Характерно и окончание письма: «Прости, если груб был с тобой, это напускное. Вечером буду пить пиво и вспоминать тебя». Так и хочется добавить: между двумя кружками.

В 1918 году Анна вышла замуж за учителя школы в селе Дединово В.А. Олоновского. 7 апреля 1921 года она умерла при родах. Есенин, узнав об этом, был поражён кончиной двадцатипятилетней женщины. И.В. Грузинов, старый приятель поэта, записал в тот день:

«Весна, Богословский переулок, дом 3.

Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрёпанный. Ходит по комнате взад и вперёд. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты:

– У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Всё рассказывал ей. Я давно люблю её. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю».

Свидетельство Грузинова требует некоторого уточнения. Юноша Есенин любил девушку, а не женщину. К замужней Анне он ездить не мог – сельская учительница не могла рисковать своей репутацией, и никаких данных об этом нет. К тому же и любви между ними давно уже не было. Константиновская Марфуша докладывала матери поэта:

– Потеха, кума! Увиделись они, Серёжа говорит ей: «Ты что же замуж вышла? А говорила, что не пойдёшь, пока я не женюсь». Умора, целый вечер они трунили друг над другом.

Подтрунивали над собой Сергей и Анна летом 1918 года. К этому времени Есенин не только дважды женился, но и имел двоих детей – сына Юрия, трёх с половиной лет, и дочь Таню, только-только родившуюся.

Конечно, поэт был человеком эмоциональным, с тонкой психикой. Известие об уходе Анны в мир иной сильно расстроило его. Ведь она была не только его первой любовью, но и воспоминанием о юности, светлой и чистой. Песня и мечта уже давно были в прошлом. У дверей квартиры № 27 в Богословском переулке, 3, стояли реальные Екатерина Эйгес, Надежда Вольпин и Галина Бениславская. А где-то за ними просматривалась фигура неподражаемой американской босоножки Айседоры Дункан. Когда тут горевать о простой русской женщине!

Роман в письмах. В июле 1912 года шестнадцатилетний Есенин приехал в Москву. Первое время жил с отцом в Большом Строченовском переулке, 24. Александр Никитич пристроил сына в контору мясной лавки Н.В. Крылова. «Но такая работа, – рассказывал позднее Есенин, – мне очень не понравилась, самый запах сырого мяса был противен».

С. Есенин, 1914 г.

Окружение ни в конторе, ни по месту жительства ничего не могло дать юноше с высокими потребностями и тонкой, легко ранимой психикой. Свою неудовлетворённость бытием Сергей изливал в письмах единственному другу: «Дорогой Гриша! Ты тоже страдаешь духом, не к кому тебе приютиться и не с кем разделить наплывшие чувства души; глядишь на жизнь и думаешь: живёшь или нет? Уж очень она протекает однообразно. Ну, ты подумай, как я живу, я сам себя даже не чувствую. “Живу ли я, или жил ли я?” – такие задаю себе вопросы, после недолгого пробуждения. Я сам не могу придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувствовать себя, то есть своей души и силы, как животное. Я употреблю все меры, чтобы проснуться».

Кроме окружения, юношу не устраивали и отношения с хозяйкой, женой Крылова, которая требовала, чтобы при её появлении все работники вставали. Отец пробовал увещать его:

– Ты что же творишь, сынок?

– А я поэт, – отвечал Сергей, – вставать не буду и вообще – ухожу, чтобы стать знаменитым.

Александр Никитич пытался вразумить упрямца:

– Сын, и я читал и Пушкина, и Лермонтова, и Толстого. Знаешь, в чём правда? Они помещиками были, и на каждого работало по триста человек. А на тебя кто будет работать? Ты же с голода умрёшь.

Не умер. Устроился в книгоиздательство «Культура», а после его закрытия в типографию товарищества И.Д. Сытина. В свободное время Есенин бегал по редакциям газет и журналов – стихи не брали. Но он был активен и искал авторитеты, которые могли бы подтвердить незаурядность его таланта. Так ему удалось встретиться с известным литературоведом и историком русской поэзии XIX столетия профессором П.Н. Сакулиным. Павел Никитич дал самый положительный отзыв о творениях молодого поэта, особенно выделив следующее:

Выткался на озере алый свет зари,На бору со звонами плачут глухариПлачет где-то иволга, схоронясь в дупло.Только мне не плачется – на душе светло.Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,Сядем в копны свежие под соседний стог.Зацелую допьяна, изомну, как цвет,Хмельному от радости пересуду нет.Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,Унесу я пьяную до утра в кусты.И пускай со звонами плачут глухари,Есть тоска весёлая в алостях зари.

Профессор был удивлён, что это весьма зрелое стихотворение Есенин написал в пятнадцать лет; одобрил и другие опыты юноши. Расстались довольные друг другом. По свидетельству Николая Сардановского, товарища Сергея по Константинову, «он с восторгом рассказывал свои впечатления о разговоре с профессором».

За год с небольшим безвестный крестьянский паренёк получил признание в литературной среде старой столицы. Казалось бы, чего уж лучше – живи да радуйся. Так нет – в начале апреля произошла ссора с отцом, и Сергей сообщал Г. Панфилову:

«Дорогой Гриша!

Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему хожу редко. Он мне сказал, что у них “мне нечего делать”.

Пишу письмо, а руки дрожат от волнения. Ещё никогда я не испытывал таких угнетающих мук.

Грустно, душевные мукиСердце терзают и рвут,Времени скучные звукиМне и вздохнуть не дают.

Жизнь… Я не могу понять её назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно».

Закончил Есенин это письмо строфой из поэмы… «Смерть», над которой работал в апрельские дни, перед Пасхой.

Здесь, по-видимому, надо обратить внимание читателя на категорическое заявление Есенина «Я один». Действительно, первый друг Сергея Николай Сардановский остался в прошлом. Второй – Гриша Панфилов – был далеко. Отец фактически отказался от сына, а мать Сергей узнал где-то к восьми годам. Татьяна Фёдоровна ушла из семьи вскоре после рождения сына, а когда вернулась, вымещала свои горести на Сергее и его сестре Кате. То есть мальчик рос в неблагополучной семье, что сказалось и на его характере, и на его психике. После ссоры с отцом он говорил:

– Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец, я знаю, находится при смерти.

Духовное одиночество неординарной (но ещё незрелой) личности – это тоска и постоянные терзания. Своими душевными муками Сергей попытался поделиться кое с кем из коллег по работе, но понимания не нашёл. «Меня считают сумасшедшим, – писал он 23 апреля Грише Панфилову, – и уже хотели везти к психиатру, но я послал всех к сатане и живу, хотя некоторые опасаются моего приближения. Ты понимаешь, как это тяжело, однако приходится мириться с этим…»

Что же хотел поведать людям будущий гений? Читайте:

«Все люди – одна душа. В жизни должно быть искание и стремление, без них смерть и разложение.

Человек! Подумай, что твоя жизнь, когда на пути зловещие раны. Богач, погляди вокруг тебя. Стоны и плач заглушают твою радость. Радость там, где у порога не слышны стоны. Жизнь в обратной колее. Счастье – удел несчастных, несчастье – удел счастливых. Ничья душа не может не чувствовать своих страданий, а мои муки – твоя печаль, твоя печаль – мои терзания. Я, страдая, могу радоваться твоей жизнью, которая протекает в довольстве и наслаждении в истине. Вот она, жизнь, а её назначение Истина…» Словом, возлюби ближнего, как самого себя.

* * *

Почти сразу после устройства в Москве Есенин поспешил оповестить о себе Марию Бальзамову. «Тяжёлая, безнадёжная грусть! Я не знаю, что делать с собой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или – жить, или – не жить? И я в отчаянии ломаю руки, что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле и так презрительно сказать самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь?»

М. Бальзамова

Тяготы бытия станут основной темой в московской корреспонденции поэта. 18 августа об этом же он писал Грише Панфилову, но при этом помянул и о нечто светлом для него – Марии Бальзамовой, девушке, близкой героиням Тургенева «по своей душе и по всем качествам». «Я простился с ней, – писал молодой поэт, – знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти…»

Но в следующем письме, отправленном Грише через неделю, Есенин вдруг заявил о нечто противоположном – о намерении установления контактов с Марией: «Желаешь если, я познакомлю вас письмами с М. Бальзамовой. Она очень желает с тобой познакомиться, а при крайней нужде хоть в письмах. Она хочет идти в учительницы с полным сознаньем на пользу забитого и от света гонимого народа».

Действительно, Мария, окончив епархиальное училище, с сентября начала работать в школе села Калитинка Рязанской губернии. Первое время ей было не до любовных изъяснений, и связь с Сергеем она установила только к окончанию учебного года: «Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку?» – спрашивал её Есенин в одном из своих первых писем.

В нём же он писал о необходимости их встречи, так как их знакомство было мимолётным, они, по существу, не знают друг друга, и он не уверен в прочности её чувства: «Я боюсь только одного: как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь, и сама… не прочь – и согласишься. Но я только предполагаю, а ещё хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала? Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, – как символа любви, – поцелуя, не говоря уже о далёких, глубоких и близких отношениях, которые нарушают заветы целомудрия, и от чего любовь обоих сердец чувствует больше и сильнее».

Письмо насыщено сетованиями на судьбу и бьёт на жалость, откровенно взывает к ней: «Ох, как тяжело, Маня! Слишком больно!

Я слышал, ты совсем стала выглядеть женщиной, а я пред тобою мальчик. Да и совсем невзрачный».

В конце письма Есенин упомянул о своей последней работе и тоже в уничижительном для себя антураже: «Пишу поэму “Тоска”, где вывожу под героем самого себя и нещадно критикую и осмеиваю. Что же делать, – такой я несчастный, что и сам себя презираю. Только тебя я не могу понять: смешно, право, за что ты меня любишь? Заслужил ли? Ведь это было как мимолетное виденье».

В письме от 1 июня 1913 года Есенин выступает радетелем за бедный русский народ. Поводом к этому послужил рассказ Бальзамовой о краже в их селе коровы и осуждение кражи местным священником. По мнению молодого поэта, это ерунда по сравнению с тем, в какое положение поставлен народ, и он спрашивал «любимую»: «Почему у вас не возникают мысли, что настанет день, когда он (народ. – П. Н.) заплатит вам[3] за все свои унижения и оскорбления? Зачем вы его не поддерживаете – для того, чтобы он не сделал чего плохого благодаря своему безвыходному положению? Зачем же вы на его мрачное чело налагаете клеймо позора? Ведь оно принадлежит вам, и через ваше холодное равнодушие совершают подобные поступки».

Конечно, все вопросы были риторическими, и свою филиппику Сергей заключил примирительной фразой: «Конечно, милая Мария, я тебя ругаю, но и прощаю всё по твоей наивности».

Продолжительная связь с девушкой (хоть и платоническая) уже надоедает Есенину, и он с раздражением спрашивал в письме: «Зачем ты мне задаёшь всё тот же вопрос?» Но на известные вопросы так реагируют только в одном случае: когда не хотят их слышать. Понимая это, адресат Марии поправился: «Ну конечно, конечно, – люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны».

Надломаны сейчас, а как в будущем, желательно ближайшем? О, поэт ждёт его, надеется на лучшее: «Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятья и разделю с тобой всю свою душу. Ах, как будет мне хорошо забыть все свои волненья у твоей груди».

И тут же сомнения. Или намёк? Не обольщайся, мол, пустыми надеждами: «А может быть, все это мне не суждено! И я должен влачить те же суровые цепи земли, как и другие поэты. Наверное, прощай сладкие надежды утешенья, моя суровая жизнь не должна испытать этого».

Словом, успокоил, взбодрил «любимую».

Отправив Марии столь двусмысленное по содержанию письмо, Есенин решил, что она всё поймёт правильно и больше надоедать ему не будет. Своими дипломатическими способностями поспешил поделиться с Гришей: «Письмами её я славно истопил бы печку, но чёрт намекнул меня бросить их в клозет. Бумага, весом около пуда, всё засорила, пришлось вызвать водопроводчика».

Но девушка, обеспокоенная состоянием любимого (его выговор ей, его ни «да», ни «нет» на её прямые вопросы), ответила молниеносно. Это был бальзам на душу, но пришлось оправдываться. Об уничтоженных письмах Сергей выдал, конечно, другую версию, чем Грише:

«Я подумал, что я тебе причиняю боль, а потому ты со мной не желаешь иметь ничего общего. С тяжёлой болью я перенёс свои волнения. Мне было горько и обидно ждать это от тебя. Ведь ты говорила, что никогда меня не бросишь. Ты во всём виновна, Маня. Я обиделся на тебя и сделал великую для себя рану. Я разорвал все твои письма, чтобы они более никогда не терзали мою душу».

И в этом, конечно, виновата она, Мария: «Но виновата ты. Я не защищаю себя, но всё же, ты, ты виновная». (В этом весь Есенин: никогда никакой вины за собой он не признаёт – он всегда прав, потому что – гений[4].)

Виновна, но тем не менее: «Надеюсь, что ты мне всё простишь, и мы снова будем жить по-прежнему, и даже лучше. Глубоко любящий тебя С. Есенин».

Конечно, Мария простила (и впредь Есенина будут прощать все женщины без исключения). Ободрённый поэт в следующем письме (от 20.06.13) уже не стенал, а заговорил о литературе. Сообщил об окончании драмы:

«Пророк» мой кончен, слава Богу,Мне надоело уж писать.Теперь я буду понемногуСвои ошибки разбирать.

Как бы между прочим спрашивал Марию, не читала ли она в журнале «Русское слово» статьи Яблоновского:

«Я с ним говорил по телефону относительно себя, он просил прислать ему все мои вещи. У меня теперь много.

Теперь у меня есть ещё новый друг, некто Исай Павлов, по убеждениям сходен с нами (с Панфиловым и мною), последователь и ярый поклонник Толстого, тоже вегетарианец. Он увлекается моими твореньями, заучивает их наизусть, поправляет по своему взгляду и наконец отнёс Яблоновскому. Вот я теперь жду, что мне скажут».

И в заключение: «Стихотворение тебе я уже давно написал, но как-то написать в письме было неохота. Но пересилил себя, накропал:

Ты плакала в вечерней тишине,И слёзы горькие на землю упадали,И было тяжело и так печально мне,И всё же мы друг друга не поняли.Умчалась ты в далёкие края,И все мечты мои увянули без цвета,И вновь опять один остался яСтрадать душой без ласки и привета.И часто я вечернею поройХожу к местам заветного свиданья,И вижу я в мечтах мне милый образ твой,И слышу в тишине тоскливые рыданья».

В июле 1913 года исполнился год пребывания Есенина в старой столице. За это время он вошёл в жизнь большого города, поучаствовал в рабочем движении, был благожелательно принят в писательскую среду (Суриковский литературный кружок), его стихи положительно оценили поэт И. Белоусов и историк русской поэзии XIX столетия П.Н. Сакулин. А М. Бальзамова всё представляла его таким, каким увидела на гулянье в Константинове. Поэтому Сергей не без основания писал ей:

«Читаю твоё письмо и, право, удивляюсь. Где же у тебя бывают мысли в то время, когда ты пишешь? Или витают под облаками? То ты пишешь, что не можешь дать своей фотографии, потому что вряд ли мы увидимся, то ссылаешься на то, что надо продолжить.

Ты называешь меня ребёнком, но, увы, я уже не такой ребёнок, как ты думаешь, меня жизнь достаточно пощёлкала, особенно за этот год.

Я был сплошная идея. Теперь же и половину не осталось того. И это произошло со мной не потому, что я молод и колеблюсь под чужими взглядами, но нет, я встретил на пути жестокие преграды, и, к сожалению, меня окружали все подлые людишки. Я не доверяюсь ничьему авторитету, я шёл по собственному расписанию жизни, но назначенные уроки терпели крах. Постепенно во мне угасла вера в людей, и уже я не такой искренний со всеми. Кто виноват в этом? Конечно, те, которые, подло надевая маску, затрагивали грязными лапами нежные струны моей души. Теперь во мне только ещё сомнения в ничтожестве человеческой жизни […] Я положительно от себя отказался, и если кому-нибудь нужна моя жизнь, то пожалуйста, готов к услугам, но только с предупреждением: она не из завидных».

С. Есенин

Эта самохарактеристика Есенина, конечно, не обрадовала Марию, так как показала, что она совершенно не знает поэта как человека. Не понравился ей и менторский тон в назиданиях любимого: по существу, они носили уничижительный характер:

«На курсы я тебе советую поступить, здесь ты узнаешь, какие нужно носить чулки, чтоб нравиться мужчинам, и как строить глазки и кокетливо подводить их под орбиты. Потом можешь скоро на танцевальных вечерах (в ногах твоя душа) сойтись с любым студентом и составишь себе прекрасную партию, и будешь жить ты припеваючи. Пойдут дети, вырастите какого-нибудь подлеца и будете радоваться, какие получает он большие деньги, которые стоят жизни бедняков. Вот всё, что я могу тебе сказать о твоих планах.

Верно, Маня, мало в тебе соков, из которых можно было бы выжать кой-что полезное, а это я говорю на основании твоих слов: “Танцы – душа моя!” Бедная, душу-то ты схоронила в ноги!»

Не зная автора письма, подумаешь, что это писал какой-то аскет, требующий от юного создания самоотречения, отказа от маленьких радостей жизни. Нет, не отринул ещё молодой поэт идеализм, о котором помянул в начале своей эпистолы.

А как вам, читатель, вот это заявление «любимой»:

«Любить безумно я никогда ещё не любил, хотя влюбился бы уже давно, но ты всё-таки стоишь у дверей моего сердца. Но, откровенно говоря, эта вся наша переписка – игра, в которой лежат догадки, – да стоит ли она свеч?

Любящий С.»

У дверей его сердца! Но всё-таки любит! А впрочем – какая любовь – виделись всего один раз, и сам признался, что никогда не любил, правда, «безумно». Но это хорошо – ведь надо жить, а как это возможно без ума? Словом, девушке на пороге семнадцатой весны было о чём задуматься. А Есенину в сентябре исполнилось восемнадцать лет; он считал себя уже вполне созревшим физически и нравственно, а потому продолжил поучать и «просвещать» Марию:

«Жизнь – это глупая шутка. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущённый хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. Но есть среди них в светлом облике непорочные, чистые, как бледные огни догорающего заката. Лучи солнышка влюбились в зелёную ткань земли и во всё её существо и бесстыдно, незаметно прелюбодействуют с нею.

Люди нашли идеалом красоту и нагло стоят перед оголённой женщиной, и щупают её жирное тело, и разражаются похотью. И эта-то игра чувств, чувств постыдных, мерзких и гадких, названа у них любовью. Так вот она, любовь! Вот чего ждут люди с трепетным замиранием сердца. “Наслаждения, наслаждения!” – кричит их бесстыдный, заражённый одуряющим запахом тела в бессмысленном и слепом заблуждении, дух. Люди все – эгоисты. Все и каждый только любит себя и желает, чтобы всё перед ним преклонялось и доставляло ему то животное чувство – наслаждение».

Есть, конечно, и вполне достойные люди, полагал поэт, но это капля в море античеловечности. «Дух их тоскует и рвётся к какому-то неведомому миру, и они умирают не перед раскрытыми вопросами отвратительной жизни, – увядают эти белые чистые цветы среди кровавого болота, покрытого всею чернотой и отбросами жизни».

Мария, с её опытом жизни среди простых крестьян села Калитинка, никаких кровавых болот не видела, никакого разврата не знала и не понимала, какой неведомый мир нужен любимому, что он так угнетает и терзает его душу. А тот всё сгущал чёрные краски:

«К чему же жить мне среди таких мерзавцев, расточать им священные перлы моей нежной души. Я один, и никого нет на свете, который бы пошёл мне навстречу такой же тоскующей душой. Будь это мужчина или женщина, я всё равно бы заключил его в свои братские объятия и осыпал бы чистыми жемчужными поцелуями, пошёл бы с ним от этого чуждого мне мира, предоставляя свои цветы рвать дерзким рукам того, кто хочет наслаждения.

Я не могу так жить, рассудок мой туманится, мозг мой горит и мысли путаются, разбиваясь об острые скалы – жизни, как чистые хрустальные волны моря.

Я не могу придумать, что со мной. Но если так продолжится ещё, – я убью себя».

Такая жизненная перспектива, конечно, не могла понравиться девушке, желавшей иметь хозяина-мужа, здоровых детей и простые радости жизни. А что дал ей поэт почти за полтора года заочного общения? Сплошные жалобы и страдания, никакого будущего, и не понять: любит её или не любит? Всё неопределённо и хаотично: начинает за здравие, кончает за упокой: «Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой – крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно…»

Поплакав и подумав, Мария решила больше не отвечать человеку, которого не могла понять. А любовь? Да, любила и ещё любит, но не сегодняшнего резонёра, а того юношу, почти мальчика, который запечатлелся в её сознании по той далёкой встрече в Константинове.

Не получив ответа на своё последнее письмо, Сергей взбеленился и слал Бальзамовой свои цидули одну за другой. Но Мария не отвечала. Тогда Есенин написал её отцу, диакону сельской церкви. Тот с недоумением читал: «Вероятно, я не стою вашего внимания… Успокойтесь, прощайте!»

Растревоженный диакон потребовал от дочери объяснений. Узнав, что отношения молодёжи ограничивались перепиской, успокоился, но спросил:

– Он не кинется с моста?

Будто предвидел судьбу поэта.

…В 1913 году Есенин закончил несостоявшийся роман примирительным письмом к Марии, девушке тургеневского типа: «Если ты уже любишь другого, я не буду тебе мешать, но я глубоко счастлив за тебя. Дозволь тогда мне быть хоть твоим другом… Сейчас я не знаю, куда преклонить голову; Панфилов, светоч моей жизни, умирает от чахотки».

Хорошее письмо, но всё же Сергей Александрович немного лукавил: на девятнадцатой странице его жизни появилась третья женщина.

Смиренная Анна. С конца 1913 года Есенин начал слушать в Народном университете имени Шанявского лекции по истории литературы. Посещение занятий было свободным. Историк А. Кизеветтер вспоминал: «Я видел там сидящими рядом офицера Генерального штаба и вагоновожатого городского трамвая, университетского приват-доцента и приказчика от Мюра и Мерилиза, даму с пушистым боа на шее и монаха в затрапезной рясе».

В университете Есенин познакомился с Анной Изрядновой, большеглазой, умной и очень доброй девушкой. Но красотой она не блистала и была на четыре года старше Есенина. Поэт страждал ласки, и он её получил от этой тихой и безропотной представительницы слабого пола.

Вся семья Изрядновых была связана с типографией Сытина. Роман Изряднов, глава семьи, работал рисовальщиком (он окончил Строгановское художественное училище). Анна и Надежда, его дочери, служили корректорами. Серафима, третья дочь Изряднова, числилась при конторе типографии. Есенин был помощником (подчитчиком) двух первых сестёр.

Супруг Нади много читал и хорошо разбирался в поэзии. Есенин спорил с ним о Блоке и Бальмонте. Анна разбиралась в поэзии не хуже Сергея, в разговоры мужчин не вмешивалась, но не без умысла подарила Есенину сборник Н. Клюева «Сосен перезвон». Об этом, вроде бы незначительном, факте Захар Прилепин пишет: «Она сделала выбор наиточнейший – Клюев открыл молодому поэту современную ему литературу».

А. Изряднова

Анна буквально лелеяла Сергея и говорила о нём: «Он был такой чистый, светлый, у него была такая нетронутая, хорошая душа – он весь светился». Это была первая женщина, воспринявшая не только внешность поэта. Есенин предстал перед ней в образе ангела небесного:

– Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нём был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зелёный галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом.

Это по первому, а по второму и третьему?

– Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетённое: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать.

Анна была ласковой девушкой. В херувима влюбилась с первого взгляда и буквально смотрела ему в рот.

Она принесла Есенину удачу: в январе 1914 года в журнале «Мирок» под псевдонимом «Аристон» было опубликовано его первое стихотворение «Берёза»:

Белая берёзаПод моим окномПринакрылась снегом,Точно серебр ом.На пушистых веткахСнежною каймойРаспустились кистиБелой бахромой.И стоит берёзаВ сонной тишине,И горят снежинкиВ золотом огне.А заря, ленивоОбходя кругом,Обсыпает веткиНовым серебром.

В следующих номерах журнала «Мирок» были напечатаны стихотворения «Пороша», «Село», «Колокол дремавший…», «С добрым утром» и «Сиротка». Были публикации в журналах «Доброе утро» и «Проталина», в газетах «Новь» и «Путь правды». Последняя издавалась в Петербурге. В разделе «Движение рабочих» 15 мая было напечатано стихотворение «Кузнец»:

Куй, кузнец, рази ударом,Пусть с лица струится пот.Зажигай сердца пожаром,Прочь от горя и невзгод!Закали свои порывы,Преврати порывы в стальИ лети мечтой игривойТы в заоблачную даль.Там вдали, за чёрной тучей,За порогом хмурых дней,Реет солнца блеск могучийНад равнинами полей.

На 1914 год выпали большие изменения в личной жизни Есенина. В феврале умер его единственный друг Гриша Панфилов. В марте Сергей вступил в гражданский брак с Анной Изрядновой.

В недолгий период ухаживания за Анной Есенин часто бывал в доме 20 по Тёплому переулку (теперь это улица Знаменка), в котором жила семья Изрядновых: три девицы и их родители. После бракосочетания Сергей и Анна поселились в доме 3, квартира 12, по 2-му Павловскому переулку. «Живём вместе около Серпуховской заставы, – писала Изряднова. – Работа отнимает очень много времени: с восьми утра до семи вечера, некогда стихи писать».

Стихи писал, конечно, супруг, а Анна хлопотала по дому – помощи от Сергея не было. «Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Всё свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить».

С половины весны до осени Есенин не работал, тем не менее в июне заявил:

– Москва неприветливая – поедем в Крым.

И поехал – один. За две недели прожился и стал бомбардировать бедную женщину требованиями денег. Что делать? «Пошла к его отцу просить, чтобы выручил его. Отец не замедлил послать ему денег, и Сергей через несколько дней в Москве. Опять безденежье, без работы. Живёт у товарищей».

Университет Шанявского

Почему у товарищей? За три месяца семейной жизни супруга «приелась». Этот срок стал роковым для совместного проживания с женщиной. Дальше он только уменьшался, но Есенин пока об этом не знал.

Жили молодые на зарплату Анны и скромные гонорары Сергея (15 копеек за строчку – не разгуляешься). В сентябре Анна объявила, что беременна. Пришлось устраиваться на работу. Поступил корректором в типографию торгового дома «Чернышёв Д. и Кобельков Н.».

Она находилась в Банковском переулке, 10 (район Мясницкой). Но там не задержался, с рождением сына уволился. Изряднова вспоминала:

– Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоём). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены, и даже обед готов и куплено пирожное, ждал. На ребёнка смотрел с любопытством, всё твердил: «Вот я и отец». Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивая, пел над ним песни.

1915 год начался для Есенина довольно удачно: во втором номере журнала «Млечный Путь» появилось его стихотворение «Зашумели над затоном тростники…», а в третьем – «Выткался на озере алый свет зари…». Позднее они были признаны лучшими из всего напечатанного поэтом в ранний московский период его творчества.

Редактором-издателем журнала «Млечный Путь» был Алексей Михайлович Чернышёв, приказчик торгового дома «А. Колесников». В его квартире и размещалась редакция: Садовническая, 9 (ныне улица Осипенко). В журнале охотно печатали произведения молодых авторов, особенно стихи. В редакции устраивались «субботы», на которые приходили писатели, художники и артисты. Читали стихи и рассказы, обменивались мнениями, говорили о новых книгах. В один из вечеров читал стихи Есенин.

«Читал тихо, просто, задушевно, – вспоминал литератор (а тогда студент) Н.Н. Ливкин. – Кончив читать, он выжидающе посматривал. Все молчали.

– Это будет большой, настоящий поэт! – воскликнул я. – Больше всех нас, здесь присутствующих.

Есенин благодарно взглянул на меня».

Самой жгучей темой тогдашней журнальной литературы была война с Германией. Ни один печатный орган не обходился без стихов о русской армии и русских ратниках. 23 ноября 1914 года в газете «Новь»[5] было напечатано стихотворение Есенина «Богатырский посвист». 22 февраля следующего года в журнале «Женская жизнь» появилась статья «Ярославны плачут», в ней Есенин показал отношение поэтесс к грозным событиям. Русских Сафо он разделил на две группы – на два лагеря: «В каждом лагере свои взгляды на ушедших. Но нам одинаково нужны Жанны д’Арк и Ярославны. Как те прекрасны со своим знаменем, так и эти со своими слезами».

Есенин продолжал посещать занятия в Народном университете имени Шанявского. Там он познакомился с поэтами Н.И. Колоколовым, В.Ф. Наседкиным, И.Г. Филипченко и Д.Н. Семёновским. Последний писал о первой встрече с Сергеем:

«На одной из вечерних лекций я очутился рядом с миловидным пареньком в сером костюме. Он весь светился юностью, светились его синие глаза, светились пышные волосы, золотистыми завитками спускавшиеся на лоб.

Лекция кончилась. Не помню, кто из нас заговорил первый, но только через минуту мы разговаривали как старые знакомые. Держался он скромно и просто. Доверчивая улыбка усиливала привлекательность его лица. Среди разговора о стихах Есенин сказал:

– Я теперь окончательно решил, что буду писать только о деревенской Руси».

На одном из заседаний Суриковского кружка присутствовали писатели из Петрограда. Послушав Есенина, они посоветовали ему перебраться в столицу, и Сергей загорелся этой идеей. Семёновский не раз был свидетелем разговоров об этом, о последнем поведал Н.Н. Ливкин:

«Однажды, поздно вечером, мы шли втроём – я, поэт Николай Колоколов и Есенин – после очередной “субботы”. Есенин возбуждённо говорил:

– Нет! Здесь в Москве ничего не добьёшься. Надо ехать в Петроград. Ну что! Все письма со стихами возвращают. Ничего не печатают. Нет, надо самому… Под лежачий камень вода не течёт. Славу надо брать за рога.

Мы шли из Садовников, где помещалась редакция[6], по Пятницкой. Говорил один Сергей:

– Поеду в Петроград, пойду к Блоку. Он меня поймёт…

Мы расстались. А на следующий день он уехал».

Уехал Сергей 8 марта 1915 года, оставив (и как оказалось, навсегда) жену и сына. Внешне он всё ещё выглядел херувимчиком, но внутри у него что-то обломилось. Вот его откровения, высказанные М. Бальзамовой:

«Моё я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу чёрту, и всё за талант. Если я поймаю и буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и ничтожного человека – у меня.

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это ещё не эпитафия.

1. Таланта у меня нет, я только бегал за ним.

2. Сейчас я вижу, что до высоты мне трудно добраться, подлостей у меня не хватает, хотя я в выборе их не стесняюсь. Значит, я ещё больше мерзкий человек. И если Вы скажете: “Подлец” – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст! Но ведь много и не досказано, но пока оставим. Без досказа…»

Да, в северную столицу России ехал не просто хорошенький мальчик, а боец, внутренне отринувший все цивилизационные установления (вера, семья, брак, дети…) ради воплощения в реальность задатков своего творческого гения.

* * *

В самохарактеристике девятнадцатилетнего поэта, к сожалению, много верного, что наглядно демонстрирует его отношение к первой жене и к первому сыну. С 1923 по 1946 год Изряднова жила в доме 44, квартира 14, в переулке Сивцев Вражек. Она занимала одну из пяти комнат в коммуналке. Есенин был в ней только раз – в октябре 1925 года. Пришёл, чтобы сжечь ворох бумаг. Попутно дал указание в отношении сына Юрия, которому было десять лет, – не баловать.

Сам не баловал. В голодные годы Гражданской войны подкармливал любовницу (Эйгес), но ни разу не вспомнил о брошенной им беззащитной паре – жене и ребёнке. Словом, по его же выражению, был тот ещё хлюст.

Кстати, о бумагах. Изряднова попыталась отговорить бывшего супруга от их уничтожения, но её уговоры не помогли. Есенин разволновался и с упрёком бросил:

– Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу?

Конечно, сделала. Видя, что любимый чем-то озабочен, спросила, что случилось.

– Смываюсь, – ответил Сергей Александрович, – уезжаю, чувствую себя плохо, наверно, умру.

Был октябрь 1925 года.

Анна Романовна мужественно перенесла все трудности тогдашнего бытия и всю жизнь боготворила своего гражданского мужа.

Т. Есенина (дочь поэта от Зинаиды Райх) говорила о ней:

– Анна Романовна принадлежала к числу женщин, на чьей самоотверженности держится белый свет. Глядя на неё, простую и скромную, вечно погружённую в житейские заботы, можно было обмануться и не заметить, что она была в высокой степени наделена чувством юмора, обладала литературным вкусом, была начитанна. Всё связанное с Есениным было для неё свято, его поступков она не обсуждала и не осуждала. Долг окружающих по отношению к нему был ей совершенно ясен – оберегать. И вот – не уберегли. Сама работящая, она уважала в нём труженика: кому, как не ей, было видно, какой путь он прошёл всего за десять лет, как сам менял себя внешне и внутренне, сколько вбирал в себя – за день больше, чем иной за неделю или за месяц.

Изряднова вырастила сына в уважении к отцу, подружила его с детьми поэта от второй жены, что было непросто для рядовой труженицы. (После развода с Есениным Райх вышла замуж за выдающегося режиссёра Вс. Э. Мейерхольда.) Константин Есенин, сын поэта и З. Райх, с благодарностью вспоминал о первой супруге отца:

«Удивительной чистоты была женщина. Удивительной скромности. После того, как я остался один[7], Анна Романовна приняла в моей судьбе большое участие.

В довоенном 1940-м и 1941 годах она всячески помогала мне – подкармливала меня в трудные студенческие времена. А позднее, когда я был на фронте, неоднократно присылала посылки с папиросами, табаком и тёплыми вещами».

Интересна история с коробкой папирос С.А. Есенина, переданная Константином потомкам:

«В тот день, что и к нам[8], Сергей Александрович пришёл к Анне Романовне, чтобы проститься с Юрой. Он оставил на столе коробку папирос. Курил он “Сафо”. Были такие папиросы высшего сорта, с женщиной в тунике[9] на коробке. В коробке оставалось, как говорила Анна Романовна, несколько папирос. Их выкурил Юра. А одну оставил на память. Коробка была семейной реликвией.

В 1941 году, в ноябре, в тяжёлые для Москвы дни, я пошёл добровольцем в Красную Армию. Отправка задерживалась, и несколько дней я всё ходил по опустевшему городу – прощался с ним. А потом у Анны Романовны рассматривал разные отцовские реликвии. Вынули и коробку “Сафо”. Ей тогда уже было… шестнадцать лет. Папироса засохла, и табак начинал высыпаться. По торжественности случая я выкурил в этот день, пятого декабря 1941 года, последнюю папиросу отца».

Константин Есенин и Юрий Изряднов

Вспоминал Константин Сергеевич брата и по другому случаю: «В феврале 1937 года на шумной вечеринке мы простились с Юрой, который уходил в армию (я очень дружил с ним)».

Служба Юры продолжалась недолго: уже в апреле он был арестован. Обвинительное заключение по его делу гласило:

1. Распространял на протяжении ряда лет[10] контрреволюционную клевету против партии и Советского правительства.

2. Обсуждал вопрос о совершении террористического акта против руководства партии и правительства.

3. Обсуждал вопросы о переходе границы Советского Союза с целью невозвращения в СССР, то есть в преступлениях, предусмотренных статьями 19-58 п. 8 и 11 УК РСФСР.

Это была расстрельная статья Уголовного кодекса. Но Анна Романовна не знала о гибели Юры и до конца своих дней (1946) носила ему передачи на Лубянку. Трудно представить кошмар одинокого доживания этой ещё не старой женщины (умерла в 55 лет).

Соприкосновение с гением исковеркало всю жизнь рядовой русской женщины. Но, по уверениям биографов её мужа, Изряднова не жалела об этом и жила воспоминаниями о мгновениях счастья, осветивших горячим светом все последующие годы её нелёгкого бытия.

Признание. 9 марта 1915 года Есенин был уже в столице. Прямо с вокзала пошёл к А.А. Блоку (его адрес узнал в первом же встретившемся на его пути книжном магазине). Двери ему открыл сам Александр Александрович.

– Когда я смотрел на Блока, – вспоминал Есенин, – с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта.

«Как в первый раз? – спросит читатель. – А Суриковский кружок из кого состоял – из половых или, может быть, трупов?» Увы, вчерашние коллеги по кружку не соответствовали высоким идеалам молодого поэта (к концу его жизни это были А.С. Пушкин и Н.В. Гоголь).

Блоку Есенин понравился. В дневнике он отметил: «Крестьянин Рязанской губернии. 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные».

Александр Александрович дал «крестьянину» Есенину рекомендации к нужным людям и совет быть осторожным в новом для него мире:

– За каждый шаг свой рано или поздно придётся дать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее. Я всё это не для прописи вам хочу сказать, а от души; сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унёс и чтобы болото не затянуло.

Первым Сергей Александрович посетил С.М. Городецкого, имевшего большие литературные связи. Сергей Митрофанович радушно принял посланца короля поэтов.

– Стихи, – вспоминал он, – Сергей принёс завязанными в платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские «прибаски, канавушки и страдания»… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, синеглазый.

Городецкий оставил Есенина у себя, и тот некоторое время пользовался гостеприимством нового друга.

С. Есенин и С. Городецкий

Следующий визит Сергей Александрович нанёс издательскому работнику М.П. Мурашёву. Михаил Павлович сразу проникся к нему сочувствием: накормил, расспрашивал про учёбу, спросил, где он остановился. Есенин сказал, что ночует у своих земляков. Явно соврал, так как позднее писал: «Когда Мережковский, гиппиусы и философовы открыли мне своё чистилище и начали трубить обо мне, разве я, ночующий в ночлежке по вокзалам, не мог не перепечатать стихи, уже употреблённые?»

Блок, Городецкий и Мурашёв очень способствовали взлёту известности Есенина, рекомендуя его издателям и редакторам журналов. Из петербургских поэтов первым Сергей Александрович познакомился с Рюриком Ивневым. По рассказу Есенина, это случилось так:

– К нему я первому из поэтов пришёл. Скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я ещё стишка в двенадцать строчек прочесть, а уж он тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально! Ах… – и, ухватив меня под ручку, поволок от знаменитости к знаменитости, свои «ахи» расточая тоненьким голоском…»

Стихотворения Есенина печатались во многих газетах и журналах – за первые полтора месяца пребывания в столице было опубликовано полсотни его произведений. Сергея Александровича приглашали в литературные салоны, в которых говорили о нём как о чуде. По салонным рассказам, нежданно-негаданно в Петербурге появился кудрявый деревенский паренёк, в нагольном тулупе и дедовских валенках. В столицу пришёл пешком из далёкой рязанской деревни и сразу сразил своим талантом Александра Блока…

В салонах того времени преобладала эстетствующая молодёжь. Юноши пудрили щёки, мазали помадой губы, подкрашивали ресницы и брови. Среди них было много «голубых» и много претендующих на звание поэтов. Есенин с любопытством приглядывался и прислушивался к ним, но сам помалкивал. Один из современников Сергея Александровича, сошедшийся с ним в первые дни пребывания поэта в Петербурге, писал: «Очень многое из того, что он видел вокруг, было для него новым и необычным. Отсюда возникали его смущение и любопытный взгляд исподтишка, с каким он, стараясь быть незамеченным, рассматривал незнакомые ему лица. Отсюда же проистекала постоянная настороженность молодого Есенина и та пытливая жадность, с которой он прозревал новизну».

Слух о явлении молодого крестьянского поэта, подающего большие надежды, быстро распространился по всему Петербургу. Восторженный Рюрик Ивнев утверждал:

– Литературная летопись не отмечала более быстрого и лёгкого вхождения в литературу. Всеобщее признание свершилось буквально в какие-нибудь несколько недель. Я уже не говорю про литературную молодёжь. Но даже такие «метры», как Вячеслав Иванов и Александр Блок, были очарованы и покорены есенинской музой.

Н.А. Клюев. С 1 мая по 29 сентября Есенин провёл в Константинове. Проездом в пенаты на два дня остановился в Москве. А. Изряднова, любящая и всепрощающая, была счастлива жалкому подарку судьбы и с благодарностью говорила, приукрашивая горькую действительность:

– В мае приехал в Москву уже другой, был всё такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма[11].

В Константинове Сергей Александрович написал повесть «Яр» и подготовил первый сборник стихов «Радуница», завязал переписку с Н.А. Клюевым: «Дорогой Николай Алексеевич! Читал я Ваши стихи, много говорил о Вас с Городецким и не могу не писать Вам. Тем более тогда, когда у нас есть с Вами много общего. Я тоже крестьянин и пишу так же, как Вы, но только на своём рязанском языке. Стихи у меня в Питере прошли успешно. Из 60 принято 51. Я хотел бы с Вами побеседовать о многом, но ведь “через быстру реченьку, через тёмненький лесок не доходит голосок”. Если Вы прочитаете мои стихи, черканите мне о них. Жму крепко Вашу руку».

Клюев сразу принял молодого поэта в своё сердце, взял на себя роль его наставника и предостерегал от двоедушия петербургского общества.

«Я помню, – писал Николай Алексеевич, – как жена Городецкого в одном собрании, где на все лады хвалили меня, выждав затишья в разговоре, вздохнула, закатила глаза и изрекла:

– Да, хорошо быть крестьянином.

Подумай, товарищ, не заключается ли в этой фразе всё, что мы с тобой должны возненавидеть и чем обижаться кровно. Видите ли – не важен дух твой, бессмертное в тебе, и интересно лишь то, что ты, холуй и хам-смердяков, заговорил членораздельно.

Мы с тобой козлы в литературном огороде, и только по милости нас терпят в нём. В этом огороде есть немало колючих кактусов, избегать которых нам с тобой необходимо для здравия как духовного, так и телесного.

Особенно я боюсь за тебя: ты как куст лесной шипицы, который чем больше шумит, тем больше осыпается. Твоими рыхлы ми драчёнами[12] объелись все поэты, но ведь должно быть тебе понятно, что это после ананасов в шампанском. Я не верю в ласки поэтов-книжников и не лягать их тебе не советую. Верь мне. Слова мои оправданы опытом. Ласки поэтов – это не хлеб животный, а “засахаренная крыса”, и рязанцу и олончанину это блюдо по нутру не придёт, и смаковать его нам прямо грешно и безбожно. Быть в траве зелёным и на камне серым – вот наша с тобой программа, чтобы не погибнуть».

Клюев сразу понял, что в литературу пришёл отнюдь не мальчик с многообещающим дарованием, не сказочный херувим, а уже зрелый и самобытный поэт. Особенно подкупили Николая Алексеевича, человека глубоко религиозного, стихотворения Есенина с образом Иисуса Христа, воплощённого в земных страдальцах – в людях.

Я вижу – в просиночном плате,На легкокрылых облаках,Идёт возлюбленная матиС пречистым сыном на руках.Она несёт для мира сноваРаспять воскресшего Христа:«Ходи, мой сын, живи без крова,Зорюй и полднюй у куста».И в каждом страннике убогомЯ вызнавать пойду с тоской,Не помазуемый ли богомСтучит берестяной клюкой.И может быть, пройду я мимоИ не замечу в тайный час,Что в елях – крылья херувима,А под пеньком – голодный Спас«Не ветры осыпают пущи…»

С. Есенин

«Полюбили рязанского Леля». 1 октября Есенин вернулся в Петроград и на следующий день встретился с Клюевым. 25-го они вместе выступили на концерте в зале Тенишевского училища. Клюев держался степенно, говорил нараспев глуховатым тенорком. Был он среднего роста, плечистый, с густо напомаженной головой. Одной из зрительниц он показался вдвое старше Есенина. О последнем она говорила:

– Рядом с Клюевым Есенин, простой, искренний, производил чарующее впечатление: в его внешности было что-то лёгкое и ясное. Блондин с почти льняными, светлыми волосами, слегка вьющимися, Есенин был довольно коротко острижен, глаза голубовато-серые, очень живые и серьёзные, внимательные, но с какими-то удивительно озорными искорками, которые то вспыхивали, то вновь исчезали. Вообще он был красив неброской славянской красотой.

Есенин был в белой с серебром рубашке, которая положила начало театрализации его выступлений, приведшей к поддёвкам и сафьяновым сапогам.

«Петроградские ведомости» так откликнулись на этот концерт:

«Когда-нибудь мы с умилением и восторгом вспомним о сопричастности нашей к этому вечеру, где впервые предстали нам ясные “ржаные лики” двух крестьянских поэтов, которых скоро с гордостью узнает и полюбит вся Россия.

Робкой, застенчивой, непривычной к эстраде походкой вышел к настороженной аудитории Сергей Есенин. Хрупкий девятнадцатилетний крестьянский юноша с вольно вьющимися золотыми кудрями, в белой рубашке, высоких сапогах, сразу уже одним милым доверчиво-добрым, детски чистым своим обликом властно приковал к себе все взгляды.

И когда он начал с характерными рязанскими ударениями на “о” рассказывать меткими, ритмическими строками о страданиях, надеждах, молитвах родной деревни (“Русь”), когда засверкали перед нами необычные по свежести, забытые по смыслу, а часто и совсем незнакомые обороты, слова, образы, когда перед нами предстал овеянный ржаным и лесным благоуханием “Божией милостью” юноша-поэт, – размягчились, согрелись холодные, искушённые, неверные, тёмные сердца наши, и мы полюбили рязанского Леля».

Вечер в зале Тенишевского училища организовал С.М. Городецкий. Это было его последнее деяние для Есенина. В ноябре их пути разошлись. Ближайшим другом, учителем и постоянным спутником молодого поэта стал Н.А. Клюев. Началась их общая работа, которая проходила под знаком верности народным истокам.

Вскоре Сергей Александрович заключил договор на издание своей первой книги:

«1915 года, ноября 16 дня продал Михаилу Васильевичу Аверьянову в полную собственность право первых изданий в количестве трёх тысяч экземпляров моей книги стихов “Радуница” за сумму сто двадцать пять рублей и деньги сполна получил.

Означенные три тысячи экземпляров М.В. Аверьянов имеет право выпустить в последовательных изданиях.

Крестьянин села Константиново Рязанского уезда и Рязанской губернии Кузьминской волости.

Сергей Александрович Есенин.

Петроград, Фонтанка, 149, кв. 9».

Писал Есенин после возвращения в столицу мало: почти всё время занимали различные вечера, визиты к литераторам и в буржуазные семьи. Везде его принимали охотно. В богатых салонах сынки и дочки хозяев стремились показать чудо-крестьянина родителям. За ним ухаживали, его сажали на золочёный стул за столик с бронзовой инкрустацией. Дамы в умилении лорнировали его; а как только с упором на «о» он произносил «корова» или «сенокос», они приходили в шумный восторг:

– Повторите, как вы сказали? Ко-ро-ва? Нет, это замечательно! Это прелестно!

За трогательную и «нездешнюю» внешность Есенина называли «пастушком», «Лелем» и «ангелом». Женщины из литературной богемы открыто притязали на его любовь, Сергей относился первоначально к ним с вежливым опасением и приводил ближайших друзей в весёлое настроение своими сомнениями по поводу чистоты намерений девиц.

– Они, пожалуй, тут все больные, – часто повторял он.

В.С. Чернявский говорил по этому поводу:

– На первых порах Есенину пришлось со смущением и трудом избавляться от упорно садившейся к нему с ласками на колени маленькой поэтессы, говорящей всем о себе тоненьким голосом, что она живёт в мансарде «с другом и белой мышкой». Другая, сочувствующая адамизму, разгуливала перед ним в обнажённом виде, и он не был уверен, как к этому отнестись; в Питере и такие штуки казались ему в порядке вещей. Третья, наконец, послужила причиной его ссоры с одним из приятелей, оказавшись особенно решительной. Он ворчал шутливо: «Я и не знал, что у вас в Питере эдак целуются. Так присосалась, точно всего губами хочет вобрать». Но вся эта женская погоня за неискушённым и, конечно, особенно привлекательным для гурманок «пастушком» – так, по словам Сергея, ничем и не кончилась до первой его поездки в качестве эстрадного поэта в Москву.

Зимний период (1915–1916) пребывания Есенина в Петрограде оказался плодотворным в смысле знакомств с интересными и незаурядными людьми: А.М. Горьким, И.Е. Репиным, А.А. Ахматовой и М.И. Цветаевой. У маститого писателя молодой поэт восторга не вызвал.

– Впервые я увидел Есенина в Петербурге, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он показался мне мальчиком пятнадцати – семнадцати лет. Кудрявенький и светлый, в голубой рубашке, в поддёвке и сапогах с набором, он очень напомнил слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских детей, всех с одним и тем же лицом. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.

А.А. Ахматова и Н.С. Гумилёв жили в Царском Селе. Есенин и Клюев посетили их 25 декабря. С собой незваные гости прихватили «Биржевые ведомости» за этот день; в номере было напечатано одно из ранних стихотворений Сергея:

Край любимый! Сердцу снятсяСкирды солнца в водах лонных.Я хотел бы затерятьсяВ зеленях твоих стозвонных.По меже, на перемётке,Резеда и риза кашки.И вызванивают в чёткиИвы – кроткие монашки.Курит облаком болото,Гарь в небесном коромысле.С тихой тайной для кого-тоЗатаил я в сердце мысли.Всё встречаю, всё приемлю,Рад и счастлив душу вынуть.Я пришёл на эту землю,Чтоб скорей её покинуть.

Анна Андреевна вспоминала:

«Немного застенчивый, беленький, кудрявый, голубоглазый и донельзя наивный, Есенин весь сиял, показывая газету. Я сначала не понимала, чем было вызвано это его сияние. Помог понять, сам не очень мною понятый, его “вечный спутник” Клюев.

– Как же, высокочтимая Анна Андреевна, – расплываясь в улыбку и топорща моржовые усы, почему-то потупив глазки, проворковал, да, проворковал сей полудьяк, – мой Серёженька со всеми знатными пропечатан, да и я удостоился».

Номер газеты посвящался Дню Рождества Христова, и в нём были представлены произведения широко известных писателей и поэтов: Л. Андреева, Белого, Брюсова, Блока, Бунина, Волошина, Гиппиус, Мережковского, Ремизова, Скитальца, Сологуба, Тренёва, Тэффи, Шагинян, Щепкиной-Куперник. В этот «Ноев ковчег» Иероним Ясинский, председатель литературно-художественного общества «Страда», собрал всех, даже совершенно несовместимых авторов, руководствуясь одним принципом – их известностью. Немудрено было, понимая это, и засиять.

Конечно, Сергей Александрович прочитал Ахматовой поднесённое ей стихотворение, и она зачарованно слушала его: «Читал он великолепно. Я просила ещё читать, и он читал. Читая, Есенин был ещё очаровательнее. Иногда он прямо смотрел на меня, и в эти мгновения я чувствовала, что он действительно “всё встречает, всё приемлет”, одно тревожило, и эту тревогу за него я так и сохранила, пока он был с нами, тревожила последняя строка: “Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть”».

С. Есенин и Н. Клюев. Художник В.А. Юнгер, 1915 г.

Тревожила долго, ведь Ахматова была русской Кассандрой: «…гибель накликала милым, и гибли один за другим». Анна Андреевна проводила в царство теней своего ближайшего друга Николая Владимировича Недоброво за три года до его реальной смерти. В стихотворении «Не быть тебе в живых…» предсказала смерть Гумилёва, а позднее и гибель Есенина:

Так просто можно жизнь покинуть эту,Бездумно и безбольно догореть,Но не дано Российскому поэтуТакою светлой смертью умереть.Всего верней свинец душе крылатойНебесные откроет рубежи,Иль хриплый ужас лапою косматойИз сердца, как из губки, выжмет жизнь.

Стихотворение это называется «Памяти Сергея Есенина» и написано при его жизни! Поэтому никто его не знал: обнаружено оно было в архиве Ахматовой после её кончины. Своим проклятым даром она мучилась, и мало кто знал о нём.

Есенин, кстати, обладал высокой степенью предчувствия. На встречу с Ахматовой он шёл с интересом и ожиданием чуда. Приняли его хорошо. Анна Андреевна подарила ему поэму «У самого моря» (с дарственной надписью, конечно). Гумилёв – свой сборник «Чужое небо». Расстались дружески, и всё же что-то долго угнетало поэта.

Выступления в Москве. 1916 год начался для Есенина с поездки в Москву. 7–10 января он вместе с Клюевым выступал в лазарете для раненых при Марфо-Мариинской общине (Б. Ордынка, 34). Это медицинское заведение находилось под патронажем великой княгини Елизаветы Фёдоровны, сестры императрицы. 12-го неразлучная пара была уже в доме самой великой княгини. Художник М.В. Нестеров, оказавшийся среди приглашённых, оставил зарисовку выступавших: «В противоположном конце комнаты сидели сказители. Их было двое: один молодой, лет двадцати, кудрявый блондин, с каким-то фарфоровым, как у куколки, лицом. Другой – сумрачный, широколицый брюнет лет под сорок. Оба были в поддёвках, в рубахах-косоворотках, в высоких сапогах».

Следующее выступление Есенина и Клюева проходило в галерее Лемерсье на Петровке. Организовало его Общество свободной эстетики. Литературовед и историк русской поэзии И.Н. Розанов вспоминал: «Распорядитель объявил, что стихи будут читать сначала Клюев, потом… последовала незнакомая фамилия. “Ясенин” послышалось мне. И когда через полгода я купил только что вышедшую “Радуницу”, я не без удивления увидал, что фамилия автора начинается с “е” и что происходит она не от “ясень”, а от “осень”, по-церковнославянски “есень”».

Есенин начал своё выступление с чтения стихотворения «Сказание о Евпатии Коловрате», а Клюев – с «О Вильгельмище, царе поганом»:

Народилось железное царствоСо Вильгельмищем, царищем поганым –У него ли, нечестивца, войска – сила,Порядового народа – несусветно…

В перерыве И.Н. Розанов прислушивался к разговорам публики. В основном говорили о Клюеве. «Но среди слушателей раздавались и голоса, отдававшие предпочтение безвестному до сих пор в Москве Есенину перед гремевшим в обеих столицах Клюевым. Мне лично Клюев показался слишком перегруженным образами, а местами и прямо риторичным. Есенина я, как и многие другие, находил проще и свежее. Были стихотворения, понравившиеся мне целиком, например, “Корова”:

Дряхлая, выпали зубы,Свиток годов на рогах.Бил её выгонщик грубыйНа перегонных полях.Сердце неласково к шуму,Мыши скребут в уголке.Думает грустную думуО белоногом телке.Не дали матери сына,Первая радость не прок.И на колу под осинойШкуру трепал ветерок…

Кажется, первый раз в русской литературе поэт привлекал внимание к горю коровы».

К последнему замечанию Розанова можно добавить, что Сергей Александрович любил всех животных и в стихотворении «Я обманывать себя не стану…» писал: «Для зверей приятель я хороший».

И, кстати, когда он находился в Москве, в «Биржевых ведомостях» было напечатано его замечательное стихотворение «Лисица»:

На раздробленной ноге приковыляла,У норы свернулася в кольцо.Тонкой прошвой кровь отмежевалаНа снегу дремучее лицо.Ей всё бластился в колючем дыме выстрел,Колыхалася в глазах лесная топь.Из кустов косматый ветер взбыстрилИ рассыпал звонистую дробь…

Выступление петербургских гостей москвичи приняли довольно сдержанно: ни бурных аплодисментов, ни охов и ахов не было. «Жавороночек», как называл Клюев своего напарника и «сына», большинству публики понравился, фамилию его запомнили. Но и только. Конечно, это было немало, но не для молодого честолюбца, избалованного своими успехами в столице. Сдержанным оказался и отчёт об этом вечере, напечатанный 22 января в московской газете «Утро России»: «Вчера Общество свободной эстетики устроило вечер народных поэтов Н. Клюева и С. Есенина. Поэты ещё до чтения своих стихов привлекли внимание собравшихся своими своеобразными костюмами: оба были в чёрных бархатных кафтанах, цветных рубахах и жёлтых сапогах. После небольшого выступления И.И. Трояновского, указавшего, что Н. Клюев слушателям уже известен, а г. Есенин выступает в Обществе свободной эстетики первый раз, поэты начали чтение стихов. Н. Клюев прочёл былину-сказание “О Вильгельмище, царе поганом”, а г. Есенин – сказание о Евпатии Коловрате. Затем поэты читали поочерёдно лирические стихотворения. В произведениях обоих поэтов в значительной мере нашла своё отражение современная война».

И стандартное заключение: «Оба поэта имели у слушателей успех».

Симптоматично определение выступления Есенина и Клюева в Обществе свободной эстетики А.Р. Изрядновой, гражданской жены Сергея Александровича:

– В «Эстетике» на них смотрели как на диковинку.

Запись о пребывании Есенина в Москве занимает в воспоминаниях Анны Романовны один абзац. И в нём ни малейшего намёка на то, что Сергей Александрович был у неё и повидал сына, которому как раз 21 января исполнился год и один месяц. А это, по-видимому, было для Изрядновой более важно, чем отметить только факт пребывания отца её сына в Москве. Скорее всего, Есенин не сделал этого.

Было не до оставленной супруги: в Москве поэт приобщился к лёгкой интимной жизни. Никогда не хвастался этим, но однажды проговорился Л.М. Клейнборту, одному из тех, кто способствовал его продвижению на поэтический олимп.

«Он, – вспоминал Лев Максимович, – как-то обратил внимание на стихи, присланные одной поэтессой из Москвы. Заглянув в стихи, усмехнулся.

– Чему вы? – спросил я.

– Знаю я эту… блудницу… Ходили к ней.

– Ходили? – переспросил я.

– Да, не один. Ходили мы к ней втроём… вчетвером…

– Втроём… вчетвером? – с удивлением повторил я. – Почему же не один?

– Никак невозможно, – озорной огонь заблестел в его глазах. – Вот – не угодно ли?

Он прочёл четыре скабрезных стиха.

– Это её! – сказал он. – Кто её “мёда” не пробовал!

Мне бросились в глаза очертания его рта. Они совсем не гармонировали с общим обликом его, таким тихим и ясным. Правда, уже глаза его были лукавы, но в то же время всё же наивны. Губы же были чувственны; за этой чувственностью пряталось что-то, чего недоговаривал общий облик».

На царской службе. 25 марта 1916 года Есенина призвали на действительную службу. С помощью друзей он был определён в Царскосельский военно-санитарный поезд № 143. На нём дважды подъезжал к линии фронта, а один раз съездил в Крым. Служба не обременяла его благодаря покровительству полковника Д.Н. Ломана, штаб-офицера для особых поручений при коменданте императорского дворца.

22 июля, в день именин вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и великой княжны Марии Николаевны, в царскосельском лазарете состоялся концерт. В нём участвовал и Есенин. Он читал стихотворение «Русь», посвящённое войне:

Повестили под окнами сотскиеОполченцам идти на войну.Загыгыкали бабы слободские,Плач прорезал кругом тишину…

Никакого ура-патриотизма: война для крестьянина – беда, с потерей хозяина рушится весь уклад жизни, все тяготы тяжёлого физического труда ложатся на женщин и подростков. И все с внутренним трепетом ждут известий с фронта:

Затомилась деревня невесточкой –Как-то милые в дальнем краю?Отчего не уведомят весточкой,Не погибли ли в жарком бою?

Да нет, вот же пишут, что живы и здоровы, обещают скоро вернуться, скучают по дому и детям:

Они верили в эти каракули,Выводимые с тяжким трудом,И от счастья и радости плакали,Как в засуху над первым дождём.

Бабы, невесты, ополченцы, матери, ребятня заполняют строфы стихотворения. Для них война не героический подвиг, а неизбежная работа, такой же труд, как и в их повседневной жизни. И от него не отвертишься: хочешь не хочешь, а выполняй. Словом, перед нами Русь со всеми тяготами и радостями народной жизни.

Стихотворение имело успех и получило одобрение императрицы. «Она, – писал Есенин в одной из своих автобиографий, – после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова вся Россия».

По заданию Д.Н. Ломана Сергей Александрович написал к именинам царских персон стихотворение, посвящённое великим княжнам, которое и было на концерте вручено им:

В багровом зареве закат шипуч и пенен,Берёзки белые горят в своих венцах.Приветствует мой стих младых царевенИ кротость юную в их ласковых сердцах.Где тени бледные и горестные муки,Они тому, кто шёл страдать за нас,Протягивают царственные руки,Благословляя их к грядущей жизни час.На ложе белом, в ярком блеске света,Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…И вздрагивают стены лазаретаОт жалости, что им сжимает грудь.Всё ближе тянет их рукой неодолимойТуда, где скорбь кладёт печать на лбу.О, помолись, святая Магдалина,За их судьбу.

Концовка стихотворения загадочна: что вдруг насторожило поэта? Почему надо особо молиться за царских дочерей, которые вроде бы вполне устроены и счастливы? Выше уже упоминалось о том, что Есенин обладал провидческим даром, и возможно, что за внешним благополучием Романовых он прозревал судьбу Николая II и его семьи, видел подвалы дома Ипатьева. Кстати, народная молва связывает имя Есенина с Анастасией, младшей дочерью царя.

– Да, так оно и было. Он сам мне об этом рассказывал, когда мы познакомились, – вспоминала Надежда Вольпин. – Так и сказал: «Гуляли с Настенькой в саду».

А ещё он рассказывал, что Настенька носила ему из дома сметану в горшочке и они ели её одной ложкой, так как царевна постеснялась попросить на кухне вторую.

Озорничал великий поэт и сознательно окружал себя мифами.

Есенин не без удовольствия участвовал во всех придворных мероприятиях и готовил к изданию сборник «Голубень», который открывался циклом стихов, обращённых к императрице Александре Фёдоровне. Но как-то, встретив в Петрограде Всеволода Рождественского, с напускным раздражением жаловался ему:

– Пуще всего донимают царские дочери – чтоб им пусто было. Придут с утра, и весь госпиталь вверх дном идёт. Врачи с ног сбились. А они ходят по палатам, умиляются, образки раздают, как орехи с ёлки. Играют в солдатики, одним словом. Я и «немку» два раза видел. Худая и злющая. Такой только попадись – рад не будешь. Доложил кто-то, что есть санитар Есенин, патриотические стихи пишет. Заинтересовались. Велели читать. Я читаю, а они вздыхают: «Ах, это всё о народе, о великом нашем мученике-страдальце». И платочек из сумочки вынимают. Такое меня зло взяло. Думаю – что вы в этом народе понимаете!

Императрица Александра Фёдоровна

Да, внутренне поэт не принимал российское самодержавие; и это наглядно проявилось в его отказе от предложения Д.Н. Ломана написать (совместно с Н.А. Клюевым) книгу стихов и «запечатлеть в ней Фёдоровский собор, лик царя и аромат храмины государевой».

По распоряжению царя в Царском Селе был построен Фёдоровский городок – Кремль в миниатюре: пять домов и собор, обнесённые стеной. Конечно, и в городок, и в собор допускались только избранные. Есенин получал пропуск на богослужение в Фёдоровском Государевом соборе шесть раз: 22 и 23 октября, 31 ноября 1916 года, 1, 5 и 6 января 1917-го. Правда, этим он не хвалился, как и тем, что 3 ноября получил от императрицы Александры Фёдоровны в подарок золотые часы. То есть отказ Сергея Александровича восславить Николая II не повлиял на отношение к нему царской семьи, и послаблений со стороны полковника Ломана он не лишился.

«Не напрасно дули ветры». На какой-то небольшой промежуток времени поэт включился в активную общественную жизнь. Но это была не его стезя, и скоро он удалился в тихое Константиново. В пенатах он находился с конца мая до середины июля. Полтора летних месяца 1917 года провёл неплохо.

Часть села занимала помещичья усадьба с большим садом. Внутренность этого владения скрывал высокий бревенчатый забор. Усадьба принадлежала тридцатилетней барыне Л.И. Кашиной. Анна, прислуга Лидии Ивановны, говорила о ней:

– Она была такая тонкая, нежная, возвышенная, неспособная обидеть человека. Бывало, упрекнёт так мягко, что и не поймёшь, ругает или хвалит. И при этом вся сконфузится: ты, говорит, уж прости меня, голубушка, если не права. Всё раздавала крестьянам, деткам их маленьким. Славная, добрая и умная была барышня.

Сельчане видели Лидию Ивановну при её выездах на породистой лошади в поле. У Кашиной было двое детей, с которыми занимался Тимофей Данилин, друг детства Есенина. Как-то он пригласил его с собой; и с этого дня Сергей Александрович каждый вечер проводил у барыни. Матери его это не нравилось.

– Ты нынче опять у барыни был? – спрашивала она.

– Да, – отвечал Сергей.

– Чего же вы там делаете?

– Читаем, играем, – говорил сын и вдруг взрывался: – Какое тебе дело, где я бываю!

– Мне, конечно, нет дела, а я вот что тебе скажу: брось ты эту барыню, не пара она тебе, нечего и ходить к ней. Ишь ты, нашла с кем играть, – закончила свои назидания Татьяна Фёдоровна.

Сергей не ответил матери и продолжал свои вечерние вояжи в усадьбу.

Как-то за завтраком заявил:

– Я еду сегодня на яр с барыней.

Татьяна Фёдоровна промолчала.

До обеда день был чудесный, но к вечеру поползли тучи и разразилась страшная гроза. Ветер ломал деревья. Дождь сильными струями хлестал по окнам. И тут с Оки раздались крики:

– Тонут! Помогите! Тонут!

– Господи, спаси его, батюшка Николай Угодник! – вырвалось у Татьяны Фёдоровны, и она побежала к реке.

Вернулась успокоенная: на переправе сорвался с тросов паром, но людей на нём не было. Сергей пришёл домой поздно ночью и через день-два отразил свои приключения в следующих поэтических строках:

Не напрасно дули ветры,Не напрасно шла гроза.Кто-то тайный тихим светомНапоил мои глаза.С чьей-то ласковости вешнейОтгрустил я в синей мглеО прекрасной, но нездешней,Неразгаданной земле…

В творческом плане ветры дули в благоприятном направлении. 19–20 июня Есенин написал небольшую поэму «Отчарь», а в последующие дни – стихотворения «О Русь, взмахни крылами…», «Певущий зов» и «Товарищ».

Весной следующего года Сергей Александрович опять был в родном селе. Приехал в неурочное время – мужики делили барское владение. Есенину удалось удержать односельчан от крайностей. Совсем некстати он заболел. В Москву возвращался вместе с Кашиной. С неделю провалялся в её московской квартире. После выздоровления посвятил Лидии Ивановне стихотворение «Зелёная причёска», а события в Константинове отразил в своей лучшей поэме «Анна Снегина».

Поэма была написана прямо-таки молниеносно, но обдумывал её поэт не один день и не один месяц. Воспоминания о былом всколыхнули в памяти годы юности с прекрасной девушкой в белом и вызвали к жизни ещё один лирический шедевр:

Не у всякого есть свой близкий,Но она мне как песня была…

Последний раз Есенин и Кашина виделись в сентябре 1923 года, после возвращения Сергея Александровича из-за границы. Их встреча проходила в кафе «Стойло Пегаса». Её невольной свидетельницей стала Надя Вольпин.

«Прихожу, как условились, – вспоминала она. – Останавливаюсь в дверях. Он стоит под самой эстрадой с незнакомой мне женщиной. С виду ей изрядно за тридцать, ближе к сорока. Несомненно провинциалка. По общему облику – сельская учительница. Тускло-русые волосы приспущены на лоб и уши. Лицо чуть скуластое, волевое. Нос с горбинкой, не восточный, а чисто славянский. Рот, пожалуй, средний. Повыше меня, но значительно ниже собеседника. Так что говорит она с ним, несколько вскинув голову. Чем-то крайне недовольна.

Слов я издалека не слышу, но тон сердитой отповеди. Почти злобы. На чём-то настаивает. Требует. Есенин с видом спокойной скуки всё от себя отстраняет. Уверенно и непреложно. Мне неловко: точно я случайно подглядела сцену между любовниками.

Л. Кашина

Есенин подаёт мне знак подождать. Но с гостьей не знакомит. Женщина удалилась, бросив: “Ну что ж! Я ухожу!” Даже не кивнула на прощанье.

– Кто такая?

– Так, одна… из наших мест.

– Землячка?

– Ну да.

И у меня мелькнуло имя: Лидия Кашина!»

…Да, расставание с бывшей музой было весьма прозаично и очень далеко от тех вдохновенных чувств, которые были навеяны поэту воспоминаниями былого при работе над поэмой «Анна Снегина»:

Иду я разросшимся садом,Лицо задевает сирень.Так мил моим вспыхнувшим взглядамСостарившийся плетень.Когда-то у той вон калиткиМне было шестнадцать лет,И девушка в белой накидкеСказала мне ласково: «Нет!»Далёкие, милые были.Тот образ во мне не угас…

На следующий день Александр Александрович сделал фрагментарную запись, дав ей название «О чём вчера говорил Есенин». Итак, о чём же?

«Кольцов старший брат (его уж очень вымуштровали, Белинский не давал свободы); Клюев – средний – “и так и сяк” (изограф, слова собирает), а я – младший». Этими именами Есенин противопоставлял крестьянских поэтов всей русской литературе. Мысли об этом воплотил в следующих поэтических строках:

По мнению Есенина, все столичные литераторы были западниками и задачей крестьянских поэтов и писателей являлось противостояние им. По этому поводу Сергей Александрович писал А.В. Ширяевцу:

«Бог с ними, этими питерскими литераторами, ругаются они, лгут друг на друга, но всё-таки они люди, и очень недурные внутри себя люди, а потому так и развинчены. Об отношениях их к нам судить нечего, они совсем с нами разные, и мне кажется, что сидят гораздо мельче нашей крестьянской купницы.

