, сцена, подобная той, которая происходила при избрании Никона на патриарший престол, не повторилась. Пропасть разверзлась.

Прочтем запись, сделанную Симеоном Полоцким: «Лета 1664, декабря 18-го, в день воскресный перед Рождеством Христовым патриарх Московский Никон, который оставил престол свой, приехал ночью в Москву, взошел на престол и как его не приняли, то взяв посох святого Петра митрополита, уехал. Тогда был я позван в присутствие его царского величества для перевода латыни славнейшего отца Паисия, митрополита Газского. Посылан к патриарху за посохом: отдал его».

Брожение умов и напряжение в церковной жизни бесконечно продолжаться не могло. И вот тут-то на сцену выступил митрополит Газский Паисий Лигарид. Известный исследователь русской литературы Л. Н. Майков дает ему такую характеристику: «…Этот хитрый и льстивый грек, питомец коллегии, основанной папой Григорием XIII для образования греков в латинство, не раз в течение своей жизни колебался между православием и католичеством, смотря по тому, что было для него выгоднее в данную минуту». Скрепя сердце, царь поручил ему деликатную миссию «вынести сор» из российской церковной избы, но с наименьшими отголосками. Помогал Паисию решить эту сложную задачу монах Симеон из Полоцка: грек русским языком не владел.

Самым образованным, самым представительным из греческих духовных лиц, являвшихся когда-либо в Москву, называли современники Паисия Лигарида[50]. Вытребовал его в Первопрестольную не кто иной, как сам патриарх Никон. «Слышали мы о любомудрии твоем, – писал верховный пастырь России Лигариду, – и что желаешь видеть нас, великого государя: и мы тебя, как чадо наше по духу возлюбленное, с любовью принять хотим».

И действительно владыко был обласкан и царем Алексеем Михайловичем, и патриархом Никоном, но, сам того не подозревая, оказался меж двух огней. Напрасно убеждал он своего духовного покровителя смирить гордыню, ибо: «Какую пользу принесло твое гневливое отшествие во время крамол и браней?»

Когда увещевания результата не возымели, Паисий Лигарид твердо принял сторону Алексея Михайловича, и оба поначалу договорились до того, что «его (Никона. – Б. К.) надобно как еретика проклинать».

Антиохийский патриарх Макарий, завершив пребывание в Москве, отправился в свою вотчину, сделав остановку в Макарьевском Желтоводском монастыре, из которого отписал патриарху Иоасафу: «В здешней стране много раскольников и противников не только между невеждами, но и между священниками: вели их смирять и крепким наказанием наказывать».

В наблюдательности верховному пастырю, окормлявшему окраину турецких владений, Антиохию, нельзя отказать. Напомним, что Московский Священный собор в ходе заседаний рассмотрел дела «вождей старой веры», а ослушникам из церковного клира пригрозил вечным проклятьем, совместно «с Иудою предателем и с распявшими Христа жидами… и со прочими… еретиками».

К числу сочинений, «особенно полезных для просвещения христиан светом евангельской мысли и для обличения неправых мнений старообрядческих», был причислен «Жезл правления» Симеона Полоцкого. С кем же предстояло ему скрестить копья в острой полемической схватке? В предисловии говорится: «Ныне сатанинным действом вооружились… вторые филистимляне… во-первых: исходит Никита, бывший поп соборныя церкви Сузделя града… Равный борец и подобный Никите хулитель – Лазарь поп со своим богомерзким полчищем…»

«Как Давид против великана Голиафа», по образному сравнению современника, выходил Симеон Полоцкий со «своим мысленным жезлом», не оставив камня на камне от воззрений первоучителей раскола. А между тем доля истины в защите древнего отеческого благочестия имелась. Никоновы справщики книг были далеко не безгрешны, допускали ошибки, вызывавшие разночтения. Об этом прочитаем откровение поэта приказной школы Савватия:

Трехперстное осенение крестом и другие церковные обычаи вошли в духовную жизнь через несколько веков после того, как от Византийской империи не осталось и следа, а Россия продолжала блюсти верование, исходящее от Крещения Руси. Об этом писалось в челобитной, которую направили царю Никита Пустосвят и Лазарь. Они без обиняков утверждали, что русская церковь в результате никоновых новин «потеряла православие, а церковные книги преисполнены всяких злых ересей».

Не слишком грамотному провинциальному русскому духовенству любой мало-мальский отход от прочно установившихся традиций казался всемирным потопом. Но вступать в открытый спор с реформаторами Русской Православной церкви и самим царем отваживались далеко не все. Первым это сделал протопоп Аввакум в 1654 году, то есть за десять лет до того, как Симеон Полоцкий обосновался в Москве.

«Паки реку московское житие, – начал свое повествование Аввакум после возвращения из дальневосточной ссылки. – А се посулили мне Симеонова сесть на Печатном Дворе книги править…» Но молчаливо корпеть над страницами церковных фолиантов Аввакум не намеревался и, как он писал в «Житии», не единожды ходил к боярину Федору Михайловичу Ртищеву и митрополиту Крутицкому Павлу «браница со отступниками и много шумел с еретиками о вере и законе».

В это же самое время Симеон Полоцкий был частым гостем и в доме знатного российского вельможи и владыки Павла, где бывал и Аввакум. Называя своего оппонента «старцем»[59], протопоп говорил: «Острота, острота телесного ума! да лихо упрямство; а се не умеет науки». Аввакуму были ненавистны приверженцы философии, риторики и красноречия. Без сомнения, Симеон Полоцкий входил в их число.

Перу протопопа Аввакума принадлежат десятки книг, посланий, которые ходили по России, порождая противление церковным нововведениям. В такой обстановке Алексей Михайлович решился предпринять последнюю попытку к полюбовному разрешению нескончаемой распри.

Выполняя поручение царя, к непокорному протопопу отправились Симеон Полоцкий и боярин Артамон Сергеевич Матвеев. Дважды, 23 и 25 августа 1666 года сходились противники в словесных перепалках. При всей горячности споров Симеон Полоцкий отдавал Аввакуму справедливость, отделяя природный ум и настойчивость от глубоких заблуждений. Являлись они таковыми или нет – предмет многолетней полемики. Прослеживая житие Симеона Полоцкого, мы не вправе не упомянуть о ключевых воззрениях первоучителя раскола на культуру.

В описываемые времена понятие «культура» робко пробивало ростки сквозь толщу невежества усилиями одиночек и подвижников, представителей либо правящей элиты, либо церковнослужителей. Православной церкви волею обстоятельств было суждено вместе с окормлением паствы учиться самой и нести просвещение в народ. Аввакум на дух не переносил элитарности культуры и, тем более, деления «братьев по духу» на наставников и учеников. Священник и мирянин равны перед Богом и потому всякая церковная иерархия, по мысли Аввакума, абсурдна. Учительский труд и писательство для протопопа стоят ниже нравственного устроения души. «Верному человеку подобает молчанием печатлети уста и выше писанных не мудрствовати», – противоречит Аввакум сам себе, ибо он сам был учитель и плодовитый писатель.

Итак, конец августа 1666 года. Слово Аввакуму:

«И я в то время плюнул, глаголя: сердит я если на дьявола, воющего в вас, понеже с дьяволом исповедующие едину веру и глаголеши, яко Христос царствует несовершенно, равно со дьяволом и еллины исповедуеши во своей вере…»

Аввакум ни разу не упоминает в «Житии» имени Симеона Полоцкого, метая громы и молнии по адресу «последышей Никона», походя раздавая им ядовитые характеристики. «С этим философом, зело было стязания много: разошлись, яко пьяны; не мог и поесть после крику». Кричал больше, конечно, Аввакум, человек упрямый и непоколебимый в своей убеждениях. Становилось ясным как Божий день, что одними увещеваниями одолеть раскольников не удастся. И вовсе не случайно, что Большой Московский собор приравнял старую веру к «воровству», а самих ее приверженцев объявил государственными преступниками.

Мы не станем пересказывать содержания «Жезла правления», однако сосредоточим внимание на отдельных статьях, действенность которых на многие лета предопределил труд Симеона Полоцкого.

Итак, вступление. Архиерей, по мнению автора, избранный на высокое служение Господом и наделенный Всевышним жезлом, обязан употреблять сей священный предмет и как «жезл доброты», и как «жезл (вервие) наказания». Первый для паствы, которая покорно следует учению святой православной церкви, другой – для отщепенцев. Единственным учителем и светильником в делах веры называет Симеон Полоцкий архиерея, который держит бразды правления в такой уязвимой области, как духовное здоровье народа. «Примите сей жезл, отгоняйте им псов, лающих на вас и на церковь, утверждайтеся им и утверждайте колеблющихся», – завершает Симеон Полоцкий вступление.

Исследователь раскола Д. П. Ягодкин разделил обличения Никиты и Лазаря, с которыми выступил Симеон Полоцкий на страницах «Жезла…» на три рода: «обличения догматические, обрядовые и нравственно практические. Первого рода обличения главным образом касаются православного учения о существе Божием, о лице Иисуса Христа, о лице Богоматери, святых, наконец – учения о времени пресуществления евхаристии. Второго рода обличения затрагивают разные предметы частного и общественного богослужения, например, крестное знамение, пятипросфорие, пение аллилуйи… Третьего рода обличения охватывают собою предметы, касающиеся пастырской обязанности и нравственной жизни вообще…»

Как видим, ни глава «Наказания: в наказание непокорных овец», ни глава «Казнения…» в этот ряд не попали. А между тем Симеон Полоцкий, отбросив деликатность, вступил в борьбу со своими противниками, не выбирая особенно выражений и не испытывая боязни уронить свое достоинство. «О, невеждо!» – обрушивается Симеон Полоцкий на Лазаря, «мертвого душею». Достается от автора и другому расколоучителю: «Лживый Никита, как сатана, достоин низвержения из церковного небесе и придания вечному огню».

В завершении трактата Симеон Полоцкий обращается с молитвой к Господу: «…Отче святый, отпусти им, не ведают бо, что творят: обрати языки их, орудия хуления, на орудия хваления: даждь им возненавидете лесть и возлюбите правду: отжени от них злаго советника дьявола, пристави же доброго и бодрого вождя ангела Твоего: да уклонятся от зла и сотворят благо».

Уже после кончины Симеона Полоцкого богословы стали подробно исследовать его труд «Жезл правления» и обнаружили множество недостатков и погрешностей. Напомним, что Симеон Полоцкий первым в России взялся за полемическое перо. «Жезл правления» – первый опыт литературного противоборства, благодаря которому ревнители православия получили возможность смело и обстоятельно выступить против раскола, явления неординарного и, как оказалось, живучего[60]. Никто из тогдашних церковных деятелей попросту не смог сотворить подобного, а тем более в столь короткий срок.

Народная мудрость гласит: «Хороша ложка к обеду». Обедом тем был Большой Московский собор, окончательно решивший судьбы раскольников.

Протопоп Аввакум был сослан в Пустозерск, небольшой городишко в Архангельской глухомани, где и был сожжен с товарищами по вере[61] за непокаяние и написание дерзкого письма, в котором поносил как мог царя Алексея Михайловича и патриарха. Лазарю и Епифанию, сподвижникам Аввакума, были вырваны языки. Никита Пустосвят был отлучен от церкви и заточен в темницу Угрешского Николаевского монастыря. 26 августа 1667 года он был доставлен в Москву. О нем ничего не было слышно вплоть до 1682 года, когда раскольники, уже в правление царевны Софьи, вновь подняли головы. 6 июня 1682 года Никита Пустосвят был казнен в Москве на Лобном месте.

Испытания и напасти, которые с постоянством обрушивались на русский народ и Московское государство, внутренние неурядицы и раздрай, царившие в церковной жизни, запечатлены не только в официальных бумагах и переписке деятелей времени правления Алексея Михайловича, но и в сказаниях и песнях. В одной из них, о соловецком раскольническом бунте, пелось:

Так по всей России твердой карающей рукой были установлены правила, которые сформулировал Большой Московский собор и творение Симеона Полоцкого «Жезл правления». Алексей Михайлович обнажил «меч материальный», издав несколько указов, по которым воеводам предписывалось разыскивать раскольников и подвергать их «царским сиречь казнениям по градским законам».

Повествуя о полемическом даре Симеона Полоцкого, мы должны упомянуть об одном важном, но малоизвестном событии, участником которого стал игумен Заиконоспасского монастыря.

Летом 1671 года после долгих скитаний по европейским странам и преследования турецких властей в Москве объявился молдавский дворянин Николай Милеску (Спафарий)[62]. Был ли зачислен Спафарий в разряд «возмутителей спокойствия» Османской империи, неизвестно, но то, что сей муж отличался завидной ученостью, сомнению не подлежит. Его имя было известно во всем христианском мире. В Москве Спафарий предложил свои услуги боярину А. С. Матвееву, человеку с передовым складом мышления, возглавлявшему Посольский приказ. Судя по всему, молдаванин-полиглот пришелся ко двору. 14 декабря 1671 года был издан именной царский указ, по которому молдаванин получил место главного переводчика «с греческого и волошского языков».

Но прежде чем Спафарий обрел почетное и «хлебное» место, ему предстояло испытание на крепость веры. Экзаменовали ученого, неважно владевшего в то время русским языком, «преосвященный Паисий Лигарид, митрополит Газский, иеромонах Епифаний (Славинецкий), иеромонах Симеон».

Беседа православных служителей после нескольких взаимных уважительных приветствий переросла в жаркий диспут, где первую скрипку играл Симеон Полоцкий, задавая вопросы и испытывая Н. Спафария на крепость христианской веры. Не прекращался богословский спор даже во время трапезы и закончился тем, что каждый из спорщиков остался при своем мнении: «Не вся может человек знати…» Судя по записи беседы, именно Симеон Полоцкий довел Н. Спафария каверзными вопросами до изнеможения, ибо под конец ученый заявил: «Довольно ми есть глаголити, глава ми изнемогает».

Дочь боярина Ильи Даниловича Милославского Мария была сосватана государю Алексею Михайловичу по тогдашней традиции – из девиц, собранных со всех концов России. Выбор невесты и заведомо удачное сватовство устроил боярин Борис Иванович Морозов, который воспитывал царевича с пяти лет.

Едва отгремели свадебные торжества, как молодожены Алексей Михайлович и Мария Ильинична оказались на пиршестве по случаю венчания дядьки Бориса Ивановича Морозова и родной сестры Марии, Анны Ильиничны. Это был явный брак по расчету – Милославские и Морозовы составили мощную дворцовую партию, соперничество с которой было безнадежным. В подтверждение сказанного приведем характеристику, данную Б. И. Морозову современником: «Всесильный царский любимец боярин Морозов при всем своем государственном уме и незаурядной образованности был подвержен соблазну неусыпного стяжания… [Его] жадность к золоту была так сильна, как обыкновенно жажда пить».

В браке Алексея Михайловича и новоиспеченной царицы Марии Ильиничны царили любовь, взаимное уважение и согласие, хотя супруга была старше мужа на четыре года. Симеон Полоцкий лицезрел царицу такой:

Мы не случайно заглянули в семейную жизнь Романовых, поскольку до конца дней Симеон Полоцкий прочно займет место учителя и воспитателя в царских палатах и в тереме царевен. Мария Ильинична, разлюбезная женушка, с особым постоянством одаривала Алексея Михайловича чадами. Что ни год, то сын или дочка. Первенец Дмитрий прожил всего два года (1648–1649); Евдокии удалось перешагнуть в век восемнадцатый (1650–1712); Марфа (в монашестве Маргарита) закончила свои дни в монастырской келье (1652–1707); царевич Алексей Алексеевич (1654–1670) после кончины брата Дмитрия считался наследником российского престола; Анна прожила четыре года (1655–1659); царевна Софья, будущая правительница России (1657–1704); Екатерина дожила до преклонного возраста (1658–1718); Мария пережила своих многочисленных сестер и братьев (1660–1713); Симеон (1665–1669); царевич Иоанн, которому пришлось делить престол с Петром Алексеевичем, прожил 30 лет (1666–1696); Евдокия, тринадцатый ребенок в семье Алексея Михайловича, вместе с собой унесла в могилу в 1669 году и жизнь российской царицы Марии Ильиничны. Над мужской и отчасти над женской половиной царева семейства витал несомненный рок, во многом отразившийся в скорбных виршах Симеона Полоцкого. Но прежде чем представить их, обратимся к житию Алексея Михайловича.

Иностранцев, посещавших Россию в те времена, поражало, что наследников престола к правлению государством по сути никто не готовил. Лет до пяти мальчишки были окружены мамками да няньками, которые сдавали своих питомцев на руки дядькам. В 1634 году, когда царевичу Алексею исполнилось пять лет, к нему был приставлен дядькой боярин Борис Иванович Морозов, а в помощниках у него ходил боярин Василий Иванович Стрешнев. И того, и другого современники считали «приверженцами иноземных обычаев», ведь даже стольники царевича Алексея были одеты в голштинское платье.

Мальчик от природы оказался на редкость смышленым и памятливым. «Часослов»[64] и «Апостол»[65] знал, как говорится, от корки до корки, а пристрастившись к чтению, не расставался с книгами до конца жизни. Алексей обладал тонким слухом и отменно пел молитвы и псалмы. На письмах, посланиях, указах Алексея Михайловича лежит печать учености, приобретенной самостоятельно.

Духовная близость на пустом месте не рождается. Правитель России Алексей Михайлович и дидаскал из Полоцка Симеон являлись и ровесниками, ревнителями просвещения и мыслили одинаково: веками России в невежестве пребывать срамно. В. Ф. Певницкий, один из первых биографов Симеона Полоцкого, писал: «В Москве Полоцкий является царского наследника Федора Алексеевича воспитателем и собеседником других членов семейства Алексея Михайловича. В его руках была такая сила, какою могли располагать самые приближенные придворные… В скучные палаты, терем его влияние вносило в жизнь разнообразие и скромное, возможно тогда, развлечение. Не удивительно, что к нему привязались наши цари и царевны».

В начале 1665 года Мария Ильинична одарила царя младенцем, который был назван Симеоном. Случаен ли был такой выбор имени? И разве могла смолчать лира Симеона Полоцкого в честь рождения тезки? Стихотворное преподношение «О подарованном сыне государе царевиче и великом князе Симеоне Алексеевиче…» стало подлинным украшением радостного события. Стих вошел в небольшую книжицу, изданную по такому торжественному случаю. В ней, кроме названного стихотворения, были помещены вирши «Беседа со планеты» и «Апостроф к Преподобной». Свою пространную речь Симеон Полоцкий заключил так: «Приношение [книжицы] не презри а мою худость милостивым изволи соблюдати благоутробием».

С той поры Симеона Полоцкого стали величать придворным стихотворцем. И ничего предосудительного в том не было. Семнадцатый век едва перевалил за половину. С появлением в царских палатах учителя, наделенного стихотворным даром, зародилась традиция, которая издревле существовала у европейских и азиатских правителей и которой в России суждена была долгая жизнь, невзирая на смену исторических вех.

«Честь государева двора» во время правления Алексея Михайловича регламентировалась целой главой из Уложения. Вот что сообщает И. Е. Забелин, описывая домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях: «По обычаям старого времени, нельзя было подъезжать близко не только к царскому крыльцу, но и вообще ко дворцу… Все… приказные и вообще служилые и неслужилые младших чинов входили в Кремль пешком… Притом простой и малочиновный русский человек, еще издали, завидя царское жилище, благовейно снимал свою шапку…

…Внутренние отделения дворца, то есть Постельные хоромы царицы и государевых детей были совершенно недоступны для всех и дворовых и служилых чинов, за исключением только боярынь и других знатных женщин… В эти отделения не осмеливались входить без особого приглашения даже и ближние бояре… Для священников, которые служили в верхних церквях, открывался вход… в известное только время…»

Для Симеона Полоцкого доступ в царские палаты, на половину царицы, в терем царевен и дворец великих князей был открыт всегда.

…Царевич Алексей Алексеевич рос на радость родителям, поражая близких памятливостью и любознательностью. Игрушек в то время даже у царских детей было немного. Десятилетний мальчик, жадно тянувшийся к книгам, называл их «детскими потехами» и, на удивление окружающих, собрал собственную библиотеку. Симеон Полоцкий частенько заставал своего порфирородного ученика, с которым жил душа в душу, за чтением книг.

А какие познания были у мальчика! В двенадцать лет он свободно писал и говорил на латыни, изучал польский и немецкий языки, делал первые шаги в постижении философии, неплохо смыслил в математике.

Едва царевич в лета юношеские вошел, А. С. Матвеев, горячий поклонник западноевропейского просвещения, стал устраивать супружеский альянс за рубежом. Поиски путей брачного союза привели его в Варшаву. Королева Польская, супруга Яна Казимира, пожелала женить Алексея Алексеевича на своей племяннице. Возможно, этот брак имел бы место, невзирая на то, что «вера греческая далека от римской», однако произошло непоправимое.

Небольшая характеристика, которую дал юноше-царевичу иноземный визитер, гласит: «Отличаясь душевною и телесною красотою, Алексей Алексеевич был любим не только народом, но и за пределами России».

Симеон Полоцкий даже представить себе не мог, что потеряет своего любимого ученика, которому едва минуло шестнадцать лет. Какие блестящие надежды подавал юноша! Кончина наследника российского престола была внезапной, без каких-либо признаков тяжелой болезни.[67]

Мы не должны забывать, что монастырская жизнь – не фунт изюма и насыщена молитвами, постами, обязательным участием в церковных празднествах с крестным ходом, песнопениями и прочим. Однако настоятель монастыря Всемилостивейшего Спаса Симеон Полоцкий не был равнодушен к «телесным благам». Но осуждать игумена по сему не станем. Редкий просвещенный человек того времени мог соперничать с игуменом Симеоном в работоспособности, которая требовала больших физических затрат. Ко всему, одной из черт характера Симеона Полоцкого было умение не упускать выгоду.

Алексей Михайлович в отношении просьб игумена Симеона был безотказен, а иногда и сам проявлял инициативу. Так, он распорядился, чтобы в обители в городской стене «ради сохранения вещей и ради безбедства от пожаров» был устроен глубокий погреб. 5 алтын в день, 15 копеек отпускала казна на ежедневное пропитание игумена Симеона. Деньги по тому времени немалые.

Извинителен по тому времени и раболепный тон прошений Симеона Полоцкого – челобитные государевых мужей: бояр, воевод к их царскому величеству не менее, если не более изобиловали слезливыми просьбами «о ниспослании пособий по нищете нашей». О чем же просил царя Симеон Полоцкий?

«Мудрый государь Царь и Великий Князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец! Пожалуй мене богомольца своего, ради неизреченныя твоя ко мне милости и для моея скудости, вели из твоея Государевы казны к тому погребу железные двери настроить, чтобы мне и всему монастырю защитное [было] от пожаров хранилище. Царь Государь, смилуйся пожалуй!

…и то твое государево жалование по твоему Государеву указу и по памяти Большого дворца… на сей год недодают… Вели мне тот корм денежный по прежнему давать. Царь Государь, смилуйся!»

«Богомолец иеромонах Симеон Полоцкий… Во 177 году Божием… во время пожара погорело все покровение церкви Всемилостивейшего Спаса[68], и от великих дождей своды портятся; на престол Божий и на жертвенник вода течет, а направить и покрыти нет чим, потому что сия обитель безочинна и весьма скудна, и некоему, кроме твоего Царского милосердия…

…Призри своим Царским благоутробием, вели храм Всемилостивейшего Спаса, для твоего многолетнаго царского здравия и душевного спасения, из твоей… казны покрыти, чтоб ему от дождев осенных и от непогод, в конец неразрушитися…

…Хлад и мраз уже подступают… а мне [дров] взять негде… Смилуйся пожалуй!»

Из переписки явствует, что в услужении Симеона Полоцкого состояли три человека, челядь, на которую он получал съестные припасы. В его распоряжении был скромный выезд, а сено для лошадей доставалось «из лугов коломенских и овес со двора житного». Копилку безбедной жизни пополняли частые подношения к церковным праздникам, тезоименитствам и иным торжествам, на которых, по обыкновению, звучали вирши Симеона Полоцкого.

Покровительство Паисия Лигарида полностью исчерпало себя, самоутверждение Симеона Полоцкого в Москве состоялось, а умение понимать Алексея Михайловича с полуслова сулило возможность осуществить многое из того, в чем поклялся монах Симеон перед ликом Евфросиньи Полоцкой. Игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса горячо воспринимал военные и политические успехи Алексея Михайловича, а они были значительными. В 1667 году вся левобережная Украина и Киев окончательно вошли в состав России; международный авторитет Русского государства в Европе был весьма высок, прорехи во внутреннем неустройстве медленно, но верно сходили на нет.

В 1669 году, а возможно и ранее, в Москву из Вильно по персональному вызову царя, как показывают строки из письма Симеона Полоцкого, «…выехал на твое Великого государя имя из Литовския земли брат мой единоутробный Иоанн Емельянов сын». Поражает трогательная забота о родственнике и живое участие в его судьбе. Вероятно, Иоанн, осмотревшись, принял твердое решение «во святом иноческом чине житие свое проводить». Прочтем письмо Иоанна, обращенное к Алексею Михайловичу.

«Царю Государю… бьет челом холоп твой иноземец, Ивашко Емельянов, выехал из Вильни на твое Государево имя, и за выезд я холоп твой пожалован твоим Государевым жалованьем… Живу в Спасском монастыре… и всякие твои Государевы дела делаю с Симеоном вместе…»

Мы уже упомянули, что во второй половине XVII века Россия стала одной из сильнейших держав Европы. Нагрузка на государевы приказы неимоверно возросла. Дьяки и подьячие задыхались в потоке бумаг, знатоков латыни и толмачей не хватало.

…Иезуит Эммануэль Альварец, португалец по происхождению, вовсе не предполагал, что его латинская грамматика переживет его самого и, невзирая на государственные границы, прочно займет место в процессе обучения в большинстве учебных заведений Европы. Россия обратилась к труду Альвареца благодаря Симеону Полоцкому, которому Алексей Михайлович поручил то самое «государево дело», о котором сообщал в своем письме Иоанн. Так царским указом была учреждена еще одна школа, получившая название Заиконоспасской.

Утвердительно можно сказать, что Алексей Михайлович обладал собственным видением развития просвещения в России. Патриаршья школа в Чудовом монастыре и Ртищевская – в Андреевском лишь в слабой мере удовлетворяли потребность в образованных людях. В основном это были отроки, обучение которых сводилось к письму и чтению, а уж дальше – как сложатся обстоятельства.

В Заиконоспасскую школу стали подбирать людей взрослых, имевших определенные знания и опыт работы с деловыми бумагами в Тайном приказе, то есть в собственной канцелярии его царского величества. Об этом государственном учреждении стоит сказать особо. «Приказ его великого государя тайных дел» был создан в 1654 году и в действительности хранил за семью печатями тайны, о которых не дано было знать ни самим доверенным боярам, ни многим приближенным к царю людям.

«Государевым именем» имели право действовать только дьяки приказа Тайных дел, число которых было невелико. Однако в их руках, кроме деловой переписки, были сосредоточены: надзор за всеми гражданскими и военными делами в России, сбор сведений, сопровождение многочисленных дипломатических миссий. О том, что Приказ являлся, ко всему, тайной полицией и ведал делами старообрядцев-раскольников и их сыском, а также зорко следил за состоянием умов, знали немногие. Симеон Полоцкий и его брат Иоанн входили в их число, что позволило одному из биографов Симеона Полоцкого утверждать: «Его положение могло внушать страх окружающим». Так это или нет, оставим на совести того, кто пришел к такому заключению.

Своим великовозрастным ученикам Симеон Полоцкий доходчиво объяснил, что отступать от своего жизненного и педагогического правила – от простого к сложному – он не намерен.

В самом начале своего существования Заиконоспасская школа, которая была учреждена для «обучения по латинян» и «грамматического ученья», находилась в ведении приказа Тайных дел и получала из казны деньги на свое обустройство. Для Симеона Полоцкого открылось необычайно широкое поле деятельности, где он мог самостоятельно, без помех воплощать в жизнь знания и опыт, которые приобрел в Киево-Могилянском училище и Полоцкой братской школе. Алексей Михайлович уступил инициативе Симеона Полоцкого и в процесс обучения не вмешивался, рассудив так: «лишь бы дело шло».

Царя не смущало и то обстоятельство, что, в отличие от Чудовской и Андреевской школ, где преобладало изучение греческого языка и преподавались азы знаний, светская направленность обучения Заиконоспасской школы не оставляла сомнений. Симеон Полоцкий, как говорится, был и сеятель, и жнец, то есть служил в церкви, учительствовал, заведовал хлопотным хозяйством, пока не передал свои полномочия старосте, который назначался из школьников. Три года эти обязанности исполнял молодой подьячий Тайного приказа Симеон Медведев. Учитель и ученик жили в одной келье и мечтали, чтобы школа, ютившаяся в тесных монастырских помещениях, имела собственное здание.

15 июля 1665 года по указу царя Заиконоспасская школа получила 100 рублей «на хоромное строение», затем еще 70 рублей. Высочайшее покровительство обеспечивало школе достойное существование. Недостатка в деньгах, отпускаемых на свечи, бумагу, дрова, помощник Симеона Полоцкого по экономической части Симеон Медведев не испытывал.

25 декабря 1667 года, в Рождество Христово, Симеон Полоцкий с церковной кафедры произнес речь, в которой, обращаясь к царю Алексею Михайловичу, сказал: «Положи отныне в сердце твоем, еже училищя, тако греческая, яко славенская и иная назидати, спудеов милостию си и благостью умножати, учиняли благо искусныя изыскати, всех же честьми на трудолюбие поощряти… даст Бог плод стократный и полныя рукояти от сих семен».

С основания Заиконоспасской школы прошло два года и Симеон Полоцкий мог смело заявить во всеуслышанье, что труды его давали превосходные результаты. Ученики старались во многом подражать своему наставнику, в диспутах гневно обрушивались на «неуча и извращенца» христианского учения, в качестве которого выступал игумен Симеон, соперничали в изящной словесности, сочиняя вирши и орации, которые опробывали на публике.

План города Полоцка. 1707 г.

Вид Полоцка с Верхнего замка. Рисунок XVIII в.

Полоцк. Спасо-Преображенский храм. Место упокоения преподобной Евфросиньи Полоцкой

Крест Лазаря Богши

Одна из фресок Спасо-Преображенского храма

Киево-Могилянская коллегия. Первая половина XIX в.

Студенты Киево-Могилянской коллегии. Гравюра XVII в.

Петр Могила

Игнатий Лойола

Петр Скарга

Вильнюс. Конец XVIII в. Худ. П. Смуглевичюс

Полоцкий мужской Богоявленский монастырь. Ныне Музей белорусского книгопечатания

Монашеский постриг. Худ. А. Д. Лукашенок

Костел святого Стефана и Полоцкая иезуитская коллегия. Рис. Н. Орды

Рукопись Симеона Полоцкого

Царь Алексей Михайлович в келье монаха Симеона в Богоявленском монастыре. Худ. А. Д. Лукашенок

Автограф Симеона Полоцкого

Московский Кремль. Конец XVII в.

Русское богослужение. Рис. А. Мейберга

Царь Алексей Михайлович

Царица Мария Ильинична. По рис. А. Мейберга

Патриарх Никон

Патриарх Антиохийский Макарий

Патриарх Александрийский Паисий

Симеон Полоцкий. Гравюра Г. Глушкова, резьба по дереву А. Шлифера, XIX в.

Полоцкий музей книгопечатания. Экспозиция. Наборщик

Полоцкий музей книгопечатания. Экспозиция. Справщик

Титульный лист «Вертограда многоцветного»

Рукописи Симеона Полоцкого. Библиотека Государственного исторического музея

С. Полоцкий. Титульный лист подносной книжицы «Орел Российский». 1667 г.

С. Полоцкий. Рисунок из книги «Орел Российский»

Обручение царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной. По старинной французской гравюре

Царевич Симеон Алексеевич

Царевич Алексей Алексеевич

Царь Федор Алексеевич

Царевна Софья в женском монастыре. Худ. В. И. Суриков

Нотная «Псалтырь» Симеона Полоцкого. Конец XVII в.

Симеон Полоцкий вручает «Букварь» царевичу Петру. Худ. А. Д. Лукашенок

Царь Петр Алексеевич. Худ. Г. Кнеллер, 1698 г.

Царевна Софья Алексеевна

Коломенское. Гравюра XIX в.

Титульный лист книги С. Полоцкого «Обед душевный». 1681 г.

Заиконоспасский монастырь, церковь Святого Спаса

Место упокоения Симеона Полоцкого

Библиотека Симеона Полоцкого в Музее книгопечатания

Международная научная конференция, посвещенная 380-летию со дня рождения Симеона Полоцкого. 2009 г.

Может показаться, что Симеон упирал на механическую работу в стихосложении. Однако это не совсем верно. Такой подход позволял ученикам ориентироваться в море слов и понятий, находить нужные сочетания, а иногда и скрывать главное за словесной завесой. Мыслить свободно – вот чего добивался Симеон Полоцкий от своих учеников и с надеждой заглядывал в будущее.

Его речь перед российским монархом и вселенскими патриархами – образец дипломатии, свидетельство прозорливости и отчетливо выраженного желания иметь в Москве учебное заведение со статутом Академии, которого так и не смог добиться его незабвенный учитель Петр Могила для Киево-Могилянских Афин.

«Святейший патриарх Антиохийский Макарий – родитель мой прелюбимый любезно… благодать во благодать творити обещается», – сообщает Симеон Полоцкий архиепископу Черниговскому Лазарю Барановичу.

В чем же обещал помочь Симеону Полоцкому его святейшество? В самом начале 1665 года неподалеку от московского Кремля была сооружена «Божию человеку Иоанну Богослову новая палата, или паче Храм каменный во имя его». Прихожане пожертвовали на приобретение церковной утвари немалые деньги, а когда внутреннее убранство храма было завершено, то пригласили на литургию царя. Каково же было удивление Алексея Михайловича, когда после службы «благочестивые ктиторове» подали челобитную, в которой просили об устройстве высшего училища при храме. Но одной только челобитной на имя государя они не ограничились и просили царского духовника Андрея Савинова принять храм под свое покровительство, а также «словенские грамматики училище состроить», собрать учеников и пригласить учителей. И в прошении, и в челобитной чувствуется направляющая рука и помыслы Симеона Полоцкого.

Но Большой Московский собор отодвинул решение вопроса на целый год. Когда он завершился, прихожане церкви св. Иоанна Богослова вновь напомнили о себе, написав челобитную ко всем трем патриархам, чтобы «при том святом храме греческого и славенского языка по грамматичей хитрости учению, и на се благоугодное дело училище создати и учителя искусныя и богобоязливые… держати».

Просьбу богомольцев поддержал «благоговейный муж» Симеон Полоцкий, на имя которого патриархи Антиохийский и Александрийский, Макарий и Паисий, направили грамоты. Не отказал в прошении и патриарх Московский Иоасаф. Это была подлинная победа разума. Было получено не только драгоценное благословение, но и высказано проклятье всем возможным противникам проекта. Важнейшее историческое значение этих документов подтверждает следующий факт: впоследствии грамоты послужат основой для учреждения в Москве Славяно-греко-латинской академии.

Человек праздный непременно придет в растерянность при первом намеке на душеполезное занятие, порой требующее насилия над собственной персоной и далеко не ясными видами на будущее. Человек, осененный небесным даром творца, строит свою философию, исходя из божественного происхождения прекрасного, отменно сознавая, что в вечной жизни сей труд зачтется ему как нравственный подвиг. Приготовление к нему непросто и преисполнено отрешения от мирской суеты.

В 20-х годах XVII века в Полоцкой коллегии и Виленской иезуитской академии читал курс поэтики Матей Казимир Сарбевский, которого современники величали «сарматским Горацием» – по происхождению и значимости поэтического дара. К великой беде Сарбевского, при жизни ему было не суждено увидеть издание своего трактата «О совершенной поэзии». Однако это не означало, что рукопись была не востребована и покрылась слоем библиотечной пыли. Напротив, сочинение Сарбевского было широко известно в студенческой среде в виде «скриптов», т. е. списков, а самого последователя идей Платона и Аристотеля превозносили едва ли не до небес. Вот что писал автор трактата «О совершенной поэзии»: «Только поэт, подобно Богу, своим словом или повествованием о чем-то как существующем делает так… что это нечто как бы возникает заново… Это нечто он извлекает из состояния потенции и переводит в актуальное состояние». Смысл высказывания более чем ясен – ни писатели, ни ораторы, ни историки в один ряд с поэтами поставлены быть не могут по одной простой причине – приземленности мышления.

Вот он, краеугольный камень, от которого исходит творчество Симеона Полоцкого. Он не ограничивается в сосредоточии взгляда только на трудах такого авторитетного теоретика поэзии, как Сарбевский, а черпает свои духовные силы в Священном Писании, в итальянском Возрождении, временах Данте, Петрарки, Боккаччо. Ветхий завет одарил читателей целым всплеском ярких поэтических откровений: псалмами Давида, песнями Моисея, Юдифи… Новый завет – творение богоравных поэтов: Иисуса Христа, девы Марии, матери Иоанна Крестителя Елизаветы. Так, по крайней мере, было принято считать в эпоху Возрождения.

…В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля словосочетание «пасторальная поэзия» означает «идиллическая, буколистическая, пастушеская», т. е. подкупающая простотой и безыскусностью, однако не лишенная прелести. Зародилась пасторальная поэзия задолго до наступления эры Христовой. Наиболее яркие пастушеские песни, облеченные в форму пасторали, явили свету грек Феокрит и римлянин Вергилий. Их поэтические опыты витиеваты, картины природы божественно красочны, человеческие чувства неподдельны, хотя и наивны.

Симеон Полоцкий творчество Феокрита знал, Вергилия превозносил и не случайно избрал пастораль как способ излить душу, как выход поэтическому вдохновению и проявлениям чувств христианина. Звучание пасторальной лиры мы обнаруживаем в ранних стихах-диалогах и в коллективных орациях, написанных монахом Полоцкого Богоявленского монастыря.

Но это была, как говорится, проба пера, на смену которой приходит другой прием – диалог пастырей. В «Беседах пастуских еже ест о воплощении Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, виденнаго ими во вертепе, от пречистыя Девы Марии пеленами повита и во яслех положенна»[71] участвуют двое пастухов. Первый, вероятно, юноша, наделенный природой пылким и чувствительным характером, вещал:

Симеон Полоцкий предстает в своем поэтическом творении в двух ипостасях, которые венчали юность с сединой мудреца. Поклонение пастухов Христу, явившемуся на свет Божий, преисполнено душевной теплоты, пронизано искренностью и надеждой, и потому их беседа захватывает читателя. Вопросы юного собеседника не повисают беспомощно в воздухе и находят вразумительные ответы, в которых – радость сопричастия с великим событием.

Симеон Полоцкий, которого один из явно не расположенных к нему современников назвал «всезнайкой», без сомнения, приступая к написанию «Бесед…», был отлично знаком с польскими пасторалями, посвященными рождению Иисуса Христа, и, возможно, испытывал их влияние, однако вовсе не копировал творения иноземных предшественников. У автора «Бесед…» свое видение чуда рождения Спасителя. Он отбрасывает сцены исполнения песни, преподношения подарков (которыми изобилуют польские пасторали), отягощающие суть диалога, и сосредотачивает свое внимание на главном: «Камо же по пойдем пути не ведуще?»[72] Сей вопрос прозвучал из уст Христа и об ращен он вовсе не к апостолу Петру, а ко всему роду людскому:

От декламаций, ораций, пьес, написанных Симеоном Полоцким, остались рукописные листы, которые, увы, ровным счетом ничего не могут сказать о том, были ли они произнесены, сыграны при жизни автора. «Беседы пастуския» – не исключение. Однако трудно поверить, что христолюбивое творение, пронизанное теплотой души и несложное в исполнении, оказалось невостребованным и не было представлено на публике в Полоцке или в Москве. Симеон Полоцкий был необычайно щепетилен и не изменял своему правилу – все, что им создано, непременно должно дойти до читателей, слушателей, зрителей. Прибегнув к воображению, можно представить, что лицедейства, коими руководил Симеон Полоцкий, выступавший в ипостосях автора и режиссера-постановщика, ошеломляюще действовали на публику. Стихотворение с примечательным биографическим названием «Триумф терпения, прекрасными образами представленный» – свидетельство еще об одной черте игумена монастыря Всемилостивейшего Спаса.