Мы ведь скифы, приявшие глазами Андрея Рублёва Византию и писания Козьмы Индикоплова с поверием наших бабок, что земля на трёх китах стоит, а они все романцы, брат, все западники, им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костёр Стеньки Разина.

Тут о “нравится” говорить не приходится, а приходится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это – ты. Им всё нравится подстриженное, ровное и чистое, а тут вот возьмёшь им да кинешь с плеч свою вихрастую голову, и боже мой, как их легко взбаламутить».

Но вернёмся к январским высказываниям великого поэта.

О религии: «Я выплёвываю Причастие (не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия)».

Об интеллигенции: «Интеллигент – как птица в клетке; к нему протягивается рука здоровая, жилистая (народ); он бьётся, кричит от страха».

Есенин неслучайно затронул этот вопрос: как раз в эти дни Блок работал над своей знаменитой статьёй «Интеллигенция и революция», которая была напечатана 19 января в газете ЦК партии левых социалистов-революционеров.

О социальном неравенстве: «Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты. Я не чувствую щита между нами».

О себе: «Из богатой старообрядческой крестьянской семьи – рязанец».

Это ответ на вопрос Блока о том, где Есенин почерпнул свои немалые знания? Ответ прост – из книг. Но поэт почему-то счёл это зазорным и сочинил легенду о своём происхождении, о деде-старообрядце. То есть объявил себя выходцем из глубинных слоёв народа, наследником мудрости пращуров и их богатств: «Никогда не нуждался» (?!).

«Разрушают только из озорства». Это ответ собеседнику на вопрос об ущербе, причинённом в ноябре Московскому Кремлю.

«Образ творчества: схватить, прокусить. Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала на небо. Налиму выплеснуться до луны». То есть вершины творчества недосягаемы, предела здесь нет.

В итоге новогодней встречи с мэтром русской поэзии Есенин самоутвердился по отношению к нему и, по его выражению, был готов «загнуть салазки» своему кумиру – занять его место на поэтическом олимпе. Скромностью этот большой поэт не страдал.

В январе Сергей Александрович работал над поэмой «Инония». «Про свою “Инонию”, – вспоминал В.С. Чернявский, – ещё никому не прочитанную, он заговорил со мной однажды на улице как о некоем реально существующем граде и сам рассмеялся моему недоумению:

– Это у меня будет такая поэма… Инония – иная страна».

Не удержался и прочитал первые строфы:

Собеседник Есенина на рубеже 1917–1918 годов часто встречался с поэтом, был своим в его доме и оставил интересные наблюдения за частной жизнью друга.

Семья и литературное окружение. Есенин и Райх жили в доме № 33 по Литейному проспекту – наняли на втором этаже две комнаты с мебелью, окнами во двор.

«Жили они, – вспоминал В.С. Чернявский, – без особенного комфорта (тогда было не до этого), но со своего рода домашним укладом и не очень бедно. Сергей много печатался, и ему платили как поэту большого масштаба. И он, и Зинаида Николаевна умели быть, несмотря на начавшуюся голодовку, приветливыми хлебосолами. По всей повадке они были настоящими “молодыми”. Сергею доставляло большое удовольствие повторять рассказ о своём сватовстве, связанном с поездкой на пароходе, о том, как он “окрутился” на лоне северного пейзажа.

Его, тогда ещё не очень избалованного чудесами, восхищала эта неприхотливая романтика и тешило право на простые слова: “У меня есть жена”. Мне впервые открылись в нём чёрточки “избяного хозяина” и главы своего очага. Как-никак тут был его первый личный дом[15], закладка его собственной семьи, и он, играя иногда во внешнюю нелюбовь ко всем “порядкам” и ворча на сковывающие мелочи семейных отношений, внутренне придавал укладу жизни большое значение. Если в его характере и поведении мелькали уже изломы и вспышки, предрекавшие непрочность этих устоев, – их всё-таки нельзя было считать угрожающими.

В требующей, бегучей атмосфере послеоктябрьских дней этот временный кров Сергея и его нежная дружба были притягательны своею несхожестью ни с чем и ни с кем другим».

Обычно Чернявский заходил к другу около полудня. Есенин в это время только вставал. Но иногда Владимир Степанович уже заставал его за работой; поэт сидел в большой «приёмной» комнате и писал. Поприветствовав гостя, Сергей Александрович начинал распоряжаться:

– Почему самовар не готов?

– Ну, Зинаида, что ты его не кормишь? Ну, налей ему ещё.

Рюрик Ивнев с удивлением отмечал перемену в Есенине – его удовлетворение супругой и домашним бытом:

«Когда Зинаида Николаевна отлучалась на минуту из комнаты, Сергей начинал шутливо говорить мне, подмигивая при этом:

– Ты понимаешь, теперь я женат. Тебе нравится моя жена? Давай, говори, не скрывай – может быть, она тебе не нравится?

По вечерам собирались у небольшого обеденного стола близ печки, в которой пекли “революционную” картошку и ели её с солью. Чаще всего на вечерний чай приходили А.П. Чапыгин, П.В. Орешин и К.А. Соколов. Алексей Павлович был на четверть века старше Есенина. Происходил из крестьянской семьи, многие годы проработал подмастерьем и маляром. С Есениным познакомился в Петрограде в 1915 году, был к этому времени уже известным писателем, автором книги рассказов и повести “Белый скит”. О Есенине говорил:

– Сергей Александрович любил меня, но всегда избегал часто видеться.

Своей автобиографической повести “Жизнь моя” Чапыгин предпослал эпиграф: “Посвящаю повесть о прожитых днях памяти моего друга Сергея Есенина”».

В марте 1918 года вышла книга П.В. Орешина «Зарево», чему немало содействовал Есенин, который в короткой рецензии весьма поощрительно откликнулся на неё: «В наши дни, когда “бог смешал все языки”, когда все вчерашние патриоты готовы отречься и проклясть всё то, что искони составляло “родину”, книга эта как-то особенно становится радостной. Даже и боль её, щемящая, как долгая, заунывная русская песня, приятна сердцу, и думы её в чётких и образных строчках рождают милую памяти молитву, ту самую молитву, которую впервые шептали наши уста, едва научившись лепетать: “Отче наш, ижи еси…”».

Но творчески Пётр Васильевич не был близок великому поэту – в стихотворении «Пегасу на Тверской» он осудил имажинистов:

Памяти друга Орешин посвятил стихотворения «Сергей Есенин», «Ответ», «На караул» и статью «Великий лирик» (1927), но уже в следующем году заявил об отходе от поэтических традиций, связанных с Есениным:

К.А. Соколов был художником. Он приходил по утрам и пытался рисовать Есенина. Работал Константин Алексеевич кропотливо. Он долго не мог найти нужную трактовку форм натуры, а Сергей Александрович постоянно сбегал от его карандаша по своим делам. Так Соколов и не успел ничего сделать, кроме нескольких набросков кудрявой головы поэта.

…За чайным столом Есенин, едва положив перо, сосредоточенный и насупленный, читал друзьям только что написанное, при этом тряс головой и бил кулаком по скатерти. Кончив читать, довольный собой, улыбаясь, спрашивал:

– Ну что, нравится?

Но оценки друзей Сергея Александровича нисколько не трогали. На мелкие стилистические поправки ни за что не соглашался, а, немного подумав, отвечал на замечания хитрой улыбкой: сам, мол, знаю, что хорошо и что не очень. В первые послеоктябрьские месяцы наиболее читаемыми им творениями были Библия и «Слово о полку Игореве». По наблюдениям Чернявского, Есенин уже по собственному почину, крупными шагами шёл навстречу большой интеллектуальной культуре, искал приобщающих к ней людей (тяга к Андрею Белому, Иванову-Разумнику, чтение, правда, очень беспорядочное, поиски теоретических основ, авторство некоторых рецензий и пр.).

Но одновременно именно в эти дни прорастала в нём подспудная потребность распоясать в себе, поднять, укрепить в стихиях этой культуры всё корявое, солёное, мужичье, что было в его дотоле невозмущённой крови, в его ласковой, казалось, не умеющей обидеть «ни зверя, ни человека» природе.

Этот крепкий дёготь бунтующей, нежданно вскипающей грубости, быть может, брызнул и в личную его жизнь и резко отразился на некоторых её моментах. И причина, и оправдание этой двойственности опять-таки в том, что он и тогда – такой юный и здоровый – был до мучительности, с головы до ног поэт, а «дар поэта – ласкать и карябать».

Дружеские отношения с творческой элитой Сергей Александрович стремился закрепить родственными связями. Андрея Белого пригласил в крёстные отцы дочери, родившейся 11 июня. По объективным причинам не получилось. Крёстным Тани стал В.С. Чернявский. Белый крестил второго ребёнка Есенина от Зинаиды Райх – Константина (Котика).

С большим уважением и любовью относился Сергей Александрович к Р.В. Иванову-Разумнику.

– Иду к Разумнику, – часто слышали от него друзья.

Отношение Есенина к Разумнику Васильевичу наглядно иллюстрирует его признание А.В. Ширяеву, одному из близких ему людей: «Есть, брат, один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим. Это Разумник Иванов. Натура его глубокая и твёрдая, мыслью он прожжён, и вот у него-то я сам, Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь об себя. На остальных же просто смотреть не хочется».

«Остальные» – это петербургские литераторы-интеллигенты, чуждые поэту из крестьян. Тому же Ширяевцу Есенин писал о них:

«Какой-нибудь эго-Мережковский приподымал бы свою многозначительную перстницу и говорил: гениальный вы человек, Сергей Александрович. Или: Александр Васильевич, стихи ваши изумительны, а образы, какая образность, а потом бы тут же съехал на университет, посоветовал бы попасть туда и, довольный тем, что всё-таки в жизни у него несколько градусов больше при университетской закваске, приподнялся бы вежливо встречу жене и добавил:

– Смотри, милочка, это поэт из низов.

А она бы расширила глазки и, сузив губки, пропела:

– Ах, это вы самый, удивительно, я так много слышала, садитесь.

И почла бы удивляться, почла бы расспрашивать, а я бы ей, может быть, начал отвечать и говорить, что корову доят двумя пальцами, когда курица несёт яйцо, ей очень трудно…

Да, брат, сближение наше с ними невозможно. Ведь даже самый лучший из них – Белинский, говоря о Кольцове, писал “мы”, “самоучка”, “низший слой” и др., а эти ещё дурнее. С ними нужно не сближаться, а обтёсывать, как какую-нибудь плоскую доску, и выводить на ней узоры, какие тебе хочется. Таков и Блок, таков Городецкий, и все и весь их легион».

Для таких коллег по искусству Есенин выдумывал себя и «подкладывал» всем созданный образ за подлинник.

Поэт легко сходился с людьми, но в большинстве из них быстро разочаровывался. С Ивановым-Разумником был близок до своего трагического конца. В.И. Эрлих оставил потомкам небольшой этюд о последней встрече друзей в Детском Селе:

«Поезд ещё не остановился, но мы соскакиваем на ходу и, с невероятным шумом, перебегаем платформу. Все мы вооружены китайскими трещотками и стараемся шуметь как можно больше. Но, выйдя на улицу, Есенин сразу принимает степенный вид и командует:

– Вот что! Сначала к Разумнику Васильичу! Повзводно! Раз! Два! Да! Чуть не забыл! К нему – со всем уважением, на которое мы способны! Марш!

Через четверть часа мы у Иванова-Разумника. Ласковый хозяин, умно посматривая на нас сквозь пенсне, слушает стихи и сосёт носогрейку.

– Так-с… Так-с… (вдох). Пушкинизм у вас (выдох), друзья мои, самый явный! Ну что ж! (вдох). Это не плохо! (выдох). Совсем не плохо!

Перед уходом Есенин просит его сказать вступительное слово на вечере в Доме учёных.

Хозяин жмёт руку и ласково посапывает:

– Скажу, скажу! Но только для вас, Сергей Александрович! Только для вас!»

Кстати, о А.А. Блоке. При первой встрече с Александром Александровичем с Есенина, по его признанию, от волнения капал пот. Прошло три года, и мэтр русской поэзии стал для него доской, на которой выводить свои узоры призван он – Есенин. Несколько позже Сергей Александрович писал, что Блок, «конечно, не гениальная фигура» и не любит он его как мастера «в нашем языке», ибо он только «по недоразумению русский».

То есть творчески Блок стал Есенину чужд. Но это теоретически. На практике Сергей Александрович продолжал его уважать, да и лирика Блока ему отнюдь не разонравилась.

20 февраля Александр Александрович выступал в Технологическом институте. Он читал «Незнакомку», «На железной дороге», «Прошли года», «Соловьиный сад» и «В ресторане».

«Во время чтения, – вспоминал современник, – Блок стоял, слегка прислонившись к колонне, с высоко поднятой головой, в военном френче. Читал он спокойным голосом, выразительно, но без всяких выкриков отдельных слов. Он был бледен и, по-видимому, утомлён[16]. Сидевший рядом со мной в одном из первых рядов Есенин любовно поглядывал на Блока, иногда пытливо посматривал и на меня, желая узнать моё впечатление. Один раз он не выдержал и шепнул мне на ухо:

– Хорош Блок!

По окончании вечера Блока окружила большая толпа его почитателей, которая постепенно рассеивалась. Есенин и П.А. Кузько, его хороший знакомый, решили для безопасности проводить Блока и его супругу до дома. Пётр Авдеевич говорил позднее:

– По каким улицам мы шли, я сейчас не помню, я ещё тогда мало знал Петроград. Одно время шли по какой-то набережной, прошли по железному мостику.

Когда постепенно разговорились, Есенин сказал Блоку, что я член коллегии Комиссариата продовольствия и литературный критик, написавший о нём статью в далёком Екатеринодаре, “где живёт брат Городецкого”, – пояснил Сергей Александрович. Поговорив немного о заградительных отрядах Наркомпрода и о продовольственном положении Петрограда, мы коснулись и вопроса об отношении интеллигенции к революции. Блок оживился. Это было время, когда он написал свою знаменитую поэму “Двенадцать”. Все его мысли в это время были сосредоточены на вопросе об отношении интеллигенции к революции. Вопрос этот был тогда очень злободневным, тревожащим всех».

С Кузько Сергей Александрович познакомился через жену.

С января 1918 года З.Н. Райх работала машинисткой в Народном комиссариате продовольствия. Как-то она подошла к Петру Авдеевичу и спросила:

– Товарищ Кузько, не писали ли вы когда-нибудь в газете о поэте Сергее Есенине?

Пётр Авдеевич ответил, что писал, работая в екатеринодарской газете «Кубанская мысль». Радостно улыбаясь, Зинаида Николаевна протянула Кузько руку и сказала, что она жена Есенина. Вечером Пётр Авдеевич был у поэта.

«Сергей Александрович, – вспоминал он, – встретил меня очень приветливо. Был он совсем молодым человеком, почти юношей. Блондинистые волосы лежали на голове небрежными кудряшками, слегка ниспадая на лоб. Он был строен и худощав.

Беседуя, мы вспомнили с ним о моей статье в “Кубанской мысли” и о его стихотворении “Плясунья”. Вспомнили и о Сергее Городецком.

Беседа наша затянулась допоздна. Разговор шёл главным образом о поэзии и известных поэтах того времени. Деталей разговора я, конечно, не помню. Когда я собрался уходить, Сергей Александрович встал из-за стола, взял с книжной полки книжечку и, сделав на ней надпись, протянул её мне.

– Это вам в подарок.

Книжечка была “Исус-младенец”. Обложка её разрисована красками. Отвернув обложку, я увидел надпись: “Петру Авдеевичу за тёплые и приветливые слова первых моих шагов. Сергей Есенин. 1918”».

В свой следующий визит Кузько принёс номер газеты «Кубанская мысль» от 29 ноября 1915 года со своей статьёй «О поэтах из народа. Сергей Есенин». В ней он писал: «Мы имеем ещё очень мало стихов Есенина, и они разбросаны по периодическим изданиям, но то, что есть, уже даёт возможность говорить о значительности и силе поэтического таланта этого юноши, поэта-крестьянина, с золотистыми кудрями и светлой искренней улыбкой. И если в поэзии Клюева в первый период его развития горел огонь религиозного сознания, то в поэзии Есенина уже чувствуется загорающееся пламя любви к родине».

Мысль автора статьи подтверждалась стихотворением Есенина «Плясунья»: …Для этого переломного времени (рубеж 1917–1918 годов) характерно стремление Есенина сблизиться, войти в контакт с людьми, близкими к власти, узнать от них что-то о новых вершителях судеб народов. П.А. Кузько рассказывал о них Сергею Александровичу, и тот с жадностью ловил каждое его слово.

С. Есенин и З. Райх, июль 1917 г.

Ты играй, гармонь, под трензель,Отсыпай, плясунья, дробь!На платке краснеет вензель,Знай прищёлкивай, не робь!Парень бравый, синеглазыйЗагляделся не на смех.Веселы твои проказы,Зарукавник – словно снег.Улыбаются старушки,Приседают старики.Смотрят с завистью подружкиНа шелковы косники.Веселись, пляши угарней,Развевай кайму фаты.Завтра вечером от парнейПридут свахи и сваты.

– По характеру своей работы в Комиссариате продовольствия, – говорил Пётр Авдеевич, – я уже побывал раза два или три в Смольном – в Совнаркоме, где мне посчастливилось вблизи видеть и слышать Ленина. Я не мог не поделиться с Сергеем Александровичем своей радостью. Он с большим интересом стал расспрашивать меня: как выглядит Ленин, как говорит, как держится с людьми? Я ему рассказал о Ленине всё, что сам мог тогда подметить во время напряжённых деловых заседаний.

Как увидит читатель дальше, эти рассказы не пропали втуне.

Своё трёхлетнее пребывание в Петрограде Есенин завершил публикацией в газете «Вечерняя звезда» стихотворения весьма близкого по стилю и содержанию его маленьким поэмам:

Тучи с ожерёбаРжут, как сто кобыл,Плещет надо мноюПламя красных крыл.Небо словно вымя,Звезды как сосцы.Пухнет Божье имяВ животе овцы.Верю: завтра рано,Чуть забрезжит свет,Новый под туманомВспыхнет Назарет.Новое восславятРождество поля,И, как пёс, пролаетЗа горой заря.Только знаю: будетСтрашный вопль и крик,Отрекутся людиСлавить новый лик.Скрежетом булатаВздыбят пасть земли…И со щёк закатаСпрыгнут скулы-дни.

В возрождённой столице. 12 марта[17] 1918 года Председатель Совета народных комиссаров В.И. Ленин въехал в Кремль. Москва вновь получила статус столицы. Случилось это в первую годовщину Февральской революции, которая произошла 27 февраля (по старому стилю). Вождь большевиков любил символику.

Год демократии и свобод, захлестнувших Россию! «Русские ведомости» отмечали его «достижения»: потеряны Украина, Польша, Прибалтийский край, Финляндия и часть закавказских территорий с 50 миллионами народонаселения. В «Новом слове» П.А. Ашевский иронически отвечал на вопрос, что от чего осталось: «от царя – распутинские анекдоты», «от великой России – приятные воспоминания», «от Учредительного собрания – рожки да ножки», «от русской армии – Крыленко», «от русского флота – “нелюдимо наше море”», «от солдат – мешочники», «от офицеров – намогильные кресты и другие знаки отличий», «от гражданина – панихиды», «от семи повешенных – семь расстрелянных». Во что превратилась жизнь? «В каторгу. Каторга – в господствующее сословие. Война – в мир. Мир – в войну. Законы – в декреты. Суды – в самосуды…»

Большую часть этого года (март – октябрь) властвовало Временное правительство, которое полностью дискредитировало себя. Не внушали доверие и большевики, нахрапом перехватившие власть 7 ноября 1917 года. Максим Горький, снискавший звание буревестника революции, писал в своей газете «Новая жизнь»: «С сегодняшнего дня[18] даже для самого наивного простеца становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве и революционном достоинстве, но даже о самой элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов, ради продления ещё на несколько недель агонии своего гибнущего самодержавия готовы на самое постыдное предательство интересов родины и революции, интересов российского пролетариата, именем которого они бесчинствуют на вакантном троне Романовых».

Трудно было сказать что-то положительное о государстве, которое погружалось в хаос распада и дикости. И.А. Бунин на третий день после переезда советского правительства в Москву писал:

«Новая литературная низость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то “Музыкальная табакерка” – сидят спекулянты, шулеры, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алёша Тол стой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал “Гаврилиаду”, произнося всё, что заменено многоточиями, полностью.

Читал о стоящих на дне моря трупах, – убитые, утопленные офицеры. А тут “Музыкальная табакерка”».

Вот в этот раздрай и неразбериху в общественной жизни возвратился в Москву С.А. Есенин и без тени смущения заявил:

Разбуди меня завтра рано,О моя терпеливая мать!Разбуди меня завтра рано,Засвети в нашей горнице свет.Говорят, что я скоро стануЗнаменитый русский поэт.

Весной 1918 года в это мало кто верил. О. Леонидов писал в журнале «Свободный час» (1919; № 8): «Г-жа Есенина, хотя и терпеливая, но вряд ли дождётся того момента, когда её сын прославится». Тогда же журнал «Гудки» утверждал: «Нет, знаменитым поэтом Есенин не стал».

…З. Райх работала в Народном комиссариате продовольствия. В Москву приехала с правительством, Сергей Александрович – несколько позже. В это время он сблизился с рядом представителей новой власти. В автобиографии «О себе» (1925) Есенин писал: «В начале 1918 года я твёрдо почувствовал, что связь со старым миром порвана…»

Супруги жили в какой-то гостинице на Тверской. Зинаида Гейман, дочь видного большевика и подруга Райх, вспоминала:

«У них было неуютно, мрачно, по-богемному. У нас роскошно, номер в две комнаты и ванна, свой телефон, бархатная скатерть на круглом столе, который покрывался белоснежной полотняной тонкой скатертью, когда официант приносил блестящий металлический чайный сервиз. Словом, было уютно, и к нам вечерами часто приходил Есенин с Зинаидой.

Она беременна Татьяной. В чёрном платье с высоким воротом. Он в сереньком костюме с галстуком-бантиком, приносил балалайку, пел и читал стихи. Тогда жилось впроголодь, но мы получали паёк – чёрный хлеб и сахар у нас были вдоволь, и мы их угощали».

При переводе правительства в Москву членов Совнаркома и их семьи поселили на Тверской. В гостинице «Красный флот» (бывшая «Лоскутная»), которая находилась на Манежной площади, жил один из сотрудников Цюрупы П.А. Кузько. Есенин познакомился с ним в Петрограде и продолжал встречаться в Москве. Пётр Авдеевич вспоминал:

«Когда Есенин заходил ко мне в “Лоскутную”, он говорил:

– Пётр Авдеевич, а я написал новое стихотворение. Прочитать?

Я, конечно, выражал желание прослушать новое стихотворение и, усевшись за стол, клал перед собой чистый лист бумаги и карандаш. Обычно записанные мною стихотворения я передавал на машинку у себя в канцелярии Зинаиде Николаевне.

Когда Есенин прочитал у меня в “Лоскутной” “Инонию”, она произвела на меня очень сильное впечатление.

Нужно сказать, что о поэзии мы в то время разговаривали очень мало, а если и говорили, то только о стихотворениях Есенина. Темой наших разговоров в это время были Октябрьская революция, её значение и, конечно, Ленин.

Одной из постоянных тем нашего разговора была продовольственная политика Наркомпрода, и Есенин часто спорил со мною, защищая мешочничество и ругая заградительные отряды. Есенин не всегда понимал жёсткую продовольственную политику большевиков, его очень тревожило положение страны – голод, разруха».

Кузько был не только чиновником, но и литератором, поэтому охотно помогал Сергею Александровичу: в канцелярии Цюрупы были отпечатаны поэмы «Пантократор» и «Сельский часослов». Поэму «Инония» Пётр Авдеевич записал собственноручно. Поэма была напечатана в мае и доставила автору немало хлопот. «За мной утвердилась кличка хулигана», – говорил по этому поводу Есенин. Это ещё мягко сказано. Читайте:

Тело, Христово тело,Выплёвываю изо рта.‹…›Даже Богу я выщиплю бороду…‹…›Языком вылижу на иконах яЛики мучеников и святых.‹…›Я кричу, сняв с Христа штаны:Мойте руки свои и волосы…

И это писалось в стране, где подавляющая часть населения была верующей, для них эти «перлы» были не хулиганством, а святотатством. А вот для новых властителей – то, что надо. Спасали поэму её заключительные строфы, как бы примирявшие верующих и атеистов:

Кто-то с новой верой,Без креста и мук,Натянул на небеРадугу, как лук.Радуйся, Сионе[19],Проливай свой свет!Новый в небосклонеВызрел Назарет.Новый на кобылеЕдет к миру Спас.Наша вера – в силе.Наша правда – в нас!

«Инония» – поэма о иной стране, о стране крестьянского рая. Она вошла в цикл на тему «Россия и революция». А. Марченко, исследовательница творчества Есенина, так оценивала этот цикл: «Ни одно из созданных в те годы поэтических произведений, включая “Двенадцать” Блока, не может соперничать с этой уникальной вещью по части органического сродства с мужицкой стихией, разбуженной эпохой войн и революций».

…Как-то Есенин попал в большую компанию московских писателей. В.Ф. Ходасевич писал позднее об этом следующее:

«Помню такую историю. Весной 1918 года один известный беллетрист, душа широкая, но не мудрая, вздумал справлять именины. Созвал всю Москву литературную:

– Сами приходите и вообще публику приводите.

Собралось человек сорок, если не больше. Пришёл и Есенин. Привёл бородатого брюнета в кожаной куртке. Брюнет прислушивался к беседам. Порою вставлял словцо – и не глупое. Была в числе гостей поэтесса К. Приглянулась она Есенину. Стал ухаживать. Захотел щегольнуть – и простодушно предложил поэтессе:

– А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою».

Под пером И.А. Бунина этот рассказ получил такую интерпретацию: «У Есенина, в числе прочих способов обольщать девиц, был и такой: он предлагал девице посмотреть расстрелы в Чека – я, мол, для вас легко могу устроить это».

Эти и подобные байки, порождённые в среде русских эмигрантов, Есенин услышал во время своего заграничного путешествия в 1922–1923 годах и ответил на них в стихотворении «Я обманывать себя не стану…»:

Не злодей я и не грабил лесом,Не расстреливал несчастных по темницам.Я всего лишь уличный повеса,Улыбающийся встречным лицам…

Но мы несколько забежали вперёд, а здесь нужно отметить, чем важно было посещение Есениным известного писателя именно в 1918 году. Он не затерялся среди сорока других московских литераторов, его и заметили, и выделили среди этих сорока.

В гостинице на Тверской Есенин и Райх пребывали недолго: приближался срок родов Зинаиды Николаевны, и она уехала в Орёл, к отцу и матери, а Сергей Александрович перебрался к отцу (Б. Строченовский переулок, 24).

11 июня Райх родила девочку, назвали её Таней. Сергей Александрович, получив извещение о том, что стал отцом второго ребёнка, поспешил в… Нет, не в Орёл, а в Константиново, ибо там, по выражению сестры поэта Кати, «творилось бог знает что». Да и Л. Кашину хотелось повидать.

Прибыл вовремя: спас её имение от разграбления, но от конфискации не уберёг. В Москву возвращались вместе и расставаться не торопились. Андрею Белому Есенин сообщал, что лежит «совсем расслабленный» в постели, и указывал свой адрес: «Скатерный переулок, дом 20, Лидии Ивановне Кашиной для С. Е.».

На Воздвиженке. В столицу Есенин вернулся 22 сентября. Приют нашёл в доме Пролеткульта на Воздвиженке, откуда по старой памяти захаживал в «Лоскутную». Пётр Авдеевич был рад этим визитам.

«Как-то во время одной из наших бесед, – вспоминал Кузько, – я рассказал Есенину о том, какую огромную организаторскую работу по снабжению населения продуктами первой необходимости выполняет А.Д. Цюрупа и его коллегия и как скромно живут нарком и его помощники. Народный комиссар продовольствия А.Д. Цюрупа обедал вместе со своими сослуживцами в наркомпродовской столовой (бывший ресторан Мартьяныча в том же здании в Торговых рядах), причём частенько без хлеба.

Есенин попросил познакомить его с Цюрупой. Будучи секретарём коллегии, я легко устроил эту встречу.

Цюрупа был внимателен и приветлив с Есениным. Во время короткого разговора Цюрупа сказал, что он рад познакомиться с поэтом, что он о нём слышал и читал некоторые его стихотворения, которые ему понравились. При прощании Александр Дмитриевич просил передать привет Зинаиде Николаевне, которая в это время уже не работала в комиссариате. Сергей Александрович был очень доволен этим свиданием.

По характеру своей работы мне приходилось бывать в кабинете у Председателя ВЦИК Я.М. Свердлова, который иногда беседовал со мной о положении продовольственного дела на местах и о крестьянстве. Однажды мы заговорили и о Есенине. Я рассказал Якову Михайловичу о своём знакомстве с поэтом. Оказалось, что Свердлов знал о Есенине и ценил его талант, хотя ему не нравилось есенинское преклонение перед патриархальной Русью».

Да, в первый год существования советской власти Есенин был настроен весьма сочувственно по отношению к ней и её представителям. Поэт Пётр Орешин писал об этом периоде его жизни: «Для Есенина эта весна и этот год были исключительно счастливыми временами. О нём говорили на всех перекрёстках литературы того времени. Каждое его стихотворение находило отклик. На каждое обрушивались потоки похвал и ругательств. Есенин работал неутомимо, развивался и расцветал своим великолепным талантом и необыкновенной силой».

Сергей Александрович жил в доме № 16 – в причудливом особняке мавританского стиля, частично скопированного с португальского замка Пена в Синтра. До революции владение принадлежало А.А. Морозову. Картину строительства этого «глупого, ненужного дворца какому-то глупому и ненужному человеку» нарисовал Л.Н. Толстой в XII главе романа «Воскресение». С мая 1918 года здание занимали различные организации Пролеткульта. Осенью Есенин работал совместно с М.П. Герасимовым, заведующим литературным отделом московского Пролеткульта. Для жилья Михаилу Прокофьевичу была предоставлена в «мавританском» особняке ванная комната. Это было большое светлое помещение с декадентской росписью на стенах. Вот в нём и творил три-четыре месяца Сергей Александрович.

Первой совместной работой сожителей стала «Кантата», написанная по просьбе скульптора С.Т. Конёнкова. Это произведение создавалось к открытию мемориальной доски на Кремлёвской стене в память о героях революции.

«Кантата» состоит из трёх частей. Первая часть принадлежит М.П. Герасимову, третья – С.А. Клычкову, вторая – С.А. Есенину:

Спите, любимые братья,Снова родная земляНеколебимые ратиДвижет под стены Кремля.Новые в мире зачатья,Зарево красных зарниц…Спите, любимые братья,В свете нетленных гробниц.Солнце златою печатьюСтражем стоит у ворот…Спите, любимые братья,Мимо вас движется ратьюК зорям вселенским народ.

В октябре и ноябре Есенин принимал участие в работе над сценарием «Зовущие зори». Его соавторами были М.П. Герасимов, С.А. Клычков и Н.А. Павлович. Сценарий был для поэта попыткой сближения с пролетарскими литераторами. Не получилось (в творческом плане).

Когда работа над сценарием была окончена, Есенин перебрался в другое помещение «мавританского» дома. О нём мы находим упоминание в воспоминаниях журналиста Л.И. Повицкого. Как-то, бродя по широким коридорам особняка, он встретился на лестнице с поэтом С.А. Клычковым. Сергея Антоновича Повицкий знал. Тот остановился и, кивнув на рядом с ним стоявшего парня в длинной поддёвке, сказал:

– Мой друг – Сергей Есенин.

Рядом с высоким, с резко выраженными чертами лица Клычковым Есенин, худощавый и небольшого роста, казался подростком. Он улыбнулся и певуче произнёс:

– Сергей Антонович меня здесь приютил. – И указал куда-то вверх.

Особняк А. Морозова

Повицкий заглянул к поэтам: «Они ютились в получердачном помещении, под самой крышей. Большая, с низким потолком комната была вся уставлена сборной мебелью: столами, тумбами, табуретками и мелкой древесной всячиной. Комната служила складочным местом для ненужного хлама».

Через некоторое время Есенин и Клычков побывали у Л.И. Повицкого. Лев Иосифович жил на Петровских Линиях. Поговорив с гостями, он пошёл на кухню. Вскоре вернулся за сливочным маслом. В буфете его не оказалось. Обернувшись к гостям, Повицкий смущённо сказал:

– Извините, масла не найду…

Оба поэта прыснули со смеху.

– А мы не выдержали, съели всё без остатка, – признался Есенин.

– Как съели, ведь в буфете хлеба не было?

– А мы его без хлеба, ничего – вкусно! – подтвердили оба и долго хохотали, любуясь смущённым хозяином.

Москва голодала. Райх писала из Орла 22 ноября А. Белому: «Посылаю вам коврижку хлеба. Если увидите Серёжу скоро – поделитесь с ним».

После рождения дочери Зинаида Николаевна не сидела на шее родителей. Сначала устроилась инспектором Орловского наркомпроса. Затем – заведующей секцией окружного военного комиссариата. Следом – заведующей красноармейским клубом. Словом, могла иногда побаловать супруга хлебушком. Получал оный Сергей Александрович и из родного Константинова.

Мариенгоф. В начале сентября из Пензы в Москву перебрался молодой поэт Анатолий Мариенгоф. Первые недели пребывания в столице жил во «Втором Доме Советов» (гостиница «Метрополь») и был преисполнен необычайной гордости: повезло. Ещё бы, при входе в здание матрос с винтовкой, в вестибюле за столом – красноармеец с браунингом выдаёт пропуск, отбирают его уже два красноармейца. Вечером воздушное существо в белом кружевном фартучке принесло чай. И всё это благодаря двоюродному брату Борису.

Около двенадцати ночи в номер вбежал маленький быстрый человек со светлыми глазами, светлыми волосами и короткой бородкой клинышком. Глаза его весело прыгали и остановились на стопке книг, лежавших на углу стола. На обложке верхней было оттиснуто «Исход» и изображён некто звероподобный, уносящий в призрачную даль распустившуюся розу. Незнакомец раскрыл книгу и прочёл:

Милая,Нежности ты моейПобудь сегодня козлом отпущения.

А. Мариенгоф

Трёхстишие принадлежало Мариенгофу и именовалось им поэмой, которая, по его мнению, превосходила своей правдивостью и художественной силой все образы любви, созданные мировой литературой. Негодованию молодого поэта не было предела, когда незваный гость разразился смехом, громким и непристойным, воскликнув к тому же:

– Это замечательно! Я ещё никогда в жизни не читал подобной ерунды.

На это признание Борис ткнул пальцем в сторону брата:

– А вот и автор.

Незнакомец дружески протянул поэту руку. Когда он ушёл, унося с собой первый альманах имажинистов, Анатолий, дрожа от гнева, спросил брата:

– Кто этот идиот?

– Бухарин! – коротко ответил Борис.

К удивлению Мариенгофа, в тот памятный вечер решилась его судьба; он стал литературным секретарём издательства Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов.

Издательство размещалось в здании на углу Тверской и Моховой улиц. Из окна Анатолий наблюдал за первой из них: «По улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано: “Мы требуем массового террора”».

Неожиданно кто-то легонько тронул ответственного работника за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

У стола стоял паренёк в светлой синей поддёвке, под ней – шёлковая рубашка. Волнистые светлые волосы с золотым отливом. Большой завиток падал на лоб и придавал незнакомцу нечто провинциальное. Но голубые глаза, по едкому замечанию Мариенгофа, делали лицо умнее и завитка, и синей поддёвочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шёлковой рубашки.

– Скажите товарищу Еремееву, – продолжал обладатель хороших глаз, – что его спрашивает Есенин.

Молодые поэты быстро сдружились. По заверениям Мариенгофа, Сергей каждый день приходил к нему в издательство. На стол, заваленный рукописями, он клал свёрток (тюречок) с… солёными огурцами. На стол бежали струйки рассола, которые фиолетовыми пятнами расползались по рукописям. Есенин поучал младшего собрата по перу:

– С бухты-барахты не след идти в русскую литературу. Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботинках и с пробором волос к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. Волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А ещё очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят…

Шутом Мариенгоф не хотел быть и решительно возражал.

Сергей смеялся на резоны приятеля и переводил разговор на себя:

– Тут, брат, дело надо вести хитро. Пусть каждый считает: я его в русскую литературу ввёл. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввёл? Ввёл. Клюев ввёл? Ввёл. Сологуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом, и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев…

Благодарности к своим ранним покровителям Есенин не испытывал. Приятель удивлялся, а Сергей выдавал сокровенное, спрятанное от чужих глаз:

– Таскали меня недели три по салонам – похабные частушки распевать под тальянку. Для виду сперва стишки попросят. Прочту два-три – в кулак прячут позевотину, а вот похабщину хоть всю ночь зажаривай… Ух, уж и ненавижу я всех этих Сологубов с Гиппиусихами!

Уже зная, что его новый друг склонен всё преувеличивать, Мариенгоф уточнял: так уж и всех? И Есенин вносил коррективы в свои откровения:

– Рюрик Ивнев… к нему я первому из поэтов подошёл. Скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я ещё стишка в двенадцать строчек прочесть, а уже он тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально!» – и, ухватив меня под руку, поволок от знаменитости к знаменитости, свои «ахи» расточая тоненьким голоском. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею, как девушка, и в глаза никому не гляжу. Потеха!

Хорошо отзывался Есенин о А. Блоке, отдавал должное Н. Клюеву и другим. Словом, неблагодарным не был, хотя временами его, что называется, заносило. И это дало Мариенгофу повод написать в «Романе без вранья»: «Есенин никого не любил, и все любили Есенина». Выражаясь осторожно, спорное заключение.

Тяжёлые бытовые условия не стали неодолимым препятствием для творческой деятельности поэта. За бурные и тревожные 1917–1918 годы Есенин написал три десятка стихотворений и одиннадцать маленьких поэм: «Товарищ», «Певущий зов», «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение», «Инония», «Сельский часослов», «Иорданская голубица», «Небесный барабанщик», «Пантократор». Главная мысль, которая связывает эти произведения в одном цикле, была сформулирована автором уже в поэме «Певущий зов»: «Не губить пришли мы в мире, а любить и верить».

Писательская коммуна. В самый разгар холодов зимы 1918/19 годов Есенину пришла мысль образовать коммуну писателей и поэтов с целью добиться для них тёплого помещения, обнаруженного им в Козицком переулке. В коммуну вошли: сам Сергей Александрович, С. Гусев-Оренбургский, Р. Ивнев, Б. Тимофеев и другие. Моссовет выделил им пятикомнатную квартиру с паровым отоплением, и жизнь «коммунаров» началась. По воспоминаниям Рюрика Ивнева, началась она нашествием друзей, приятелей и знакомых членов коммуны. Словом, пыль столбом и море разливное спиртного.

«Надо упомянуть, – отмечал Ивнев, – что в ту пору Есенин был равнодушен к вину, то есть у него совершенно не было болезненной потребности пить, как это было у большинства наших гостей и особенно у милейшего и добрейшего Ивана Сергеевича Рукавишникова. Есенина просто забавляла эта игра в богему. Ему нравилось наблюдать тот ералаш, который поднимали подвыпившие гости. Он смеялся, острил, притворялся пьяным, умышленно поддакивал чепухе, которую несли потерявшие душевное равновесие собутыльники. Он мало пил и много веселился, тогда как другие много пили и под конец впадали в уныние и засыпали.

Второй и третий день ничем не отличались от первого. Гости и разговоры, разговоры и гости и, конечно, опять вино. Четвёртый день внёс существенное „дополнение“ к нашему времяпрепровождению: одна треть гостей осталась ночевать, так как на дворе стоял трескучий мороз, трамваи не ходили, а такси тогда не существовало».

Словом, работать было невозможно, и это угнетало Ивнева:

«Есенин заметил моё „упадническое“ настроение и как мог утешал меня, что волна гостей скоро спадёт и мы „засядем за работу“. При этом он так хитро улыбался, что я понимал, насколько он сам не верит тому, о чём говорит. Я делал вид, что верю ему, и думал о моей покинутой комнате, но тут же вспоминал стакан со льдом вместо воды, который замечал прежде всего, как только просыпался утром, и на время успокаивался. Прошло ещё несколько шумных дней. Как-то пришёл Иван Рукавишников. И вот в три часа ночи, когда я уже спал, его приносят в мою комнату мертвецки пьяного и говорят, что единственное „свободное место“ в пятикомнатной квартире – это моя кровать, на остальных же – застрявшие с вечера гости. Я завернулся в одеяло и эвакуировался в коридор. Есенин сжалился надо мной, повёл в свою комнату, хохоча, спихнул кого-то со своей койки и уложил меня около себя.

На другой день, когда все гости разошлись и мы остались вдвоём, мы вдруг решили написать друг другу акростихи. В квартире было тихо, тепло, тишайший Гусев-Оренбургский пил в своей комнате свой излюбленный чай. Никто нам не мешал, и вскоре мы обменялись листками со стихами. Вот при каких обстоятельствах „родился“ акростих Есенина, посвящённый мне. Это было 21 января 1919 года. Вот почему Есенин к дате добавил „утро“».

Радость, как плотвица быстрая,Юрко светит и в воде.Руки могут церковь выстроитьИ кукушке и звезде.Кайся нивам и черёмухам, –У живущих нет грехов.Из удачи зыбы промахаВоют только на коров.Не зови себя разбойником,Если ж чист, так падай в грязь.Верь – телёнку из подойникаУлыбается карась.

На десятый день Р. Ивнев всё же сбежал из тёплой квартиры в свой «ледник». Есенину повезло больше – чудом попал в элитную гостиницу.

Вечера в гостинице «Люкс». В конце января Есенин и А.Б. Мариенгоф оказались без крыши над головой. Анатолий Борисович вспоминал:

– Мы ночевали у друзей, мужчин и женщин, в непонятно за кем числящихся номерах гостиницы «Европа», в поезде нашего приятеля Малабуха, в номере Георгия Устинова в гостинице «Люкс», короче говоря, где только придётся.

Г.Ф. Устинов был ответственным работником «Центропечати» и автором первой книги о Троцком, которого вознёс до небес: «джентльмен революции», «горьковский Данко», «пламенная карающая десница революции», «пламенный революционный трибун», «экстракт организованной воли». Крайне негативную характеристику Георгию Феофановичу дал В.И. Кузнецов, автор исследования «Сергей Есенин: тайна смерти»: «Устинов – слепой фанатик и честолюбец – всецело во власти того, кто его пригрел, дал ему возможность уверовать в свой художественный и публицистический талант. Устинов сопровождал наркомвоенмора в специальном поезде, наводившем ужас на красноармейцев своими расстрельными рейсами. Выполнял в “Поезде Троцкого” обязанность ответственного секретаря газеты “В пути”».

Есенина Устинов впервые увидел осенью 1918 года на одном из литературных собраний издательства ВЦИК. Его удивило неожиданное появление никому не известного желтоволосого мальчика в поддёвке и сапогах бутылками, который ласково и застенчиво всем улыбался и выступил со странным заявлением:

– Революция – это ворон, которого мы выпускаем из своей головы в разведку.

Вскоре состоялось и их знакомство. Произошло оно в столовой на Тверской, напротив кафе «Алатра». В нём собирались самые бедные писатели, поэты, журналисты.

– В этой литературной столовке с кониной, жилами которой можно было бы засупонивать хомут, мы ежедневно кормились лошадиной полупадалью и протухшими сушёными овощами. Изредка, как редкую роскошь, получали маленький скроек чёрного хлеба, усатого, как унтер-офицер. С этой столовой началось наше знакомство с Сергеем Есениным, перешедшее затем в тёплую сдержанную дружбу.

В «сдержанную»! То есть истинной дружбы «нараспашку», как говорил поэт, не было. Что-то настораживало Сергея Александровича в Устинове, хотя он относился к нему очень положительно и помогал в публикации его произведений, да и с жильём помог в зиму 1918/19 годов.

– Мы жили вдвоём, – вспоминал Георгий Феофанович. – И во всех сутках не было одного часа, чтобы мы были порознь. Утром я шёл в «Центропечать», где заведовал лекционным отделом. Есенин сидел у меня в кабинете и читал, а иногда что-нибудь писал. Около двух часов мы шли работать в «Правду», где я был заведующим редакцией. Есенин сидел со мною в комнатке и почитывал все газеты, которые мне полагались.

Вечером, кончив работу, мы шли обедать в случайно обнаруженную «нелегальную» столовку на Среднем Гнездниковском, ели сносный суп, иногда даже котлеты – самые настоящие котлеты, за которые платили слишком дорого для наших тогдашних заработков.

После вечерней трапезы друзья шли «домой». Домом для них была гостиница «Люкс» (будущая «Центральная») на Тверской. Вечера проходили в бесконечных разговорах обо всём: о литературе и поэтах, о политике, о революции и её вождях, впадая при этом в крайнюю метафизику[20], ассоциировали землю с женским началом, а солнце – с мужским, бросались мирами в космосе, как дети мячиком, и дошли до того, что я однажды в редакции пустился в спор с Н.И. Бухариным, защищая нашу с Есениным метафизическую теорию. Бухарин хохотал, как школьник, а я сердился на его «непонимание». Убедившись, что у меня «вывихнулись мозги», Бухарин сказал:

– Ваша метафизика не нова, это мальчишеская теория, путаница, чепуха. Надо посерьёзнее заняться Марксом…

В споре участвовал недавний председатель Высшего совета народного хозяйства В.В. Оболенский. Он принял сторону Устинова и Есенина, снисходительно отнеся их метафизику как поэтическую теорию, вполне допустимую… только не для серьёзных людей, а для поэтов. На это Сергей Александрович заявил:

– Кому что как кажется. Мне, например, месяц кажется барашком.

Вскоре «ряды» метафизиков пополнились писателем С.И. Гусевым-Оренбургским. Обычно он сидел на диване, тихо наигрывая на гитаре, а Устинов с Есениным ходили по комнате и разговаривали:

– Женщина есть земное начало, но ум у неё во власти луны, – говорил Есенин. – У женщины лунное чувство. Влияние луны начинается от живота книзу. Верхняя половина человека подчинена влиянию солнца. Мужчина есть солнечное начало, ум его от солнца, а не от чувства, не от луны. Между землёй и солнцем на протяжении миллиардов веков происходит борьба. Борьба между мужчиной и женщиной есть борьба между чувством и разумом, борьба двух начал – солнечного и земного…

– Когда солнце пускает на землю молнию и гром, это значит – солнце смиряет землю…

– Да, да. Это удивительно верно, – восторженно говорит Есенин. – Деревня есть женское начало, земное, город – солнечное. Солнце внушило городу мысль изобрести громоотвод, чтобы оно могло смирять землю, не опасаясь потревожить город. Во всём есть высший разум.

…Худо-бедно, но зиму москвичи выдержали, дождались весны. Потеплело, на тротуарах наледь, с крыш капает, кое-где большие лужи. Устинов и Есенин, как обычно, шли утром в «Центропечать» «послужить».

«Есенин был молчалив, – вспоминал Георгий Феофанович, – он о чём-то сосредоточенно думал.

– О чём это ты?

– Да вот, понимаешь ли, ассонанс… Никак не могу подобрать. Мне нужен ассонанс[21] к слову “лопайте”.

Мы подходили к “Центропечати”. И как раз на той ледяной луже, которая образовалась от центропечатской водосточной трубы, Есенин поскользнулся и сел в лужу среди тротуара.

– Нашёл! – кричит он, сидя в ледяной мокроте и хохоча на всю Тверскую. – Нашёл!

И когда мы поднимались по лестнице в “Центропечати”, он мне продекламировал:

– Слушай, вот он – ассонанс, вернее – консонанс:

Нате, возьмите, лопайтеДуши моей чернозём.Бог придавил нас ж…ой,А мы её солнцем зовём…»

Лучшее время жизни. В январе 1919 года в журнале «Сирена» (Воронеж) была опубликована «Декларация» имажинистов. В феврале её перепечатала газета «Советская страна».

Имажинизм стал новым литературным направлением. Смысл его был сформулирован в «Декларации» в следующих словах: «Образ, и только образ… Всякое содержание в художественном произведении глупо и бессмысленно, как наклейка из газет на картины». Эта мысль принадлежала А.Б. Мариенгофу. Есенин не совсем разделял её, но ради компании «Декларацию» подписал. Кроме него и Мариенгофа под ней стояли подписи Рюрика Ивнева, Вадима Шершеневича, художников Бориса Эрдмана и Георгия Якулова.

Имажинисты заявили о себе шумно и дерзко. В ночь с 27 на 28 мая они расписали стены Страстного монастыря. Газета «Известия ВЦИК» писала об этом: «28 мая утром на стенах Страстного монастыря объявились глазам москвичей новые письмена “весьма весёлого” содержания: “Господи, отелись!”, “Граждане, бельё исподнее меняйте!” и т. п. за подписью группы имажинистов. В толпе собравшейся публики поднялось справедливое возмущение, принимавшее благоприятную форму для погромной агитации».

Через пару месяцев имажинисты поменяли таблички с названием ряда московских улиц. Дня два-три Тверская носила имя Есенина, Б. Дмитровка – Кусикова, Петровка – Мариенгофа, Б. Никитская – Шершеневича, Мясницкая – Николая Эрдмана. На остальные не хватило членов «нового» литературного течения. Летом 1921 года ночью на стенах города появилось «Обращение имажинистов» с таким вступлением: «Имажинисты всех стран, соединяйтесь! Всеобщая мобилизация поэтов, живописцев, актёров, композиторов, режиссёров и друзей действующего искусства».

На этот раз «шалость» зарвавшихся дитятей не прошла: пришлось побывать в ВЧК и выслушать мнение о себе людей серьёзных.

В обыденной жизни имажинисты были нахраписты и проявили деловую хватку: основали издательство и выпустили три десятка своих книг, создали журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасное», открыли две книжные лавки и кафе «Стойло Пегаса», устраивали поэтические вечера и читали лекции. В конце 1919 года вышел первый поэтический сборник имажинистов «Явь». «Отличился» в нём Мариенгоф:

Кровью плюём зазорноБогу в юродивый взор.Вот на красном чёрным:«Массовый террор».Мётлами ветру будетГовядину чью подместь.В этой черепов грудеНаша красная месть.По тысяче голов сразуС плахи к пречистой тайне.Боженька, сам Ты за пазухойВыносил Каина,Сам попригрел перинойМужицкий топор –Молимся Тебе матерщинойЗа рабьих годов позор.

Через год вышел сборник «Золотой кипяток», на который нарком просвещения А.В. Луначарский резко отреагировал в статье «Свобода книги и революция». Он назвал имажинистов шарлатанами, морочащими людей, и выразил сожаление о том, что среди них есть поэт, старающийся опаскудить свой талант.

* * *

В творческом плане 1919 год начался для Есенина изданием поэмы «Пантократор», а закончился написанием в сентябре «Кобыльих кораблей» – последней из так называемых революционно-космических поэм. Много времени ушло у Сергея Александровича на создание теоретической работы «Ключи Марии».

«Пантократор» – слово греческое и означает «всевластитель», «вседержатель». В качестве таковых в поэме выступают Бог и Красный конь:

Тысячи лет те же звёзды славятся,Тем же мёдом струится плоть.Не молиться тебе, а лаятьсяНаучил ты меня, господь.За седины твои кудрявые,За копейки с златых осинЯ кричу тебе: «К чёрту старое!»,Непокорный, разбойный сын.

Красный конь в русских народных сказках отождествлялся с солнцем, поэт просит его:

Мы радугу тебе – дугой,Полярный круг – на сбрую.О, вывези наш шар земнойНа колею иную.

Об этой жажде перемен и стремлении к чему-то новому и лучшему Г.Ф. Устинов, на глазах которого создавалась поэма, писал: «В “Пантократоре” Есенин больше всего сказался как революционер-бунтарь, стремящийся покорить к подножию Человека-Гражданина мира не только Землю, но и весь мир, всю природу. Он верит в неисчерпаемый источник человеческих сил и талантов, верит в непобедимую силу коллективного творчества, – силу, которая если захочет, то может вывести Землю из её орбиты и поставить на новый путь».

«Кобыльи корабли» называли поэмой голода. Мариенгоф связывал её появление с картиной, которую он наблюдал с другом в Москве:

«В те дни человек оказался крепче лошади. Лошади падали на улицах, дохли и усеивали своими мёртвыми тушами мостовые.

Мы с Есениным шли по Мясницкой. Число лошадиных трупов, сосчитанных ошалевшим глазом, раза в три превышало число кварталов от нашего Богословского до Красных ворот. Против Почтамта лежали две раздувшиеся туши. Чёрная туша без хвоста и белая с оскаленными зубами.

На белой сидели две вороны и доклёвывали глазной студень в пустых орбитах. Курносый “ирисник” в коричневом котелке на белобрысой маленькой головёнке швырнул в них камнем. Вороны отмахнулись чёрным крылом и отругнулись карканьем.

Вторую тушу глодала собака. Протрусивший мимо на хлябеньких санках извозчик вытянул её кнутом. Из дыры, над которой некогда был хвост, она вытащила длинную и узкую, как отточенный карандаш, морду. Глаза у пса были недовольные, а белая морда окровавлена до ушей. Словно в красной полумаске. Пёс стал вкусно облизываться.

Всю обратную дорогу мы прошли молча».

От создания «Пантократора» до написания «Кобыльих кораблей» прошло полгода, а взгляд Есенина на торжество большевиков очень и очень изменился:

Злой октябрь осыпает перстниС коричневых рук берёз…* * *Видно, в смех над самим собойПел я песнь о чудесной гостье…

Чудесная гостья – это революция, Октябрьская революция, которую поэт называет злой. Он ещё признаёт, что большевики ведут Россию в будущее, но уже не хочет быть с ними:

Вёслами отрубленных рукВы гребётесь в страну грядущего.* * *О, кого же, кого же петьВ этом бешеном зареве трупов?

Этого Есенин не знает, но решительно отстраняется от тех, кто творит насилие, предпочитая «безобидный» мир зверей:

Никуда не пойду с людьми,Лучше вместе издохнуть с вами,Чем с любимой поднять землиВ сумасшедшего ближнего камень.

Современная поэту критика вполне лояльно отнеслась к последней маленькой поэме Есенина, но, конечно, не оставила без внимания имажинистские «закидоны» автора: «Что касается техники стиха, то какая уж там техника: не до жиру, быть бы живу! Понадобилось бы перебрать все рифмы, чтобы указать на неожиданные открытия» (М.А. Дьяконов); «Русская литература сделала шаг вперёд! От брачных утех с козой мы дошли до овцы»[22] (журн. «Книга и революция», Пг., 1920, № 1, с. 39).

Единственным литератором, решительно не принявшим поэму, был недавний товарищ и коллега Сергея Александровича Н.А. Клюев:

И груз «Кобыльих кораблей» –Обломки рифм, хромые стопы, –Не с Коловратовых полейВ твоем венке гелиотропы.Их поливал МариенгофКофейной гущей с никотином…

Творческие пути учителя (так Есенин называл Николая Алексеевича) и ученика разошлись навсегда. 4 декабря 1920 года Сергей писал Р.В. Иванову-Разумнику: «Ну, а что с Клюевым? Он с год тому назад прислал мне весьма хитрое письмо, думая, что мне, как и было, восемнадцать лет; я на него ему не ответил, и с тех пор о нём ничего не слышу».

…В декабре вышли «Ключи Марии» – основное теоретическое произведение Есенина, труд о творчестве в целом и о словесном искусстве в частности. В этой работе поэт выразил свои представления о путях и целях искусства, о сближении искусства с жизнью и бытом народа, с окружающей его природой. В центре произведения проблема образности искусства: сущность образа и его разновидности, происхождение образов, а также протест автора против «словесной мертвенности» современной ему поэзии.

Распад семьи. 18 мая в Москву приехала З.Н. Райх. На следующий день встретилась с мужем в кафе «Домино», которое находилось на Тверской, почти напротив будущего Центрального телеграфа. Слёз радости не было. Сергей Александрович подарил супруге поэму «Преображение» с довольно суховатой надписью: «Милой Зинок от Сергуньки. Мая 19. 1919. В кафе поэтов».

Второе, что смог сделать Есенин, – поселил жену и одиннадцатимесячную дочь у В.Г. Шершеневича, который находился в это время на Украине. Сам обретался по углам. При встречах супругов случались грубые ссоры. Как-то Сергей Александрович обругал жену матом. Она ответила тем же. Есенин схватился за голову и простонал:

– Зиночка! Моя тургеневская девушка! Что же я с тобой сделал!

З. Райх

Шершеневич, вернувшийся из поездки, свидетельствовал: «Райх была при Есенине забитая, бесцветная и злая… Есенин держал Райх в чёрном теле, был равнодушен к их ребёнку и этим сильнее всего огорчал Райх».

Помаявшись около месяца в Москве, Зинаида Николаевна вернулась в Орёл. Довольный супруг расщедрился на денежный перевод: «Зина! Я послал тебе 2000 рублей. Денег у меня для тебя 10 000 рублей». По замечанию З. Прилепина, «деньги по тем временам не ахти какие: коробка спичек стоила 75 рублей, пара лаптей – 100 рублей, одна свеча – 500 рублей; месячный прожиточный минимум составлял 15 тысяч».

На исходе октября к Орлу подошла армия Деникина, и Райх была вынуждена покинуть город, так как с первых дней революции работала в советских наркоматах. В Орле жила в гостинице, в которой размещалось советское руководство.

В Москве Зинаида Николаевна явилась в Богословский переулок и некоторое время жила с мужем. Дочка отца не признавала. Мариенгоф вспоминал:

– Танечка, как в старых писали книжках, «живая была живулечка, не сходила с живого стулечка» – с няниных колен к Зинаиде Николаевне, от неё к Молабуху, от того ко мне. Только отцовского «живого стулечка» ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – всё попусту. Есенин не на шутку сердился и не в шутку же считал всё это «кознями Райх». А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца…

В Богословском Мариенгоф занимал две комнаты, в них жили: сам хозяин, Есенин, Колобов, Райх с дочерью и няня. Поэтов это стесняло, и Сергей Александрович нашёл жене отдельное жильё. Сам остался с друзьями, пообещав супруге навещать (!) её. Последовал скандал. В надежде удержать супруга в семье, Зинаида Николаевна объявила о своей беременности – пятый месяц. Есенин поинтересовался: от кого? Ответ жены не удовлетворил его:

– Ну не знаю, не знаю…

Лгал? Не совсем. В мае, когда Райх жила в квартире Шершеневича, пару раз наведывался к жене, и, скорее всего, нетрезвым. Мог и запамятовать. А потом убедил себя в желаемом. Это он умел.

Любимая!Меня вы не любили!Не знали вы, что в сонмище людскомЯ был как лошадь, загнанная в мыле,Пришпоренная смелым ездоком.Не знали вы,Что я в сплошном дыму,В развороченном бурей бытеС того и мучаюсь, что не пойму –Куда несёт нас рок событий.

Это из знаменитого «Письма к женщине», по сей день выбивающего у читателей слезу. К сожалению, содержание приведённых строк не соответствует действительности. Главное: Райх любила Есенина до конца своей жизни. И: в 1919 году поэт не мучился проблемами социального бытия, именно этот год считал самым счастливым в своей жизни, сознательно выбросив из неё семейные радости: «Пусть жизнь моя за песню продана». Семью он воспринимал как тяжкий крест на шее.

…Зинаида Николаевна устроилась на работу во внешкольный отдел Народного комиссариата просвещения консультантом по искусству. В жизнь супруга не вмешивалась, но раздражала его самим фактом своего существования. Как-то Есенин обратился за помощью к Мариенгофу.

– Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

– Чего болтаешь!

– А вот чего… не могу я с Зинаидой жить… Вот тебе слово, не могу… Говорил ей – понимать не хочет… Не уйдёт, и всё… ни за что не уйдёт… Вбила себе в голову: «Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу…» Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина.

– Что ты, Серёжа… Как можно!

– Друг ты мне или не друг?.. Вот… А из петли меня вынуть не хочешь… Петля мне её любовь… Толюк, милый, я похожу… пойду по бульварам к Москве-реке… а ты скажи – она непременно спросит, – что я у женщины… С весны, мол, путаюсь и влюблён накрепко… а таить этого не велел…

Райх была женщиной волевой и… беременной. Надеялась, что супруг одумается. Но у Есенина осенью 1919 года действительно начался роман с молоденькой поэтессой Наденькой Вольпин, да и Мариенгоф помог. По рассказу Зинаиды Николаевны дочери: «Мариенгоф с помощью какой-то выдумки спровоцировал ужасающую сцену ревности. До родов оставался месяц с днями, мать прожила их у кого-то из знакомых. Вернуться к родителям она не могла, военные действия в районе Орла продолжались».

3 февраля Райх родила сына. Рожала она в Доме матери и ребёнка. По телефону позвонила мужу и спросила, какое имя он хочет дать ребёнку. Сергей Александрович задумался – ему не хотелось давать сыну литературное имя. В конце концов изрёк: «Константин». И только после крещения спохватился:

– Чёрт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.

Посмотреть на сына Есенин не удосужился, и Райх ещё долго оставалась в Доме матери и ребёнка. К мужу она не вернулась, подавленная его полным безразличием к себе и их детям.

И всё это Райх простила мужу. Выходила и вырастила детей, воспитала их в уважении к памяти отца, у которого что-то шевельнулось в душе к концу жизни. Укор за разрушенную семью и брошенных детей Есенин вложил в уста своей матери:

Стара я сталаИ совсем плоха,Но если б домаБыл ты изначала,То у меняБыла б теперь снохаИ на ногеВнучонка я качала.Но ты детейПо свету растерял,Свою женуЛегко отдал другому,И без семьи, без дружбы,Без причалТы с головойУшёл в кабацкий омут.«Письмо от матери»

Сердцу не прикажешь. В декабре лучшего года своей жизни Есенин окончательно расстался с Райх. После нескольких скандалов разошлись мирно. Последний разговор с Зинаидой Сергей Александрович запечатлел в стихах.

Вы помните,Вы всё, конечно, помните,Как я стоял,Приблизившись к стене,Взволнованно ходили вы по комнатеИ что-то резкоеВ лицо бросали мне.Вы говорили:Нам пора расстаться,Что вас измучилаМоя шальная жизнь,Что вам пора за дело приниматься,А мой удел –Катиться дальше, вниз.«Письмо к женщине»

Бросив жену на восьмом месяце беременности, Есенин не скучал. В том же декабре навестил Лидию Кашину, бывшую помещицу Константинова. Не забывал и Эйгес. Начал встречаться с Надей Вольпин. Последней сообщил, что его бросила жена, и добавил:

– Она увела с собой ребёнка.

То есть он обижен и тоскует по женской ласке. Но Наденька падать в объятия поэта, освободившегося от семейных уз, не спешила.

1920 год Сергей Александрович встречал в кругу имажинистов. Под аккомпанемент гитары пел частушки о поэтах: про Маяковского, который обокрал Уитмена, про Брюсова, похожего на крысину, про Клюева, автора стихов «в лаптях», про себя любимого:

Ветер дует, ветер веет,Под подолы шляется…У Есенина СергеяЗолотые яйца…

В этом скабрезном четверостишии З. Прилепин усмотрел нечто таинственное, подлежащее осмыслению: «В ней[23] есть своя глубина».

После звонка Райх о рождении сына контактов с супругом у неё не было почти полгода. Случайно встретились 13 июля на вокзале Ростова-на-Дону. Зинаида ехала из Кисловодска в Москву. Из окна вагона увидела Мариенгофа и окликнула его. Когда он подошёл, попросила его:

– Скажите Серёже, что я еду с Костей. Он его не видел. Пусть зайдёт в вагон, глянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Есенин заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

Анатолий Борисович стал его уговаривать:

– Пойди, скоро второй звонок. Сын ведь.

Пошёл. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Ребёнок перебирал крохотными ножками.

– Фу! Чёрный! – вырвалось у отца. – Есенины чёрными не бывают.

– Серёжа!

Райх отвернулась к окну, плечи её вздрогнули.

– Ну, Анатолий, поднимайся. – И Есенин лёгкой танцующей походкой пошёл из вагона.

Но через пару дней всё же написал издателю А. Сахарову: «Встретишь Зинаиду – дай ей денег. Тысяч тридцать. Она нуждается».

19 февраля 1921 года Есенин подал заявление в отдел бракорасторжения на развод с Райх: «Прошу не отказать в вашем распоряжении. Наших детей – Татьяну трёх лет и Константина одного года – оставить для воспитания у моей бывшей жены, беря на себя материальное обеспечение их».

Сразу отметим, помогал Сергей Александрович плохо: деньги на детей Райх приходилось из него буквально выбивать. Хорошо, Зинаиде Николаевне удалось устроиться на работу. Помогли давние связи отца: попала в секретариат Н.К. Крупской, ведавшей Народным комиссариатом просвещения. Собранная, умная, деятельная, Райх вскоре стала заведующей отделом. В её распоряжении был транспорт того времени – «пара гнедых» и кучер, что вызывало откровенную зависть Мариенгофа, отпускавшего по этому поводу злые шутки.

Не довольствуясь работой, Зинаида Николаевна поступила учиться в Государственные высшие режиссёрские мастерские, которые вёл В.Э. Мейерхольд. Довольно скоро Всеволод Эмильевич обратил внимание на красивую молодую женщину. И вскоре, писал драматург И. Глазков, в запутанных кривых переулках между Тверской и Б. Никитской можно было встретить тесно прижимавшихся друг к другу и накрытых одной шинелью мужчину и женщину.

Хотя и кривы, и темны были тогда московские переулки, но тайну великого режиссёра и его ученицы сохранить не смогли. Есенин буквально взбеленился. Но что он мог сделать? Сам написал заявление на развод. Сам захотел свободы, хотя имел её пудами. Недовольство собой и Зиной выразил в довольно вульгарных частушках:

Вс. Мейерхольд с Костей Есениным и матерью З. Райх

Ох, и песней хлестану,Аж засвищет задница,Коль возьмёшь мою жену,Буду низко кланяться.* * *Уж коль в суку ты влюблён,В загс да и в кроваточку.Мой за то тебе поклонБудет низкий – в пяточку.

«Сука!» – это о матери своих детей, которых она сберегла в годы разрухи, эпидемий и голода. Которая сама была на краю гибели и попала в неврологическую клинику… Многое могла бы сказать Райх Сергею Александровичу, но всё прощала и держала в себе – любила. Да и он ярился по той же причине.

От неприятностей с женой Есенина отвлекла встреча 3 октября 1921 года с великой американской танцовщицей Айседорой Дункан. 5 октября он получил развод, а Райх – возможность начать жизнь сначала. Бывший супруг, по возможности, мешал ей. По ночам пьяный приходил «навещать» детей. Колотил в дверь Мейерхольда до тех пор, пока ему не показывали их крепко спящими в своих кроватях. В нагрудном кармане пиджака носил фотографию Тани и Кости. Любил показывать её кому ни попадя (вплоть до любовниц). О своём отцовстве не преминул сообщить берлинским репортёрам после возвращения из Америки:

– Я еду в Россию повидать двух моих детей от прежней жены… Я не видел их с тех пор, как Айседора увезла меня из моей России. Меня обуревают отцовские чувства. Я еду в Москву обнять своих отпрысков. Я всё же отец.

Вот именно: «всё же». По случаю.

Таня и Костя не знали отца: приходил он редко, подарков не приносил (считал, что дети должны любить его, а не подарки), с ними не занимался, а только давал наказы в отношении их воспитания. Напоминания бывшей супруги о его долге перед детьми выводили Есенина из равновесия:

– Требует, тянет, как из бездонной бочки. Можно подумать, впроголодь живёт. Это за спиной у Мейерхольда!

Словом, редкие визиты Сергея Александровича в новую семью Райх радости никому не приносили. Дочь поэта говорила о них:

– С приходом Есенина у взрослых менялись лица. Кому-то становилось не по себе, кто-то умирал от любопытства.

З. Райх в роли Софьи («Горе от ума», спектакль театра Вс. Мейерхольда)

Но Зинаида Николаевна, довольная и счастливая во втором браке, по-прежнему любила первого мужа. Его гибель стала для неё сильнейшим потрясением. На похоронах она рыдала и кричала: «Прощай, моя песня, сказка моей жизни!» Что с ней творилось после, не поддаётся описанию. Константин, сын Есенина и Райх, писал позднее о душевном состоянии матери в эти дни: «Она лежала в спальне, почти утратив способность реального восприятия. Мейерхольд размеренным шагом ходил между спальней и ванной, носил воду в кувшинах, мокрые полотенца. Мать раза два выбегала к нам, порывисто обнимала и говорила, что мы теперь сироты».

Соединив свою судьбу с Мейерхольдом, Райх вступила в мир искусства, в котором нашлось место и для неё. Это было счастье, но… отринуть память о первом муже она так и не смогла. Будучи во Франции (1926), писала Бениславской, что в Париже ей напоминает о Есенине «каждый аршин асфальта».

Другая жизнь. Во втором замужестве всё было по-другому. Начнём с отношения отчима к детям – её и Есенина. «Какую только рабсилу не нанимали. Какие только учителя и репетиторы не ходили к нам с Костей с самого нежного возраста».

По воспоминаниям Татьяны Сергеевны, приходили две массажистки, парикмахер и репетиторы по самым разным школьным дисциплинам. Зимой 1935/36 годов актёр К. Карельских с женой давали детям уроки современных танцев. На эти уроки приходили одноклассницы Тани. Бывали и жившие поблизости жёны поэтов Н.А. Асеева и С.И. Кирсанова[24].