…Первый линейный корабль, спущенный на воду в царствование Алексея Михайловича, носил гордое имя «Орел».[74] Произошло это событие 19 мая 1668 года. Огромное по размаху, по количеству образов, эпитетов по адресу великого государя Алексея Михайловича поэма Симеона Полоцкого имеет схожее название – «Орел Российский».[75] Никакой случайности в том нет. В поэме, которая, по словам одного из биографов Симеона Полоцкого, является примером идеологической чуткости и пронизана «духом государственного оптимизма», настолько тесно переплелись панегирический, идеалистический, парадный стили, что литературоведы окрестили ее «поэтическим лабиринтом».

Прежде чем войти в него, скажем несколько слов о предыстории появления поэмы. Трудно установить, кто первым из польских шляхтичей задумал приписать под изображением родового герба поэтические строки, в которых восхвалялись заслуги рода перед Господом и государством. Сей пример оказался настолько заразительным, что стихотворная гербомания перешагнула границы самой Польши и благополучно перекочевала в Малую и Белую Русь. Большинство произведений Симеона Полоцкого долгое время пребывали в виде автобиографических записок и рукописных сборников, и потому установить нынче время их создания невозможно. «Фрон истинны, еже есть о ближайшем судии беседование избраннейшими некими образы судебными на меди прехитростне и преизряд не нарезаными изъяснен» относится именно к таким творениям. Симеон Полоцкий намеренно избирает жанр «беседования», предметом которого становятся некие образы, «на меди прехитростне и преизрядне нарезаные». Не возникает сомнений – Симеон Полоцкий имел перед собой гравюру, а скорее всего несколько художественных аллегорий, ибо:

Создатель поэтических опусов не изменяет традиции, существовавшей как в Европе, так и на Руси. Надписи лаконичны, емки по содержанию и назидательны:

В XVII веке такого понятия, как законы поэзии, не существовало, однако подспудно, в силу природы стихосложения, они незримо присутствовали в душах и сердцах российских поэтов, которые на ощупь прокладывали путь к совершенству. Н. А. Добролюбов в рецензии на русский перевод (1859) сочинения немецкого просветителя Г. Э. Лессинга «Лаокон или о границах живописи и поэзии» писал: «С чрезвычайной ясностью и силой мысли, с неотразимой логической убедительностью он доказал, что существенный предмет поэзии, в отличие от всех других искусств и особенно живописи, составляет действие… Жизнь в своем течении, а не бездушная форма… существенное содержание поэзии».

Жанровый диапазон творчества Симеона Полоцкого настолько велик и многообразен, что, вероятно, он многое передумал, прежде чем приступить к написанию поэмы «Орел Российский». Он прекрасно сознавал, что изображение герба России не гравюра, не красочный лубок, а символ государственности, самоутверждения великого триединства, выстраданного русским народом. Звучало оно так: «За Веру, Царя и Отечество». Вот где пригодился опыт, приобретенный в невинном, казалось бы, занятии – написании виршей под искусными творениями мастеров-гравировальщиков.

Со сборником «Рифмологион» произошла метаморфоза. 1 сентября 1667 года царевич Алексей Алексеевич был объявлен наследником российского престола. Симеон Полоцкий преподнес поэму «Орел Российский» царственным особам – здравствующему и правящему государю и цесаревичу, намереваясь впоследствии включить свое сочинение в «Рифмологион». Но намерение, по неизвестной причине, так и осталось не осуществленным, и поэма до 1915 года существовала в рукописи и списках. «Подносной экземпляр выглядел так – переплет, оклеенный шелковой материей малинового цвета, писанный хорошим полууставом, со многими раскрашенными рисунками».

По установившейся традиции, Симеон Полоцкий открывает свое сочинение предисловием – речью «до пресветлого царского величества при вручении книги Орла российского».

«Аз велегласно восклицаю, тако Господь сотвори нам день сей и веселием исполни, егда дарова очесем видите нашим истиннага наследника и дедича православного российского царствия… Таже радуйся и вы священнейшия главы светлейшии православии Патриарси преосвященныи Архиереи и весь всесвященный соборе…

…Напоследок да радуется весь народ православный российски, все купно малии и велиции, старцы со юношами, в купе богат и убог».

В хронологическом порядке торжества объявления царевича Алексея наследником престола выстроились следующим образом. По случаю «всемерно радостного события» 7 сентября в Грановитой палате был устроен обед, на котором учитель старец Симеон «сидел в особом столе», поблизости от Алексея Михайловича. Когда обед подходил к завершению, царь дал молвить слово игумену монастыря Всемилостивейшего Спаса и учителю цесаревича. Не мудрствуя лукаво, Симеон Полоцкий огласил многое из того, что вошло в предисловие к поэме «Орел Российский», не позабыв отметить любовь и прилежание к учению сына государя.

16 сентября царь пожаловал Симеона Полоцкого необычным подарком, приказав выдать «10 аршин атласу зеленого по двадцати по шести алтын по четыре деньги аршин; да ему ж велено дать испод соболей в 60 рублев, и ему дан сорок соболей в 60 рублев…»

Современному читателю стоит большого труда вникнуть в приемы силлабической поэзии, и поэтому позволю себе обратиться к собственному толкованию поэмы «Орел Российский».

Это вступление, а дальше следует похвальное слово «Енкомифион», в котором Алексею Михайловичу воздается должное как полководцу: «Тристаты (военачальники) полский и многия ополчения литовския твоими храбоборцы пресветлый царю… побеждени быти». А далее Симеон Полоцкий желает государю, чтобы угасла «даст Бог Луна Бисурманская[81] пересветом оусугубленного солнца».

Прозаическое похвальное слово сменяет «краесогласное» приветствие, подводящее читателя к сути сочинения. В «Елогионе» Орел Российский парит «превыше облак водородных».

Сомнений не должно возникать. Мысли Алексея Михайловича об исключительности географического положения России, о ее столице Москве как о Третьем Риме изложены с предельной ясностью.

Вокруг этой фразы ломают и продолжают ломать копья записные спорщики, ставя вопрос ре бром: «Какой Рим?» Если языческий, цезарианский, то какое он имеет отношение к богохранимому православному столичному граду? Если Рим периода раннего христианства, когда в Вечном городе звучали проповеди апостолов Петра и Павла и когда император Константин Великий сбросил вериги язычества и явил миру духовный подвиг, то понятно и объяснимо. Однако во фразе, ставшей к XVII веку сакраментальной, заложен более глубокий смысл. В виршах Симеона Полоцкого явно просматривается желание соединить, казалось бы, несоединимое: имперское мышление и созидательность правителя, государственную мощь и подчинение всеобъемлющему Закону, христианские добродетели и подвижничество. В видении же судьбы народной Симеон Полоцкий предельно малословен и это осуждению не подлежит. Перекроить земное российское бытие – удел правителя и мужей государственных. Простой человек должен быть по гроб жизни благодарным царю, «отцу Отечества», слава которого «переходит за столпы Геркулеса, в Америцкие страны». Но не только за это – Алексей Михайлович своим правдолюбием, добротой, милостью к подданным превосходит самого Александра Македонского.

Поместив на рисунке «Орла Российской державы» в центре Солнце, от которого исходят лучи в виде добродетелей, христианского благочестия, человеческих качеств, Симеон Полоцкий в самой поэме дает обширное толкование государственного символа России, отправляя читателя в путешествие вглубь всемирной истории. Но прежде прочтем строфы, обращенные к Солнцу.

И только после столь вдохновенного вступления в действо вступают Музы. Урания вещает, что «русская вера и добродетель – освещены лучезарным светилом. Клио – напоминает врагам о мощи державы Российской. Евтерпа – что «есть солнце небу, что скипетродержатель, царствию и всем странам свой обладатель». Калиопа – сравнивает гербы Королевства Польского и Великого княжества Литовского, и явно не в их пользу, с российским двуглавым орлом, взоры которого устремлены в Европу и Азию, однако без желания покорять их народы. Эрато разделяет мнения знатнейших Муз:

Мельпомена дает отповедь проповедникам агрессивности русичей:

Талия и Терпсихора выражают надежду, что младой Орел, царевич Алексей, будет достойным преемником отца, а его деяния воссияют в лучах собственной славы:

Полигимния утверждает, что скипетр в деснице Орла Российского знаменует благодать, меч – оружие отмщения злу:

Завершается поэма вдохновенной здравицей:

Что намеревался сказать Симеон Полоцкий в поэме? Время течет неумолимо и правители, как и все люди, смертны, вечной остается быть лишь Россия, с ее безмерным простором, несметным кладезем земных богатств, народом, жаждущим лучшей жизни и потому уповающим на доброго государя. Ему видится идеал правителя, который в действительности бы соответствовал прозвищу «отца Отечества». Вот почему в лучах, исходящих от Солнца, мы находим слова «праволюбие», «любомудрие», «молитвы», «учение» (духовный труд) и «любовь» (к ближним и народу). Россия, надеется Симеон Полоцкий, станет государством благоденствия всех сословий, с прочным внутренним устройством и прочностью границ. Сочинитель «Орла Российского» предлагает читателю возлюбить Россию, с небом венчанную, с красотами непревзойденными, с крепостью Веры Православной.

Никто до Симеона Полоцкого не смог так ярко и так обоснованно соединить далекое историческое прошлое с божественным промыслом и провести корабль созидательной поэтической мысли между Сциллой и Харибдой, не уподобившись сладкоустым восточным мудрецам.

Похвалы Алексею Михайловичу и отроку Алексею, словно бисер, рассыпанные по поэме, не должны смущать читателя. Симеон Полоцкий далек от сознания того, что обустройство России закончено, что наитруднейшие политические задачи осуществлены и последователям «Тишайшего» царя должно только следовать в русле его начинаний. Это не так, утверждает создатель поэмы.

Россия не имела выхода ни к одному морю, и Симеон Полоцкий выразил сокровенное желание Алексея Михайловича: расширить границы и «ногою твердою стать» на Балтике, на Понте Эвксинском. Произошло такое во времена правления его сына – императора Российского Петра Великого, рождение которого Симеон Полоцкий сумел предсказать. Но это уже другая история, о которой еще пойдет речь.

Само понятие «история» как предмет изучения и как наука вошло в обиход в эпоху Петра Первого. Робкие попытки проникновения в российское общество исторических знаний проявились в XV веке, когда «Хронограф», русская компилятивная энциклопедия, по воле автора-составителя, сербского книжника, оставшегося, к сожалению, неизвестным, по сути оказался окном в мир Всеобщей Истории. Книга неоднократно пополнялась новыми статьями, разброс которых был необычайно велик. В «Хронографе» нашлось место для библейских сюжетов, истории Рима, походов Александра Македонского, и впервые был совершен экскурс в древнюю сла вянскую историю, рядом с которой соседствовали книги царств: Валтасарово, Дариево и т. п., жития святых, российских и иноземных. Во втором издании «Хронографа» (1617) преобладает западноевропейская история, а наша отечественная, летописная, была доведена до царствования Михаила Федоровича Романова.

Адам Олеарий, как известно, достойно отплатил за гостеприимство и доброту российского самодержца и поведал миру о своем путешествии в Московию, присовокупив к дорожным впечатлениям сведения по истории России. Но с той поры, когда голштинский дипломат пересек границу страны, прошло полвека и только переводная литература в некоторой степени заполняла пустоту в познании истории. «Орел Российский» Симеона Полоцкого не менее успешно послужил этой просветительской задаче.

Неоспоримо, что история не входила в семь свободных художеств. Однако Симеон Полоцкий стихами «краесогласными» утверждает ее величие, доказывает неразрывность исторического процесса, делает фактуру удобовоспринимаемой. При этом пиит и историк не теряет чувства меры, не тонет в словесах, а дает ясно понять – священнослужитель, не знающий всеобщей и библейской истории, ущербен и беспомощен в гомилетике, искусстве проповеди, где властвует Божье слово, сила убеждения и примера.

История существует там, где есть время, и событийная нить, словно раскручиваясь с веретена, ткала замысловатый узор человеческих взаимоотношений, вела в будущее, где были твердо обозначены могущество и процветание России. Несомненно, что знатоку римской истории Симеону Полоцкому хорошо было знакомо высказывание Цицерона о том, что «человек, не пытающийся познать, что было до него, до конца жизни пребудет во младенчестве». И он вовсе не случайно взялся за перевод «Speculum Historiale»[83], написанную Винцентом, доминиканским монахом из французского городка Бове. Титанический труд, к сожалению, оборвался на переводе нескольких глав, но это вовсе не означает, что Симеон Полоцкий отказался от популяризации церковной, древней и гражданской истории и мифологии. В частых исторических ссылках в виршах, поэмах, проповедях и панегирических посланиях сокрыто желание показать мозаичную картину времен безвозвратно минувших, раскрыть, сколь изменчивы и порой непредсказуемы исторические процессы, в которых одним творцам уготованы слава и нетленная память, другим бесславие и забвение, и сколь хрупко само мироздание, созданное Господом.

Точнее, пожалуй, не скажешь. А завершается стихотворение «Семь таинств» такими словами:

Греческий историк Дионисий Галикарнасский[84], пожалуй, первым обосновал правила, которым не пременно должен следовать ученый муж, взявшийся как за бытописание, так и освещение чреды событий, уходящих вглубь веков. Приведем некоторые из них: «Первое – чтоб историк выбрал бы повесть красную и сладкую, чтобы сердце чтущих веселил… Второе – чтобы знал, откуду начинати историю и до которых мест писати… Третье – чтобы знал, что подобает во истории молчанию предати и что пристойно объявити…»

Симеон Полоцкий не совершал исторических открытий, вовсе не собирался подавить читателя своей ученостью, прекрасно сознавая, что многое из того, о чём он вещал в виршах и поэмах, известно из упоминавшегося «Хронографа» и «Пчелы»[85] – древнерусского сборника изречений, заимствованных из Святого Писания, и философских рассуждений о мудрости, правде, дружбе, благодати, а также трудов отцов Церкви, которые мирно соседствовали с сочинениями греческих писателей, язычников.

Но одно дело познавательный исторический труд, к которому не каждый мог подступиться, а иное – силлабическая поэзия, упрощавшая восприятие даже самого сложного материала. Любое произведение Симеона Полоцкого с заимствованными сюжетами из римской, греческой, библейской истории было доступно для понимания любознательным отрокам. А ведь именно этого и добивался Симеон. Однако в его проповедях мы не обнаружим ни примеров, ни высказываний знаменитых римлян и греков. Единственный случай, когда Симеон Полоцкий обращается к западноевропейской истории – рассказ, в котором говорится о Фенелле, жене скотийского (шотландского) царя Кемефа II в «Вертограде многоцветном». Ориентир для произведений и душевных откровений Симеона Полоцкого – Священная история.

Святитель Димитрий Ростовский[86], не понаслышке знакомый с творчеством Симеона Полоцкого, гораздо смелее внедрял в проповеди то, чего старательно избегал игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса и с церковной кафедры вещал о смерти Клеопатры, о житиях царя Лакедемонского, Павзания и событиях Византийской истории.

А. И. Белецкий задается вопросом, что же взял Симеон у историков, и почти на ста страницах своей книги дает основательный ответ, смысл которого таков: Симеон Полоцкий, используя эпиграммы, «ядовитые» стихотворные характеристики, с издевкой говорит о правителях ущербных, жестоких, тупых и утверждает, что

Относительно праведных правителей и государственных деятелей – Филиппа Македонского, Юлия Цезаря, Августа, Тита, Траяна, а после Рождества Христова – Константина Великого, Франциска I, Альфонса Арагонского – у Симеона Полоцкого находим:

И, наконец, апофеоз назидания:

Но, пожалуй, самое сокровенное желание Симеон Полоцкий выразил в стихотворении «Делати», где говорится о царе, который безмерно любит чад своих, подданных, подает им пример в бою, в труде и не стыдится делать всё своими руками:

Разве это не пример того, когда постижение и преподношение истории становится вещим предсказанием появления на российском престоле царя-труженика, царя-преобразователя, носителя императорского титула «Отца Отечества»?

Самой натуре Симеона Полоцкого чуждо было самовосхваление. Он пребывает во многих творческих и церковных ипостасях, но даже и не пытается причислить себя к сонму историков, здраво полагая, что его вирши и проповеди лишь порог, за которым начинается наука, требующая всецелой отдачи и увлеченности.

…В рецензии И. Татарского на книгу о Симеоне Полоцком, авторство которой, вероятно, принадлежит видному русскому историку Н. И. Костомарову, который подвергает резкой критике историческую основу труда, между прочим говорится: «Дело (написание книги. – Б. К.), конечно, похвальное, ибо кому не известно, как легко ученые ошибки превращаются в предрассудки и как трудно эти последние исправляются». При этом ученый делает весьма важное заключение: «На всех угодить трудно, найдется строгий критик, который увидит… невоздержанность автора и его единожды принятый метод».

Нетрудно догадаться, что в решении вопроса о выборе патриарха Большой Московский собор пошел по пути наименьшего сопротивления. Наученные горьким опытом служители Русской Православной церкви выбрали на место строптивого и гордого Никона «старца скромного, кроткого, но дряхлого и немощного, явно клонившегося ко гробу». Откровенно говоря, и сам патриарх Московский Иоасаф не скрывал своей «глубочайшей старости» и прекрасно сознавал, что в пору духовного неустройства России он – фигура временная, что и показали дальнейшие события.

Но для Симеона Полоцкого было крайне важно, чтобы земные дни верховного пастыря продолжались как можно дольше. Ни один человек из церковного клира не пользовался большим доверием патриарха, нежели игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса. Влияние Симеона Полоцкого на церковную политику было обширным и значительным. И хотя под грамотами стояла подпись Иоасафа II, написаны они все рукой Симеона и содержат мысли, которые он умело внушал его святейшеству. Без сомнения, такое положение дел многим было не по нутру и, едва став патриархом, Иоаким разразился гневной репликой по поводу беспомощности своего предшественника: «Симеон полочанин, учившийся у езуитов, и державый мудрствования тех, и именем его (Иоасафа. – Б. К.) писаша, еже хотяша».

Но тогда возникает вполне закономерный вопрос: почему Симеон Полоцкий как особа, приближенная к монарху и патриарху, ни на шаг не продвинулся по церковной иерархической лестнице, оставаясь скромным игуменом монастыря с небольшим количеством насельников? Поступали ли ему предложения от правителя России и патриарха Иоасафа оставить учительство в Заиконоспасской школе и занять епископскую кафедру, сулившую многие выгоды? Вероятно, такие предложения имели место. От Алексея Михайловича, однако с оговорками – государь не желал терять ни задушевного собеседника, ни воспитателя, который полюбился детям. От патриарха Московского – не исключено. Ведь правой рукой его святейшества являлся начальник Печатного двора, назначаемый только из архиереев. Симеон Полоцкий для такого благого дела – сущая находка.

Порассуждаем. Многое из того, о чем помышлял Симеон Полоцкий, ушло с ним в могилу. Однако можно предположить, что он отменно сознавал, что милость самодержца вполне может внезапно смениться на гнев, а безбедное житие на бесчестие, то есть опалу. Перед его глазами были десятки примеров вхождения во власть, близость к которой обернулась крушением человеческих судеб.

В 1887 году в Киеве в типографии Г. Т. Корчак-Новицкого вышла брошюра, освещавшая жизнь и деятельность Симеона Полоцкого, как отклик на труд И. Татарского с похожим названием. Кто стоял за инициалами «Г. Я.», поставленными под последними строками книжицы, остается загадкой. «Что Симеон был честолюбив и что честолюбие было одним из главных мотивов его деятельности… мы совершенно согласны», – утверждает анонимный автор и тут же обрушивается на И. Татарского, который «вовсе не считает честолюбие Симеона пороком, а своего рода достоинством». Поэтому-то и монашество, мол, Симеон принял только из честолюбивых побуждений, руководствуясь иезуитским правилом: цель оправдывает средства…

Возникают закономерные вопросы. Неужели на исповеди перед монашеским постригом Самуил Петровский-Ситнянович был неискренен? Неужели братия Богоявленского монастыря, а затем московский православный клир не разглядел в иеромонахе Симеоне душу с двойным дном? Неужели низменные качества двуликого Януса, якобы прочно поселившиеся в Симеоне, позволяли ему создавать непревзойденные творения, проникнутые духом Господним? И наконец, мог ли высокопросвещенный, но безвестный и безродный монах ставить перед собой нереальную цель восхождения к вершине признания, если бы не его величество случай? Иное дело, что Симеон Полоцкий воспользовался, и умело, житейской мудростью, не предосудительной во все времена. Не только творчество, но и сама жизнь Симеона Полоцкого зависела от расположения одного читателя – Алексея Михайловича. А инстинкт самосохранения присущ человеку от рождения.

Слово «идеология»[87] в словаре «Живого великорусского языка» В. И. Даля отсутствует, и немудрено. Занесено оно было в российский лексикон из Франции в середине XIX века, но это вовсе не означает, что мы не вправе употреблять его относительно века XVII, о котором идет речь. Алексей Михайлович выстраивал собственную систему взглядов, давая Симеону Полоцкому различные поручения, в то же время испытывая его на верность государственно-церковной идеологии. В свою очередь, своими трудами, виршами, орациями игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса воочию доказал, что находясь на «идеологической службе» у царя и патриарха, он хлеб даром не ест.

Можно только позавидовать Симеону Полоцкому как тонкому психологу. Он умел улавливать смену настроений в Алексее Михайловиче, пролить бальзам на душу в минуты горести, укрепить разум в поисках оптимального решения и никогда, ни при каких обстоятельствах не проявлял собственной инициативы, исподволь прощупывая мнение монарха в вопросах, в которых имелся и его интерес. Сводился же он к одному: воспитанию достойной поросли и служению народному просвещению.

Намеревался ли встать Симеон Полоцкий во главе образовательного учреждения, идею которого, как мы помним, озвучили «благочестивые прихожане церкви Иоанна Богослова»? Ответ утвердительный: несомненно. Пользуясь безграничным доверием московских патриархов, Симеону Полоцкому удалось заполучить грамоты, оказавшиеся бесценными для осуществления заветной мечты.

«Вера без дел мертва» – неоспоримое высказывание апостола Иакова Симеон Полоцкий неизменно употреблял, получив благословение на то или иное начинание. Создание же Славяно-греко-латинской академии он ставил на первое место и потому столь тщательно готовил почву в российском церковном мире.

Еще на Большом Московском соборе он с успехом завязал тесные отношения с митрополитом Сербским[88] Феодосием, который по повелению Алексея Михайловича продолжительное время пребывал в Москве. Но без дела владыко не сидел и отправлял богослужения в Архангельском соборе Кремля до 1667 года, когда в России была открыта новая Белгородская кафедра. Первым митрополитом обширного русского края стал Феодосий, присовокупив к своему митрополичьему титулу поименование Белоградский и Обоянский. Но расстояние отнюдь не мешало единомышленникам сохранить дружеские отношения и вести переписку. Сохранился черновик письма Симеона Полоцкого к владыке Феодосию. Датировано оно 22 ноября 1668 года. «Преосвященный господине отче митрополито Белоградский… пастырю словесного стада Христова преободрейший, а мне отче и благодетелю премилостивейшии! Радости мое сердце исполниса, егда и велием разстоянием от преосвященства твоего удален, незабвен бых у милости твоея, занеже посетил мя еси отеческим твоим писанием, пастырское на мя благословение… А еже повел ме твое святительство написать, охотно сотворил и посылаю. Точно не вем, аще лучих угодити потребе. На вящшая работания готовя мя, обещая быти, пастырской милости непременной вручаюся и благословения желаю».

Нетрудно догадаться, что речь идет о работе вовсе не литературной, не сочинительстве виршей, а о труде, который занимал Симеона Полоцкого всего без остатка.

С будущим, восьмым по счету патриархом Московским и всея Руси Питиримом (а до его избрания в июне 1672 года – митрополитом Новгородским и Великолуцким) Симеон Полоцкий сошелся на почве неприятия безрассудного поступка Никона. Фактически в отсутствие своенравного верховного пастыря все церковное управление было сосредоточено в руках Питирима, который надеялся занять патриарший престол. С первой попытки взойти на него не удалось, да и само патриаршество Питирима длилось недолго, менее года[89]. Но в дипломатичности Симеону Полоцкому нельзя отказать. Еще в Богоявленском монастыре монах Симеон, стараясь привлечь внимание наместника патриаршего престола, одарил владыку стихотворным преподношением.

Симеон Полоцкий, судя по всему, мог запросто бывать у его святейшества и излагать его мысли на бумаге. Примечателен факт написания Симеоном Полоцким духовной Питирима в ту пору, когда тот еще находился на митрополичьей кафедре. В патриарших палатах Питирима велись жаркие «разглагольствования», однако по краткости патриаршего правления Питирима трудно установить состав участников богословских споров. И все же отголоски одного из них до нас дошли. В догматическом споре о времени пресуществления Святых Даров скрестили копья Симеон Полоцкий и Епифаний Славинецкий. Можно предположить, что Симеон отстаивал воззрения, изложенные в «Венце веры», Епифаний – в трактовке отцов церкви[90]. Чем закончилось упомянутое «разглагольствование», история умалчивает. Но, когда Епифаний Славинецкий ушел из жизни[91], Симеон Полоцкий сочинил проникновенную эпитафию, предварив ее такими строками: «Преподобному отцу Епифанию Славинецкому богослову и многих язык мужу искусну».

Сколь сложно ни складывались взаимоотношения Симеона Полоцкого с Епифанием Славинецким, однако ученый не забыл упомянуть в завещании своего оппонента и оставил ему крупную сумму денег.

К услугам Симеона Полоцкого с просьбой в написании духовной обращался и архиепископ Рязанский Илларион. Пути их сошлись на приснопамятном Большом Московском соборе, который положил начало близости, в которой, пожалуй, было более противоречий, нежели общего. Начнем с общего. Илларион высоко ценил Симеона Полоцкого как обличителя раскола, как знатока теологии и талантливого поэта. Приведем высказывание И. Татарского о владыке Илларионе: «Этот архиепископ был одним из образованнейших русских иерархов своего времени и в этом отношении питал известное нравственное расположение к Симеону… Правда, в направлении своего образования, не разделял односторонней латинствующей тенденции Симеона».

Как бы то ни было, но черной кошке неприязни, которую пытались подпустить недруги иеромонаху Симеону и владыке Иллариону, не суждено было пробежать между ними, о чем свидетельствует и переписка, преисполненная взаимного уважения. Уже упоминавшийся нами безвестный «Г. Я.», ничтоже сумняшеся, замечал: «Со многими… людьми, особенно знатными, Симеон старался поддерживать близкие отношения, но эти отношения были не столько искренние и сердечные, сколько дипломатические, внешние, по расчету».

Оставим сие на совести написавшего эти строки, который, выполняя некий «социальный заказ», низвел Симеона Полоцкого до мелочного, скрытного, безмерно льстивого, двоедушного, бесчестного типа, чуть ли не презирающего Православие и на протяжении всей жизни носившего маску, за которой было надежно упрятано униатство. Потому-то и в дружбе Симеона Полоцкого с иерархами православной церкви анонимный автор усматривает беспредельную фальшь. Так ли это? Обратимся к исследованию, посвященному Симеону Полоцкому, безусловного авторитета в русском языкознании Л. Н. Майкова: «…В обществе московском Симеон, по-видимому, не имел тесных связей, и может быть, чаще встречал холодность, чем благосклонность. Из светских лиц ему благоволили Б. М. Хитрово да Ф. М. Ртищев… Из других архиереев, кроме Паисия Лигарида… Симеон был близок особенно к митрополиту Сарскому и Подонскому Павлу, который своим образованием и, между прочим, знанием греческого языка, сам значительно выделялся из среды тогдашнего московского духовенства».

Разве это не почва для сближения?! И Симеон Полоцкий, и митрополит Павел одинаково взирали на учение раскольников как на атрибут застарелого невежества. Утвердительно можно сказать, что идею написания «Жезла» первым высказал митрополит Павел, и не без его влияния Большой Московский собор поручил Симеону Полоцкому дать письменную отповедь расколоучителям. Как мы знаем, игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса Симеон справился с задачей блестяще и в короткий срок. Митрополит Павел как начальник Печатного двора дал книге-обличению путевку в жизнь. Дружба и покровительство – понятия разные и в то же время сходные. Симеону Полоцкому в 1666 году исполнилось 37 лет, владыка Павел был на добрый десяток лет старше. О нем следует сказать особо.

В 1664 году архимандрит Чудова монастыря, оплота богословской науки времени правления царя Алексея Михайловича, был хиротонисан в сан митрополита Сарского, Подонского и Козельского. В пору добровольного сложения патриархом Никоном своих обязанностей он трижды (!) избирался местоблюстителем патриаршего престола, но так и не взошел на него. Причина – отказ подписать статьи, выработанные Собором, в которых шла речь о подчиненности патриарха царю. Более того, несогласие с государем обернулось для митрополита Павла лишением и местоблюстительства, и права богослужения. Однако царь не решился лишить возможности митрополита Павла управлять ученым обществом переводчиков, которое размещалось на его Крутицком подворье и где, как мы помним, Епифаний Славинецкий деятельно трудился над исправлением славянского текста Библии[92].

Н. А. Соловьев утверждал: «В свое время Павел пользовался известностью как проповедник и оратор. Можно, впрочем, думать, что автором речей Павла сле дует считать не его самого, а близкого его друга Симеона Полоцкого. Так, по крайней мере, свидетельствуют отметки Симеона на хранящихся в московской синодальной библиотеке подлинниках этих речей. Тогда надо сказать и о русских переводах речей восточных патриархов, которые Павел произносил во след патриархам».

Если это пример угодничества в ответ на высокое покровительство, тогда и слово «дружба», то есть «взаимная приязнь одного человека к другому», в отношениях между иеромонахом Симеоном и митрополитом Павлом неуместно. Между тем перед нами образец духовного единения иерарха и игумена, истинно человеческих взаимоотношений, где главное – готовность прийти на помощь в трудную минуту. И. Татарский считает, что дружба между двумя выдающимися церковными и литературными деятелями возникла «на почве взаимных одолжений».

Считать или нет одним из таковых одолжений духовную митрополита Павла, написанную Симеоном Полоцким в 1673 году, за два года до кончины владыки, право любого человека. Ценность этого документа, впрочем, как и других подобных, вышедших из-под пера Симеона Полоцкого, вовсе не в том, что они написаны прекрасным слогом и были предназначены для оглашения перед клиром, а в умении хранить тайну. Уходя в мир иной, иерархи Русской Православной церкви воочию доказывали свое полное бескорыстие, завещая духовные ценности, кладезь премудрости, собственные библиотеки монастырям и подворьям, предметы и утварь – храмам и церквям, деньги – бедствующим и учащимся.

Симеон Полоцкий, получив отпечатанные экземпляры «Жезла правления», вполне мог опередить любого из закоперщиков идеи создания книги, однако предпочел, чтобы его труд вручили Алексею Михайловичу патриарх Иоасаф и митрополит Павел. Случилось это событие 10 мая 1667 года.

«Непрерывные частые сношения», а проще деловые встречи и беседы с митрополитом Павлом давали Симеону Полоцкому обильную пищу для ума и размышлений. Так появляются наброски трудов «Обед душевный» и «Вечеря душевная». Основа сочинений – проповедь. Но она не самоцель, не упражнение в красноречии. Проповедь – желание словом Божьим достучаться до сердец прихожан, попытка сделать человека лучше, внушить, что не следует опускать руки перед бедами, вселить надежду и уверенность, невзирая на невзгоды и напасти, и приготовить душу к жизни вечной.

Симеон Полоцкий, загруженный по горло преподаванием в Заиконоспасской школе, занятый обучением царских детей, многими поручениями Алексея Михайловича, не имел столь обширной аудитории, которой располагал митрополит Сарский и Подонский. Он предполагал, что глаголить проповеди будет владыко Павел. Уход его преосвященства из жизни разрушил эти планы. Над гробом своего старшего друга Симеон Полоцкий произнес блистательную речь: «Книжным сущим он был отец, дом его пристанище, трапеза его пропитание, не точно же телесное, но и духовное». В «Епитафионе» митрополиту Павлу были посвящены такие строки:

В бумагах Симеона Полоцкого множество прозаических и стихотворных преподношений без указания точного адресата: «Ко игумену», «К архимандриту», «Ко архиерею» и т. п. Они, как и мелкие литературные работы, которых не чурался Симеон Полоцкий и которые с необыкновенной легкостью выходили из-под пера игумена монастыря Всемилостивейшего Спаса, ничто иное как свидетельство желания завоевать авторитет в российской церковной среде. Симеон Полоцкий пишет церковные поучения для духовника царя Андрея Савиновича, для архимандрита Богоявленского монастыря Амвросия, для архиепископа Коломенского Иосифа. Если бы они хоть на толику шли вразрез с воззрениями иереев и иерархов Русской Православной церкви, то непременно вызвали бы гневную отповедь. Но нет! Мы не обнаружим в бумагах Симеона Полоцкого никаких следов жесткой критики, не хранят церковные документы и отголосков неприятия поучений, которыми он вооружал своих адресатов.

«Из всех русских иерархов тогдашнего времени, – отмечал И. Татарский, – особенной близостью отличались сношения Симеона с Лаврентием, митрополитом Казанским и Свияжским». Автор приведенной выдержки называет владыку «главнейшим покровителем и благодетелем Симеона Полоцкого» и при этом делает акцент на «известную предприимчивость Симеона». Прочтем одно из посланий Симеона Полоцкого к митрополиту Лаврентию, который после продолжительного пребывания в Москве возвратился в свою епархию.

«За многое время расстояния между нами далечайшего не удалися память отеческих твоих благотворений от благодарного сердца моего, яже на адамантовой скрижали написах в моей памяти, да присно умным моим предлагая очесем, ко всякому благодарения возбуждаюся образу… Желаю твоему святительству здравия, долгоденствия и всяких от всещедрого Бога благодатей».

«Готов по твоему пастырскому повелению работати», – гласит одна из фраз, заимствованных из письма Симеона Полоцкого, отправленного в Казань в мае 1669 года. Не точить пустопорожние словеса, а именно работать на благо Православной церкви, на духовное окормление паствы. «Взаимные одолжения», которые оказывали друг другу митрополит Лаврентий и Симеон Полоцкий, не исключали посредничество. Игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса снабжал иерарха своими книгами, которые тот распространял среди священников епархии. В лице Симеона Полоцкого Владыко имел в Москве надежного исполнителя всевозможных просьб.

Не следует забывать, что Симеон Полоцкий был на виду не только у высших церковных сановников, но и находился в служении государю и его приближенным.

Мы уже упоминали имена Богдана Матвеевича Хитрово и Федора Михайловича Ртищева, которые благоволили Симеону Полоцкому. Б. М. Хитрово, ближний боярин, дворецкий, ведал приказом Большого дворца и некогда участвовал в победоносном походе на поляков, пребывая в свите царя, а затем в качестве товарища Большого полка князя Я. К. Черкасского. На приемах иностранных послов Богдан Матвеевич, дока по дипломатической части, занимал первое место слева от царя, а отправляясь на богомолье с Алексеем Михайловичем, сиживал с ним в одной карете.

Отзывы современников о Б. М. Хитрово таковы: «Он был богат, благочестив и щедр и усердно чтил память своих умерших родственников». К этому следует прибавить его желание увидеть своего сына в ряду образованных российских мужей. Очевидно, что по великой дружбе боярина с царем уговорить Симеона Полоцкого изыскать время для обучения отпрыска не составляло труда.

В виршах «На именины боярина Богдана Матвеевича Хитрово» Симеон Полоцкий был более чем откровенен.

«Милостивый муж» Ф. М. Ртищев происходил из семьи «благочестивой и набожной». В биографическом очерке[94] о нем сказано, что «он воплотил в себе идеал высшей нравственности русского мирянина XVII века». Он, как и Б. М. Хитрово, сопровождал Алексея Михайловича в Литовском походе и тогда-то познакомился с монахом Симеоном.

…Поблизости от Москвы, почти у самых Воробьевых гор, на берегу Москвы-реки стояла небольшая церковь во имя Андрея Стратилата. Урочище это называлось «Пленницы» и отличалось потаенной красотой и тишиной. С разрешения Алексея Михайловича и по благосло вению патриарха Ф. М. Ртищев на свои средства выстроил по соседству с Андреевской церковью храм во имя Преображения Господня и мужской монастырь, в котором расположилось училище. В 1648 году в нем поселилось 30 иноков, собранных из малороссийских монастырей. Вослед монахам из Киева в Москву прибыли ученые иноки Арсений Сатановский и Епифаний Славинецкий. В 1650 году к ним присоединился Дамаскин Птицкий.

Царь Алексей Михайлович и царица Мария Ильинична настолько ценили «Большого Федора», что избрали его дядькой для воспитания царевича Алексея, которому исполнилось 10 лет. «В учителя (в помощь Ртищеву. – Б. К.) был выписан белорусский ученый иеромонах Симеон Петровский Ситнянович, известный под именем Симеона Полоцкого». Ртищев умело воспитывал наследника престола, а Симеон Полоцкий вложил в обучение царевича всю душу. Оба прекрасно сознавали степень ответственности, которая лежит на них перед будущим России.

Век цесаревича Алексея, увы, оказался краток. Но те шесть лет, которые совместно провели Ртищев и Симеон Полоцкий в палатах царственного юноши, воочию доказали – к правлению государством необходимо готовить сызмальства. Кончина Алексея настолько потрясла Ртищева, что он навсегда отошел от какой-либо государственной деятельности и скрашивал свое отшельничество в беседах с учеными мужами, в числе которых непременно был Симеон Полоцкий, и заботах о своем детище. Ушел Ф. М. Ртищев из жизни 21 июня 1673 года. Между тем опыт, приобретенный «милостивым мужем» и дидаскалом Симеоном, даром не пропал, и спустя некоторое время Симеон Полоцкий вновь обосновался в чертогах царского наследника, царевича Федора Алексеевича.

В воспоминаниях заезжих визитеров о Московии времен правления царя Алексея Михайловича, посланников и доморощенных бытописателей, насыщенных изображением быта и нравов тогдашней столицы России, прослеживается любопытное наблюдение – причудливое переплетение исконно российских традиций и обычаев с иноземными.

Тот, кому доводилось участвовать в пышных и торжественных дворцовых церемониях, поражался великолепию и роскоши одеяний государя, домочадцев и свиты. Сами же выходы монарха и церковные торжества представляли собой оригинальную переработку библейских притч. Не исключено, что свою лепту в такие действа внес и Симеон Полоцкий. Внутреннее убранство царских палат представало перед гостями «в несказанном сиянии и блистании» и вполне могло соперничать с убранством дворца императоров Византии.

В Постельных хоромах, куда простому смертному вход был закрыт, царила иная атмосфера, а их обитатели не считали великим грехом носить «польское» платье, слушать звучание органа и взирать на картины с вольными сюжетами. В тереме царевен всё было благопристойно: иконы, тканые половики, скромная утварь. Однако и в этой келейной обстановке нашлось место для творений Симеона Полоцкого. Поздравления, стихотворные преподношения, переписанные каллиграфическим почерком и в красочных рамках, повсюду висели на стенах и не раз перечитывались, вызывая чувственные вздохи. Мирская жизнь дочерям Алексея Михайловича казалась несбыточной.

«Навычный многими философскими науками», Алексей Михайлович частенько представал перед иноземцами в окружении писателей и поэтов, художников и ученых богословов. Так зарождалась особая дворцовая культура, где наряду с церемониями, расписанными «от сих до сих», прочно поселился изысканный вкус.

Неизменное «постижение книжной премудрости», которое сопровождало Алексея Михайловича на протяжении всей жизни, Симеон Полоцкий умело и ненавязчиво поддерживал в своем царском собеседнике.

Отношение Симеона к власти однозначно, он предосудительно относился к тиранам, подобным Ироду, Навуходоносору, Нерону, и облекает слова Святого Писания в поэтические строфы:

Не остается без внимания Симеона Полоцкого и такая сторона вопроса, как подобает относиться простому люду к власть имущим.