Всеволод Эмильевич был на двадцать лет старше Райх, но в их взаимоотношениях не было ущербности. Дочь Зинаиды Николаевны говорила по этому поводу:

– Вы думаете ей всегда было легко соответствовать Мейерхольду своим внешним видом?

И так отвечала на свой вопрос:

– Когда Мейерхольд надевал фрак, можно было упасть навзничь: эта одежда выносила наружу всю его артистичность.

Райх играла исключительную роль в жизни Всеволода Эмильевича. Мастер с нескрываемым чувством преклонения относился к супруге – ценил как актрису, почитал как женщину. Характерна в этом плане одна сцена. Как-то Зинаида Николаевна, дурачась, показала, как бы она сыграла старика Луку из пьесы «Медведь». Она шамкала и переваливалась на полусогнутых трясущихся ногах. Мейерхольд не выдержал и закричал:

– Перестань сейчас же, мне страшно, я не могу видеть, во что может превратить себя красивая женщина.

В доме Райх была полной хозяйкой. Всеволод Эмильевич с удовольствием подчинялся ей и всячески ублажал. Вот характерный пример их дачной жизни. С помощью лома Мейерхольд пытается передвинуть тяжёлый буфет.

«Мать, – вспоминает Татьяна Сергеевна, – вдевая нитку в иголку, говорит:

– Севочка, не надо.

Удар, ещё удар. Мать всё так же спокойно просит:

– Севочка, прошу тебя, не надо портить пол.

Но Мейерхольд вошёл в раж. Бах, бах! Мать слегка повышает голос:

– Всеволод, я тебя очень прошу.

Ещё удар, ещё.

– Всеволод, прекрати немедленно!

Бах, бах! И вот тут мать срывается с места и бежит к нему, сжав кулаки:

– Мейерхольд! Я буду гневаться!

И тогда он, усмехаясь, неохотно отходит от буфета».

Как и многие женщины, Райх питала слабость к нарядам. Татьяна Сергеевна писала: «Вкус и творческий глаз Зинаиды Николаевны проявлялись в её умении одеваться, превращая себя иной раз с головы до ног в некий шедевр». Райх была красива: прелестные, как вишни, глаза и веки, как два лепестка, необыкновенная матовая кожа и абсолютная женственность, пышные круглые бёдра, смущавшие своей сексуальностью. Многие современники Зинаиды Николаевны вспоминали о ней восторженно.

– О-о! Какая это была женщина! – восклицал один из них. – Когда она появлялась там, где находились мужчины, в комнате немедленно возникало электрическое поле!

Райх любила пококетничать и жаждала внимания окружающих. Нравилась она не только мужчинам. Супруга драматурга Всеволода Вишневского признавалась:

– Я любила Зинаиду Николаевну. Мне нравилась её внешность. Мне нравилась она как актриса, как человек.

При всей своей занятости в театре и рассеянном образе жизни Райх умела держать дом, и Всеволод Эмильевич ценил это. Имела талант принимать гостей. В воспоминаниях о В.В. Маяковском есть эпизод, как Зинаида Николаевна разливала чай, каждому гостю подавала его с особой улыбкой и особым выражением лица. Сосед поэта по столу обратил на это его внимание. В ответ Владимир Владимирович тихо сказал: «Актриса».

О посетителях квартиры Мейерхольда Татьяна Сергеевна говорила:

– Кто угодно мог зайти, благо театр[25] находился в двух шагах. – Но затем уточняла: – К нему[26] всегда являлся определённый «контингент» – художники, композиторы, авторы. Мать чаще всего не присоединялась к ним, у неё была масса других забот.

Не только забот, но и интересов. Впрочем, они тоже чаще всего были связаны с театром:

– Вот на Брюсовский принесли красный бархат великолепного оттенка. Все бросаются смотреть, все знают, что для платья первого акта никак не удавалось раздобыть материю. Мать прямо бросается на тёмное бархатное полупальто с серебристым узором – его Маргарет наденет, чтобы незаметно покинуть А… (Т.С. Есенина)

Всеволод Эмильевич не только сделал Райх актрисой, но и приобщил её к своей работе. Вот одно из свидетельств этого. «Простите, что пишу я, – сообщала Зинаида Николаевна Всеволоду Вишневскому. – У меня идея представлять Мейерхольду рабоче-творческую атмосферу, а потому снимаю с него в пору горячей работы обязанность писать письма, даже когда это необходимо. Будьте совсем спокойны и уверены. Я хотела бы даже, чтобы Вы были не только уверены и спокойны, но и влюблены в ту работу, что ведёт Мастер над пьесой. Он увлечён, идёт по пути изобретательства, страшно много интересного, и здесь взаимная любовь автора и Мастера давала бы большое оплодотворение работе».

Случалось Зинаиде Николаевне подменять супруга и в более важных делах. По воспоминаниям Л.Д. Снежницкого, он репетировал с ней в квартире Всеволода Эмильевича все сцены Армана Дюваля в «Даме с камелиями».

– По замыслу Мейерхольда Арман – провинциальный поэт, – рассказывала Райх. – Он проще, искреннее в чувствах, чем молодые люди XIX века, описанные во французской литературе. Арман воспитан на философии Руссо и Вольтера. Его увлечение Маргарет носит характер любви для неё, а не для себя.

Зинаида Николаевна старательно передавала партнёру по сцене опыт работы с Мастером. «Проходя» с Львом Дмитриевичем сцену первого объяснения в любви, она говорила:

– Знаете, когда мы репетировали это место с Царёвым, Мейерхольд рассыпал перед ним коробку спичек на ковёр и просил поднять одну из них. Всеволод Эмильевич предложил Михаилу Ивановичу говорить слова роли, ломая спичку на мелкие кусочки. Попробуйте, может, это поможет и вам.

– Не надеясь на хороший результат, – рассказывал Снежницкий, – я поднял одну из спичек и начал говорить текст роли, ломая спичку на крошечные кусочки. И вдруг я почувствовал себя свободно. Скованность исчезла. Ломая спичку, я сосредоточился на этом занятии. Голос звучал негромко, но взволнованно. Наша работа была прервана приходом Мейерхольда. Зинаида Николаевна рассказала ему об удачной репетиции и просила посмотреть пройденную сцену.

Между супругами было полное взаимопонимание. Всеволод Эмильевич боготворил жену, а Райх была признательна мужу за то, что вытянул её из нужды и сделал фигурой заметной и значимой в обществе. Насколько Мастер ценил свою дражайшую половину, демонстрирует «спектакль», однажды устроенный им для Зиночки.

В ГОСТИМе обсуждался сценарий Ю.П. Германа по роману «Вступление» и был забракован. Рано утром следующего дня автора разбудил телефонный звонок. Вот что рассказывал он о последовавшей «беседе» с Мастером:

«– Ну? – осведомился Мейерхольд.

“Сейчас скажет, что меня будут судить, – вяло подумал я. – Вообще, есть за что!”

– Худо тебе?

– Плоховато!

– Гвардейские офицеры в старой армии в твоём положении застреливались, – со смешком произнёс Мейерхольд. – Ты читал об этом?

Тут я разозлился. Он не давил сейчас меня своим присутствием – этот человек. Я не видел его и не боялся. Пусть швырнёт трубку, а я с первым же поездом уеду в Ленинград. И вообще всё было кончено, кончено навсегда. Я заявил, что сценарий дрянь, что вся затея – халтура, что нынешний просмотр – логическое завершение нелепого замысла. Потом я выдохся и замолчал. С меня лил пот.

– А ещё что?

– Ничего, – буркнул я. – Посплю и уеду.

И тут Мейерхольд сыграл спектакль. Но боже, как это было грандиозно, этот удивительный театр для троих в седьмом часу утра. Третьей была Зинаида Николаевна Райх. Держа трубку у рта, так, чтобы я всё слышал, он сказал Райх с непередаваемой интонацией отчаяния:

– Понимаешь, ему, оказывается, не понравился сценарий с самого начала. Но он не решился мне об этом сказать.

Наступила пауза. И вновь я услышал голос Мейерхольда.

– Произошло трагическое насилие над его творческой индивидуальностью. Ты только вникни в эту бездну, Зина, пойми эту трусость заячьей молодости, это отсутствие собственного мнения, это…

– Не так! – заорал я.

Но он не слышал. Он говорил:

– А теперь мы пропали. Мы не получим пьесу о том, что так нас с тобой радовало в его книге, зритель не увидит этих немецких безработных инженеров, не увидит смерть Нунбаха, не увидит…

Спектакль продолжался долго. К концу его я почувствовал себя виноватым во всём.

– Выспись! – сказал Мейерхольд. – Завтра начнём всё с самого начала.

Сердце моё билось. Мы с тобой! Я с самим Мейерхольдом!»

Райх безоговорочно поддерживала Всеволода Эмильевича в борьбе за своё право на самобытность, за новые пути в развитии любимого детища – ГОСТИМа. Зинаида Николаевна решилась, казалось бы, на невозможное – написала отчаянное и дерзкое письмо Сталину: «Я с Вами всё время спорю в своей голове. Всё время доказываю Вашу неправоту в искусстве. Я в нём живу больше 20 лет; Толстой (простите, что, почти как Хлестаков, я говорю – “и я”) писал статью об искусстве 15 лет; Вы были заняты не тем (искусство – надстройка) и правы по тому закону, который Вы себе поставили…»

…Интересная и насыщенная «другая жизнь» Зинаиды Николаевны Райх была прервана закрытием Государственного театра имени Мейерхольда и арестом его основателя и руководителя. А затем кому-то потребовалось лишить её жизни (вопрос тёмный и нерешённый до сего дня). Словом, сознательная жизнь красивой и неординарной женщины началась с драмы (С. Есенин) и закончилась трагедией, что в общемто было характерно для второй половины 1930-х годов: нет человека – и проблемы нет для властей предержащих.

– Молодой поэт. Недавно принят в Союз, – ответила я. – Мой молочный брат.

– Молочный? Обычно девицы в ответ на непрошеное любопытство называют приятеля “двоюродным”. А у вас молочный!

Завязался разговор.

– Почему, когда входите, не здороваетесь первая?

– Но ведь и сами вы ни разу мне не поклонились.

– Я мужчина, мне и не положено. Разве ваша бабушка вам не объясняла, что первой должна поклониться женщина, а мужчине нельзя – чтобы не смутить даму, если ей нежелательно признать знакомство на людях.

Я рассмеялась.

– Боюсь, хорошему тону меня учили не бабушка и не мама, а старший брат. Тут на первом месте было: не трусь! не ябедничай!»

Поначалу они встречались только в кафе. Как-то Вольпин спросила:

– Почему пригорюнились?

– Любимая меня бросила. И увела с собой ребёнка.

Это – о жене и дочери, сын ещё не родился.

После 3 февраля 1920 года заявил, что у него трое детей (Юрий, Татьяна, Константин). Через некоторое время снизил эту цифру до двух.

– Да вы же сами сказали мне, что трое! – напомнила Надя.

– Сказал? Я? – удивился Сергей Александрович. – Не мог я вам этого сказать! Двое!

В это время Вольпин снимала комнату во Всеволожском переулке (между Пречистенкой и Остоженкой), и Есенин провожал её. Как-то спросил:

– Почему все так ненавидят меня?

«У меня захолонуло в груди, – вспоминала Надя.

– Кто все?

– Да хоть эти молодые поэты, что вертятся вокруг вас.

– Поэты? Что вы! Все они очень вас любят. Даже влюблены, как в какую-нибудь певицу. Мне на днях один, сама удивляюсь, говорил: “Когда нет в Союзе[29] Есенина, всё точно бы угасает, и скучно становится… Он пришёл, сел молча, вроде бы грустный. А всё вокруг сразу озарилось!”

Я не придумала своё утешение. Однако как жадно Есенин ловит мои слова! И хочет, и боится им поверить».

В начале сближения с Вольпин Сергей Александрович развлекал её байками типа рассказа о великой княжне Анастасии, с которой он встречался на чёрной лестнице дворца в Царском Селе. Они целовались и одной ложкой ели сметану из принесённого царевной кувшина. Надя гадала:

– Выдумка?

После некоторого размышления решила:

– Если и выдумка, то в сознании поэта она превратилась в действительность. В правду мечты. И мечте не помешало, что в то время Анастасии Романовой могло быть от силы пятнадцать лет. И не замутила эту идиллию память о дальнейшей судьбе Романовых.

Надя задавала вопросы, по которым Есенин понял, что эта девочка много знает и относится к жизни серьёзно. Поэтому старался не ударить лицом в грязь, особенно в области литературы. Часто рассказывал о своих коллегах.

– Клюев… Вы, небось, думаете: мужичок из деревенской глуши. А он тонкая штучка. Так просто его не ухватишь. Хотите знать, что он такое? Он – Оскар Уайльд в лаптях.

«Уайльд в лаптях! По тону не ясно, сказано это в похвалу или в осуждение, – вспоминала этот разговор Вольпин. – Скорей второе. Но ещё и с вызовом самозащиты: вы, может, и обо мне судите как о каком-то лапотнике: туда же суётся… с суконным рылом в калашный ряд поэзии! А вы раскуситека нас, что мы в себе несём!

Позже, в беседе со мной, Есенин стал мне рассказывать о древней русской литературе – великой литературе, которую “ваши университетские и не ведают – только с краешку копнули. Она перевесит всю прочную мировую словесность. Её по монастырским подвалам надо выискивать. По раскольничьим скитам. И есть у неё свои учёные знатоки, свои следопыты. Ей всю жизнь отдай – как надо, не узнаешь”.

Есенин говорил взахлёб, всё больше разгораясь. И в заключение добавил:

– Вот в этом знании Клюев – академик!»

У Есенина было трепетное отношение к А.С. Пушкину. Он любил посидеть у его памятника. Делал это и провожая Вольпин домой. Об одной из таких прогулок Надя писала:

«Хозяин стоит чугунный, в крылатке, шляпа за спиной. Стоит он ещё лицом к Страстному монастырю. А мы, его гости, сидим рядом на скамье. Втроём: я в середине, слева Есенин, справа Мариенгоф. Перед лицом хозяина Анатолий отбросил свою напускную надменность. Лето, губительно жаркое, лето двадцатого года в разгаре.

Ансамбли Пушкинской площади

– Ну, как, теперь вы его раскусили? Поняли, что такое Сергей Есенин?

Отвечаю:

– Этого никогда до конца ни вы не поймёте, Анатолий Борисович, ни я. Он много нас сложнее. Мы с вами против него как бы только двумеры. А Сергей… Думаете, он старше вас на два года, меня на четыре с лишком? Нет, он старше нас на много веков!

– Как это?

– Нашей с вами почве – культурной почве – от силы полтораста лет, наши корни – в девятнадцатом веке. А его вскормила Русь, и древняя и новая. Мы с вами россияне, он – русский.

Сергей слушал молча, потом встал:

– Ну, а ты, Толя? Ты-то её раскусил? – и, простившись с другом и с хозяином, зашагал вниз по Тверскому бульвару, провожая меня».

Бульвар был постоянным местом их прогулок.

«Тёплой майской ночью мы идём вдвоём Тверским бульваром. Я рассказываю:

– Встретила сегодня земляка. Он меня на смех поднял: живёшь-де в Москве, а ни разу Ленина не видела. Я здесь вторую неделю, а сумел увидеть. Что же, Ленин им – экспонат музейный?

Есенин резко остановился, вгляделся мне в лицо. И веско сказал:

– Ленина нет. Он распластал себя в революции. Его самого как бы и нет!

Помолчал, подумал и повторил:

– Ленина нет! Другое дело Троцкий. Троцкий проносит себя сквозь историю, как личность!

– “Распластал себя в революции” и “проносит себя как личность!” Что же, по-вашему, выше? Неужели второе?

– Всё-таки первое для поэта – быть личностью. Без своего лица человека в искусстве нет».

Есенин ответил без тени сомнения, и Наденька ужаснулась, подумав про себя: «Вот оно как! Политика, революция, сама жизнь – отступи перед законами поэзии!»

Да, поэзия была то единственное, чем жил великий поэт. Всё остальное оставалось для него побочным и материалом для творчества. Поэтому ни увлечений, ни глубоких привязанностей у него не было – вспыхнул ярким пламенем и через мгновение погас.

Наиболее частыми местами встреч Есенина и Нади были кафе «Стойло Пегаса» и книжная лавка имажинистов на Большой Никитской улице. Сергей Александрович предпочитал последнюю: после закрытия лавки они оставались вдвоём, свободными от любопытных взоров. Там они имели возможность вволю наговориться и… рассмотреть друг друга. Надя записывала свои наблюдения:

«Не могу не отметить редкое свойство лица Есенина. Чем короче расстояние, с которого на него глядишь, тем оно кажется красивей – даже мне, в те годы необычайно зоркой. Удивительно это лицо хорошеет, когда смотришь почти вплотную.

А глаза? Есенин хочет видеть их синими, “как васильки во ржи”. Но они походят у него скорей на незабудки, на голубую бирюзу. Только это очень чистая голубизна, без обычной сероватости. А главное в другом: радужная оболочка заполняет глазное яблоко, едва оставляя место белку. Сидишь где-нибудь в середине зала, и кажется тебе, что поэт брызжет в слушателей синью – разведённым ультрамарином. Когда Есенин сердится или в сильном душевном напряжении, голубизна его глаз, казалось мне, сгущается и впрямь до синевы. Здесь происходило то же, что с волосами: довольно тёмные, они представлялись светлей из-за яркости золотого отлива. Глаза же запоминались синее из-за чистоты их голубого тона».

«Мы в лавке вдвоём – незадолго до отъезда Есенина в Среднюю Азию. Перед закрытием он тепло прощается со мною.

– Какие тоненькие губы! Такое чувство, точно целуешь ребёнка.

А какие губы у самого Есенина? Когда читает с эстрады, раскрытый рот его становится огромным: мощный репродуктор звука. А когда сидит молча, губы его вовсе не кажутся большими. Бледные, довольно мясистые. Я разглядела: линия их склада расположилась не на одной плоскости. Её рисунок даёт фигуру сильно изогнутого лука, стянутого укороченной тетивой. И этот вроде бы аккуратный, соразмерный с другими чертами рот, когда поэт его раскроет, превратится в тот мощный резервуар голоса».

…11 июня Есенин был с Надей на выступлении Бориса Пастернака в клубе Союза поэтов. Борис Леонидович читал поэму «Сестра моя – жизнь». Слушатели откровенно зевали, да и было их мало – полупустой зал. Сергей Александрович не выдержал: вышел и стал подавать Вольпин знаки, чтобы она сделала то же. Она подчинилась, но стала жаловаться на людей – по пальцам перечесть.

– Сам виноват, надо владеть слушателями, – отрезал любимый.

Отношения с Есениным крепли с каждым днём. Поэт отдал Наде на хранение часть своего архива, считал её уже своей. Но Вольпин ещё крепилась, держала оборону.

«Мы в моей комнате, в Хлебном. Смирно, после отбитой атаки, сидим рядышком на тахте. Есенин большим платком отирает лоб. Затем достаёт из кармана распечатанное письмо:

– Вот. От жены. Из Кисловодска. Она там с ребёнком. А пишет, как всегда: чтобы немедленно выслал денег.

– Пошлёте?»

Обещал послать, только после того, как… Зина прекратит своё «немедленно». То есть помогать бывшей жене не рвался (официально Есенин развёлся с Райх только в мае 1922 года).

…Есенин не любил долгих романов, но отношения с Вольпин у него затянулись, поэтому у них было время присмотреться друг к другу. Как-то одна из знакомых (бывшая княжна К. Кугушева) спросила:

– Ну вот, Надя, ты теперь сдружилась с Есениным, какой он вблизи?

– Знаешь, он очень умён.

Кугушева возмутилась:

– «Умён!» Есенин – сама поэзия, само чувство, а ты о его уме. «Умён!» Точно о каком-нибудь способном юристе… Как можно!

– И можно, и нужно! Вернее было бы сказать о нём «мудрый». Но ведь ты спросила, что нового я в нём разглядела. Так вот: у него большой, обширный ум. И очень самостоятельный.

Не одной Кугушевой, многим думалось, что в Сергее Есенине стихия поэзии должна захлестнуть то, что обычно зовётся умом. Но он не был бы поэтом, если бы его стихи не были просветлены трепетной мыслью. Не дышали бы мыслью.

Ершистость и самостоятельность девушки располагали Есенина к ней и вызывали на открытость. Как-то Сергей Александрович поведал ей сокровенное – об истоках своей неприязни к матери. В пятнадцать лет заболел тифом, бредил. Как-то очнулся и видит: мать достала толстенный кусок холста, пристроилась к окну и кроит.

– Сидит, слёзы ручьём… А сама живёхонько пальцами снуёт! Шьёт мне саван!

Помолчав, добавил:

– Смерти моей ждала! Десять лет прошло, а у меня и сейчас, как вспомню, сердце зайдётся обидой, кажется, ввек ей этого не забуду! До конца не прощу.

– Но это ведь так понятно! – пробовала возразить Надя. – Чисто крестьянская психология: горе горем, а дело надо делать вовремя: помрёт сын – не до шитья будет, саван должен лежать наготове. Она крестьянка, а не кисейная барышня, не дамочка – ах да ох! Вот и шьёт, а слёзы ручьём.

Есенин смотрел на Наденьку с изумлением: рассуждения её вроде бы одобрил, но сердцем не принял. «С тех пор, – говорила Вольпин, – он никогда не заговаривал со мной о той давней своей обиде, им до конца не прощённой! Но я помнила долго, всегда помнила. И спрашивала себя: почему он упорно сам в себе нагнетает это чувство – обиду на мать?»

Надя была молода, но уже выработала собственные взгляды на жизнь. Как-то И.В. Грузинов, друг Сергея Александровича, опекавший Вольпин, встретив её в кафе поэтов, спросил в лоб:

– Надя, я вижу, вы полюбили Есенина? Забудьте, вернее, вырвите из души. Ведь ничего не выйдет.

– Но ведь уже всё вышло, – усмехнулась Надежда.

Грузинов с ужасом смотрел на неё.

– А Сергей уверяет, что…

– …что я не сдаюсь? Так и есть, всё верно. Не хочу «полного сближения». Понимаете… Я себя безлюбой уродкой считала, а тут вот полюбила. На жизнь и смерть!

И двадцатилетняя девушка высказала кредо на своё чувство к поэту:

– Я не так воюю за встречную любовь, как берегу в себе неугасимый огонь.

…Июнь 1920 года. Как-то Есенин и Надя загулялись и поздно спохватились, что надо бы поужинать. Зашли в кафе «Домино». Официантка виновато сказала, что ничего мясного уже нет, и вообще нет ничего – только жареная картошка, да и та на подсолнечном масле.

– А я люблю картошку на подсолнечном масле! – заявил Сергей Александрович.

Заняли столик. В среднем ряду, ближе к кухне, сидел В. Маяковский и курил. Есенин спохватился, что у него кончились папиросы. Растерянно оглядываясь, кивнул на Маяковского:

– Одолжусь у него.

Пошёл. Веско, даже величественно, Маяковский говорит:

– Пожалуйста! – и открывает портсигар.

– А впрочем, – добавляет он, – не дам я вам папиросу.

На лице Есенина недоумение и детская обида («Да, именно детская!» – вспоминала Вольпин), и он говорит Наде:

– Этого я ему никогда не забуду.

И не забыл. Отношения между поэтами так никогда не наладились, хотя попытки к этому были.

Вскоре встречи с Есениным были прерваны его поездкой в Харьков и увлечением Женей Лившиц. После Харькова были Константиново и турне на Кавказ, которое Надя называла сборами в Персию. Уезжая, Сергей распорядился:

– Жди!

Этот наказ-приказ возмутил Вольпин:

– Я в мыслях осудила Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжать мучительство.

Осенью встречи возобновились. На книжке «Трерядница», подаренной девушке, поэт написал: «Надежде Вольпин, с надеждой. Сергей Есенин». Она решила, что Сергей Александрович думает о её творческих успехах, но скоро поняла, что ошиблась, и описала эпизод у топящейся печки в лавке поэтов:

«Бурная атака. С ума он сошёл, прямо перед незавешенной витриной. Хрупкая с виду, я куда сильнее, чем кажусь. Натиск отбит. Есенин смотрит пристыженным и грустным. И вдруг заговорил – в первый раз при мне – о неодолимой, безысходной тоске.

– Полюбить бы по-настоящему! Или тифом, что ли, заболеть!

“Полюбить бы” – это, понимаю, мне в укор. А про тиф… Врачи тогда говорили, будто сыпной тиф несёт обновление не только тканям тела, но и строю души».

В любви к Вольпин поэт не объяснялся. Она на это и не надеялась. Но, как бы оправдываясь перед девушкой, однажды обронил:

– Я с холодком.

Помолчав, добавил:

– Не скрою, было, было. В прошлом. Сильно любил. Но с тех пор уже никогда. И больше полюбить не смогу.

Конечно, Надя знала стихотворение «Зелёная причёска» с посвящением константиновской помещице и выпалила:

– Кашину! Её?

– Ну что вы! Нет! – небрежно бросил Есенин.

«Слишком небрежно», – отметила Вольпин про себя и назвала Зинаиду Райх.

Сергей Александрович решительно отвёл и это предположение. Но по тому, как он это сделал, Надя поняла, что попала в самую точку. В воспоминаниях она писала, что за все годы близости с Есениным она ни разу не усомнилась: он так и не изжил мучительную любовь ко второй жене.

Осенью в Москве появилась харьковчанка Женя Лившиц, затем в поле зрения поэта попала сотрудница ВЧК Галина Бениславская. Но пока он держался Вольпин.

«Мы в моей комнате в Хлебном, – записывала Надя, – смирно, после отбитой атаки, сидели рядышком на тахте.

– Говори, говори, – просит он. – Мне радостно слушать, когда тебя вот так прорвёт».

Надя говорила о самом поэте, и вдруг в его глазах увидела слёзы.

«– Что, сердитесь на меня? – спрашивает она. – Больше никогда и не заглянете?

– Нет, почему же. Может быть, так и лучше…

И, помолчав, добавляет:

– В неутолённости тоже есть счастье».

Но вот в один из осенних дней (26.02.21) она записала о своём опрометчивом визите в Богословский переулок:

«Есенин смущённо произносит:

– Девушка.

И сразу на одном дыхании:

– Как же вы стихи писали?

Если первый возглас я приняла с недоверием (да неужто и впрямь весь год моего отчаянного сопротивления он считал меня опытной женщиной?), то вопрос о стихах показался мне столь же искренним, сколь неожиданным и… смешным.

И ещё сказал мне Есенин в тот вечер своей запоздалой победы:

– Только каждый сам за себя отвечает!

– Точно я позволю другому отвечать за меня! – был мой невесёлый ответ. При этом, однако, подумалось: “Выходит, всё же признаёшь в душе свою ответственность – и прячешься от неё?”

Но этого я ждала наперёд».

Надя была женщиной умной и мечтой о прочном союзе с Есениным не обольщалась, но вот чего она от него не ожидала, так это ревности. Как-то с удивлением записала: «Никогда мне не лжёшь? – спрашивает Есенин. – Нет, лжёшь! Говоришь, что я тебе дороже всего на свете, что любишь меня больше жизни. Нет, больше всего на свете ты любишь свои стихи! Ведь ты для меня не откажешься от поэзии?»

Надя не стала уверять ревнивца в противном, ответила, как отрезала:

– Люблю тебя больше всего на свете, больше жизни и даже больше своих стихов. Но стихи люблю больше, чем счастье с тобой. Вот так!

Есенин вздохнул:

– Что ж, это, пожалуй, правда…

Признание Вольпин в том, что стихи для неё важнее и выше, чем возможное счастье с поэтом, столь непостоянным в своих чувствах, свидетельствует о её уме, целеустремлённости и воле. Она любила Есенина, но не бегала за ним, не поступалась своим достоинством. Стихи – это её кровное и навсегда! А увлечение поэта – эфемерно и временно. Надя называла его безлюбым нарциссом и хотела от Есенина только одного – ребёнка.

Вольпин оказалась единственной из любивших Сергея Александровича, чью волю он не смог подчинить себе. Надя не прощала ему ни некорректных выпадов, ни пошлостей, ни хамства. Была язвительна с ним. Поэтому у них размолвки чередовались с временным отчуждением друг от друга. Но Есенин ценил верность Нади и постоянно возвращался к ней. А она, потеряв девственность, уже не избегала встреч с поэтом в Богословском переулке – с ним было интересно.

Милые бранятся. Говорили обо всём на свете. Как-то Вольпин спросила:

– Боитесь старости?

– Старости? Да нет… Я до старости не дотяну. Мне прожить бы ещё десять лет[30]. Больше не хочу.

«В груди у меня похолодело. Вот он, канатоходец! Однако заставляю себя даже улыбнуться. С напускной лёгкостью роняю:

– А через год? Захотите жить ещё десять лет?

Сергей Александрович рассмеялся».

А вот запись Вольпин на литературную тему:

«– Посмотрите, – говорит Есенин. – С письмом пришло. От Хлебникова.

Стихи. От руки, но очень чётко. Велимир Хлебников. О Стеньке Разине. Читаю.

– Ничего не замечаете? А вы попробуйте прочесть строку справа налево. Каждую!

– Ого! То же самое получается!

– Печатать не стану. Деньги пошлю – он там с голоду подыхает, а печатать не стану. Это уже не поэзия, а фокус.

Я завелась в яром споре. В поэзии всё фокус. И рифма фокус. И размер фокус. Доводы мои так и сыплются. Но доводы Есенина и вовсе просты.

– Велимир вправе ловчить, как хочет, а я вправе поместить в сборник или выкинуть.

– А вот и не вправе, – гну я своё. – Поэт, большой поэт, да ещё голодный, честь вам оказал, предложил напечатать свои стихи рядом не только с Есениным, а хозяева не принимают эту честь: нам-де фокусы не нужны! Да разве хуже стали стихи оттого, что можно их и навыворот прочесть?

– Я ему не мешаю, может выкручивать, играть словами… По мне это не поэзия. Ей тут тесно. Нечем дышать. Не обязан я печатать!

– А вот обязаны!

– Да почему?

– Потому, что он Велимир. Он – Председатель Земного Шара! За свои стихи он отвечает сам.

Меня понесло. Я как с цепи сорвалась.

– Деньги голодному пошлём. В подачку! Как собаке кость. А стихи не принимаем! Так, так его оскорбить!

Я уже не говорю, в крик кричу. Мы оба давно стоим. Друг против друга. Есенин иссера-бледен. А я с яростью ему в лицо:

– Хозяин издательства, хозяин лавки книжной, хозяин кафе, вообразил себя хозяином л-л-литературы!

– Однако, хорошенького вы обо мне мнения.

Это с крутым спокойствием бешенства. Я уже в пальто. Уже остывая, сознательно бросаю через плечо последнюю рассчитанную к добру обиду:

– Знаю, и с деньгами не поторопитесь!»

Долго обижаться на любимого Вольпин не могла и через несколько дней после ссоры пришла в «Стойло Пегаса». Села за столик подальше от «ложи имажинистов». Есенин, конечно, увидал её, но не подошёл, а прислал через официантку квитанцию на деньги, высланные В. Хлебникову. Это был шаг к примирению.

Как это ни странно, именно разговоры на литературные темы служили яблоком раздора в отношениях поэта с Надеждой. Её заносчивость и упрямство в отстаивании своей точки зрения и раздражали, и привлекали его. Поэтому на примирение он всегда шёл первый. А конфликты в их отношениях не были радостью.

«В ту ночь, возвращаясь домой одна, я всё думала о нашей ссоре и говорила в укор себе самой: я осудила сейчас Есенина, исходя из заветов человеколюбия, а он… он отстаивает заветы поэзии, как он их понимает. И в этом его правота».

«Богословский переулок. Поздняя осень двадцать первого года. Мы с Сергеем вдвоём в их длинной комнате. Сидим рядышком на узком диванчике. В печурке уютно потрескивают дрова. Сергей только что побранил меня: что я-де знаю – он всегда мне рад, могла бы приходить к нему почаще! А я, как назло, завожу обидный для него разговор:

– Мы часто слышим: “Тютчев и Фет!” А ведь Фету до Тютчева расти – не дорасти!

На лице Есенина досада. Брови сдвинулись чуть не в одну черту. Губы плотно сжаты. Ответ прозвучал не сразу.

– Кто любит поэзию, не может не любить Фета…

– Да, – отвечаю. – Я и Фета люблю. Но Тютчев… Тютчев – гигант поэзии! Я часами могла бы читать из него наизусть. А у Фета люблю и помню вовсе не то, что ценят другие. Люблю его поздние стихи.

Добавлю для читателя: имени Тютчева я от Есенина ни разу не слышала».

Надя любила подзадорить Сергея Александровича, подразнить его неудобными вопросами. Вот один из них:

«Снова мы вдвоём в большой комнате на Богословском. Не помню сейчас, чем был подсказан мой вопрос:

– А сами вы считаете себя гением?

Сергей обдумывает ответ. Я мысленно делаю вывод: раз не спешит отрицать, значит, считает! И услышала:

– Вы что же, меня вовсе за круглого дурака почитаете? “Гений ли” – ведь это только время может показать!

Но выходит всё же согласно моим невысказанным словам: примеривается к мысли о своей гениальности».

Уже примерился! Буквально через пару недель после этого разговора с Надей Есенин, по свидетельству А. Мариенгофа, без тени сомнения заявил американской танцовщице Айседоре Дункан:

– Я гений! Есенин гений… гений!.. Я… Есенин – гений.

Поэт был предельно амбициозен. Вопрос о своей гениальности (пока как возможности) он впервые поставил в письмах 1912–1913 годов к другу юности Грише Панфилову. И, как видим, положительно ответил на него через десять лет.

…И последняя запись Вольпин о её визитах в Богословский переулок.

«Врачи, по словам Есенина, любят его припугнуть: что только ему не грозит, если не бросит пить! Сегодня новое: грозит слепота!

Он это объясняет мне у себя, в Богословском, с глазу на глаз. Говорю:

– Я, конечно же, тебя не брошу тогда, если ты меня сам не отстранишь – и мои глаза станут твоими глазами… Но только…

– Только – что?

– Для меня это будет запоздалым счастьем, а я не желаю строить своё счастье на твоей беде.

Нет, разговор этот нечто вроде внутреннего монолога в фильме. На деле я стараюсь успокоить Сергея. Врачи преувеличивают опасность, не так страшен чёрт, как его малюют. И всё в ваших руках: бросите пить – сохраните и глаза, и печень, и рассудок. И не время ли вам нацепить очки? Что, неохота – красоту попортит? Вы, Серёженька, изрядная кокетка.

Удалось-таки рассмешить и оторвать от непрошеных мыслей о подстерегающей слепоте. Я ещё добавила:

– Если впрямь потеряете зрение, как поэт Козлов, десяток женщин передерутся за честь и право заменять вам глаза! И вы остановите выбор, верно, на Жене Лившиц, меня отстраните, мол, ну её – поэтесса!

А он уже и думать забыл о врачах с их антиалкогольными хлопотами. Заводит речь о поэзии. Между прочим, ему и себе в успокоение, я подчёркивала, что не такой уж он пропойца, пьёт не водку, вино – и по три-четыре дня на неделе совсем бывает трезв – тогда и работает! Это не в утешение говорилось – так оно и было. Весь двадцатый и двадцать первый год Сергей Есенин пил умеренно, куда меньше, чем очень многие его друзья-приятели. Возможно, это была самая трезвая полоса в его жизни, считая со времени создания “Ордена имажинистов”».

Легкомыслен был великий поэт. Молодая женщина (вчерашняя девочка) печётся о его зрении и судьбе, готова на жертву ради любимого человека, а он уже поостыл по отношению к ней. Почти весь 1921 год прошёл у Есенина под знаком увлечения Галиной Бениславской; прервала его бурная страсть к заморскому диву – танцовщице Айседоре Дункан.

В день 26-летия поэта Бениславская и Вольпин отошли для Сергея Александровича на второй план. Но они не смирились с этим и решили ждать. Надя не сомневалась в том, что поэт быстро «перегорит», что чувство, так внезапно полыхнувшее в нём, быстротечно. «В страстную искреннюю любовь Изадоры, – писала Вольпин, – я поверила безоглядно. А в чувство к ней Есенина? Сильное сексуальное влечение? Да, возможно. Но любовью его не назовёшь. К тому же мне, как и многим, оно казалось далеко не бескорыстным».

Последняя встреча Есенина с Надей состоялась в первых числах мая 1923 года. Проходила она на крыше (!) одного из московских домов. Любовались на город. Вдруг Вольпин сказала, показывая вниз:

– Если вас это повеселит, могу спрыгнуть.

Есенин отвёл её от края и спросил:

– Будешь меня ждать? – И сам же ответил на свой вопрос: – Знаю, будешь.

После ошеломительного успеха сразу у пяти женщин (Эйгес, Вольпин, Лившиц, Бениславская, Дункан) поэт уверовал в свою мужскую силу и внешнюю неотразимость. И Надя действительно ждала. Вскоре после возвращения Сергея Александровича из-за границы постаралась встретиться с ним.

Где-то в двадцатых числах августа имажинисты отмечали в своём кафе возвращение Есенина из-за границы. Дункан на этой вечеринке уже не было, вместо неё Сергей Александрович пригласил Н. Вольпин. Увидев её, А. Мариенгоф с намёком бросил:

– А вы располнели.

– Вот и хорошо: мне мягче будет, – усмехнулся Есенин и по-хозяйски обнял Надю за талию.

Застолье тем временем разворачивалось. Заговорили о поэзии.

– Кто не любит стихи, – заявил Есенин, – вовсе чужд им, тот для меня не человек. Попросту не существует!

Его попросили почитать стихи. Он охотно согласился. Одно из стихотворений оказалось посвящённым Миклашевской. Кто-то обронил:

– Говорят, на редкость хороша?

– Давненько говорят. Надолго ли хватит разговору? – последовало в ответ.

Есенин с усмешкой отозвался:

– Хватит… года на четыре.

Укол (если не хамство) в свой адрес Надя стерпела, но здесь не выдержала и вступилась за отсутствующую соперницу:

– Что на весь пяток не раскошелитесь?

Тут прозвучал чей-то совет Есенину:

– Не упустите, Сергей Александрович, если женщина видная, она всегда капризна. А уж эта очень, говорят, интересная.

Есенин поморщился и бросил:

– Только не в спальне!

На это кто-то из сидевших за столом перевёл разговор на Вольпин:

– На что они вам, записные красавицы? Ведь вот рядом с вами девушка – уж куда милей! Прямо персик!

Есенин отозвался и на эту реплику. В голосе его прозвучали нежность и сожаление:

– Этот персик я раздавил!

Надя отпарировала:

– Раздавить персик недолго, а вы зубами косточку разгрызите!

– И всегда-то она так – ершистая! – заметил Сергей Александрович и, крепко обняв Надю, разоткровенничался, видимо, не ощущая цинизма своих слов: – Вот лишил девушку невинности и не могу изжить нежность к ней, – помолчал и добавил: – Она очень хорошо защищается!

Есенину не было свойственно постоянство в отношениях с женщинами. Уже через несколько дней после памятного вечера он заявил Наде:

– Вам нужно, чтобы я вас через всю жизнь пронёс – как Лауру[31].

При всей остроте ума Надя не нашлась что ответить, а в дневнике записала: «Боже ты мой, как Лауру! Я, кажется, согласилась бы на самое короткое, но полное счастье – без всякого нарочитого мучительства. И с обиды, что ли, не спешу ухватиться за этот его своеобразный подступ к примирению в нашей изрядно затянувшейся размолвке».

Это был не подступ, а отступление на заранее обеспеченную позицию – 3 октября Есенин отмечал свой день рождения уже с Августой Миклашевской. Но Надя спокойно восприняла это: главного она добилась – была беременна на втором месяце от Есенина. Выдержка у этой хрупкой женщины была удивительная.

Вольпин по-прежнему посещала «Стойло Пегаса» и спокойно наблюдала за развитием отношений её любимого и Миклашевской. С тяжёлым чувством она отмечала, что очередное увлечение поэта не помогло ему избавиться от пьянства. Как-то к ней подошёл И.В. Грузинов, один из приятелей Сергея Александровича, и умоляюще сказал:

– Надя, очень прошу вас, уведите его к себе. Вот сейчас.

За спиной Ивана Васильевича, покачиваясь, стоял Есенин.

– Ко мне? На совсем? Или на эту, что ли, ночь? Как вы можете о таком просить?

– Поймите: тяжело ему с Галей![32] Она же…

– Знаю: любит насмерть женской любовью, а играет в чистую дружбу! Почему же ко мне? Со мною ему легче, что ли?

– Эх, – вздохнул Грузинов, – сами себе не хотите счастья.

Наверное, многие женщины попытались бы в такой ситуации вернуть себе отца будущего ребёнка, но Надя твёрдо сказала: «Нет!» Год близости с поэтом оставил её в убеждении, что никакого счастья с ним не будет – не рождён он для семейной жизни.

В конце 1923 года Есенин лёг в Профилакторий имени Шумской на Полянке, 52. Всех предупредил: адрес Вольпин не давайте. Но Надя разыскала его. Пришла сообщить, что она беременна. Сказала о возможности аборта. Сергей Александрович заметил, что, конечно, ей будет трудно растить ребёнка, но…

– Мужчина всегда горд, когда женщина хочет иметь от него дитя, только чтобы был белый[33].

То есть пусть помучается пару десятков лет, зато у него будет повод гордиться многодетностью. Ни слова о том, что он как-то поддержит (материально, духовно). Выкручивайся, мол, сама, знала, на что шла, – не девочка.

Получив «благословение» любимого, Вольпин уехала в Петроград. Там 12 июня родила сына, будущего крупного учёного-математика. Назвала его Александром. Есенин его не видел. Будучи как-то в Ленинграде, порывался навестить Вольпин. Но супруга приятеля (Г.Ф. Устинова) предупредила: Надя обещала спустить его с лестницы, если он вдруг заявится.

По-видимому, Вольпин действительно была настроена решительно. Как-то она почти столкнулась с Сергеем Александровичем на улице. Поэт был погружён в свои мысли, не смотрел вперёд и не видел Надю, которая катила коляску с сыном. Поняв это, она быстро перешла на другую сторону улицы. И в этом порыве отвержения любимого было нечто символическое: их пути разошлись, и теперь навсегда.

* * *

Надежда Вольпин не обманывалась в отношении к ней Есенина и не претендовала на прочные узы с ним и в воспоминаниях о поэте прямо писала об этом: «Многие его осуждали, считая передо мной виноватым, но только не я сама. Меня, напротив, тяготило сознание собственной вины перед Есениным. Навязалась ему с четвёртым! Более того: отступилась от него, променяв на этого нежеланного четвёртого. В глазах Сергея это было с моей стороны предательством. Да и то сказать: в те годы согласие женщины на аборт подразумевалось как нечто само собою ясное. Я шутила: аборт сейчас у нас главное противозачаточное средство».

Современники отмечали, что Александр, четвёртый ребёнок Есенина, в детстве и ранней юности очень походил на отца. Надежда Давыдовна заметила одну характерную черту отца и сына, когда ребёнку было семь месяцев:

«С Есениным нередко бывало такое: среди разговора, для него, казалось бы, небезразличного, он вдруг отрешится от всего, уйдёт в недоступную даль. И тут появится у него тот особенный взгляд: брови завяжутся на переносье в одну черту, наружные их концы приподнимутся в изгибе. А глаза уставятся отчуждённо в далёкую точку. Застывший, он сидит так какое-то время – минуту и дольше – и вдруг, встрепенувшись, вернётся к собеседнику. Так происходило с ним и наедине со мною, и за столом в общей небольшой компании.

А. Есенин-Вольпин с женой Викторией и матерью Н. Вольпин

Позже тот же взгляд я приметила у Кати Есениной. Решила, что девочка переняла его у брата, во многом усердно подражая ему в свои пятнадцать лет. Но вот и мой мальчик, месяцев семи, качаясь в люльке нет-нет, а уставится вдаль. Тот же взгляд! И я безошибочно узнала, что это не какая-то выработанная манера ухода от окружающих, а нечто прирождённое – и у Сергея, и у Кати… и у моего мальчонки».

* * *

…Волевая и имевшая цель в жизни, Надежда Вольпин стала одним из крупнейших переводчиков с английского и греческого языков. В её переводах любители литературы читали Бронте, Гюго, Гёте, Голсуорси, Конан Дойла, Купера, Мериме, Овидия, Стерна, Вальтера Скотта и Герберта Уэллса.

В возрасте восьмидесяти четырёх лет Вольпин написала воспоминания о встречах с Есениным – «Свидание с другом». Друг! Большего поэт не удостоился в сознании увядавшей женщины, прожившей свыше трёх жизней любимого. Умерла Надежда Давыдовна 9 сентября 1998 года в возрасте девяносто восьми лет.

Долгожителем был и её сын Александр Есенин-Вольпин (1924–2016). Александр окончил математический факультет МГУ, защитил диссертацию и работал в научных учреждениях. За антисоветские разговоры и стихи сомнительного содержания в 1951 году был сослан в Караганду:

Как я многого ждал! А теперьЯ не знаю, зачем я живу,И чего я хочу от зверей,Населяющих злую Москву!…Женщин быстро коверкает жизнь.В тридцать лет уже нет красоты…А мужья их терзают и бьютИ, напившись, орут, как коты.А ещё – они верят в прогресс,В справедливый общественный строй;Несогласных сажают в тюрьму,Да и сами кончают тюрьмой.…Очень жаль, но не дело моёИстреблять этих мелких людей.Лучше я совращу на их казньИх же собственных глупых детей!Эти мальчики могут понять,Что любить или верить – смешно,Что тираны – отец их и мать,И убить их пора бы давно!Эти мальчики кончат петлёй,А меня не осудит никто, –И стихи эти будут читатьСумасшедшие лет через сто!

Вольпин дважды побывал в психиатрической больнице. Из-за некоторых отклонений в психике был освобождён от военной службы.

5 декабря 1965 года, в День Конституции, Александр в компании будущих диссидентов организовал на Пушкинской площади столицы «митинг гласности», который продолжался не более двух минут.

К этому времени Вольпин был широко известен в научных кругах своими работами по математике. На защиту учёного встали крупнейшие деятели советской науки («Письмо 99»), и Александр Сергеевич был освобождён от насильственной госпитализации. Помаявшись с Вольпиным ещё пяток лет, власти уговорили его выехать из СССР. Вольпин с удовольствием отбыл в США.

Побеседую с останками друзейИз ухтинских и устьвымских лагерей, –А когда пойдут свободно поезда,Я уеду из России навсегда!Чтоб озлобленностью мрачной и святойНе испортить чьей-то жизни молодой,И вдобавок, чтоб от праха моегоХоть России не досталось ничего!

Это уже патология: ненавидеть страну, Родину, а не власть предержащую. Отклонение в психике у Александра заметила ещё мать и показала подростка знаменитому психиатру. Тот констатировал: «Шизоидный компонент как следствие общей одарённости, граничащей с гениальностью».

Действительно, Александр Вольпин оставил своё имя в науке: разработал теорему в области диадических пространств. Она получила его имя – теорема Есенина-Вольпина. Создал научное направление в математической логике – ультраинтуиционизм.

Как и отец, Вольпин был любвеобилен (женился четыре раза). Детей ни от одной из супруг не имел. Свои последние годы провёл в доме престарелых под Бостоном. Умер в возрасте девяноста двух лет, забытым и отторгнутым великой мученицей Россией.

И тут случилось невероятное: два человека, никогда до этой минуты не встречавшиеся, сразу потянулись друг к другу. Есенин стоял на коленях перед Дункан, а она ерошила его волосы и говорила:

– Золотая голова! Ангел!

Но вдруг, отпрянув от него, воскликнула:

– Чёрт!

Окружающие были поражены: первые эпитеты были объяснимы – во внешности Сергея Александровича ещё сохранялись черты, за которые в юности его называли вербочным херувимом. Но чёрт! Надо было обладать большим жизненным опытом и колоссальной интуицией, чтобы угадать в поэте задатки бунтаря и хулигана.

А вот как вспоминала об этом Мэри Дести, подруга Дункан:

«Вдруг дверь с треском распахнулась, и перед Айседорой возникло самое прекрасное лицо, какое она когда-либо видела в жизни, обрамлённое золотыми блестящими кудрями, с проникающим в душу взглядом голубых глаз. Поэта и танцовщицу не понадобилось представлять друг другу. Это была судьба. Она открыла объятия, и он упал на колени, прижимая её к себе с возгласом:

– Айседора, Айседора, моя, моя!

До самой смерти Дункан признавалась, что всё ещё помнит, как его голубые глаза смотрели в её глаза и как у неё появлялось единственное чувство – укачать его, чтобы он отдохнул, её маленький золотоволосый ребёнок».

И.И. Шнейдер, секретарь Дункан, так передал потомкам своё впечатление об этой же встрече поэта и танцовщицы:

«Трудно было поверить, что это их первая встреча, казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели себя они в тот вечер.

Я внимательно смотрел на Есенина. Вопреки пословице “Дурная слава бежит, а хорошая – лежит”, за ним вперегонки бежали обе славы: слава его стихов, в которых была настоящая большая поэзия, и слава о его скандалах и эксцентрических выходках. Роста он был небольшого. При всём изяществе – в фигуре чувствовалась плотность. Запомнились глаза – синие и как будто смущающиеся, ничего резкого ни в чертах лица, ни в выражении глаз».

Илья Ильич передал нам и первое впечатление Айседоры о Есенине:

– Он читал мне свои стихи, я ничего не поняла, я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений.

…За окнами уже рассветало. Гости начали расходиться. Неохотно последовала за ними Дункан. Её сопровождали секретарь и Есенин. В подъехавшую пролётку Сергей Александрович уселся рядом с Айседорой.

– Очень мило, – заметил на это Илья Ильич. – А где же я сяду?

Айседора виновато взглянула на секретаря и похлопала себя ладошками по коленям. Шнейдер, конечно, отказался от «лестного» предложения и сел на облучок, извозчик полудремал. В одном из переулков на подъезде к Пречистенке он трижды объехал вокруг церкви.

– Эй, отец! – тронул Илья Ильич извозчика за плечо. – Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав в чём дело, радостно засмеялся.

– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по колену и поглядывая смеющимися глазами на Айседору. Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

– Mariage…[42]

О встрече Есенина и Дункан ходило немало слухов и полулегенд (чего, впрочем, в биографии поэта хватает). Так некий Л. Сабанеев рассказывал:

– В сближении двух великих людей принимал участие мой большой друг и приятель С.А. Поляков, когда-то издатель «Весов» и «Скорпионов». К нему обратилась Айседора Дункан, быстро заприметившая голубоглазого парня Есенина, с вопросом: «Кто этот юноша с таким порочным лицом?» Их немедленно познакомили. Со стороны Айседоры это был «роман-молния». Злые языки говорили, что их отношения выяснились в тот же вечер, который затянулся до полудня следующего дня.

Во всяком случае, почти на следующий день Александр Сахаров, приятель поэта, горланил частушку:

А вот что писал поэт Г. Вл. Иванов в предисловии к книге «Есенин С. Стихотворения», Париж, 1951:

«Дункан подошла к Есенину своей “скользящей” походкой и, недолго думая, обняла его и поцеловала в губы. Она не сомневалась, что её поцелуй осчастливит этого скромного простачка. Но Есенина, уже успевшего напиться, поцелуй Айседоры привёл в ярость. Он оттолкнул её: “Отстань, стерва!” Не понимая, она поцеловала Есенина ещё крепче. Тогда он, размахнувшись, дал мировой знаменитости звонкую пощёчину. Айседора ахнула и в голос, как деревянная баба, зарыдала.

Сразу протрезвевший Есенин бросился целовать ей руки. Так началась их любовь. Айседора простила. Бриллиантом кольца она тут же на оконном стекле выцарапала: “Есенин – хулиган, Есенин – ангел!”»

Некий С.Б. Борисов поправлял Георгия Владимировича:

«Указывая на грудь Сергея, она сказала:

– Здесь у него Христос, – и, хлопнув по лбу, добавила: – А здесь у него дьявол».

Конечно, в воспоминаниях современников Есенина о его первой встрече с Дункан есть некоторый разнобой в деталях, но все единодушно отмечают два факта. Это была любовь с первого взгляда, и определение Дункан двойственности внутренней сути поэта, двойственности, которая исковеркала всю его жизнь и привела к трагедии.

Сближение. После знакомства с Дункан Сергей Александрович стал желанным гостем на Пречистенке, 20. Шнейдер, будучи ежедневно при Айседоре, имел возможность наблюдать за поэтом и свои мысли о нём запечатлел на бумаге:

«Когда собирались гости, Есенина обычно просили читать стихи. Читал он охотно и чаще всего “Исповедь хулигана” и монолог Хлопуши из поэмы “Пугачёв”, над которой в то время работал. В интимном кругу читал он негромко, хрипловатым голосом, иногда переходившим в шёпот, очень внятный; иногда в его голосе звучала медь. Букву “г” выговаривал мягко, как “х”. Как бы задумавшись и вглядываясь в какие-то одному ему видные рязанские дали, он почти шептал строфу из “Исповеди”:

“И болотных недр…” – заканчивал он таинственным шёпотом, произнося “о” с какой-то особенной напевностью. Он так часто читал монолог Хлопуши, что и сейчас я явственно вижу его и слышу его голос:

…Брови сошлись, лицо стало серо-белым, мрачно засветились и ушли вглубь глаза. С какой-то поражающей силой и настойчивостью повторялось:

Как-то Сергей Александрович привёл на Пречистенку А. Мариенгофа, который описал этот визит:

«На столике перед кроватью – большой портрет Гордона Крэга. Есенин берёт его и пристально рассматривает.

– Твой муж?

– Да… был… Крэг пишет, пишет, работает, работает… Крэг гений[44].

Есенин тычет себя пальцем в грудь:

– И я гений!.. Есенин гений… гений!.. Я… Есенин – гений, а Крэг – дрянь!

И, скроив презрительную гримасу, он суёт портрет Крэга под кипу нот и старых журналов:

– Адьо!

Изадора в восторге:

– Адьо! – и делает мягкий прощальный жест.

– А теперь, Изадора, – и Есенин пригибает бровь, – танцуй… понимаешь, Изадора? Нам танцуй!

Он чувствует себя Иродом[45], требующим танец у Саломеи.

– Тансуй? Бон!»

Первое, что сделала Дункан для Есенина, – приодела его. Поэт Всеволод Рождественский утверждал:

– Прежде всего она позаботилась о том, чтобы придать ему ультраевропейский вид. Он стал появляться на улицах Москвы в широкополом пальто и щегольской фетровой шляпе. Ботинки носил, как он выражался, «самого сказочного фасона». И всё это удивительно шло к нему.

В кафе «Стойло Пегаса» Айседору впервые увидела Н. Вольпин: «Женщина красивая, величественная одиноко сидела в “ложе имажинистов”. Мелкие правильные черты если что и выражают, то разве что недовольство и растерянность».

Более распространённо об одном из посещений Дункан этого кафе писал в своей «Книге о Есенине» Э.Я. Герман:

«Странно было видеть эту забалованную миром женщину в неприглядной обстановке московского ночного кафе, где спекулянты с Сухаревки искали любви, проститутки с Тверской – удачи, а поэты читали стихи за стакан кофе с пирожным.

Обстановки этой она словно не замечала. Сидит в углу распахнув манто, как сидела, наверно, в барах Нью-Йорка или кафе парижских больших бульваров, – и смотрит влажными ласковыми глазами на специфическую полуголодную чернь тех неповторимых ночей. Это безразличие к внешним формам было в ней трогательно».

К чувству, внезапно захватившему Есенина, друзья относились с недоверием и скептицизмом. И.Г. Эренбург говорил о взаимоотношениях Сергея Александровича с Дункан: «Он обрадовался её любви как мировому признанию». С Ильёй Григорьевичем соглашался А. Мариенгоф:

– Есенин влюбился не в Айседору Дункан, а в её мировую славу.

По-доброму отнёсся к нехарактерной для того времени связи скульптор Конёнков. Илья Шнейдер вспоминал:

«Вечерами Есенин иногда тормошил всех:

– Едем на Красную Пресню. Изадора – Конёнков.

На Красной Пресне нас встречали выточенные из дерева русские Паны – лесные божки с добренькими проницательными глазами. Конёнков представлял их нам, называя лесовичками. В мастерской лежали пни и чурбаны, и пахло свежим деревом и лесом».

Лучше знал Конёнкова, навещая его с Сергеем Александровичем, Мариенгоф.

«Частенько бываем на Пресне, – писал он. – Маленький ветхий белый домик, в нём мастерская и кухонька. В кухоньке живёт Конёнков. В ней же Григорий Александрович (конёнковский дворник, конёнковская нянька и верный друг) поучает нас мудрости. У Григория Александровича лоб Сократа. Конёнков тычет пальцем:

– Ты его слушай да в коробок свой прячь – мудро он говорит: кто ты есть? А есть ты человек! А человек есть чело века. Понял?»

Как-то у Мариенгофа художник С. Городецкий оказался невольным свидетелем идиллический картины: «Припоминаю одно посещение Айседорой при мне, когда он был болен. Она приехала в платке, встревоженная, со свёртком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком. Я его так зарисовал, он называл этот рисунок – “В Дунькином платке”. В эту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна».

После выздоровления Сергей Александрович окончательно перебрался из Богословского переулка на Пречистенку – от Мариенгофа к Дункан.

6 ноября Айседора пригласила Есенина (и не одного его!) на праздничное представление в Большом театре. «Если существует опьянение от вина, – писала Дункан, – то существует ещё и другое – я сегодня была пьяна от того, что ты подумал обо мне. Если Бахус не окажется сильнее Венеры, то приходи со всеми своими друзьями ко мне на спектакль, а потом домой – ужинать».

Речь в записке Дункан шла о праздновании четвёртой годовщины Октябрьской революции. Одним из мероприятий, связанных с этим знаменательным событием, был гала-концерт Айседоры. Формально он устраивался для рабочих. В действительности билеты тщательно распределялись, и публика в основном состояла из коммунистической элиты. Простолюдины стояли снаружи, тщетно пытаясь попасть в храм искусств.

Выступление великой танцовщицы имело потрясающий успех. Сам вождь революции не раз вставал в ложе и кричал: «Браво, браво, мисс Дункан!» Приводим отчёт о нём по публикации 9 ноября в «Известиях ВЦИК» № 251:

«Давно уже подмостки академического Большого театра не видали такого доподлинного праздника искусства. Это был гармонический праздник освобождённого человеческого тела. Айседора Дункан – танцовщица, но здесь не было танца в его обычном техническом смысле. Это было полное красоты пластическое и мимическое толкование музыкальных шедевров, притом толкование революционное.

Ни на минуту оркестр, музыка не приспособлялись к исполнительнице. Не было шаблонного аккомпанемента, а было совершенно равноправное, самостоятельное исполнение оркестра. Пластическая ритмика Дункан дополняла, разъясняла, иллюстрировала трагические ритмы Шестой симфонии Чайковского.

…Провести одной громадную четырёхчастную Патетическую симфонию, симфонию радости и печали, жизни и смерти, восторга и возрождения, падения в бездну и победного устремления ввысь, всё время держа зал в напряжённом состоянии, – это большая победа.

Совершенно особливо хочется остановиться на “Славянском марше” Чайковского.

Марш этот не только славянофильский, не только ура-патриотический, он – панславистский, настоящий царский марш, с повторяющимся гимном. Это в полном смысле слова и по мелодиям, и по настроению произведение контрреволюционное.

Неподражаемым пластическим и мимическим исполнением этого марша Айседора лишний раз показала, что может сделать с вещью, совершенно несозвучной современности, одарённый артист. На фоне музыки Чайковского Дункан изобразила в захватывающей мимике и пляске согбенного, тяжело плетущегося, утомлённого, скованного раба, силящегося порвать оковы и, наконец, падающего ниц от изнеможения.

Но посмотрите, что делается с этим рабом при первых звуках проклятого царского гимна: он с усилием приподнимает голову, его лицо искажает безумная гримаса ненависти, он с силой выпрямляется, напрягает нечеловеческие усилия, чтобы порвать рабские цепи.

Это ему удаётся сделать в конце марша. Раб выпрямляет искривлённые пальцы, он простирает застывшие руки вперёд – к новой радостной жизни. Аллегория была понятна всем. Шествие раба по сцене – это крестный путь придавленного царским сапогом русского трудового народа, разрывающего свои цепи. В исполнении Дункан царский гимн прозвучал, как это ни парадоксально, революционно. На фоне гимна победила революция…»

По свидетельству Шнейдера, Есенин не пропускал ни одного спектакля Айседоры. На её выступление 7 ноября привёл массу друзей. Но сразу оговоримся, – не из-за музыки и танцев, а чтобы продемонстрировать свою близость к артистке, о которой судачила «вся Москва». Классическую музыку поэт не знал и не любил. Характерен как пример следующий случай. Как-то Дункан принимала своих друзей. В студии царила благоговейная тишина. Айседора танцевала музыку Шопена. На глазах у гостей одно прекрасное движение сменялось другим, не менее совершенным, увлажнённые глаза зрителей говорили о их потрясении и благодарности.

Внезапно возвышенное настроение людей высокой культуры было нарушено топотом по лестнице, нетрезвыми голосами, хриплым хохотом и пошлыми шутками: прибыл Есенин «со товарищами». Но Дункан была счастлива увидеть поэта и в таком виде. Через переводчика сказала ему:

– Я сейчас буду танцевать только для вас!

«Айседора поднялась с дивана, – вспоминает Ирма Дункан, – и попросила пианиста сыграть вальс Шопена, который, как она полагала, должен был привлечь лирическую душу златокудрого поэта. И восторженно, радостно, с обольстительной грацией, она погрузилась в ритмы танца!

Когда музыка смолкла, она подошла с простодушный улыбкой, сияющими глазами и протянутыми руками к Есенину, громко говорившему что-то своим товарищам, и спросила его, как ему понравился её танец. Переводчик перевёл. Есенин сказал что-то грубое и непристойное, что вызвало столь же грубый и непристойный хохот его пьяных приятелей. Друг, игравший роль переводчика, сказал с явным смущением Айседоре:

– Он говорит, что это было ужасно и что он сам может это сделать лучше.

Не дождавшись, пока эта реплика будет переведена ошарашенной и оскорблённой Айседоре, поэт вскочил на ноги и заплясал посреди студии, как ненормальный. Бренчала балалайка, и его собратья по богеме издавали крики одобрения. Музыка, покой, грация и красота сбежали стремглав из храма, где продолжала бесчинствовать разгулявшаяся орава».

И что удивительно: Дункан не только не потребовала вышвырнуть вон разошедшееся хамьё, не отринула сразу поэта, продемонстрировавшего полное непонимание высокого искусства, а пошла на сближение с ним. И Есенин цинично воспользовался слабостью женщины, поскольку ничего не терял, а получить мог много чего (по Москве ходили слухи о дворцах и виллах знаменитой танцовщицы). Надежда Вольпин, одна из бывших пассий поэта, писала в эти дни, выражая мнение многих из окружения Есенина:

«В страстную искреннюю любовь Изадоры я поверила безоглядно. А в чувство к ней Есенина? Сильное сексуальное влечение? Да, возможно. Но любовью его не назовёшь. Если и был он влюблён, то не так в неё, как во весь антураж: увядающая, но готовая воскреснуть слава, и мнимые огромные богатства Дункан, и эти чуть не ежевечерние банкеты на Пречистенке для всей театрально-литературной братии.

Море разливного вина и шумные романы в её недавнем прошлом. И мужественно перенесённая гибель двоих детей. Если и живёт в нём чувство к этой стареющей женщине, то очень уж опосредованное».

Школа. С ноября Есенин стал постоянным посетителем дома Балашовой. Вечерами у Дункан собирались гости, которые обычно просили поэта почитать стихи. Сергей Александрович делал это охотно и с видимым удовольствием. Чаще всего он читал «Исповедь хулигана» и монолог Хлопуши из поэмы «Пугачёв». Посещали мировую знаменитость люди высокой культуры, и «крестьянину» Есенину доставляло удовольствие подтрунивать над ними:

Я нарочно иду нечёсаным,С головой, как керосиновая лампа, на плечах.Ваших душ безлиственную осеньМне нравится в потёмках освещать.Мне нравится, когда каменья браниЛетят в меня, как град рыгающей грозы,Я только крепче жму тогда рукамиМоих волос качнувшийся пузырь.

Над «Пугачёвым» Сергей Александрович работал долго и очень серьёзно. Поэма вышла в Петрограде в конце 1921 года. И однажды Есенин ворвался на Пречистенку с пачкой сброшюрованных тонких книжечек тёмно-коричневого цвета. На их обложках прямыми толстыми буквами было оттиснуто – «Пугачёв». На экземпляре, подаренном Айседоре, появилась дарственная надпись автора: «За всё, за всё, за всё тебя благодарю я».

Дункан весь октябрь была поглощена заботами о школе танцев. У советского правительства не было денег на её содержание. Луначарский в связи с новой экономической политикой предложил Айседоре давать платные концерты и этим покрывать расходы на школу. То есть расхлёбывайся со своей затеей сама, ибо с марта страна живёт по законам капиталистического мира. Позднее Анатолий Васильевич говорил об этой некрасивой истории со школой:

– Мы смогли лишь на словах поблагодарить Айседору, оказать ей пустяковую помощь и, в конце концов, досадливо пожать плечами и сказать, что наше время слишком жёстко для таких проблем, как у неё.

23 ноября в известиях появилась статья Дункан, в которой она сообщила, что нашла способ материально обеспечить школу танцев. При этом Айседора просила советское правительство сделать Большой театр общедоступным хотя бы раз в неделю:

«Героизм, сила и свет… То, что вы даёте людям в настоящий момент, выглядит порой горькой иронией… Разве один акт балета “Раймонда”, который я видела недавно в Москве, не прославляет царя? Ведь содержание балета не имеет ничего общего ни с ритмом, ни с настроением нашей сегодняшней жизни. Он эротичен, а не героичен. Достаточно увидеть, какую роль играет мужчина в нашем современном балете. Он не естественен, а женоподобен и используется лишь для поддержек и как фон для балерины. А ведь мужчина должен, прежде всего, выражать в танце смелость и отвагу…

С этими детьми – независимо от занятий моей школы – я буду работать каждый день, а весной, 1 мая, мы устроим им настоящий праздник на открытом воздухе!.. Дети коммунистов получают обычное буржуазное образование… Вы сломали старое, теперь дайте детям новое…

Я скоро жду ответа, сможет ли правительство выделить необходимую сумму для организации этих понедельников в Большом театре. Я оставила Европу и искусство, которое было слишком тесно связана с коммерцией, и если я снова стану выступать за деньги перед буржуазной публикой, это будет против моих убеждений и желаний. Для того, чтобы воплотить в жизнь мою идею об обучении большого количества детей, мне нужен лишь просторный и тёплый зал. Что касается еды и одежды для детей, то я уже получила обещание от Американской ассоциации по поддержке безработных».

На занятия ежедневно приходило 150 детей, из них нужно было отобрать сорок. Это мучило Дункан, и она оттягивала день официального открытия школы. Дети полюбили и школу, и танцы, и она решила выступать с ними 7 ноября в Большом театре, закончив своё выступление «Интернационалом»; то есть танцами детей под мелодии партийного гимна. Сама артистка, как упоминалось выше, исполнила «Славянский марш» и Шестую симфонию Чайковского. О последней она говорила:

– Шестая симфония – это жизнь человечества! На заре своего существования, когда человек стал духовно пробуждаться, он изумлённо познавал окружающий мир, его страшили стихии природы, блеск воды, движение светил. Он постигал этот мир, в котором ему предстоит вечная борьба. Как предвестник грядущих страданий человечества проходит и повторяется в первой части симфонии скорбный лейтмотив… Вторая часть – это весна, любовь, цветение души человечества. Удары сердца ясно слышатся в этой мелодии. Третья часть, скерцо – это борьба, проходящая через всю историю человечества, и, наконец, смерть.

«Славянский марш» трактовался музыковедами как памятник освобождения Россией болгар от турецкого ига. Дункан не соглашалась с этим и говорила:

– Я не верю, чтобы такой великий человек, как Чайковский, глубоко философски мыслящий, удовлетворился бы в этом грандиозном произведении только одной этой темой. Такой человек, как Чайковский, не мог не быть революционером в душе! Он посмеялся над всеми и вложил в этот марш неизмеримо большие мысли, упования, надежду и веру в грядущее освобождение самой России от царизма.

3 декабря школа танцев была открыта, но неделю до этого радостного события Дункан порядком истревожилась: надо было отобрать лучших. Делалось это так:

«Айседоре дали пачку красных и зелёных билетиков (красных было сорок). Урок начался, как обычно, с тихого шага под медленный марш Шуберта.

– Up! Up! – кричала Айседора. – Stop, Manja! What are you doing with your hands?[46] – обращалась она к хорошенькой светловолосой девочке с тёмными глазами.

И снова: “Up! Up!”

Время от времени Айседора подзывала к себе кого-нибудь из детей и давала им красный или зелёный билетик, после чего они убегали в соседнюю комнату, где их соответственно распределяли.

– От этих билетиков мне ещё тяжелее, – жаловалась Дункан, – они с такой радостью схватывают и зелёные и красные!»

…К детям, которым посчастливилось пройти отбор, Дункан обратилась с краткой речью. Художник Юрий Анненков запечатлел этот момент в книге «Дневник моих встреч»:

«Прикрытая лёгким плащом, сверкая лаком ногтей на ногах, Дункан раскрывает объятия навстречу своим ученицам: ребятишки в косичках и стриженные под гребёнку, в драненьких платьицах, в мятых тряпочках, с веснушками на переносице, с пугливым удивлением в глазах. Голова Дункан наклонена к плечу, лёгкая улыбка светит материнской нежностью. Тихим голосом Дункан говорит по-английски:

– Дети, я собираюсь учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите, те танцы, которые подскажет вам ваше желание. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, бабочка, лягушонок в росе, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка.

– Переведите, – обращается Дункан к переводчику и политруку школы, товарищу Грудскому.

– Детки, – переводит Грудский, – товарищ Изидора вовсе не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком гниющей Европы. Товарищ Изидора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушиному, то есть, в общем и целом, подражать жестикуляции зверей…»

Дети жили в школе (то есть во дворце после бараков, подвалов и лачуг). Они получали образование в размере семиклассной общей школы. Давалось это образование по тогдашним системам от «Дальтон-плана» до «Комплекса», которые мешали проведению уроков танца, разбалтывая детей. Айседора сетовала:

– Приходят на урок какими-то «расплёсканными», несосредоточенными. В таком состоянии они не могут слушать музыку так, как это нужно.

Но режим дня, питание и здоровый образ жизни не замедлили сказаться на физическом состоянии детей. Вскоре «Правда» написала: «Дети, поступившие болезненными и хилыми, робкими, быстро начали крепнуть, смелеть, буквально перерождаться».

Конечно, Дункан было трудно без знания русского языка, к тому же мешали бюрократия и нехватка денег на содержание школы. Айседора держалась на трёх китах: на любви к детям и к Есенину и на своём необычайном мужестве. Сохранился листок из её записной книжки. В него записаны фразы на английском и русском языках, которые Дункан заучивала для объяснений с супругом:

«Моя последняя любовь».

«Я готова целовать следы твоих ног!!!»

«Я тебя не забуду и буду ждать! А ты?»

«Ты должен знать, что, когда ты вернёшься, ты можешь войти в этот дом так же уверенно, как входил вчера и вошёл сегодня».

О необходимости мужества Дункан писала приёмной дочери Ирме: «Мужество – это длинная дорога, но свет впереди. Эти крохи в красных туниках и есть будущее. Поэтому работать для них – счастье. Вспахать землю, посеять семя и подготовить всё для новых поколений, которые будут жить в новом мире. Я заглядываю в Будущее. Оно там – и мы ещё будем танцевать Девятую симфонию».

Пречистенские будни. В суматошном ноябре Дункан и Есенин соединили свои судьбы. И сразу начались проблемы. 19-го Сергей Александрович писал своим лучшим приятелем А.Б. Мариенгофу и Г.Р. Колобову (сразу двоим!): «Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного». Есенин был так ошеломлён случившимся, что поделился своим конфузом и с издателем И.И. Старцевым, человеком отнюдь не близким ему: «Живу, Ваня, отвратно. Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного».

С. Есенин и А. Мариенгоф

Айседора в свою очередь констатировала: русские – никудышные любовники. То есть поэт и танцовщица сразу не сошлись на сексуальной почве.

Это было неудивительно. Айседора была сторонницей свободной любви и отнюдь не ограничивалась теорией. О своём неудовлетворении интимной жизнью с Есениным поведала Ирине Одоевцевой, будущему автору воспоминаний «На берегах Сены». Конечно, начинающая писательница изложила всё на бумаге:

«Айседора садится на диван рядом со мной и заводит разговор – о себе и обо мне. Очень женский, очень интимный разговор.

– Как хорошо, что с вами можно говорить по-английски. Ведь друзья Есенина ни слова, кроме как на своём языке, не знают. Это страшно тяжело. И надоело. Ах, до чего надоело! Он самовлюблённый эгоист, ревнивый, злой[47]. Никогда не выходите замуж за поэта, – неожиданно советует она мне.

Я смеюсь:

– Я уже жена поэта.

Она неодобрительно качает головой:

– Пожалеете, и как ещё, об этом! Вот увидите. Поэты – отвратительные мужья и плохие любовники. Уж поверьте мне. Хуже даже, чем актёры, профессора, цирковые борцы и спортсмены. Недурны военные и нотариусы. Но лучше всех – коммивояжёры. Вот это действительно любовники, – и она начинает восхвалять качества и достоинства коммивояжёров.

– А поэты, – продолжает она, – о них и говорить не стоит – хлам! Одни словесные достижения. И большинство из них к тому же – пьяницы, а алкоголь, как известно, – враг любовных утех».

Не получая интимных радостей от любимого, Дункан допускала вольности, и Н. Вольпин, ревниво наблюдавшая за бывшим любовником, предала гласности шалости иноземной дивы:

– Если Есенин позволял себе пренебречь её банкетом, Дункан, как правило, сажала рядом с собой кого-нибудь из го стей, кто ей приглянулся. Когда же гости станут расходиться, она пригласит избранника остаться и разделить с нею ложе. Это делалось смело, в открытую! Двуспальное царственное ложе ждало здесь же, в банкетном зале, застланное алым покрывалом, – «Египетские ночи» по-американски.

Есенин был сторонником «свободной любви», но только не в отношении его персоны. Узнав об очередном грешке Айседоры, он молча собирал свои скромные пожитки и уходил к Мариенгофу. Спустя пару часов начиналось курсирование посланцев Дункан между Пречистенкой и Богословским переулком. На это уходило полдня. К вечеру являлась сама царица «египетских» оргий.

Начинались увещания и уговоры, попытки приласкаться к любимому и слёзы. Мариенгоф, невольный свидетель вершившегося на его глазах, говорил о действующих лицах таких сцен:

– Она, как собака, целовала его руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней.

Однако кончались эти сцены всегда примирением, и, взяв принесённые пожитки, Сергей Александрович покорно следовал за Айседорой. Это при его-то эгоизме и самолюбии! Напрашивается вопрос: почему связь увядающей женщины и молодого преуспевающего поэта не разрушилась сразу, а тянулась почти два года?

С Дункан всё более-менее ясно. Некоторое разочарование в любимом: самовлюблённый эгоист, злой и ревнивый, не силён в сексе, но молод, красив и… гений. Это была маниакальная[48] страсть стареющий женщины, нашедшей в Есенине не только любовника, но и погибшего сына. Поэтому в её чувстве к поэту было много материнского, что Сергей Александрович, выросший без «телячьих нежностей», очень ценил.

С Есениным сложнее. Почему он почти два года не решался на разрыв с великой танцовщицей? А потому, что связь с мировой знаменитостью льстила ему, щекотала его самолюбие, даже наличие в прошлом у Айседоры множества мужчин он ставил себе в плюс: покорил с первого взгляда любвеобильную женщину! Старому приятелю, укорившего его связью с Дункан, говорил:

– Ничего ты не понимаешь! У неё было больше тысячи мужей, а я последний!

Большую роль в затяжных отношениях с Дункан сыграла и жажда поэтом мировой славы, чего он полагал возможным добиться через Айседору. Манили Есенина и мифические миллионы артистки, о которых было много разговоров в нэповской Москве.

Словом, если Дункан была полностью захвачена страстью, то у Есенина она быстро сошла на нет (это характерный конец «любовий» поэта), и на смену ей пришёл расчёт. Наивным простачком, как его любят изображать многие из пишущих, Сергей Александрович не был и цену себе знал.

…Но вернёмся к бытовым событиям из жизни великой пары. Как-то Есенина навестил искусствовед М.В. Бабенчиков, которого поэт знал по Петербургу.

«Поднявшись по широкой мраморной лестнице и отворив массивную дверь, – вспоминал Михаил Васильевич, – я очутился в просторном холодном вестибюле. Есенин вышел ко мне, кутаясь в какой-то пёстрый халат. Меня поразило его болезненно-испитое лицо, припухшие веки глаз, хриплый голос, которым он спросил:

– Чудно? – и тут же прибавил: – Пойдём, я тебя ещё не так удивлю.

Вошли в огромную, как зал, комнату. Посередине её стоял письменный стол, а на нём среди книг, рукописей и портретов Дункан высилась деревянная голова самого Есенина, работы С.Т. Конёнкова. Рядом со столом стояла тахта с накинутым на неё ковром. Всё это было в полном беспорядке, будто после какого-то разгрома. Есенин, видя невольное замешательство гостя, ещё больше возликовал:

– Садись, видишь, как живу – по-царски! А там, – он указал на дверь, – Дункан. Прихорашивается. Скоро выйдет».

Вышла и тоже удивила Михаила Васильевича:

«Передо мной стояла довольно уже пожилая женщина, пытавшаяся, увы, без особенного успеха, всё ещё выглядеть молодой. Одета она была во что-то прозрачное, переливавшееся, как и халат Есенина, всеми цветами радуги и при малейшем движении обнажавшее её вялое и от возраста дряблое тело, почему-то напомнившее мне мясистость склизкой медузы. Глаза Айседоры, круглые, как у куклы, были сильно подведены, а лицо ярко раскрашено, и вся она выглядела такой же искусственной и нелепой, как нелепа была и крикливо обставленная комната, скорее походившая на номер гостиницы, чем на жилище поэта.

Дункан говорила (по-французски) вяло, лениво цедя слова, о совершенно различных вещах. О том, что какой это ужас, что она пятнадцать минут не целовала Есенина, что ей нравится Москва, но она не любит снег, что один русский артист обещал ей подарить настоящие маленькие сани.

Есенин был не в духе. Он сидел в кресле, медленно тянул вино из высокого бокала и упорно молчал, не то с усмешкой, не то с раздражением слушая болтовню сожительницы. Айседора предложила пройти в зал послушать игру известного пианиста и посмотреть на её маленьких питомцев.

Пианист играл один из этюдов Скрябина, Дункан спросила, в чём содержание музыкальной пьесы.

– Драка! – хором ответили дети.

Ответ питомцев понравился Айседоре, так как темой этюда была борьба. Обольстительно улыбнувшись, она сказала мне:

– Я хочу, чтобы детские руки могли коснуться звёзд и обнять мир».

На этом Дункан распрощалась с гостем и ушла в свою комнату, а Михаил Васильевич вернулся к Есенину. Тот сидел на ковре у кирпичной времянки и кочергой шевелил догоравшие чурки. Упёршись невидящими глазами в одну точку, заговорил:

– Был в деревне. Всё рушится… Надо самому быть оттуда, чтобы понять… Конец всему.

Бабенчиков не входил в постоянное окружение поэта, и его потянуло высказаться перед редким гостем.

«В этот вечер, – вспоминал Михаил Васильевич, – Есенину неудержимо хотелось говорить. И он говорил мне, как, наверное, говорил бы всякому другому. В доме уже все спали, и только лёгкое потрескивание дров нарушало ночную тишину. Я слушал рассказ Есенина, боясь проронить хотя бы одно слово. И передо мной сквозь сумрак комнаты плыла бесконечная вереница манящих, упрекающих образов его деда, бабки, товарищей детских игр.

Внезапно вспыхнувшее пламя осветило угол письменного стола и стоявшую на нём неоконченную конёнковскую голову Есенина. Мгновение, и из грубого обрубка векового дерева, из морщин его коры на меня взглянуло лицо прежнего Серёжи. И, не в силах удержаться, я взглянул на него самого. Передо мной находились даже не братья, а два смутно похожих друг на друга чужих человека. Первый был ожившая материя, и на его губах играла улыбка пробуждающейся жизни. Судорога прикрывала улыбку второго. Огонь времянки вспыхнул снова, чтобы, дымясь, погаснуть совсем. По стенам поползли длинные чёрные тени. Скоро не стало и их. Разговор прервался. Есенин встал и, обхватив голову обеими руками, точно желая выжать из неё мучившие его мысли, сказал каким-то чужим, непохожим на свой голосом:

– Шумит, как в мельнице, сам не пойму. Пьян, что ли?»

Из последующих посещений поэта Бабенчиков заключил, что не всё гладко в «царстве» Есенина:

«С Дункан, как я имел возможность не раз убедиться, он бывал резок. Говорил о ней в раздражённом тоне, зло, колюче:

– Пристала. Липнет, как патока.

И вдруг тут же, неожиданно, наперекор сказанному вставлял:

– А знаешь, она баба добрая. Чудная только какая-то. Не пойму её».

Это была любовь-ненависть. Доходило до диких случаев. Как-то Айседора подарила Есенину золотые часы – предмет его давнего желания. Сергей Александрович радовался подарку, как ребёнок.

– Посмотрим, – говорил он, вытаскивая часы из карманчика, – который теперь час? – И удовлетворившись, с треском захлопывал крышку, а потом, закусив губу и запустив ноготь под заднюю крышку, приоткрывал её, шутливо шепча: – А тут кто?[49]

«А через несколько дней, – вспоминал И.И. Шнейдер, – возвратившись домой из Наркомпроса, я вошёл в комнату Дункан в ту секунду, когда на моих глазах эти часы, вспыхнув золотом, с треском разбились на части. Айседора, побледневшая и сразу осунувшаяся, печально смотрела на остатки часов и свою фотографию, выскочившую из укатившегося золотого кружка.

Есенин никак не мог успокоиться, озираясь вокруг и крутясь на месте. На этот раз и мой приход не подействовал. Я пронёс его в ванную, опустил перед умывальником и, нагнув ему голову, открыл душ. Потом хорошенько вытер ему голову и, отбросив полотенце, увидел улыбающееся лицо и совсем синие, но ничуть не смущённые глаза.

– Вот какая чертовщина… – сказал он, расчёсывая пальцами волосы, – как скверно вышло… А где Изадора?

Мы вошли к ней. Она сидела в прежней позе, остановив взгляд на белом циферблате, докатившемся до её ног. Неподалёку лежала и её фотография. Есенин рванулся вперёд, поднял карточку и приник к Айседоре. Она опустила руку на его голову с ещё влажными волосами.

– Холодной водой? – Она подняла на меня испуганные глаза. – Он не простудится?

Ни он, ни она не смогли вспомнить и рассказать мне, с чего началась и чем была вызвана вспышка Есенина».

Но осадок от этой истории остался.

…С поселением Сергея Александровича на Пречистенке там побывали А. Мариенгоф, А. Кусиков, Г. Колобов, С. Городецкий и Г. Якулов. Реже приходили скульптор С. Конёнков и художник Ю. Анненков. Последний говорил:

– Есенин сделал из особняка Айседоры штаб-квартиру имажинистов.

Если бы только имажинистов! Под видом друзей поэта дом заполняло окололитературное отребье. Пили, ели, веселились, ибо всего (по нормам 1921 года) было в достатке – снабжение шло из Кремля. Мэри Дести, подруга Дункан, наблюдавшая эту компанию, говорила: «Женитьба Сергея Александровича на Дункан вызывала зависть у многих его “друзей”. Ещё бы! Мировая знаменитость. Почти миллионерша. Живёт во дворце. В стране голод (1922 год), а её снабжение идёт прямо из Кремля. Вина – море разливное. И всё это ему – пьянчужке и скандалисту».

Есенина открыто травили. Подарок Айседоры называли «обручальным», «аристократическим», вызывающим нехорошие чувства в стране, отринувшей власть буржуев и дворян. Довели поэта до того, что как-то ночью, после того как «друзья» покинули апартаменты Дункан, Сергей Александрович зашёл к жене и вернул ей часы. Узнав, в чём дело, Айседора дала ему свою фотографию на паспорт и пояснила:

– Не часы. Изадору. Снимок Изадоры!

То есть главное в подарке её фотокарточка. Есенину понравилось такое объяснение. Взял подарок опять. Но «шутки» и подначки продолжались, и он решительно разрубил этот гордиев узел.

– Они по любому поводу поносили правительство и вообще вели себя так, словно они на Монмартре.

Пьяной компании льстило «общение» с заморской знаменитостью, хотя мало кто понимал её, а Дункан, «наговорившись» с молодёжью, обращалась к Есенину с заученными словами: «ангел», «чёрт», «люблю тебя». Сергей Александрович сидел с угрюмым видом, опустив голову, время от времени разражаясь изощрённым матом.

Развлекая «друзей» любимого, Айседора заводила патефон или танцевала. Обычно она исполняла танец публичной женщины с апашем[50], роль которого исполнял её шарф. Вот как описывают это действо беллетристы Куняевы:

«Есенин, замерев на месте, не отрываясь смотрел на этот жуткий танец. Что-то новое начинало расти в его душе, что-то режущее, беспокойное, не находящее выхода. Дункан медленно двигалась по кругу, покачивая бёдрами, подбоченясь левой рукой. В правой – ритмично, в такт шагам, подрагивал шарф, буквально оживавший на глазах потрясённых зрителей.

От неё исходила пьянящая, вульгарная женственность, влекущая и отвращающая одновременно. Танец становился всё быстрее… “Апаш”, превратившийся в её руках в сильного, ловкого, грубого хулигана, творил с блудницей всё, что хотел, раскручивал её вокруг себя, бросал из стороны в сторону, сгибая до земли, грубо прижимал к груди… Создавалось впечатление, что он окончательно покорил её и овладевает своей жертвой на глазах у всех.

Постепенно его движения становились всё менее уверенными. Теперь она вела танец, она подчиняла его себе и влекла за собой… Он терял прежнюю ловкость и нахальство с каждым движением, превращаясь в её руках в безвольную тряпку…»

Мариенгоф в те дни ухаживал за актрисой Камерного театра Некритиной, которая была очарована «босоножкой»:

«Дункан была удивительной, интеллигентной женщиной! Она прекрасно понимала, что для Серёжи она представляет страстное увлечение и ничего больше, что его подлинная жизнь лежит где-то отдельно. Когда бы они ни приходили к нам, она усаживалась на нашу разломанную тахту и говорила:

– Вот это нечто настоящее, здесь настоящая любовь!»

Но очень скоро начались регулярные «прогулки» Есенина с Пречистенки в Богословский переулок и обратно. Сергей Александрович приходил с небольшим свёртком сменного белья и объявлял:

– Окончательно! Так ей и сказал: Изадора, адью!

Мариенгоф и Некритина улыбались: знали, что решительности их друга надолго не хватит. Часа через два после появления Есенина приходил швейцар с письмом Дункан, за ним – секретарь Изадоры И.И. Шнейдер, а к вечеру – она сама.

У неё, как вспоминал Мариенгоф, были по-детски припухшие губки, а на голубых фаянсовых блюдечках глаз сверкали капельки слёз. Она опускалась перед супругом на колени и обнимала его ноги, рассыпая по ним красную медь волос, взывала:

– Ангел!

Есенин хлестал её отборным матом, не стесняясь жены Мариенгофа. Дункан не отступала и ласково твердила одно:

– Сергей Александрович, «лублю» тебя.

Кончались эти сцены каждый раз одним и тем же:

– Анатолий, дай мой свёрток, – говорил Сергей Александрович Мариенгофу.

В доме Балашовой начались сцены, хотя временами Есенин ещё бурно проявлял свои чувства к Дункан: ни на минуту не оставлял её одну, ловил каждый её взгляд. Но всё чаще дерзил и поливал отборной бранью, стал распускать руки, дворец превратил в кабак с постоянными пьянками с «друзьями». Айседора страдала, но всё прощала поэту, в стихах которого звучала музыка.

Разочаровавшись в «любимой», Есенин бесцеремонно оставлял её, но с Дункан вышло иначе, ибо их соединила не только постель – это были родственные натуры. Оба страдали от духовного одиночества. Оба отличались редкой широтой, душевной щедростью и… мотовством. Оба искали то, чего в мире нет, строили в своём воображении воздушные замки. Есенин в кровавой действительности революции и Гражданской войны пытался найти свою Инонию[51]. Дункан – в пошлом мире буржуазной Европы жила образами античной Греции.

И главное: оба жертвовали земным благополучием ради искусства, вне которого не мыслили своей жизни. Как-то в разговоре с Е.А. Устиновой Есенин назвал себя «божьей дудкой». Елизавета Алексеевна спросила, что это значит.

– Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнить ему нечем и не интересно. И я такой же, – пояснил Сергей Александрович.

«И потянулись два мечтателя, – пишут Куняевы, – друг к другу не столько как мужчина и женщина, сколько два человека схожего душевного склада. Каждый из них ценил друг в друге нечто высшее, чем собственно мужское и женское. И с его, и с её стороны в большей степени преобладала любовь к образу, созданному в реальной жизни каждым из них, чем к конкретному человеку. А чем сильнее подобная тяга в начале, тем кратковременнее союз и страшнее последующий разрыв».

Ирма, наблюдавшая жизнь звёздной пары не со стороны, давала объяснение их союза с позиции простых человеческих чувств и отношений: «Он был капризным, упрямым маленьким ребёнком, а она была матерью, любящей его до такой степени, что смотрела сквозь пальцы и прощала все его вульгарные ругательства и мужицкое рукоприкладство. И сцены любви и счастья обычно следовали за сценами пьянства и побегов с Пречистенки».

В поисках развлечений Есенин обучал Айседору отборнейшей матерщине и радовался, когда она поливала заученной непотребностью. В ноябре в компании Сергея Александровича и Дункан оказался приятель поэта Р. Ивнев. Отправились обедать в сад «Эрмитаж». «Серёжа, – вспоминал Рюрик, – вёл себя ужасно: напился пьяным, ругал Айседору и “жидов” на весь ресторан. Любимое его выражение “ебал я всех”. Кроме этого, другие ругательства и выражения вроде этого так и сыпались у него из уст. Зал был шокирован».

Такого Есенина в конце 1921 года ещё мало кто знал.

Жизнь великих шла полосами: размолвки чередовались с относительно спокойными, а то и радостными периодами. К последним относились визиты к С.Т. Конёнкову.

– Едем на Красную Пресню, – предлагал Сергей Александрович. – Изадора – Конёнков.

Сергей Тимофеевич приходил на Пречистенку с ответным визитом. Он подолгу смотрел на танцующую Айседору. Расспрашивал её о Родене, с которым она дружила. Великий скульптор специально приехал в Париж, чтобы посмотреть на начинающую артистку, и она танцевала перед ним. После одного танца Роден поднялся и двинулся к ней, протянув вперёд руки с каким-то незрячим взором…

– Я была слишком молода и глупа тогда – я оскорбилась и оттолкнула его!.. Родена! Я упрекала потом себя за это. Я не должна была отталкивать его! – сокрушалась Айседора.

Конёнков выточил из дерева две статуэтки Дункан. Не обидел и Есенина, которого любил: создал два скульптурных портрета поэта – голова из гипса и голова из дерева.

«Ничего похожего с тем, что было». В период от знакомства с Дункан до отъезда с ней за границу Есенин мало работал: отвлекали её выступления, частые застолья и ссоры. Шнейдер, наблюдавший поэта с ноября по май, вспоминал:

– Я только один раз видел Есенина пишущим стихи. Это было днём: он сидел за большим красного дерева письменным столом Айседоры, тихий, серьёзный, сосредоточенный. Писал он в тот день «Волчью гибель». Когда я через некоторое время ещё раз зашёл в комнату, он, без присущих ему порывистых движений, как будто тяжело чем-то нагруженный, поднялся с кресла и, держа листок в руках, предложил послушать…

Зверь припал… и из пасмурных недрКто-то спустит сейчас курки…Вдруг прыжок… и двуного недругаРаздирают на части клыки.О, привет тебе, зверь мой любимый!Ты не даром даёшься ножу!Как и ты, я, отвсюду гонимый,Средь железных врагов прохожу.Как и ты, я всегда наготове,И хоть слышу победный рожок,Но отпробует вражеской кровиМой последний, смертельный прыжок.И пускай я на рыхлую выбельУпаду и зароюсь в снегу…Всё же песню отмщенья за гибельПропоют мне на том берегу.

Это вторая часть стихотворения. Первая, то есть начало, посвящена взаимоотношениям деревни и города, который губит её. И автор стихотворения, как подлинный сын деревни, готов пасть за её интересы:

Здравствуй ты, моя чёрная гибель,Я навстречу к тебе выхожу!

Во второй части стиха автор отождествляет себя с волком, который гибнет, но загрызает охотника. К нечто подобному готов и автор:

Но отпробует вражеской кровиМой последний, смертельный прыжок.

Стихотворение «Волчья гибель» Есенин писал под впечатлением первых очагов голода в Поволжье. Позднее он затронул эту тему в поэме «Страна негодяев»:

Скверный год! Отвратительный год!Это ещё ничего…Там… За Самарой… Я слышал…Люди едят друг друга…Такой выпал нам год!Скверный год!Отвратительный год…

В конце года Сергей Александрович пропал. Дункан слегла. Несколько дней она не поднималась с постели и не принимала пищи. Как-то Шнейдер зашёл в её огромную комнату, освещённую только настольной лампой.

– Вот здесь, – показала Айседора на низкую никелированную спинку кровати, – здесь сейчас стоял Езенин.

– Конечно, – постарался как можно спокойнее ответить Илья Ильич, – если и дальше вы не будете ни есть, ни пить, то у вас появятся не только зрительные, но и слуховые галлюцинации.

И вдруг сам услышал голос поэта. Порядком испугавшись, всё же пошёл на него и скоро попал в объятия Сергея Александровича. Оказалось, Г.Р. Колобов (Почём Соль), приятель Есенина и работник Наркомата путей сообщения, ехал в персональном вагоне в Ростов-на-Дону. Это – Северный Кавказ, а там – Закавказье, откуда рукой подать до Персии, страны Омара Хайяма и Гофиза – мечты поэта.

Этим приятели и соблазнили Сергея Александровича, который очертя голову ринулся в «Персию». Через пару дней А. Мариенгоф получил открытку оттуда:

«Чёрт бы тебя побрал за то, что ты меня вляпал во всю эту историю. Вагон ваш, конечно, улетел. Ростов – дрянь невероятная.

Привет Изадоре, Ирме… Я думаю, что у них воздух проветрился теперь, и они, вероятно, уже забыли нас. Ну, да с глаз долой и из сердца вон, плакать, конечно, не будем.

И дурак же ты, рыжий! Да и я не умён, что послушался…»

В открытке примечательна фраза: «Плакать, конечно, не будем». Она показывает отношение Есенина к Айседоре по истечении полутора месяцев их связи А может, бравировал перед друзьями? Нет, был искренен и не скрывал своего отношения к сожительнице. В комнате Дункан было узкое зеркало от пола до потолка, и как-то она написала на нём кусочком мыла: «Я лублу Есенин». Сергей Александрович подвёл под этой фразой черту, под которой изрёк: «А я нет». Сдерживая слёзы, Айседора ушла прочь.

Эти надписи красовались на зеркале больше четырёх месяцев. Есенин стёр их накануне отъезда за границу и написал новое: «Я люблю Исидору». Лицемерил? Тоже нет: запутался в своём чувстве, о чём откровенно поведал писательнице Е.Я. Стырской, встретившись с ней как-то на улице. Удивлённая подавленным видом поэта, Елизавета Яковлевна спросила:

– Что с тобой, Сергей, любовь, страдание, безумие?

Есенин исподлобья посмотрел на Стырскую и заговорил, запинаясь и тяжело вздыхая:

– Не знаю. Ничего похожего с тем, что было в моей жизни до сих пор. Айседора имеет надо мной дьявольскую власть. Когда я ухожу, то думаю, что никогда больше не вернусь, а назавтра или послезавтра я возвращаюсь. Мне часто кажется, что я её ненавижу. И всё-таки я к ней возвращаюсь. Я ко всем холоден! Она стара… ну, если уж… Но мне интересно жить с ней, и мне это нравится… Знаешь, она иногда совсем молодая, совсем молодая. Она удовлетворяет меня и любит, и живёт по-молодому. После неё молодые мне кажутся скучными – ты не поверишь.

– Почему же ты тогда от неё убегаешь?

– Не знаю. Не нахожу ответа. Иногда мне хочется разнести всё в Балашовском особняке, камня на камне не оставить. И её в пыль!

Какое там в пыль! Поэт был покорён Айседорой как личностью. И он был не одинок в этом. Она ввела в мир искусства не одиночек-любителей, а массы. Характерно в этом плане её выступление в бывшем Мариинском театре перед моряками «Авроры» и петроградскими рабочими в феврале 1922 года:

«Зал принимал Дункан громовым рукоплесканием. И восторженно гудел после каждой части 6-й симфонии. Вдруг, уже во второй половине, сцена внезапно погрузилась во мрак. Оркестр, медленно теряя звучание, остановился. В зале зачиркали спичками. Я[52] вынес на сцену “летучую мышь” и, поставив фонарь у рампы, едва осветил Дункан, неподвижно стоявшую в центре огромной сцены. Потом попросил зрителей не зажигать огня и дождаться исправления повреждения электросети.

Наступила полная тишина. Не верилось, что в театре такое множество людей[53]. Пламя в фонаре чуть-чуть потрескивало, бросая слабые отсветы на застывшую фигуру Дункан, в которой, по-видимому, продолжала мучительно звучать оборвавшаяся музыка симфонии.

Свет не зажигался. На сцене было прохладно. Я взял красный плащ Айседоры и набросил ей на плечи. Дункан поправила плащ, приблизилась к фонарю, горевшему красноватым светом, и подняла его высоко над головой. В красном плаще, с призывно поднятой головой и со светочем в руке, она выглядела каким-то революционным символом. Зал ответил грохотом аплодисментов. Дункан выжидала, когда всё утихнет. Потом сделала шаг вперёд и обернулась. Я понял и подошёл.

– Товарищи, – сказала она, – прошу вас спеть ваши народные песни.

И зал, огромный, переполненный зал, запел. Без дирижёра, без аккомпанемента, в темноте, поразительно соблюдая темпы, нюансы и стройность, зал пел одну за другой русские народные песни.

Дункан так и стояла с высоко поднятым над головой огнём, и вытянутая рука ни на мгновение не дрогнула, хотя я видел, что это стоит ей огромного напряжения воли и великого физического усилия.

– Если бы я опустила тогда руку, – объясняла она потом, – прервалось бы и пение, и всё невыразимое очарование его. Это было так прекрасно, что никакие самые знаменитые капеллы не выдержали бы сравнения с этим вдохновенным пением!

Так продолжалось около часа. Дункан не опускала руки, и зал пел снова и снова. Уже прозвучали “Варшавянка”, “Смело, товарищи, в ногу…”.

– Есть ещё одна ваша песня, которую я один раз слышала, – сказала Дункан во время короткой паузы. – Это печальная песня, но она говорит о заре новой жизни. В финале заря занимается, и песня звучит грозной силой и верой в победу. Прошу вас спеть эту песню.

Едва я перевёл эти слова, как, словно по взмаху руки невидимого дирижёра, совсем пианиссимо[54] возникли напев и слова:

Замучен тяжёлой неволей,Ты славною смертью почил.В борьбе за народное делоТы голову честно сложил…

Песня нарастала, звучала всё громче и громче, наливалась неслыханной мощью. По лицу Дункан катились слёзы…

И вдруг, когда необычайный хор гремел заключительными словами:

Но знаем, как знал ты, родимый,Что скоро из наших костейПоднимется мститель суровыйИ будет он нас посильней! –

в хрустальных бра и люстрах зала, в прожекторах и софитах стал теплеть, разжигаться свет. Красноватый, потом жёлтый, солнечный и, наконец, ослепительно-белый затопил потоками громадный театр и гигантский хор, который вместе со светом медленно поднимался со своих мест, потрясая зал последним рефреном:

Бу-дет по-силь-ней!

Одновременно взметнулся красный плащ Дункан – и медленно пошёл вниз занавес.

Ни один режиссёр не мог бы так блестяще поставить эту сцену…»

По окончании этого импровизированного концерта Дункан обратилась к его невольным участникам:

– Когда массы поют, это всегда прекрасно, но я никогда не слышала музыки столь редкостно прекрасной в своей простоте. Я никогда не забуду того, что я услышала сегодня.

Но артистка, любившая музыку больше всего на свете, была взволнована до глубины души. Для неё музыка масс, исходящая от невидимых в темноте зала простых людей, была притягательнее и человечнее, чем вся инструментальная музыка мира. Позднее, делясь своими впечатлениями о жизни в России, самым сильным она назвала встречу с моряками и рабочими Петрограда.

Есенин в том же месяце написал стихотворение «Всё живое особой метой…»:

Худощавый и низкорослый,Средь мальчишек всегда герой,Часто, часто с разбитым носомПриходил я к себе домой.И навстречу испуганной мамеЯ цедил сквозь кровавый рот:«Ничего! Я споткнулся о камень,Это к завтраму всё заживёт».

Стихотворение автобиографично. Его основной смысл раскрывается в последней строфе:

Как тогда, я отважный и гордый,Только новью мой брызжет шаг…Если раньше мне били в морду,То теперь вся в крови душа.И уже говорю я не маме,А в чужой и хохочущий сброд:«Ничего! Я споткнулся о камень,Это к завтраму всё заживёт!»

«Хохочущий сброд» – это пьянствующее окружение поэта, которое всё ощутимее оттесняло от Есенина его истинных друзей, беспардонно льстило ему. И в то же время не упускало случая пустить слушок, компрометирующий Сергея Александровича. Чрезвычайно чувствительный по натуре, с тонкой, легко ранимой психикой, Есенин тяжело (кровью) воспринимал не только различные наговоры, но и любую критику в свой адрес. А тут ещё имажинизм, о котором он говорил поэтессе Е. Стырской:

– Как быть с имажинизмом, я хорошенько не знаю, я разочаровался… Только не говори Мариенгофу, он рассердится.

Дункан, натура тонкая, но волевая не менее, чем её супруг, и чувствовала, и видела, что Есенин мечется в поисках чего-то, и решила увезти его из России, оторвать от сомнительных друзей и показать Есенину мир:

– Я поеду с ним в Европу и в Америку, я сделаю его знаменитым на весь мир! Весь мир склонится пред Есениным и мною.

Масштабы желаемого у великой танцовщицы были ещё те.

Показать себя. Есенин был запредельным эгоистом, по словам Рюрика Ивнева, он никого не любил и не уважал. Любил, конечно, но, как говорил сам, по-своему. Об этом «по-своему» Лев Аннинский выражался так: «Смесь Божьего замысла и бесовского воплощения».

Что касается уважения, то такой человек у поэта всё-таки был – критик и публицист Иванов-Разумник. Встреч с ним Сергей Александрович избегал, но «поговорить» в письмах любил. 6 марта 1922 года оповещал:

«Дорогой Разумник Васильевич!

Журналу Вашему или сборнику обрадовался тоже чрезвычайно. Давно пора начать – уж очень мы все рассыпались, хочется опять немного потесней “в семью едину”, потому что мне, например, до чёртиков надоело вертеться с моей пустозвонной братией…»

Надоело, а встретился – слаб оказался пред елеем, который изливали на него мнимые друзья и поклонники, нашедшие в поэте источник выпивки на халяву.

Половина письма посвящена бывшему учителю Сергея Александровича Н.А. Клюеву. Николай Алексеевич бедствовал. Есенин помогал ему, одновременно критикуя за «календарное» святительство:

«“Рим” его, несмотря на то, что Вы так тепло о нём отозвались, на меня отчаянное впечатление произвёл. Безвкусно и безграмотно до последней степени со стороны формы. “Молитв молоко” и “сыр влюблённости” – да ведь это же его любимые Мариенгоф и Шершеневич со своими “бутербродами любви”. Интересно только одно фигуральное сопоставление…

Ещё раз говорю, что журналу Вашему рад несказанно. Очень уж опротивела эта беспозвоночная тварь со своим нахальным косноязычием. Дошли до того, что Ходасевич стал первоклассным поэтом. Дальше уж идти некуда».

И я свирел в свою свирель,И мир хотел в свою хотель…

В марте 1920 года, будучи в Харькове, Есенин и Мариенгоф устроили в городском театре шутовское действо – торжественное объявление Велимира Хлебникова «председателем земного шара». Беспомощного поэта, почти паралитика, поворачивали во все стороны, заставляли произносить «церемониальные» фразы, которые тот с трудом повторял, и делали больного человека посмешищем в глазах ничего не понимавшей публики.

Но вернёмся к письму нашего героя:

«С тоски перечитывал “Серебряного голубя”. Боже, до чего всё-таки изумительная вещь. Ну разве все эти Ремизовы, Замятины и Толстые (Алекс.) создали что-нибудь подобное? Да им нужно подмётки целовать Белому. Все они подмастерья перед ним. А какой язык, какие лирические отступления! Умереть можно. Вот только и есть одна радость после Гоголя».

Тут, как говорится, история внесла свои корректировки (в отношении А. Толстого и Андрея Белого). Но вообще современную ему прозу поэт не любил. Более того, сетовал старшему другу: «В Москве себя я чувствую отвратительно. Безлюдье полное».

Это в миллионном городе! То есть общительный и приветливый (в нормальном состоянии), окружённый сонмом поклонников и поклонниц, внутренне Есенин был одинок и в душу свою не допускал никого.

«Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, видите ли, приятно выпить со мной! Я не знаю даже, как и отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко. Хочется опять заработать, ибо внутри назрела снова большая вещь».

«Большая вещь» – это будущая поэма «Страна негодяев». О беспокойстве «разными бездельниками»: сам ввёл их в дом, сам лишил себя приюта и пристанища, и всё это за лесть, источаемую в его адрес «бездельниками», которых открыто презирал. Характерен случай с писателем Рукавишниковым:

«Войдя в комнату Айседоры, – вспоминал Шнейдер, – я увидел такую картину: на диване с золотыми лебедями сидел в напряжённой воинственной позе Есенин, со злым и решительным выражением лица. Рядом тихо ссутулился Рукавишников. Есенин крепко держал его за козлиную бородку.

– Что же вы не шли? – зашептала Айседора. – Он уже двадцать минут держит его так.

Когда я подошёл к дивану, Есенин заулыбался, отпустил Рукавишникова, встал и поздоровался со мной.

– Сергей Александрович! Что вы себе позволяете? – тихо сказал я ему[55].

– А зачем он стихи пишет? Пусть не пишет, – ответил Есенин».

То есть в своём представлении о себе двадцатишестилетний поэт дошёл до притязания на монополию в сфере лирических излияний. Ещё при жизни А. Блока Есенин называл себя первым поэтом России, а чуть позднее – гением, и дошёл до того, что вообще не видел людей вокруг себя.

Регулярными пьянками, периодическими перемещениями с Пречистенки в Богословский и обратно Есенин уже надоел не только окружающим, но и самому себе. Дункан подсказала, как оторваться от мнимых друзей и почитателей. 17 марта Сергей Александрович сделал решительный шаг к освобождению от пут, связавших его в Москве, подав следующие «заявление» А.В. Луначарскому: «Прошу Вашего ходатайства перед Наркоминделом о выдаче мне заграничного паспорта для поездки на трёхмесячный срок в Берлин по делу издания книг: своих и примыкающей ко мне группы поэтов. Предлагаю свои услуги по выполнению некоторых могущих быть на меня возложенных поручений Народного комиссариата по просвещению. В случае Вашего согласия прошу снабдить меня соответствующими документами».

Со своей стороны Дункан отправила телеграмму известному американскому импресарио Юроку с вопросом, может ли он организовать спектакль с участием её, Есенина и «двадцати восхитительных русских детей». Ответ гласил: «Интересуюсь телеграфируйте условия и начало турне»[56].

В телеграмме Юроку Айседора называет Сергея Александровича мужем, но их связь официально не было оформлена. На Западе (особенно в Америке) это могло вызвать большие затруднения. Поэтому Айседора, принципиальная противница брака (читала лекции на эту тему), согласилась уступить «предрассудкам» большинства. Но накануне официальной регистрации «молодые» заглянули к Мариенгофу и там…

Там они застали своих хороших знакомых – Елизавету Стырскую, которой недавно исповедался Сергей, и её мужа Эмиля Кроткого. За чаем Айседора развлекалась тем, что украшала голову Есенина ландышами. Голова его лежала на её плече. Когда Дункан вышла, Сергей механически переложил голову на плечо Елизаветы, сидевшей рядом.

Вернувшаяся Дункан, увидев это, буквально взъярилась. Схватив Лизу, она рванула её вверх и, глядя в глаза, начала осыпать маленькую женщину отборными английскими ругательствами. Все бросились к Айседоре, но её руки оказалось не так просто разжать. С трудом освободили невинно пострадавшую. После этого Есенин от души влепил Айседоре пару затрещин. Айседора села на тахту и виновато смотрела на него. В глазах её было одно: прости, прости, прости… «Русская любовь», – по слогам выговорила она.

Конечно, не такой любви жаждала исстрадавшаяся женщина, потерявшая детей и видевшая в Есенине своего сына Патрика. Поэтому она утвердилась в мысли, что великого поэта надо хоть на время увезти из России.

– Я поеду с ним в Европу и в Америку, – говорила Дункан, – я сделаю его знаменитым на весь мир! Весь мир склонится пред Есениным и мною.

Кто бы возражал, но не болезненно честолюбивый поэт. Идея Айседоры ему понравилась: показать себя зажравшемуся Западу, и он признавался Мариенгофу:

– В конце концов, я еду за границу не для того, чтобы бесцельно шляться по Лондону и Парижу, а для того, чтобы завоевать…

– Кого завоевать, Серёжа?

– Европу! Понимаешь? Прежде всего, я должен завоевать Европу, а потом…

В разговоре с Шершеневичем Сергей Александрович был скромнее – радел не о себе, а обо всех писателях-современниках:

– Я еду на Запад, чтобы показать Западу, что такое русский поэт.

Этим заявлением Есенин как бы подтверждал верность цели, которую имажинисты провозгласили в своём манифесте в сентябре 1921 года: «Мы категорически отрицаем какую-либо зависимость от формальных достижений Запада, и мы не только не собираемся признавать их превосходство в какой-либо мере, а мы упорно готовим большое выступление на старую культуру Европы».

…Бракосочетание было назначено на 2 мая. Накануне Айседора подошла к Шнейдеру, держа в руках французский паспорт:

– Не можете ли вы немножко тут исправить?

Илья Ильич не понял. Тогда Дункан коснулась пальцем цифры с годом своего рождения.

– Ну, тушь у меня есть… – согласился Шнейдер, делая вид, что не замечает смущения артистки.

– Это для Езенин, – пояснила Айседора. – Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но тут она написана… и мы завтра отдадим наши паспорта в чужие руки… Ему, может быть, будет неприятно…

Расписались Есенин и Дункан в ЗАГСе Хамовнического Совета, в одном из Пречистенских переулков. Оба взяли двойную фамилию Дункан-Есенин. «Теперь я Дункан!» – кричал Сергей Александрович, выйдя из ЗАГСа.

– Свадьба! Свадьба! – веселилась Дункан. – Пишите нам поздравления! Принимаем подарки: тарелки, кастрюли и сковородки. Первый раз в жизни у Изадоры законный муж!

– А Зингер?[57] – спросил Мариенгоф.

– Зингер?.. Нет! – решительно тряхнула она тёмно-красными волосами до плеч, как у декадентских художников и поэтов.

– А Гордон Крэг?

– Нет!

– А д’Аннунцио?

– Нет!

– Нет!.. Нет!.. Нет!.. Серёжа первый законный муж Изадоры. Теперь Изадора – толстая русская жена! – отвечала она по-французски, прелестно картавя.

Бракосочетание стало для Есенина предлогом к очередному запою. 5 мая он сетовал по этому поводу Н. Клюеву: «Очень уж я устал, последняя моя запойная болезнь меня сделала издёрганным, так что и боюсь тебе даже писать, чтобы как-нибудь без причины не сделать больно».

Запой запоем, а выкроил время, чтобы проститься с Н. Вольпин и Г. Бениславской – держал их на прицеле, как запасной вариант. В отношении Дункан за полгода совершенно остыл. Художник Ю. Анненков запечатлел в своих дневниках такой эпизод:

«Помню, как однажды, лёжа на диване Дункан, Есенин, оторвавшись от её губ, обернулся ко мне и крикнул:

– Осточертела мне эта московская Америка! Смыться бы куда!

И, диким голосом, Мариенгофу:

– Замени ты меня, Толька, Христа ради!»

Ни заменить, ни смыться не удалось. Через несколько дней Есенин улетел с Дункан за границу, но ещё успел вручить Мариенгофу следующее стихотворение:

Возлюбленный мой! дай мне руки –Я по-иному не привык, –Хочу омыть их в час разлукиЯ жёлтой пеной головы……В такой-то срок, в таком-то годеМы встретимся, быть может, вновь…Мне страшно, – ведь душа проходит,Как молодость и как любовь.Другой в тебе меня заглушит.Не потому ли – в лад речам –Мои рыдающие уши,Как вёсла, плещут по плечам?Прощай, прощай. В пожарах лунныхНе зреть мне радостного дня,Но всё ж средь трепетных и юныхТы был всех лучше для меня.

Обращение к мужчине «возлюбленный» и упоминание «трепетных и юных» наводят на нехорошие мысли. Поэтому неудивительно, что западные исследователи[58] жизни и творчества Есенина расценивали это как прямое указание на бисексуальность поэта. З. Прилепин, автор фундаментальной работы о Есенине, оценивает стихотворение «Прощание с Мариенгофом» весьма неопределённой фразой: «Не было и не будет таких стихов никому, ни женщинам, ни мужчинам». Что значит – не было? С какой точки зрения не было, когда их тысячи, правда, посвящённых женщинам. Если Прилепин имеет в виду художественный уровень стихотворения «Прощание с Мариенгофом», то на шедевр оно явно не тянет.

Спиной к Западу. 10 мая 1922 года была открыта первая международная линия только что родившегося «Аэрофлота». Газеты так описывали аэроплан: «Аппарат с виду точно игрушечка. Каюта, в которую ведёт дверь с каретным окном, по хожа на вместилище старых дилижансов: друг против друга два мягких дивана на шесть мест. Вес аппарата 92 пуда. Грузоподъёмность 56 пудов… Путь от Москвы до Кёнигсберга приходится в 11 часов с остановками в Смоленске и Полоцке».

Есенин и Айседора оказались первыми частными пассажирами этого рейса. За свадебное путешествие Айседора выложила ошеломительную сумму – тысячу золотых рублей.

На аэродром «молодые» приехали на большом красном автобусе английской фирмы «Лейланд». Это был единственный автобус в Москве. Дункан и Есенина провожали представители Наркоминдела и ученицы Айседоры. Дети были одеты в особую форму, а на борту автобуса выделялся лозунг: «Свободный дух может быть только в освобождённом теле. Подпись: школа Дункан».

В ожидании вылета все сидели на траве. Дункан спохватилась, что не написала завещания. Быстро набросала текст, по которому, в случае своей гибели, всё имущество завещала мужу. Показала написанное Шнейдеру, который заметил:

– Ведь вы летите вместе и, если случится катастрофа, погибнете оба.

Пришлось переписывать:

«Это моё последнее заявление. В случае моей смерти я оставляю всю свою собственность и имущество моему мужу Сергею Есенину. В случае нашей одновременной смерти это имущество переходит к моему брату Августину Дункану.

Написано с чистой совестью.

Засвидетельствовано: И.И. Шнейдером, Ирмой Дункан.

9 мая 1922 года, Москва».

Погода в тот день была ветреной и холодной. Собрались тучи и закрапал дождь. Но в момент отправления самолёта выглянуло солнце.

Точно в 9:00 завертелись пропеллеры, и самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Неожиданно в нём открылась дверь, и раздался вопль: «Еду забыли!» Шнейдер схватил корзинку с лимонами (помогают от головокружения и тошноты) и помчался за взлетающими. К удивлению всех, догнал самолёт и передал корзину Сергею Александровичу.

Когда аэроплан набрал высоту, Есенин, сидевший у иллюминатора, воскликнул:

– Айседора, смотри: твой дом!

В этот же день новобрачные были в Кёнигсберге, а 12 мая – в Берлине. С аэродрома Темпельхоф они поехали в отель «Адлон», в котором отпраздновали: Айседора – своё возвращение в цивилизованную жизнь с её роскошью и дорогостоящим комфортом, Есенин – своё вступление в мир надежд и неизвестностей.

Но перед этим им пришлось выдержать «атаку» из репортёров. «Несмотря на лишения, – заявила Дункан, – русская интеллигенция с энтузиазмом продолжает свой тяжёлый труд по перестройке всей жизни. Мой великий друг Станиславский, глава Художественного театра, и его семья с аппетитом едят бобовую кашу, но это не препятствует ему творить величайшие образы в искусстве».

А. Дункан и С. Есенин в Берлине

Берлин с первых дней революции в России стал сосредоточием все бежавших от неё.

В нём собрались представители знати, разорившиеся коммерсанты, русские интеллигенты: писатели, артисты, художники, музыканты и пара-другая философов. Большинство из них были не устроены материально и влачили жалкое существование людей, отторгнутых жизнью. Явление знаменитой танцовщицы и её супруга-поэта было, конечно, отмечено берлинской прессой, в основном информацией фельетонного жанра и частушками:

Прилетел аэропланИз столицы Ленина –Вышла в нём мадам ДунканЗамуж за Есенина.Айседора с новым мужемПривезла совдеп сюда…Были времена и хуже,Но подлее – никогда!

Знакомство с Берлином Есенин начал с кафе «Леон». В нём имел постоянное помещение Дом искусств, который посещали многие русские, сочувствовавшие советской власти. Сергей Александрович пришёл с женой и поэтом Александром Кусиковым, автором известного стихотворения «Бубенцы»:

Сердце будто проснулось пугливо,Пережитого стало мне жаль,Пусть же кони с распущенной гривойС бубенцами умчат меня вдаль.Слышу звон бубенцов издалёка –Это тройки знакомый разбег,А вокруг расстелился широкоБелым саваном искристый снег…

Дункан, по воспоминаниям современников, шла уверенной и лёгкой походкой женщины, которая входила и не в такие залы. На ней были греческая туника с глубоким декольте и лиловый шарф, волосы окрашены в красный цвет. Есенин, нарушая этикет, шёл впереди жены.

– Оба вошли в зал, – вспоминал эмигрант Глеб Алексеев. – Женщина в фиолетовых волосах, в маске-лице – свидетеле отчаянной борьбы человека с жизнью. Слегка недоумевающая, чуть-чуть извиняющаяся – кого? – но ведь людям, так много давшим другим людям, прощается многое. И рядом мальчонка в вихорках, ловкий парнишка из московского трактира Палкина с чижами под потолком, увёртливый и насторожившийся. Бабушка, отшумевшая большую жизнь, снисходительная к проказам, и внук – мальчишка-сорванец. Кто-то в прорвавшемся азарте крикнул: «Интернационал!»

– Chantons la! (споём!) – откликнулась Айседора и запела. Зал подхватил, но не всем это понравилось: в зале было немало убеждённых противников всяких революций. Началась свара, грозившая перейти в рукопашную. Разразившийся скандал погасил Есенин. Вскочив на мраморный стол, он начал читать:

Всё живое особой метойОтмечается с ранних пор.Если не был бы я поэтом,То, наверно, был мошенник и вор.Худощавый и низкорослый,Средь мальчишек всегда герой…

Да, это было стихотворения о себе, о том, как деревенский мальчишка отстаивал свою самобытность, за что нередко получал «на орехи», и вот он вырос в большого поэта, но положение отнюдь не изменилось к лучшему:

Если раньше мне били в морду,То теперь вся в крови душа.

Для ситуации, царившей в зале, выбор для чтения этого стихотворения оказался очень удачным. Посетители Дома искусств быстро присмирели, слушали, затаив дыхание и забыв о своих политических предпочтениях. А Есенин читал с необычайной силой и яростным артистизмом. Когда он закончил, раздались бешеные аплодисменты. Хлопали даже те, кто только что пытался рассчитаться с ним.

Конечно, не все поддались общему настроению. Некий П.П. Сувчинский писал на следующий день:

«Вчера мы были свидетелями, до какой мрази и пошлости дошла в настоящее время “Русская революция”. Прилетел на аэроплане вместе с Дункан поэт Есенин и остановился в лучшей гостинице. В “Доме искусств” был устроен в их честь вечер. Есенин долго не шёл, наконец, в 12 ч. ночи явился под ручку с Дункан в белых туфельках. Дункан уже 55 лет, стерва! Живёт с ним и очень афиширует это. Какой-то жидёнок крикнул “интернационал”. Публика начала свистать. Тогда Есенин, стоя на стуле, крикнул:

– А мы в России в четыре кулака свистим эмиграции, – и запел вместе с Дункан, – “Интернационал”».

Словом, эмиграция злобствовала.

Ещё находясь в Москве, Сергей Александрович через посредников договорился об издании в Берлине нескольких сборников имажинистов. К своему он должен был написать автобиографию. И 14 мая начертал: «Сейчас работаю над большой вещью под названием “Страна негодяев”». Это был бальзам на сердца антисоветчиков всякого рода, ибо такой страной, по их убеждению, могла быть только Советская Россия.

По душе пришлось многим и заявление Есенина, что он не член партии большевиков, потому что чувствует себя левее их. Не скрыл он и своего «подвига» с иконой: разрубил одну для растопки самовара, а написал во множественном числе – рубил на дрова. Этого ему в ханжеской Европе не простили. В эмигрантской прессе поднялся оголтелый вой. Договорились до того, что поэт чуть ли не участвовал в кровавых расправах большевиков. Ответом на наговоры и сплетни стало стихотворение Есенина «Я обманывать себя не стану…»:

Не злодей я и не грабил лесом,Не расстреливал несчастных по темницам.Я всего лишь уличный повеса,Улыбающийся встречным лицам.Я московский озорной гуляка.По всему тверскому околоткуВ переулках каждая собакаЗнает мою лёгкую походку.Каждая задрипанная лошадьГоловой кивает мне навстречу.Для зверей приятель я хороший,Каждый стих мой душу зверя лечит.

Это была самоаттестация человека, любящего мир и по своей сущности не могущего поднять руку на всё живое, дышащее.

В Берлине Сергей Александрович вёл деловой стиль жизни. Днём посещал редакции газет, обговаривал с издателями план выпуска книг имажинистами. По вечерам бывал в гостях, встречался с кем-либо, выступал. 17 мая посетил А. Толстого, у которого был А.М. Горький, оставивший потомкам словесный портрет поэта:

– От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце[59]. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущённо и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он – человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее – серая, поблёкла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, кото рый забыл что-то важное и даже неясно помнит – что именно забыто им.

По просьбе писателя Есенин читал стихи и монолог Хлопуши из поэмы «Пугачёв». Об этом «выступлении» в аудитории из пяти лиц Алексей Максимович выразился кратко, но очень ёмко:

– Вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слёз.

«Песнь о собаке» Есенин читал со слезами на глазах. Прослушав стихотворение, Горький сказал, что он не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей», любви ко всему живому в мире и милосердия, которое более всего иного заслужено человеком.

Дункан видела Горького впервые в жизни. Она была взволнована встречей с ним и счастлива за Есенина. К сожалению, великому писателю Айседора не понравилась. Его неприятно покоробило провозглашение артисткой тоста за революцию на плохом русском языке:

– Эта леди восхваляет революцию так же, как театральный поклонник хвалит удачную премьеру. Она не должна этого делать.

И добавил:

– Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно.

Не понравился Горькому и танец Айседоры:

– Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием её тела, избалованного славой и любовью. Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице её застыла ничего не говорящая улыбка.

Не понравилось Горькому и отношение Сергея Александровича к жене:

«Можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Дункан, утомлённая, припала на колени, глядя в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нём и жестоко и жалостно отчаянные слова:

Что ты смотришь так синими брызгами?Иль в морду хошь?…Дорогая, я плачу,Прости… прости…

Приласкав Дункан, как, вероятно, он ласкал рязанских девиц, похлопав её по спине, он предложил поехать:

– Куда-нибудь в шум, – сказал он.

Решили: вечером ехать в Луна-парк».

Посещение Луна-парка описала супруга А. Толстого:

«Компания наша разделилась по машинам. Голова Айседоры лежала на плече у Есенина.

– Скажи мне сука, скажи мне стерва, – лепетала Айседора, ребячась, протягивая губы для поцелуя.

– Любит, чтобы ругал её по-русски, – не то объяснял, не то оправдывался Есенин, – нравится ей. И когда бью – нравится. Чудачка!

– А вы бьёте? – спросила я.

– Она сама дерётся, – засмеялся он уклончиво».

У Горького впечатление о Есенине было двойственным – как о поэте и как о человеке. Первого он принял со слезами на глазах, о втором в частном письме (то есть располагающим к откровенности) был жёсток: «Спросите себя, что любит Есенин. Он силён тем, что ничего не любит. Он как зулус, которому бы француженка сказала: ты – лучше всех мужчин на свете! Он ей поверил, – ему легко верить, – он ничего не знает. Поверил – и закричал на всё, и начал всё лягать. Лягается он очень сильно, очень талантливо, а кроме того – что? Есть такая степень отчаяния, когда человеку хочется ломать и сокрушать…»

Это писал один из крупнейших знатоков человеческих душ!

1 июня состоялся большой поэтический вечер Есенина, который поэт назвал переиначенной строчкой из «Исповеди хулигана»: «Нам хочется вам нежно сказать»[60]. На этом вечере он впервые читал монолог Махно из ненаписанной ещё поэмы «Страна негодяев»:

А когда-то, когда-то…Весёлым парнем,До костей весь пропахшийСтепной травой,Я пришёл в этот город с пустыми руками,Но зато с полным сердцемИ не пустой головой.Я верил… Я горел…Я шёл с революцией,Я думал, что братство – не мечта и не сон,Что все во единое море сольются –Все сонмы народовИ рас, и племён.Пустая забава,Одни разговоры.Ну что же,Ну что же мы взяли взамен?Пришли те же жулики,Те же ворыИ законом революцииВсех взяли в плен.

«Те же жулики, те же воры» – это о правительстве Ленина! Правда, устами его врага. Но вот мнение об Октябре и его результатах самого Есенина в стихотворении «Снова пьют здесь, дерутся и плачут»:

Что-то всеми навек утрачено.Май мой синий! Июнь голубой!Не с того ль так чадит мертвячинойНад пропащею этой гульбой.Что-то злое во взорах безумных,Непокорное в громких речах.Жалко им тех дурашливых, юных,Что сгубили свою жизнь сгоряча.Жалко им, что октябрь суровыйОбманул их в своей пурге.И уж удалью точится новойКрепко спрятанный нож в сапоге.

Октябрь обманул простых людей: вместо манны небесной – разруха, эпидемии, голод. Выход за пределы словоблудия вождей революции один – «крепко спрятанный нож в сапоге». По существу, это призыв к бунту, хотя и бессмысленному, но беспощадному.

Поэт полностью разуверился в деяниях большевиков («те же жулики, те же воры»), но замены им не видел. Поэтому распевал «Интернационал» и позиционировал себя сторонником советской власти. То есть внешне – одно, а внутренне – другое. Эта раздвоенность в восприятии современности вела к душевному разрушению личности и к психологическим срывам, приобретавшим порой античеловеческие формы.

Как-то застав Дункан плачущей над альбомом с фотографиями её погибших детей, Есенин в бешенстве вырвал его из рук жены и бросил в пламя камина. Бедная женщина рванулась к очагу, но супруг крепко держал её, пока она не потеряла сознание. Это изуверство было совершено в отношении женщины, которая с момента гибели её детей (апрель 1913 года) терзала себя воспоминаниями о них буквально до последнего дня своей жизни. За день до гибели она увидела сына своего менеджера М. Оттуа. Мэри Дести, подруга Айседоры, запечатлела этот эпизод в книге «Нерассказанная история»: «Простодушная детская улыбка вонзилась, словно меч в старую рану, в сердце танцовщицы. Она испустила жалобный вопль, словно в предсмертной муке, и стремглав выбежала из комнаты». Мэри поспешила за ней и догнала её, бредущую нетвёрдым шагом по безлюдной улице; всё её тело сотрясалось от душераздирающих рыданий.

На следующий день, едва рассвело, Айседора пришла к своей подруге. Её глаза были опухшими и красными.

– Мэри, – сказала она, – я не могу так больше. Вот уже четырнадцать лет ношу эту боль в своём сердце; я не могу больше… Ты должна отыскать для меня какой-нибудь способ покончить со всем этим. Я не могу жить в мире, где существуют красивые, голубоглазые, золотоволосые дети. Не могу, не могу…

Это была Ниоба нового времени, и поэт дерзнул её лишить последней материнской памяти о погибших детях! Это было изуверство, но, к оправданию Есенина, по-видимому, неосознанное. Во всяком случае, кроткая и любящая женщина именно так расценила его и поспешила увезти супруга из Берлина.

«С молчаливой покорностью». 21 июня Есенин и Айседора обратились к медикам. Врач, который осмотрел Есенина, сказал ей, что его состояние очень серьёзно, что он должен прекратить пить хотя бы на два-три месяца, иначе у неё на руках окажется маньяк. До такого положения Есенина довело полное разочарование в Западе, крушение всех надежд и планов, связанных с передовой цивилизацией, о чём он писал И.И. Шнейдеру в первый же день по приезде в Висбаден:

«Милый Илья Ильич! Привет Вам и целование. Простите, что так долго не писал Вам, берлинская атмосфера меня издёргала вконец. Сейчас от расшатанности нервов еле волочу ноги. Лечусь в Висбадене. Пить перестал и начинаю работать.

Если бы Изадора не была сумасбродкой и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы заработал и денег. Пока получил только сто тысяч с лишним марок, между тем в перспективе около 400. У Изадоры дела ужасны. В Берлине адвокат дом её продал и заплатил ей всего 90 тыс. марок. Такая же история может получиться и в Париже. Имущество её: библиотека и мебель расхищены, на деньги в банке наложен арест. Сейчас туда она отправила спешно одного ей близкого человека. Знаменитый Поль-Бонкур[61] не только в чём-нибудь помог ей, но даже отказался дать подпись для визы в Париж. Таковы её дела… Она же как ни в чём не бывало скачет на автомобиле, то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моём несогласии – истерика.

Германия? Об этом поговорим после, когда увидимся, но жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер[62]. Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем, чешем, не стесняясь, у всех на виду седалищные щёки, но мы не воняем так трупно, как воняют внутри они. Никакой революции здесь быть не может. Всё зашло в тупик. Спасёт и перестроит их только нашествие таких варваров, как мы.

Нужен поход на Европу…»

В Висбадене Дункан нашла переводчицу. Это была эмигрантка Н. Радван-Рыжинская. Айседора предложила ей переводить разговор её и супруга. Продержалась Радван-Рыжинская лишь пару дней. Есенин потребовал перевести следующее:

– Скажи ей: тупая старая стерва! Точно переводи! Нет, это не точно, меня не обманешь! Скажи, как я сказал!

Переводчица была в ужасе и поспешила покинуть «благородное семейство». Но Дункан тут же нашла ей замену – полячку Л. Кинель. Первая встреча Кинель с её будущими хозяевами произошла в отеле «Роз». Лола так запечатлела этот момент в книге воспоминаний «Это моё дело»:

«Полная, средних лет женщина в неглиже грациозно полулежала на кушетке… Когда она спустя мгновение встала и начала двигаться по комнате, я увидела, что она вовсе не полная и не средних лет. Она была прекрасна и обладала удивительной природной грацией. Это была Айседора. Через некоторое время из спальни вышел молодой человек в белой шёлковой пижаме. Он выглядел как русский танцовщик из американского водевиля: бледно-золотые кудрявые волосы, наивные голубые глаза, весьма сильное мускулистое тело… Это был Есенин. Позже я узнала, что он был отнюдь не наи вен. Он был хитрый, подозрительный, обладал хорошей интуицией. И при этом очень нежный, прямо как ребёнок, полный противоречий. В нём с одинаковой силой сочетались и крестьянин, и поэт.

Обычно Есенин был слабым, притворяющимся дурачком, но очень скрытным, с глазами, полными лукавства и озорства. Позднее я обнаружила, что он не всегда наивен. Он был застенчив, и подозрителен, и инстинктивно умён. К тому же он был очень впечатлителен, просто как ребёнок, весь искрученный и полный комплексов».

У Дункан их тоже хватало. На третий день службы Кинель Айседора подняла её с постели в три часа ночи – искала супруга. И Лола поняла: ревнует.

Ревновал и Есенин, но не в настоящем, а к прошлому жены. Как-то Кинель разбирала архив великой танцовщицы, и её поразило количество «умных мужчин, старых мужчин, мужчин среднего возраста, молодых мужчин. Прекрасных мужчин. Я никогда в жизни не видела такого количества великолепных портретов, столько впечатляющих лиц». Однажды Сергей Александрович застал Лолу за этим занятием. Он побледнел, белки его глаз налились кровью.

В Кинель Есенин обрёл собеседницу и восторженную слушательницу своих стихов. Это натолкнуло Дункан на мысль перевести творения супруга на английский язык, что отнюдь не обрадовало Лолу, которая понимала значение и своеобразие лирики самого известного русского поэта:

«Я не была польщена… Я была немного испугана и немного шокирована, ведь я была очень молода и понимала, что это было и невозможно, и кощунственно. Ведь поэзия Есенина необыкновенно лирична, её музыка заключена в звучании русских слов, в русской фонетике. Поэтому она никогда не зазвучит на другом языке. Даже на русском существует такой вид поэзии, которая в сто раз прекрасней, когда её читают вслух, нежели когда её читают про себя, а мне предлагали изуродовать её…

На следующее утро я приносила стихотворение в комнату Айседоры и читала перевод ей вслух. Есенин внимательно наблюдал за выражением лица Айседоры, а она, с присущей ей добротой и деликатностью, улыбаясь, всячески показывала, что очень довольна. Иногда она пыталась помогать мне, ведь она знала английский лучше меня и гораздо лучше знала поэзию. И всякий раз она старалась скрыть своё разочарование. Есенин был очень раним во всём, тем более в том, что касалось его поэзии, и обидеть его было всё равно что обидеть ребёнка».

Переводы не получались, и Лола в отчаянии спросила: зачем Есенину это нужно?

– Неужели вы не понимаете, – удивился он, – сколько миллионов людей узнают про меня, если мои стихи появятся на английском языке? Сколько людей могут прочитать меня на русском языке? Двадцать миллионов, может быть, тридцать. Наши крестьяне поголовно безграмотны. А на английском языке?

На вопрос поэта Лола сказала, что самый лучший перевод на иностранный язык не передаст очарования стиха и никогда не будет столь же прекрасен, как оригинал. Когда Есенин услышал это, его лицо осунулось и стало серым. «Я чувствовала себя убийцей», – писала Кинель позднее.

1 июля «путешественники» были в Дюссельдорфе. Оттуда Сергей Александрович писал А.М. Сахарову, издателю его поэмы «Пугачёв»:

«Друг мой, Саша! Родные мои! Хорошие![63] Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока ещё не встречал и не знаю, где им пахнет.

В страшной моде господин доллар, на искусство начхать – самое высшее музик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Здесь всё выглажено, вылизано и причёсано так же почти, как голова Мариенгофа.

Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину».

С. Есенин

Душа – основа личности, продать душу чёрту было для наших предков верхом предательства и себя, и близких. Человек без души, то есть без бескорыстных порывов, без мечты о чём-то необыденном, высшем, это по существу уже не человек, а ненасытный потребитель, готовый вырвать последний кусок из горла своего ближнего. Таким увидел поэт обывателя Западной Европы и с тоской вспомнил про «дым отечества»[64]. Впрочем, завершил Есенин своё послание более чем прозаически, хотя и в стихах:

Ни числа, ни месяца,Если б был хуй большой,То лучше б на хую повеситься.

9 июля, будучи уже в Остенде, Есенин повторил свои сетования в отношении Запада Анатолию Мариенгофу:

«Милый мой, самый близкий, родной и хороший!

Так хочется мне из этой кошмарной Европы обратно в Россию, к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая “северянинщина” жизни, что просто хочется послать это всё к энтой матери.

Там, из Москвы, нам казалось, что Европа – это самый обширнейший рынок распространения наших идей в поэзии, а теперь отсюда я вижу: Боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны ещё и быть не может.

Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь всё прибрано и выглажено под утюг».

Европу Есенин похоронил и не советует приятелю, который собрался на Запад, рваться туда: «Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрей ящериц, – не люди, а могильные черви; дома их – гробы, а материк – склеп. Кто здесь жил – давно умер, и помним его только мы, ибо черви помнить не могут».

Пара абзацев о себе:

«Сижу в Остенде. Паршивейшее Гель-Голландское море и свиные тупые морды европейцев. От изобилия вин в сих краях я бросил пить и тяну только сельтер. Очень много думаю.

В Берлине я наделал, конечно, много скандала и переполоха. Мой цилиндр и сшитое берлинским портным манто привели всех в бешенство. Все думают, что я приехал на деньги большевиков, как чекист или как агитатор. Мне всё это весело и забавно».

И последним аккордом: «Если я не уеду отсюда через месяц, то это будет большое чудо».

Единственным местом старой Европы, вызвавшим почтение Есенина, оказался Веймар. При посещении домика Гёте Сергей Александрович разговаривал шёпотом и с благоговением взирал на могучие грабы, свидетелей жизни великого поэта.

13 июля Есенин и Дункан были в Брюсселе. Там Дункан три дня с фурором выступала в королевском оперном театре «Ла Монне». Там супруги случайно встретились со старым знакомым, музыкантом Сашей Вотиченко, которому Сергей Александрович не понравился (был вызывающе хорошо одет). Но как только поэт начал читать стихи, Вотиченко тут же изменил своё мнение:

– Я был тронут, более чем тронут. Я был потрясён до глубины души. Какой гений! И подумать только, я осуждал его за покрой пальто! Я чувствовал себя полным идиотом!

Из Брюсселя Есенин писал И.И. Шнейдеру:

«Милый Илья Ильич!

Если бы Вы меня сейчас увидели, то Вы, вероятно, не поверили бы своим глазам. Скоро месяц, как я уже не пью. Дал зарок, что не буду пить до октября. Всё далось мне через тяжёлый неврит и неврастению, но теперь и это кончилось.