Когда Симеон Полоцкий закончил свой земной путь, его ученик Сильвестр Медведев отметил в «Епитафионе» поразительную работоспособность учителя: «К тому присно прилежал Симеон чтению и писанию. На всякий же день имел залог писати в полдест по полутетради, а писание его бе зело мелко и уписисто. И пребывал в Москве 16 лет, написа своею рукою разных книг по исчислению прологов с десять, или вящше…»

Медведев упоминает лишь о книгах и книжицах Симеона Полоцкого, авторство которых неоспоримо. Однако труды Симеона Полоцкого как переводчика – свидетельство не только обширности познаний в латинском и польском языках, но и избирательности, желания приобщить к чтению великосветскую Москву, а следом за ней и Россию. Симеон Полоцкий перевел на церковнославянский язык или сделал художественную обработку таких сочинений, как «Сказания о Магомете» Викентия Белловаценса, «Тестамент, или Завет Василия, царя Греческого к сыну его Лву Философу», сказания «О иконе Божия матери Владимирская», «Вертоград душевный», «Поучения Григория Двоеслова», «Книга Петра Альфонса… писавшего противу иудеом», «История о Варламе и Иоасафе» и других.

Киево-Могилянская коллегия стала той «перевалочной базой», куда шел поток книг со всей Европы, а затем добровольные коммивояжеры, многие из которых были хорошо известны Симеону Полоцкому, доставляли книги в Москву.

Переводческую школу в Москве возглавлял Епифаний Славинецкий, который не единожды пытался привлечь к работе Симеона Полоцкого, но всякий раз получал вежливый отказ. С грекофилами пути игумена Симеона явно разошлись, однако когда речь зашла об участии в заключительном этапе исправления славянского перевода Библии, Симеон Полоцкий без раздумий дал согласие. Слишком велика была цена Божественному слову, толкователей которого и в России, и за ее пределами было в избытке.

Мы не должны забывать, что, несмотря на близость ко двору, отношения Симеона Полоцкого с московским духовенством были далеко не безоблачными, и виной тому сочинительство Симеона, в котором прослеживалось предосудительное по тому времени «пристрастие к латинству». Вот почему в небольших предисловиях к переводным изданиям или собственным трудам Симеон Полоцкий делает весьма существенную оговорку, как бы упреждая появление недоброжелательных отзывов: «Хочу [мой труд] подлагать рассуждению церкви, которой ей же никогда противен хочет быти». Опасения Симеона Полоцкого о том, что его мысли разделяют далеко не все служители церкви, были вовсе не беспочвенными. Весь облик Симеона Полоцкого, «взысканного царской милостью», вызывал в этой среде одновременно и скрытую неприязнь, и острое любопытство. Игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса в первые месяцы пребывания в Москве говорил на русском языке с южным акцентом, не сразу научился писать кириллицей, да и само прозвище «Полоцкий» вначале звучало как «Полочанин», с намеком на иноземное происхождение. Протопоп Аввакум пошел еще дальше, называя Симеона Полоцкого «римлянином», т. е. записным католиком.

Но стоит заглянуть в рукописный сборник «Пандекты… или собрание различных записей и заметок»[96], который вел на протяжении восьми лет (1648–1656) Симеон Полоцкий, то перед нами предстает человек, увлеченный древнеримской и древнегреческой античностью, его выписки изобилуют высказываниями Сенеки, Катона, Литания, Платона, Аристотеля. Новая страница рукописи – и Симеон Полоцкий уже ведет нас в глубины Ветхого Завета. С особой тщательностью выписаны исторические сведения, имена, факты. Библейские персонажи чередуются с упоминаниями имен героев древности – Цезаря, Александра Македонского, Птолемея. Неожиданным кажется поворот к трудам средневековых христианских мыслителей Запада и Востока: Кирилла Иерусалимского, Иеронима Стридонского, Иоанна Дамаскина, Амвросия Медиоланского, Фомы Аквинского. А вот уже известный нам гонитель православия П. Скарга со своим переводом на польский язык «Анналов» историка западной церкви Ц. Барония. Симеон Полоцкий не скован веригами схоластики, напротив, «моральная свобода» предоставляет уникальную возможность выбирать то, что ему подсказывает разум, то, к чему влечет душа.

Но свое превосходство в знаниях наставник Заиконоспасской школы проявлял не в кичливости и высокомерии, а в творческом соперничестве, в котором его хулители явно проигрывали.

Вот что, например, писал ученый грек Арсений о справщиках Московской типографии: «…Есть [среди них] и такие, в руках который Священная философия не бывала… ни родов, ни времен, ни лиц не разумея…» Такие горе-помощники были и у Епифания Славинецкого, которого не случайно причисляли к византийскому течению русской духовной литературы во второй половине XVII века. Но Епифаний – «келейный» ученый, покидавший свой мир лишь от случая к случаю. Он самоотверженно трудился над составлением «Лексикона», размышлял над писанием святых отцов, давал толкования труднообъяснимых мест Библии, занимался сличением текстов и переводами, но лишь изредка делал это прилюдно, в проповедях.

Иное дело Симеон Полоцкий. Он не простой созерцатель, а оратор, подкупающий красотой слога, он не начетчик, а литератор. И возможно, по глубине мысли труды Симеона Полоцкого уступают творениям Епифания Славинецкого, однако находят своих читателей и почитателей в различных слоях русского общества.

…Профессор Оксфордского университета Генрих Вильгельм Лудольф, голландец по происхождению, считавшийся в конце XVII века непререкаемым авторитетом в лингвистике, вел интенсивный поиск новин за пределами Англии. Туманный Альбион отделяли от России не только Ла-Манш и многотысячные версты, но и целая эпоха в поступательном движении двух цивилизаций. Каково же было удивление маститого ученого, когда он, решившись засесть за «Русскую грамматику»[97], столь необходимую путешественникам, дипломатам и купцам, искавшим контактов с Московией, обнаружил, что опереться ему, по сути, было не на что. И тут на помощь пришел случай. Каким образом сочинения Симеона Полоцкого «Псалтир царя и пророка Давида…», «Обед душевный», «Вечеря душевная», «Вертоград многоцветный» оказались на столе ученого, который решил открыть богатство русского языка иноземному читателю, остается неразрешимой загадкой.

В предисловии к «Русской грамматике» сказано: «Не так давно некий монах Симеон Полоцкий перевел славянскими стихами псалмы Давида и издал их, как и многие другие еще богословские книги». Тропинка к европейскому признанию была проложена. Профессор Лудольф во всеуслышание заявил: в России появился писатель, чьи сочинения вполне могут встать вровень с западноевропейской литературой.

И всё же первенство Г. В. Лудольфа в открытии Европой Симеона Полоцкого оспоримо, поскольку несколько ранее, в 1680 году в Падуе вышла в свет книга курляндского вельможи Якова Рейтенфельса «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии». Вот что поведал дипломат и путешественник в главе «О языке и науках»: «При летоисчислении они (русские. – Б. К.) по сию пору… считают года с древнейших времен, с начала мироздания и начинают год с сентября. [Они] провозгласили Олеария[98], знаменитого составителя Истории Московской, чародеем, когда он, будучи в Москве, показал так называемую камеру обскуру…

Между учеными… первое место должен занять Паисий Лигарид, с острова Хиоса. Другой – монах Базилианского ордена по имени Симеон, в высокой степени преисполненный латинской учености…»

То, что Симеон Полоцкий тщательно скрывал свое временное «базилианство», не вызывает сомнений, но поражает его необычайная открытость в беседах с Я. Рей тенфельсом, который, явно не симпатизируя России, как стране варварской, довольно правдиво описал исторические события, быт и нравы русского народа, не позабыв упомянуть и российских мужей, которые вызвали у него неподдельный интерес своей неординарностью.

В своем богословском труде «Венец веры» Симеон Полоцкий постарался ясно и доходчиво обобщить «полную догматику… и совокупность всего православно-христианского вероучения». Современников нисколько не отпугивало витиеватое название книги. Звучало оно так: «Венец Веры кафолическия, на основании символа святых апостолов из различных цветов богословских и прочих сплетенный, и душам верны, яко душам жениха небеснаго во украшение и в воню благоухания духовного сооруженный, трудолюбием многогрешнаго Иеромонаха Симеона Петровского Ситниановича, в лето от создания мира 7178, а от Рождества еже от плоти Господа нашего Иисуса Христа 1670 месяца июня в 9 день». В самом названии книги заложен глубокий смысл. Венец – символ достижения Царства небесного и приготовления души во его вступление, знак победы человека над грехом, исканий и мученичества, награда за земные труды.

К написанию своего творения Симеон Полоцкий подступает основательно, строит свою полемику и доказательства на известных документах, сочинениях светил философии и богословия. Уже после кончины Симеона Полоцкого «Венец веры» был подвергнут жесткой критике, а о самом авторе говорилось, что, дескать, нового он ничего не сказал, никаких собственных открытий в христианскую науку не внес, а заимствований в его трудах столько, что автора впору назвать плагиатором. Это не совсем так, ибо Симеон Полоцкий поражал духовным жезлом не только еретиков-раскольников, но и стремился популярно изложить сложные религиозные понятия, упрощая восприятие земного и небесного. «Природным складом своей головы, – утверждал В. Певницкий, – он был призываем к тому, чтобы быть толмачом готовых идей и понятий, и народным глашатаем».

Нравственный критерий «Венца веры» – подвижничество. Пустыня и пустынное житие – вот куда бы хотел обратить взоры всех людей игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса.

Творение состоит из 17 глав и включает 150 страниц рукописного текста.[99] Открывают книгу главы о зарождении христианства, истинной вере, о ереси, о чинах апостольских. Далее идут пространные рассуждения о самом символе и всемогуществе Божьем. Тексты Священного Писания и свидетельства святых отцов – основа сочинения Симеона Полоцкого, которое завершает размышление о жизни вечной.

Что извлекал потенциальный читатель «Венца веры» из труда Симеона? Во-первых, автор не отрицал то, что отнюдь не ему принадлежит пальма первенства в освещении сложнейших богословских вопросов. Во-вторых, «Венцом прекрасно сплетенным» он преисполнен желания просветить и исцелить душу народную, призвать ее к действу на благо веры Христовой.

Когда в книге заходит речь о драматических событиях, страданиях и казни Спасителя, когда Симеон Полоцкий переходит к освещению предметов близких и дорогих сердцу христианина: Воскресению, Сошествию с небес и Вознесению Господа нашего Иисуса Христа, он напрочь отбрасывает сухой исторический тон изложения и переходит на доверительную, образную речь собеседника и наставника.

Возможно ли было в России в середине XVII века лишиться языка или быть прилюдно поротым за незлобивые шутки, за веселый перепляс, за пародии на людей именитых? По указам Алексея Михайловича, оглашенным в 1648 и 1657 годах, скоморошество не только осуждалось, но и преследовалось. Над бродягами, потешниками, музыкантами, дрессировщиками висел не только дамоклов меч царева сыска, но и церковное осуждение.

Эти драконовские меры по искоренению «языческих пережитков в быту населения» покажутся весьма странными, если учесть то, что Алексей Михайлович интерес к зрелищам проявлял всегда и втайне, опасаясь прогневить патриарха, приглашал к себе скоморохов, сказителей, предсказателей будущего.

Во всеобщем хоре отцов православной церкви, ярой противнице наследства, которое досталось России от языческих времен, глас Симеона Полоцкого звучал весомо, хотя и не всегда оправданно. Вытравить традиции, прочно вошедшие в народное сознание и быт, ни в кои веки не удавалось ни царям, ни кесарям. Россия усваивала и переваривала влияние Запада с величайшей предосторожностью, но так и не смогла до конца очиститься от нравов и обычаев Руси изначальной.

Исследователь «эстетических запретов» в русском барокко академик А. М. Панченко утверждал: «Для Симеона Полоцкого и культурных людей его ориентации институт скоморохов был подобен институту шутов, хотя первым они отказывали даже в снисходительном признании, которым шуты пользовались со стороны светских владык». Перед волхвами, чародеями, кощунниками или скоморохами, носителями безвозвратно ушедшего времени, святые отцы испытывали некий мистический страх и находили в них греховность. Пожалуй, именно последнее понятие послужило основой двустиший, написанных Симеоном Полоцким:

…Боярин Артамон Сергеевич Матвеев тонко улавливал настроение своего воспитанника и подогревал в Алексее Михайловиче страсть к комедийным действам. Царь был, как говорится, по уши влюблен в свою супружницу Наталью Кирилловну, имевшую нрав веселый и общительный. В усладу молодице Алексей Михайлович готов был пуститься на всё. И хотя театр, в то время несколько презрительно называвшийся «игрищем» или «позорищем», был не в чести у православной церкви, лицедейство, запретный плод, пришелся по вкусу многим именитым особам. «Библия в лицах?!» – фыркали доморощенные ревнители благочестия и при этом неизменно прибавляли: «Бесовство! Кощунство!». «Любо!» – чувственно вздыхали на женской половине царева двора, побывав на очередном театральном представлении, которое устраивал А. С. Матвеев у себя в хоромах[104].

4 июня 1672 года произошло событие, повлиявшее на всю последующую культурную жизнь России. Согласно царскому указу предлагалось: «…иноземцу Ягану Годфриду учинити камедию, а на камедии действовати из Библии – Книгу Есфирь – и для того действа устроить хоромину вновь». Поначалу театр и труппа[105] располагались в помещении над Аптекарским приказом, а вскоре на сем месте вырос Потешный дворец.

В богобоязненности Тишайшего государя боролись два начала – запретительное и прогрессивное. Торжество последнего неоспоримо. Существует вполне обоснованное предположение, что, уломав патриарха Иоакима и получив благословения на комедийные действа, царь был вынужден пойти на компромисс с его святейшеством и запретил прилюдно появляться в платье иноземного покроя.

Театр захватил самого самодержца без остатка, а затем страстью к комедийным действам воспылала вся царственная родня. Увлечение царя было настоль ко сильным, что в день первого представления пьесы «Артаксерксово действо» (произошло это событие 17 октября 1672 года) Алексей Михайлович десять часов без перерыва смотрел спектакль, который был поставлен в лучших сценических традициях того времени – с прологом и эпилогом.

Что остается от спектакля, когда он сыгран, окончательно сошел со сцены, а актеры закончили свой земной путь? В веке девятнадцатом, в пору расцвета русского театра, это были афиши, программки с краткими сведениями об авторе и исполнителях, костюмы, в которых они проживали жизни героев, театральный реквизит и декорации. От описываемого времени остались лишь воспоминания очевидцев, расходные книги о выплате жалованья, названия спектаклей и чудом уцелевшие тексты пьес.

«Вирши в великий пяток при выносе плащаницы»[106], школьная пьеса, к названию которой Самуил Петровский-Ситнянович присовокупил место постановки «в монастыре отца ксендза Шембека», представляется нам именно такой. «Великий пяток» – это Великая пятница на Страстной неделе. «Не знаю, есть ли что-либо более достойное, чем деяние при Божьем погребении печальное?» – вопрошает Самуил Петровский-Ситнянович, определяя пьесу как жанр библейской трагедии. Игралась она студентами на польском языке и была преисполнена ярких драматургических коллизий, не оставлявших публику равнодушной. Ко всему прочему – хоровому пению, сопровождавшему каждый диалог, театральным эффектам – Самуил Петровский-Ситнянович ввел в действие две персоны, интерес к которым не ослабевает на протяжении многих веков. Первая из них – Иосиф Аримафейский, иудейский князь, тайно исповедовавший учение Христа, член синедриона (Мф. 27: 57–61), и Никодим, начальник всадников в охране Понтия Пилата (Ин. 19: 38–42), уверовавший в сына Божьего[107]. В эпилоге автор обращается к зрителям:

Автограф Самуила Петровского-Ситняновича: «В честь смерти Господней; составил пьесу некий базилианин в Вильне, на Пасху».

За три века до Рождества Христова Аристотель, философские творения которого прочно вошли в педагогику братских школ Малой и Белой Руси, дал определение добродетели, выделив четыре основных ее свойства: мудрость, справедливость, мужество и уверенность. К «способности поступать наилучшим образом во всем» Аристотель впоследствии добавил еще несколько: кротость, щедрость, честолюбие, дружелюбие, любезность, правдивость.

Сильную половину рода человеческого Аристотель, его последователи и почитатели желали видеть наделенными именно такими качествами, хотя многими из них обладали не только мужчины, но и женщины.

Царица Мария Ильинична принадлежала к их числу, о чем свидетельствовало обращение к супруге Алексея Михайловича, в котором рядом с официальным поименованием «государыня и великая княгиня» непременно соседствовали слова: «благочестивая, благоверная и христолюбивая».

Симеону Полоцкому образ царицы, верной и преданной спутницы российского самодержца, заботливой матери и хранительнице обычаев царственного семейного очага, виделся таким:

Вирши Симеона Полоцкого возможно более, чем дотошное описание домашнего быта русской царицы, доносят до нас немаловажные подробности из жизни Марии Ильиничны, которая, как оказывается, вовсе не являлась простой созерцательницей деяний венценосного супруга. На царицу-мать, продолжательницу династии Романовых, молились все родные и близкие, клир православный, люд российский.

И не виной, а сущей бедой для Марии Ильиничны были безвременные кончины ее любимых чад. И не потому ли ее материнское сердце печалилось о здравии Федора Алексеевича?

Симеон Полоцкий обосновался в Москве, когда царевичу Федору шел четвертый год и по сложившейся традиции порфирородный мальчонка был отдан на руки мамок и нянек. В пятилетнем возрасте к Федору был приставлен подьячий Посольского приказа Памфил Беляников. Ясно, что без влиятельного советодателя такой выбор не мог состояться. В 1672 году, как свидетельствуют источники, «воспитателем к царевичу определен был знаменитый богослов и ученый того времени Симеон Полоцкий». Царевич Алексей, при котором иеромонах Симеон состоял в подобной должности, ушел из жизни двумя годами ранее. Горечь утраты потрясла Алексея Михайловича, однако не ослепила разум. Можно предположить, что Симеон Полоцкий, не менее родителей переживавший о кончине своего даровитого ученика, после того, как миновали дни скорби и траура, получил приглашение стать воспитателем царевича Федора и царевен Софьи и Марии. Такое решение, как мы убедимся далее, произвело подлинный переворот в теремной жизни дочерей Алексея Михайловича.

К этому периоду деятельности Симеона Полоцкого относится характеристика, данная ему Петром Николаевичем Полевым, историком русской литературы:

«Симеон Полоцкий не только представлял собой ходячую энциклопедию современной образованности, но еще при этом был большой мастер и легко передать, и красиво изложить знания свои и приохотить к науке. Занимаясь воспитанием царевича, он в то же время и беспрестанно успевал говорить проповеди, писал стихи по поводу каждого сколько-нибудь замечательного события… заботился о распространении образованности в России – одним словом, не оставлял без ответа ни один из тех вопросов, разрешения которых настоятельно требовала живая современность».

…Горе обрушилось на Алексея Михайловича с появлением на свет Божий дочери Евдокии, тринадцатого ребенка в царской семье. Следом за новорожденной[114] 3 марта 1669 года преставилась Господу царица Мария Ильинична. Погребение состоялось в Вознесенском девичьем монастыре, а панихиды по почившей в Бозе не прекращались даже тогда, когда Алексей Михайлович второй раз пошел под венец. Государь не изменял своим жизненным правилам и нежной привязанности, которую питал к покойной супруге.

«Френы, или Плачи всех санов и чинов православного российского царства…», написанные Симеоном Полоцким на смерть Марии Ильиничны, настолько горестны и проникновенны, что с подносным экземпляром-книжицей[115] Алексей Михайлович долгое время не расставался ни на минуту.

По великому горю царь, вероятно, запамятовал о поощрении Симеона Полоцкого за труды, понесенные им в скорбные дни, и тогда поэт напомнил о себе.

«Царю Государю и Великому Князю Алексею Михайловичю… бьет челом твой Государев богомолец иеромонах Симеон Полоцкий. В прошлом… во 177 году, егда изволил Господь Бог блаженныя памяти Государыню Царицу и Великую княгиню Марию Ильиничну от временные жизни переселити во вечную, написал я… во похвалу святого ея Государыни жития и во воспоминание вечное добродетелей ея, вечныя памяти достойных книжицу хитростью пиитического учения, и вручил тебе Великому Государю, ради утоления печали сердца твоего, и за тот мой прилежный труд… я ничем не пожалован».

Сие слезливое прошение не осталось без ответа, и царь, по обыкновению, щедро одарил подателя и сочинителя «Френа…».

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся»[116], – говорил Христос в Нагорной проповеди. Почти два года вдовствовал царь Алексей Михайлович, забросив многие потехи и увлечения. Но горе вечно продолжаться не могло, и нашелся в окружении царя человек, который исподволь готовил государя-жизнелюба к бракосочетанию. По церковным меркам такое не возбранялось. Человеком тем был боярин Артамон Сергеевич Матвеев, ведавший Большим посольским приказом и царской аптекой.