Изадора в сильном беспокойстве о Вас. При всех возможностях послать Вам денег, как казалось из Москвы, отсюда, оказывается, невозможно. В субботу 15 июля мы летим в Париж. Оттуда через АРА[65] сделать это легче.

Милый, милый Илья Ильич! Со школой, конечно, в Европе Вы произведёте фурор. С нетерпением ждём Вашего приезда.

Особенно жду я, потому что Изадора ровно ни черта не понимает в практических делах, а мне очень больно смотреть на всю эту свору бандитов, которая её окружает. Когда приедете, воздух немного проветрится.

К Вам у меня очень и очень большая просьба: с одними и теми же словами, как и в старых письмах, когда поедете, дайте, ради Бога, денег моей сестре. Это моя самая большая просьба. Потому что ей нужно учиться, а когда мы с вами зальёмся в Америку, то оттуда совсем будет невозможно помочь ей.

Самые лучшие пожелания и тысячу приветов передайте Ирме.

Приезжайте. Отпразднуем».

В столице прекрасной Франции супруги не задержались. Айседора решила показать «крестьянскому» сыну жемчужины Европы: Венецию, Рим, Неаполь и Флоренцию. В Венеции они поселились в самом фешенебельном отеле на ультрафешенебельном Лидо.

С появлением Лолы Кинель жизнь супругов оживилась: в общении друг с другом они перешли от жестов и мимики к слову. Появилась возможность подискутировать. Темы были глобальные: Бог, искусство, человек. В споре об искусстве Есенин противопоставлял поэзию танцу: поэзия вечна, а память о танце умирает с его исполнительницей.

– А поэт живёт, – говорил он. – Я, Есенин, оставлю мои стихи после меня. И стихи будут жить. Такие стихи, какие я пишу, будут жить вечно.

Когда Кинель перевела эту фразу, на лицо Айседоры набежала тень, и она очень серьёзно попросила переводчицу:

– Скажите ему, что он неправ, скажите ему, что он ошибся. Я дарю людям прекрасное. Когда я танцую, я вкладываю всю свою душу. И это прекрасное не умирает. Оно где-то живёт. Красота не умирает!

На глаза Дункан набежали слёзы. Есенин притянул её голову к себе и, похлопав Изадору по спине, сказал:

– Эх, Дункан…

Та улыбнулась, и всё было забыто.

…Как-то Есенин сказал Изадоре:

– Ты знаешь, большевики запретили использовать слово «Бог» в печати.

Какое-то время Дункан молчала, а затем, к удивлению Лолы, сказала по-русски:

– Большевики правы. Бога нет. Всё это старые глупости.

– Эх, Изадора! Ведь всё от Бога. И поэзия, и даже твои танцы, – с насмешливой иронией заявил Есенин.

– Нет, нет, – возразила Дункан уже по-английски и, обращаясь к Лоле, попросила: – Скажи ему, что мои боги Красота и Любовь. Других не существует. Нет ничего за пределами наших знаний.

После этой тирады Дункан «выпрямилась, похожая на кариатиду, прекрасная, блистательная и устрашающая». Неожиданно она вытянула руку и, показывая на постель, сказала по-русски, с огромной силой в голосе:

– Вот бог!

Её руки медленно опустились. Она повернулась и вышла на балкон. Есенин сидел в кресле бледный, молчаливый, совершенно уничтоженный.

Бог – постель! Это заявление Дункан было для поэта чудовищным и кощунственным. Ибо однажды он осознал, что в этой жизни приходится «звать любовью чувственную дрожь», то есть нечто грубое, животное. Поэтому ему было трудно с женщинами. Страсть, временами овладевавшая им, быстро угасала, и тогда постель угнетала и раздражала. Он мечтал о чём-то идеальном, возвышенном. А тут – постель!

На следующий день Есенин снова запил.

…Намеченный срок пребывания в Италии подходил к концу. Супруги собирались в Париж, и Сергей Александрович потребовал, чтобы Кинель перевела Дункан следующее:

– Когда мы приедем в Париж, я хочу иметь собственный ключ от дома. Я хочу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и хочу гулять один, если мне так нравится. Никаких проклятых приказов мне. Я не болен, и я не ребёнок. Я желаю иметь абсолютную свободу – даже других женщин, если захочу. Будет интересно познакомиться с этими француженками…

Тут Лола взорвалась и выкрикнула в лицо Есенину:

– А вы порядочная сволочь!

На этом её служба у Дункан закончилась.

27 июля Дункан и Есенин были в Париже. Они жили то в особняке Айседоры на улице Помп, то в отеле «Крийон». С ними часто встречался бельгийский писатель Франц Элленс, который переводил стихи поэта на французский язык. Увидев Есенина первый раз, Элленс назвал его (про себя) странным молодым человеком, но тут же поправился:

«Тривиальное определение “молодой человек” не подходит к нему. Вы видели изящную внешность, стройную фигуру, жизнерадостное выражение лица, живой взгляд, и казалось, что всё это изобличает породу в самом аристократическом значении этого слова. Но под этим обликом и манерой держать себя тотчас обнаруживалась подлинная натура этого человека, та, что выразилась в “Исповеди хулигана”. В резких жестах руки, в модуляциях голоса, временами доходящих до крика, распознавался табунщик, мальчик нецивилизованный, свободный, полный безотчётных влечений, которого с трёх лет отпускали в степь.

Этот крестьянин был безукоризненным аристократом. Если в “Крийоне” Есенин производил впечатление человека светского, нисколько не выпадающего из той среды, которая казалась столь мало для него подходящей, то в будничной обстановке маленького особняка он представал передо мной в своём более естественном облике, и, во всяком случае, на мой взгляд, выглядел человеком более интересным и более располагающим к себе».

Сочувствием к великой артистке и жертвенной женщине пронизаны строки воспоминаний писателя, посвящённые Дункан: «Я думаю, что тут ни одна женщина на свете не понимала свою роль вдохновительницы более по-матерински, чем Айседора. Она увезла Есенина в Европу, она, дав ему возможность покинуть Россию, предложила ему жениться на ней. Это был поистине самоотверженный поступок, ибо он был чреват для неё жертвой и болью. У неё не было никаких иллюзий, она знала, что время тревожного счастья будет недолгим, что ей предстоит пережить драматические потрясения, что рано или поздно маленький дикарь, которого она хотела воспитать, снова станет самим собой и сбросит с себя, быть может, жестоко и грубо тот род любовной опеки, которой ей так хотелось его окружить. Айседора страстно любила юношу-поэта, и я понял, что эта любовь с самого начала была отчаянием».

Элленс и его жена М. М. Милославская переводили на французский язык стихотворения Есенина и виделись с ним почти каждый день. Дункан попросила его прочитать перевод поэмы «Пугачёв». Прочитал. Айседоре не понравилась его декламация, и она обратилась с той же просьбой к мужу.

– Какой стыд для меня, – вспоминал Элленс, – когда я его услышал и увидел, как он читает! И я посмел прикоснуться к его поэзии! Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и её творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплёвывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя.

Элленс преклонялся перед великим поэтом и приложил немало усилий, чтобы издать на французском языке сборник стихотворений Есенина. Один экземпляр сборника Сергей Александрович взял в США, надеясь выпустить там подобный.

В сборник вошли поэмы «Пугачёв» и «Кобыльи корабли», а также шесть стихотворений. Остановимся на одном – «Песнь о хлебе». Стихотворение посвящено обмолоту зерна и интересно необычной концовкой:

Вот она, суровая жестокость,Где весь смысл – страдания людей!Режет серп тяжёлые колосья,Как под горло режут лебедей.Наше поле издавна знакомоС августовской дрожью поутру.Перевязана в снопы солома,Каждый сноп лежит, как жёлтый труп.На телегах, как на катафалках,Их везут в могильный склеп – овин.Словно дьякон, на кобылу гаркнув,Чтит возница погребальный чин.А потом их бережно, без злости,Головами стелют по землеИ цепами маленькие костиВыбивают из худых телес.Никому и в голову не встанет,Что солома – это тоже плоть!..Людоедке-мельнице – зубамиВ рот суют те кости обмолотьИ, из мелева заквашивая тесто,Выпекают груды вкусных яств…Вот тогда-то входит яд белёсыйВ жбан желудка яйца злобы класть.Все побои ржи в припёк окрасив,Грубость жнущих сжав в духмяный сок,Он вкушающим соломенное мясоОтравляет жернова кишок.И свистят по всей стране, как осень,Шарлатан, убийца и злодей…Оттого что режет серп колосья,Как под горло режут лебедей.

То есть хлеб насущный человек получает через убийство живых организмов (колосьев и зёрен). Это порождает преступления в самом человеческом обществе. А потому первая заповедь Иисуса Христа («Не убий») должна распространяться на всё живое, что невозможно. Вот и живёт род людской в условиях суровой жестокости.

«Сергей Есенин, русский мужик». 26 сентября Сергей Александрович и Айседора отправились в США. Перед отплытием они сделали заявление для американской прессы. В нём подчёркивалось, что они не преследуют никаких политических целей, главное для них – искусство. Особо газеты выделяли следующий абзац заявления: «В нашем путешествии мы пересекли всю Европу. В Берлине, Париже и Лондоне мы не нашли ничего, кроме музеев, смерти и разочарования. Америка – наша последняя и самая большая надежда».

Дункан и Есенин плыли на океанском лайнере «Париж». В первый же час путешествия Сергей Александрович был сражён размерами помещений парохода: ресторан «площадью немного побольше нашего Большого театра», громадные залы специальных библиотек, комнаты для отдыха, танцевальный зал; огромнейший коридор, через который Есенин шёл минут пять. Апартаменты четы состояли из двух комнат, столовой и двух ванных комнат. По позднейшему признанию поэта, он сел на софу и громко расхохотался. Ему показался смешным и нелепым тот мир, в котором он жил в России: «Вспомнил про “дым отечества”, про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за “Русь”, как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию».

Атлантический океан лайнер «Париж» пересёк за шесть суток и 1 октября причалил к берегу в гавани Нью-Йорка. Дункан и Есенину не разрешили сойти с парохода, так как заподозрили в них агентов большевиков.

Капитан «Парижа» месье Мора разрешил супругам остаться на пароходе, избавив от унижения провести ночь в помещениях для эмигрантов на острове Эллис-Айленд. Комментируя задержание Есенина и Дункан, американские газеты сразу дали понять, что их искусство в стране доллара не нужно. «Нью-Йорк трибьюн» писала: «Дело в том, что эти неблагоприятные события[66] повлекли за собой появление этих самоварников на первых полосах газет, без чего их приезд вообще не был бы замечен».

Газеты писали в основном о Дункан, поминая Есенина лишь как её мужа. Внешне он репортёрам нравился. «Нью-Йорк геральд» писала:

«Её муж, гибкий, атлетически сложённый, с широкими плечами и тонкой талией. Есенин выглядит моложе своих 27 лет. В одежде он ничем не отличается от обычного американского бизнесмена, будучи в простом сером твидовом костюме.

Изадора заявила, что считает своего мужа величайшим из живущих русских поэтов. Он говорит, что предпочитает сочинять стихи о бродягах и попрошайках, но он не похож на них. Он, похоже, самый весёлый большевик, который когда-либо пересекал Атлантику».

Наутро 2 октября задержанных отвели в таможенный офис. Там их багаж тщательно исследовали. Старшие чинов ники всю одежду вывернули наизнанку и все карманы обшарили; даже бельё не избежало ощупывания и перетряхивания. Были рассмотрены все рукописи; все печатные материалы на русском языке конфисковали для последующего более детального просмотра. Все оркестровые и фортепианные ноты были перелистаны; у Дункан потребовали объяснений по содержанию её пометок на полях некоторых партитур.

По окончании этой тягостной процедуры Айседора говорила обступившим её газетчикам:

– Я чувствую себя так, как будто меня оправдали от обвинения в убийстве. Они, кажется, решили, что годичное пребывание в Москве сделало из меня кровожадную преступницу, готовую бросать бомбы по любому поводу. Они там задавали мне дурацкие вопросы, вроде: «Классическая ли вы танцовщица?» Я сказала им, что я не знаю, потому что мой танец слишком личный. Они хотели знать, как я выгляжу, когда танцую! Откуда мне знать? Я никогда не видела свой танец со стороны. Среди прочего вздора они желали знать, что Сергей и я думаем о Французской революции!

До того, как ступила ногой на Эллис-Айленд, я и в мыслях не держала, что человеческий разум способен мучить себя разгадками всех тех вопросов, которыми меня с такой скоростью обстреливали сегодня. Всё моё время в России я тратила на заботу о маленьких сиротах и обучение их моему искусству. Говорить или даже намекать, что я большевичка, – это чушь! Чушь!..»

С первого часа вступления на землю Америки Дункан пребывала в центре внимания соотечественников, Есенин из-за незнания английского языка отошёл в тень, хотя Айседора и не забывала в своих выступлениях и интервью представлять его репортёрам.

– Мы хотим, – убеждала Айседора журналистов, – рассказать американскому народу о бедных голодающих детях в России, а не о политике страны. Сергей не политик. Он гений. Он великий поэт. Мы прибыли в Америку с одной лишь мыслью и желанием – рассказать о русской душе и работать для восстановления дружеских отношений двух великих стран. Никакой политики, никакой пропаганды. Мы работаем только в области искусства. Мы верим, что душа России и душа Америки близки к тому, чтобы понять друг друга.

Мир-дружба, никакой политики, но всё же не удержалась и прошлась в адрес верхов США:

– Одна только вещь меня удивляет. Можно услышать, что американское правительство недолюбливает революционеров. А я всегда думаю, что наша великая страна началась с революции…

Америка с первых же шагов по её главному городу вызвала у Есенина раздражение и глубочайшую антипатию:

«Остановились в отеле[67]. Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видно. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю – заблудишься тут к дьяволу, и кто тебя потом найдёт?

Один раз вижу – на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце ёкнуло. Вот это слава! Через океан дошло. Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю – надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: “Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…”

Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу…»

В субботу, 7 октября, Дункан дала в Нью-Йорке свой первый вечер танца. Трёхтысячная толпа поклонников переполняла Карнеги-холл. Снаружи стояли сотни других в надежде на чудо – лишний билет. В программе были Шестая (Патетическая) симфония, «Славянский марш» П.И. Чайковского и несколько ранних вещей композитора. После их исполнения публика стоя приветствовала артистку громкими возгласами и не желала покидать зал. Пришлось Айседоре толкать речь, что она делала всегда охотно:

– Зачем мне понадобилось ехать в Москву в погоне за несуществующим миражом, когда вам в Америке тоже нужен танец ваших детей? Я знаю нервных американских детей, ибо я из их числа. Скоро я надеюсь показать вам пятьдесят русских детей, танцующих бетховенскую Девятую симфонию. Это освежит жизнь Нью-Йорка и сделает это гораздо лучше, чем Бродвей. У Америки есть всё, чего нет у России, и у России есть то, чего нет в Америке. Почему бы Америке не протянуть руку России, как я протянула ей свою?..

И это не политическая речь? Не агитация? Дальше будет ещё откровенней. В какой-то момент своего выступления Дункан вывела на сцену Есенина и представила его зрителям.

– У Америки есть всё, чего нет в России, но в России есть вещи, которых американец не имеет, – провозгласила Айседора, указывая на поэта в русских высоких сапогах, в русской рубашке и с длиннейшем шарфом.

В каждом своём интервью, которых было под сотню, Дункан говорила о муже, что он велик, что он гений, что это русский Уитмен. Но никто ни разу не попросил даже пару строк для перевода этого удивительного поэта. В Америке Есенин категорически никого не заинтересовал.

Следующие выступления Дункан в Карнеги-холле тоже прошли с большим успехом. Отзывы на них были самыми положительными. Критик газеты «Нью-Йорк трибьюн» писал: «Каждой своей позой, каждым жестом, каждым эмоциональным аккордом, находящим отклик в её лице, мисс Дункан воспроизводит надежды, опасения, разочарование и страдания русского народа».

Крушение надежд на завоевание мировой славы, раздражение от успехов Дункан и второстепенной роли её мужа бесили Есенина. Он жаждал широкой известности, хотел, чтобы газеты писали о нём, а журналисты стояли в очереди за интервью у него. Выход из тупика нашёл в пьянстве и скандалах, благо кошелёк Айседоры был для него открыт.

– Когда приехали мы в Америку, – рассказывал Есенин, – закатили там обед роскошный. Ну, блестели там скатерти, приборы. От вина, блюд и хрусталя всякого стол ломился, а кругом всё хари толстые, с крахмальными грудями сидели – смотреть было тошно. И так это мне скучно стало, и поделать ничего не могу. «Интернационал» – и то спеть не стоит, – не поймут, не обозлятся даже. Я с тоски взял да и потянул скатерть со стола. Всё на пол поехало да им на манишки. Вот дело-то было! Ха-ха-ха.

Рассказывал с гордостью за этот и за другие зарубежные «подвиги». Возвёл хулиганство в принцип.

Журналисту Льву Повицкому так «расшифровал» его (принцип):

– Да, я скандалил, мне это нужно было. Мне нужно было, чтобы они меня запомнили. Что, я им стихи читать буду? Американцам стихи? Я стал бы только смешон в их глазах. А вот скатерть со всей посудой стащить со стола, посвистеть в театре, нарушить порядок уличного движения – это им понятно. Если я это делаю, значит, я миллионер, мне, значит, можно. Вот и уважение готово, и слава, и честь. О, меня теперь лучше помнят, чем Дункан.

Беззащитную женщину Есенин буквально терроризировал. При возвращении в Россию Айседора рассказывала Мариенгофу о заокеанском турне:

– О, это было такое несчастье! Вы понимаете, у нас в Америке актриса должна быть в обществе – приёмы, балы… Конечно, я приезжала с Сергеем… Вокруг нас много людей, много шума… Везде разговор. Тут, там называют его имя… Ему всегда казалось, что над ним смеются, издеваются, что его оскорбляют… Мы немедленно уезжали. А как только мы входили в свой номер… я ещё в шляпе, в манто… он хватал меня за горло и, как мавр, начинал душить: «Правду, сука! Правду! Что говорила обо мне твоя американская сволочь?» А я могу уже только хрипеть. «Хорошо говорили, очень хорошо…» Но он никогда не верил… Никогда! Ах, это был такой ужас, такое несчастье!..

Недолго музыка играла. В пуританском Бостоне Дункан встретили весьма сдержанно. Раздосадованная танцовщица, забыв все предостережения своего антрепренёра Сола Юрока и свои обещания, воскликнула в конце представления, размахивая красным шарфом над головой:

– Он – красный! Такова и я! Это цвет жизни и энергии. Вы раньше всегда были страстными. Не будьте же пассивными!

Несколько лиц почтенного возраста поспешили покинуть зал. Молодёжь же из Гарварда и Бостонской школы искусств громко выражала своё одобрение.

– Слава богу, – продолжала Дункан, – что я не по нраву бостонским критикам. Будь это не так, я чувствовала бы себя безнадёжной. Им нравятся копии с меня. Я же дала вам частицу своего сердца. Я принесла вам нечто настоящее…

Выступление артистки было остановлено полицией. Мэр Бостона Карли сделал заявление для прессы о том, что было бы неблагоразумно предоставлять мисс Дункан лицензию для нового приезда в Бостон: «Считаю своим долгом сказать, что это ограничение после последнего позорного поступка[68] танцовщицы будет сохраняться в силе до тех пор, пока я являюсь мэром».

На следующий день по всей Америке в газетах появились кричащие заголовки:

«Красная танцовщица шокирует Бостон»;

«Речь Айседоры вынудила многих покинуть бостонский зал»;

«Дункан в пламенеющем шарфе говорит, что она красная».

Айседора посчитала необходимым оставить последнее слово за собой. Репортёрам, собравшимся в отеле «Коплей-Плаза», она возгласила гимн человеческому телу, славословя его как дар природы и Бога:

«Если моё искусство что-либо символизирует, то символизирует оно свободу женщины и её эмансипацию от ограниченности и предрассудков, которые составляют основу основ пуританства Новой Англии. Демонстрация тела есть искусство; прикрытие есть пошлость. Когда я танцую, моя цель – вызвать благоговение, а отнюдь не нечто вульгарное. Я не взываю к низменным инстинктам самцов, как это делают ваши шеренги полуодетых гёрлс[69].

Нагота – это правда, это красота, это искусство. Поэтому она никогда не может быть пошлой; она никогда не может быть аморальной. Моё тело – это храм моего искусства. Я показываю его, как показывают святыню культа красоты.

Говорят, что я дурно распоряжаюсь своей одеждой. Почему я должна заботиться о том, какую часть своего тела мне открыть? Почему вообще одна часть считается более греховной, чем другая? Разве всё тело и душа не есть инструменты, посредством которых художник выражает свою сокровенную идею красоты? Тело – прекрасно, оно реально, правдиво, неоспоримо. Оно должно вызывать не ужас, а благоговение. Когда я танцую, я использую своё тело, как музыкант использует свой инструмент, как живописец – свою палитру и кисть и как поэт – образы, рождаемые его разумом».

После Бостона успех выступлений Дункан пошёл на убыль. Тем не менее концерты и приёмы после них продолжались. На каждом из них Есенин присутствовал, но когда оставался с Айседорой один на один, продолжал свои издевательства.

Макс Мерц, директор школы Елизаветы Дункан в Зальцбурге, рассказывал о таком случае:

– Я увидел её в квартире одного нашего общего знакомого, когда она сбежала от своего разбушевавшегося мужа после того, как он с ней жестоко обращался. Она была смертельно напугана, как затравленное животное. Я старался успокоить её и сказал, что она не должна позволять так с ней обращаться, на что она ответила со своей характерной мягкой улыбкой: «Вы знаете, Есенин – крестьянин, а у русского крестьянина есть обычай по субботам напиваться и бить свою жену!» И она тут же начала восхвалять поэтический гений своего мужа, в котором была совершенно уверена…

Любителей поэзии в Америке практически (за исключением пары случаев) антрепренёр Юрок не нашёл. Когда Сергей Александрович обратился к издателю А. Ярмолинскому с предложением выпустить сборник своих стихов на английском языке, объяснять поэту положение с изданием советских авторов тот не стал, а просто рукопись принесённых Есениным стихов спрятал подальше в ящик письменного стола.

Вольно или невольно, но болезненно самолюбивый поэт оказался на вторых ролях – при жене. Позднее (уже в России) он так ответил В. Рождественскому на вопрос о его занятиях в Америке:

– Ты вот спрашиваешь, что делал я за границей? Что я там видел и чему удивился? Ничего я там не видел, кроме кабаков и улиц. Суета была такая, что сейчас и вспомнить трудно, что к чему. Я уже под конец и людей перестал запоминать. Вижу – улыбается рожа, а кто он такой, что ему от меня надо, так и не понимаю. Ну и пил, конечно.

Из Бостона Дункан и Есенин приехали в Чикаго. Попали туда в самый разгар газетной истории по поводу артистки. Это не остерегло её. После восторженного приёма она с простодушной улыбкой сообщила публике:

– Мой менеджер говорит мне, что если я буду снова говорить речь, то моё турне погибнет. Ну что ж, пусть турне погибнет. Я всегда вернусь назад в Москву, где есть водка, музыка, поэзия и танец. Ах да – и свобода!

После Чикаго супруги вернулись в Нью-Йорк – Айседоре нужно было отдохнуть. Оттуда Есенин писал 12 ноября А. Мариенгофу:

«Милый мой Толя!

Как я рад, что ты не со мной здесь. О себе скажу (хотя ты всё думаешь, что я говорю для потомства), что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь.

Раньше подогревало то при всех российских лишениях, что вот, мол, “заграница”, а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно.

Я понимаю теперь, очень понимаю кричащих о производственном искусстве. В этом есть отход от ненужного. И правда, на кой чёрт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют. Совершенно лишняя штука эта душа, всегда в валенках, с грязными волосами и бородой. С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе: застегни, Есенин, свою душу, это так же неприятно, как расстёгнутые брюки.

Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь. Всё равно при этой культуре “железа и электричества” здесь у каждого полтора фунта грязи в носу.

Милый Толя. Если б ты знал, как вообще грустно, то не думал бы, что я забыл тебя, и не сомневался, как в письме к Ветлугину, в моей любви к тебе. Каждый день, каждый час, и ложась спать, и вставая, я говорю: сейчас Мариенгоф в магазине, сейчас пришёл домой, вот приехал Гришка, вот Кроткие, вот Сашка, и т. д. и т. д. В голове у меня одна Москва и Москва.

Даже стыдно, что так по-чеховски».

За рубежом Есенин пробыл пятнадцать месяцев и за это время написал только четыре стихотворения, два из них – «Я обманывать себя не стану…» и «Да, теперь решено. Без возврата…».

Но что характерно, в обоих он упоминает Москву, которую вроде бы не любил и из которой рвался в поднебесную высь. В первом из них поэт называет себя московским озорным гулякой, которого в тверском околотке знает каждая собака. И:

Каждая задрипанная лошадьГоловой кивает мне навстречу.Для зверей приятель я хороший,Каждый стих мой душу зверя лечит.Средь людей я дружбы не имею,Я иному покорился царству.Каждому здесь кобелю на шеюЯ готов отдать мой лучший галстук.

В зарубежной поездке Есенин много пил, в Америке – вообще бог знает что. Его предупреждали врачи, остерегали друзья, да и сам он понимал, чем это может кончиться, что и выразил во втором из названных выше стихотворений:

Я люблю этот город вязевый,Пусть обрюзг он и пусть одрях.Золотая дремотная АзияОпочила на куполах.А когда ночью светит месяц,Когда светит… чёрт знает как!Я иду, головою свесясь,Переулком в знакомый кабак.Шум и гам в этом логове жутком,Но всю ночь напролёт, до зари,Я читаю стихи проституткамИ с бандитами жарю спирт.Сердце бьётся всё чаще и чаще,И уж я говорю невпопад:– Я такой же, как вы, пропащий,Мне теперь не уйти назад.

Поэт жил на пределе возможного, мучаясь сам и терзая жену. В одну из ночей Соломон Юрок был разбужен телефонным звонком.

– Приезжай срочно, он меня убивает! – взывала Дункан.

Приехал и… застал супругов мирно спящими в одной постели, только портье глядел многозначительно и печально.

Макс Мерц говорил, что Айседора часто пряталась у друзей от пьяного супруга. «Она была в смертной тоске, – писал Мерц, – как загнанный охотниками зверь. Я поговорил с ней по душам и посоветовал не мириться со столь неподобающим обращением».

На совет друга Айседора заявила:

– Знаешь, Есенин всего лишь русский мужик, а русскому мужику свойственно напиваться по субботам и поколачивать свою жену!

Не будем опровергать познаний Дункан в русской жизни, но заметим, что у Сергея Александровича почти каждый день был субботой, да и ночи он временами прихватывал.

…После короткой передышки в Нью-Йорке Дункан продолжила гастроли: Индианаполис, Луисвилл, Канзас-Сити, Сент-Луис, Мемфис, Детройт, Кливленд[70], Балтимор, Филадельфия. Турне завершилось в Бруклине. Там представление проходило в музыкальной академии в рождественскую ночь. После этого наши герои вновь оказались в Нью-Йорке. Здесь Сергея Александровича посетил Д.Д. Бурлюк, один из первых русских футуристов.

Для компании Давид Давидович прихватил с собой молодого поэта М.О. Мендельсона. Встреча проходила в гостинице «Уолдорф-Астория». Марк Осипович вспоминал:

«Пытаясь скрыть волнение, я вместе с другими прошёл через импозантную входную дверь отеля. Затем измерил взглядом бесконечную, как мне показалось, длину вестибюля гостиницы – там жильцы и гости проводили деловые встречи – и наконец, вступил в лифт, которым ловко орудовал самоуверенный мальчишка в нарядном мундирчике.

Я оказался в таком месте впервые. Потом мне рассказали, что гостиница эта всё ещё оставалась для американцев символом приобщения к кругу людей удачливых и респектабельных. Да, многие американцы всё ещё считали, что в самом большом городе США нужно останавливаться только в подобном, широко разрекламированном обиталище для приезжих…»

И вот гости в номере поэта: «Навстречу нам не спеша вышел молодой, очень молодой человек. Сначала мне даже показалось, что это мой ровесник. Молодой человек был хорошо одет и изящен. Его русые, переходящие в золото волосы, его лицо, освещённое светом синих глаз, – всё казалось знакомым. Это, конечно, был Есенин. На его лице не было и тени улыбки, а я почему-то ожидал иного – весёлого лукавства. В нём, как мне казалось, должно было запечатлеться превосходство советского поэта над миром, в котором он очутился…»

Сергей Александрович посадил гостей лицом к огромному окну, а сам сел к нему спиной. «Постепенно возникло впечатление, – вспоминал Мендельсон, – что, расположившись подобным образом, Есенин проявил какой-то умысел. Вскоре я почувствовал, что поэт как будто сознательно стремился не задерживаться взглядом – хоть на одно мгновение – на открывавшейся перед нами панораме уличной жизни Нью-Йорка».

Разговор Бурлюка с Есениным не клеился. Давид Давидович явно испытывал комплекс эмигранта: сидел на краешке стула, в голосе его проскальзывали заискивающие нотки, и он назойливо предлагал советскому поэту свои услуги. «Вероятно, говорил Бурлюк, Сергей Александрович хотел бы получше познакомиться с достопримечательностями Нью-Йорка? Что ж, это можно без труда устроить. Турне по этому многообразному городу – дело очень хорошее. Как постоянный житель американского метрополитена, он охотно взял бы на себя обязанности гида. Он был бы очень рад оказать такую услугу приезжему русскому поэту».

В ответ Есенин с резкостью в голосе объявил, что он здесь не хочет никуда идти, ничего не намерен смотреть и вообще не интересуется в Америке ничем. Сергей Александрович смотрел на гостей, но ни разу не обернулся к окну. Снова и снова поэт как бы заставлял Бурлюка и его спутника осознать: то, что происходит за стенами гостиницы, его абсолютно не трогает. Сидя в кресле или нервно бродя по комнате, Есенин всё время находился как будто далеко от Нью-Йорка. Это был вызов тому обществу, в котором он очутился; это была яростная неприязнь к миру буржуазной бездуховности.

…Выступления Сергея Александровича в Америке были редки. Как-то он читал стихи рабочим – выходцам из России – стихи о природе и о преобразовании России. Рабочие интуитивно уловили революционную струю в поэзии Есенина и с воодушевлением приветствовали его. Выступление поэта сопровождалось одобрительным гулом зала. В конце января нового, 1923 года Есенин выступал в квартире американского поэта Мани-Лейба. Собрались в основном евреи, эмигрировавшие из России. Вечер был с угощением и выпивкой. Сергей Александрович, как говорится, «набрался». В состоянии сильного опьянения пытался избить жену. Его связали и уложили на диван. Тогда Есенин стал ругать присутствовавших:

– Жиды, жиды, проклятые! Распинайте меня!

Мани-Лейб нагнулся к нему:

– Серёжа, ты ведь знаешь, что это оскорбление.

Есенин умолк, а потом, повернувшись к Мани-Лейбу, повторил:

– Жид!

Мани-Лейб подошёл к нему и шлёпнул его ладонью по щеке. Есенин в ответ плюнул ему в лицо.

Мани-Лейб выругался. Есенин, полежав с полчаса связанным, успокоился и попросил:

– Ну развяжите меня, я хочу домой.

Выспавшись и вспомнив свои ночные «приключения», Есенин устыдился их и решил как-то загладить тягостное впечатление, произведённое его поведением. Как не раз уже было, сослался на болезнь – эпилепсию:

«Перед вечером у меня был припадок. Сегодня я лежу разбитый как морально, так и физически. Сиделка провела у моей постели всю ночь. Приходил доктор и сделал мне укол морфия. У меня та же болезнь, какой болели Эдгар По и Мюссе.

Душа моя неповинна в том, что произошло. Я проснулся утром в слезах, мой добрый Мани-Лейб! Я прошу вас проявить ко мне хотя бы жалость».

Мани-Лейбл проявил таковую, и Есенин «отблагодарил» его: подарил одну из своих книг и в посвящении написал: «Жиду Мани-Лейбу». Что касается эпилепсии, то мнения исследователей здесь расходятся, а документальных данных (заключения врачей) по этому вопросу нет – одни пересказы о якобы увиденном или услышанном.

Правда только то, что в заграничном турне поэт всё время находился в подавленном состоянии. Но причины этого были не в болезни.

«В Москве, вообще повсюду в России, – писал Сол Юрок, – он выступал как великий Есенин, новый Пушкин. Даже сама Изадора преклонялась перед его бессмертным даром. Однако в Берлине, в Париже, повсюду в Америке – кто когда-нибудь слышал о Есенине? Всегда звучало только Изадора, Изадора, одна Изадора.

И этот самовлюблённый человек, испорченный обожанием русских, испытывал за границей отсутствие этого обожания, и ему это было тем более горько, ибо по мере того как они уезжали всё дальше от Москвы, слава Дункан всё росла. Он страшно завидовал Изадоре. Его ревность доходила до того, что он вообще отрицал её искусство».

Есенин был настолько амбициозен и нескромен, что не мог утаить от своего московского окружения притязаний на мировую известность. И вдруг обнаружил, что для западного человека он всего лишь «молодой муж» несравненной Дункан. Болезненно тщеславный, поэт запил и почти не просыхал всё время своего пребывания в Германии, Италии, Франции и Америке. Особенно последней.

В США в то время был введён запрет на продажу алкогольных напитков, но достать их не составляло проблемы. В основном это был самогон самого низкого качества. По словам Дункан, он мог убить слона. Есенина не убил, но здоровье его подорвал крепко. Вот каким увидел поэта Всеволод Рождественский почти сразу после возвращения его на родину: «Есенин радостно обнимал приятелей. Лицо его озарилось почти ребяческим восторгом. И только тогда, когда он подвинулся ближе к свету, стало ясно, как разительно изменился он. На нас глядело опухшее, сильно припудренное лицо, глаза были мутноваты и грустны. Меня поразили тяжёлые есенинские веки и две глубоко прорезанные складки около рта.

Выражение горькой усталости не покидало Есенина ни на минуту, даже когда он смеялся или оживлённо рассказывал что-нибудь о своих заграничных странствиях. В пылу разговора он вытащил из кармана свежую коробку папирос и попытался разрезать бандероль остриём ногтя. Руки его настолько заметно дрожали, что кому-то из присутствующих пришлось прийти ему на помощь».

Крайний эгоизм и тщеславие подтолкнули Есенина к хулиганству, которое он считал всего лишь саморекламой и говорил по этому поводу одному из своих приятелей:

– Да, я устраивал скандалы. Мне это было необходимо. Мне это было нужно, чтобы создать себе известность и чтобы они меня запомнили.

Сомнительная слава! Разве за такой славой ехал поэт на край света? Как писал Ходасевич, «свадебное путешествие Есенина и Дункан обернулось хулиганским турне по Америке, гнусной одиссеей, полной злоключений и провалов».

Под Новый год Есенин написал Айседоре следующую записку: «Милая Изадора, я не могу больше, хочу домой».

Оставаться дальше в Америке было бессмысленно: стихи здесь были не нужны, поэтические вечера не устраивались, с русской эмиграцией поэт не общался. Словом, тоска зелёная по Константинову, по Москве, по России.

В первые дни 1923 года Сергей Александрович написал стихотворение «Снова пьют здесь дерутся и плачут…», в котором вроде бы не совсем к месту помянул дом:

Защити меня, влага нежная,Май мой синий, июнь голубой.Одолели нас люди заезжие,А своих не пускают домой…[71]

В начале января выступлений у Дункан не было, и десять дней супруги провели почти в домашней обстановке – Есенин работал. За эти дни он вчерне закончил поэму «Страна негодяев». Она о России периода Гражданской войны, но поэт упомянул в ней и Нью-Йорк, в котором писал поэму:

На цилиндры, шапо и кепиДождик акций свистит и льёт.Вот где вам мировые цепи,Вот где вам мировое жульё.Если хочешь здесь душу выржать,То сочтут: или глуп, или пьян.Вот она – мировая биржа,Вот они – подлецы всех стран.

Жёстко, умно и, что удивительно, – современно. Именно в наши дни мир воочию убедился в звериной сущности американского империализма. Но для великого поэта это было ясно уже на второй день по прибытии в Нью-Йорк: приветствуя статую Свободы, он произнёс:

– Бедная старая девушка, ты поставлена тут ради курьёза!

И вот финал супружеского турне: Дункан лишили гражданства США, ей и её супругу дали предписание покинуть страну. 11, 13 и 15 января она дала последние концерты в Карнеги-холле (Нью-Йорк). 2 февраля у неё был прощальный вечер в Лексингтон Опера-хаус. Зал стоя приветствовал её и пел «Интернационал». Четыре месяца имя Айседоры не сходило со страниц американских газет. Но на этот раз ни одна – ни одна! – газета не дала анонса последнего выступления великой танцовщицы на американской земле.

3 февраля супруги покинули США. Никаких денег Дункан не заработала, всё ушло на оплату фешенебельных номеров в гостиницах, на перебитую в них посуду и поломанную мебель. Дорого обошёлся и контрабандный алкоголь. Деньги на приобретение билетов на плавание из Америки в Европу Айседора взяла в долг у Париса Зингера.

Репортёрам, сбежавшимся на пирс, Дункан заявила:

– Америка не ценит искусство. От одного края страны до другого всё заставили чудовищными рекламными щитами. Рекламные щиты – вот подлинно американское искусство, искусство продавать вместо того, чтобы наслаждаться прекрасным.

В сотый раз Дункан подчеркнула:

– Мой муж и я – революционеры. Каждый художник должен быть революционером. Лучше свобода, чёрный хлеб и водка в России, чем жизнь при вашем капитализме.

На вопрос журналистов, когда её снова ждать в Америке, Айседора отрезала:

– Я никогда сюда не вернусь!

«Больно и тошно». В Европу Дункан и Есенин возвращались на лайнере «Джордж Вашингтон». На четвёртый день плавания Сергей Александрович разразился письмом А.Б. Кусикову, который находился в Париже:

С. Есенин и А. Дункан на лайнере «Джордж Вашингтон»

«Милый Сандро!

Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоём с Изадорой.

Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестёр, то плюнул бы на всё и уехал бы в Африку или ещё куда-нибудь.

Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а ещё тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.

Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.

Слушай, душа моя! Ведь и раньше ещё, там, в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь – теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь. Ну да ладно, оставим этот разговор про Тётку. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно».

В противоположность разочаровавшемуся супругу, Дункан по-прежнему связывала свои надежды и планы с Советской Россией. Но измученная постоянными пьянками и скандалами супруга телеграфировала подруге Мэри Дести: «Если хочешь спасти мою жизнь и рассудок, встречай меня в Париже». Встретила. И что же узрела?

«Четверо стюардов бережно вынесли что-то напоминающие груду мехов. Когда они поставили свою кладь вертикально, бесценный груз оказался Есениным в меховой шубе и высокой меховой шапке» (Б. Соколов).

После тяжёлого похмелья лицо поэта было свирепо. Представив супруга подруге, Айседора предупредила её: он немножко эксцентричен. По своему адресу Дункан заявила с отчаянием в голосе:

– Мэри, Мэри, наконец ты приехала меня спасать! Не пытайся ничего понять, я объясню тебе всё потом. Только что бы ты ни делала, забудь о том, что я великая актриса. Я просто интеллигентный человек, который преклоняется перед гением Сергея Есенина. Художник – это он, он – великий поэт. Ты всё поймёшь позже, уверяю тебя.

Остановились в отеле «Крийон». К вечеру Есенин пришёл в себя. Устроили совместный ужин, на котором Сергей Александрович совершенно покорил подругу Дункан. Мэри с удивлением говорила:

– Сергей читал свои стихотворения и выглядел как молодой бог, сошедший с Олимпа, оживший персонаж с картины Донателло, танцующий фавн. Он ни секунды не был в покое, прыгал в экстазе туда и сюда, то и дело бросался на колени перед Изадорой, клал свою кудрявую голову на её колени, как маленький ребёнок, а она любовно гладила его волосы.

Но, как говорится, недолго музыка играла. 14 февраля Есенин исчез. Вернулся в полубезумном состоянии и начал всё крушить. М. Дести вспоминала:

Костя и Таня Есенины

– Отель был взбудоражен. Говорили, что несколько постояльцев выбежали в одном белье, опасаясь, что началась новая война и отель бомбят. В самом деле, было похоже, что в номер попала бомба: кровати сломаны, пружины на полу, простыни разорваны в клочья, зеркала и стёкла разбиты на мелкие кусочки.

Есенина смогли скрутить только шестеро полицейских. В участке его освидетельствовал врач и поставил диагноз: эпилепсия. Дункан он сказал, что её мужа выпустят только в одном случае – если он немедленно покинет Францию. Вечером Сергей Александрович выехал в Берлин. Но до отхода поезда на перроне вокзала успел дать интервью вездесущим американским репортёрам:

– Я еду в Россию повидать двух моих детей от прежней жены… Я не видел их с тех пор, как Айседора увезла меня из моей России. Меня обуревают отцовские чувства. Я еду в Москву обнять своих отпрысков. Я всё же отец.

Словом, образцовый семьянин, истосковавшийся по детям, которых в Москве изредка вспоминал, перебрав лишнего и исповедуясь журналистам, забывший, что у него три, а не два ребёнка.

– Это Дункан отправила вас в Россию? – уточнили репортёры, намекая на разрыв супружеского союза.

Есенин согласился, что покидает Париж не по своей воле, но уверил журналистов, что Айседора последует за ним.

– Вы воссоединитесь?

– Нет, я не буду жить с ней даже за все деньги, которые есть в Америке. Как только я приеду в Москву, я подам на развод. Был дураком. Я женился на Дункан ради её денег и возможности попутешествовать. Но удовольствия от путешествия я не получил. Я обнаружил, что Америка – страна, где не уважают искусство, где господствует один тупой материализм. Американцы думают, что они замечательный народ, потому что они богаты, но я предпочитаю бедность в России.

Конечно, репортёры спросили о дебоше в отеле. Есенин, пожав плечами, заявил:

– А!.. Это моя жена устроила в гостинице торжество в честь возвращения во Францию из вашей дикой Америки. Меня вдруг охватила жажда самовыражения. Что поделаешь?

– Но вы нарушили правила приличия.

– Правила приличия, да?.. Поломал мебель?.. Но правила – их ведь и надо нарушать. А мебель – подумаешь!

Какие правила! Какая мебель! Он же гений, гений, и ему всё можно. По поводу этого интервью Захар Прилепин писал: «С некоторого времени в его манерах начало просматриваться типичное поведение алкоголика: высокая вариативность представлений о допустимом».

…Чтобы напроказничавший Патрик (в Есенине Дункан по-прежнему видела своего погибшего сына), не дай бог, не заблудился на пути в Берлин, Айседора послала с ним служанку Жанну. Та проводила Есенина до гостиницы, разобрала его вещи и уехала. Поэт остался один. Свободен! Нет больше опеки надоевшей супруги.

Тут же явился Кусиков с непотребными девками, принесли вина – началась весёлая вольная жизнь. В этот же день Есенин принял репортёров, которым заявил: если в Москву приедет Дункан, он убежит от неё в Сибирь. Привыкнув паразитировать за счёт жены, он не подумал о том, как сам доберётся в Россию – Айседора дала ему на прожитьё довольно ограниченную сумму.

В то время, когда Есенин дискредитировал и позорил Дункан, несчастная женщина прилагала максимум усилий, чтобы обелить супруга в глазах общественности. «Я знаю, – писала она в газету “Нью-Йорк геральд”, – что в обычаях американской журналистики делать посмешище из чужих бед и несчастий. Но поистине молодой поэт, который в восемнадцать лет знал только ужасы войны, революции и голода, заслуживает скорее слёз, нежели насмешек. Я думаю, все матери согласятся со мной».

То есть Айседора пыталась защитить Есенина уже не как супруга, а как мать. Ну пошалил Патрик, с кем не бывает!

Впрочем, и она, бедная Ниоба, уже отчаялась в возможности вызволить Есенина из омута пьянства и скандалов. Оставалась одна надежда – возвращение поэта в его пенаты.

– Сергей любит прах под моими ногами, – говорила Дункан французскому журналисту. – Когда он буйствует и готов убить меня, тогда он любит меня намного больше. Он самый достойный любви мальчик в мире, но в то же время – жертва судьбы: как все гении, он надломлен, и я потеряла надежду когда-нибудь его вылечить. Я совершила ужасную ошибку, вывезя Есенина из России.

Эти дифирамбы в честь гения Айседора пела, всё более понимая, до какого порога падения дошёл её Патрик. Проверяя счета за ущерб, она обнаружила кружева и покрывала, пропавшие из номера Жанны. Когда служанка вернулась из Берлина, Дункан высказала всё, что о ней думает. Девушка оказалась не из робких. Она позвонила в Берлин и попросила к телефону Кусикова, которому задала вопрос: видел ли он кружева и покрывала, когда она разбирала вещи Сергея Александровича.

«Да», – прозвучало как гром с ясного неба.

Не обрёл Есенин радости в гордом одиночестве. Современники видели его в февральские дни 1923 года худым, бледным, каким-то раздавленным. Именно тогда он написал самые тяжёлые и самые злые стихи из цикла «Москва кабацкая»:

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…Гармонист пальцы льёт волной.Пей со мною, паршивая сука.Пей со мной.Излюбили тебя, измызгали,Невтерпёж!Что ж ты смотришь так синими брызгами?Или в морду хошь?В огород бы тебя, на чучело,Пугать ворон.До печёнок меня замучилаСо всех сторон.Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!Пей, выдра! Пей!Мне бы лучше вон ту, сисястую,Она глупей.Я средь женщин тебя не первую,Немало вас.Но с такой вот, как ты, со стервоюЛишь в первый раз.Чем больнее, тем звончеТо здесь, то там.Я с собой не покончу.Иди к чертям.К вашей своре собачейПора простыть.Дорогая… я плачу…Прости… Прости…

Есть ли прототип у этого стихотворения? Конечно. И это Дункан. Только её можно было ославить на два континента, оставить без американского гражданства, а также без своих заработков и сбережений, после чего вопить: «Я безумно люблю Изадору!»

1 марта Есенин выступал на вечере объединения российских студентов в Германии. Вечер проходил в аэроклубе. Поэт «услаждал» молодёжь своими матерными стихами. Особого восторга они не встретили. Писатель Роман Гуль оставил нам зарисовку внешнего облика Сергея Александровича:

«Лицо его выглядело ужасно из-за густого слоя лиловой пудры. Это лицо, когда-то в молодости такое красивое, теперь казалось больным, мертвенным. Его золотые волосы и тёмно-синие глаза, казалось, принадлежали другому лицу, затерявшемуся где-то в Рязани.

Когда Есенин кончил читать, он слабо улыбнулся, взял стакан и выпил его залпом, как будто там была вода. Описать это невозможно. В том, как он взял стакан и выпил его и поставил обратно, было что-то обречённое, виделся конец Есенина».

После выступления поэта провожали Гуль, А.Н. Толстой и военный лётчик Глеб Алексеев. Говорили о литературе, и вдруг Есенин заявил:

– Не поеду в Москву, не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн.

– Да ты что, Серёжа? Что ты – антисемит? – спросил Алексеев.

Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой, просто с яростью закричал на Алексеева:

– Я – антисемит? Дурак ты, вот что! Да я тебя, белого, вместе с каким-нибудь евреем зарезать могу… и зарежу… понимаешь ты это? А Лейба Бронштейн – это совсем другое, он правит Россией, а не должен править[72].

Как-то Есенин заявился к издателю Зиновию Гржебину, выпустившему сборник его избранного, и потребовал денег, которые давно пропил. Разразился скандал. После ухода поэта Гржебкин счёл необходимым сообщить об этом М. Горькому, к которому Есенин собирался поехать: «Если бы к Вам заявился Есенин, я бы очень просил Вас не принимать его. Он был у меня с Кусиковым, устроил скандал, по Вашему адресу позволил себе такую гнусность и вообще вёл себя так возмутительно, что дело чуть ли не дошло до драки. Лично я ликвидировал с ним все денежные и литературные дела».

Есенин уже не отдавал себе отчёта в своих действиях и поступках, теряя людей сочувствовавших и симпатизировавших ему. Было недалеко то время, когда и друзья стали потихоньку отходить от него.

29 апреля в зале консерватории Клиндворт-Шарвенк состоялся поэтический вечер Есенина и Кусикова. Был полный аншлаг. Публика стояла в проходах. Он вышел на сцену качаясь и со стаканом в руке. Говорил всякие несуразности и ругал присутствовавших в зале. Кое-кто из публики вскочил с места и угрожающе двинулся к эстраде. Есенин грохнул стакан об пол и начал читать:

Я нарочно иду нечёсаным,С головой, как керосиновая лампа, на плечах.Ваших душ безлиственную осеньМне нравится в потёмках освещать.Мне нравится, когда каменья браниЛетят в меня, как град рыгающей грозы,Я только крепче жму тогда рукамиМоих волос качнувшийся пузырь.Так хорошо тогда мне вспоминатьЗаросший пруд и хриплый звон ольхи,Что где-то у меня живут отец и мать,Которым наплевать на все мои стихи,Которым дорог я, как поле и как плоть,Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.«Исповедь хулигана»

Во втором отделении вечера Есенин уведомил публику о том, что она имеет честь лицезреть хозяина русской литературы; что он левее большевиков, которые скоро дойдут до Ла-Манша. После этого осведомился у дам, не покоробит ли их, если он прочитает стихи с ненормативной лексикой. Раздались аплодисменты, и в зале зазвучали стихотворения из цикла «Москва кабацкая».

Есенин местами забывал и пропускал отдельные строчки, злился на себя, но читать не бросил. Вечер довёл до финала. Хлопали без привычного ему энтузиазма. До триумфа не дотянул. Часть публики покинула зал до окончания вечера.

За полтора месяца «свободы» Сергей Александрович довёл себя до бессонницы и мании преследования. Даже Кусиков, так рвавшийся в любимчики поэта, устал от него и жаловался коллеге К. Оцупу[73]:

– Он теперь всё время такой. Пьёт без просыпу, нервничает, плачет. Слова ему не скажешь наперекор.

По-видимому, в какой-то момент просветления Есенин осознал, что подошёл к последней черте возможного, и отбил телеграмму жене: «Айседора, твой дорогой Сергей застрелится из браунинга. Если любишь, моя дорогая, приезжай скорей, скорей».

Дункан сидела без франка, но это не проблема для любящей женщины. Она заложила самые любимые ею картины Эжена Каррьера, получила за них 60 тысяч, наняла машину с шофёром и сломя голову помчалась в Берлин. Встречу супругов описала Мэри Дести: «Когда мы подъехали к отелю “Адлон”, Есенин одним прыжком оказался в нашей машине, перемахнув через радиатор, мотор, через голову шофёра, прямо в объятия Изадоры. Так они и замерли, держа друг друга в руках. Да, это был Есенин, во плоти, его золотые волосы развевались при свете электрических ламп. Прыгая к нам в машину, он сорвал с себя шляпу и отшвырнул её. В этом не было ничего экзальтированного – просто двум влюблённым не было никакого дела до окружающих…»

В отеле «Адлон» супругов не приняли, зная уже о буйстве Есенина в Париже. Пристанище нашли в «Палас-отеле», где им отвели «королевские апартаменты», в которых был устроен королевский ужин. Когда Дункан вышла к гостям, она, по выражению Мэри, была прекрасна, как радуга. Есенин упал перед ней на колени, по его лицу покатились слёзы. Вся компания тоже опустилась на колени, целуя Изадоре руки.

Потом пили и ели, Есенин читал стихи, которые действовали на слушателей, как электрический шок. Потом Изадора и Сергей Александрович плясали русские пляски, а потом… Потом Есенин поссорился с женой и в бешенстве начал крушить всё, что попадалось под руку. Первым пострадал советский консул, в голову которого буян запустил блюдо с рыбой. Утром беспокойную чету попросили освободить номер.

Переехали в другой отель. На новом месте повторилась вчерашняя история, только Есенин не крушил мебель, а удовлетворился своим излюбленным трюком – сдёрнул со стола скатерть со всем, что на ней было, и наговорил Изадоре что-то чудовищно грубое о её трагически погибших детях. Мэри говорила Дункан:

– Он может делать всё, что хочет, говорить всё, что взбредёт ему в голову, но касаться раны в её сердце – это уже слишком.

Подруга Дункан ещё не раз была свидетельницей диких выходок поэта и писала о них: «Я видела немало таких сцен. Они все начинались одинаково. Он сидел, ел, совершенно нормально разговаривал, и вдруг, без всякого предупреждения, его лицо становилось смертельно бледным, зрачки его не очень ярко-синих глаз начинали расширяться, пока глаза не выглядели как чёрные угли, на которые страшно было смотреть».

…После очередного разгрома гостиничного номера Дункан бежала в Потсдам. Опомнившись, Есенин разбудил Мэри Дести, занимавшую соседний номер, и, отчаянно рыдая, стал объяснять ей, что Айседора ушла, ушла навсегда. Возможно, покончила с собой. «Он так стенал, так каялся, что сердце Мэри не выдержало:

– Я попросила Сергея не волноваться и перестать плакать и пообещала поискать Айседору. После своих пьяных приступов он был как большой грустный ребёнок, так что сердце переполнялось жалостью к нему».

Дункан находилась в Потсдаме недолго – бедную женщину замучила тревога о «ребёнке». Позвонила ему. Есенин так каялся, так умолял простить его, что истерзанное сердце Айседоры не выдержало – простила. На семейном совете решили ехать в Париж, сдать в аренду дом Дункан, забрать её вещи и книги, а после этого – в Россию и навсегда.

В начале апреля Есенин и Дункан оставили Берлин. Ехали через Лейпциг и Веймар. В последнем посетили дома Гёте и Листа. М. Дести вспоминала:

– Сергей в этот день был на высоте. Ему всё нравилось. Изадора сидела, удовлетворённо улыбаясь, довольная тем, что её дрянной мальчишка счастлив.

И резюме:

– Такая любовь, какую она испытывала к этому мальчишке двадцати семи лет, остаётся за гранью понимания.

Тем не менее попыталась объяснить этот феномен: «Было много причин, объясняющих её привязанность к Сергею и то, что она была готова простить многие его прегрешения. Она восхищалась его дарованием, его юностью и красотой. Она говорила Мэри, что он напоминает ей сына Патрика. (Если бы Патрик заболел, неужели бы она не стала заботиться о нём?) Что касается терпимости Айседоры к вспышкам жестокости и грубости Сергея, то я больше чем уверена, что если бы он не нападал на неё, то она бы никогда не перестала страдать от той внутренней боли, которая не покидала её ни на минуту. Его приступы ярости оказывали на неё, как ни странно, успокаивающее действие, подобно несущемуся на бешеной скорости автомобилю или самолёту. Абсолютное неприятие всего общепринятого, всей той жизни, которая обошлась с ней столь жестоко, позволяло ей видеть в поведении Есенина нечто дающее возможность передохнуть от собственной боли». Его приступы были своего рода освобождением от её муки. Она могла понять желание Сергея всё крушить, потому что была согласна с ним.

15 апреля супруги прибыли в Париж. Сразу возникла проблема с отелями: никто не хотел их принимать («слава!»). С трудом устроились в «Карлтоне». На следующий день Есенин и Дункан были приглашены на праздничный ужин. Всё шло хорошо, пока Изадору не пригласил на танго профессиональный танцор. Есенин пришёл в ярость и устроил грандиозный скандал. Затем последовал разгром. «Никакой полк, – писала одна из газет, – не может учинить такой шум, какой может учинить один сумасшедший русский поэт, когда он в ударе».

В своём номере Есенин крушил всё, что попадало ему под руку. Затем взялся за туалеты жены. Разорвал их в клочки и разбросал по комнате.

После домашних «подвигов» поэт направился в ночной ресторан. Денег у него не было, и он попытался побезобразничать и там. В ресторане работали бывшие русские офицеры, и они знали, как обращаться с «хамом» – вчерашним простолюдином. У Есенина отобрали часы и костюм, сняли с него туфли и били по пяткам. Потом выбросили в канаву. На следующий день эмигрантская пресса захлёбывалась от восторга, описывая этот случай. Это была «реклама», вполне достойная поступков поэта.

Ни в одном парижском отеле Дункан и её супруга больше не принимали. Пришлось возвращаться в пенаты. Дом Айседоры был сдан в аренду; этот деликатный вопрос удалось решить, но Есенин совершенно распоясался. В огромном доме Дункан её брат Раймонд и Мэри Дести запирались от него в одной из комнат и спали на кушетках. И в этой обстановке непрекращавшегося пьянства и домашнего террора каким-то чудом родились два шедевра поэта – стихотворения «Эта улица мне знакома…» и «Мне осталась одна забава…». Среди своих буйств Есенин грезил Россией, родным Константиновом:

Вижу сад в голубых накрапах,Тихо август прилёг ко плетню.Держат липы в зелёных лапахПтичий гомон и щебетню.Я любил этот дом деревянный,В брёвнах теплилась грозная морщь,Наша печь как-то дико и странноЗавывала в дождливую ночь.Голос громкий и всхлипень зычный,Как о ком-то погибшем, живом.Что он видел, верблюд кирпичный,В завывании дождевом?

Во втором из названных стихотворений Есенин говорит о себе, о призвании и судьбе поэта:

Золотые, далёкие дали!Всё сжигает житейская мреть.И похабничал я и скандалилДля того, чтобы ярче гореть.Дар поэта – ласкать и карябать,Роковая на нём печать.Розу белую с чёрною жабойЯ хотел на земле повенчать.Пусть не сладились, пусть не сбылисьЭти помыслы розовых дней.Но коль черти в душе гнездились –Значит, ангелы жили в ней.

При образе жизни, который вёл Есенин, поверишь и в нечистую силу, которая толкала поэта на разудалые подвиги, и небесное заступничество высших сил. Во всяком случае, и другие женщины, боготворившие своего мучителя, верили в есенинских ангелов, спошествовавших его творчеству.

Так сложилось, что слушателями Есенина в Европе в основном были русские эмигранты, но поэту хотелось знать мнение о его стихах коренного населения. И он попросил Айседору устроить такой вечер. Дункан договорилась с артистами театра «Комеди Франсез» и со своим братом, хозяином небольшого театра. Раймонд жёстко поставил одно условие – чтобы Есенин был трезв.

Вечер состоялся 13 мая. Сергей Александрович кратко рассказал о себе (французы ценят обстоятельность), затем стихи Есенина читали актёры, а после них – автор.

В зале был русский писатель Осоргин, который охарактеризовал Есенина как подлинного скифа.

За время подготовки к вечеру Сергей Александрович пришёл в себя и почти обрёл свой давний привлекательный облик. Французские газеты писали: «Пафос молодого поэта, представшего в светлом ореоле русских кудрей, с лицом, достойным кисти Рафаэля, произвёл прекрасное впечатление на аудиторию».

Поэт имел полный успех у избранной французской публики (билеты стоили очень дорого). В газете «Комедия» уже 19 мая появились стихи писательницы Жизель Валлери, посвящённые Есенину:

Это романтический хулиган,Бегущий к Парнасу.Хулиган, сравнивающий себя с ветром,Который веял над древним Римом.Из-под пенно-кудрявых волосСверкают небольшие, но яркие глазаС угрозой, неотразимой и бешеной, –Блеск клинка, ничем не притуплённого.

В тексте Валлери есть цитата из стихотворения Есенина «Всё живое особой метой…», после которой идёт пикантная строфа:

Так говорит белокурый и дикий,Тот, кого знаменитая БосоножкаУдостоила чести быть на её ложеВ её простосердечных объятиях.

Вряд ли она понравилась бы Сергею Александровичу. К счастью, французского языка он не знал.

…По совету брата Раймонда и секретаря Джо Милуорда Дункан решила дать два представления с оркестром в «Трокадеро». Первое из них состоялось 27 мая. Парижский хроникер Мишель-Жорж-Мишель писал о нём:

«Наша гениальная и тем не менее очаровательная Айседора, по своему обыкновению, произнесла изумительную речь в конце своего вечера танца в “Трокадеро”. Она расхаживала по самой кромке сцены, полностью усыпанной цветами.

– Мои двадцатилетние друзья… Подойдите ближе, посмотрите на меня. Я хочу сказать вам две вещи. Во-первых, пишут, что я большевичка. Что, у меня вид большевички?

– Нет! Нет!

– Но я из Москвы, где я тщетно разыскивала большевиков. Я их встречала в Париже, Нью-Йорке… Но в Москве я не встретила ни одного большевика. Но я увидела много маленьких детей, умирающих с голоду. Дайте мне немного денег для голодающих детей Москвы, которые ничего не знают о политике.

Банкноты сыплются на сцену, как до того сыпались розовые лепестки».

Вечером Айседора устроила приём в связи с первым выступлением в Париже. Была приглашена небольшая группа артистов и поэтов. Есенину это общество не понравилось, и он ушёл в свою комнату. Но в три часа ночи, когда кто-то играл сонату Бетховена, поэт с дикими глазами и взъерошенными волосами ворвался в гостиную и заорал:

А. Дункан

– Банда надутых рыб, грязные половики для саней, протухшие утробы, солдатское пойло – вы разбудили меня!

Схватив канделябры, он швырнул один в официанта, другой в зеркало. Затем начал крушить мебель.

По вызову явились четыре полицейских и увели Есенина в отделение. Поэту грозила высылка из Франции. У знакомого врача Дункан получила справку о том, что её муж страдает психическим заболеванием и нуждается в лечении.

16 июня в газете «Л’Эклер» («Молния») появилась статья русского писателя-эмигранта Д.С. Мережковского. В ней весьма неприглядно были представлены и Есенин, и Дункан, и революционная Россия. Айседора ответила на неё по пунктам «обвинения».

О себе: «Я никогда не стремилась позабавить публику. Моё единственное желание – заставить её почувствовать то же, что чувствую я сама».

Есенина Айседора поставила в один ряд с Эдгаром По, Бодлером, Полем Верленом, Мусоргским, Достоевским, Гоголем. И заключила: «Я прекрасно понимаю, что г-н Мережковский никогда не смог бы существовать вблизи подобных людей, – талант всегда возмущается гением».

О России: «Россия возродится!» – пишет Мережковский. Неужели он не знает, что Россия как раз возродилась – первое чудо со времён Иисуса Христа? И это Возрождение не только России, но и всей земли, и человечества, и будущего.

Во время войны я танцевала «Марсельезу», потому что я чувствовала, что это путь, ведущий к свободе. Сегодня я танцую под звуки «Интернационала», потому что я чувствую, что это гимн будущему и человечности.

Следующим «подвигом» Есенина в Париже стала оплеуха полицейскому и, как следствие этого, высылка из Франции в 24 часа.

Неудивительно, что ни один европейский писатель не пошёл на контакт с советским поэтом, овеянным «славой», созданной ему западной прессой. Есенин оказался в духовной изоляции и с тоской писал А. Мариенгофу: «Господи! даже повеситься можно от такого одиночества».

За границей не раз отмечались попытки Есенина к самоубийству. Характерна в этом плане страсть поэта бить зеркала. Психоаналитики говорят по этому поводу, что разрушение зеркал является одним из проявлений стремления к самоуничтожению: сначала человек уничтожает своё изображение, а позднее – себя. Дункан говорила по этому поводу:

– Я совершила ужасную ошибку, вывезя Есенина из России. Он не может жить вне России.

Дикие выходки Есенина отражались на репутации не только Дункан, но и её родственников, живущих в Париже. И они в ультимативный форме потребовали, чтобы она показала супруга хорошему психиатру. Айседора выбрала самое дорогое частное заведение Парижа – клинику Maison de Sante.

Есенина осматривал профессор Пьер Жане, светило французской психологии и психиатрии. Его вердикт был короток и односложен: ваш муж здоров.

В клинику Сергей Александрович был отпущен из полицейского комиссариата как больной человек, а он… Словом, пришлось оставить Париж, дальше церемониться с русским хулиганом полиция не собиралась.

Выехали 24 июля, 30-го были в Риге, задержавшись на несколько дней в Берлине. Там семейную пару навестили писательница И. Одоевцева и артист, исполнитель русских и цыганских романсов Ю.С. Морфесси. Ирина Владимировна оставила воспоминания о своём визите.

«Мы едем в такси втроём. Я посередине, слева Оцуп, справа Есенин. Они переговариваются через меня. Есенин говорит:

– Хотел с Айседорой в какой-нибудь шикарный немецкий Winstube – она это любит – пообедать, да перед самым выходом поругался с ней. Часто мы с ней ругаемся. Вздорная баба, к тому же иностранная – не понимает меня, ни в грош не ставит.

– Может быть, тогда нам лучше к ней не ехать? Неудобно, раз она сердится, – начинает тянуть Оцуп.

– Вздор, – перебивает его Есенин. – Я вас только предупреждаю. Если она будет ерепениться и морду воротить, не обращайте внимания, а вклейте ей какой-нибудь комплимент позабористее по женской части. Сразу растает. Она ведь, в сущности, неплохая и даже очень милая иногда.

…Мы входим в “Аделон”[74]. Остальные члены кувырк-коллегии уже тут и ждут в холле, не решаясь без Есенина подняться к Айседоре. Есенин окидывает их взглядом:

– Все тут? Ну, пошли, – командует он.

Он первый входит в широкий лифт, остальные за ним. Потом под его же предводительством, по обитому бобриком коридору все чинно, попарно следуют за ним. Он останавливается перед одной из дверей и, не постучав, открывает её и входит через прихожую в нарядную гостиную с большим роялем в углу.

– А вот и мы! – провозглашает он. – Принимай гостей, Айседора.

Айседора Дункан – я узнаю её по портретам – сидит в глубоком кресле, обитом розовым шёлком. На ней – похожее на хитон сиреневое платье без рукавов. Светлые волосы уложены “улитками” на ушах. На плечах длинный шарф.

У неё бледное, ничего не выражающее, слегка опухшее лицо и какой-то неподвижный, отсутствующий взгляд.

– Эсенин, – не то с упрёком, не то радостно вскрикивает она и сразу встаёт с кресла, разогнувшись, как спираль.

Есенин бросает прямо на ковёр свой пальмерстон и садится в её кресло, далеко протянув перед собой ноги в модных плоских ботинках “шимми”. Она с полуулыбкой поднимает его шляпу и пальто, вешает их в прихожей и любезно здоровается с Оцупом и со мной. Есенин не нашёл нужным нас с ней познакомить, но это, по-видимому, её не удивляет.

Я смотрю на неё. Нет, она не такая, как её описывали ещё в Петербурге, – грузная, дряблая. Напротив, она стройна и похожа на статую. Не только телом, но и лицом. Кажется, что она, как статуя, смотрит – по Гегелю – не глазами, а всем телом».

Не дождавшись приглашения хозяев, гости устроились, кто как сумел – Одоевцева села на диван рядом с хозяйкой. Есенин куда-то отлучился, вернулся в подпитии и направился прямо к супруге:

«Есенин подходит к дивану, неуверенно ставя ноги, будто идёт по скользкому льду. Пьян он или только притворяется? Его васильковые глаза неестественно блестят, точно стеклянные. Он тяжело садится рядом с Айседорой.

– Ну что, как у вас тут? Вздоры да уморы – бабьи разговоры? – насмешливо спрашивает он меня. – Жалуется на меня? А вы уши развесили? Так! Так! А лучше бы она сплясала. Любопытно, занятно она пляшет. Спляши, Айседора! – обращается он уже не ко мне, а к ней. – Спляши, слышь! – Он резким движением сдергивает с её плеч длинный шарф и протягивает его ей. – Ну, allez! Good! Валяй!

Она, вся по-птичьи встрепенувшись, растерянно смотрит на него.

– Пляши! – уже не просит, а приказывает он. – Айда! Живо! – И он начинает наяривать на гармонике.

Она встаёт. Неужели она будет танцевать перед этой полупьяной кувырк-коллегией? И разве она может танцевать под эти ухарские, кабацкие раскаты?

Она прислушивается к ним, будто соображая что-то, потом, кивнув Есенину, выходит на середину комнаты какой-то развязной походкой. Нет, это уже не статуя. Она преобразилась. Теперь она похожа на одну из тех уличных женщин, что “любовь продают за деньги”. Она медленно движется по кругу, перебирая бёдрами, подбоченясь левой рукой, а в правой держа свой длинный шарф, ритмически вздрагивающий под музыку, будто и он участвует в её танце.

В каждом её движении и в ней самой какая-то тяжёлая, чувственная, вульгарная грация, какая-то бьющая через край, неудержимо влекущая к себе пьянящая женственность. Темп всё ускоряется. Шарф извивается и колышется. И вот я вижу – да, ясно вижу, как он оживает, как шарф оживает и постепенно превращается в апаша. И вот она уже танцует не с шарфом, а с апашем.

Апаш, как и полагается, сильный, ловкий, грубый хулиган, хозяин и господин этой уличной женщины. Он, а не она, ведёт этот кабацкий, акробатический танец, властно, с грубой животной требовательной страстью подчиняя её себе, то сгибает её до земли, то грубо прижимает к груди, и она всецело покоряется ему. Он её господин, она его раба. Они кружатся всё быстрей и быстрей…

Но вот его движения становятся менее грубыми. Он уже не сгибает её до земли и как будто начинает терять власть над ней. Он уже не тот, что в начале танца. Теперь уже не он, а она ведёт танец, всё более и более подчиняя его себе, заставляя его следовать за ней. Выпрямившись, она кружит его, ослабевшего и покорного, так, как она хочет. И вдруг резким и властным движением бросает апаша, сразу превратившегося снова в шарф, на пол и топчет его. Музыка сразу обрывается.

И вот женщина стоит, вся вытянувшись и высоко подняв голову, застыв в торжествующей победоносной позе. Гром и грохот восторженных криков и аплодисментов. Один из членов кувырк-коллегии кидается перед ней на колени:

– Божественная, дивная Айседора! Мы, все мы недостойны даже ножку вашу целовать… – И он в каком-то пьяном упоении действительно целует ковёр под её ногами.

Но она как будто даже не замечает его. Есенин смотрит на неё. По его исказившемуся лицу пробегает судорога.

– Стерва! Это она меня!.. – громко отчеканивает он. Подходит к столу, уставленному стаканами и никелированными вёдрами с шампанским. Трясущейся рукой наливает себе шампанское, глотает его залпом и вдруг с перекосившимся, восторженно-яростным лицом бросает со всего размаха стакан о стену. Звон разбитого стекла. Айседора по-детски хлопает в ладоши и смеётся:

– It’s for good luck![75]

Есенин вторит ей лающим смехом:

– Правильно! В рот тебе гудлака с горохом! Что же вы, черти, не пьёте, не поёте: многая лета многолетней Айседоре, тудыть её в качель! Пляшите, пейте, пойте, черти! – кричит он хрипло и надрывно, наполняя стаканы. – И чтобы дым коромыслом, чтобы всё ходуном ходило! Смотрите у меня!

Оцуп берёт меня за локоть:

– Пора. Ведь вам завтра рано вставать. И вообще пора. Дальнейшего вам видеть не полагается».

Словом, гости, жаждавшие увидеть великую танцовщицу, стали невольными свидетелями её унижения «любящим» мужем. Поэт, позоря это высокое звание, вёл себя как зарвавшийся купчишка в третьеразрядном трактире. Так же показал себя Есенин и на встрече с Ю.С. Морфесси, которого затащил в какое-то непотребное заведение. Юрий Спиридонович вспоминал:

«Есенин знал один ночной приют, работавший всю ночь. Там выпили мы две бутылки шампанского и – по домам. Но дорогой пьяный Есенин затеял ссору с ещё более пьяной Дункан. Он её крыл вовсю трёхэтажными словами, она же отвечала на языке, непонятном ни самому Есенину, ни благородным свидетелям в нашем лице. Всё это производило омерзительное впечатление, но уже совсем невмоготу стало, когда пролетарский поэт в цилиндре замахнулся на свою подругу, смело годившуюся ему в маменьки.

– Ах ты, шкура барабанная, туда и сюда тебя! Пошла вон, вылезай!

И, остановив шофёра, распахнув дверцу, он стал выталкивать Дункан на пустынную, предрассветную улицу.

Не дождавшись окончания этой безобразной сцены, я, воспользовавшись этой остановкой автомобиля, покинул его. Такова моя вторая и последняя встреча с Есениным…»

За границей Есенин начал спиваться и стал неуправляемым. Его хамское отношение к жене, дискредитация великой танцовщицы в глазах её окружения и почитателей её таланта убедили Дункан в невозможности сохранить супружеские узы. В Россию она ехала лишь для того, чтобы с рук на руки «сдать» её заблудшего сына.

Возвращение и разрыв. 3 августа 1923 года Есенин и Дункан прибыли в Москву. Из долгого турне они вернулись чужими друг другу. Оба измотанные и больные. Их встречали И. Шнейдер и Ирма Дункан. Последняя вспоминала:

«Предмет её (Айседоры. – П. Н.) внимания и забот нетвёрдой поступью вышел из вагона. Он был пьян, и, возможно, в такой же степени от чрезмерного эмоционального возбуждения, вызванного фактом возвращения в Россию, как и от действия непрерывного потока водки, который вливался в его патриотическую глотку с момента пересечения им границы его родной страны. И в своей буйной радости он перебил все окна в вагоне…

Ирма, А. Дункан и С. Есенин

Выйдя на перрон, Дункан, наклонившись к Шнейдеру, сказала по-немецки:

– Вот я привезла этого ребёнка на его родину, но у меня нет более ничего общего с ним».

Тем не менее все поехали на Пречистенку. За ними громыхала подвода, заполненная ошеломляющим количеством кофров, чемоданов с блестящими латунными замками и застёжками, а также тяжёлыми кожаными сумками. Большинство из них были собственностью отнюдь не миллионерши Дункан, а по ехидному замечанию Ирмы – «собственностью того самого молодого человека, который ещё не так давно постоянно убегал из дома 20 по Пречистенке с двумя своими рубашками и туалетными принадлежностями, завёрнутыми в газету “Правда”».

Устроившись в пенатах, «туристы» устремились в мир избранных, каковые по вечерам обретались по дорогим объектам услаждения плоти. Выбрали ресторан «Медведь». Когда сели за стол, к ним подошёл молодой человек с красным улыбающимся лицом и поприветствовал Есенина. Сергей Александрович представил его друзьям. Когда молодой человек сел за стол и заговорил с соседом, поэт прошептал жене:

– Знаешь, кто это?

– Нет.

– Да это же тот парень, который убил графа Мирбаха, германского посла, в 1918 году.

На следующий день поехали в подмосковное Литвиново, где отдыхали дети школы Дункан. Дни, проведённые на лоне природы, были последними счастливыми днями совместной жизни двух великих людей – артистки и поэта. Шнейдер писал позднее:

«Дункан, как заворожённая, смотрела расширившимися, счастливыми глазами на этих загорелых эльфов, окруживших её в ночном лесу Подмосковья.

Как было хорошо идти всем вместе до Литвинова, войти в просторный дом, убранный пахучими берёзовыми лозами, сесть за стол, украшенный гирляндами полевых цветов, сплетёнными детьми. Как хорошо было утром, когда мы не дали долго спать Айседоре и Есенину: потащили их в парк.

Взволнованно смотрела Айседора на танцующих детей, по-детски радовался их успехам Есенин, хлопая руками по коленкам и заливаясь удивлённым смехом.

В Литвинове мы прожили несколько дней. Есенин и Дункан рассказывали о своей поездке. Иногда, вспоминая что-то, взглянув друг на друга, начинали безудержно хохотать.

Когда рассказывали о первом посещении берлинского Дома искусств в “Кафе Леон”, Айседора вдруг, восторженно глядя на Есенина, воскликнула:

– Он коммунист!

Есенин усмехнулся:

– Даже больше…

– Что? – переспросил я.

– В Берлине, в автобиографии, написал, что я “гораздо левее” коммунистов… Эх хватил! А вступлю обязательно!

Каждый день Есенин с удовольствием присутствовал на уроке танца, который Ирма устраивала на зелёной лужайке возле дома. Иногда уходили далеко гулять, возвращались голодные, как волки».

Вернувшись из Литвинова, Сергей Александрович заглянул в Богословский переулок, к Мариенгофу. Друзья от души наговорились, а Есенин не спешил уходить. Было уже за полночь, когда он, надвинув на самые брови бобровую шапку с чёрным бархатным донышком, выдохнул:

– Поеду на свою Пречистенку клятую. Дункан меня ждёт.

– Может, останешься? Ночуй с нами, Серёжа… В старых пенатах.

– Нет, поеду. Поеду… Будь она неладна!

Насиловал себя, принося последнюю жертву бывший страсти и жажде словы.

После визита к старому другу были ещё совместные с Дункан посещения ресторана и родного кафе «Стойло Пегаса». В последнем Сергей Александрович выступал. Айседора сидела в зрительном зале и разговорилась с американским журналистом Уолтером Дюранти, который записал их беседу:

«Однажды вечером я сидел с Изадорой Дункан в “Стойле Пегаса”, где поэты устраивали вечеринку. Это сводилось к тому, что они один за другим поднимались на маленькую эстраду в конце зала и читали свои стихи. Похоже, что для поэтов это был самый идеальный вечер. Есенин сидел там, более пьяный и более агрессивный, чем обычно, и когда он оставил нас перед тем, как пришёл его черед выступать, я не мог удержаться, чтобы не спросить у Изадоры, почему она вышла замуж именно за него. Её этот вопрос не обидел.

– Сегодня он не в лучшей форме, бедный Серёжа, – признала она, – но есть одно обстоятельство, и мне хотелось бы, чтобы вы о нём знали. Всё дело в том, что этот парень гений. Все мои любовники были гении. Это единственное, на чём я настаиваю.

Мысленно я поднял брови, но не стал с ней спорить. Спустя минуту или две Есенин, пошатываясь, подошёл к эстраде, чтобы занять на ней своё место. Кафе было переполнено всевозможными посетителями, поэты и их девушки разговаривали в полный голос, у меня за спиной две проститутки с Тверской улицы шумно торговались с прижимистым клиентом, в углу около входной двери двое пьяных лениво бранились с извозчиком, который требовал, чтобы они заплатили, если хотят, чтобы он ожидал их неопределённое время.

Есенин начал читать одну из своих поэм – “Чёрный человек”. Поначалу голос его звучал низко и хрипло, но постепенно музыка стихов завладела им, и голос загремел с полной силой. Поэма была сырой и грубоватой, но полной жизненной силы и правды. В ней описывалось состояние пьяницы, находящегося на грани белой горячки, которому чудится лицо негра, ухмыляющегося ему.

Я знал историю этой поэмы. Лицо негра было лицом Клода Маккэя, негритянского поэта, который приезжал в Москву за год или больше до этого и подружился с Есениным. Есенин был тогда очень близок к белой горячке, и его стихи казались правдивыми, они выражали то, что он чувствовал и знал.

Когда его голос повысился, в кафе воцарилась полная тишина. Строчка за строчкой завладевали сознанием этой шумной толпы и заставляли их цепенеть от ужаса. Это было страшно – слушать агонию душевного калеки, а Есенин заставлял их ощущать этот ужас. Победа эмоций, передающихся от художника к публике.

Когда он кончил читать, наступила полная тишина. Все присутствующие – извозчики, спекулянты, проститутки, поэты, пьяницы – все сидели, не двигаясь, с побледневшими лицами, открытыми ртами и глазами, полными муки. Тогда Изадора, которую ничто не могло смутить, спокойно сказала мне:

– Вы всё ещё думаете, что в моём маленьком крестьянине нет гениальности?»

Айседора исстрадалась от «сюрпризов», которые постоянно преподносил ей супруг. Но она очень любила его как поэта, человека и сына; видела в нём выросшего Патрика, хотя и непутёвого, но единственного и родного. Никакие предостережения и советы близких артистке людей не могли поколебать её убеждение в гениальности Есенина, а значит, в его праве на особенность, осуждение и непонимание смертных, которым всегда неуютно рядом с гениями.

Семейная идиллия кончилась 10 августа крупной ссорой. Причина её неизвестна, но, как пишет Шнейдер, Дункан была серьёзно обижена. А это – верное свидетельство того, что Сергей Александрович превзошёл себя в очередном хамстве: обидеть эту долго терпящую и любящую женщину было трудно.

На следующий день после летнего отдыха в Москву вернулся А.Б. Мариенгоф. Вечером у него был Есенин. Супруга Анатолия Борисовича познакомила Сергея Александровича с актрисой Августой Миклашевской, первой красавицей Москвы. После этого идти на Пречистенку не хотелось. Пропадал три дня. Один из них зафиксировал журналист С.Б. Борисов:

– Летом я встретил Есенина на Тверской в обществе элегантной дамы. Знакомя меня, он сказал:

– Я её крыл…

Дама, красная, как помидор, крутила зонтик… Чтобы выйти из замешательства, я начал говорить о каких-то делах…

Сергей бесцеремонно подал даме руку, поцеловал и сказал:

– Ну, до свидания… Завтра приходите.

Когда дама ушла, я начал ему выговаривать.

– А ну их к чёрту, – ответил так, или ещё резче, Сергей, – после них я так себя пусто чувствую, гадко…

«Приходите завтра». Куда? Не на постель же Айседоры?

Дункан тем временем не находила себе места. Каждое утро она говорила:

– С ним что-то случилось. Он попал в аварию. Он заболел. Он что-нибудь себе повредил.

…Прождав супруга три дня, Айседора решила ехать на юг. Заказали билеты в Кисловодск и стали собираться. Ирма была удивлена, что у великой танцовщицы мало вещей.

– Да у меня ничего нет, – ответила Дункан. – Все новые вещи, что я покупала в Нью-Йорке и Париже, исчезали вскоре после того, как я их покупала. Сначала я подумала, что это горничная. Затем однажды я случайно обнаружила, что новое чёрное платье от «Фортюн», которое доставили за несколько дней до того на улицу де-ля-Помп, оказалось в одном из новых чемоданов Есенина. Одно за другим всё моё белье, по-видимому, испарялось из ящиков комода. А уж что до моих денег…

И она в отчаянии махнула рукой.

– Что ж, – посоветовала Ирма, – тогда стоит взять из его чемоданов то, что по праву принадлежит вам.

– О! – воскликнула Айседора. – Мы не должны этого делать. У него мания, что кто-нибудь прикоснётся к его чемоданам.

Но доброжелатели Дункан всё же уговорили её вскрыть самый большой чемодан. Там оказалось дорогое мыло, духи, бриллиантин, тюбики зубной пасты и мыльного крема, лезвия для безопасной бритвы… В другом чемодане были предметы мужского и женского туалета, приобретённые на долларовые счета.

И как на грех, при вскрытии очередного чемодана заявился его хозяин. Айседора бросилась к нему с распростёртыми объятиями:

– Сергей! Сергей! Где ты был? Изадоре грустно, грустно!

Есенин оттолкнул супругу и заорал диким голосом:

– Мои чемоданы! Кто совал свой нос в мои чемоданы? Я убью любого, кто тронет мои чемоданы! Мои чемоданы!

С трудом его уверили, что чемоданы просто хотели вынести из комнаты, решив, что он уже не вернётся.

Есенин пришёл переодеться. Пока доставал из одного чемодана костюм, Дункан выхватила из него своё платье. Затем ещё что-то. Сергей Александрович не хотел отдавать присвоенные им вещи и кричал:

– Это моё! Это моей сестре. Ты мне его дала в Париже. Это моё!

– Нет! Нет! – возражала Айседора. – Это Ирме. Бедняжка Ирма: ни одного подарка из Парижа! Это подарок Ирме.

Чемоданы, мягко говоря, не были случайностью в биографии поэта, курсировавшего до поездки на Запад между Пречистенкой и Богословским переулком с жалким свёрточком своего скарба в руках. Эти чемоданы всё время сидели в голове Сергея Александровича и сильно подпортили начало его выступления на поэтическом вечере 21 августа в Политехническом музее.

– У Изадоры огромный гардероб, – рассказывал Есенин. – Выезжаем из гостиницы – считай их! Приехали на пристань – считай! Подняли на пароход – считай… Кто – я? Человек или счётчик?

Лукавил Сергей Александрович – считал, и делал это с явным удовольствием. И чемоданов было не десять, а больше, и не столько Дункан, сколько его, поднадевшегося в Европе и кое-что прихватившего из гостиниц.

– Подплываем мы к Нью-Йорку. Мы стоим на палубе. Около нас пятнадцать чемоданов – мои и Айседоры Дункан…

В зале поднялся невообразимый шум, смех, раздался иронический голос:

– И это все ваши впечатления?

…Но мы несколько забежали вперёд, вернёмся к исходу дня 13 августа.

Отвоевав подарок приёмной дочери, Дункан ушла в свою комнату. В это время к Есенину подошёл секретарь Айседоры и сообщил ему о предстоящем отъезде.

– Куда? – нервно воскликнул Сергей Александрович.

– В Кисловодск.

– Я хочу к ней.

– Идёмте.

Айседора сидела на полукруглом диване, спиной к нам. Есенин тихо подошёл сзади и, опершись о полочку на спинке дивана, наклонился к Дункан:

– Я тебя очень люблю, Изадора… очень люблю, – с хрипотцой прошептал он.

…Было решено, что Есенин поедет в Кисловодск через три дня, в которые он должен ночевать на Пречистенке.

Вечером неожиданно пришёл Л. Повицкий, давний знакомый Сергея Александровича. В воспоминаниях о поэте Лев Иосифович писал:

«Я его застал среди вороха дорожных принадлежностей, чемоданов, шёлкового белья и одежды. Мы обнялись, и он крикнул Дункан. Она вышла из соседней комнаты в каком-то широчайшем пёстром пеньюаре. Он меня представил ей:

– Это мой друг Повицкий. Его брат делает Bier! Он директор самого большого в России пивоваренного завода.

Я с трудом удержался от смеха: вот так рекомендация. Позднее я понял смысл этих слов. Для Дункан человек, причастный к производству алкоголя, представлял, по мнению Есенина, огромный интерес. И он, по-видимому, не ошибался. Она весело потрясла мне руку и сказала:

– Bier очень хорошо! Очень хорошо!..

Когда она ушла, я зло проговорил:

– Недурно ты устроился, Сергей Александрович…

Он изменился в лице. Глаза потемнели, брови сдвинулись, и он глухо произнёс:

– Завтра уезжаю отсюда.

– Куда уезжаешь? – не понял я.

– К себе на Богословский.

– А Дункан?

– Она мне больше не нужна. Теперь меня в Европе и Америке знают лучше, чем её».

…В первый вечер после отъезда жены Есенин пришёл рано и был грустен: в доме всё напоминало Дункан. Разговаривал со Шнейдером: ругал своего издателя, сетовал на непорядки в лавке писателей, поделился планами по изданию журнала крестьянских писателей и поэтов. На следующий день прибежал в возбуждённом состоянии и объявил:

– Ехать не могу! Остаюсь в Москве! Такие большие дела! Меня вызвали в Кремль, дают деньги на издание журнала!

Он суматошно метался от ящиков стола к чемоданам:

– Такие большие дела! Изадоре я напишу. А как только налажу всё, приеду туда к вам!

Вечером Есенин не пришёл, а ночью ввалился с пьяной компанией, которая к утру исчезла, опустошив его чемоданы. На следующий день (было уже 17 августа) пришёл проститься со Шнейдером, уезжавшим в Кисловодск, и объявил Илье Ильичу:

– Жить здесь один не буду. Перееду обратно в Богословский.

И переехал.

За день до этого Есенин встретился с Надей Вольпин. Последний раз они виделись перед самым отъездом Сергея Александровича за границу. Сидели на крыше одного из московских домов. Надя поддразнивала бывшего кавалера:

– Если вас это повеселит, могу спрыгнуть.

Вольпин была особой серьёзной. Есенина она любила, но в отношении его человеческих качеств не обманывалась. Хотела от него одного – ребёнка. Конечно, Сергей Александрович не замедлил, выражаясь его языком, покрыть понравившуюся ему женщину[76].

В эти же дни Есенин возобновил встречи с Г. Бениславской. А с 27 августа периодически ночевал у неё, то есть спал с двумя женщинами и обхаживал третью – А. Миклашевскую. И что удивительно: ещё и работал, творил. В августе был напечатано два его очерка «Железный Миргород». В работе об Америке поэт подвёл итог своим тяжким раздумьям о современной ему России:

«С этого момента[77] я разлюбил нищую Россию. Народ наш мне показался именно тем 150000000 рогатым скотом, о котором писал когда-то в эпоху буржуазной войны некий Тальников. Где он теперь? Я с удовольствием пожал бы ему руку, ибо это была большая правда и большая смелость в эпоху квасного патриотизма.

Милостивый государь! Лучше фокстрот со здоровым и чистым телом, чем вечная, раздирающая душу на российских полях, песня грязных, больных и искалеченных людей про “Лазаря”. Убирайтесь к чёртовой матери с Вашим Богом и с Вашими церквями. Постройте лучше из них сортиры, чтобы мужик не ходил “до ветру” в чужой огород».

О супруге Есенин вспомнил только 29 августа и написал ей о своих успехах:

Троцкий

«Дорогая Изадора! Я очень занят книжными делами, приехать не могу.

Часто вспоминаю тебя со всей своей благодарностью к тебе. С Пречистенки я съехал сперва к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом.

Дела мои блестящи. Очень многого не ожидал.

Был у Троцкого. Он отнёсся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство. Желаю успеха и здоровья и поменьше пить. Привет Ирме и Илье Ильичу.

Любящий С. Есенин».

Любящий Сергей Есенин беспардонно лгал. С 23 августа он почти ежедневно встречался с актрисой Камерного театра Августой Миклашевской. А через два дня после отправки приведённого выше письма завалил её любовной лирикой:

Заметался пожар голубой,Позабылись родимые дали.В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.Был я весь как запущенный сад,Был на женщин и зелие падкий.Разонравилось пить и плясатьИ терять свою жизнь без оглядки.Мне бы только смотреть на тебя,Видеть глаз златокарий омут,И чтоб, прошлое не любя,Ты уйти не смогла к другому.

Увлечение это было сильным и чистым, но, к сожалению истинных друзей поэта, кратковременным. Ни любить глубоко, ни увлекаться надолго Есенин был не способен. Не случайно Вольпин говорила о нём:

– Нарцисс безлюбый.

«Я люблю тебя навсегда». Проведя неделю в Кисловодске, Дункан вновь обрела энергию, растраченную в семейной нестабильности, и решила совершить гастрольную поездку по югу России. В программу первого выступления вошли Патетическая симфония и «Славянский марш» Чайковского. В последнем композитор использовал царский гимн, поэтому местные представители ЧК запретили исполнять марш. Дункан, конечно, стояла на своём. Выйдя на сцену, она заявила через переводчика:

– Там полицейские.

Зрители тревожно зашумели.

– Они пришли арестовывать меня.

Зрители замерли в предвкушении потехи.

– Они пришли арестовать меня, если я попытаюсь танцевать для вас «Славянский марш», но я буду танцевать его, даже если они потом арестуют меня. В конце концов, тюрьма не может быть хуже, чем моя комната в «Гранд-отеле».

Здесь зрители оглушительно расхохотались остроте танцовщицы. Многие из них были сотоварищами Дункан по несчастью как постояльцы кишевшей клопами и вшами гостиницы.

Тут доброволец-переводчик громко заявил:

– Не беспокойтесь, товарищ Дункан, вы можете начать своё выступление. Как председатель исполкома Совета я даю разрешение танцевать марш Чайковского.

После Кисловодска были выступления в Баку, Тифлисе, Батуми и в других городах. По дороге в Тифлис какой-то незнакомец передал Шнейдеру письмо для Айседоры. Оказалось, случайно узнав, что этот человек едет на Кавказ, Есенин вручил ему письмо со словами: «Дункан там, где-то на Кавказе». Сергей Александрович писал:

«Дорогая Изадора,

приехать не мог, был очень занят. Приеду в Ялту. Люблю тебя бесконечно! Твой Сергей. Привет Ирме.

Изадора!!!»

«Дорогая», «Люблю тебя бесконечно» и имя Дункан с тремя восклицательными знаками. По-видимому, этот словесно-грамматический набор надо понимать однозначно: действительно любит. Но в эти же дни поэт писал другой женщине:

По-смешному я сердцем влип,Я по-глупому мысли занял.Твой иконный и строгий ликПо часовням висел в рязанях.Я на эти иконы плевал,Чтил я грубость и крик в повесе,А теперь вдруг растут словаСамых нежных и кротких песен.Не хочу я лететь в зенит,Слишком многое телу надо.Что ж так имя твоё звенит,Словно августовская прохлада?«Ты такая ж простая, как все…»

Дункан побывала на окраине Тифлиса, где находился огромный лагерь для перемещённых лиц. В нём было много армянских детей-сирот. Айседора развлекала их импровизированными танцами.

3 октября она послала любимому следующую телеграмму: «Поздравляю тебя с этим самым счастливым днём. Хочу, чтобы этот день чаще повторялся. Люблю тебя. Изадора»[78].

Из Тифлиса артистка поехала к Чёрному морю в Батуми. Там Айседора жила в доме молодого грузинского поэта, товарищи которого избрали её «своей музой». Ирма Дункан писала о днях пребывания Айседоры в Батуми: «Хотя эти батумские поэты были красивы, внимательны и обворожительны, они не могли надеяться на то, чтобы вытеснить из её сознания мысль о другом поэте. Есенин всегда присутствовал. С того дня, как мы попрощались на Казанском вокзале, она написала ему множество писем и завалила его телеграммами, не получая от него никакого ответа. Так что, несмотря на всю компанию батумских поэтов, она распрощалась о ними и села на пароход, отплывающий в Ялту на Крымском полуострове. Она надеялась на то, что Есенину будет легче добраться туда, чем на Кавказ, – был прямой поезд из Москвы в Севастополь. Из Ялты она дала своему непутёвому мужу телеграммку, предлагая ему присоединиться к нам в Ялте».

В конце сентября Есенин окончательно перебрался к Бениславской и, поддерживаемый ею, подготовил к отправке Дункан следующую телеграмму: «Я говорил ещё в Париже, что в России я уйду. Ты меня очень озлобила. Люблю тебя, но жить с тобой не буду. Сейчас я женат, счастлив. Тебе желаю того же».

Галина поправила сожителя: если хочешь отвязаться от жены, зачем упоминать про любовь? Есенин согласился с доводами Бениславской и сократил текст телеграммы: «Я люблю другую, женат и счастлив».

В первом наброске телеграммы, упомянув о любви к Дункан, он не солгал. Об этом свидетельствует фрагмент эссе, написанный им в это же время:

«Мне 27 лет – завтра или послезавтра мне будет 28. Я хочу сказать, что ей было около 45 лет.

Я хочу сказать, что за белые пряди, спадающие с её лба, я не взял бы золота волос самой красивейшей девушки.

Я люблю её, ту, чьи перчатки сейчас держу в руках».

Эти перчатки Есенин обнаружил в кармане своего пальто, и они напомнили ему о той, которую он любил, но отринул от себя. Бениславская помогла ему в этом, послав Дункан телеграмму от своего имени: «Писем Есенину больше не шлите. Он со мной, к вам не придёт, никогда не вернётся. Надо считаться. Галина Бениславская».

По-видимому, Айседора из-за своих переездов с места на место не получила предыдущую телеграмму от самого Сергея Александровича[79]. Поэтому она не поняла трагическую суть послания Бениславской. И послала следующий ответ супругу: «Я получила телеграмму, наверное, от твоей горничной Бениславской. Она извещает, что я не должна больше писать тебе на прежний адрес по Богословскому переулку, что ты его сменил. Прошу тебя объяснить всё в телеграмме. Очень, очень люблю тебя. Айседора».

Телеграмма Бениславской пришла 13 октября, а 16-го Дункан была уже в Москве. Она хотела объясниться с мужем, но его нигде не могла найти (в день приезда Айседоры он уехал в Петроград). Вернувшись из Северной столицы, сам явился на Пречистенку и в присутствии посторонних людей учинил такой скандал, что Шнейдер вынужден был выставить его за дверь. В письме, посланном вслед, Илья Ильич высказал всё, что думал о поведении Сергея Александровича и о его отношении к жене:

«Не думаешь ли ты, что это дурной вкус – устраивать крик в комнате Изадоры в присутствии других людей, что ты любишь другую женщину и ещё двух обрюхатил? Что подумают люди о тебе, услышав такой разговор? Единственная вина Изадоры заключается в том, что она была слишком добра к тебе. Ты же вёл себя как свинья. Сколько раз ты твердил мне, как сильно ты любишь Изадору, однако первое, что ты сделал, вернувшись в Москву, ты нанёс ей оскорбление, опубликовав стихотворение, адресованное другой женщине…

Ты повсюду кричишь, что Изадора упрятала тебя в сумасшедший дом. Я видел счёт, из которого явствует, что ты находился в первоклассном санатории. Ты ведь не думаешь, что в сумасшедшем доме тебе позволили бы уходить, когда тебе заблагорассудится? Этот санаторий, который стоил Изадоре кучу денег, спас тебя от полиции и высылки из страны.

Ты на Пляс д’Опера ударил французского полицейского. Если бы не влияние и связи Изадоры, ты оказался бы в тюрьме на долгие месяцы. Изадора повсюду защищала тебя, я видел, какие замечательные статьи она писала в твою защиту. Ради тебя она лишилась своего американского паспорта, с какими жертвами и ужасными трудностями она вывозила тебя во Францию, Италию и Америку. А ты в своей собственной стране отплатил ей самым подлым образом. Я прекрасно знаю, что Изадора сделала для тебя, но я не вижу, что дала ей твоя так называемая “любовь”. Возвращаясь от тебя, я испытывал только стыд и ложь, а после вчерашнего скандала единственное, что я могу тебе сказать, так это что я не хочу тебя больше видеть».

Но великому поэту было плевать на мнение «какого-то импресарио» (и вчерашнего друга) и вообще кого бы то ни было[80]. Через месяц он вновь заявился на Пречистенку, правда не сразу.

На одном выступлении Дункан Шнейдер услышал шум вблизи сцены. Когда он подошёл к двери, увидел, что два милиционера сдерживают Есенина, который бил себя в грудь и кричал: «Я – Дункан!»

Узрев подмогу, Сергей Александрович заявил:

– Я хочу посмотреть Изадору!

– Пойдёмте, но дайте мне слово, что спокойно постоите в первой кулисе и не будете делать Айседоре никаких знаков. Ведь вы знаете Изадору. Она всё может. Увидит вас на сцене и бросится к вам.

– Нет, нет! Я буду только смотреть.

«Мы встали в первой кулисе: он – впереди, прижавшись ко мне, я – положив руки на его плечи. Я очень любил его, и в эти минуты у меня было радостное чувство оттого, что я снова его вижу. Есенин стоял не шевелясь. Вдруг я услышал сильный, свистящий шёпот:

– Изадо-о-о-ра! Изадо-о-о-ра!

Заглянув ему в лицо, я увидел сияющие глаза и вытянутые трубочкой губы:

– Изадо-о-о…

– Сергей Александрович! Вы же обещали!

– Не буду, не буду…

“Славянский марш” подходил к финалу. Голова Дункан запрокинута, глаза устремлены ввысь, где парит зловещая двуглавая птица. Труба ревёт предсмертным криком. Пошёл занавес. И взвился вновь. И опять опустился. Зал грохочет. По радостному лицу Айседоры текут слёзы… И вдруг она увидела Есенина.

– О-о-о! Дарлинг! – услыхал я.

Её обнажённые руки обвили его голову. А он целовал и целовал эти руки…»[81]

Большой компанией поехали на Пречистенку. Есенин прихватил с собой сестру. Айседора настороженно покосилась на неё. Сергей Александрович поспешил объяснить:

– Систра! Систра! Изадора! – и, сжав ей запястья, восторженно продолжал: – Ты знаешь? Катя – это гений! Она такой же артист, как и ты, как Шаляпин, как Дузе!

– Катя? – удивился я.

– Она поёт! Рязанские песни! Но как поёт! Это чудо! Изадора! Ты должна слышать, как поёт Катя!

Катя пела, а Сергей Александрович, возбуждённый и радостный, пил. Пил без продыху. Айседора осторожно дотронулась до его руки и попросила остановиться. Есенин вскочил, стукнул кулаком по столу и отошёл от него. Тут его взгляд упал на стеклянную горку. На ней стоял его бюст, выточенный из дерева С.Т. Конёнковым.

«Есенин, – вспоминал Шнейдер, – пододвинул к “горке” стул, взобрался на него и потянул к себе бюст. Сдёрнув его с “горки”, спустился на пол. Все молчали. Есенин оглядел нас тяжёлыми, потемневшими глазами. Так темнеет синее-синее море перед бурей. Через несколько минут с треском хлопнула дверь. Есенин исчез, зажав под мышкой чудесное творение Конёнкова. Все оцепенели».

Есть и другая версия случившегося. Её мы узнаём из свидетельства юной ученицы Дункан Киры Хачатуровой. По её словам, когда Катя начала петь, Айседора резко встала и вышла из комнаты. Есенин мрачно заметил:

– Не понравилось хозяйке, ушла.

Мать Киры последовала за Дункан и увидела, как Дункан ходит по коридору, схватившись за голову, и повторяет по-английски: «Боже мой! Боже мой!»

После этого Сергей Александрович попрощался со всеми за руку, забрал свой бюст и ушёл.

Эта версия кажется более правдоподобной, так как Катя исполнила только одну песню и петь дальше отказалась. И второе, Есенин не был очень уж пьяным: как только ушёл от Дункан, колобродил всю ночь. Утро застало поэта в одном из злачных мест города, где он подарил свой бюст артисту Е.Т. Дарскому, о чём начисто забыл. То есть окончательно «дозрел» часов через восемь после того, как покинул дом Балашовой.

Казалось бы, конец любовной рапсодии. Нет, Есенин ещё несколько раз побывал на Пречистенке. Первый – с Н.А. Клюевым. Представил его Дункан как своего учителя. Конечно, Айседора приняла Николая Алексеевича со всей щедростью своей души, и он с удовольствием поменял угол в Брюсовском (у Бениславской) на особняк Дункан. В Петроград полетела открытка с фотографией танцовщицы, на обороте её Клюев писал: «Я ей нравлюсь и гощу у неё по-царски».

Но по своей подленькой натуре не удержался, чтобы не кольнуть «Серёженьку»: «Живу в непробудном кабаке, пьяная есенинская свалка длится днями и ночами. Вино льётся рекой, и люди кругом бескрестные, злые и неоправданные. Не знаю, как я вырвусь из этого ужаса».

После отъезда Клюева Есенин ещё несколько раз по пьянке назвал извозчикам Пречистенку вместо Брюсовского. Бениславская это знала, и с Катей, сестрой поэта, перехватывала сожителя. Но в середине ноября Сергей Александрович, без прощальных сцен и ругани, ушёл с Пречистенки и больше не появлялся там никогда.

…К этому времени Дункан смирилась с потерей любимого и полностью отдалась делам своей школы. В эти дни она писала американскому корреспонденту Констане Дрексель: «Вернувшись в Москву, я порвала все взаимоотношения с Сергеем Есениным, чьи действия и заявления становились всё более и более невероятными и сумасшедшими. Их нельзя объяснить ничем иным, кроме временного помешательства».

В этом же письме Дункан рассказала о положении с её мечтой – школой танцев:

«Советское правительство совершенно забросило школу через год после её открытия, не посылая денег на её содержание (условие, которое было оговорено) и не давая никакой помощи вообще. Американская ассоциация помощи безработным (АРА), от которой мы получали хоть какую-то поддержку, тоже через год уехала из Москвы. Мы вынуждены самостоятельно оплачивать электричество, топливо и даже воду. Деньги, нужные для оплаты еды, одежды и вообще всего необходимого для школы, учителей, музыкантов, поступают теперь только от наших концертов.

Однако, как вы понимаете сами, экономическое положение Москвы таково, что в настоящее время выступления крайне редки. Например, за одно выступление мы получаем 50 червонцев, или 250 долларов. На эти деньги я могу купить дрова на зиму, а на деньги, вырученные от следующего выступления, – муку, картофель и т. д.

Сейчас у детей отличное здоровье, и они работают с энтузиазмом. Большинство из них очень талантливы, и будет крайне жалко, если двухлетняя работа, все наши усилия и жертвы окажутся напрасными. Для меня сейчас единственной надеждой является получение помощи от наших друзей из Америки. Если наша школа на ближайшие несколько лет получит помощь, я уверена, потом она будет содержать себя сама.

Будьте добры… напишите мне, потому что я не получаю никаких известий из Америки.

С наилучшими пожеланиями и воспоминаниями…»

Но думы о Есенине не оставляли Дункан. В последний день 1923 года она была в гостях и там встретилась с Августой Миклашевской. И эта удивительная женщина, безжалостно отринутая поэтом, заявила ей:

– Есенин в больнице. Вы должны носить ему фрукты и цветы!

Сама Айседора носила и не преминула уколоть Миклашевскую:

– Вся Европа знайт, что Есенин был мой муш и вдруг – первый раз запел про любоф – вам, нет, это мне! Там есть плохой стихотворень: «Ты такая ж простая, как все…» Это вам!

Дункан по-прежнему любила Есенина, по-прежнему страдала. Не хотела оставлять хозяев:

– Я не хочу уходить, мне некуда уходить… У меня никого нет… Я одна…

Весной 1924 года предстояли гастроли на Украине. Перед отъездом Дункан решила повидать супруга (она не была разведена с ним). Явилась в Брюсовский. Огромная, в немыслимом хитоне, ярко накрашенная. Спросила Есенина. Ей сказали, что его нет. Тогда Айседора села на пол и, глядя перед собой невидящими глазами, ногтями разодрала себе чулки. Посидела десять минут, выпила воды и ушла.

Выступления Дункан на Украине проходили в апреле. С нею были Ирма и пятнадцать учениц с симфоническим оркестром. Но гастроли не оправдали себя в финансовом отношении. Отослав всех в Москву, Айседора продолжила свои выступления с пианистом Марком Мейчиком и менеджером Зиновьевым.

Турне проходило по городам: Самара, Оренбург, Самарканд, Ташкент, Екатеринбург, Вятка. И полный провал! Публика была равнодушна к искусству заморской танцовщицы, расходы на гостиницы ужасны, а жара – тропическая. В письмах к Ирме Дункан жаловалась:

«Этот турнир оказался нескончаемой катастрофой!»

«Это турне – один провал за другим».

«Волга и Туркестан – это те местности, которые надо избегать».

«Я практически кончилась».

Оренбург, 24 июня 1924 года

«Сегодня я была в детской колонии и дала им урок танца. Их жизнь и энтузиазм поистине трогательны – они все сироты».

Ташкент, 10 июля

«Да, снова нет отеля. Мы здесь уже два дня: бродим по улицам, страшно голодные. Зино[82] и Мейчик спали в театре. А я в домике рядом без воды и туалета. Наконец мы нашли комнаты в ужасном отеле, полном клопов. Мы такие побитые, как будто чем-то больны.

Мужество – это длинная дорога, но свет впереди. Эти крошки в красных туниках[83] и есть будущее. Поэтому работать для них – счастье. Вспахать землю, посеять семя и подготовить всё для новых поколений, которые будут жить в новом мире. Что ещё стоит делать? С вами я заглядываю в будущее. Оно там – и мы ещё будем танцевать Девятую симфонию».

Айседора Дункан была поистине героической и самоотверженной женщиной, полностью отдавшейся искусству и любви, поэтому жизненные реалии она воспринимала с юмором:

– Я продолжаю шутить, никто этого не ценит, но это моя ирландская натура.

В конце августа артистка вернулась в Москву, утомлённая неудачным турне, но счастливая встречей с детьми своей школы.

В Ленинграде в это время проходили гастроли Камерного театра А.Я. Таирова. Его руководитель пригласил на обед писателя Н.Н. Никитина, сказав, кстати, что на обеде будет Дункан. В свою очередь Николай Николаевич сообщил, что у него Есенин и он придёт с ним.

Артисты Камерного театра остановились в гостинице «Англетер». Войдя в номер Таирова, Сергей Александрович ограничился общим поклоном и сел подальше от Айседоры. Никитин, никогда до этого не видевший Дункан, всё своё внимание сосредоточил на ней: «Я смотрел на Дункан. Передо мной сидела пожилая женщина – образ осени. На Изадоре было тёмное, вишнёвого цвета, тяжёлое бархатное платье. Лёгкий длинный шарф окутывал её шею. Никаких драгоценностей. И в это же время мне она представлялась похожей на королеву Гертруду из “Гамлета”. Есенин рядом с ней выглядел мальчиком…»

Засмотревшись на Айседору, Никитин упустил момент, когда Есенин исчез, словно привидение. Таинственное исчезновение поэта удивило писателя и заставило поразмышлять:

– Неужели он приезжал лишь затем, чтобы хоть полчаса подышать воздухом с Изадорой?..

Быть может, нам кое-что подскажет отрывок из его лирики тех лет:

Чужие губы разнеслиТвоё тепло и трепет тела.Как будто дождик мороситС души, немного омертвелой.

В этой строфе главное – последнее слово: «омертвелой». Омертвелая душа – это конец многому! Особенно у поэта. Да какого ещё поэта!

Так мало пройдено дорог,Так много сделано ошибок.

За пять дней до своего трагического ухода из жизни Есенин исповедовался писателю А.И. Тарасову-Родионову:

– Дункан я любил. И сейчас ещё искренне люблю её. Только двух женщин любил я в жизни. Это Зинаида Райх и Дункан.

Да, глава о жизни с Айседорой Дункан была не случайностью и не капризом великого поэта. А вот разрыв с ней – явная ошибка, дорого стоившая русской литературе.

* * *

Всё лето питомцы школы Дункан выступали с показательными уроками для детей рабочих. Занятия проходили на стадионе на Воробьёвых горах. Узнав о возвращении Айседоры с гастролей, девочки и их преподаватели собрались на Пречистенке под балконом дома 20. Около пятисот малышек, одетых в красные туники, выкрикивали приветствия. Потом оркестр грянул «Интернационал», и дети танцевали, держа над головой руки со сжатыми кулачками. Глядя на них, Айседора плакала. Это был счастливейший миг в её жизни, изобиловавшей драматическими событиями.

С 19 по 28 сентября Дункан восемь раз выступала со своими учениками в Камерном театре. На последнем концерте, перед выступлением детей с произведениями Шуберта, Глюка и Штрауса, она произнесла речь. Айседора говорила о своём детстве и излагала свой взгляд на теорию педагогики, призывала поддержать её школу:

– Та же необходимость, которая привела меня, четырёхлетнюю девочку, на сцену, теперь заставляет и детей нашей школы выступать перед зрителями.

После заключительного концерта супруга председателя Всесоюзного центрального исполнительного комитета М.И. Калинина, тронутая выступлением детей, спросила Дункан, чем она может ей помочь. Айседора сказала, что хотела бы показать работу школы лидерам страны, но через день она покидает Советский Союз. Калинина пообещала всё устроить. И на следующий день, 29 сентября, в Большом театре состоялся прощальный концерт, на котором Айседора заслужила шумные овации высокопоставленных большевиков. Нарком просвещения А.В. Луначарский выразил актрисе благодарность за усилия, приложенные к воспитанию советских детей.

…30 сентября Дункан вылетела в Берлин. Когда самолёт набрал высоту, она выглянула в иллюминатор и отчётливо услышала родной голос с хрипотцой:

– Изадора, смотри – твой дом!

* * *

Проводили великую танцовщицу рано утром, а вечером того же дня Шнейдер столкнулся с ней на лестнице школы.

– Айседора! Откуда вы? – удивился Илья Ильич.

– Вынужденная посадка под Можайском. Летим завтра утром. Прошу вас приготовить мне пакет с двадцатью красными туниками. Я обещала сбросить их завтра можайским комсомольцам. Я с ними провела несколько чудесных часов, пока чинили самолёт. Учила их танцу и свободному движению в спиральном построении «Интернационала»! Всё под гармонь. Вы уж не пожалейте эти двадцать туник!

– Пилот ругался?

– Ужасно! Представляете? Он считал, что всё произошло из-за того, что я была его пассажиркой!

О последнем приключении Дункан в России рассказывала её приёмная дочь Ирма:

– В результате технических неполадок самолёт вынужден был совершить посадку в поле. Механик сказал Айседоре, что ремонт может продлиться довольно долго. Вскоре машину окружила группа крестьянских детей. В мгновение ока Айседора достала свой портативный граммофон и дала пришедшим в восторг мальчикам и девочкам первый в их жизни урок танца…

Готовясь к отъезду, Айседора говорила Шнейдеру: «Я еду ненадолго и много вещей с собой брать не буду».

И Москва как бы не хотела расставаться с артисткой, чувствуя, что это навсегда. Чувствовал это и Есенин, пришедший к Таирову только для того, чтобы взглянуть на женщину, к которой так и не изжил своего чувства, не задушил его.

В первые же минуты знакомства с поэтом Дункан определила две его ипостаси: гений и чёрт. Гений в поэзии, чёрт в реальной жизни, в быту. Есенин превратил артистку в рабу. На возмущённые вопросы друзей, почему она позволяет «этому парню» так обращаться с ней, Дункан беспомощно повторяла: «Это за гранью понимания!»

Поэт буквально разорил состоятельную женщину. Расплачиваясь за его буйства в отелях Европы, Дункан продала два дома – в Берлине и под Парижем, сдала в аренду третий; продала несколько картин старых мастеров и трёхметровый шлейф из красного бархата с золотым шитьём и драгоценными камнями от парадного платья русской царицы. При этом Дункан всячески защищала Есенина от нападок прессы.

Вот её телеграмма в парижскую газету в траурные дни прощания с Сергеем Александровичем:

«Трагическая смерть Есенина причинила мне глубочайшую боль. У него была молодость, красота, гениальность. Неудовлетворённый всеми этими дарами, его отважный дух искал невозможного. Его дух будет вечно жить в душе русского народа и в душе всех любящих поэзию.

Протестую против легкомысленных высказываний, опубликованных американской прессой в Париже. Между Есениным и мною никогда не было ссор, и мы никогда не были разведены. Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием. И теперь думаю только об одном – как последовать его примеру».

Получив из Москвы извещение о том, что, как официальная вдова Есенина, она наследует гонорары за все его стихи, Айседора отказалась от денег в пользу родителей и сестёр поэта, хотя могла этим спасти от продажи свой дом в Нюйи.

14 сентября 1927 года Дункан погибла. В этот день она выступала в Ницце. После шумного успеха хотела проехать по городу. Но путь к автомобилю преградил молодой репортёр.

– Всего лишь один вопрос: вы считаете себя счастливой женщиной?

Дункан остановилась в растерянности и потупила взор.

– Хорошо, – решил помочь ей репортёр, – тогда назовите самую, на ваш взгляд, счастливую пору…

Не дав спрашивающему закончить фразу, Айседора выдохнула:

– Конечно, Россия, конечно, Есенин!

Это были последние слова в её жизни.

Постскриптум. Последние годы своей жизни Дункан провела во Франции. К мучительным воспоминаниям о погибших детях и Есенине прибавились думы о судьбе её школы в Москве, об оставленных детях. Среди своих питомцев Айседора особо выделяла Марию Борисову.

Мария родилась в 1908-м в посёлке Дрезна, в 12 километрах от Орехово-Зуева, в многодетной семье рабочих.

К Дункан попала с первым набором. Айседора сразу оценила её пластические возможности и готовила как будущую звезду. В 1925–1929 годах Мария уже числилась старшим инструктором Школы пластического танца, как стали называть школу Дункан.

Полтора года (1928–1929) небольшая группа питомцев школы во главе с М. Борисовой гастролировала по городам Канады и США. Одна из газет Нью-Йорка писала о выступлении Марии: «Кто видел танцовщиц студии Айседоры, тот заметил ослепительную, стройную и прекрасную фигурой темноволосую девушку, которая кажется более гибкой и динамичной, чем остальные из этих юных замечательных танцовщиц, див и русалок в красных рубашечках. Марии Борисовой – 19 лет…»

Вернувшись в СССР, Мария совершила многомесячную поездку по стране, которая поразила её размерами и энтузиазмом людей, которые после танцевальных номеров скандировали:

– Ура! Даёшь индустрию!

– Да здравствует ВКП(б)!

До начала Великой Отечественной войны Борисова выступила в СССР и Китае более чем в двух тысячах спектаклей. Соло[84] Марии производили ошеломляющее впечатление.

М.Ф. Борисова

В 30-е годы школа Дункан дважды меняла своё название: Московский ансамбль балетной студии имени Айседоры Дункан и Концертная студия Дункан. В начале 40-х годов студию перевели в Москонцерт, в котором она пребывала до 1949 года. Это был год борьбы с низкопоклонством перед Западом. Творческий коллектив расформировали, как болезненный, зарожённый декадентским искусством. Илью Шнейдера, руководителя студии, арестовали и посадили. Мария Филипповна избежала репрессий.

До выхода на пенсию (1963 год) Мария Филипповна держалась паинькой и работала консультантом в Большом театре. К концу хрущёвской «оттепели» осмелела. Вместе с группой бывших учениц школы Дункан она обратилась к министру культуры Е. Фурцевой с просьбой оказать помощь в восстановлении Студии танца. Ответ был таков:

«Искусство пластического танца, как художественное направление, представленное А. Дункан и её последователями, имело прогрессивное значение в первые годы советской власти. С этого времени пластический танец утратил самостоятельное значение для советского зрителя. Подчинить обучение современных танцовщиц изучению пластики было бы неправильным. Отдел музыкальных учреждений Министерства культуры СССР не считает целесообразным организацию студии пластического танца».

Так была окончательно похоронена последняя попытка вернуть к жизни уникальное наследие великой американской танцовщицы. Что касается Борисовой, то земляки вспомнили о Марии Филипповне в год её 110-летия. Тогда в Дрезне на здании Детской школы искусств (улица Зимина, 6) открыли мемориальную доску с пространной надписью: «В 1908–1920 годах в первой казарме жила с родителями Мария Филипповна Борисова, сподвижница великой Айседоры Дункан, выдающаяся русская советская танцовщица, руководитель Московской концертной студии имени Дункан».

Из сотни выпускниц школы Дункан до нас дошли имена единиц: Александра Аксёнова (ею восхищался Есенин), Мария Мысовская, Елена Терентьева, Валентина Бойе, Юлия Вашенцева, Елизавета Белова, Тамара Семёнова, Вера Головина[85].

«Могла быть спутницей поэта». На 20 августа Есенин был вызван в Кремль. Это потребовало привести себя в порядок (при его кочевом образе жизни), и Сергей Александрович спешил в Богословский переулок, 3. По дороге он разминулся с А. Мариенгофом, его супругой и незнакомой женщиной, которая оказалась актрисой Камерного театра Августой Миклашевской.

– Мы встретили поэта, – вспоминала Августа, – на улице Горького. Он шёл быстро, бледный, сосредоточенный. Сказал: «Иду мыть голову. Вызывают в Кремль».

Встретились и разошлись, не обратив друг на друга внимания. Есенин мыслями был весь в завтрашнем дне, а для Августы – просто скандальным поэтом. Запомнились только его красивые волосы, пышные, золотые.

Но через день-два – следующее столкновение: «Что-то жуткое в сердце врезалось / От пожатья твоей руки…» – на пишет позже Есенин. A устно говорил: «Поцарапался о женщину». И немудрено. Даже Мариенгоф, отрицавший всё и вся, так отзывался об Августе: «Гутя Миклашевская была прекрасна своей красотой. Высокая, гибкая, с твёрдым и отчасти холодным выражением лица и глаза! глаза! Цвета ореха, прекрасные в своей славянской грусти. Я даже сказал бы: в отсутствии счастья».

Вторая встреча произошла на Тверском бульваре. Вспоминая о ней, Мариенгоф писал: «Толстые липы на бульварном кольце “А” уже звенели, как старые цыганки, жёсткими листьями цвета медного самовара, очень давно не чищенного. Даже полустарики гуляли по бульвару под ручку со своими престарелыми дамами, более тормошливые из них – с юными девушками. Представьте себе, гуляли и гуляли. На зависть своим белоголовым сверстникам».

Встречу на Тверском бульваре отметили в кафе «Стойло Пегаса». Присутствовали друзья Есенина: А. Мариенгоф, В. Шершеневич, И. Грузинов и М. Ройзман. Последний вспоминал:

«В комнате, заполненной цветами, окружённая поднимаемыми в её честь бокалами с шампанским, Августа, раскрасневшись, смотрела, влюблённая, на Сергея. А его глаза, как сапфиры, светились голубизной нежности и любви.

– Гутя, – обратился к Миклашевской Мариенгоф, – мы вручаем вам сердце Сергея. Берегите его как зеницу ока.

Шершеневич скаламбурил:

– Серёжа! Твоя любовь к Августе пробудилась в августе! Пусть цветёт твоё августейшее чувство!

– Я предлагаю тост, – объявил Грузинов, – за подругу Серёжи, красота которой достойна кисти Рафаэля!

Мы радовались, что Есенин наконец успокоится и начнёт писать стихи, посвящённые празднику своего сердца».

Есенин ежедневно увозил Августу в лес, в подмосковное лето. Казалось, и солнечные дни, и речные излучины, возле которых они подолгу сидели молча, внимая природе, – всё шло навстречу их роману. Казалось!

Как-то в ресторане «Медведь» Есенин вдруг заявил Августе:

– Я буду писать вам стихи.

Мариенгоф пошутил:

– Такие же похабные, как Дункан?

– Нет, ей я буду писать нежные, – серьёзно ответил поэт.

За сентябрь – декабрь им был создан цикл стихотворений «Любовь хулигана». В него вошли следующие стихи: «Заметался пожар голубой…», «Ты такая ж простая, как все…», «Дорогая, сядем рядом…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай…», «Вечер чёрные брови насопил…».

После опубликования стихотворения «Заметался пожар голубой…» Сергей Александрович договорился встретиться с Миклашевской в кафе. Августа задержалась на работе. «Когда я пришла, – вспоминала она, – он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал.

Есенин торжественно подал мне журнал. Мы сели. За соседним столом что-то громко сказали по поводу нас. Поэт вскочил. Человек в кожаной куртке схватился за наган. К удовольствию окружающих, начался скандал…

Казалось, с каждым выкриком Есенин всё больше пьянел. Вдруг появилась сестра его Катя. Мы обе взяли его за руки. Он посмотрел нам в глаза и улыбнулся. Мы увезли его и уложили в постель. Я была очень расстроена. Да что там! Есенин спал, а я сидела над ним и плакала. Мариенгоф “утешал” меня:

– Эх вы, гимназистка! Вообразили, что сможете его переделать! Это ему не нужно!

Я понимала, что переделывать его не нужно! Просто надо помочь ему быть самим собой. Я не могла этого сделать. Слишком много времени приходилось тратить, чтобы заработать на жизнь моего семейства».

«Семейство» Миклашевской состояло из неё и сына-подростка. Где-то маячил муж, с которым она не жила, но которого продолжала любить. Это был танцор Лощилин. Он рано состарился. Технический профессионал без дара Божьего, без темперамента, без нерва. Есенин называл его безликой личностью и удивлялся, что такого можно любить. Писал:

Пускай ты выпита другим,Но мне осталось, мне осталосьТвоих волос стеклянный дымИ глаз осенняя усталость.О возраст осени! Он мнеДороже юности и лета.Ты стала нравиться вдвойнеВоображению поэта.

Интересная ситуация. Впрочем, для Есенина привычная и мало его смущавшая. Александр Ваксберг писал по этому поводу: «Он читал ей эти стихи в квартире на Малой Никитской и в подмосковном лесу. В строках поэта она узнавала не только себя, но и то, какими глазами поэт на неё смотрит, какой её видит. Убивало не столько то, что Лощилина нисколько не волновало появление Есенина. Появился – вот и славненько: моё всё равно со мной, а тот пусть утешится тем, что осталось».

Сергей Александрович почти ежедневно увозил Миклашевскую в лес, в подмосковную осень. Казалось, и солнечная погода, и дни без дождей, и речные излучины, возле которых они часто сидели молча, внимая природе, – всё вроде бы шло навстречу – чему? Их несостоявшемуся роману? Их любви, которой не было? А что было? Достоверно было только одно – цикл стихов, посвящённых Августе и ставших жемчужиной русской поэзии.

Миклашевская вошла в круг близких поэту людей. Они вместе встречались с Сергеем Конёнковым в его мастерской, с Георгием Якуловым, замечательным художником и другом Есенина, с Михаилом Кольцовым – его журналистская звезда начала тогда свой бурный восход. На очередную возлюбленную Есенина пожелал взглянуть Маяковский. С подачи Мариенгофа Есенин даже вызвался «образумить» Мейерхольда, убедить его, чтобы взял Августу под своё крыло: после того, как Мастер «увёл» от него жену, Есенин продолжал оставаться ближайшим другом семьи и имел огромное влияние и на Мейерхольда, и на Зинаиду Райх.

По воспоминаниям Миклашевской, в первый месяц знакомства с Есениным они встречались каждый вечер. Был сентябрь – золотая пора наступающей осени. Сергей Александрович радовался возвращению из-за границы и наслаждался русской природой. Августа говорила:

– Он был счастлив, что вернулся домой, в Россию. Радовался всему, как ребёнок. Трогал руками дома, деревья… Уверял, что всё, даже небо и луна, другие, чем там, у них. Рассказывал, как ему трудно было за границей. И вот, наконец, он всё-таки удрал! Он – в Москве…

Европу и Америку Есенин поминал недобрым словом в сочинённых тогда же частушках:

У Европы рожа чиста,Не целуюсь с ею!Подавай имажинистуМилую Рассею!В мать тебя, из мати в мать,Стальная Америка!Хоть бы песню услыхатьДа с родного берега.

В разговорах с Августой Есенин чаще всего упоминал Анатолия Мариенгофа:

– То ворчал, что Мариенгоф ходит в клуб, в бобровой шапке, а жена ходит в короткой кофтёнке и открытых прюнелевых[86] туфельках. Возмущался, что Мариенгоф едет в Ленинград в мягком вагоне, а Никритина в жёстком.

Уезжая за границу, Сергей Александрович просил Мариенгофа помогать его сестре Кате. Анатолий Борисович не смог этого сделать, так как кафе «Стойло Пегаса» без Есенина перестало приносить доход. Это не помешало Мариенгофу скопить денег на поездку в Париж, что навело его друга на невесёлые мысли. Приятели поссорились.

– И всё-таки, – радовалась Августа, – когда Мариенгоф с Никритиной долго не возвращались, Есенин пришёл ко мне и попросил: «Пошлите этим дуракам деньги, а то им не на что вернуться. Деньги я дам, только чтобы они не знали, что это мои деньги».

Вспомнил тогда Сергей Александрович и другие грехи приятеля:

– Анатолий всё сделал, чтобы поссорить меня с Райх. Уводил меня из дома, постоянно твердил, что поэт не должен быть женат: «Ты ещё ватные наушники надень». Развёл меня с Райх, а сам женился и оставил меня одного.

На сетования кавалера Миклашевская писала позднее: «Всё непонятнее казалась мне дружба Сергея с Анатолием Мариенгофом. Такие они были разные. Очень не нравились мне и многие другие “друзья”, окружавшие его. Они постоянно твердили ему, что его стихи, его лирика никому не нужны. Прекрасная поэма “Анна Снегина” вызывала у них иронические замечания: “Ещё нянюшку туда – и совсем Пушкин!” Они знали, что Есенину больно думать, что его стихи не нужны. И “друзья” наперебой старались усилить эту боль».

Не порадовало Августу и знакомство с Н. Клюевым, которого Сергей Александрович называл своим учителем. Миклашевская интуитивно не приняла его:

«Очень не понравился мне самый маститый его друг – Клюев. Когда мы пришли в кафе, Клюев уже ждал нас с букетом. Встал навстречу. Волосы прилизанные. Весь какой-то ряженый, во что-то играющий. Поклонился мне до земли и заговорил елейным голосом. И опять было непонятно, что было общего у них, как непонятна и дружба с Мариенгофом. Такие они оба были не настоящие.

И оба они почему-то покровительственно поучали Сергея, хотя он был неизмеримо глубже, умнее их. Клюев опять говорил, что стихи Есенина сейчас никому не нужны. Это было самым страшным, самым тяжёлым для Сергея, и всё-таки Клюев продолжал твердить о ненужности его поэзии. Договорился до того, что, мол, Есенину остаётся только застрелиться. После встречи со мной Клюев долго уговаривал Есенина вернуться к Дункан».

Словом, два самых близких из друзей поэта оказались для Миклашевской сильным разочарованием и раздражающим фактором. Но бывали, конечно, и встречи противоположного характера. Об одной из них поведал спустя треть века журналист Осаф Литовский:

– Очень много можно рассказать о Есенине буйствующем, Есенине, читающем стихи нараспев, Есенине говорящем. А вот нам с женой удалось его видеть молчащим, и, пожалуй, это было самое тонкое, самое волнующее воспоминание.

…Жена была больна. Ежедневно её посещал Павел Радимов (поэт и художник), а осенними вечерами – Есенин и его последняя светлая любовь, Августа Миклашевская, под тонкой синеватой вуалью. Миклашевская беседовала с женой, а Есенин сидел тихо, молча, следя глазами за каждым движением Миклашевской. Как назвать такое молчание? Это была томительная, неподвижная тишина, когда вдруг казалось, что нет комнаты, улицы, города, а кругом только поле, закат и лёгкий ветер…

Есенин ходил с Августой в места, где собирались близкие ему люди. Одним из приютов поэтов и людей, интересовавшихся литературой, было кафе «Домино». Сергей Александрович любил там делать «огласку» своим стихам. Получалось это у него артистично, особенно когда читал при Августе и с ней. Виктор Ардов, завсегдатай кафе, вспоминал:

– Читал свои стихи Есенин совершенно потрясающе. Он и так был обаятелен, а когда начинал читать, то стихи вырастали, и он вместе с ними. Есенин преображался. Когда он выходил на эстраду, закрывал глаза, протягивал вперёд правую руку ладонью вниз, было впечатление, что он ощупывает те слова, которые произносит. Есенин читал так, что гипнотизировал аудиторию. Ему не надо было быть красавцем, потому что его успех был такой, какого ни один красавец никогда не имел.

По свидетельству Миклашевской, из стихотворений, посвящённых ей, Есенин особенно любил читать вот это:

Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.

С. Клычков по поводу этих стихотворений заявил, что они заимствованы у древнего поэта, и назвал его. Есенин удивился, а через несколько минут прочитал несколько стихотворений этого автора.

– Есенин, – отмечала Августа, – очень хорошо знал литературу, поэзию. С большой любовью говорил о Лескове, о его замечательном русском языке. Взволнованно говорил о засорении русского языка, о страшной небрежности к нему в те годы.

Наиболее частым местом встреч поэта и Августы было кафе «Стойло Пегаса» (угол Тверской и Малого Гнездниковского переулка). Миклашевская вспоминала о двух:

«В один из свободных вечеров большой компанией сидели в кафе Гутман, Кошевский и актёры, работавшие со мной. Есенин был трезвый, весёлый. Разыскивая меня, пришёл отец моего сына. Все его знали и усадили за наш стол. Через секунду Есенин встал и вышел. Вскоре он вернулся с огромным букетом цветов. Молча положил мне на колени, приподнял шляпу и ушёл.

Через несколько дней опять сидели в кафе. Ждали Есенина, но его всё не было. Неожиданно он появился, бледный, глаза тусклые… Долго всех оглядывал. В кафе стало тихо. Все ждали, что будет. Он чуть улыбнулся, сказал:

– А скандалить пойдём к Маяковскому.

И ушёл».

Пять месяцев (с 22 сентября 1923 года по февраль 1924-го) Есенин воспевал Августу! Какой же видел её поэт? Читаем.

«Глаз златокарий омут». Вот в этот омут поэт сразу и провалился.

«Иконный и строгий лик». Не лицо, а лик! Нечто не совсем земное. Это и сдерживало Есенина в отношениях с Миклашевской, которой он говорил:

– Я с вами, как гимназист.

Далее: «волосы цвета в осень», «Волос стеклянный дым и глаз осенняя усталость». Даже имя любимой созвучно с природой: «Имя твоё звенит, словно августовская прохлада».

На что же подвигла поэта воспеваемая им женщина?

В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.* * *Я б навеки забыл кабакиИ стихи бы писать забросил.* * *Бестрепетно сказать могу,Что я прощаюсь с хулиганством.* * *Теперь со многим я мирюсьБез принужденья, без утраты.Иною кажется мне Русь,Иными – кладбища и хаты.

Взгляд на современную ему Россию изменился у Есенина под влиянием его длительного заграничного турне. Связывая этот факт с Миклашевской, он, конечно, преувеличивал её влияние на своё мировоззрение. Но, как говорится, любовь слепа.

Не оправдывают себя и следующие строки поэта:

Это золото осеннее,Эта прядь волос белёсых –Всё явилось, как спасеньеБеспокойного повесы.

К сожалению, не явилось. Довольно быстро пришло разочарование – состояние столь обычное для нашего героя:

И любовь, не забавное ль дело?Ты целуешь, а губы как жесть.Знаю, чувство моё перезрело,А твоё не сумеет расцвесть.* * *Мне грустно на тебя смотреть,Какая боль, какая жалость!Знать, только ивовая медьНам в сентябре с тобой осталась.

3 октября отмечали день рождения поэта. Собрались у Мариенгофа, а именинника всё не было. Явился в непотребном виде. Сестра Катя быстро увела его в другую комнату, из которой он вышел вымытый и вычищенный. На нём был цилиндр под времена Пушкина. Вышел и оконфузился. Взял Миклашевскую под руку и тихо спросил:

– Это очень смешно? Хотелось хоть чем-нибудь быть на него похожим.

«И было в нём столько милого, – вспоминала Миклашевская, – детского, столько нежной любви к Пушкину».

Августе не хотелось, чтобы Есенин напился, и в кафе она предложила многочисленным гостям поэта, чтобы, поздравляя его, они чокались не с ним, а с ней.

– Пить вместо Сергея буду я, – объявила Августа.

Это всем понравилось, и Сергей, оставаясь трезвым, помогал любимой незаметно выливать из рюмки вино. Мариенгоф, наблюдая за ними, говорил:

– Их любовь была чистой, поэтичной, с букетами роз, с романтикой.

После дня рождения встречи Сергея Александровича с Августой сошли на нет: инцидент в пивной на Мясницкой, попытка властей завести уголовное дело четырёх поэтов, товарищеский суд, травля в прессе, больница. Только в середине декабря случайно встретился с Миклашевской на улице. Вместо приветствия сказал:

– Прожил с вами уже всю нашу жизнь. Написал последнее стихотворение. – И тихо прочитал:

Вечер чёрные брови насопил,Чьи-то кони стоят у двора.Не вчера ли я молодость пропил?Разлюбил ли тебя не вчера?..

Что же помешало поэту оставаться рядом с любимой и дальше? Вроде бы никаких конфликтов между ними не случалось? Ответ банален: не было у Августы высокого чувства к поэту. Прогулки, кафе, рестораны, стихи и цветы от знаменитого поэта – это лестно, это возвышает в собственных в глазах и в глазах окружающих. А что в перспективе? «Каждый за себя» – как говорил Сергей Александрович Наде Вольпин. Это не устраивало холодную женщину, имевшую уже на руках ребёнка – итог несложившейся жизни.

Краткий миг романтического сближения сменился рассудочностью и трезвомыслием, причём взаимным:

Чужие губы разнеслиТвоё тепло и трепет тела.Как будто дождик мороситС души, немного омертвелой.Ведь и себя я не сберёгДля тихой жизни, для улыбок.Так мало пройдено дорог,Так много сделано ошибок.«Мне грустно на тебя смотреть…»

Повлияло на их расхождение и поселение Есенина 27 сентября у Г. Бениславской (через пять дней после написания первого стихотворения, посвящённого Августе). Об этом Сергей Александрович сразу уведомил А. Мариенгофа: «Галя моя жена»; но вскоре поругался с ним. И Анатолий Борисович, по-видимому, уведомил Миклашевскую о положении, в которое её поставил поэт. Какие уж тут ответные чувства у женщины, имевшей «иконный и строгий лик».

1924 год Миклашевская встречала у друзей и там познакомилась с А. Дункан. Эта удивительная женщина, безжалостно оставленная поэтом, заявила ей:

– Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты и цветы!

Сама Айседора носила.

…С декабря 1923 года до апреля 1924-го Есенин кочевал по больницам, потом ездил в Ленинград и в Константиново, а в сентябре уехал в Баку. Длительными поездками был насыщен и следующий год. Словом, встретилась Миклашевская со своим трубадуром только 3 октября 1925 года.

«Меня разбудили в восемь часов утра, – вспоминала Августа. – Пришёл Есенин. Он стоял бледный, похудевший.

– Сегодня день моего рождения. Вспомнил этот день прошлого года и пришёл к вам… поздравить… Меня посылают в Италию. Поедемте со мной. Я поеду, если вы поедете.

Вид у него был измученный, больной. Голос хриплый. Мы шли по улице, и у нас был нелепый вид. У него на затылке цилиндр, на одной руке – лайковая перчатка, и я – с непокрытой головой, в накинутом на халат пальто, в туфлях на босу ногу. Но он перехитрил меня. Довёл до цветочного магазина, купил огромную корзину хризантем и отвёз домой.

– Извините за шум. – И ушёл неизвестно куда».

За месяц до этой встречи в газете «Бакинский рабочий» было опубликовано следующее стихотворение Есенина:

Я помню, любимая, помнюСиянье твоих волос.Не радостно и не легко мнеПокинуть тебя привелось.Я помню осенние ночи,Берёзовый шорох теней,Пусть дни тогда были короче,Луна нам светила длинней.

С.А. Толстая говорила, что в рукописи стихотворения имелось посвящение «Августе Леонидовне Миклашевской». Но 3 октября Есенин не упомянул ни о посвящении, ни о самом стихотворении. Почему? Не хотел бередить старые раны. Значит, его чувства к Августе, при всей их сдержанности и непостоянстве, были всё же не так мимолётны, как казалось многим.