В противовес биографам российского монарха, которые ставили в вину Алексею Михайловичу податливость и слабохарактерность, подверженность влиянию окружения, мы вправе заметить, что без доверенных помощников не обходился и не обходится ни один из правителей, какой бы беспредельной властью он не обладал. «Тишайший» царь позволял собой «руководить» только тогда, когда это влияние соответствовало его потребностям и гармонировало с душевным настроем.

Симеону Полоцкому, любомудру и энциклопедисту, при таком раскладе отводилась роль душеполезного собеседника, обладавшего завидным тактом и с особым рвением выполнявшего различные поручения царя. Однако повлиять каким-либо образом на судьбоносные решения, принимаемые государем, игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса не мог, впрочем, и не собирался это делать.

Боярин Артамон Сергеевич Матвеев, человек широких познаний, недюжинного ума и прирожденный аристократ, имел на воспитании юную дворянку Наталью Кирилловну Нарышкину. По суждениям того времени, воспитанница пользовалась небывалой свободой, увлекалась чтением, благо хоромы А. С. Матвеева ломились от фолиантов и иноземных диковин. Как отмечает один из биографов Натальи Кирилловны, «девушка имела представление о культуре и быте европейских стран и не знала обычного в старомосковских порядках женского затворничества».

Мы не станем вдаваться в подробности сватовства, однако заметим – царь влюбился в молодку, обладавшую веселым нравом и в которой жизнелюбие било ключом.

Семейное счастье, которое нежданно-негаданно обрел Алексей Михайлович, свадебная суета и медовый месяц на какое-то время вычеркнули из обыденной жизни визиты Симеона Полоцкого в царские палаты. Приписать очередное письменное прошение к мелочности и назойливости его автора не поворачивается язык, скорее это был образчик скопидомства, что и подтвердила впоследствии духовная Симеона Полоцкого. Прочтем прошение: «…В 179 году, егда Господь Бог изволил тебе Великого Государя милосердным своим призрети оком, и даровати тебе супружницу Благоверную Государыню Царицу и Великую княгиню Наталью Кирилловну, жаловал ты Великий Государь всяких чинов людей прещедрым, духовных и мирских, твоим царским деянием, а я твой… богомолец ничем не пожалован. Ради всемирной радости от сочетанного супружества во восположение моей скудости [подай], что тебе Господь Бог известит обо мне».

В строках прошения явно просматривается обида, а между тем среди обойденных царской милостью Симеон Полоцкий был не одинок. Алексей Михайлович приблизил к себе и осыпал щедротами родню новоявленной царицы и тем самым дал прекрасный повод к зарождению потаенной ненависти между родами Милославских и Нарышкиных. Ненависти особой, мстительной, кровавой, многие лета сотрясавшей Москву и всю Россию. Добавило масла в огонь неприязни рождение 30 мая 1672 года у супругов Романовых сына, нареченного в честь христианского апостола Петром. Впервые царь доверил написание «Виршей на рождение царевича Петра Алексеевича» не одному Симеону Полоцкому, а предложил ему в помощники (а возможно, и наоборот) Епифания Славинецкого. Вот что сотворил этот поэтический дуэт:

Кто из творцов этого поэтического опуса оказался провидцем, когда предрек грядущее царствование Петра, трудно сказать. Епифаний вскорости сошел в могилу, оставив незавершенной работу над своим детищем, авторизованным переводом Библии, а иеромонаху Симеону суждено было еще несколько лет лавировать между непримиримыми противниками, Милославскими и Нарышкиными.

Рождение Петра было отмечено небывалыми торжествами и с блеском. Крещен был царственный младенец в купели Чудова монастыря при крестном отце – сводном брате новорожденного царевиче Федоре и крестной матери – старшей сестре государя Ирине Михайловне.

Впервые в истории царственной династии Романовых в честь виновника торжеств, младенца Петра, была отчеканена памятная медаль.

1 сентября 1673 года, в день новолетия, царь Алексей Михайлович собрал в Передней палате всех государевых и служивых людей и обратился к ним с речью, суть которой сводилась к следующему: старшинство после кончины царевича Алексея перешло к Федору, который и объявляется наследником российского престола. Ровно через год тринадцатилетний Федор Алексеевич предстал перед честным российским людом и иностранцами. Действо объявления его наследником престола совершалось на Красной площади в присутствии патриарха. Поздравив отца и духовного пастыря с Новым годом, царевич произнес краткую речь.

Было бы наивно предполагать, что тринадцатилетний мальчик сочинил ее сам. Без сомнения, Алексей Михайлович внушил сыну важность момента, а уж Симеон Полоцкий оформил мысли государя в надлежащем виде и отменно подготовил воспитанника. Царевич Федор лицом в грязь не ударил, о чем говорится в письме Алексея Михайловича к иноземцам, ставшим свидетелями этого государственного действа. «Вы видели сами государя царевича пресветлые очи и какого он возраста: так пишите об этом в свои государства нарочно».

…В монастырях Новодевичьем, Звенигородском, Саввино-Сторожевском царь истово молился Богу, а в Измайловском, Преображенском, Соколово, Алексеево, Воробьевых горах находил отдохновение от трудов государственных и предавался любимому увлечению – охоте. Однако сколь ни была велика страсть царя «к потехе», она все же не шла ни в какое сравнение с созерцанием грандиозной стройки, развернувшейся в Коломенском. Захудалое прежде село, вотчина Романовых в считанные годы явилась миру восьмым чудом света.

Дворец, более похожий на огромных размеров жилой дом, доставшийся Алексею Михайловичу в наследство от отца, на лето становился загородной резиденцией, где устраивались застолья после успешной охоты и приемы иностранных послов. Время безжалостно обошлось с деревянными строениями, они ветшали на глазах, и все потуги придать хоромам некое величие ни к чему не приводили. Мысль о полном обновлении, а точнее втором рождении Коломенского, напрашивалась сама собой.

Главным движителем идеи и ее воплощения в жизнь был, конечно, царь. Но вот кто являлся «знаменщиком», то есть человеком, по эскизу и чертежам которого создавался дворцовый ансамбль, осталось неизвестным. Возможно, что существовал даже макет, который жарко обсуждался, прежде чем шедевр русского деревянного зодчества предстал во всей красе и блеске перед царственной родней, боярами, воеводами, духовенством и иноземными посланниками.

Современный бытописатель Коломенского В. Е. Суздалев утверждает, что в наилюбимейшей царской вотчине «воспитывались все шестнадцать детей Алексея Михайловича». Это далеко не так, поскольку в этой фразе явно просматривается желание придать Коломенскому особый статус летней школы, где шло становление порфирородных чад.

В дивном по красоте месте, в излучине Москвы-реки детская вольница, каковая не допускалась в Кремле, вырывалась на простор, давая пищу головокружительным фантазиям и мечтам. Благочестие и набожность (а детушки Алексея Михайловича неизменно начинали и заканчивали день с молитвой) мирно уживались с детскими шалостями и лицезрением рукотворного «восьмого чуда», воспетого Симеоном Полоцким.

В одном из документов, дошедших до наших дней, говорится: «Великий государь… призвав Симеона Полотского, мужа премудра в Божественном писании, живущего при великом государе… повелел…» Не мог же автор этой записки оговориться. Из чего следует, что Коломенское на летнее время становилось обителью иеромонаха Симеона, а его роль учителя и воспитателя распоряжением Алексея Михайловича была расширена. Симеон Полоцкий контролировал учителей, приставленных к порфирородным чадам. В том, что младшие царевичи основательно знали польский язык, несомненная заслуга Симеона Полоцкого. «Чтут [детушки царя] книги и истории Ляцкие во сладость», – резюмировал Лазарь Баранович, позабыв упомянуть дочерей Алексея Михайловича, пребывавших «в ученических летах». Об одной из них, Софье, «великого ума и самых нежных прорицательств, больше мужска ума исполненной деве», говорится в преподношении Симеона Полоцкого своей ученице:

Стихи эти были написаны в 1670 году, тогда же Софье была вручена рукопись книги «Венец веры кафолические». Напомним: третьей дочери Алексея Михайловича в ту пору исполнилось тринадцать лет. …К концу жизни[117] Алексей Михайлович изрядно потучнел и одряхлел. Он не без посторонней помощи взбирался на коня, а в последний раз свой «поход» в село Преображенское царь «шел в карете». Для более близких выходов в Тележном ряду царю сыскали некую «избушку, обитую кожей».

Неотвратимое приближение смерти, которое Алексей Михайлович почувствовал, когда перенес жесточайшую простуду, царь встречал как веление свыше, с завидным спокойствием истинного христианина. Он исповедовался и принял причастие из рук святейшего патриарха Иоакима, благословив на царство сына Федора, которому в ту пору миновал четыр надцатый год, распорядился, чтобы все задолжавшие казне были прощены, повелел расплатиться деньгами по частным искам и выпустить из тюрем и острогов узников с «малыми прегрешениями», а также вернуть «к домам своим» ссыльных.

Вечером 29 января 1676 года «на четвертом часу после захода солнца» самодержец российский Алексей Михайлович отошел к Господу. Тотчас удары большого колокола на Иване Великом известили Россию о печали.

О горестной утрате Симеон Полоцкий записал: «Случилось великосвирепое преизлиха, и неудобь стерпимое на ковчег российского царствия в день субботний, иже в ночь 29 Иануария, нападе треволнение, неожиданная смерть пресветлейшего монарха». В этом неописуемом треволнении Симеоном Полоцким были созданы «Глас последний свято почившего о Господе благочестивейшего, тишайшего пресветлейшего великого Государя Царя и великого князя Алексея Михайловича» и «Плачи…» – вирши, которые он передал из рук в руки наследнику престола Федору Алексеевичу.

Друг Одиссея Ментор, который занимался воспитанием и обучением его сына Телемака во время легендарного путешествия, красочно описанного Гомером, наверное, не предполагал, что его имя прочно войдет во многие языки и будет означать либо подлинное наставничество, либо менторство, надоедливое поучительство. Слово «дидаскал», пришедшее в Россию из Византии и неизменно произносившееся в веке семнадцатом, так и не перешагнуло границы века восемнадцатого.

Волею Провидения Россия получила государя, в духовное и умственное становление которого дидаскал Симеон, можно без преувеличения сказать, вложил самого себя без остатка. Великий грех взяли на себя маститые российские историки С. М. Соловьев, Н. И. Костомаров, Д. И. Иловайский, пытаясь умалить результаты царствования ученика Симеона Полоцкого Федора Алексеевича, приписывая тому чрезмерную физическую немощь, не позволявшую якобы нести бремя государственной власти в полной мере, так, как впоследствии это делал Петр Алексеевич.

Юноша на троне в действительности не являл собой тип властелина, работника на троне, и многое воспринял от отца, как-то: страсть к потехам, набожность, любовь к чтению, которая ублажала сердце и порождала глубокомыслие. Ни одно из реальных дел юного государя, будь то укрепление значимости Думы, которая при Федоре Алексеевиче стала играть роль подлинно совещательного органа, уничтожение местничества, клещом впившегося в Московское государство, судебная реформа, до которой в темницы или на плаху попадали без суда и следствия, обустройство Кремля и Москвы, не творилось «с кондачка», то есть без ума и расчета.

Что же касается младшего брата, Петра, то и здесь существует огромный разброс исторических мерок, вплоть до нелицеприятных. Дескать, крестный отец и сводный брат Федор Алексеевич за заботой о царевиче Петре и вниманием, которое он уделял его обучению (вспомним, для кого предназначался «Букварь» Симеона Полоцкого), умело скрывал лицемерие.

Между тем к когорте лицемеров, которые будто бы окружали царя Федора Алексеевича, который в силу «хилого телосложения» и слабого здоровья правил Россией «лишь номинально», доброхоты от истории причислили всех сестер царя Федора. Девицы порой безотлучно находились у постели любимого брата, стараясь облегчить приступы болезни, которая неизменно наваливалась на него по весне.

Но более всех досталось царевне Софье, повзрослевшей, набравшейся ума и прибравшей к рукам заботу о брате. Чего только тут не напридумывали! Мол, уход за страждущим государем лишь повод для того, чтобы вырваться из постылой теремной, келейной жизни и появиться на людях. Мол, не без участия Симеона Полоцкого в руках Софьи Алексеевны оказалась книга, где описывалось житие дочери греческого императора Аркадия Пульхерии, которая взошла на византийский престол в девятнадцатилетнем возрасте с именем Августины. Мол, именно эта книга совершила сущий переворот в душе Софьи и породила неуемное желание властвовать, которое до поры до времени умело скрывалось.

В Русском биографическом словаре, в котором помещена статья о Федоре Алексеевиче, сообщается: «Из распоряжений правительства царя… обращают внимания мероприятия в следующих отраслях народной жизни: экономической, административной и просветительской». Попытаемся преодолеть предвзятость и объективно поведаем, хотя бы кратко, о людях, коим юный царь доверял исполнение своих помыслов в тех самых «отраслях», о которых говорится в уважаемом и авторитетном источнике. Но прежде отметим любопытную деталь: ни в одном сочинении Симеона Полоцкого, ни в его черновых записях мы не обнаружим освещения дворцовых интриг. А они ведь творились на его глазах, да еще какие! Вот она, подлинная наука Тайного приказа. К слову, последний в царствование Федора Алексеевича лишился своего особого статуса и вошел в число государевых приказов на равных правах.

Мы уже упоминали имя боярина Богдана Матвеевича Хитрово, воспетого Симеоном Полоцким «по случаю» и без оного. Правда, в виршах придворного поэта фамилия воспитателя царевича звучала как «Хитрой». Утвердительно можно сказать, что она соответствовала действительности, ибо никогда боярин не действовал напрямик, а через вдовицу Анну Петровну Хитрово. Анна Петровна, как утверждают одни источники, «женщина, пользовавшаяся большим влиянием при дворе… умная и злая». В других характеристиках мамка Федора Алексеевича – «суровая постница, благочестивая и богомольная», безусловно преданная своему любимцу. С ней Симеон Полоцкий был накоротке.

«Ввиду малолетства его царского величества, – заявил голландским посланникам боярин А. С. Матвеев, – четверо знатнейших бояр будут управлять наряду с ним». Звезда фаворита Алексея Михайловича, входившего в лагерь Нарышкиных, вскоре закатилась. В четверку, кроме известного нам Б. М. Хитрово, входили И. М. Милославский, Ю. А. Долгорукий, Н. И. Одоевский, могучие спины которых скрыли от непосвященных зарождение уникального союза женщины и мужчины, великой княжны Софьи Алексеевны Романовой и князя Василия Васильевича Голицына, союза, основанного на взаимной любви и общности целей. Глоток духовной свободы, заложенной виршами и учительством Симеона Полоцкого, оказался сладостным и трагичным.

Итак, все сферы государственной деятельности и приказы были поделены. Федор Алексеевич, вопреки утверждению С. М. Соловьева о том, что юный царь являлся «преобразователем… оставаясь в четырех стенах своей комнаты и спальни», основательно принялся осуществлять программу российского просветительства, выработанную в полном согласии с Симеоном Полоцким. Серьезным ударом по общенациональному невежеству должно было стать открытие Славяногреко-латинской академии. Увы, при жизни Симеону Полоцкому не суждено было увидеть свое детище. Устав, написанный им, стал камнем преткновения в реализации задумки.

Патриарх Иоаким, возглавлявший лагерь «мудроборцев», без благословения которого было немыслимо создание первого высшего учебного заведения России, изрядно переработал, а то и вовсе переиначил суть многих положений труда Симеона Полоцкого. Ничем не мог помочь своему учителю и Федор Алексеевич, у которого с патриархом сложились натянутые отношения. И это немудрено. Юный государь был европейски образован и слыл заядлым книгочеем, почитателем наук и искусств. В. Н. Татищев, взявшийся за написание «Истории государства российского», отмечал, что Федор Алексеевич «великое искусство в поэзии имел и весьма изрядные вирши складывал» и к тому же «пению был великий охотник». Заметим, что в переводе с греческого имя Федор означает «наделенный Божьим даром».

Федор Алексеевич, без сомнения, загорелся идеей открыть в Москве Академию и по совету Симеона Полоцкого жертвовал значительные суммы на приобретение книг, разрешил вопрос о выделении земли в Китай-городе, где располагался Заиконоспасский монастырь. На содержание Академии приписывались богатые монастыри: Иоанна Богослова в Переяславле Рязанском, московские – Андреевский и Даниловский, еще четыре провинциальных обители с угодьями и крестьянскими дворами. От своих владений царь отписал Академии Вышегородскую дворцовую волость и десять пустошей в разных местах. Не возбранялись и частные пожертвования на пропитание и одеяние студентов. В помощники Симеону Полоцкому был определен его лучший ученик Сильвестр Медведев.

«Привелей Московской Академии» после правки патриарха царь утвердил только в начале 1682 года, сохранив многое из того, что некогда постигал в труде Симеона Полоцкого «Вечеря духовная».

Далее события поползли улитой. Ушел из жизни Симеон Полоцкий, вослед ему отдал Господу душу его благодетель и ученик Федор Алексеевич. Наступило время правительницы Софьи Алексеевны при малолетних царях Иоанне Алексеевиче и Петре Алексеевиче. Тогда-то царевна и вспомнила о грамоте, поданной Симеоном Полоцким почившему в Бозе брату.

Карион Истомин, хоть и многое перенял у иеромонаха Симеона, однако его идейная «закваска» произошла в стенах Чудова монастыря, где обосновалась школа Епифания Славинецкого. Первым о неосуществленном намерении Федора Алексеевича создать Академию напомнил правительнице Софье именно Карион Истомин, который вручил ей собственный вариант жалованной грамоты. Не следует быть провидцем – Софья отклонила проект Истомина и обратила свой взор к труду учителя, в который Сильвестр Медведев внес свои поправки, присовокупив к будущему указу стихотворную эпистолу, превозносившую до небес добродетели царевны. Произошло это событие в январе 1685 года. Надо полагать, что Сильвестр Медведев мнил уже себя ректором Славяно-греко-латинской академии, первого российского университета.

Однако в острейшей борьбе за власть Софья Алексеевна допустила целый ряд просчетов. Патриарх Иоаким прочно занял сторону юных государей и даже в мыслях не мог допустить, что место ректора займет ярый «латинник». «Привелей» на Академию Симеона Полоцкого и Сильвестра Медведева был отложен до лучших времен. И тут в Москву, к вящей радости патриарха, явились «любознательные путешественники»

Иоанникий и Софроний Лихуды, греки, получившие высшее образование в Венеции и Падуе. Покровительство патриарха оказалось решающим, и после непродолжительного учительствования в Москве в октябре 1687 года братья Лихуды возглавили учебное заведение, которое так и не стало вровень с университетами Европы. Да и само грекофильство, не менее схоластичное, чем латинство, в стенах Академии просуществовало до начала XVIII века, века реформ Петра Первого, который не жаловал просвещение абстрактное, не приносящее пользу России.

А теперь возвратимся в год 1679-й и заглянем в типографское училище, которое было создано при Большой московской типографии. Тогда к учебе приступили тридцать отроков, которым предстояло осилить не только типографское ремесло, но и греческий и латинский языки, грамматику русского языка.

И хотя история книгопечатания в России насчитывала более ста лет, однако впервые на государственном уровне приступили к печатанью книг основательно и с богопочитанием. Большая типография находилась под особым контролем патриарха, а Иоаким вольностей не терпел, и Симеону Полоцкому зачастую приходилось искать обходные пути, издавая поначалу подносные книжицы, которые спустя некоторое время обретали вид полноценных книг.

Не изменил своим правилам Симеон Полоцкий и в день восшествия на российский престол Федора Алексеевича. Придворный пиит преподнес своему ученику вирши «Гусль доброгласная», в которых выразил свою сокровенную мечту:

Не поленимся прочесть, как полностью звучало название подносной книжицы, в котором сокрыты надежды на преемственность правления и торжественность момента венчания юного государя на царство Московское: «Гусль доброгласная, восклицающая желания всех санов и чинов российских и благоприветствия нововоцарившемуся благочестивейшему тишайшему пресветлейшему великому Государю Царю и великому князю Федору Алексеевичу всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу. В день весилия сердца его, в опоре венчаяй Господь милостию и щедротами возложи на главу его венец от камене честна всеосвещенными руками Святейшего и Всеблаженнейшего Великого Господина Клира Иоакима, Патриарха Московского и всея России».