Стихотворения, посвящённые А.Л. МиклашевскойЗаметался пожар голубой,Позабылись родимые дали.В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.Был я весь как запущенный сад,Был на женщин и зелие падкий.Разонравилось пить и плясатьИ терять свою жизнь без оглядки.Мне бы только смотреть на тебя,Видеть глаз златокарий омут,И чтоб, прошлое не любя,Ты уйти не смогла к другому.Поступь нежная, лёгкий стан,Если б знала ты сердцем упорным,Как умеет любить хулиган,Как умеет он быть покорным.Я б навеки забыл кабакиИ стихи бы писать забросил,Только б тонко касаться рукиИ волос твоих цветом в осень.Я б навеки пошёл за тобойХоть в свои, хоть в чужие дали…В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.* * *Ты такая ж простая, как все,Как сто тысяч других в России.Знаешь ты одинокий рассвет,Знаешь холод осени синий.По-смешному я сердцем влип,Я по-глупому мысли занял.Твой иконный и строгий ликПо часовням висел в рязанях.Я на эти иконы плевал,Чтил я грубость и крик в повесе,А теперь вдруг растут словаСамых нежных и кротких песен.Не хочу я лететь в зенит,Слишком многое телу надо.Что ж так имя твоё звенит,Словно августовская прохлада?Я не нищий, ни жалок, ни малИ умею расслышать за пылом:С детства нравиться я понималКобелям да степным кобылам.Потому и себя не сберёгДля тебя, для неё и для этой.Невесёлого счастья залог –Сумасшедшее сердце поэта.Потому и грущу, осев,Словно в листья, в глаза косые…Ты такая ж простая, как все,Как сто тысяч других в России.* * *Пускай ты выпита другим,Но мне осталось, мне осталосьТвоих волос стеклянный дымИ глаз осенняя усталость.О возраст осени! Он мнеДороже юности и лета.Ты стала нравиться вдвойнеВоображению поэта.Я сердцем никогда не лгу,И потому на голос чванстваБестрепетно сказать могу,Что я прощаюсь с хулиганством.Пора расстаться с озорнойИ непокорною отвагой.Уж сердце напилось иной,Кровь отрезвляющею брагой.И мне в окошко постучалСентябрь багряной веткой ивы,Чтоб я готов был и встречалЕго приход неприхотливый.Теперь со многим я мирюсьБез принужденья, без утраты.Иною кажется мне Русь,Иными – кладбища и хаты.Прозрачно я смотрю вокругИ вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,Что ты одна, сестра и друг,Могла быть спутницей поэта.Что я одной тебе бы мог,Воспитываясь в постоянстве,Пропеть о сумерках дорогИ уходящем хулиганстве.* * *Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.Это золото осеннее,Эта прядь волос белёсых –Все явилось, как спасеньеБеспокойного повесы.Я давно мой край оставил,Где цветут луга и чащи.В городской и горькой славеЯ хотел прожить пропащим.Я хотел, чтоб сердце глушеВспоминало сад и лето,Где под музыку лягушекЯ растил себя поэтом.Там теперь такая ж осень…Клён и липы в окна комнат,Ветки лапами забросив,Ищут тех, которых помнят.Их давно уж нет на свете.Месяц на простом погостеНа крестах лучами метит,Что и мы придём к ним в гости,Что и мы, отжив тревоги,Перейдём под эти кущи.Все волнистые дорогиТолько радость льют живущим.Дорогая, сядь же рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.* * *Мне грустно на тебя смотреть,Какая боль, какая жалость!Знать, только ивовая медьНам в сентябре с тобой осталась.Чужие губы разнеслиТвоё тепло и трепет тела.Как будто дождик мороситС души, немного омертвелой.Ну что ж! Я не боюсь его.Иная радость мне открылась.Ведь не осталось ничего,Как только жёлтый тлен и сырость.Ведь и себя я не сберёгДля тихой жизни, для улыбок.Так мало пройдено дорог,Так много сделано ошибок.Смешная жизнь, смешной разлад.Так было и так будет после.Как кладбище, усеян садВ берёз изглоданные кости.Вот так же отцветём и мыИ отшумим, как гости сада…Коль нет цветов среди зимы,Так и грустить о них не надо.* * *Ты прохладой меня не мучайИ не спрашивай, сколько мне лет,Одержимый тяжёлой падучей,Я душой стал, как жёлтый скелет.Было время, когда из предместьяЯ мечтал по-мальчишески – в дым,Что я буду богат и известенИ что всеми я буду любим.Да! Богат я, богат с излишком.Был цилиндр, а теперь его нет.Лишь осталась одна манишкаС модной парой избитых штиблет.И известность моя не хуже, –От Москвы по парижскую рваньМоё имя наводит ужас,Как заборная, громкая брань.И любовь, не забавное ль дело?Ты целуешь, а губы как жесть.Знаю, чувство моё перезрело,А твое не сумеет расцвесть.Мне пока горевать ещё рано,Ну, а если есть грусть – не беда!Золотей твоих кос по курганамМолодая шумит лебеда.Я хотел бы опять в ту местность,Чтоб под шум молодой лебедыУтонуть навсегда в неизвестностьИ мечтать по-мальчишески – в дым.Но мечтать о другом, о новом,Непонятном земле и траве,Что не выразить сердцу словомИ не знает назвать человек.* * *Вечер чёрные брови насопил.Чьи-то кони стоят у двора.Не вчера ли я молодость пропил?Разлюбил ли тебя не вчера?Не храпи, запоздалая тройка!Наша жизнь пронеслась без следа.Может, завтра больничная койкаУпокоит меня навсегда.Может, завтра совсем по-другомуЯ уйду, исцелённый навек,Слушать песни дождей и черёмух,Чем здоровый живёт человек.Позабуду я мрачные силы,Что терзали меня, губя.Облик ласковый! Облик милый!Лишь одну не забуду тебя.Пусть я буду любить другую,Но и с нею, с любимой, с другой,Расскажу про тебя, дорогую,Что когда-то я звал дорогой.Расскажу, как текла былаяНаша жизнь, что былой не была…Голова ль ты моя удалая,До чего ж ты меня довела?

Работая в ВЧК, Галина Артуровна имела возможность просматривать иностранную прессу. Вести о Есенине были неутешительные: пьянство, скандалы, русский мужик при очаровательной и непревзойдённой Дункан. Как поэт Западу он был не нужен и практически никого не заинтересовал. Естественно, что в Россию Сергей Александрович вернулся (3 августа 1923 года) не в лучшем состоянии и сразу с головой погрузился в мир богемы.

Дункан, отчаявшись привести супруга в нормальное состояние, уехала на гастроли. Есенин воспользовался этим и покинул дворец на Пречистенке. В это время в Москве появилась Надежда Вольпин, и Сергей Александрович осчастливил её и в прямом, и в переносном смысле. Как говорят в народе, Наденька понесла. Это было всё, что она хотела получить от любимого – на большее не претендовала. Будучи крайней рационалисткой, Вольпин понимала, что поэт хорошим мужем не будет, и сразу отстранилась от него.

Есенин оказался в сложном положении – негде было приклонить голову. Тут он вспомнил о Бениславской и вернулся к ней.

Вернулся. А куда было деваться? Умница Наденька Вольпин прямо сказала: на семейное счастье с ним не рассчитывает – не рождён для этого. А Миклашевская, которую он завалил стихами, была замужем. У Мариенгофа родился сын, за которым ухаживала его тёща. Человек остепенился, и Есенин понимал, что он будет лишним в семье друга. Тут он и вспомнил о Бениславской. Галина Артуровна с радостью и внутренним торжеством предоставила в полное распоряжение Есенина и себя, и своё скромное жилище. Ближайшему другу, Анатолию Мариенгофу, Сергей Александрович заявил: «Галя моя жена». На первых порах и сам поверил в такую возможность:

– Галя, я живу у вас. Ведь пойдут всякие разговоры. Если вы хотите, я действительно могу жениться на вас.

Ответ Бениславской был полон достоинства и самоуважения:

– Нет, Сергей Александрович. Только из-за чьих-то разговоров – нет. Так я не могу. Просто вы всегда во всём полагайтесь на меня.

В дневнике она записала: «Если внешне Есенин и будет около, то ведь после Айседоры – все пигмеи, и несмотря на мою бесконечную преданность, я – ничто после неё (с его точки зрения, конечно). Я могла бы быть после Лидии Кашиной, после Зинаиды Николаевны, но не после Айседоры. Здесь я теряю».

То есть на роль жены великого поэта Бениславская не посягала даже в мыслях. Она взяла на себя роль няньки (забота о любимом) и секретаря – помощь Сергею Александровичу в контактах с издательствами. Анатолий Мариенгоф говорил по этому поводу: «Галя стала для Сергея самым близким человеком: возлюбленной, другом, нянькой. Я, пожалуй, не встречал в жизни большего, чем у Гали, самопожертвования, больше преданности, небрезгливости и, конечно же, любви».

Мечтательница и идеалистка, Галя исключала из своего сознания меркантильные интересы, побудившие Есенина вдруг вернуться к ней, искренне радовалась этому, теша себя мыслью о том, что поэт понял особость и возвышенность её личности:

«После заграницы Сергей Александрович почувствовал в моём отношении к нему что-то такое, чего не было в отношении друзей, что для меня есть ценности выше моего собственного благополучия. Носился он со мной тогда и представлял меня не иначе как:

– Вот, познакомьтесь, это большой человек».

Резко обрывал наветы «друзей»: «Не смейте так говорить о Гале, или сейчас же всем проломлю башку, – грозил оскорблённый за свою подругу Есенин. – Среди женщин это – добрый гений, каких мало на свете».

Бениславская же так объясняла нехарактерное для Есенина отношение к ней:

– Поразило его, что моё личное отношение к нему не мешало быть другом; первое я почти всегда умела спрятать, подчинить второму. И поверил мне совсем.

И поверил, и доверился: по ночам отводил душу с любящей женщиной. Говорил о всяком, первое время преимущественно о Дункан, что очень интересовало Галину Артуровну:

«Я стала спрашивать: какая она, кто, и так далее. Он много рассказывал о ней, рассказывал, как она начинала карьеру, как ей пришлось пробивать дорогу, говорил о своём отношении к ней:

– Была страсть, и большая страсть. Целый год это продолжалось, а потом всё прошло и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь… Боже мой, какой же я был слепой, где были мои глаза! Это, верно, всегда так слепнут.

Когда я сказала, что, быть может, он, сам того не понимая, любит Дункан и, быть может, оттого так мучается, что ему в таком случае не надо порывать с ней, он твёрдо, прямо и отчётливо сказал:

– Нет, это вовсе не так. Там для меня конец. Совсем конец. К Дункан уже ничего нет и не может быть. – Повторил опять. – Да, страсть была, но всё прошло. Пусто, понимаете, совсем пусто.

Но иногда сбивался со взятого тона, и тогда его пробивало:

– А какая она нежная была со мной, как мать. Она говорила, что я похож на её погибшего сына. В ней вообще очень много нежности».

На это Бениславская повторила, что, может быть, он всё же зря порвал с Дункан.

– Галя, поймите же, что вам я верю и вам не стану лгать. Ничего там нет для меня. И спасаться оттуда надо, а не толкать меня обратно.

Были беседы на более волнительные для Есенина темы: о послереволюционной жизни в стране, о месте в ней современной поэзии и поэта. По этому поводу Галина Артуровна писала позднее: «В минуты ослабления, отчаяния, в минуты, когда он себя чувствовал за бортом общественной жизни своей родины, когда осознавал, что не он виноват в этой отрезанности, что он хотел быть с советской властью, что он шёл к ней, вплоть до попытки вступить в партию, и не его вина, если его желание не сумели использовать, не сумели вовлечь его в общественную работу, если, как иногда ему казалось и как, пожалуй, фактически и было, его отвергли и оттёрли. Ведь, в конце концов, всё крестьянство СССР идеологически чуждо коммунистическому мировоззрению, однако мы вовлекаем его в новое строительство. Вовлекаем потому, что оно – сила, крупная величина. С. А. было очень тяжело, что его в этом плане игнорировали, игнорировали и как личность, и как общественную величину. Положение создалось таким: или приди к нам[91] с готовым, оформившемся мировоззрением, или ты нам не нужен, ты – вредный ядовитый цветок, который может только отравлять психику нашей молодёжи».

Бениславская была твёрдой большевичкой и сомневалась в том, что Есенин правильно понимал современную ему жизнь, в связи с чем говорила:

«Я не знаю, чувствовал ли он последние годы по-настоящему жизнь “своего дома”. Но он знал твёрдо, что он-то может чувствовать и понять её именно так, как настоящий, а не сводный сын чувствует и понимает свою семью. И сознание, что для этого он должен стучаться в окошко, чтобы впустили, приводило его в бешенство и отчаяние, вызывало в нём боль и злобу. В такие минуты он всегда начинал твердить одно:

– Это им не простится, за это им отомстят. Пусть я буду жертвой[92], я должен быть жертвой за всех, кого не пускают. Не пускают, не хотят, ну так посмотрим. За меня все обозлятся. Это вам не фунт изюма. К-а-к ещё обозлятся. А мы все злые, вы не знаете, как мы злы, если нас обижают. Не тронь, а то плохо будет. Буду кричать, буду, везде буду. Посадят – пусть сажают – ещё хуже будет. Мы всегда ждём и терпим долго. Но не трожь. Не надо».

Не раз и не два Есенин говорил:

– Поймите, в моём доме не я хозяин, в мой дом я должен стучаться, и мне не открывают.

«Домом» для поэта была, конечно, собственная страна, Россия, отношение к положению которой он весьма откровенно высказал, находясь за границей, в письме А. Кусикову.

Неприятие Есениным советской власти усугублялось тем немаловажным обстоятельством, что на местах и в центре власть эту представляли в основном лица еврейской национальности, приехавшие из-за границы и хлынувшие во все города и крупные сельские поселения из-за былой черты местечковой оседлости. «Одолели нас люди заезжие», – сетовал поэт.

И это признание не эмоциональная вспышка, вызванная раздражением и недовольством, а трезвая констатация факта, который вынужден был признать даже еврейский общественный деятель И. Бикерман. В книге «Россия и евреи», выпущенной в 1922 году, он писал:

«Русский человек никогда не видал еврея у власти; он не видел его ни губернатором, ни городовым, ни даже почтовым чиновником. Были и тогда, конечно, и лучшие и худшие времена, но русские люди жили, работали и распоряжались плодами своих трудов, русский народ рос и богател, имя русское было велико и грозно. Теперь еврей – во всех углах и на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе Красной армии.

Русский человек видит теперь еврея и судьёй, и палачом. Он встречает евреев, и не коммунистов, a таких же обездоленных, как он сам, но всё же распоряжающихся, делающих дело советской власти: она ведь всюду, и уйти от неё некуда. А власть эта такова, что, поднимись она из последних глубин ада, она не могла бы быть ни более злобной, ни более бесстыдной. Неудивительно, что русский человек, сравнивая прошлое с настоящим, утверждается в мысли, что нынешняя власть – еврейская и что потому именно она такая осатанелая. Что она для евреев и существует, что она делает еврейское дело, в этом укрепляет его сама власть».

Ситуация в стране была настолько накалена, что еврейско-коммунистические правители поспешили издать декрет «О борьбе с антисемитизмом». По этому декрету в военное время расстреливали за одно слово «жид». А для Есенина, любившего крепкую русскую речь, оно было самым бранным и самым ходовым, и в ноябре он влип в весьма неприятную историю.

Коммуналка в Брюсовском. Квартира 27 находилась на седьмом этаже восьмиэтажного кирпичного здания. Все её комнаты были обращены окнами на Большую Никитскую. Есенин жил в средней. Его младшая сестра вспоминала:

– Из широкого венецианского окна комнаты в солнечные дни вдалеке виднелся Нескучный сад, лесная полоса Воробьёвых гор, синевой отливала лента реки Москвы и золотились купола Новодевичьего монастыря. От домов же, расположенных на ближайших узких улицах и переулках, мы видели лишь одни крыши.

На площади в семнадцать квадратных метров жили Бениславская, Есенин, его сёстры Катя и Шура. Это – постоянные обитатели, но ими, как правило, «население апартаментов» не ограничивалось. «А ночёвки у нас в квартире, – вспоминала хозяйка, – это вообще нечто непередаваемое. В моей комнате – я, Сергей Александрович, Клюев, Ганин и ещё кто-нибудь, в соседней маленькой холодной комнатушке на разложенной походной кровати – кто-либо ещё из спутников Сергея Александровича или Кати».

Холодная комнатушка, упоминаемая Галиной Артуровной, принадлежала не ей, a другой обитательнице квартиры, которая временно отсутствовала; с её возвращением ситуация, конечно, осложнилась.

– Позже, в 1925 году, – уточняла Бениславская, – картина несколько изменилась: в одной комнате – Сергей Александрович, Сахаров, Муран и Балдовкин, рядом в этой же комнатушке, в которой к этому времени жила её хозяйка, – на кровати сама владелица комнаты, a на полу: у окна её сестра, всё пространство между стенкой и кроватью отводилось нам – мне, Шуре и Кате, причём крайняя из нас спала наполовину под кроватью.

Кроме частых гостей и «законных» обитателей комнаты Бениславской в ней постоянно жили ещё два члена «семьи» – Илья и Сергей. Первый из них был двоюродным братом поэта, второй – рыжий щенок, которого Есенин назвал своим именем. Илья учился в рыбном техникуме и жил в общежитии. Всё свободное от занятий время проводил в Брюсовском переулке. Он охотно и ночевал бы там, но не делал этого только из-за того, что уже негде было лечь.

Приезжали односельчане. Как-то наведалась мать. Отношения с ней у Есенина были, мягко говоря, довольно прохладные. Ещё в 1912 году он писал другу юности Грише Панфилову: «Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец, знаю, находится при смерти».

Татьяне Фёдоровне, матери поэта, досталась нелёгкая участь бесправной русской женщины. Её, первую красавицу села, выдали замуж за нелюбимого человека. Родив сына, она оставила семью. До девяти лет Сергей рос, не зная матери, а когда она вернулась, то вымещала все свои обиды и горести на сыне и появившихся дочерях. Судьбу матери Есенин отразил в стихотворении, которое первоначально (1915) называлось по её имени:

Это стихотворение Есенин создал на исходе своего пятнадцатилетия, а вот что он писал в двадцать восемь: «Дорогой отец! Пишу тебе очень сжато. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну. Теперь я понял, куда шли эти злосчастные 3000 рублей. Я всё узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и они уходили с ним пить чай. Передай ей, чтоб больше её нога в Москве не была».

А как же потрясающее «Письмо матери»?

Дело в том, что эти строки, бередящие сердца людей не одного поколения, связаны с матерью поэта только по форме, но не по содержанию. В начале 1924 года, когда было написано стихотворение, Татьяне Фёдоровне шёл только сорок девятый год. Это была крепкая, ядрёная, как говорят в народе, женщина, полная физических сил (она пережила сына на тридцать лет). В шушуне, одежде XIX столетия, ходила не она, а бабушка поэта Наталья Евсеевна, которая и встречала внука при его приездах из Спас-Клепиков, где он учился. Сам Сергей Александрович говорил, что когда писал «Письмо матери», то представлял, как беспокоилась бы бабка Наталья, если бы дожила до его пьяных драк.

Лишённый в детстве материнской заботы и ласки, Есенин искал их в женщинах, с которыми его сводила судьба, и далеко не случайно, что все жёны поэта были старше его, а Дункан только на два года моложе его матери. Этим поэт, человек импульсивный, инстинктивно восполнял то, что, образно говоря, каждому даётся только с молоком родительницы.

В Брюсовском Есенин был в центре внимания и забот женщин квартиры 27. Ещё бы! Он ведь всех приводил в постоянное хаотическое движение, которое красочно описала Аня Назарова: «На Никитской[95] кино, где фарс, комедия и драма так перемешались, что отделить их бывает порой не только трудно, но и невозможно. Одни бросаются под паровоз, оставляя две дюжины писем и взбаламутя пол-Москвы, а потом через день приезжают обратно “живыми”. Другие присылают корзины цветов, не говоря, что это они, а на следующий день цветы бесследно исчезают.

Третьи приходят с шампанским, а уходят, унося в кармане модных брюк последний покой одних и ласку, любовь и даже душу других. А четвёртые придут… увидят… задумаются и ничего не скажут. От этого им будет ещё больней, и эта невозможность получить желанное станет ещё сильней и тягостней. Ну а что будет, когда распутается этот узел, сказать нельзя, потому что это жизнь!»

Характерен следующий случай, показывающий отношение к Сергею Александровичу обитательницы квартиры 27:

«Однажды его, сонного, осыпали васильками. На подушке, залитая солнечными лучами, утопая в васильках, обрамлённая воротом шёлковой рубашки, лежала чудесная золотая голова!..

Он проснулся, синие васильки глянули из его глаз, солнце и васильки веселили его, радовали. И он неугомонно ходил по квартире, говорил, шутил, смеялся, был необычайно ласков и нежен со всеми».

Но временами квартирные идиллии сменялись вторжением новых друзей Есенина – бесталанной окололитературной пьяни, присосавшейся к поэту и тянувшей его в кабаки и злачные места.

«Я хорошо помню это стадо, – говорила А.Г. Назарова, – врывавшееся на Никитскую часов около двух-трёх дня и тянувшее Сергея “обедать”. Все гуртом шли в “Стойло”. Просили пиво, потом вино. Каждый заказывал, что хотел, и счёт Есенина в один вечер выраст ал до то го, что надо было неделю не брать денег, чтоб погасить его.

Напоив С. А., наевшись сами, они, более крепкие и здоровые, оставляли невменяемого С. А. где попало и уходили от него. И вот теперь, вспоминаю наше бесконечное, до ужаса утомительное бегание по пивным за С. А., где, несмотря на кривые улыбочки, злые взгляды – часто удавалось уговорить Есенина не пить и идти домой…»

Заграничный вояж и сладострастное стремление к мировой славе дорого обошлись большому русскому поэту – он начал спиваться.

Игра в чистую дружбу. Сожительство с Бениславской было для Есенина браком по расчёту. Галю он не любил и открыто пренебрегал ею с первых же дней жизни в Брюсовском переулке. Обманывал «жену», не приходил ночевать домой, отделываясь вот такими записочками:

«Галя, милая! Простите за всё неуклюжество. С. Есенин».

«Галя, милая! Заходил. К сожалению, не мог ждать. За вчерашнее обещание извиняюсь: дулся в карты, домой пришёл утром. В общем, скучно… Приду завтра».

К октябрю (то есть второму месяцу жизни в Брюсовском) относится следующий эпизод, происшедший в кафе «Стойло Пегаса». К столику, за которым сидела Н. Вольпин, подошёл приятель Есенина Иван Грузинов и обратился к ней:

– Надя, очень прошу вас, очень: уведите его к себе. Вот сейчас. (За Грузиновым маячила фигура пьяного поэта.)

– Ко мне? – удивилась Вольпин. – Насовсем? Или на эту, что ли, ночь? Как вы можете о таком просить?

– Поймите, – говорил Грузинов, – тяжело ему с Галей! Она же…

– Знаю, любит насмерть женской любовью, а играет в чистую дружбу. Почему же ко мне? Со мною ему легче, что ли?

– Эх, – вздохнул Грузинов, – сами себе не хотите счастья! Уведите его к себе и держите крепче. Не себя, так его пожалейте!

Не пожалела. А ради чего, собственно? Она носит под сердцем его ребёнка, а он живёт с Бениславской, и она должна его принимать! Снисходить до самоуничижения Надя не хотела и не могла.

А вот Бениславская смогла. Писательница София Виноградская говорила о ней:

– С невиданной самоотверженностью посвятила она себя ему. В ней он нашёл редкое сочетание жены, любящего друга, родного человека, сестры, матери. Без устали, без упрёка, без ропота, забыв о себе, словно выполняя долг, несла она тяжкую ношу забот о Есенине, о всей его жизни – от печатания его стихов, раздобывания денег, забот о здоровье, больницах, охраны его от назойливых кабацких «друзей» до розысков его ночами в милиции.

По кабакам и другим злачным местам – добавим мы. Большие трудности для женщины возникали с доставкой мертвецки пьяного поэта домой, в Брюсовский. Вот её рассказ об одном из таких «путешествий» по ночной Москве.

«По дороге домой С. А. на извозчике заснул. В подъезд мы втащили вдвоём с извозчиком, но дальше он тащить не согласился. Я решила доставить его волоком до лифта. Дотащила, но С. А. проснулся, вскочил и упал, ударившись со всего размаху затылком о ступени. Во мне всё застыло от ужаса.

Я всегда панически боялась именно за его голову. И самое страшное видение в те ночи было: С. А. приносят домой с пробитой, окровавленной головой. Но голова, к счастью, оказалась целой. Наконец, открыв заранее лифт, дотащила его опять, и опять он проснулся и вскочил, чтобы бежать обратно. Но я ему показала на лифт:

– Идите, идите, это уборная.

С. А. качнулся и попал в лифт. Я захлопнула дверь, нажала кнопку. Когда “уборная” поехала, С. А. моментально пришёл в себя.

– Что же это такое? – совершенно ошеломлённый, спросил он.

Но я, уже счастливая, что все опасности миновали, объяснила:

– Едем домой, теперь уже никуда не сбежите.

С. А. рассмеялся:

– Да, хорошо, очень хорошо то, что хорошо кончается».

В аналогичную ситуацию попала однажды другая «нянька» поэта – А.Г. Назарова, подруга Бениславской:

«У Якулова снова пьют. Зелик подбивает ехать к цыганам. Есенин представляет меня как друга самого близкого и лучшего, а через минуту – как жену. Кругом – недружелюбные и насмешливые взгляды. Плюю на всё и решаю: лопну, а не пущу к цыганам. С. А. допился до точки – лежит на диване и кроет всех матом, пытаясь ударить. Подхожу я:

– С. А., это я, Аня.

– Сядь около. Мы поедем домой.

А через минуту снова злой и ругается. Наконец собираемся домой. Все на ногах, а Есенин еле держится. С мансарды свела кой-как, помог мальчишка какой-то, а ещё вести с третьего этажа и до извозчика. Прошу помочь. Зелик смеётся и уходит, уводя остальных. Ганин предлагает оставить ночевать – я не хочу.

На извозчика нет денег. Стискивая зубы от бешенства – чуть не плача – говорю об этом. Якулов отдаёт последний миллиард. Кое-как одеваем С. А. и выходим. Совсем повис на мне и Ганине, который сам еле на ногах держится. Сил нет, а его приходится почти тащить. Наконец падает на площадке. Поднять не можем. Ганин ругает – зачем увела. Я говорю:

– Идите и спросите – можно оставить его?

Уходит. С. А. ухватился за ворот пальто и не выпускает. Я умоляю пустить, чтоб было удобнее поднять его. Что-то мычит, и всё. Возвращается Ганин. Жорж болен, ночует Кожебаткин, негде положить.

– Сволочи, а не друзья, – со злостью бурчу я под нос.

– Верно, предатели, я их знаю и не верю им, – вдруг, прищурившись, говорит С. А.

Наконец кое-как доходим до извозчика. Садимся. Есенин, положив голову на плечо, тут же засыпает. Приезжаем на Никитскую. Снова история – не узнаёт дома и не хочет сходить. Поднимаемся на лифте – входим в квартиру. С. А. – откуда прыть взялась! – обгоняет меня и летит в комнату, всё время радостно повторяя: “Дома! Дома!”»

Итожа свои муки и радости жизни с поэтом, Бениславская писала ему 6 апреля 1924 года:

«А о том, что Вы в один день разрушаете добытое борьбой, что от этого руки опускаются, что этим Вы заставляете опять сначала делать, обо всём этом Вы ни на минуту не задумываетесь. Я совершенно прямо говорю, что такую преданность, как во мне, именно бескорыстную преданность, Вы навряд ли найдёте. Зачем же Вы швыряетесь этим? Зачем не хотите сохранить меня? Я оказалась очень крепкой, на моём месте Катя и Рита давно свалились бы. Но всё же я держусь семь месяцев, продержусь ещё один-два месяца, а дальше просто “сдохну”. А я ещё могла бы пригодиться Вам, именно как друг.

Катя, она за Вас может горло перерезать Вашему врагу, и всё же я Вам, быть может, нужнее, чем даже она. Она себя ради Вас может забыть на минуту, а я о себе думаю, лишь чтобы не свалиться, чтобы не дойти до “точки”. А сейчас я уже почти дошла. Хожу через силу. Не плюйте же в колодезь, ещё пригодится. Покуда Вы не будете разрушать то, что с таким трудом удаётся налаживать, я выдержу.

Я нарочно это пишу и пишу, отбрасывая всякую скромность, о своём отношении к Вам. Поймите, постарайтесь понять и помогите мне, а не толкайте меня на худшее. Только это вовсе не значит просто уйти от меня, от этого мне лучше не будет, только хуже. Это значит, что Вы должны попробовать считаться с нами, и не только формально (“это неудобно”), а по-настоящему, т. е. считаться не с правилами приличия, вежливости, а с душой других людей, тех, кем Вы, по крайней мере, дорожите».

Какое считаться! Проматывая с друзьями недельные выручки кафе «Стойло Пегаса», Есенин и не подозревал, что его «жена» бедствует.

– Утром, – признавалась Галина Артуровна, – сплошь и рядом не на что было не только завтракать, но и хлеба купить.

Кстати об интимных отношениях Есенина и Бениславской. Они соответствовали тогдашней доктрине большевиков о свободной любви. Галина Артуровна писала по этому поводу:

«Зная, что я не покорюсь и не могу быть “верной женой”, тогда как себя он не лишает свободы в отношении других женщин, и вместе с тем не желая порывать со мной, он внушил себе взгляд культурного человека – мы, мол, равны, моя свобода даёт право и на свободу женщине.

Я никогда не скрывала своих увлечений, но С. А. сам знал (я ему подтверждала), что – что бы ни было – я всегда его, всегда по первому зову всё абсолютно брошу. Знал он также, что виноват передо мной не меньше, чем я перед ним, и что он не вправе требовать от меня верности».

писал Есенин. Галине Артуровне, конечно, было далеко в этом до него.

Как утешение от невнимания поэта – тяга к мужской ласке, которая помогала почувствовать себя женщиной. Сергей Александрович на это был скуп: «употребил» партнёршу – и адью. Своё отношение к женщинам Есенин выразил как-то в откровенном разговоре с коллегой А.И. Тарасовым-Родионовым: «Как бы ни клялся я кому-либо в безумной любви, как бы я ни уверял в том же сам себя – всё это, по существу, огромнейшая и роковая ошибка».

По признанию поэта, с женщинами ему всегда было трудно. Поэтому брачными узами он не спешил себя связывать и писал по этому поводу Н.К. Вержбицкому: «Я в эти оглобли не коренник. Лучше так, сбоку, пристяжным. И простору больше, и хомут не трёт, и кнут реже достаётся».

Так и к Бениславской Сергей Александрович пристроился «сбоку».

Болезни, русские и иные. Боясь, что дело поэтов[96] не ограничится решением товарищеского суда, Есенин 19 декабря лёг в Профилактический санаторий имени Шумского на Большой Полянке, 52. Это было лечебное заведение, похожее на пансионат. Сергею Александровичу предоставили большую светлую палату в четыре окна. Первым его посетил старый приятель Рюрик Ивнев.

Во время разговора они сидели у окна. Вдруг Сергей Александрович перебил гостя на полуслове и, перейдя на шёпот, опасливо оглядываясь по сторонам, сказал:

– Перейдём отсюда скорей. Здесь опасно, понимаешь? Мы здесь слишком на виду, у окна…

Ивнев с удивлением смотрел на друга; Есенин, не замечая этого, отвёл его в угол комнаты.

– Ну вот, – сказал он, сразу повеселев, – здесь мы в полной безопасности.

– Но какая же может быть опасность? – опять удивился гость.

– О, ты ещё всего не знаешь. У меня столько врагов. Увидели бы в окно и запустили бы камнем. Ну и в тебя могли бы попасть. А я не хочу, чтобы ты из-за меня пострадал.

Тут Ивнев понял, что у его друга что-то вроде мании преследования, и перевёл разговор на другую тему. Есенин охотно перешёл к рассказу о толстом журнале, который собирался издавать, а об издании имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасное» заявил:

– Пусть Мариенгоф там распоряжается, как хочет. Я ни одной строчки стихов туда не дам. А ты… ты как хочешь, я тебя не неволю. Всё равно в моём журнале ты будешь и в том и в другом случае. Привлеку в сотрудники Ванечку Грузинова. Он хороший мужик. Это не то что многие… да ну их… и вспоминать не хочу. Грузинов хорошо разбирается в стихах, из него бы критик вышел дельный и, главное, честный. Не юлил бы хвостом. И стихи у него неплохие, есть из чего выбрать для журнала. Правда, любит мудрить иногда, но это пройдёт, да и кто в этом не грешен.

– Знаешь что, – сказал он вдруг, – давай образуем новую группу: я, ты, Ванечка Грузинов…

Есенин назвал ещё несколько фамилий (крестьянских поэтов). Ивнев ответил ему, что группы и школы можно образовывать только до двадцати пяти лет, а после этого возраста можно оказаться в смешном положении. Сергею Александровичу это понравилось. Он засмеялся, но через минуту продолжал в том же духе:

– Я имажинизма не бросал, но я не хочу видеть этой «Гостиницы», пусть издает её кто хочет, а я буду издавать «Вольнодумец».

Потом он вдруг, без всякой видимой причины, опять впал в какое-то нервное состояние, опустив голову, задумался и проговорил сдавленным голосом:

– Всё-таки сколько у меня врагов! И что им от меня надо? Откуда берётся эта злоба? Ну, скажи, разве я такой человек, которого надо ненавидеть?

Р. Ивнев как мог успокоил друга, но ушёл от него в подавленном состоянии.

В это нелёгкое для Есенина время «засветилась» Райх, которая вознамерилась изменить фамилию детей. Конечно, Сергею Александровичу радости это не доставило, но поднимать шума не стал, ограничившись следующим посланием к бывшей супруге:

«Зинаида Николаевна, мне очень неудобно писать Вам, но я должен.

Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей и что вы намерены переменить её.

Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда вообще не касаться моего имени в Ваших соображениях и суждениях.

Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия…

Совершенно не думая изменять линии своего поведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить моё имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сёстры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной, и всякие Ваши заявления, подобные тому, которое Вы сделали Сахарову, в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я доставляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше.

Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое бы давало Вам повод судить меня, а мне обижаться на Вас: перемените фамилию Тани без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь неприятное Вам».

Есенин не собирался ни каяться в своей разгульной жизни, ни менять её на другую. Но объяснение с бывшей супругой разворошило в нём прошлое, разбередило душу. И не ему ли мы обязаны рождением следующих строк поэта:

В профилактории Есенин находился на особом положении: отдельная комната, особое внимание медицинского персонала, интерес к нему многих. Отвечая на заботу врачей и сестёр, Сергей Александрович устроил для них вечер, на котором читал стихи. Ф. Гущин, работник профилактория, вспоминал:

– В один из последних дней декабря, когда на дворе бушевала метель, собрались мы в тёплом и уютном зале лечебницы, и Есенин начал читать свои лирические произведения. Неожиданно погас свет, но голос чтеца продолжал звучать, а наши взоры оставались прикованными во тьме к тому месту, где продолжал стоять поэт. Вот одна из медсестёр задорно крикнула: «Москву кабацкую!» Есенин прочёл и её. Аудитория, очарованная замечательным мастерством чтеца, громом аплодисментов сопровождала каждое стихотворение.

В профилактории Сергей Александрович начал работу над статьёй «Россияне». Симптоматичен её зачин:

«Россияне!

Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живём. Тяжёлое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но отнюдь не перед искусством.

Выработав себе точку зрения общего фронта, где всякий туман может казаться для близоруких глаз за опасное войско, эти типы развили и укрепили в литературе пришибеевские нравы.

– Рр-а-сходись, – мол, – так твою так-то! Где это написано, чтоб собирались по вечерам и песни пели?

Некоторые типы, находясь в такой блаженной одури и упоённые тем, что на скотном дворе и хавронья сходит за царицу, дошли до того, что и впрямь стали отстаивать точку зрения скотного двора».

Анализируя общее положение в отечественной литературе, Есенин сделал кардинальный вывод: «пролетарскому искусству грош цена».

В конце января Есенина выписали из профилактория, а 9 февраля он был уже в Шереметьевской больнице (ныне Институт скорой помощи имени Н.В. Склифосовского) – сильно поранил руку. Рана была большая и глубокая, повреждены связки[97]. Но через неделю стало ясно, что опасности для жизни нет, и Сергея Александровича стали готовить к выписке. Тогда Бениславская обратилась к Г.М. Герштейну, наблюдавшему Есенина, с просьбой ещё подержать его в больнице, так как условия там были хорошие, а в Брюсовский зачастила милиция по старым делам поэта.

«Вообще в Шереметьевской больнице было исключительно хорошо, несмотря на сравнительную убогость обстановки. Там была самая разнообразная публика, начиная с беспризорника, потерявшего ногу под трамваем, кончая гермафродитом, ожидавшим операцию. Сергей Александрович, как всегда в трезвом состоянии, всеми интересовался, был спокойным, прояснившимся, как небо после слякотной серой погоды. Иногда появлялись на горизонте тучи, после посещения Сергея Александровича его собутыльниками, кажется умудрявшимися приносить ему вино даже в больницу. Тогда он становился опять взбудораженным, говорил злым низким голосом, требовал, чтобы его скорей выписывали».

Есенин, сблизившись с Бениславской в конце сентября, уже поостыл и думал о том, как и куда уйти от неё. Обнадёживающую весть по этому вопросу принесли ему А. Берзинь и М. Ройзман: «В то время Сергея очень мучили жилищные условия, и вопрос об отдельной комнате был для него самым насущным. В этот день выяснилось, что у него будет отдельная комната. Это успокоило его».

Анна Абрамовна родилась в семье псковских крестьян Фоломеевых. Фамилию Берзинь получила от мужа, который в 1917 году был комендантом Московского Кремля. Она профессионально занималась издательской деятельностью, была редактором отдела массовой литературы в Госиздате. Имела связи в высших советских кругах. Заботливая и внимательная, Анна Абрамовна умела проявить волю, жёсткость и настойчивость. Друзья Есенина очень надеялись на её благотворное влияние на поэта.

Оберегая любимого от алчущей оравы его лжедрузей, Бениславская с помощью А. Берзинь устроила перевод Сергея Александровича в Кремлёвскую больницу. Там он написал стихотворение «Годы молодые с забубённой славой…», в котором отразил свой сегодняшний день:

В Кремлёвской больнице Есенина навестили журналистка Я.М. Козловская и писательница C.С. Виноградская. Последняя вспоминала:

«Есенин рассказывал про Шереметьевскую больницу, где ему полюбился какой-то беспризорный, хорошо распевавший песни, потом стал стихи читать. Последним он прочитал стихотворение “Годы молодые с забубённой славой…”.

Он не читал его, он хрипел, рвался изо всех сил с больничной койки, к которой он был словно пригвождён, и бил жёсткую кровать забинтованный рукой. Перед нами был не поэт, читающий стихи, а человек, который рассказывал жуткую правду своей жизни, который кричал о своих муках.

Ошеломлённые, подавленные, мы слушали его хрип, скрежет зубов, неистовые удары рукой по кровати и боялись взглянуть в эти некогда синие, теперь поблёкшие и промокшие глаза.

Он кончил, в изнеможении опустился на подушки, провёл рукой по лицу, по волосам и сказал: “Это стихотворение маленькое, нестоящее оно”.

Мы высказали своё мнение.

– Значит, оно неплохое? – спросил он.

Такие вопросы он задавал по поводу самых прекрасных его стихотворений. И спрашивал он искренне. Он действительно не знал, хорошо или плохо то, что он написал. И не раз ему открывали глаза на какое-нибудь его стихотворение.

Больше того, он не понимал, не чувствовал, до чего хорошо то, что он пишет. Лишь после того, как Качалов прочитал ему его стихи, он сказал: “А я и не знал, что у меня такие хорошие стихи”.

Стихи свои он любил, дорожил ими, пока писал. Когда стихотворение бывало уже написано и напечатано, оно для него чужое было.

– Не моё это, чужое уже, когда написано.

Когда ему говорили, что он должен быть счастливейшим в мире человеком, так как пишет прекраснейшие в мире стихи, он отвечал:

– Но мне-то что с того? Что мне остаётся? Вот вырву из себя, напишу, оно и ушло от меня, и я остался ни с чем. Ведь при мне ничего не осталось.

Говорил он это зло, с каким-то остервенением. Он чувствовал себя мучеником своих же стихов… Он злился за то, что все свои мысли, все свои чувства выливал в стихах, не оставляя тем самым ничего для себя.

Не писать он не мог. А в промежутках между писанием он хворал, пил. Вне стихов ему было скучно. Они словно высасывали из него все соки».

Перед выходом из больницы Есенин «забузил» – не хотел возвращаться в Брюсовский переулок. Галина Артуровна мужественно приняла этот удар и с достоинством ответила на него:

– Вы ничем мне не обязаны. Если вы почему-либо не хотите возвращаться ко мне на Никитскую – не бойтесь, скажите только прямо. Помните, что вы свободны, и я никак и никогда не посягну на вашу свободу.

По настоянию А. Берзинь некоторое время Сергей Александрович пожил у И.В. Вардина. Критик и публицист, деятель РАППа[98], человек ответственный и суровый, он сразу запросил у Бениславской список собутыльников поэта и обещал поставить вопрос об их высылке из Москвы. В квартире Иллариона Виссарионовича Есенин написал своё потрясающее «Письмо матери».

4 апреля у Вардина собралась небольшая компания: сестра Есенина Катя, И. Приблудный и его невеста Н. Милонова, Маргарита Лившиц. Весь вечер всё своё внимание Есенин уделял Рите. Когда гости расходились по домам и И. Приблудный зажёг в прихожей свет, они увидели Сергея Александровича, обнимавшего Риту, которая пыталась зарыться в висевшей на вешалке одежде. Словом, как писал сам поэт:

Сказка Бениславской кончилась, приближалась трагедия.

Есенин познакомился с Ритой в Харькове в 1920 году, тогда ей было шестнадцать лет. За прошедшее время она сильно изменилась. Из застенчивой девушки Рита превратилась в женщину, не стесняющуюся своих чувств. 28 апреля она писала поэту:

«Сергей Александрович, дорогой, родной!

Вчера была большая радость. Галя позвонила и передала о Вас хорошие вести. Сразу легче на душе стало. А до того, каюсь, я очень беспокоилась…»

Летом Сергей Александрович встретился с Лившиц в Ленинграде и подарил ей книгу «Москва кабацкая» с дарственной надписью «Милой и любимой Рите. С. Есенин. 26 июля 1924 г.».

Как и Бениславскую, Сергей Александрович приобщил к своей работе Риту. Она помогала ему в издательских делах, выполняла отдельные поручения. 18 сентября писала поэту в Баку:

«Сергей Александрович, милый, родной!

Опять мои предсказания сбылись. От Вас ни звука. А я хожу по пустой, гадкой Москве и всё гадаю, где Вы, что с Вами и как.

Приехала Яна, рассказывала про Вас, говорит, что Вы, хороший человек, работаете. От этого сразу хорошо стало. Как я хотела бы сейчас очутиться там с Вами! Поправляйтесь, как следует. Вам ещё тут в Москве придётся делами заняться…

Напишите всё-таки о себе. Что собираетесь делать? Куда поедете? Приедете ли Вы к своему рождению? Хотя если Вам там хорошо, и Вы отдыхаете, то не торопитесь в Москву.

С Катей я вижусь часто, и вместе с ней Вас вспоминаем ежесекундно. Пусть бы Вы хоть раз вспомнили и написали (я на Вас, признаюсь, немного сердита). Ну, это совсем неважно. Будьте только здоровы. Целую Вас крепко, люблю.

Ваша Рита.

Жду ответа на деловую часть».

Из последней фразы письма Лившиц можно заключить, что за четыре с половиной месяца её отношения с Есениным окончательно перешли на деловую основу. Об этом же говорит и ответ поэта, вдруг проявляющего заботу о сестре Риты (письмо из Тифлиса от 20 октября):

«Милая Рита! Спасибо за письмо и вырезки, которые Вы послали Вардину для передачи под каким-нибудь соусом мне…

Как живёте? Как Женя? Вышла ли она замуж? Ведь ей давно пора. Передайте ей, что она завянет, как трава, если не выйдет. При её серьёзности это необходимо.

Целую и обнимаю Вас».

В Ленинграде. В северную столицу Есенин уехал внезапно, не предупредив Бениславскую. Поэтому из Ленинграда прислал оправдательное письмо:

«Галя милая!

Я очень-очень извиняюсь что уехал, не простясь с Вами.

Галя милая! Я очень люблю Вас и очень дорожу Вами. Дорожу Вами очень, поэтому не поймите отъезд мой как что-нибудь направленное в сторону друзей от безразличия. Галя милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного. Сейчас я решил остаться жить в Питере.

Если у вас будет время, то приезжайте и привезите мне большой чемодан или пошлите с ним Приблудного и Риту.

Привет Вам и любовь моя!

Правда, это гораздо лучше и больше, чем я чувствую к женщинам. Вы мне в жизни без этого настолько близки, что и выразить нельзя. Жду от Вас письма и приезда, и всего прочего.

Любящий Вас

Сергей Есенин».

Конечно, Галина Артуровна могла бы спросить любящего Серёжу, что же после больницы он ни разу не заглянул в Брюсовский? На это Есенин прямо заявил в письме, что его любовь не то, что ждёт каждая женщина. Галя и без этого настолько ему близка, что и выразить нельзя. Ну и на этом спасибо, только и могла сказать несчастная женщина, уже понявшая, что подлинной любви со стороны Есенина не будет. Но это ни на йоту не уменьшило её заботу о поэте. В апреле только о сундуке Сергея Александровича она направила ему три отчёта:

«Не сердитесь за небрежность этого письма – через полчаса придет Рита[99], мы едем на вокзал отправлять Ваш сундук. Едет знакомый Жени, мы сдадим по его билету в багаж. Вам перешлём квитанцию и ключи. Вы его (сундук) получите, высылаем с поездом, выходящим из Москвы в 00 ч. 30 м. 27 апреля.

Посылаю вещей немного. Что не хватает – купите. Да, в крахмальном воротничке две запонки для манжет – не забудьте.

Чёрт бы побрал этот сундук, вся Москва любовалась на нас (меня и Риту), важно восседавших на сундуке. Ну, целую Вас».

6 апреля Бениславская сообщила Есенину о закрытии кафе «Стойло Пегаса» – прогорели. Это сразу подорвало бюджет «семьи», и 28-го она писала любимому: «Денег у меня не осталось совсем. Если у Вас будут – пришлите, надо за чистку костюмов 7 червонцев, за носки 1½ черв. И за разбитое стекло 2½. Вот: всего 11 червонцев».

Но главной заботой Галины Артуровны было отвратить Есенина от пьянства, чем он довёл её до крайности:

«Милый, хороший Сергей Александрович, хоть немного пожалейте себя, – умоляла она сожителя. – Вы сейчас какой-то не настоящий, Вы всё время отсутствуете. И не думайте, что это так должно быть. Вы весь ушли в себя, всё время переворачиваете свою душу, свои переживания, ощущения; других людей Вы видите постольку, поскольку находите в них отзвук вот этому копанию в себе.

У Вас всякое ощущение людей притупилось, сосредоточьтесь на этом. Пример – я сама. Вы ко мне хорошо относитесь, мне верите. Но хоть одним глазом Вы попробовали взглянуть на меня?

Вы по жизни идёте рассеянно, никого и ничего не видя[100]. С этим Вы не выберетесь из того состояния, в котором Вы сейчас…»

Но Есенин ни к чьим советам не прислушивался и свой визит в Ленинград начал с пьяного скандала.

– Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, – вспоминал Л. Клейнборт, – как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, уже во хмелю, сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же и гости Ходотова снисходили к нему… Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём.

Следующий инцидент произошёл в одном из притонов города.

– Здесь уже с ним не церемонились, – отмечал тот же Клейнборт. – Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо.

Актёр В.С. Чернявский вспоминал о Есенине этого времени как о человеке, терзаемом противоречиями тогдашней жизни:

«Он вдруг пришёл в страшное, особенное волнение:

– Не могу я, ну как ты не понимаешь, не могу я не пить. Если бы не пил, разве мог бы я пережить всё это, всё…

Чем больше он пил, тем чернее и горше говорил о современности, о том, “что они делают”, о том, что его “обманули”.

В этом потоке жалоб и требований был и невероятный национализм, и ненависть к еврейству, и опять “весь мир с аэроплана” и “нож в сапоге”, и новая, будущая революция, в которой он, Есенин, не стихами, а вот этой рукой будет бить, бить… Кого? Он сам не мог этого сказать. Он опять говорил, что “они повсюду, понимаешь, повсюду”, что “они ничего, ничего не оставили”, что он не может терпеть (“Ненавижу, Володя, ненавижу”). И неизвестно было, где для него настоящая правда – в этой кидающейся, беспредметной ненависти или лирической примирённости его стихов об обновлённой родине».

«Слава» о похождениях поэта дошла до Москвы. Встревоженная Рита Лившиц писала Есенину 28 апреля:

«Сергей Александрович, дорогой, родной!

Я очень беспокоилась. Всякие дурные мысли в голову приходили. И даже чуть было не сорвалась в Питер. В Питер мне и сейчас ещё хочется поехать, только я уже успокоилась немного.

Очень хочется знать о Вас побольше. Если бы Вы написали, то доставили бы нам всем очень большую радость. Кажется, скоро выходит книжка. Пришлите её, Сергей Александрович, обязательно. Напишите, как Вы думаете: долго ли пробудете в Питере и куда поедете.

Ваша Рита».

Лившиц напрасно беспокоилась: как это ни удивительно, скандалы взбадривали поэта, выводили (пока выводили) из упаднического настроения и обиды на всё и всех. 14 апреля в Зале Лассаля (бывшее помещение Городской думы) состоялся авторский вечер поэта. И. Романовский, устроитель вечера, так описал его:

«Время, назначенное для открытия вечера, уже наступило. Поэта нет. Зал пока терпеливо ждёт. Минуты бегут. Пока в зале слышен лишь обычный негромкий шум, шорох, откашливания. Наконец, кто-то нетерпеливо выкрикивает: “Пора!”, кто-то стучит, за ним второй, третий. Ещё две-три минуты – и весь зал кричит, шумит, требует начинать.

И в этот момент за кулисами появляется Есенин. Но в каком виде…

Минут через семь-восемь поэт, умытый, причёсанный, с уже повязанным галстуком и как будто отрезвевший, выходит на сцену. Его встречают довольно жидкими аплодисментами. Видно, многие ещё сердятся за безобразную задержку. Наконец, в зале воцаряется тишина.

Есенин поднимает руку, приглашая зал умолкнуть, и начинает читать. Не помню, убей меня Бог, не помню, с какого стихотворения он начал. Я был в таком состоянии, что ничего уже не мог воспринимать. Помню только, что уже первое стихотворение было покрыто дружными аплодисментами. Читал Есенин, как всегда, превосходно, очень выразительно и напевно, подчёркивая музыку стиха.

Читал он долго, и не было ни одного стихотворения, которое разочаровало бы публику. Аплодисменты всё нарастали, и вечер кончился полным триумфом. Есенин несколько раз выходил раскланиваться с аплодирующим залом, благодарил за тёплую встречу и, наконец, почти умоляющим тоном произнёс:

– Спасибо! Простите, больше не могу! – и показал рукой на горло.

Публика стала расходиться.

Минут через десять мы вместе с Есениным вышли через служебный вход. Стоило нам лишь приотворить дверь и показаться на пороге, как нас встретил оглушительный шум и визг. У служебного выхода поджидала Есенина толпа восторженных слушателей, главным образом девиц. Они дружно ринулись на поэта, подняли его на руки и понесли. Одну из поклонниц озарила “светлая” мысль – она стала расшнуровывать один из ботинков Есенина, желая, видимо, унести с собой шнурок в качестве сувенира. Её пример вдохновил другую почитательницу поэтического таланта Есенина, она решила снять с поэта галстук, воспользовавшись его беспомощным состоянием на руках у поклонников и поклонниц. Энергичная девица ухватилась за нижний конец галстука и сильно потянула его к себе. В результате возникла удавная петля. Есенин стал задыхаться, лицо его побагровело. Я закричал на эту поклонницу, приказал ей немедленно отпустить галстук. Но она не обратила на мои слова ни малейшего внимания. Тогда я, испугавшись, как бы она совсем не удавила поэта, резко и сильно ударил её по руке, она вскрикнула и выпустила галстук. Вот так донесли на руках Есенина до гостиницы. Поклонники хотели внести его в номер, но швейцар и служащие гостиницы заставили их разойтись».

В письме Бениславской Сергей Александрович сообщал: «Вечер прошёл изумительно. Меня чуть не разорвали».

Следующее выступление поэта было в Самодеятельном театре. В.С. Чернявский, один из друзей Есенина, выразился по его поводу коротко, но ёмко: «Вечер превратился в настоящую бурю восторга. В Самодеятельном театре Сергей Александрович прилюдно отрёкся от приставших к нему ярлыков: “Я не крестьянский поэт и не имажинист, я просто поэт”».

В Ленинграде Есенин вначале жил в гостинице «Европейская» в одном номере с молодым поэтом В.И. Эрлихом. Вольф Иосифович вспоминал об одном из вечеров, проведённых с Сергеем Александровичем:

«Есенин лёжа правит корректуру “Москвы кабацкой”.

– Интересно!

– Свои же стихи понравились?

– Да нет, не то! Корректор-дьявол второй раз в “рязанях” заглавную букву ставит! Что ж он думает, я не знаю, как Рязань пишется?

– Это ещё пустяки, милый! Вот когда он пойдёт за тебя гонорар получать…

– Ну, уж это нет! Три к носу, не угодно ли? – Пальцы левой руки складываются в комбинацию.

Кончив корректуру, он швыряет её на стол и встаёт с дивана.

– Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! А у него – шиш! Вот он и бродит без дорог, и ткнуться ему некуда. Ты меня извини, но я постарше тебя. Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Найдёшь – пан! Не найдёшь – всё псу под хвост пойдёт! Нет поэта без родины…

Все они думают так: вот – рифма, вот – размер, вот – образ, и дело в шляпе. Мастер. Чёрта лысого – мастер! Этому и кобылу научить можно! Помнишь “Пугачёва”? Рифмы какие, а? Все в нитку! Как лакированные туфли блестят! Этим меня не удивишь. А ты сумей улыбнуться в стихе, шляпу снять, сесть – вот тогда ты мастер. Они говорят – я от Блока иду, от Клюева. Дурачьё! У меня ирония есть. Знаешь, кто мой учитель? Если по совести… Гейне – мой учитель! Вот кто!»

В Ленинграде к Сергею Александровичу присоединился И. Приблудный, который «по-приятельски» обворовал его. Взбешённый Есенин писал по этому поводу Бениславской:

«Вчера Приблудный уехал в Москву. Дело в том, что он довольно-таки стал мне в копеечку, пока жил здесь. Но хамству его не было предела. Он увёз мои башмаки. Не простился, потому что получил деньги. При деньгах я узнал, что это за дрянной человек. Абсолютно точь-в-точь такой же, как с папиросой. Всё это мне ужасно горько. Горько ещё потому, что он треплет моё имя. Здесь он всем говорил, что я его выписал. Собирал у всех деньги на мою бедность и сшил себе костюм.

Ха-ха-ха – с деньгами он устраиваться умеет. Поэтому я сказал ему, чтоб он заплатил мне за башмаки. Это было ведь почти лучшее, что я имел из обуви. Он удрал. Удрал подло и низко. Повидайте его и получите с него три червонца. Сам я больше с ним не знаком и не здороваюсь. Не верьте ни одному его слову. Это низкий и продажный человек. Получить же я хочу с него ради принципа – чтоб не дать сволочи облапошить себя».

20 июня Есенин встречался с Л.М. Клейнбортом. Это был литературный критик, с которым Сергей Александрович общался с конца 1914 года. «Я был первый писатель, к которому пришёл Есенин по своём приезде в Петроград, – утверждал Лев Михайлович. – Знакомство его с Блоком, Городецким, Клюевым произошло уже на моих глазах». Словом, им было что вспомнить и о чём поговорить.

«Стал расспрашивать меня про дам. Он помнил даже то, что в моей памяти давно выветрилось. Жены моей уже не было в живых и от Трезора оставался лишь бугорок земли в саду.

– Как далеко это всё, – сказал он. И грусть о прошлом засветилась в его глазах. Я заговорил о нём самом. Он сказал, что был на родине.

– Ну, что ж… деревня?

Он прошёлся, как будто не расслышав вопроса. Затем, помолчав:

– Пустая жизнь. Скучная, как дорога… Прямо на смерть направлена.

– С Клюевым виделись?

– Да, да… – Опять помолчал. – Бывают счастливцы!

Я стал прощаться с ним.

– Желаю вам избавиться… – пошутил я, указав на “зубную” боль его.

– Пожелайте мне лучше смерти. Я вам, как отцу духовному, – ответил он в тон. И такой тоской – тоской опустелого дома – повеяло от его слов».

В Ленинграде Есенин находился около месяца. Там он написал стихотворение «К Пушкину», а в альманахе «Круг» был напечатан фрагмент его поэмы «Гуляй-поле» – «Ленин»:

Для нас условен стал герой,Мы любим тех, что в чёрных масках,А он с сопливой детворойЗимой катался на салазках.И не носил он тех волос,Что льют успех на женщин томных, –Он с лысиною, как поднос,Глядел скромней из самых скромных.Застенчивый, простой и милый,Он вроде сфинкса предо мной.Я не пойму, какою силойСумел потрясть он шар земной?Но он потряс…

Первая потеря. Через три дня после того, как Есенин покинул Ленинград, Надя Вольпин родила сына, которого Есенин так и не увидел. Спустя полгода (!) всё же спросил у Сахарова:

– Похож на меня?

– Вылитый, как ты на детских фотографиях.

В Москве Есенин вновь поселился у Бениславской, так как «полюбившая» его милиция временно успокоилась. Возвращение поэта в столицу почти совпало со смертью Александра Ширяевца, его лучшего друга.

«Придя ко мне с этой печальной вестью, – вспоминал журналист И.И. Старцев, – Есенин повалился на диван, разрыдался, заметив сквозь слёзы:

– Боже мой, какой ужас! Пора и мне собираться в дорогу».

Укладываясь спать, он настойчиво просил жену разбудить его как можно раньше. Утром он попросил нашить ему на рукав траур. Собрал на похороны Ширяевца всех близких знакомых, пригласил священника. Вечером в «Стойле» сообщил находившейся в кафе публике о смерти своего лучшего друга и горько заметил:

– Оживают только черви. Лучшие существа уходят навсегда и безвозвратно.

Днём Сергей Александрович побывал в Народном комиссариате просвещения. Потом рассказывал:

– Даёшь оркестр, – говорю. А они мне:

– Нет у нас оркестра!

– Даёшь оркестр, не то с попами хоронить буду! Дали.

Смерть Ширяевца сблизила Есенина с В.Т. Кирилловым, автором известного стихотворения «Мы»:

Во имя нашего завтра –Сожжём Рафаэля,Разрушим музеи,Растопчем искусства цветы.

«Помню, – писал Владимир Тимофеевич, – в день смерти Ширяевца в Доме Герцена шёл литературный вечер, устроенный какой-то группой. Неожиданно в зале появляется Есенин. Его просят прочесть стихи. Он соглашается, но предварительно произносит слово о Ширяевце, в котором рисует его как прекрасного поэта и человека. Затем читает несколько последних стихотворений, в том числе “Письмо матери”:

Ты жива ещё, моя старушка?Жив и я. Привет тебе, привет!Пусть струится над твоей избушкойТот вечерний несказанный свет.

В день похорон Ширяевца Сергей Александрович заговорил о своей смерти:

– Я скоро умру. Ты обязательно приходи меня хоронить».

Перед лицом смерти человека близкого Есенину его слова обретали особый смысл и значение; да и сам вид поэта не внушал оптимизма:

«Есенин заметно увядал физически. Лицо его, прежде светлое и жизнерадостное, подёрнулось мглистыми, пепельными тенями. Голос потерял свою первоначальную чистоту и звонкость, стал хриплым и заглушённым. Как-то по-новому глядели немного выцветшие глаза. Он стал производить впечатление человека, опалённого каким-то губительным внутренним огнём.

…Но вот гроб опущен в могилу. Начались прощальные речи. Неожиданно эти речи приняли полемический характер, ораторы стали пререкаться и спорить. Это было нелепо. Вдруг над самой могилой Ширяевца, в свежей весенней зелени берёз громко запел соловей. Ораторы умолкли, взоры всех обратились вверх к невидимому певцу, так чудесно и своевременно прекратившему ненужные споры. Есенин стоял светлый и радостный и по-детски улыбался».

Скромные поминки проходили тоже в доме московских литераторов.

«Похоронив друга, – вспоминал С.М. Городецкий, – собрались в грязной комнате Дома Герцена, за грязным, без скатерти, столом над какими-то несчастными бутылками. Пришибленные, с клубком в горле, читали стихи про Ширяевца. Когда я прочёл своё, Сергей судорожно схватил меня за руку. Что-то начал говорить: “Это ты… замечательно…” И слёзы застлали ему глаза. И восхищало его, что бурный спор в речах над могилой Ширяевца закончился звонкой и долгой песнью вдруг прилетевшего соловья».

Сам Сергей Александрович посвятил памяти друга следующие щемящие строчки, в которых отразились его собственные душевные муки:

Мы теперь уходим понемногуВ ту страну, где тишь и благодать.Может быть, и скоро мне в дорогуБренные пожитки собирать.Милые берёзовые чащи!Ты, земля! И вы, равнин пески!Перед этим сонмом уходящимЯ не в силах скрыть своей тоски.Много дум я в тишине продумал,Много песен про себя сложил,И на этой на земле угрюмойСчастлив тем, что я дышал и жил.Счастлив тем, что целовал я женщин,Мял цветы, валялся на траве,И зверьё, как братьев наших меньших,Никогда не бил по голове.

Пушкинский юбилей. 6 июня 1924 года вся страна отмечала 125-летие со дня рождения А.С. Пушкина. Готовиться к этому светлому празднику начали загодя, Есенин за полтора года до юбилея уже «играл в Пушкина». Вот свидетельства современников.

И.В. Грузинов: «1923 год. Осень. Час ночи. Идём по Тверской. Есенин в пушкинском испанском плаще, в цилиндре. Играет в Пушкина. Немного смешон. Но в данную минуту он забыл об игре. Непрерывно разговариваем. Вполголоса: о славе, о Пушкине. Ночь на переломе. Хорошо, что есть городской предутренний час тишины. Хорошо, что улицы пустынны. Козицкий переулок. Есенину прямо. Мне направо. На углу останавливаемся. На прощанье целуем друг у друга руки: играем в Пушкина и Баратынского».

А.К. Воронский: «Морозной зимней ночью на Тверской я увидел его вылезающим из саней. На нём был цилиндр и пушкинская крылатка, свисающая с плеч почти до земли. Она расползалась, и Есенин старательно закутывался в неё. Он был ещё трезв. Поражённый необыкновенным одеянием, я спросил:

– Сергей Александрович, что всё это означает и зачем такой маскарад?

Он улыбнулся рассеянной, немного озорной улыбкой, просто и наивно ответил:

– Хочу походить на Пушкина, лучшего поэта в мире[101], – и, расплатившись с извозчиком, прибавил: – Очень мне скучно».

На вопрос журнала «Книга о книгах» «Как вы воспринимаете Пушкина?» Сергей Александрович отвечал:

– Пушкин – самый любимый мой поэт. С каждым годом я воспринимаю его всё больше и больше как гения страны, в которой я живу. Даже его ошибки, как, например, характеристика Мазепы, мне приятны, потому что это есть общее осознание русской истории.

6 июня писатели, построившись в колонну, прошли от Дома Герцена (Тверская, 25) к памятнику Пушкина. Торжество открыл профессор П.Н. Сакулин. Он приветствовал великого поэта от имени благодарных потомков. Затем читали стихи, посвящённые Пушкину, современные поэты. Первому было предоставлено слово Есенину.

«Его ладная фигура, – вспоминал И. Рахило, – окаймлена зеленью венка. Обычно бледное лицо сейчас озарено румянцем волнения. И вероятно, от непривычной торжественности момента он слишком громко, завышенным, звенящим голосом начинает читать свои стихи, обращённые к Пушкину. Он читает их так, будто даёт клятву тому, чей могучий дар стал русской судьбой, кто, преодолев все жестокие превратности, остался “в бронзе выкованной славы”. Есенин читает, вытянув вперёд свои руки и будто дирижируя ими над головами собравшихся:

А я стою, как пред причастьем,И говорю в ответ тебе:Я умер бы сейчас от счастья,Сподобленный такой судьбе.

Как бы подчёркивая глубокий смысл своих слов, он покачивается из стороны в сторону, весь отдавшись проникновенности чтения.

Вечер полон красок и звуков, но нежная светлынь неба по-летнему ещё долго не меркнет. Где-то на площади нетерпеливо позванивают остановленные трамваи, но они не могут заглушить напряжённого есенинского голоса, дающего поэтическую клятву великому Пушкину:

Но, обречённый на гоненье,Ещё я долго буду петь…Чтоб и моё степное пеньеСумело бронзой прозвенеть!»

Словесный портрет Есенина этого дня дал писатель М.В. Бабенчиков:

– В последние встречи мои с Есениным он выглядел необыкновенно приподнятым и возбуждённым. Таким он мне запомнился на пушкинских торжествах, когда, прочтя своё стихотворное обращение к великому поэту, стоял у самого подножия пушкинского памятника. Возбуждение ещё не покинуло его. Глаза лихорадочно блестели. Улыбнувшись мне своей прежней сияющей есенинской улыбкой, он сказал: «Камни души скинаю». С некоторых пор это выражение сделалось условным на нашем с ним языке. Стоял тихий весенний вечер. На площади Страстного монастыря продавали цветы…

Благостную картину пушкинских торжеств Есенин всё-таки подпортил. Вечером в Большом театре шло праздничное заседание, посвящённое великому поэту. В одной из лож театра находился уже подвыпивший почитатель гения и буянил. Его быстро утихомирили, но настроение ближайшему окружению он испортил. Вскоре после этого инцидента Есенин уехал в Ленинград. Вслед ему пошло письмо Бениславской, которую он своими запоями и скандалами довёл до крайности.

Галина Артуровна панически боялась за любимого. Она не забыла, каким он вернулся из поездки туда. «До чего он сдал чисто внешне! – удивлялся тогда Л. Клейнборт. – Голова перевязана, под глазами синяки. Очевидно, он беспрестанно пил. Во всех чертах лица, во всём облике таилась обречённость». И этот выдох измотанного больного человека:

– Пожелайте мне лучше смерти.»

Вторая поездка Есенина в Ленинград ознаменовалась серьёзным повреждением носа. По-видимому, это событие не было рядовым, и весть о нём дошла до Москвы. Встревоженная Бениславская засыпала любимого телеграммами, и Сергей Александрович отвечал на них следующее:

«Галя милая! Ничего не случилось, только так, немного катался на лошади и разбил нос. У меня от этого съехал горб (полученный тоже при падении с лошади). Хотели исправить, но, вероятно, очень трудно. Вломилась внутрь боковая кость. В субботу ложусь на операцию. Две недели пролежу.

Ленинград. 15 июля 1924 год»

«С носом вообще чепуха. Ничего делать не буду. Это больше раздуто от моей мнительности.

Ленинград. 26 июля 1924 год»

Упал с лошади? Это, конечно, успокаивало, но сомнения оставались.

* * *

С 17 декабря 1923 года по 1 августа 1924-го Есенин практически не бывал в Брюсовском: три месяца пролежал в больницах, месяц жил у И.В. Вардина, затем последовали поездки в Тверь, Константиново и Ленинград. В последнем находился долго, завёл интрижку с Ритой Лившиц, которая закончилась на постели Бениславской, о чём Галина Артуровна с горечью и отчаянием писала: «Сергей понимал себя, и только. Не посмотрел, а как же я должна реагировать (история с Ритой, когда он привёл её сюда[102] и при мне всё это происходило, потом я чинила после них кровать)».

Бениславская проглотила обиду, но унижения не перенесла – очередной раз попала в больницу. Находясь в оной, в отчаянии писала: «Я опять больна и, кажется, опять всерьёз и надолго. Неужели возвращаются такие вещи? Казалось, крепко держу себя в руках, забаррикадировалась, и ничто не помогло. И теперь хуже. Тогда я была моложе, верила в счастье любви, а сейчас я знаю, что “невесёлого счастья залог – сумасшедшее сердце поэта”, и всё же никуда мне не деться от этого. Опять тоска по нему, опять к каждой мысли прибавляется это неотвязное ощущение его. Опять все скучны. Перед отъездом в Крым были ещё дни; если б тогда уехать, то на месяц я была бы свободна, “а теперь, как глаза закрою”… вижу клетчатую кепи и… ну всё равно и сейчас уже не сумею заслонить чем-нибудь подставным. Раньше в этой подмене было ощущение новизны, а сейчас скучно всё это, невыносимо такое “не настоящее”, а “настоящее” – “блуждающий огонь”, и плохо мне. Я сейчас сильнее. Умею отдыхать, несмотря на тоску, но больна, конечно. Но нет, надо взять себя в руки, нельзя так».

О своём возвращении в Москву Сергей Александрович не счёл нужным уведомить Бениславскую, и она писала в дневнике:

«26. 8. 24. Вот, как верная собака, когда хозяин ушёл – положила бы голову и лежала бы, ждала возвращения. Крым. Гурзуф».

Вернувшись в Москву, Галина Артуровна уже не застала Есенина – 3 сентября он уехал в Баку, оставив памятку о себе (кроме починенной кровати) – хорошенького щенка.

Серёжка. Как-то Сергей Александрович проходил с сестрой у Иверских ворот и увидел на руках молодого вихрастого парня рыжего щенка, который дрожал всем своим маленьким телом. Поворачивая щенка в разные стороны, парень предлагал свой товар:

– Не надо ли собаку? Купите породистую собачку!

– С каких это пор дворняжки стали считаться породистыми? – бросил проходивший мимо рабочий.

Иверские ворота

– Это дворняжка? Да у какой же дворняжки ты встречал такие отвислые уши? Понимал бы ты, не говорил бы, чего не знаешь, – возмутился парень и обратился к Есенину: – Купи, товарищ, щеночка. Ей-богу, породистый. Смотри, какие у него уши. Разве у дворняжек такие бывают? Недорого продам, всего за пятёрку. Деньги нужны и стоять мне некогда.

Есенин подошёл к продавцу и погладил щенка. Почувствовав нежное прикосновение тёплой руки, щенок облизнулся, заскулил и ткнулся мордочкой в рукав пальто поэта, который сразу расцвёл в озорной улыбке и предложил сестре:

– Давай возьмём щенка.

– А где же мы его будем держать? Ведь здесь нет ни двора, ни сарая.

– Вот дурная. Да ведь породистых собак держат в комнатах. Ну и у нас он будет жить в комнате.

– А вместе с этой собакой нас с тобой из комнаты не погонят? – робко напомнила Катя о возможностях их жилищных условий. Словом, задуматься было о чём, но Есенин легко отгонял от себя мрачные мысли, а потому на предупреждение сестры заявил, улыбнувшись:

– Ну, если погонят, то мы его кому-нибудь подарим. Это будет хороший подарок. Возьмём.

Уплатив пять рублей, Сергей Александрович взял из рук парня дрожавшего щенка, расстегнул шубу и, прижав крохотульку к груди, запахнулся. Так и нёс своё приобретение до самого дома. Войдя в квартиру, осторожно опустил щенка на пол и на удивлённый возглас Галины Артуровны, озорно улыбаясь, рассказывал:

– Идём мимо Иверских. Видим: хороший щенок и недорого. Хорошую собаку купить теперь не так просто, а это – настоящая, породистая. Смотрите, какие у неё уши.

Есенин волновался, но к появлению нового поселенца все отнеслись почти одобрительно. Сергей Александрович дал ему своё имя, и все звали щенка Серёжкой. Прошло несколько дней, и щенок стал проявлять беспокойство: скулил и лапами теребил свои длинные отвислые уши. И вскоре выяснилось, что уши у него были пришиты. Обращение «породистого» щенка в дворняжку веселило поэта несколько дней – хохотал до слёз.

Серёжка радовал хозяина, отвлекал от тяжёлой повседневности. У Есенина всегда было много друзей – к сожалению, много и так называемых. Постоянные разочарования в людях рождали у поэта недоверие к ним, желание отстраниться, отгородиться от них. Тема некой отверженности от людского сонма наглядно проявляется в стихотворении «Я обманывать себя не стану…»:

Я московский озорной гуляка.По всему тверскому околоткуВ переулках каждая собакаЗнает мою лёгкую походку.Каждая задрипанная лошадьГоловой кивает мне навстречу.Для зверей приятель я хороший,Каждый стих мой душу зверя лечит.Я хожу в цилиндре не для женщин –В глупой страсти сердце жить не в силе, –В нём удобней, грусть свою уменьшив,Золото овса давать кобыле.Средь людей я дружбы не имею,Я иному покорился царству.Каждому здесь кобелю на шеюЯ готов отдать мой лучший галстук…

Серёжка был бестолков, но удивительно игрив. Для него не существовало чужих, к каждому он ластился, с каждым заигрывал, но главное – доставлял искреннюю радость хозяину.

Переписка «на удалёнке». После возвращения в Брюсовский переулок Есенин не задержался в нём – избегал близости с Галей. Урывками работал над «Поэмой о двадцати шести».

Много в РоссииТроп.Что ни тропа –То гроб.Что ни верста –То крест.До енисейских местШесть тысяч одинСугроб.

7 сентября Сергей Александрович был уже в Баку. 13-го написал стихотворение «На Кавказе», в котором объяснил причины, побудившие его расстаться с Москвой.

Они[103] бежали от враговИ от друзей сюда бежали,Чтоб только слышать звон шаговДа видеть с гор глухие дали.И я от тех же зол и бедБежал, навек простясь с богемой,Зане[104] созрел во мне поэтС большой эпическою темой.

Находясь на Кавказе, Есенин старался быть в курсе литературной жизни столицы. В этом ему очень помогала переписка с Бениславской, которая, конечно, простила любимому его невнимание, цинизм и хамство. Писал сожительнице не по зову сердца, а по необходимости:

«Милая Галя! Привет Вам и Екатерине!

Сижу в Тифлисе, дожидаюсь денег из Баку. С книгами делайте, что хотите. Доверенность прилагаю. Высылаю стихи. “Песнь о великом пароходе” исправлена. Дайте Анне Абрамовне и перешлите Эрлиху[105] для Госиздата. Там пусть издадут “36” и её вместе.

Отпишите мне на Баку, что делается в Москве. Спросите Казина[106], какие литературные новости. Приеду, сам не знаю когда, вероятно, к морозам и снегу.

Напечатайте “36” в “Молодой гвардии” и получите деньги.

Мне важно, чтобы вы собрали и подготовили к изданию мой том так, как я говорил с Анной Абрамовной, лирику отдельно и поэмы отдельно. Первым в поэмах “Пугачёв”, потом “36”, потом “Страна негодяев” и под конец “Песнь”. Мелкие же поэмы идут впереди всего.

Целую и жму руки.

Сергей Есенин, 17/X.24.

Пишите, пишите».

Не забывал Сергей Александрович и о «запасном варианте» – в этот же день извещал Риту Лившиц:

«Живу скучно. Сейчас не пью из-за грудной жабы. Пока не пройдёт, и не буду. В общем, у меня к этому делу охладел интерес. По-видимому, в самом деле, я перебесился.

Теперь жену, балалайку, сесть на дрова и петь вроде Конёнкова: “Прошли золотые денёчки”. Ну да это успеем сделать по приезде на Русь».

«Золотых» денёчков с губителями его личности Есенину явно не хватало, на что он и сетовал в очередном письме Галине Артуровне:

«Живу довольно скучно. Одно утешение нашёл себе – играть в бильярд. Проигрываю всё время. Недавно выиграл в карты 1000 рублей, а после проиграл 1200. Какая-то полоса невезения!

Живу в отелях. Каждый день обходится в 20–25 руб. Гости, гости, гости, хоть бы кто меня спас от них. Главное, мешают работать».

Беспардонное хамство, которое великий поэт не замечает: у сожительницы нет червонца на его носки, а он проигрывает 1000 рублей. И не скучал Сергей Александрович ни в Баку, ни в Тифлисе, ни в Батуми: гости, гости, гости. Да и по злачным местам похаживал. А. Лаппа-Старженецкая свидетельствует: «Вот в этой-то бордели[107] встречался Сергей Есенин в бытность свою в Батуми со всеми женщинами, которые его осаждали, в том числе и с Ольгой Кобцовой, и с Есауловой, Соколовской, Шагане Тертерян. А не в “обществе педагогов”, как говорит Шагане, ибо в двухклассной армянской школе, где она временно работала групповодом “нулёвки”, не было никаких педагогов, кроме её сестры Катры».

Упомянутую Кобцову Есенин называл «Мисс Оль» – не только от имени её, а и от «Стандарт ойл» – места их знакомства и встреч (очевидно, так она там звалась).

В письмах к Бениславской (и по возвращении с Кавказа) Сергей Александрович уверял её в том, что избегал женщин, и у Галины Артуровны были основания верить этому: «С. А. неоднократно рассказывал, как приятели подбивали его пойти к проституткам, прекрасно зная, что проституток он боялся, как чумы. Ему казалось, что они все, все до единой, больны и, в случае чего, они неизбежно наградят и его тем же. Поэтому ни трезвый, ни пьяный он никогда не мог решиться на это» («Воспоминания о Есенине»).

Решался. Даже Мариенгоф рассказывает, что ходил с другом, насмерть напуганным возможностью заражения, к венерологу. Да и сам поэт косвенно признавал свои «грешки», утверждая, что он всё испытал и ни в чём себе не отказывал. В чём, в чём, в женской ласке точно.

…Но вернёмся к письмам поэта.

«Милая Галя! Я остаюсь пока на Кавказе, и останусь, вероятно, до мая.

Делать в Москве мне нечего. Все, что напишу, буду присылать Вам.

Посылаю Вам 2 стихотворения из “Персидских мотивов”. После пришлю ещё.

Издайте “Рябиновый костёр”[108] так, как там расставлено. “Русь советскую” в конце исправьте. Вычеркните слово “даже”, просто сделайте “но и тогда”… Потом не “названьем”, а “с названьем”. Если Анна Абрамовна не бросила мысли о Собрании, то издайте по берлинскому тому[109] с включением “Москвы кабацкой” по порядку и “Рябинового костра”. “Возвращение на родину” и “Русь советскую” поставьте после “Исповеди хулигана”. “Москва кабацкая” полностью, как есть у Вас, с стихотворением “Грубым даётся радость”. “Персидские мотивы” не включайте.

Разделите всё на три отдела: лирика, маленькие поэмы и большие: “Пугачёв”, “36”, “Страна”, “Песнь о походе”. После “Инонии” вставьте “Иорданскую голубицу”.

Вот и всё.

Этого собрания я желаю до нервных вздрагиваний. Вдруг помрёшь – сделают всё не так, как надо.

С. Есенин. 29/X.24»

* * *

Тифлис, конец ноября, 1924 год.

«Милая Галя! Привет Вам и всё прочее. Посылаю “Русь уходящую”. Покажите Воронскому. Вставьте в книгу под конец, как я Вам разметил, и продайте под названием “После скандалов”. “Рябиновый костёр” я как название продаю здесь в Тифлисе, “36” давайте куда хотите. Привет сёстрам. Крепко жму Ваши руки. С. Е.»

«Напишите мне подробно, что делается в Москве. Как Воронский, Казин, Анна Абрамовна и др. Я не приеду до тех пор, пока не кончу большую вещь. Как нравится “Русь уходящая”? Вещь, над которой я работаю[110], мне нравится самому. Отрывки пришлю из Баку. Пишите в Баку… Я там буду дней через пять после этого письма и пробуду недели две». C. E.»

Из этих писем видно, что Г.А. Бениславская была в курсе дел возлюбленного и неплохо справлялась с ними. Есенин получил возможность спокойной творческой деятельности, полностью переложив рутину издательских забот на Галину Артуровну. А. Мариенгоф не без основания шутил, что Бениславская спасала русскую литературу.

«Чувствую себя просветлённым». В начале декабря по приглашению Л.И. Повицкого Сергей Александрович перебрался в Батуми. Там, впрочем, как и везде, он не был обижен вниманием публики, но это мешало работе. Лев Иосифович вспоминал:

– Его останавливали на улицах, знакомились, приглашали в ресторан. Как всегда и везде, и здесь сказалась теневая сторона его популярности. Он по целым дням был окружён компанией весёлых собутыльников.

Тем не менее поэт работал. 10 декабря в газете «Трудовой Батуми» были напечатаны два первых стихотворения из цикла «Персидские мотивы»:

Мы в России девушек весеннихНа цепи не держим, как собак,Поцелуям учимся без денег,Без кинжальных хитростей и драк.Ну, а этой за движенья стана,Что лицом похожа на зарю,Подарю я шаль из ХороссанаИ ковёр ширазский подарю.Наливай, хозяин, крепче чаю,Я тебе вовеки не солгу.За себя я нынче отвечаю,За тебя ответить не могу.И на дверь ты взглядывай не очень,Всё равно калитка есть в саду…Незадаром мне мигнули очи,Приоткинув чёрную чадру.«Улеглась моя былая рана…»

Это Кавказ, как его понял и воспринял русский поэт. Кавказ в его первоначальных родовых формах, где искусству любви и учили, и расплачивались за неё кровью. Туда ещё не дошли «новейшие» веяния о «свободных» отношениях мужчин и женщин, что насаждалось в то время в свободной России. Там ещё господствовали бытовые отношения, освящённые многовековым опытом.

Фабула второго стихотворения такова: поэт хочет объясниться с прекрасной Лолой. Но, не желая отведать «кинжальных хитростей», он просит совета у менялы, что даёт за полтумана по рублю, как это делается в его стране, и слышит следующее:

И ответил мне меняла кратко:О любви в словах не говорят,О любви вздыхают лишь украдкой,Да глаза, как яхонты, горят.Поцелуй названья не имеет.Поцелуй не надпись на гробах.Красной розой поцелуи веют,Лепестками тая на губах.От любви не требуют поруки,С нею знают радость и беду.«Ты моя» сказать лишь могут руки,Что срывали чёрную чадру.«Я спросил сегодня у менялы…»

Эти стихотворения положили начало циклу «Персидские мотивы», над которым поэт работал по август 1925 года.

Но навеяны эти стихи отнюдь не Персией, а его поездками по Грузии и Азербайджану. В Персию и Турцию Сергей Александрович рвался, считая это намерение простым и легко осуществимым. 12 октября писал А.А. Берзинь: «Я вас настоятельно просил приехать. Было бы очень хорошо. На неделю могли бы поехать в Константинополь или Тегеран. Погода там изумительная и такие замечательные шали, каких вы никогда в Москве не увидите».

Жил Есенин у Л.И. Повицкого на окраине города, в местечке, удалённом от шума и суеты. И Лев Иосифович предложил следующее: при уходе на работу он запирает комнату поэта, и тот без помех работает. В три часа они идут обедать. После этого Сергей Александрович волен делать всё, что сочтёт нужным. Есенин согласился, и это пошло ему на пользу. 17 декабря он писал Бениславской:

«Я один. Вот и пишу, и пишу. Вечером с Лёвой ходим в театр или ресторан. Он меня приучил пить чай, и мы вдвоём с ним выпиваем только 2 бутылки вина в день[111]. За обедом и за ужином. Жизнь тихая, келейная. За стеной кто-то грустно насилует рояль, да Мишка лезет целоваться. Это собака Лёвина. Он у нас очень не любит прачек.

Работается и пишется мне дьявольски хорошо. До весны я могу и не приехать. Меня тянут в Сухум, Эривань, Трапезунд и Тегеран, потом опять в Баку.

На днях высылаю Вам почти два ящика мандарин. Мы с Лёвой едим их прямо с деревьев. Уже декабрь, а вчера мы рвали малину».

С конца 1923 года Бениславская почти не видела своего сожителя. Это её, конечно, не радовало; но она искренне переживала за неустроенность любимого человека и в письме от 15 декабря поделилась с ним мыслями на этот счёт:

«Вам нужно иметь свою квартиру. Это непременно. Только тогда Вам будет удобно, а Сашка, Соколов и т. д. – это Вас не может устроить. Вы сами это знаете, и я сейчас особенно поняла. Не с чужими и у чужих, а со своими Вам надо устроиться: уют, и свой уют, – великая вещь. Я знаете, почему это поняла?

Из-за Шурки[112]. С тех пор, как она с нами на Никитской, у нас стало очень хорошо: т. е. не внешне, а так – дома хорошо. Она, как это бывает с детьми, внесла уют в нашу жизнь. У нас сейчас по-семейному как-то стало. Бродяжить перестали. Даже я в рамки совсем почти вошла, остепенилась. А Шурка какая славная. Я и сама не знаю, как это получилось – но я её очень люблю. Она ходит в школу, я с ней арифметикой даже занималась, но теперь она уже нагнала класс. И вовсе она не неспособная, ерунду кто-то из вас говорил. Очень смышлёная, но рассеянная».

Письмо это порадовало Сергея Александровича. Сестёр он любил и был доволен, что освободил их от деспотизма матери, которая на детях вымещала горести своей неудавшейся жизни. Дети не любили её, поэтому Шура и потянулась к Галине Артуровне.

Сергей Александрович ответил Бениславской 20 декабря большим обстоятельным письмом: «Мне скучно здесь. Без Вас, без Шуры и Кати, без друзей. Идёт дождь тропический, стучит по стёклам. Я один. Вот и пишу, и пишу.

Я слишком ушёл в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра. Только одно во мне сейчас живёт. Я чувствую себя просветлённым. Не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия. Я скоро завалю вас материалами. Так много и легко пишется в жизни очень редко. Это просто потому, что я один и сосредоточен в себе.

Говорят, я очень похорошел. Вероятно, оттого, что я что-то увидел и успокоился. Волосы я зачёсываю как на последней карточке. Каждую неделю делаю маникюр, через день бреюсь и хочу сшить себе обязательно новый модный костюм[113]. Лакированные ботинки, трость, перчатки, – это всё у меня есть. Я купил уже. От скуки хоть франтить буду. Пусть говорят – пшют. Это очень интересно. Назло всем не буду пить, как раньше. Буду молчалив и корректен. Вообще хочу привести всех в недоумение. Уж очень мне не нравится, как все обо мне думают. Пусть они выкусят».

Словом, все заботы о себе: как одеться, как удивить окружающих, что о нём говорят и прочее. Засматривание на себя любимого.

Но продолжим цитирование последнего письма поэта за 1924 год:

«Днём, когда солнышко, я оживаю. Хожу смотреть, как плавают медузы. Провожаю отъезжающие в Константинополь пароходы и думаю о Босфоре.

Увлечений нет. Один. Один. Хотя за мной тут бабы гоняются. Как же? Поэт ведь! Да какой ещё, известный. Всё это смешно и глупо».

Лукавил Сергей Александрович. Сразу по приезде в Батуми он увлёкся девушкой, которую звал «Мисс Оль». Она была начитанна и любила литературу, очень хотела выйти замуж за Есенина, но это его не прельщало, и он писал Н.К. Вержбицкому: «Я в эти оглобли не коренник. Лучше так, сбоку, пристяжным. И простору больше, и хомут не трёт, и кнут реже достаётся».

Не очень печалясь, Сергей Александрович переориентировался на групповода армянской школы Шаганэ Нарсесовну Тальян. Уже на третий день знакомства он посвятил ей стихотворение «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..». За ним последовало другое – «Никогда я не был на Босфоре…». Первое из них было напечатано 1 января 1925 года, второе – 18 января, в нём он стенал:

Я сюда приехал не от скуки –Ты меня, незримая, звала.И меня твои лебяжьи рукиОбвивали, словно два крыла.Я давно ищу в судьбе покоя,И хоть прошлой жизни не кляну,Расскажи мне что-нибудь такоеПро твою весёлую страну.

Шаганэ упоминается ещё в трёх стихотворениях поэта. То есть его увлечение было довольно сильным, но безуспешным. Мысль об этом проскальзывает в стихотворении «В Хороссане есть такие двери…»:

До свиданья, пери, до свиданья,Пусть не смог я двери отпереть,Ты дала красивое страданье,Про тебя на родине мне петь.До свиданья, пери, до свиданья.* * *

Пребывание Есенина на Кавказе оказалось очень плодотворным. Но в нашу задачу не входит разбор всего его творчества. Поэтому кратко коснёмся только произведений биографического плана.

Шаганэ Тальян

Кавказ радовал поэта богатством природы и своеобразием жизни. Было чем и кем увлечься, но поэт рвался в Россию и тосковал по близким ему людям:

У меня в душе звенит тальянка,При луне собачий слышу лай.Разве ты не хочешь, персиянка,Увидать далёкий синий край?«Никогда я не был на Босфоре…»

Первым, о ком вспомнил Сергей Александрович, была Зинаида Райх, бывшая жена и мать двоих его детей. По уверениям современников поэта, любовь к ней он пронёс через всю свою жизнь. Есенин был виноват перед ней с головы до ног (отношение к детям, другие женщины, отношение к ней самой). Память у него была отличная, и, конечно, он всё помнил, червь сомнения в своей правоте сосал, и он пытался оправдаться:

Любимая!Меня вы не любили.Не знали вы, что в сонмище людскомЯ был как лошадь, загнанная в мыле,Пришпоренная смелым ездоком.Не знали вы,Что я в сплошном дыму,В разворочённом бурей бытеС того и мучаюсь, что не пойму –Куда несёт нас рок событий.

В отношении того, что Райх «не любила» Есенина, сошлёмся на свидетельство современницы. Когда в Доме печати прощались с покойным, Зинаида Николаевна, не помня себя, кричала: «Ушло наше солнце!» И это при сотнях свидетелей и муже, стоявшем рядом с ней.

Рок событий «помешал» Есенину навестить жену в Доме матери и ребёнка, где она долгое время оставалась после рождения сына (03.02.1920). То есть в прекрасном стихотворении, с раскаянием, обращённым в прошлое, поэт пытался объяснить свой непомерный эгоизм событиями внешними, не имевшими к его семейной жизни ни малейшего отношения. Это был легкомысленный поступок, и в душе Есенин, по-видимому, раскаивался в нём всю жизнь. Что характерно, даже первое стихотворение из цикла «Персидские мотивы» он начал с весьма значительной фразы:

Улеглась моя былая рана –Пьяный бред не гложет сердце мне.

Нет, не улеглась. И поэт терзает себя постоянным упоминанием о той, память о которой так и не смог вытравить из своего сердца:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!Там, на севере, девушка тоже,На тебя она страшно похожа…* * *Заглуши в душе тоску тальянки,Напои дыханьем свежих чар,Чтобы я о дальней северянкеНе вздыхал, не думал, не скучал.«Никогда я не был на Босфоре…»[114]

И это писалось в цикле стихов, вызванных к жизни новой (и немалой) страстью!

«Письмо к женщине» было создано в ноябре, в декабре последовали «письма» от матери и ответ ей, «письмо» к деду и, как итог этой «переписки», стихотворение «Мой путь».

Ну что же?Молодость прошла!Пора приняться мнеЗа дело,Чтоб озорливая душаУже по-зрелому запела.

Стихотворение «Мой путь» – последнее в биографическом цикле. Над ним Есенин работал уже после завершения большой поэмы «Анна Снегина». 14 декабря он сообщал П.И. Чагину: «Сижу в Батуми. Работаю и скоро пришлю Вам поэму, по-моему, лучше всего, что я написал».

«Анна Снегина» к 9 февраля была окончена. Она посвящена бурным событиям весны и лета 1917 года, которые Сергей Александрович воочию наблюдал в родном Константинове. Основа сюжета – любовь поэта Сергея к молодой помещице Снегиной. Революционные события в поэме проходят лишь лёгким фоном для описания чувств двух романтических натур.

Поэма автобиографична. Прообразом Анны Снегиной стала константиновская помещица Л.И. Кашина. Младшая сестра поэта, Шура, дала описание её владения: «За церковью, внизу у склона горы, на которой расположено старое кладбище, стоял высокий бревенчатый забор, вдоль которого росли вётлы. Этот забор, тянувшийся почти до самой реки, огораживающий чуть ли не одну треть всего константиновского подворья, отделял участок, принадлежавший Л.И. Кашиной. Белый каменный двухэтажный кашинский дом утопал в зелени. На сравнительно маленьком участке разместились липовые аллеи и фруктовые сады».

Лидия Ивановна была красивой и образованной женщиной. Она с отличием окончила Александровский институт благородных девиц, владела иностранными языками. А.А. Есенина вспоминала:

– К молодой барыне все относились с уважением. Бабы бегали к ней с просьбой написать адрес на немецком языке в Германию пленному мужу. Тимоша Данилин, друг Сергея, занимался с её детьми. Однажды он пригласил с собой Сергея. С тех пор они стали часто бывать по вечерам в её доме.

Долгий роман с Кашиной закончился осенью 1918 года, когда Есенин писал А. Белому: «Лежу совсем расслабленный в постели» и указывал адрес: «Скатерный переулок, д. 20. Лидии Ивановне Кашиной для С. Е.». Тогда же Сергей Александрович написал трепетное стихотворение «Зелёная причёска», которое посвятил Кашиной:

Зелёная причёска,Девическая грудь.О тонкая берёзка,Что загляделась в пруд?…

Но вернёмся к поэме. Любовь на фоне двух революций 1917 года. Февральская:

Тогда над страною калифствовалКеренский на белом коне.Война «до конца», «до победы»,И ту же сермяжную ратьПрохвосты и дармоедыСгоняли на фронт умирать.Но всё же не взял я шпагу…Под грохот и рёв мортирДругую явил я отвагу –Был первый в стране дезертир.

Убежав с фронта, наш герой, поэт Сергей, уютно устроился в родном селе Рядово у знакомого мельника, имевшего хорошие связи с помещицей Снегиной. В разговоре мельник упомянул о ней, и это вызвало у поэта воспоминания о былом:

Иду я разросшимся садом,Лицо задевает сирень.Так мил моим вспыхнувшим взглядамСостарившийся плетень.Когда-то у той вон калиткиМне было шестнадцать лет,И девушка в белой накидкеСказала мне ласково: «Нет!»Далёкие, милые были.Тот образ во мне не угас…Мы все в эти годы любили,Но мало любили нас.

На следующий день поэт пошёл прогуляться по селу. И что же услышал?

У нас здесь теперь неспокойно.Испариной всё зацвело.Сплошные мужицкие войны –Дерутся селом на село.

Дрались за передел земли. У столичного гостя, конечно, спросили: «Скажи, кто такой Ленин?»

Поэт ответил кратко и двусмысленно: «Он – вы».

Это «вы» весьма расплывчато: вожак народных масс, плоть от плоти их, а эти массы голытьба, пьяницы, люмпены, «лихие злодеи», «воровские души». Вот и гадай, кто он, Ленин, для автора, который открыто писал: «Мне и Ленин не икона».

Но вернёмся к герою поэмы. Он заболел. Пришёл в себя лишь на пятый день. У его постели была Анна:

Ну, сядем. Прошла лихорадка?Какой вы теперь не такой!Я даже вздохнула украдкой,Коснувшись до вас рукой.Да…Не вернуть, что было.Все годы бегут в водоём.Когда-то я очень любилаСидеть у калитки вдвоём.Мы вместе мечтали о славе…И вы угодили в прицел.

Прежние отношения потихоньку возобновляются, но их прерывает случай: невольное участие поэта в конфискации имения Снегиной. Анна оскорбляет Сергея и покидает село. Уезжает и он, чтобы возвратиться через шесть лет. Опять поэт у мельника, который вручает ему письмо:

Вскрываю… читаю… Конечно!Откуда же больше и ждать!И почерк такой беспечный,И лондонская печать.«Вы живы?.. Я очень рада…Я тоже, как вы, жива.Так часто мне снится ограда,Калитка и ваши слова…»

«Письмо как письмо, – ворчит поэт. – Беспричинно я в жисть бы таких не писал…» Это он успокаивает себя, а сердце-то забилось неровно и часто:

По-прежнему с шубой овчиннойИду я на свой сеновал.Иду я разросшимся садом,Лицо задевает сирень.Так мил моим вспыхнувшим взглядамПогорбившийся плетень.Когда-то у той вон калиткиМне было шестнадцать лет.И девушка в белой накидкеСказала мне ласково: «Нет!»Далёкие милые были!..Тот образ во мне не угас.Мы все в эти годы любили,Но, значит,Любили и нас.

«У меня есть Галя». Где-то на исходе зимы 1924/25 годов Бениславская сошлась с Л.О. Порицким. Лев Осипович, бывший политкаторжанин, после Февральской революции жил в Москве. Галина Артуровна как-то сразу влюбилась в него и так объясняла захватившее её чувство:

– Из-за нескладности и изломанности моих отношений с С. А. я не раз хотела уйти от него как женщина, хотела быть только другом. И перед возвращением его с Кавказа я ещё раз решила, что как женщина уйду от него навсегда. И поэтому, закрыв глаза, не раздумывая, дала волю увлечению Л. Но единственное сильное чувство, очень быстро и необузданно вспыхнувшее к Л., я оборвала сама. Оборвала сразу, как только поняла, что от С. А. мне не уйти, эту нить не порвать и С. А. любит меня, насколько он вообще может сейчас любить.

У Сергея Александровича всё было наоборот. По уверениям Галины Артуровны, с Кавказа он вернулся с сильно изменившимся отношением к ней. Уверял, что там у него не было ни одного увлечения:

– Когда ко мне лезли, я говорил: «У меня есть Галя».

По-видимому, Есенин что-то почувствовал в изменившемся отношении к нему Бениславской и пригрозил ей:

– Берегитесь меня обидеть. Если у меня к женщине есть страсть, то я сумасшедший. Я всё равно буду ревновать. Вы не знаете, что это такое…

Это Бениславская не знала, что такое ревность! Ещё 1 января 1922 года (спустя три месяца как Есенин оставил её) Галина Артуровна писала в дневнике: «Хотела бы я знать, какой лгун сказал, что можно быть не ревнивым! Ей-богу, хотела бы посмотреть на этого идиота! Вот ерунда! Можно великолепно владеть, управлять собой, можно не подать вида, больше того – можно разыграть счастливую, когда чувствуешь на самом деле, что ты – вторая; можно, наконец, даже себя обманывать, но всё-таки, если любишь так по-настоящему – нельзя быть спокойной, когда любимый видит, чувствует другую. Иначе значит – мало любишь. Нельзя спокойно знать, что он кого-то предпочитает тебе, и не чувствовать боли от этого сознания».

Плохо знал Сергей Александрович свою няньку и сожительницу… но вернёмся к его монологу:

– Вы пойдёте на службу, а я не поверю. Я вообще не могу тогда отпускать вас от себя, а если мне покажется, то бить[115] буду. Я сам боюсь этого, не хочу, но знаю, что буду бить. Вас я не хочу бить, вас нельзя бить. Я двух женщин бил – Зинаиду и Изадору, и не мог иначе, для меня любовь – это страшное мучение, это так мучительно. Я тогда ничего не помню, и в отношении вас я очень боюсь этого. Смотрите, быть вам битой.

Словом, объяснился, хотя и с опозданием на полтора года.

В Москве Есенин пробыл четыре недели. За это время он набело переписал поэму «Анна Снегина», сдал её в редакцию журнала «Красная новь» и написал стихотворение «Несказанное, синее, нежное…», в котором подвёл итоги своей жизни:

Я утих. Годы сделали дело,Но того, что прошло, не кляну.Словно тройка коней оголтелаяПрокатилась во всю страну.Разберёмся во всём, что видели,Что случилось, что сталось в стране,И простим, где нас горько обиделиПо чужой и по нашей вине.Принимаю, что было и не было,Только жаль на тридцатом году –Слишком мало я в юности требовал,Забываясь в кабацком чаду.

5 марта отметили день рождения Бениславской. Утром, опохмелившись, Сергей Александрович писал в Батуми Н.К. Вержбицкому: «Вчера была домашняя пирушка: Пильняк, Воронский, Ионов, Флеровский, Берзина, Наседкин, я и сестра. Больше всех, конечно же, мы с Ионовым». Н. Клюев называл такие пирушки пьяной есенинской свалкой. Несколько иначе смотрел на них начинавший пролетарский писатель Юрий Либединский:

«У Есениных было молодо и весело. Та же озорная сила, которая звучала в стихах Сергея, сказывалась в том, как плясала его беленькая сестра Катя. Кто не помнит, как в “Войне и мире” вышла плясать “По улице мостовой” Наташа Ростова! Но в её взмётываю щихся белых руках, в бледном мерцании её лица, в глазах, мечущих искры, прорывалось что-то иное: и воля, и сила, и ярость.

Самого Сергея запомнил я с гитарой в руках. Под быстрыми пальцами его возникает то один мотив, то другой, то разухабистая шансонетка. А то вдруг:

О друг мой милый,Мы различны оба,Твой удел – смеяться,Мой – страдать до гроба…

Всей песни в памяти моей не сохранилось, но были там ещё слова: “Он лежит убитый на кровавом поле”.

– Это у нас в деревне пели, а слышь, лексика совсем не деревенская, занесло из усадьбы, наверное. Это, думается мне, перевод из Байрона, но очень вольный и мало кому известный. – И, прищурив глаза, несколько нарочито, манерно, прекрасно передавая старинный колорит песни, он повторял: “Твой удел – смеяться, мой – страдать до гроба”».

Серьёзные разговоры всегда возникали внезапно, как бы непроизвольно поднимались из глубины души:

– Вот есть ещё глупость: говорят о народном творчестве как о чём-то безликом. Народ создал, народ сотворил… Но безликого творчества не может быть. Те чудесные песни, которые мы поём, сочиняли талантливые, но безграмотные люди. А народ только сохранил их песни в своей памяти, иногда даже искажая и видоизменяя отдельные строфы. Был бы я неграмотный – и от меня сохранилось бы только несколько песен, – с какой-то грустью говорил он.

Из своих предшественников на поэтическом олимпе больше всех Есенин почитал А. Блока, считал себя его учеником. Любил читать его стихи, но к некоторым относился критически, говорил Либединскому:

– Блок – интеллигент, это сказывается на самом его восприятии. Даже самая краска его образов как бы разведена мыслью, разложена рефлексией. Я же с первых своих стихотворений стал писать чистыми и яркими красками.

– Это и есть имажинизм? – спрашивал Либединский.

– Ну да, – отвечал Сергей Александрович недовольно и продолжал: – То есть всё это произошло совсем наоборот. Разве можно предположить, что я с детства стал имажинистом? Но меня всегда тянуло писать именно такими чистыми, свежими красками, тянуло ещё тогда, когда я во всём этом ничего не понимал.

В подтверждение этой мысли Есенин прочёл:

Там, где капустные грядкиКрасной водой поливает восход,Кленёночек маленький маткеЗелёное вымя сосёт.

– Это я написал ещё до того, как приехал в Москву, – пояснил он. – Никакого имажинизма тогда не было, да и Хлебникова я не знал. А сколько лет мне было? Четырнадцать? Пятнадцать? Нет, не я примкнул к имажинистам, a они наросли на моих стихах.

Большинство современников, оставивших воспоминания о поэте, видели его отнюдь не за рабочим столом. Отсюда, по справедливому мнению Станислава и Сергея Куняевых, и «родилась легенда о пропойце, по недоразумению пишущем гениальные стихи чуть не за кабацкой стойкой. Понятно, что мало кому удавалось видеть Есенина за работой. Он запирался, прятался тогда даже от друзей, исчезал, а на глазах у всех маячил в совершенно другой обстановке».

Конечно, это был труженик. Сергей Александрович всегда тщательно работал над своими стихами, любил отделывать, отшлифовывать их. Того же требовал от других. Подарив И. Приблудному книгу Г. Адамовича «Чистилище», не удержался от весьма примечательного назидания: «Если будешь писать так же, помирай лучше сейчас же».

Работал Есенин в основном по утрам. В это время домашние старались не мешать ему, выходили из комнаты, а то и из дома.

«Устав сидеть, – вспоминала А.А. Есенина, – он медленно расхаживал по комнате из конца в конец, положив руки в карманы брюк или положив одну из них на шею. На столе он не любил беспорядок и лишних вещей, и если это был обеденный стол, то на чистой скатерти лежали только бумага, его рукопись, карандаш и пепельница. Сам он сосредоточен, и, если войдёшь к нему в комнату, – он смотрит на тебя, а мысли его далеко, он весь напряжён, губы сомкнуты, а на щеках ходят желваки».

Примерно такую же картину творческой лаборатории поэта даёт И.И. Старцев: «У Есенина была своеобразная манера в работе. Он никогда не планировал на бумаге. В черновиках его редко можно обнаружить следы кропотливого писательского труда. Он брался за перо с заранее выношенными мыслями, легко и быстро облекая их в стихотворный наряд. Закинув руки за голову, он, бывало, часами лежал на кровати, ни с кем не разговаривая, и не любил, когда его в такие моменты беспокоили». Застав однажды Есенина в таком оцепеневшем состоянии, Сахаров спросил, что с ним. Есенин ответил: “Не мешай мне, я пишу”».

За зиму 1924/25 годов, которую Сергей Александрович провёл на Кавказе, Бениславская приобрела кое-что из мебели и создала некий уют в своей комнате. Из бытовых новинок всем запомнился небольшой пузатый самовар, у которого любил посидеть вернувшийся с Кавказа поэт. Хорошо известна фотография Сергея Александровича с матерью за этим самоваром. А вот что вспоминал в связи с ним писатель Всеволод Иванов:

«Есенин вставал рано, ровно в девять. На стол ему подавали самовар и белые калачи, которые он очень любил.

– Потчую по-приятельски, а гоню по-неприятельски, – приговаривал он. – А теперь, после нашего рязанского чая, попробуй-ка кавказского. – И он доставал из-под стола бутылку с красным вином».

Есенин довольно близко сошёлся с Всеволодом Ивановым, писал о его «глубокой талантливости», особо подчёркивая, что «язык его сжат и насыщен образами, материал его произведений свеж и разносторонен». Всеволод Вячеславович, будучи ровесником поэта, смотрел на него как на старшего собрата по перу. Интересны его наблюдения за Сергеем Александровичем.

«Стоя перед зеркалом, Есенин любил повторять:

– Как поприумоюсь, да поприоденусь, да попричешусь, так что твой барин стану. Люблю кривые зеркала – как тобой кто залюбуется, ты и думаешь: “А что, взял?”

С. Есенин с матерью

– А ты весёлый, – сказал я с удивлением.

Есенин ответил:

– Не я весёлый, а горе моё весело».

О горе Сергей Александрович обмолвился к слову: весной 1925 года никакого горя[116] у него не было, а напротив – великолепная поэма «Анна Снегина», шикарный цикл стихотворений «Персидские мотивы» и увлечение С.А. Толстой.

С Софьей Андреевной Есенин познакомился 5 марта, а 9-го, на очередной вечеринке, объявил о своём намерении жениться на внучке великого писателя земли русской. А.А. Берзинь, одна из нянек Сергея Александровича, ошалевшая от такой прыти уже зрелого человека, позвала Бениславскую на кухню и попыталась вразумить хотя бы её:

– В чём дело, Галя, я ничего не понимаю.

У неё жалкая улыбка.

– Что ж тут не понимать? Сергей собирается жениться… Он же сказал тебе об этом…

– Ты же знаешь, что Сергей болен, какая же тут свадьба?

Она устало машет рукой, и в её глазах я вижу боль и муку.

– Пусть женится, не отговаривай, может быть, она поможет, и он перестанет пить.

Зная о вспыльчивости и быстром затухании чувств любимого, Галина Артуровна надеялась, что то же самое будет с его увлечением Толстой.

«Русский “фашист”». В начале ноября 1924 года был арестован старый приятель Сергея Александровича поэт А. Ганин. 13 ноября на Лубянке было начато дело «Ордена русских фашистов». Такое название чекисты дали группе из четырнадцати человек, которых возглавлял Ганин. Группа состояла из никому не известных маленьких людей – начинающих поэтов и мелких служащих, объединённых идеей борьбы с режимом большевиков. В ней не было ни одного крупного писателя, философа или политического деятеля. Тем не менее вчерашние крестьяне сумели создать великий документ русского народного сопротивления – манифест «Мир и свободный труд – народам», который гласил:

«При существующей государственной системе Россия – это могущественное государство, обладающее неизбывными естественными богатствами и творческими силами народа, – вот уже несколько лет находится в состоянии смертельной агонии.

Ясный дух русского народа предательски умерщвлён. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял ещё голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведёт счёт великим бедствиям и страданиям народа в целом.

Каждый, кто бы ни был, ясно начинает осознавать, что так больше нельзя. Каждый мельчайший факт повседневной жизни – красноречивее всяких воззваний. Всех и каждого он убеждает в том, что если не предпринять какие-то меры, то России как государству грозит окончательная смерть, а русскому народу – неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение.

Три пятых школ, существовавших в деревенской России, закрыты. Врачебной помощи почти нет, потому что все народные больницы и врачебные пункты за отсутствием средств и медикаментов влачат жалкое существование. Высшие учебные заведения терроризированы и задавлены, как наиболее враждебные существующей глупости. Всякая общественная и индивидуальная инициатива раздавлена. Малейшее проявление её рассматривается как антигосударственная крамола и жесточайшим образом карается. Всё сельское население, служащие, равно и рабочие массы, раздавлены поборами. Все они лишены своей религиозной совести и общественно-семейных устоев, все вынуждены влачить полуживотное существование. Свобода мысли и совести окончательно задавлены и придушены. Всюду дикий, ничем не оправданный произвол и дикое издевательство над жизнью и трудом народа, над его духовно-историческими святынями. Вот он – коммунистический рай.

Но как это случилось, что Россия с тем, чтобы ей беспрепятственно на общее благо создать духовные и материальные ценности, обливавшаяся потом и кровью, Россия, на протяжении столетий великими трудами и подвигами дедов и пращуров завоевавшая себе славу и независимость среди народов земного шара, ныне по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние?

Вполне отвечая за свои слова перед судом всех честно мыслящих людей и перед судом истории, мы категорически утверждаем, что в лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов – человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики и губительной деятельности – средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников».

Группа А. Ганина по наивности молодости её членов размахнулась ни много ни мало как на свержение власти большевиков. Заранее распределили посты в будущем народном правительстве, набросали список кабинета.

– В один из таких списков он (Ганин), – вспоминала Бениславская, – включил и Есенина – министром народного просвещения. Но Есенин, который, как бы ни ругался на советскую власть, всё же не мог её переменить ни на какую другую, рассердился, послал Ганина к чёрту и потребовал, чтобы тот сейчас же вычеркнул его фамилию. Ганин вычеркнул и назначил министром народного просвещения Приблудного.

А. Ганин находился в довольно близких отношениях с Сергеем Александровичем. Ездил с ним на Соловки и к своим родителям в Вологодскую губернию. На венчании Есенина с Зинаидой Райх был шафером со стороны жениха. На деньги Дункан Есенин издал сборник стихотворений Алексея. Словом, у ЧК были основания заняться и весьма известным (по антисоветским высказываниям) поэтом. К счастью для него, Ганин умолчал об их близких отношениях. Сергей Александрович, конечно, этого не знал и на всякий случай решил на время скрыться от ЧК куда-нибудь подальше.

26 марта Есенин устроил прощальный вечер, а на следующий день выехал на Кавказ: «Они бежали от врагов / И от друзей сюда бежали…»

Два месяца Сергей Александрович провёл в Баку под защитой члена ЦК КП(б) Азербайджана П.И. Чагина. Участвовал в торжествах 1 Мая и познакомился с С.М. Кировым, который потребовал от Петра Ивановича создать для поэта в Баку иллюзию Персии, в которую поэт рвался.

Но общение с высокими правителями не смогло заглушить тревоги, вызванной делом Ганина, и в лирике Есенина на цветущем солнечном юге появляются вещи, не сочетающиеся с обстановкой его бытия на фоне радостной природы:

Я отцвел, не знаю где. В пьянстве, что ли? В славе ли?В молодости нравился, а теперь оставили.Потому хорошая песня у соловушки,Песня панихидная по моей головушке.Цвела – забубённая, была – ножевая,А теперь вдруг свесилась, словно неживая.«Песня»* * *Ну, целуй же! Так хочу я.Песню тлен пропел и мне.Видно, смерть мою почуялТот, кто вьётся в вышине.Увядающая сила!Умирать так умирать!До кончины губы милойЯ хотел бы целовать.

Оба стихотворения написаны 19 апреля, в день светлой Пасхи, между прочим. На следующий месяц последовали: «Синий май. Заревая теплынь…» и «Не вернусь я в отчий дом…», тоже проникнутые тоской по уходящей жизни (это в двадцать-то девять лет!) и предчувствием близкого её конца. Словом, радостный юг оптимизма Есенину не прибавил, и в Москву он вернулся в состоянии, повлёкшем за собой поступки, разумом не объяснимые.

Разрыв. В столице был уже 28 мая. В Брюсовский не пошёл, так как перед отъездом на Кавказ оставил Бениславской следующую записку: «Милая Галя! Вы мне близки как друг. Но я Вас нисколько не люблю как женщину». И это после многообещающего признания, сделанного 20 декабря: «Может быть, в мире всё мираж, и мы только кажемся друг другу. Ради Бога, не будьте миражом Вы. Эта моя последняя ставка, и самая глубокая».

По свидетельству Кати, старшей сестры Есенина, он говорил подобное и раньше:

– Галя, вы очень хорошая, вы самый близкий, самый лучший друг мне, но я не люблю вас как женщину. Вам надо было родиться мужчиной. У вас мужской характер и мужское мышление.

Длинные ресницы Гали на минуту закрывали глаза, и потом, улыбнувшись, она говорила:

– Сергей Александрович, я не посягаю на вашу свободу, и нечего вам беспокоиться.

Самоотверженная женщина, решившая посвятить свою жизнь великому поэту, знала о многих скоропалительных «любовях» своего друга и особо не волновалась, уверенная в том, что он не отважится оставить её – нелюбимую, но любящую и радеющую о нём. Но, захваченный идеей сближения с внучкой самого Льва Толстого, Есенин решился. Он забрал часть своих чемоданов от Бениславской и перевёз их к В.Ф. Наседкину, жениху сестры.

Василий Фёдорович жил в меблированных комнатах Романова, на углу Малой Бронной и Тверского бульвара (Тверской бульвар, 7, комната 18). Единственное окно в узкой длинной комнате выходило во двор, обнесённый высокой каменной стеной. Солнце никогда не заглядывало в эту комнату, и даже короткое пребывание в ней наводило тоску. Меблировка была убогой: стол, кровать, два стула и диван с выскочившими пружинами. Этот диван был предоставлен Сергею Александровичу.

Оказавшись в столице, Есенин сразу побежал к С. Толстой. Через пять дней пьяный ввалился к Бениславской. С ним были литераторы Семён Борисов, Павел Сухотин и Николай Ашукин. Последний вспоминал:

«Сначала всё шло мирно и весело. Вина было мало, но Есенин был уже “сильно на взводе”. Он прочитал новые стихи. В разговоре со мной хорошо отозвался о моих стихах и сказал:

– Ты очень робкий, а я вот нахал…

Рассказывал много о пьянстве Блока. Потом в цилиндре плясал вместе с сёстрами русскую. Истерически обиделся на жену (Бениславскую), которая будто бы прятала бутылку вина. Дико сквернословил. Разбил всю посуду, сдёрнув со стола скатерть, и ушёл из дому со всей компанией».

После этого самодурства явился в Брюсовский перед поездкой в Константиново (7 июня), пригласил её. Собрался туда на свадьбу двоюродного брата. Один из участников этой поездки описал встречу Сергея Александровича с любимым дедом Ф.А. Титовым.

«Фёдор Андреевич попросил пятьдесят копеек на баню – восемь лет не парился. Внук, порывшись в карманах, без тени смущения заявил:

– Дедушка, нет при себе, боюсь, потеряю. Дедушка, ты про все эти мелочи забудь. Давай выпьем с тобой шампанского.

– Шампанского? Никогда не пил. Было время, пили много, когда деньжата водились, да всё больше “монопольку”, а то самогон. А к вину-то мы непривычны были.

В это время раздаётся треск выбитой пробки. Сергей наливает стакан и подаёт деду:

– Подожди, дед, я себе тоже налью. Ну, давай чокнемся за твоё здоровье.

Сергей быстро осушил стакан. Дед пьёт медленно, его руки трясутся, подавая порожний стакан Сергею.

– Да, хороша штука. Баре-то, видать, не дураки были, с такого-то вина и помирать не захочешь.

Ф.А. Титов, дед С. Есенина по матери

Его беззубый рот что-то медленно жевал. Сергей встал на табуретку, подтянулся к деду, обнял за голову и поцеловал его в лоб.

– Люблю тебя, дедушка.

– Да погоди, погоди, Сергунь. А что стоит это вино?

– Пять рублей за бутылку, дед. Вот как живём!

– Пять рублей? – Дед поперхнулся и медленно стал поворачиваться на печи. – Сергунь, а ты всё ж на баню-то дай мне деньжат.

Сергей уже не слушает деда, ведёт живой разговор с гостями, шутит. Часть людей уже встали из-за стола, кое-кто уже ушёл гулять на деревню. Скоро хата опустела. Сергей лёг отдохнуть на кровать, стоящую у печки. Отец его сел около него. Началась мирная беседа отца и сына.

– Да посиди, отец, около меня, успеешь с дедом на печи отлежаться…»

Этой благостной картине противостоит свидетельство журналиста и издательского работника И.И. Старцева: «Летом 1925 года мы побывали с Сахаровым на родине Есенина, на свадьбе его двоюродного брата. Есенин был невменяем. Пил без просвета, ругался, лез в драку, безобразничал. Было невероятно тяжело на него смотреть. Успокоить не удавалось. Увещевания только пуще его раздражали. Я не вытерпел и уехал в Москву. В памяти осталось: крестьянская изба, Есенин, без пиджака, в растерзанной шёлковой рубахе, вдребезги пьяный, сидит на полу и поёт хриплым голосом заунывные деревенские песни. Голова повязана красным деревенским платком».

Больше всех досталось на этих сельских торжествах Г.А. Бениславской. В «Воспоминаниях о Есенине» она писала:

«С. А. пил исступлённо и извёл всех. Самодурствовал, буянил, измучил окружающих и себя. У меня уже оборвались силы. Я уходила в старую избу хоть немного полежать, но за мной тотчас же прибегали: то С. А. зовёт, то с ним сладу нет. Как-то раз утром разбудил меня на рассвете, сам надел Катино платье, чулки и куда-то исчез. Я собиралась спать ещё, но его всё нет. Пришлось встать, пойти на поиски. Наконец на свадьбе нашла. С. А. там обнимает всех и плачет:

– Умру, умру я скоро. От чахотки умру.

И плачет-разливается. Все на него, разинув рот, дивуются:

– Сергунь, ты должен быть сильным. Ведь за тебя стыдно, как баба плачешь.

Вскочил плясать, да через минуту опять давай плакать.

Потом пошли с гармошкой по деревне. С. А. впереди всех, пляшет (вдруг окреп), а за ним девки, а позади парни с гармонистом. Красив он в этот момент был, как сказочный Пан. Вся его удаль вдруг проснулась. Несмотря на грязь и холод (а он был в Катиных чулках, сандалии спадали с ног, и мать на ходу то один, то другой сандалий подвязывала), ему никак нельзя было устоять на одном месте, хоть на одной ноге, да пляшет.

Потом пошёл к попу Клавдию (его товарищ детства) – навещать. Тот лежал, как говорили, при смерти. Пришёл, всех перетревожил, всех напугал своим заявлением: “умру, умру”. Наконец увели его оттуда.

“Пойдём, пойдём в кашинский сад, я тебе всё покажу”, – и в том же костюме, ряженый, понёсся в сад…»

Далее были: попытка искупаться в холодной воде Оки, лежание под дождём на голой земле, попытка поймать лошадь в табуне, ссора с родителями и другие выверты человека, потерявшего контроль над своими действиями. Свои впечатления о Есенине на свадьбе брата Бениславская выразила в следующих словах: «Первый раз в жизни видела его таким самодуром, ни с кем и ни с чем в жизни не считающимся, совершенно распоясавшимся».

Галина Артуровна даже не захотела возвращаться в Москву вместе с Сергеем Александровичем. А в столице её ждал «сюрприз»:

«Вхожу в семь часов утра (в субботу, 13 июня) на Никитскую, со мной приехал его двоюродный брат Илья. Меня встречают искажённые лица Оли (наша прислуга) и Надежды Дмитриевны (соседка по квартире).

– В комнату можно? Сергей спит?

– Да.

В коридоре нет ни одного чемодана С. А. Открываю дверь: в комнате никого. Чистота и порядок. Постель прибрана. И вместе с тем какая-то опустошённость.

Оказывается, по рассказам Оли и Надежды Дмитриевны, приехали из Константинова какие-то странные, как заговорщики. День или два шушукались, замолкая при Оле. Донеслись до неё только слова Наседкина:

– Значит, надо скорей бежать отсюда.

Ночью С. А. разбудил Олю укладывать его вещи. Получив отказ, сложили сами и утром, в восемь часов, взяли подводу и перевезли всё к Наседкину».

Зная импульсивность поступков Есенина, Галина Артуровна ещё не теряла надежды на то, что он одумается.

Но 13 июня он, явившись в Брюсовский (предварительно «приняв на грудь»), высказал Бениславской всё, что за последние дни нашептали о ней «друзья-приятели». Ошарашенная женщина, не имея сил оправдываться, сказала, как отрубила:

– Нам не о чем больше с тобой разговаривать.

Кате Галина Артуровна так изложила претензии к ней её брата: «Из его слов я поняла, что изменяла ему направо и налево с его же друзьями, в том числе и с Ионовым[117], но главное, что, изменяя, я называла себя тем, с кем изменяла, женою Есенина – трепала фамилию».

Через два дня после своего визита Сергей Александрович прислал Наседкина за ключами от чемоданов с рукописями. Галина Артуровна ключи не отдала. Пришлось Есенину идти самому. Когда явился, Бениславской не было дома, но на столе лежали ключи и записка. Взяв и то, и другое, Есенин ушёл, но в дверях сказал:

– Если меня не любит Галя, больше меня никто уже не любит.

Это запоздалое раскаяние слышала Софья Виноградская, одна из поклонниц поэта и соседка Галины Артуровны по квартире. Что касается самого Есенина, то это было признание того факта, что он обрубил сук, за который держался два года, и что больше никто валандаться с ним не будет.

Катя попыталась примирить Бениславскую с братом, но та категорически отвергла её уговоры и ссылки на болезни великого поэта:

– Всю эту дикость, проявленную в отношении меня за несуществующие преступления, я не могу простить.

Помыкавшись по углам, Есенин решил помириться с Галей. Р. Берёзин так описал решающий момент в жизни Бениславской (да и Сергея Александровича тоже): «Он сам пошёл к ней. У него были самые хорошие намерения. Припомнив давнее и недавнее прошлое, он пришёл к выводу, что из всех женщин, с которыми он вступал в интимные отношения, Галя была самой чуткой, самой внимательной и бескорыстной». Она для меня ангел-хранитель, и без неё я погибну… Попрошу прощения и не буду прислушиваться к нашёптыванию друзей.

Он пошёл к Гале совершенно трезвым. Постучался в дверь.

– Войдите.

Он отворил дверь и остановился у порога. Она не подошла к нему. Только зарделась. Так они стояли молча несколько минут.

– Прости, – прошептал он.

– Вон! – крикнула она и указала на дверь.

Как ужаленный, он бросился прочь. Она слышала, как стучали его шаги по лестнице. Он бежал, задыхаясь от обиды: ещё никто за всю его жизнь не уязвлял его гордость так, как уязвила она.

Несколько мгновений она чувствовала себя удовлетворённой. Но туман мстительного чувства рассеялся очень быстро, и сердцем овладело раскаяние.

– Что я наделала? Что я наделала? – запричитала она, бросаясь в погоню.

– Сергей!.. Серёжа!.. Серёженька! Вернись! – кричала она, сбегая по лестнице с восьмого этажа. Эхо её голоса гудело в лифтовом пролёте».

…Вернувшись в комнату Наседкина, похожую на гроб, Есенин попросил водки. А тут, кстати, пришёл собутыльник поэта Сахаров, тучный блондин с заплывшими глазами, бывший когда-то хозяином издательства, а теперь вращающийся в литературных сферах с надеждой на бесплатную выпивку. Он был в большой дружбе с поэтом. Есенин посвятил Сахарову большое стихотворение «Русь советская».

– Мне крикнуть «вон», – стучал пьяный Есенин кулаком по столу, – погоди же!

Наседкин и Сахаров[118] старались всячески утешить обиженного.

…Разрыв с любимым человеком был сильнейшим ударом по сознанию и психике Галины Артуровны. Свою обиду и горечь разочарования в идеале она выплеснула на страницы дневника.

«Сергей – хам. При всём его богатстве – хам. Под внешней вылощенной манерностью, под внешним благородством живёт хам. А ведь с него больше спрашивается, нежели с какого-нибудь простого смертного. Если бы он ушёл просто, без этого хамства, то не была бы разбита во мне вера в него. А теперь – чем он для меня отличается от Приблудного? – такое же ничтожество, так же атрофировано элементарное чувство порядочности. Вообще он это искусно скрывает, но тут в гневе у него прорвалось. И что бы мне Катя ни говорила – всё это ерунда. Я нарочно такой не смогу быть. Сергей понимал себя, и только.

Всегдашнее – “Я как женщина ему не нравлюсь” И после всего этого я должна быть верной ему. Зачем? Чего ради беречь себя? Чтобы это льстило ему?»

И тут в записи Бениславской вновь появляется фигура Л.О. Порицкого, давшего ей то, о чём мечтает каждая женщина:

«Я очень рада встрече с Л. Это единственный, кто дал мне почувствовать радость, и не только физически, радость быть любимой. Только Лев был настоящим. Мне и сейчас дорого то безрассудство, но это всё равно.

Пускай бы Сергей обозлился, за это я согласна платить. Мог уйти. Но уйти так, считая столы и стулья – “это тоже мое, но пусть пока останется” – нельзя такие вещи делать».

То есть Галину Артуровну не столько пришиб уход Есенина – к этому она была психологически готова, – сколько та форма, в которой это было сделано. И она пыталась разобраться в том, почему именно так случилось. То есть опять и опять искала оправдания любимому. «Теперь спокойнее: всё предыдущее верно. Почему случилось? – знаю. Что своё дело сделали и зима, и клевета, и даже клевета сделала больше, чем то, что было в самом деле, факт. Сергею трудно было не взбеситься, и не в силах он был оборвать это красиво. То грубое, что в нём всегда было, всё это всплыло при усиленных стараниях Наседкина, и Сахарова, и Анны Абрамовны[119]. Все это, конечно, было болезненно, и должно было обозлить его».

Но почему он не оценил её самоотверженности в заботе о нём? Её любви и преданности. Почему так без оглядки поверил наговорам? «Боже мой, ведь Сергей должен был верить мне и хоть немного дорожить мной, – полагала Бениславская, руководствуясь мыслью о простой человеческой порядочности. – Я знаю, другой такой он не найдёт, а Сергей не верил, швырялся мной. И если я не смогла бросить ему под ноги, не сломала свою гордость до конца – то разве ж можно было требовать от меня, ничего не давая мне».

Оказалось, можно. Так Сергей Александрович жил со всеми своими жёнами, куда ж было до них одалискам.

«Каждый день я у других колен». Сойдясь с Толстой, Есенин очень быстро разочаровался в ней и как в женщине, и как в человеке. Это подвигло его на то, чтобы возобновить связь с Бениславской. Правда, стыдясь своего отступничества от бывшей подруги, трезвым не появлялся. Галина Артуровна, тихо торжествуя, писала в своём дневнике: «Трезвый он не заходит. Напьётся – сейчас же… С ночёвкой. В чём дело? Или у пьяного прорывается? Или ему хочется видеть меня, а трезвому не хватает смелости? Или оттого, что Толстая противна, у пьяного нет сил ехать к ней, а ночевать где-нибудь надо? Вернее всего, даже не задумывается об этом. Не хочется к Толстой, ну а сюда просто, как домой; привык, что не ругаю пьяного. Была бы комната, поехал бы туда».

Особенно болезненный для Бениславской был вопрос о Софье Андреевне: «Погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился – ради чего же, напрашивается у всех вопрос; и для меня эта женитьба открыла глаза: если она гонится за именем, быть может того не подозревая, то они ведь квиты. Если бы в ней чувствовалась одарённость, то это можно иначе толковать. Но даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, её никто не заметил бы. Сергей говорит, что он жалеет её. Но почему жалеет? Только из-за фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Вольпин, Риту и других, о которых я не знаю. Он сам себя обрекает на несчастия и неудачи. Ведь есть кроме него люди; и они понимают механизм его добывания славы и известности. А как много он выиграл бы, если бы эту славу завоёвывал бы только талантом, а не этими способами. Ведь он такая же б…, как француженки, отдающиеся молочнику, дворнику и пр. Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму».

Г. Бениславская

Писалось это 16 ноября, когда Галина Артуровна смирилась с уходом Есенина к Толстой и даже принимала его на ночлег. Но отношение её к любимому значительно изменилось: поэт перестал быть идолом, требующим безусловного повиновения. «Если раньше я думала, – поверяла Бениславская дневнику свои мысли, – что даю ему то ценное, что есть во мне, и поэтому была кроткая и снисходительная, то сейчас я дорожу своим спокойствием больше, чем его. То, что было, было не потому, что он известный талант».

Да, эта женщина (как и многие другие) любила Есенина не за его известность и славу первого поэта России. А за нечто тайное в нём, что одухотворяло скандальную личность и укрепляло Галину Артуровну в её первом впечатлении о любимом: «Ведь Есенин один!» И не этим ли афоризмом навеяно стихотворение, написанное Сергеем Александровичем 27 октября как в унисон с раздумьями Бениславской:

Цветы мне говорят прощай,Головками склоняясь ниже,Что я навеки не увижуЕё лицо и отчий край.Любимая, ну что ж! Ну что ж!Я видел их и видел землю,И эту гробовую дрожьКак ласку новую приемлю.И потому, что я постигВсю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, –Я говорю на каждый миг,Что всё на свете повторимо.Не всё ль равно – придёт другой,Печаль ушедшего не сгложет,Оставленной и дорогойПришедший лучше песню сложит.И, песне внемля в тишине,Любимая с другим любимым,Быть может, вспомнит обо мнеКак о цветке неповторимом.

Бениславская болела[120], так как не только духовно, но и физически воспринимала весь негатив, связанный с любимым. Обладая аналитическим умом, она хотела досконально разобраться во всех человеческих качествах великого поэта. Они не радовали:

«Главное было в нём как в личности – я думала, что он хороший (в моём понимании этого слова). Но жизнь показала, что ни одного “за” нет и, наоборот, тысячи “против” этого. Иногда я думаю, что он мещанин и карьерист, причём удача у него так тесно переплелась с неудачей, что сразу не разберёшь, насколько он неудачлив. Строил себе красивую фигуру (по Пушкину), и всё вышло так убийственно некрасиво – хулиганство и озорство вылились в безобразные, скотские скандалы, за которыми следует трусливое ходатайство о за ступничестве к Луначарскому (а два года назад Сергей ему не подал руки), белая горячка и т. п.

Поехал в мировое путешествие с Дункан – теперь его знают там и пишут во французских и немецких газетах о том, что спутник танцовщицы медленно спивается в Москве.

Наконец, погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился. Ради чего же, напрашивается у всех вопрос».

Обнажая человеческие качества гения, Галина Артуровна ещё и ещё раз возвращалась к мысли о том, что внутренне Есенин не может быть таким, что вообще он другой: каким был в счастливые дни марта – августа 1921 года: «Я знаю, откуда у меня злость на него – оттого, что я обманулась в нём, идеализировала, его игру в благородство приняла за чистую монету, и за эту фальшивую монету я отдала всё во мне хорошее и ценное. И поэтому я сейчас не могу успокоиться, мне хочется до конца вывести Сергея на чистую воду со всей его трусостью и после этого отпустить его с миром или же (есть внутри где-то такая малюсенькая “надеждочка”), чтоб он смог доказать мне обратное».

Немалую роль в примирении Галины Артуровны с Есениным сыграло и чувство жалости к нему как больному человеку. Но и она не знала, насколько он болен. Это выяснилось в конце ноября, когда Сергей Александрович лёг на лечение в психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета.

«Ясно? Понятно? Значит?» Чтобы отвлечься от невесёлых дум о себе и о Есенине, Галина Артуровна решила съездить в деревню к хорошим знакомым. Это было по пути в Константиново, и она наметила заглянуть и туда, о чём 25 декабря поставила в известность Сергея Александровича: «Пишу с Рязанского вокзала, еду на четыре дня в Константиново».

Явление Бениславской в Константиново запомнилось младшей сестре поэта Шуре:

– Рано утром мы увидели – какая-то тётка из-под горы идёт. Оказалось, что это Галя. На пароходе она отправилась с кем-то из знакомых в Астрахань, но на пристани в Кузьминском сошла и берегом пришла к нам.

27 декабря Галина Артуровна сообщала Есенину о том, как приняли её в его пенатах: «Я сейчас сижу в Константинове у Ваших в новом доме, только что пили чай, о Вас толковали. Отцу все Ваши последние стихи нравятся: “Хорошо стал писать, а раньше имажинистом понять трудно было”. Я тут окончательно за Катину сноху прослыла. Даже Ваша мать уже не даёт бесславить меня: сегодня утром Костя и Шура заметили, что у меня зелёные глаза, и стали дразниться при ком-то из деревенских, ну и досталось им за это от Татьяны Фёдоровны».

Утром 28 декабря в хорошем настроении Галина Артуровна покинула Константиново, а днём на её московский адрес пришла телеграмма:

«Москва, Брюсовский, дом “Правды”, 27. Бениславской

МСК Ленинграда 103 522, 12. 28. 1651

Сообщите Наседкиным. Сергей умер – Эрлих».

Что здесь показательно? Эрлих обращается не к жене покойного, а к его бывшей сожительнице. То есть Бениславской он отводил более значимую роль в жизни поэта, чем Софье Андреевне.

Галины Артуровны в это время в Москве не было. О смерти Есенина она узнала с опозданием в три дня и не успела даже на похороны. Гибель Сергея Александровича Бениславская приняла как оправдание его несложившейся жизни: «Да, Сергунь, всё это была смертная тоска, оттого и был такой, оттого так больно мне. И такая же смертная тоска по нём у меня. Все и всё ерунда, тому, кто видел по-настоящему его, – никого не увидеть, никого не любить. А жизнь однобокая тоже ерунда. И общественность, и все – всё есть, когда всё существо живёт; так, по крайней мере, для меня, тогда расцветают все мои данные, всё во мне заложенное. Малюсенькая “надеждочка” осуществилась, но это непоправимо».

Женщина волевая, Бениславская, выйдя из шокового состояния, попыталась разобраться в случившемся, понять, почему любимый наложил на себя руки:

Причины:

1. Болезнь. Такое состояние, когда временами мутит в голове и всё кажется конченым и беспросветным.

2. Полное одиночество – ни сестёр (Катя была потеряна для него, а Шура – ребёнок), ни родителей (они ему чужие), ни жены (много женщин, и у них или своя жизнь, или не интересны ему), ни друзей, ни (это очень важно было Сергею) детей.

3. Оторванность от жизни страны – только пилигрим, а не участник её[121].

4. Житейские тяготы. Нужна квартира, её нет, нужны деньги – из-за них приходится мыкаться по редакциям. И при этом со всех сторон долги и со всех сторон требуют и требуются деньги старикам, сёстрам, Толстой… И тут же – некуда голову приклонить. Толстую не любил, презирал и, убедившись в этом, разошёлся; своего дома нет, жить по знакомым с его состоянием он не мог. И в конечном итоге – некуда деться.

Сел, подытожил, что ждёт в будущем и ради чего можно принять это? Ради стихов, ради того, чтобы дать больше, чем дано. А дал не то, что мог бы дать, об этом он сам сказал («Русь уходящая»). Наверстать и исправить в сложившихся условиях казалось невозможным. Не успокоился, простившись с молодостью, как-то перебродив за эти один-два года, мог найти другие ценности в жизни.

Несомненно, мысли о конце у него не раз бывали. Взять хотя бы стихотворение:

Ну, целуй меня, целуй.……………………….Не в ладу с холодной волейКипяток сердечных струн.Но было и другое:Но, обречённый на гоненье,Ещё я долго буду петь…

Что такие моменты бывали, видно по стихам, но в них же видны и другие:

Мне пока умирать ещё рано,Ну а если есть грусть – не беда!

Нельзя всё оценивать, подгоняя к случившемуся концу. Как и у всех – настроения чередовались, отчаяние и безразличие сменялись радостью. Во многих стихах, правда, есть грусть, но она не от отчаяния, а скорее от любви к жизни и невозможности примириться со знанием, что всё имеет свой предел, что, как ни радей, всё равно оборвётся.

Полгода со дня кончины любимого Бениславская мучилась над решением главного для неё вопроса: жить или не стоит? В конце концов поняла, что жизнь без него не имеет для неё смысла. Никто другой Есенина не заменит, да и никто ей не нужен. Есенин один и неповторим, как тот цветок, о котором он писал незадолго до ухода из жизни: «Цветы мне говорят прощай». Ей – тоже!

Принятое решение Галина Артуровна зафиксировала 25 июля 1926 года в дневнике:

«Вот мне уже наплевать, и ничего не надо, даже писать хочется, но не очень. Мне кажется, месяца нет, даже недели, так и пройдёт, пройдёт даже жалость.

Уходи и ты. ДовольноТы терпел, несчастный друг,От его тоски невольной,От его невольных мук.То, что было, миновалось,Ваш удел на всё похож:Сердце к правде порывалось,Но его сломила ложь.

Лучше смерть, нежели горестная жизнь или постоянно продолжающаяся болезнь. Ясно? Понятно? “Очень даже просто”. Значит? Ау, Уа! Полгода во всех состояниях – думаете, и всё тот же вывод? Ну так… Гоп, как говорится, а санатория – “его ж ерунда”. Ну отсрочила на месяц, полтора, а читали, что лучше смерть, нежели. Ну, так вот, вот…

Сергей, я тебя не люблю, но жаль “То до поры, до времени”».

Старшей сестре Сергея Александровича писала в эти же дни: «Я прекрасно знаю, что могила – это не Сергей, его нет нигде, во всём мире нет и не может быть его. Чего ж я, дура, смотрю с безумной болью на карточку, чего ж я ищу в этой карточке – ведь всё равно его нет со мной, его нет вообще нигде. Зачем же возвращаться к этому, почему не уйти и зачем оглядываться в эту ужасную пустоту».

И Галина Артуровна, человек деловой и решительный, начала готовиться к тому, что считала предначертанным ей судьбой.

Привела в порядок оставшиеся у неё части архива Есенина, написала воспоминания о нём и отправила в Константиново Серёжку, при виде которого каждый раз пронизывало сердце.

3 октября Бениславская написала завещание: «Всё на нижней полке этого шкафчика – Шурке, лично ей. И ей же – непременно самовар, пусть иногда вспоминает, как мы все с Сергеем за ним чай пили. Вообще же все мои вещи и обстановку, если это возможно (чёрт их знает, какие у нас законы для таких безродных, как я!), все тоже Шурке».

Через три месяца Галина Артуровна исполнила своё намерение. Перед самоубийством (на могиле Есенина) написала на папиросной коробке:

«“Самоубилась” здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это будет всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского[122] и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу.

Если финка будет воткнута после выстрела в могилу – значит, даже тогда я не жалела. Если жаль – заброшу её далеко… 1 осечка».

Какая сила воли и духа! Не испугалась, не раздумала – со второго выстрела получилось. Финка лежала рядом, то есть выстрел был наповал.

Но и в смерти исстрадавшуюся женщину оскорбили: в морге кто-то содрал с пальца кольцо – единственный подарок Галине Артуровне от Есенина.