В монографии Г. Я. Голенченко «Белорусы в русском книгопечатании» делается важное заключение: «Симеоном отчетливо выявлено понимание международного политического и культурного звучания отечественного книгопечатания».

О времени создания Верхней, то есть дворцовой типографии, имеются разночтения. Русский биографический словарь утверждает: «Симеону Полоцкому удалось еще при Алексее Михайловиче, в конце 1670-х годов, завести особую типографию „на верху”, во дворце, в которой он мог печатать свои книги по своему усмотрению». Заметим: не без позволения государя. Алексей Михайлович закончил свой земной путь в начале 1676 года, так и не успев сделать каких-либо распоряжений по обустройству типографии. Федор Алексеевич этот пробел восполнил, о чем свидетельствует запись в расходной книге Большого печатного дворца, где говорится, что к февралю 1679 года столяр Елизар Савельев со товарищи изготовил четыре новых печатных стана «со всякими становыми снастями». Несколько ранее органных дел мастер Симон Гутовский изготовил «деревянный печатный станок печатать фряские листы» для печатания гравюр. В это же время токарь Алексей Васильев сотворил еще один станок «книжной, деревянной, дубовой…»

Как мы видим, Симеон Полоцкий глядел далеко вперед и кроме печатания книг намеревался печатать гравюры. Затея имела своего покровителя – царя и своего недоброжелателя – патриарха Иоакима. Скрепя сердце, верховный пастырь все же дал благословение на доброе дело. А уже после кончины Симеона Полоцкого обвинил того в обмане. Дескать, благословлял он «мастерскую резного дела», а не сами книги Симеона и никакого отношения к предисловиям, написанным основателем Верхней типографии, он не имеет. «Без досмотрения» патриарха остался и «Букварь языка словенска», о котором сказано в избытке. Расчет Симеона Полоцкого был оправдан – первая книга, выпущенная в Верхней типографии, била точно в цель. Кроме царевича Петра, которому полюбился «Букварь», он прочно вошел в дома московской и российской знати.

Симеона Полоцкого не стало в 1680 году, но еще десять лет после его кончины на устах патриарха Иоакима звучало его имя. Патриарх не мог простить Симеону Полоцкому «латинство», но и не мог одновременно не восхищаться «Псалтырью рифмотворной», изданной в типографии, которая стала известной в сочетании с «краесогласными виршами». Ведь на Руси по книге священного писания «Псалтыри царя и пророка Давида» учились читать, даже гадали, а многие псалмы знали наизусть. Желание «явить Псалтырь переложенную стихами и на нашем языце славенском» руководило Симеоном в работе над Псалтырью. И она зазвучала благолепно и вдохновенно «во украшении пиитическом».

Впервые в истории российский самодержец выступил на поэтическом поприще как заправский литератор. Псалмы 132-й и 145-й в книге Симеона Полоцкого принадлежат перу Федора Алексеевича. Царственная муза, наследственная черта многих Романовых, проявила себя в божественном слоге.

Спору не возникало. Симеон Полоцкий, как и его предшественник Ян Кохановский, твердо был уверен – Псалтырь создана не только для чтения, но и сама просится быть положенной на ноты.

«Сладкопением» назовет свое творение Симеон Полоцкий. И музыка полилась. Псалтырь зазвучала в переложении ее певчим дьяком Василием Поликарповичем Титовым[118], который работал вдохновенно, скоро. Успех творения Титова был не случаен. Народные мотивы, безбрежные просторы Руси, Господнее слово слились в гармоничный неподражаемый лад. И. П. Еремин, автор одной из статей о Симеоне Полоцком, утверждал: «Обширная композиция Титова – она содержит 165 музыкальных номеров на текст псалмов Симеона – интересна тем, что она положила начало русской камерной вокальной музыке».

Выпускник Славяно-греко-латинской академии Василий Кириллович Тредиаковский, профессор латинского и русского красноречия в Академии наук (с 1745), автор небезызвестной «Тилемахиды», разобранной на бесчисленное количество цитат, без сомнения, многое перенял у зачинателя высшего российского образования Симеона Полоцкого и сочинил трактат «Способ к сложению российских стихов». Пу тешествие по морю изящной словесности и теоретизирование занесло его в Синодальную библиотеку, где хранилась «Псалтырь рифмотворная», написанная Симеоном Полоцким. Пользуясь отменной репутацией светила российской филологии, В. К. Тредиаковский камня на камне не оставил от труда своего даровитого предшественника и разродился собственной «Псалтырью»[119], которая при жизни автора так и не увидела свет и поэтому российский читатель был лишен возможности сравнить оба творения.

Весьма примечательны строки, взятые из предисловия к «Псалтыри…»: «Преложение Симеона Полоцкого есть не токмо не лирическое, но и какого б было из поэзий вида определить не без трудности… Сие, впрочем, сказано не в укор честному и ученому мужу. Но понеже в его время стихотворение наше не имело еще правил и не было приведено в порядок… оный иеромонах таким перелагал стихом, какой инде, там свойственный от своих… воспринял учителей».

Чем для нас ценно сие откровение? Прежде всего тем, что якобы во времена Симеона Полоцкого не существовало ни правил, ни порядка стихосложения. Такой вывод неоспорим. Иеромонах Симеон не опасался быть растерзанным противниками русского барокко, однако вовсе не подозревал, что поэзия зиждется на атрибутах казармы. Пройдет несколько десятков лет и неистребимая тяга к самовыражению породит поток графоманской поэзии, в которой царили порядок и правила, но полностью отсутствовало божественное озарение.

С чего начинается творец? С божественного вдохновения, с зарождения мысли об особой предназначенности своей, с философии, за которой стоят муки адовы в выборе собственного пути, и собственного, ничем не измеримого чувства торжества открытия. Парадоксально, но за многие века человечество так и не выработало общепринятого определения творчества, и не потому ли и по сей день ломают копья философы, искусствоведы всех мастей, пытаясь провести четкую грань, за которой остаются явно амбициозные поделки, а попросту халтура, касательно же нашей темы – литературная стряпня, которой временем уготовано небытие. За шедеврами же остается право на подлинное бессмертие и признание поклонников.

У Симеона Полоцкого, по его собственным словам, «премудрые Платон и Аристотель» вещали о творчестве как о «божественном неистовстве». Платон возводил «творческое неистовство» к Музам, а творца – к исполнителю роли богов и вестника, посредника меж двумя мирами, жизни и смерти. Аристотель делает упор на особый склад души творца и утверждает: «Дело в том, что всякий, кто творит, творит ради чего-то и творчество это не безотносительная цель, но чья-то и относительная» («Никомахова этика»). Вывод более чем ясен: без божественной длани ни в веках, давно минувших, ни в веках грядущих без одаренности, ниспосланной с небес, рождение творца немыслимо.

Мы уже отмечали, что хронологию виршей, написанных Симеоном Полоцким в домосковский период, составить довольно-таки затруднительно. «Белыми пятнами» в его поэтическом творчестве остаются периоды обучения в Киево-Могилянской коллегии и Виленской иезуитской академии. И лишь редкие ссылки самого автора, успешно сочинявшего стихи на белорусском и польском языках, делавшего переводы с латыни, дают представление о той напряженной работе ума и поиске формы, которая была бы доступна как для исполнения, так и для восприятия слушателями. Возможно, что для студентов Киево-Могилянских Афин и для последователей неистового Игнатия Лойолы сюжеты, заимствованные Симеоном Полоцким у великих римлян и греков, мудрецов и поэтов, были хорошо известны, но в литературном творчестве Белой Руси и России он был первопроходцем.

Вирши Симеона Полоцкого, даже по такому банальному поводу, как «случай», по количеству исторических и библейских персонажей вполне сопоставимы с гениальными творениями Петрарки и Данте. Симеон Полоцкий стал воплощением российского Ренессанса, однако вовсе не уходил от жизни в миры иные. Он первым освоил жанр поэтической публицистики, явления небывалого, как моментальный отклик на события знаковые, например вражда России с извечными противниками – шведами и поляками. Стихи «Отчаяние короля шведского» и «Король шведский офицеров своих ищет» – подтверждение тому.

Симеон Полоцкий ратует за победу России, предрекает ее словами Карла X Густава:

Чёрт, как известно, всё-таки помог шведам, и осада Риги русскими войсками завершилась неудачей. Но как только на политическом горизонте забрезжила надежда на обладание русским государем польской короны, Симеон Полоцкий тотчас же[120] сочиняет приветствие:

К досаде Симеона Полоцкого и всей России, венчание Алексея Михайловича на Речь Посполитую не состоялось и немало крови пролилось, прежде чем в многолетней борьбе с Польшей была поставлена жирная точка. Произошло это во время правления дочери Тишайшего, Софьи Алексеевны.

Сарказм и восхищение, событийная реальность и уничтожительные характеристики «героев» – образец поэзии, бытовавшей в Европе, но мало известной в России. Симеон Полоцкий первым в Отечестве открыл незримые запруды словес особого рода – полемической сатиры, в которой впоследствии захлебнулось немало врагов государства Российского.

Абецедарский, Л. С. Белоруссия и Россия XVI–XVII веков / Л. С. Абецедарский. – Минск, 1978.

Андреев, А. А. Монашеские ордена / А. А. Андреев. – Киев, 2003.

Аскоченский, В. И. Киев с древнейшим его училищем Академиею / В. И. Аскоченский. – Киев, 1886.

Бирало, А. А. Философская и общественная мысль в Белоруссии и Литве в конце XVII – середине XVIII века / А. А. Бирало. – Минск, 1971.

Богословский, В. Большой Московский собор 1666–1667 / В. Богословский // Православное обозрение. – 1871. – С. 100.

Богоявленский, С. К. Театр в Москве при царе Алексее Михайловиче / С. К. Богоявленский. – М., 1914.

Брайловский, С. Н. Карион Истомин. Жизнь его и сочинения / С. Н. Брайловский // Чтения в Обществе любителей духовного просвещения. – М., 1889. – № 4–6.

Буслаев, Ф. И. Историческая хрестоматия церковно-славянского и древнерусского языков / Ф. И. Буслаев. – М., 1861.

Владимиров, П. Два новые исследования о Симеоне Полоцком / П. Владимиров. – М., 1887.

Гiсторыя беларускай дакастрычнiцкай лiтаратуры. – Минск, 1968. – Т. 1.

Галахов, А. Д. История русской словесности, древней и новой / А. Д. Галахов. – СПб., 1863–1875. – Т. 1.

Глокке, Н. Э. «Рифмотворная псалтырь» Симеона Полоцкого и ее отношение к польской Псалтыри Яна Кохановского / Н. Э. Глокке // Киевские университетские известия. – Киев, 1896. – № 9. – С. 1–18.

Голубев, И. Ф. Встреча Симеона Полоцкого, Епифания Славинецкого и Паисия Лигарида с Николаем Спафарием и их беседа / И. Ф. Голубев // ТОДРЛ. – Л., 1971. – Т. XXVI. – С. 294–301.

Голубев, И. Ф. Забытые вирши Симеона Полоцкого / И. Ф. Голубев // ТОДРЛ. – Л., 1969. – Т. XXIV. – С. 254–259.

Голубев, С. Т. История Киевской духовной академии / С. Т. Голубев. – Вып. 1: период до-могилянский. – Киев, 1886.

Голубев, С. Т. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники / С. Т. Голубев. – Киев, 1883. – Т. 1.

Дема, Н. И. К вопросу об истории школы в Белоруссии (с конца XVI века до раздела Польши в 1772 году): автореф. дисс. … канд. … / Н. И. Дема. – М., 1941.

Жуков, Д. А. Русские писатели XVII века / Д. А. Жуков, Л. Н. Пушкарева. – М., 1972.

Забелин, И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях / И. Е. Забелин. – М., 1915. – Кн. 1.

Записки митрополита П. Могилы // Киевские епархиальные ведомости. – Киев, 1861–1862.

Звонарева, Л. У. Творчество Симеона Полоцкого: истоки, традиции, влияние: автореф. дисс. … канд. … / Л. У. Звонарева. – Минск, 1988.

Игнатов, В. К. Мировоззрение Симеона Полоцкого. Белорусский период: автореф. … / В. К. Игнатов. – Минск, 1992.

Из истории философской и общественно-политической мысли в Белоруссии. – Минск, 1962.

Исторический очерк и обзор фондов Рукописного отдела Библиотеки Академии наук. – М. –Л., 1956. – Вып. 1.

Калинин, А. Д. Мировоззрение и творчество Симеона Полоцкого: автореф. … / А. Д. Калинин. – М., 1964.

Калинин, А. Д. Симеон Полоцкий. Жизнь и творчество: автореф. … / А. Д. Калинин. – М., 1964.

Козловский, И. П. Сильвестр Медведев. Очерк из истории русского просвещения и общественной жизни в конце XVII века / И. П. Козловский. – Киев, 1896.

Копанев, А. И. Письмо С. Медведева к Симеону Полоцкому / А. И. Копанев // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: сб. статей. – М., 1961. – С. 281–283.

Котошихин, Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича / Г. К. Котошихин. – СПб., 1840.

Крачковский, Ю. Ф. Старая Вильна до конца XVII столетия / Ю. Ф. Крачковский. – В., 1892.

Критические заметки о Симеоне Полоцком. Взгляд историков Соловьева и Костомарова // Северный вестник. – 1887. – № 7.

Линчевский, М. Педагогия древних братских школ и преимущественно древней Киевской академии / М. Линчевский // Труды Киевской духовной академии. – 1870. – Т. 3.

Личность и деятельность Симеона Полоцкого (по поводу сочинения о нем И. Татарского). – Киев, 1887.

Майков, Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий / Л. Н. Майков. – СПб., 1889.

Майков, Л. Н. Симеон Полоцкий о русском иконописании / Л. Н. Майков. – СПб., 1889.

Медынский, Е. Н. Братские школы Украины и Белоруссии в XVI–XVII веках и их роль в воссоединении Украины с Россией / Е. Н. Медынский. – М., 1954.

Мещеряков, В. П. Братские школы Белоруссии (XVI – 1-я пол. XVII в.) / В. П. Мещеряков. – Минск, 1977.

Миркович, Г. О школах и просвещении в патриарший период / Г. Миркович // Журнал Министерства народного просвещения. – СПб., 1878. – Июль.

Морозов, П. О. История русского театра до половины XVIII столетия / П. О. Морозов. – СПб., 1889.

Орел российский. Творение Симеона Полоцкого. Сообщ. Н. А. Смирнов. – Пг., 1915.

Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. – Казань, 1865.

Памятники древней письменности и искусства. – СПб., 1901. – Вып. 14.

Панченко, А. М. Русская стихотворная культура XVII века / А. М. Панченко. – Л., 1973. – С. 34–77.

Певницкий, В. Ф. Симеон Полоцкий / В. Ф. Певницкий // Православное обозрение. – 1860. – Т. 3–4.

Письма С. Полоцкого к царю Алексею Михайловичу // Вестник Европы. – 1828. – Сентябрь. – С. 37–47.

Платонов, С. Ф. Лекции по русской истории / С. Ф. Платонов. – СПб., 1913.

Плечкайтис, Р. М. Философия в учебных заведениях Литвы XVI–XVII вв.: автореф. … / Р. М. Плечкайтис. – Вильнюс, 1968.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое / под ред. М. М. Сперанского. – СПб., 1830. – Т. 1.

Полоцкий, С. Сколок с комедии из притчи о блудном сыне / С. Полоцкий. – М., 1795.

Попов, В. Е. Симеон Полоцкий как проповедник / В. Е. Попов. – М., 1886.

Прашкович, Н. И. Из ранних декламаций Симеона Полоцкого («Метры» и «Диалог краткий») / Н. И. Прашкович // ТОДРЛ. – М.–Л., 1965. – Т. ХХI. – С. 29–38.

Прашкович, Н. И. Поэзия Симеона Полоцкого. Ранний период: автореф. … / Н. И. Прашкович. – Минск, 1964.

Рай мысленный / авт. – сост. В. С. Белоненко. – СПб., 1999.

Рейтенфельс, Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии / Я. Рейтенфельс. – М., 1905.

Робинсон, А. Н. Политическое и эстетическое значение ранней поэзии Симеона Полоцкого (1656) / А. Н. Робинсон // Philologica. Исследования по языку и литературе. – Л., 1973. – С. 299–307.

Рождественский, С. Д. Петр Могила, митрополит Киевский / С. Д. Рождественский. – М., 1877.

Рыбаков, Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи / Б. А. Рыбаков. – М., 1963.

Сазонова, Л. И. Поэзия русского барокко / Л. И. Сазонова. – М., 1991.

Сенченко, Н. И. Киево-Могилянская академия: История Киево-Братской школы / Н. И. Сенченко, Н. Э. Тер-Григорян-Демьянюк. – Киев, 1998.

Сидоров, А. Л. Древнерусская книжная гравюра / А. Л. Сидоров. – М.–Л., 1951.

Симеон Полоцкий и его издательская деятельность. – М., 1982.

Симеон Полоцкий и его книгоиздательская деятельность / под ред. А. Н. Робинсона. – М., 1982.

Симеон Полоцкий. Вирши / под ред. В. К. Былинина, Л. У. Звонаревой. – Минск, 1990.

Симеон Полоцкий. Избранные сочинения / подгот. текста, ст. и коммент. И. П. Еремина. – М.–Л., 1953.

Смирнов, С. К. История Московской славяно-греко-латинской академии / С. К. Смирнов. – М., 1855.

Соколов, П. Первый придворный стихотворец из воспитанников московской Заиконоспасской школы / П. Соколов // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. – М., 1886. – № 1.

Стихотворения Симеона Полоцкого на темы из всеобщей истории / А. И. Белецкий. – Харьков, 1914.

Субботин, Н. И. Дело патриарха Никона / Н. И. Субботин. – М., 1862.

Субботин, Н. И. Материалы для истории раскола за первое время его существования / Н. И. Субботин. – М., 1875–1887. – Т. 1–6.

Тарабрин, И. М. Новые данные о Симеоне Полоцком / И. М. Тарабрин // Труды Славянской комиссии имп. Московского археологического общества. – М., 1902. – Т. 3. – С. 14–15.

Татарский, И. А. Симеон Полоцкий (его жизнь и деятельность) / И. А Татарский. – М., 1886.

Тиганова, Л. В. Литературно-художественная деятельность Симеона Полоцкого: автореф. … / Л. В. Тиганова. – М., 1956.

Толстой, Д. А. Римский католицизм в России: в 2-х т. / Д. А. Толстой. – СПб., 1876–1877.

Фаминцин, А. С. Скоморохи на Руси / А. С. Фаминцин. – СПб., 1889.

Хижняк, З. И. Киево-Могилянская академия / З. И. Хижняк. – Киев, 1988.

Щеглова, С. А. Русская пастораль XVII века. «Беседы пастуские» Симеона Полоцкого / С. А. Щеглова // Старинный театр в России XVII–XVIII вв. – Пг., 1923. – С. 82–83.

Ягодкин, Д. П. Симеон Полоцкий как полемист против раскола / Д. П. Ягодкин. – СПб., 1880.

Твари, светом разума во плоти от бога украшенной, обычай есть: еже аще кому прилучится во вертоградех богатых быти, и различных цветов сладким благовонием и сердцевеселящим доброличием и краснолепым цветением увеселитися, и о ползе их здравию телесному много и скоро успешной извещенну быти, то абие всеусердное тщание полагати, да от тех же обилия нечто себе получит и в домашних своих оградех или насеет семена, или насадит корение во общую ползу и веселие всем домашним и не успевшым отстоящих посещати вертов цветоносных. Благопохвалный же той обычай непщуется всеми и воистину есть таков: ибо егда друг от друга, их же в домех наших лишаемся вещей, угождение, или даяния средством или продаяния образом, приемлем, союз друголюбия и склевретства состяжем, его же и само по нам требует естество, понеже человек несть зверь дивый, но содружный, – отнюду же градове и села вину насаждения прияша, да во содружестве жительствующе взаим помощ нам деем и купно создавшаго ны о всяческих его благотворениих славословим. И сам всяческих естеств вина и господь яве истяжущ быти показуется, занеже не единому человеку, ни единому селу, граду или царству вся нуждная отдал есть, но различным странам различныя земли плоды, роды их, виды и силы, художества же, обилия, богатства, искуства благоволил дарствовати, да вси всех требующе, нуждею ко знаемости и дружеству убеждаеми, любовь взаимтворимую стяжем. Аще же в чювственных мирскому сожитию полезных сицев обычай не токмо гаждения не причастен, но ублажения достоин, колми паче во духовных вещех стяжемый, ими же не что ино перво намерствуется, точию слава, честь, хвала, благодарствие, величание создателя всячееских, второ же усмотряется всех душевная верных полза и спасение, – есть весма блажителен и подражателен. Темже аз, многогрешный раб божий, его божественною благодатию сподобивыйся странных идиомат пребогатоцветныя вертограды видети, посетити и тех пресладостными и душеполезными цветы услаждения душеживителнаго вкусити, тщание положих многое и труд немалый, да и в домашний ми язык славенский, яко во оплот или ограждение церкве Российския, оттуду пресаждение кореней и пренесение семен богодухновенно-цветородных содею, – не скудость убо исполняя, но богатому богатство прилагая, занеже имущему дается.

Потщахся убо дому божию, святей церкви восточней, яко едему мысленному, раю духовному, вертограду небесному, присовокупити сей мой верт многоцветный во славу всяческих содетеля и во ползу душевную всех благочестно жити тщащихся, непрелестну имея надежду, яко всяк хотяй душевнаго услаждения и ея здравия желаяй известнаго доволны себе обрящет зде цветы во ползу. Иже убо удобнейшаго ради обретения не яко трава, на поли не хитростию художника искуснаго, но естеством изводимая, смешенно раждается и не скоро ищущым обретаема бывает, насадишася, но яко же есть обычай цветовертником искусным всяческих цветов и зелий, роды же и виды благочинно по сподом и лехам сеяти и садити, – тако и во моем сем верте многоцветном художественне и по благочинию вся устроишася, ибо по алфавитному славенскаго диалекта сочинению. Елико убо обрящеши, благочестивый читателю, писмен зде начинателных, именованием вещей обретаемых, толико непщуй спод или лех быти верта сего. А елико вещей изменных, толико родов на них сеянных или сажденных да разумееши. Еще колико вещей от части изменяемых узриши, толико видов цветовных да имееши. Напоследок елико статий числы надзнаменанных усмотриши единыя вещы, толико числ единовидных цвет да числиши или различие родов цветов сих духовных сице да сочтеши: ин род суть подобия, ин род образы, ин присловия, ин толкования, ин епитафия, ин образов подписания, ин повести, ин летописная, ин молитвы, ин увещания, ин обличення. И тако о прочих да умствуеши. Вся же сия имут силу, здравых душ веселием исполнения, в здравии утвержение и от недугов предсоблюдения. К тому и украшения богу любезнаго и человеком. Болезнующих же греховными недуги душеврачевания, прилежно чтущым я и во уме, си, яко во изящнейшей силе душевней, часто разсуждающым и во сокровище памяти, яко в хранилище дущы, во соблюдение дающым. Обрящет зде юный укротителная стремлений страстей си и угасителная пламеней ярости и похоти, отемлющая непщевание о многолетствии, показующая прелести сего мира и от бога удаляющая. Обрящет старый утверждающая немощь его ко подвигом духовным и наставляющая ко памяти краткости века и поминанию близ сущыя смерти и прочих последних. Обрящет зде благородный и богатый врачевства недугом своим: гордости смирение, сребролюбию благорасточение, скупости подаяние, велехвалству смиренномудрие. Обрящет худородный и нищий своим недугом целебная: роптанию терпение, татбе трудолюбие, зависти тленных презрение. Обрящет неправду творящий врачебное недугу си былие: правды творение; гневливец – кротость и прощение удобное; ленивец – бодрость; глупец – мудрость; невежда – разум; усумлящийся в вере – утвержение; отчаянник – надежду; ненавистник – любовь; продерзивый – страх; сквернословец – языка обуздание; блудник – чистоту и плоти умерщвление; пияница – воздержание. И всякими инемн недуги одержимии обрящут по своей нужде полезная былия и цветы. Иже убо не ветийскаго художества ухищрениемь мною насадишася, но пиитическаго рифмотворения равномерием слогов по различным устроишася родом. Того ради, да присвойственною себе сладостию сердцам читателей приятнейший суще, аки нуждею влекут я ко читанию частейшему. И яко в немнозе пространстве многшая заключающеся удобнее памятию содержатися могут. И на память изученная внегда провещаются, временно благосладящая суть слухи и сердца слышащых. К тым и того ради, да рифмотворное писание распространяется в нашем славенстем книжном языце, – еже во инех водею честь имать и ублажение и творцев си достойнаго не лишает от бога и от человек возмездия и славы. Ея же аз ми не требуя в мире сем, яко оставлей и со всеми его красными суетами и суетными красоты; не ищу оныя, от человек написанием книги сея, но глаголю со царствующым пророком: Не нам, господи, не нам, но имени твоему даждь славу. Тебе, господи, слава, яко дал еси и еже хотети, и еже мощи, и еже начати, и еже трудитися се же здраво и благополучно, и еже совершити добровременно по желанию сердца моего. Тебе слава о всех и зде и в небеси, и ныне и во вся будущыя веки. Мне же, грешному, даждь славу от тебе самаго сущую, наипаче в жизни будущей пред твоими небесными гражданы, ея же не пренебрезати, но искати всеми силами нашими повелеваемся тобою, елма пренебрегателие тоя, искателие же славы человеческия сице от тебе суть обличаеми: Како вы можете веровати, славы друг от друга приемлюще, и славы, яже от единаго бога, не ищете? Возмездие же временное потолику ми желателно, поелику нуждно к доволному препитанию мене грешнаго и труды всегда полагающих в моих потребах.

Но то по превелицей милости и премногим щедротам святопочившаго о господе бозе святыя и блаженныя памяти благочестивейшаго, тишайшаго и самодержавнейшаго великаго государя царя и великаго князя Алексиа Михайловича всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержца не скудное, но доволное по моему чину и званию чрез лет тринадесят имея, прерадостно во царствующем и богоспасаемом граде Москве прежих, присно ко господу богу теплыя моя молитвы о нем, великом государе, возсылая и труды трудом, ово по повелению началствующих, ово по моему свойственному благохотению, да не празден жизни моея вотще иждиву время, прилагая. По блаженном же его царскаго величества во вечная отшествии присно во моих иноческих молбах молю и до последняго моего издыхания имам непременно господа бога молити о еже проститися всякому его согрешению и вселитися души его в селения приснаго веселия и жизни безконечныя со духи небесными и душами всех праведных, от века благоугодивших господеви. Его же благочестиваго и приснопамятнаго самодержца выну во памяти отшествие от мира содержя и в благодарном сердци, аки на твердом адаманте, премногая его царская ко мне благотворения написанная читая, не возмогл бым никогда же веселию места во сердце моем дати, аще не бы ми печалнаго ума лучесы милости и щедрот своих возбуждал ко веселию от его же царских чресл равне добротворный нам свет возсиявший и солнце и на его же царстем престоле богомпосажденный сын его, а наш великий государь благочестивейший, тишайший, самодержавнейший великий государь царь и великий князь Феодор Алексиевичь всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержец. Его бо царским благоутробным милосердием и множеством щедрот и оцеподражателною царскою призрен есмь милостию и в равном бывшему храним доволстве, ни в чесом скудости стражду. И впред упование в господе бозе имам, яко благая о мне, грешном, на его царстем сердци положит. Он же богом венчанный монарха не отвратит пресветлаго лица своего от худости моея, но по врожденной милости своей благоволит веселыма на мя призирати зеницами и нуждных жителству моему от обилия богом себе даннаго подаяние доволное творити. И се ми есть возмездие превеликое, нудящее мя ко благодарствию непрестанному и к молбам повседневным, от скипетродержца благочестивейшаго. От вас же, благочестивых читателей, богатое ми будет за труды воздаяние, егда ползу от цвет верта сего приемше, речете о мне ко господу молитву о еже оставитися грехом моим. Аще живу ми сущу, аще по преставлении моем, то ми едино от вашея любве желателно. Вем бо, яко внушает господь молитвы верных раб своих и по прошению их милость проявляет. И мне убо за ваши святыя молитвы простит долги моя и сотворит возмездие вечное во царствии си небесном, его же аз единаго рачитель есмь и искатель, а вашему благочестию всяческих благ душевных и телесных, вечных и временных присно истинный желатель.

В различных источниках указываются различные месяцы рождения Симеона Полоцкого: апрель и декабрь 1629 года. Упоминается также год 1628-й, искажается отчество и фамилия.

Книга Царств I, 27–28.

XI в. до Р. Х.

Имеется в виду «Никомахова этика» Аристотеля. – Прим. авт.

Имеется в виду известная гравюра Г. Глушкова.

Аще – если, хотя, когда.

Паки – снова, еще, опять.

28 сентября 1708 года под деревней Лесной Петр I разбил шведский корпус Левенгаупта, назвав сражение «матерью Полтавской победы».

Полотск, Полтеск, Полтескье – названия Полоцка, которые упоминались в средневековье.

Праправнучка князя Владимира.

Гай Муций Сцевола, легендарный римский герой. Прославился при осаде Рима этрусским царем Порсеной (ок. 509 г. до Р. Х.). Был взят в плен и, не желая служить врагам, сжег правую руку в жертвенном огне.

П. Могила принимал участие в кровопролитных Цецорском и Хотинском сражениях 1621 года.

По некоторым сведениям, посвящение произошло в 1629 году.

П. Могила скончался в 1645 году.

До наших дней дошли сочинения: «Евангелие учительное» (1616); «Анфологион» (душеполезные молитвы и поучения) (1636); «Евхологион», требник (1646); «Катехизис» (1662).

С 1650 года епископ Мстиславский, Оршанский и Могилевский. Автор сочинения «Синопсис или краткое описание о начале славянского народа и о первых киевских князьях до государя Федора Алексеевича».

В 1647 году С. Косов был возведен в сан митрополита Киевского. Ярый противник не только воссоединения Украины с Россией, но и Брестской унии.

В 1620 году М. Смотрицкий стал архиепископом Полоцким. Скончался в 1633 году.

Имелось два высших класса – философский и богословский.

В тексте Зборовского договора (1649) говорилось: «Коллегия Киевская должна оставаться на прежних правах, согласно старинным привилегиям».

Победа под Замостьем в конце 1648 года.

В число таковых входил и гетман Петр Конашевич-Сагайдачный (принял иноческий сан, прах его покоится в земле коллегии).

Акафист Пресвятой Богородице, ок. 625 года.

Светское имя Петр Повенский.

Явная ошибка. В годы Крещения Руси патриархом Константинопольским являлся Николай II Хрисоверг (984–995). – Прим. авт.

Полное имя – Евсевий Софроний Иероним (342–419) – церковный писатель, аскет, создатель канонического латинского текста Библии.

Надпись сделана на латыни.

Причислен католической церковью к лику святых.

В 1659 году в академии обучалось 700 студентов, а преподавание вели 84 профессора.

ЦАГДА. Ф. 381 (Собрание библиотеки Синодальной типографии). № 1791.

Карл X Густав. – Прим. авт.

Всего было взято более 200 городов!

Король Польши Ян Казимир. – Прим. авт.

Януш Радзивилл (1612–1655) – государственный и военный деятель Великого княжества Литовского, воевода виленский (1653–1655), великий гетман литовский (1654–1655).

Города Друя, Дрисса, Глубокое. Последние два стоят в 90 верстах от Полоцка.

От первых времён до бегства полоцких князей в Литву (бел.).

Годом основания Полоцкой братской школы считается 1588-й. В начале XVII столетия здание, где она располагалась, было сожжено униатами.

Брестская уния была заключена в 1596 году и привела к расколу православного населения Малой и Белой Руси.

Наиболее распространены были так называемые медовые братства.

«Siedm nauk wyzwalonych» («Семь свободных наук»), подстрочный перевод с польского В. Былинина.

Пифагорическая прогностика, которая изучалась в то время, основывалась на спекулятивных магических толкованиях чисел. – Прим. авт.

Ныне г. Тарту. – Прим. авт.

Собор открылся 17 февраля 1660 года.

В 1589 году.

Скончался в 341 году.

Основатель пещерного монастыря в Киеве.

Подстрочный перевод с польского В. Былинина.

В 1239 году князь Александр Ярославич (Невский) венчался в г. Торопце. Избранницей его стала полоцкая княжна Александра. Целованием иконы Божией матери Корсунской было закреплено святое таинство брака. Икона утрачена. Сохранился список, именуемый «Торопецкая Божия Матерь».

В конце 1653 года состоялся архиерейский собор, на котором решался вопрос об устранении «разностей» в печатных церковных книгах. Проходил собор в присутствии царя.

П. Лигарид прибыл в Москву в начале 1662 года под именем митрополита Иерусалимского монастыря Иоанна Предтечи.

Ныне ул. Никольская, ведущая к Красной площади.

Всего на Большом Московском соборе 1666–1667 гг. присутствовали: 2 патриарха, 14 митрополитов, 8 архиепископов, 5 епископов, 25 архимандритов, 8 игуменов, 13 протопопов и «иные премногие священного чина люди, иноки же и бельцы».

Приговор был составлен на двух языках – русском и греческом.

Похоронен Никон там же, в Воскресенском монастыре, в 45 верстах от Москвы. Похороны прошли по патриаршему чину.

См. «История русской словесности».

См. «История русской литературы».

Полное название книги звучит так: «Жезл Правления, на правительство мысленнаго стада православнороссийския церкве. Оутвержиния: во оутвержиние колеблющихся во вере. Наказания: в наказание непокоривых овец. Казнения: на поражение жестоковыйных и хищных волков, на стадо Христово нападающих: сооруженный от всего священнаго собора, собраннаго Повелением Благочестивейшаго, тишайшаго, Самодержавнейшаго, Великаго Государя Царя и Великаго Князя Алексия Михайловича, всея Великия и Малыя, и Белыя России, в царствующем Богоспасаемом и преименитом граде Москве. В лето 7174, месяца Майа, в 7-й день» (1666).

«Достоин!» (греч.).

В 1666 году Симеону Полоцкому было всего 37 лет.

«Жезл правления» был разослан по многим российским церквям и монастырям.

1 апреля 1681 года. – Прим. авт.

Николай Гаврилович Спафарий (Николае Милеску-Спэтару) (1636–1708) известен не только как литератор и переводчик (владел девятью языками). В 1675 году он возглавил российское посольство в Китай и подробно описал путешествие.

«Стихи к осударыне царыцы».

Церковно-служебная книга.

Книги деяний и посланий апостольских.

«Стихи к осудару царевичу».

В народе еще долго ходила молва, что царевич Алексей чудом выжил. Этой выдумкой умело воспользовался Степан Тимофеевич Разин.

Церковь Святого Спаса строилась по повелению Алексея Михайловича с 1660 года. Строительство, которым ведал князь Ф. Ф. Волхонский, было завершено 20.11.1662. – Прим. авт.

«Стиси краесогласнии на Рождество Христово».

Стихиры из «Акафиста Пресвятой Деве…»

Год издания 1658-й.

«Quo Vadis?» – взято из беседы Иисуса Христа с учениками на Тайной вечере. Иисус: «Куда я иду, вы не можете прийти». Тогда апостол Петр спросил: «Куда ты идешь?»

Подстрочный перевод с польского В. Былинина. – Прим. авт.

Трехмачтовый парусный корабль заложен на верфи в селе Дединово Коломенского уезда, на реке Ока 14 ноября 1667 года.

1667 год.

Соломон – третий царь Израиля, вступивший на престол в 16-летнем возрасте. (3 Царств, III, 16–28). – Прим. авт.

Сусанна – благочестивая жена вавилонского купца Иоакима, на честь которой покусились два старца, завидев ее обнаженной. Оклеветана и казнена (Даниила пророка, XIII). – Прим. авт.

Каракалла – прозвище римского императора Марка Аврелия Антония. – Прим. авт.

Папиниан – римский правовед, убитый по приказу Каракаллы. – Прим. авт.

Александр Македонский. – Прим. авт.

Герб Турции. – Прим. авт.

Арион – греческий поэт и музыкант VII–VI ст. до Р. Х., по преданию, брошенный в море и спасенный дельфином. – Прим. авт.

«Историческое зерцало». Издано в 1473 году. Состоит из 32 книг.

I век до Р. Х.

«Пчела» впервые появилась на славянских языках в XI–XII вв. На Руси известен сборник, датированный XIV веком.

Д. Ростовский (1651–1709) – митрополит, причислен к лику святых. В миру Даниил Туптало. Учился в Киево-Могилянской коллегии.

От «идея» и «логия», система взглядов и идей, в которых действует оценка отношения человека к действительности, к другим людям и пр., а также содержится цель и направленность человеческой деятельности.

Сербия в 1459 году была завоевана турками.

Питирим скончался в апреле 1673 года.

В Священном писании указывается 10 Святых Даров, а само Учение о дарах Св. Духа изложено апостолом Павлом (I Кор. 12–15, Рим. 12, 3–9).

Скончался 19 ноября 1675 года.

Работа эта прервалась в 1675 году со смертью Е. Славинецкого и Павла.

Имеется в виду св. Иов, память которого почитается церковью 6 мая. – Прим. авт.

Автор Н. Н. Кашкин.

Октавиан Август, римский император (63–14 гг. до Р. Х.). – Прим. авт.

Pandecta seu Collectania albo Zebranie scriptow rozmaitych i notacyie // ЦГАДА. Ф. 381. № 1800.

Написана на латыни.

Адам Олеарий (1599–1671), известный немецкий путешественник и ученый. – Прим. авт.

«Венец веры» известен только в рукописи и в списках.

Спиридон Соболь издал «Букварь» в Могилеве в 1636 году.

С. Полоцкий. «Обед душевный».

Каждая начальная буква главы «Лицевого букваря» была вписана в человеческую фигуру.

12.11.1682 сводные братья великие князья Иван Алексеевич и Петр Алексеевич были венчаны на царство Московское. 27.01.1689 Петр сочетался браком с Е. Ф. Лопухиной.

Постановкой спектаклей руководил лютеранский пастор И. Г. Грегори, а труппа состояла из молодежи Немецкой слободы.

26 человек комедиантов, мещанских детей.

Предположительно, датой создания пьесы является 1650 или 1651 год, когда Симеон Полоцкий обучался в Виленской иезуитской академии.

Никодиму приписывается создание одного из апокрифических («отреченных») евангелий.

Золотом тельце. – Прим. авт.

Т. е. царю. – Прим. авт.

В покоях царицы имелись росписи-аллегории: притчи Эсфиры и «Времена года», и письмена Симеона Полоцкого.

Имя означает «Бог – мой судья». Попав в плен к Навуходоносору, Даниил получил имя Валтасар.

Отсюда пошло выражение «колосс на глиняных ногах».

Действующее лицо.

Скончалась 28.02.1669.

Не сохранился.

Мф 5: 4.

Царю было всего 47 лет.

Титов В. П. (1650–1710), русский композитор, один из первых мастеров хорового пения.

«Псалтырь, или книга псалмов блаженного пророка и царя Давида, переложенных лирическими стихами и умноженных пророческими песнями от Василия Тредиаковского в Санкт-Петербурге. 1753».

1656 год.

С. Медведев числился справщиком Печатного двора с 1677 года.

Полное название сборника: «Вертоград многоцветный, ползы ради душевныя православных христиан, Божиим наставлением и пособием, а трудоположением многогрешнаго во иеромонасех Симеона Полоцкаго, утяженный и насажденный в лето от создания мира 7186, а от рождества же по плоти Бога Слова 1678, совершися аугуста в день…» (число не проставлено).

И Медведев, и Истомин родились в Курске.

Сильвестр Медведев был публично казнен 11 февраля 1691 года.

Скончался в 1717 году. Похоронен в Свято-Чудовом монастыре.

1681–1763 гг.

В своей книге «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищев причисляет М. В. Ломоносова к ученикам настоятеля Заиконоспасского монастыря, сообщая следующее: «Псалтирь Симеоном Полоцким в стихи преложенная, ему открыла о нем таинство природы, показала что и он стихотворец».

Последним патриархом был Адриан.

Дата составления 14.03.1679.

Рукоп. Синод. библ., № 130, л. 242, 243.